Роман американского писателя в острой обличительной форме раскрывает пороки воспитания и дисциплинарной практики, существующей в вооруженных силах США.
Меткими штрихами автор рисует образы американских военнослужащих — пьяниц, развратников, пренебрегающих служебным долгом. В нравах и поступках героев романа читатель найдет объяснение образу действий тех американских убийц и насильников, которые сегодня сеют смерть и разрушения на вьетнамской земле.
Роман «Отсюда и в вечность» принадлежит перу современного американского писателя Джеймса Джонса. Его имя хорошо известно в Соединенных Штатах и за их пределами. Литературную славу автору принес именно этот роман, довольно быстро завоевавший широкую популярность у американских и зарубежных читателей. Он переведен на многие иностранные языки, а в самой Америке выдержал около двух десятков изданий — редкий случай для произведения подобного жанра и объема. Роман разошелся небывалым для США тиражом — более двух миллионов экземпляров. Голливуд снял по этому роману фильм, который тоже получил широкое признание зрителей.
Так в короткий срок малоизвестный до того писатель благодаря одной своей книге прославился у себя на родине и за рубежом. Сам по себе этот факт не вызывает удивления — сенсации с помощью умелой рекламы, ловко фабрикуемой вокруг какого-нибудь литературного произведения, — обычное явление в американской действительности. Но у таких «бестселлеров» обычно короткий век. Этого нельзя сказать о романе Д. Джонса «Отсюда и в вечность». Хоть он и не относится к числу литературных шедевров, тем не менее роман стал крупным событием в американской литературе и вот уже на протяжении многих лет сохраняет свою остроту и актуальность.
Автор романа Джеймс Джонс принадлежит к среднему поколению современных американских литераторов. Родился он в 1921 году. Некоторое время жил на Гавайских островах, учился в университете Гонолулу. Затем Джонс перевелся в Нью-йоркский университет, который закончил в 1945 году. В течение 1939–1944 гг. Джонс служил в армии Соединенных Штатов, участвовал во второй мировой войне, был ранен. За добросовестную службу Джонс был награжден медалями «Пурпурное сердце» и «Бронзовая звезда».
Литературной деятельностью Джонс начал заниматься в основном после войны. Роман «Отсюда и в вечность» — это его первое крупное произведение. Впоследствии нм были написаны романы «Бегущие люди», «Пистолет» и ряд рассказов. Однако эти произведения не оставили сколько-нибудь заметного следа в американской и мировой литературе.
Чем можно объяснить такой успех романа «Отсюда и в вечность»? Что привлекло к нему активное внимание широкого круга американских и зарубежных читателей?
Ответ на эти вопросы прост. Это произошло потому, что автор, рисуя картины жизни американской армии, раскрыл перед читателем наиболее типичные пороки и язвы капиталистической Америки. Показав царящие в армии США порядки и нравы, Джонс сумел раскрыть сущность американского образа жизни, обнажить пороки больного американского общества и его вооруженных сил: алчность и хищность, цинизм и разврат, расизм и насилие, страх и бесправие человека. Это делает роман «Отсюда и в вечность» произведением глубокого социального и политического звучания. Не случайно сразу же после его выхода в свет в адрес романа раздалась целая волна злобных выкриков о том, что Джонс якобы «оболгал армию», «вылил на нее ушаты грязи» и пр. Подобные обвинения немало способствовали решению автора покинуть пределы США и эмигрировать сначала в Англию, а затем во Францию.
Популярность романа Джонса — это прямой показатель все возрастающего интереса американской и мировой общественности западных стран к политическим и социальным проблемам сегодняшнего дня, их тревоги и беспокойства за судьбы американского общества.
Если внимательно присмотреться к героям романа, понять их мысли, действия и поступки, легко заметить, что все эти люди — одни в большей, другие в меньшей степени — воплощают в себе черты современного американского образа жизни.
Америка сегодня — это страна, где души калечатся пропагандой насилия и чистогана, где террор, шовинизм, человеконенавистническая проповедь расизма возведены реакцией в культ, поклонниками которого сделаны миллионы американцев, а вдохновители — правящие круги, обосновавшиеся в Белом доме и Пентагоне, в монополиях и картелях.
Хваленая империалистической пропагандой «страна свободы» предстает в наши дни перед миром как общество насилия и террора. Массовый и индивидуальный террор стал в ней будничным явлением, нормой поведения, неписаной статьей конституции Соединенных Штатов, неотъемлемой чертой американского образа жизни. Да и как могло бы быть иначе, если в стране более 50 миллионов человек владеют огнестрельным оружием, если каждый может купить его и применить по собственному усмотрению, как, когда и против кого ему вздумается! Насилие в США возведено на уровень государственной доктрины, и нет ничего удивительного в том, что сегодня в Америке от острых социальных проблем избавляются путем физического уничтожения самих людей, являющихся их носителями.
Действительность в короткие сроки преподала миру ряд наглядных примеров. Джон Кеннеди, Джеймс Мередит, мать четверых детей Виола Луазо, Мартин Лютер Кинг, сенатор Роберт Кеннеди, а кроме них тысячи замученных и убитых только за то, что они осмелились поднять свой голос в защиту прав, дарованных им же хваленой американской конституцией! Никто не покушался на сенатора Роберта Кеннеди, пока он являлся советником в пресловутой комиссии Джозефа Маккарти, пока он на посту министра юстиции верно служил американскому империализму. Но стоило ему под нажимом общественных настроений сделать лишь самый робкий шаг и выразить сомнение в наиболее агрессивных и безрассудных аспектах внешнеполитического курса США — и его, так же как и президента Джона Кеннеди, с помощью меткого выстрела убрали с арены политической жизни США.
Парадоксально, но факт: общество, которое возвело на пьедестал террор и убийство, смеет устами своих пророков разглагольствовать о том, что оно призвано руководить миром, и провозглашать XX век «веком американизма»!
Империализм и насилие соединены вместе неотразимой логикой самой истории. То, что социально-экономическая структура, на которой зиждутся США, способствует развязыванию самых низменных инстинктов отдельных индивидуумов, является естественным и закономерным явлением, ибо главный ее принцип — эксплуатация человека человеком, главная заповедь — человек человеку — волк.
Эти типичные для американского общества черты отражены в романе «Отсюда и в вечность». Знание жизни американской армии дало автору превосходный материал для художественного произведения, позволило правдиво и достоверно показать изнанку жизни империалистической Америки.
Что же представляет собой сегодня армия Соединенных Штатов Америки?
Известно, что политическое лицо военнослужащего любой империалистической армии, в том числе и армии США, определяется общественным строем государства и темн грабительскими, антинародными целями, которые ставят перед собой империалистические правящие круги.
Солдаты живут в обществе, где господствует буржуазная идеология человеконенавистничества и наживы. Правящие круги и военное командование буржуазных государств располагают широкими возможностями для оказания развращающего, растлевающего влияния на подавляющее большинство личного состава вооруженных сил. Чтобы убедить солдат — рабочих, крестьян, мелких собственников, одетых в военные мундиры, — в справедливости защищаемого ими дела, они делают ставку на испытанные приемы лжи и демагогии, на политический обман и шантаж, на запугивание и подкуп.
Знамя воинствующего антикоммунизма осеняет сегодня вооруженные силы агрессоров и их идеологические диверсии против социалистических и освободившихся стран. Бешеную антисоветскую истерию раздувают правящие круги США, военщина и реакционная пропаганда.
Воспитание личного состава американской армии в духе милитаризма и ненависти к другим народам, повседневная идеологическая обработка формирует у солдат идеалы агрессии и разбоя, черты расизма, шовинизма, неприкрытого эгоизма, культ голой силы, развивает низменные инстинкты.
Участие американских солдат в войнах и разбойничьих авантюрах всегда сопровождается с их стороны массовыми преступлениями и жестокостями, бесчинствами, насилиями, мародерством. Эти их качества проявляются не только в военной, но и в мирной обстановке, особенно когда они находятся на чужой территории, в зависимых странах.
Никогда прежде в мирное время Соединенные Штаты не имели столь многочисленных вооруженных сил, как сейчас. В стране под ружьем находится более 3,5 миллиона человек, из них примерно 35 % дислоцируется па чужой земле, в зависимых от американского капитала странах Европы, Азии и Латинской Америки.
США взяли на себя «обязательство защищать» свыше 40 стран мира. Их вооруженные силы имеют на территориях других стран 2900 военных объектов, в том числе 428 крупных военных баз.
Духовно опустошенная, доведенная до озверения американская военщина творит ужасающие бесчинства против населения стран, где размещаются войска США. Характерно, что преступность в армии в несколько раз выше, чем в целом в США. Американская пресса сообщала, что личный состав армии США, находящийся в других странах, ежегодно совершает 12–15 тысяч различных уголовных преступлений. Круг интересов большинства военнослужащих примитивен и узок — доллары, вино, публичный дом. Такими предстает перед читателями и большинство героев романа Джонса, независимо от их чинов, званий и характеров.
В США наряду с разгулом милитаризма и антикоммунистической истерии широко культивируются частнособственническая идеология, эгоизм, индивидуализм, оказывающие пагубное влияние на американскую молодежь, среди которой в катастрофических размерах растет преступность, пьянство, хулиганство.
Среди личного состава армии США процветают алкоголизм, моральная распущенность. «Пьянство в армии, — писал видный американский психиатр Мендельсон, — создает настолько серьезную проблему, что ее значение и опасность невозможно преувеличить». Только из сухопутных войск ежегодно увольняется 1500 человек — неисправимых алкоголиков. Медицинское обследование, проведенное в войсках тихоокеанского командования США, выявило, что каждый седьмой военнослужащий болен или был болен венерической болезнью.
Круг интересов большинства военнослужащих крайне ограничен и на редкость примитивен. Как признала однажды газета «Нью-Йорк таймс», «многие солдаты, особенно молодые, проявляют полное безразличие к политике страны и не знают даже основ ее государственного устройства… Это духовно незрелые и морально неустойчивые люди, стремящиеся к нажине и усвоившие лишь положение о льготах и преимуществах. Их ум и мускулы не приучены к труду…».
Одной из характерных черт морального облика империалистической военщины является культивируемая в ее среде и поощряемая командованием страсть к личному обогащению, стремление любой ценой извлечь выгоды для себя. Сам характер службы в вооруженных силах США, где основу, костяк личного состава представляют профессиональные солдаты — наемники, неизбежно ведет к тому, что в казарме царит дух бизнеса, дух наживы и торгашества. Прямой результат этого — коррупция, стяжательство и казнокрадство, аферизм.
Вооруженные силы США, как и буржуазные армии вообще, резко неоднородны в классовом отношении. Подавляющее большинство офицеров являются выходцами из эксплуататорских классов; солдаты же и матросы — это сыновья простых людей. Между этими двумя категориями лежит непреодолимая пропасть антагонистических противоречий. Это ярко отражено в романе Джонса «Отсюда и в вечность».
Большинство американских сержантов и унтер-офицеров отличаются высокомерным и грубым отношением к подчиненным.
Флотская газета «Нейви таймс» и журнал «Ньюсуик» не раз сообщали о случаях, когда младшие командиры избивали солдат и матросов, издевались над ними.
О том, что подобные факты не исключение, свидетельствует опубликованное в американском журнале «Юнайтед Стейтс ньюс энд Уорлд рипорт» заявление генерала Рэндолфа Пэйта. Он признавал, что «со времени окончания второй мировой войны в практику подготовки и обучения личного состава проникли методы, которые… унижают достоинство солдат, их чувство самоуважения… Они выражаются в бессмысленных издевательствах над подчиненными, в принуждении их выполнять изнурительную, никому не нужную работу или совершать дисциплинарные марши на изнурение».
Используя методы тщательного отбора и всесторонней идеологической обработки будущих офицеров в военных училищах, американское командование и правящие круги достигают желаемых результатов. Выпускники военных училищ представляют собой в вооруженных силах США обособленную касту, они находятся целиком под влиянием реакционной буржуазной идеологии и служат наиболее прочной опорой правящих кругов США в вооруженных силах.
Значительное большинство личного состава американской армии составляют наемники, завербовавшиеся на различной длительности сроки. В подавляющем числе случаев в армию идут люди, не имеющие профессии, бегущие от безработицы, голода и лишений. Немало в ней и просто искателей приключении, деклассированных элементов.
Это не может не накладывать своего отпечатка на облик американской армии.
Наличие в вооруженных силах США большого числа выходцев из среды трудящихся заставляет правящие круги и командование проводить особенно интенсивную и изощренную идеологическую обработку их. Как уже указывалось выше, в ее основе лежит антикоммунизм, прославление «американского образа жизни». Она предусматривает тщательный политический отбор солдат и матросов, повседневный надзор за их настроениями, подкуп «благонадежных» и суровые карательные меры в отношении инакомыслящих. Иными словами, используется весь арсенал средств обмана и подавления с целью держать постоянно армию в своих руках и использовать ее по своему усмотрению, и это как нельзя лучше показано Джонсом в его романе.
Правящим кругам в значительной степени удается оболванить большинство личного состава вооруженных сил, убедить его в «правоте» дела, за которое его готовят воевать, привить ненависть к коммунизму, к идеям мира и демократии, к Советскому Союзу. Путем тщательного отбора людей, жестокой муштры и подкупа командование удерживает в повиновении основную массу личного состава, активно готовит его к участию в агрессивных войнах и провокациях против миролюбивых народов.
Армия США — это опасное орудие агрессии, насилия и разбоя.
Действие романа Джонса «Отсюда и в вечность» происходит в 1941 году в пехотном полку американской армии на Гавайских островах. Здесь служит солдат — рядовой Роберт Ли Прюитт, или Прю, как зовут его друзья.
Прошлое Прю — это обычная судьба сотен тысяч американских солдат. Отец его, рабочий-шахтер, погиб от обвала к шахте, а мать умерла морозной зимой от голода, и Прю рано познал нужду и лишении, испытал на себе все «прелести» американского образа жизни. Потеряв всякую надежду устроиться в обстановке охватившего страну кризиса, он, как и многие, подобные ему, решил завербоваться в солдаты.
Роберта Прюитта ожидает в армии целый ряд тяжелых испытаний морального, физического и психологического порядка. И все это прежде всего потому, что Прю отличает от многих других высокоразвитое чувство собственного достоинства, болезненная реакция на несправедливость. За то, что он не лебезит перед старшиной музыкантской команды, развратником и ханжой, не потакает его низменным прихотям, его понижают в чине и в окладе, переводят в другую часть. Нечаянно покалечив на боксерском ринге своего друга, он глубоко и остро переживает случившееся и отказывается впредь выступать на ринге. За это тщеславный командир роты Холмс, отвечающий за боксерскую команду, и его приближенные Гэлович, Уилсон и другие подвергают Прю бесконечным унижениям, оскорблениям и преследованиям. Не добившись своего, Холмс идет на провокацию, орудием которой выступает пьяный сержант-костолом Гэлович. В результате Прю попадает в военную тюрьму.
Страницы, посвященные пребыванию Прю в тюрьме, написаны Джонсом с большой разоблачительной силой. Царящие здесь порядки можно сравнить, пожалуй, только с фашистскими концлагерями. Начальник тюрьмы майор Томпсон и его правая рука старшин сержант Джадсон — законченные садисты, они внушают ужас заключенным. Это они до смерти забили солдата Бэрри лишь за то, что он по просьбе молодого заключенного, солдата, доведенного до отчаяния издевательствами тюремной администрации, сломал ему в каменоломне руку, чтобы тот мог хотя бы на три недели угодить в госпиталь и избавиться на это время от тюремного кошмара. Замученного Бэрри списали как якобы свалившегося с грузовика и разбившегося во время перевозки камней.
Тюрьма многому научила Прю. Он встретил здесь не только садистов, но и хороших людей. Таков заключенный Джон Мэллой, начитанный и знающий человек. И хоть у него много путаницы в голове, тем не менее он изображен в романе как борец за правду и справедливость, и разговоры с ним оставляют заметный след в душе Прюитта.
Выйдя из тюрьмы, Прю расправляется с ненавистным палачом Джадсоном. Он выслеживает его, заставляет вступить в дуэль на ножах и в схватке убивает. Сам Прю, получив при этом ножевую рану, добирается до дома своей подруги и некоторое время скрывается у нее.
Таким образом он становится дезертиром.
Это было в конце ноября 1941 года. А 7 декабря японская авиация нанесла удар по американской военно-морской базе на Гавайских островах — Пирл-Харбору. Были уничтожены крупные корабли Тихоокеанского флота США, погибла почти вся авиация, многие тысячи людей. Беспечность американского командования дорого обошлась США.
Только после налета японцев войска начали выводить из военных городков, развертывать вдоль побережья. Повсюду царили тревога и неразбериха, с большим опозданием принимались меры против шпионов.
Прю, несколько оправившийся к этому времени от раны, решает возвратиться в свою роту. Чувство долга берет в нем верх над страхом наказания, страхом снова оказаться в тюрьме— на сей раз по обвинению в дезертирстве. Пробираясь ночью к позициям роты, не зная пароля, он наталкивается на патруль, пытается бежать от него и гибнет от пули.
И в главном герое, и в ряде других персонажей романа живет стремление к свободе, растет протест против царящих в стране и армии произвола, беззакония и жестокости и вместе с тем они понимают свою беспомощность, бессилие в борьбе со злом. Когда Прю, по своей наивности, пытается в беседе со своим другом Старком защитить элементарные права ссылкой на конституцию США, тот отвечает ему, что конституция — это право сильного. Прю мечется в поисках выхода из этого невыносимого положения и не может его найти.
Капрал Блюм покончил жизнь самоубийством, потому что оказался в моральном и нравственном тупике — собственное поведение подхалима и приспособленца претило ему самому. Но сослуживцы Блюма осуждают его даже и за этот шаг, считая, что он избрал самый легкий путь и что оставшимся в живых намного труднее.
Вербуясь на службу, они лелеяли наивные надежды на то, что хоть со временем смогут как-то безбедно устроиться в жизни.
Прю отвергает путь, на который встал его сослуживец Блюм. Постепенно он приходит к мысли о том, что нужно расправиться с теми, кто калечит жизнь других людей. Размышляя над причинами бесправного положения таких, как он, Прю делает вывод, что во всем этом виновата система.
Экспансивный итальянец рядовой Анджелло, друг Прюитта, тоже тянется к свободе, ищет справедливости. Он ненавидит эту армию, где глубокая пропасть разделяет солдат и офицеров, где царит животный страх младших перед старшими, где царят волчьи нравы, и эта ненависть выливается у него в стихийный бунт. И опять все кончается тюрьмой.
В ряде мест в романе главный ого герой Прю поднимается до уровня социальной критики общества, которое ничего ему не дало. Сам автор понимает иллюзорный характер мечтаний своих героев о свободе, как о призрачной, недоступной фее. Он вкладывает в их уста резкую критику американского общества, но дальше этого он не идет. Стихийный протест против произвола и насилия, анархическое стремление расправиться с непосредственными виновниками зла — вот самое большое, па что отважился Джонс.
Представители офицерства в романе изображены остро сатирически, автор к ним беспощаден.
Вот командир роты капитан Холмс, воспитанник Вест-Пойнта, — классический образец американского офицера, тщеславный карьерист, лощеный хам по отношению к подчиненным, подхалим перед начальством, не брезгающий никакими средствами ради достижения своих корыстных целей.
Молодой выпускник Вест-Пойнта лейтенант Калпеппер глуп и бездарен, но его карьера безоблачна, ведь он сын бригадного генерала Калпеппера и внук генерал-лейтенанта Калпеппера.
Начальник тюрьмы майор Томпсон — жестокий садист, который знает только одни способ обращения с заключенными — с помощью палки и дубинки, но при этом не снимает с рук белых перчаток.
Командир бригады генерал Сом Слейтер — птица большого полета, холодный расчетливый политикан, твердо знающий, чего он хочет. Ярый реакционер — ультра, повсюду видящий «опасность со стороны России» и «происки большевиков», он больше всего в жизни озабочен тем, как с помощью военной силы обеспечить «грядущее величие США», сделать все, чтобы «вырвать скипетр власти» из рук слабеющей Англии, Франции и других держав. Отражая мнение «тех, кто повыше», Слейтер, почувствовавший в капитане Холмсе своего единомышленника, во время пьяной оргии откровенно говорит ему, что самое главное, ото чтобы Германия и Советский Союз побольше ослабили бы друг друга и не могли бы помешать потом Соединенным Штатам осуществить их замыслы о мировом господстве.
Слейтер предстает в романе как активный сторонник и проводник в жизнь философии страха. «Чести нет, — заявляет он. — Остался лишь страх. И тех, кто сегодня управляет людьми, опираясь на такие понятия, как «честь», можно сравнить с ослами». Он внушает капитану Холмсу, что главная задача командиров — это держать в страхе всех, кто ниже, кто зависит от них, подчинен им.
«Секрет состоит в том, — говорит он, — чтобы заставить каждого бояться старших и презирать подчиненных».
Слейтер — активный трубадур войны и агрессии. Но, чтобы развязать ее, он считает прежде всего необходимым подавить в стране оппозицию — стремление к миру и прочие «сентиментальности».
Фашиствующий бригадир Сам Слейтер — ото прообраз современных макнамар, уокеров, голдуотеров и прочих явных и скрытых американских ультра, берчистов и минитменов, которыми наводнена как сама страна, так и американская армия.
Интересен и своеобразен образ старшины роты старшего сержанта Милтона Уордена, занимающего промежуточное положение между рядовым составом и офицерством. Он отлично знает свое дело. Командир роты без него как без рук. В момент вероломного нападения японцев и начала войны он проявляет большую собранность, выдержку, прекрасные организаторские способности, чего нельзя сказать о его начальниках. Он близок к солдатской массе, внимателен к людям, их нуждам и настроениям. Он сочувствует Прюитту и готов даже нарушить свой служебный долг, лишь бы выручить его из беды. И в то же время он строг, требователен к подчиненным. Командира роты капитана Холмса Уорден презирает за жестокость и хамство и в меру своих прав и возможностей защищает солдат от него. Он стыдится получать звание офицера американской армии, потому что ненавидит эту касту.
Внешнее поведение Уордена почти не отличается от поведения его сослуживцев. Его, как и других, интересуют вино, карты, женщины, но все же американская казарма но смогла полностью развратить его душу, убить человеческие качества.
Конечно, и Прюитт и Уорден — не типичное явление в американской армии. Как уже говорилось, вся система подбора, воспитания, идеологической и психологической обработки американского солдата направлена на то, чтобы превратить его в беспрекословного исполнителя воли американских монополий, в бездушного убийцу, ограничить круг его интересов вином, деньгами и публичным домом, отвлечь от внутренних и внешних проблем сегодняшней Америки, отравить ядом лживой антикоммунистической пропаганды.
Нельзя не отдать должного американским «ястребам» и буржуазной пропаганде — они немало преуспели на этом поприще. Наглядным примером этого в наше время служит поведение американских «защитников свободы» во Вьетнаме. Натренировавшись в форте Брегг на макетах вьетнамских деревень, они жгут напалмом и расстреливают с воздуха и суши настоящие деревни, не щадя ни женщин, ни стариков, ни детей. Гэловичи, джадсоны и им подобные расстреливают сегодня пленных вьетнамских патриотов. Это они жгут их тела и глаза раскаленными гвоздями и сигаретами, вырывают ногти, отрезают ступни и выламывают конечности. Это они отравляют вьетнамских крестьян слезоточивыми и рвотными газами и поджигают их вместе с жилищами, насилуют вьетнамских женщин.
О том, до какой жестокости доходит порой воспитанная в человеконенавистническом духе американская военщина, можно судить по таким высказываниям. «Мне доставляет удовольствие стрелять из автомата человеку прямо в лицо», — похвалялся один американский солдат в беседе с корреспондентом журнала «Ньюсуик». А вот заявление бандита, убившего своего товарища после ссоры в казарме: «Я ударил его штыком в живот, дал еще пару раз ногой в зубы и пошел бриться».
Во вьетнамской газете «Нян Зан» были опубликованы выдержки из дневника американского солдата — добровольца в Южном Вьетнаме. «Однажды, — пишет этот солдат, — к нам привезли живую партизанку, не знаю точно, быть может, она была просто крестьянка. Лейтенант Бринг приказал обмазать ее тело свиным жиром, а затем на нее спустили овчарку. Собака рвала тело своей жертвы, лилась кровь, девушка страшно кричала и дергалась всем телом, пытаясь вырваться из собачьих клыков. А лейтенант Бринг со своими людьми не только громко шутил и развлекался, но и сам участвовал в пытке, нанося жертве удары ногой и кинжалом. Таким же способом были убиты еще девять женщин. Некоторым из них вспороли животы».
Подобные факты весьма характерны для поведения американской военщины, воспитываемой на идеях расизма, фашизма и ненависти к другим народам.
Закономерным является вопрос: проникает ли сегодня луч правды через стены американской казармы? Безусловно да. Неудачи и потерн, которые несут американские войска в развязанной правящими кругами США агрессивной авантюре во Вьетнаме, резкое обострение социальных и расовых конфликтов внутри страны, падение престижа США на международной арене, волна протестов общественности ряда стран мира против грабительской политики США и бесчинств, творимых их военщиной, вынуждает к все более активному размышлению и американских солдат. И хотя политическое брожение затрагивает лишь небольшие группы личного состава американской армии, отгороженного занавесом лжи от прогрессивных политических идей и реальной действительности, тем не менее американские законодатели серьезно встревожены тем размахом, который в последнее время приняло дезертирство из армии США в знак протеста против войны во Вьетнаме.
Около 60 тысяч военнослужащих за последние два года покидали свои части более чем на 30 дней, причем 500 из них были осуждены за дезертирство. За отказ надеть на себя военную форму в США сейчас заключено в тюрьму 750 человек — самая высокая цифра за период начиная с 1947 года. Дезертирство и отказ от службы в армии представляют собой в настоящее время одну из наиболее распространенных форм растущего протеста американской молодежи и солдат против милитаристского курса правящих кругов США. Примечательно, что в сенатской комиссии по делам вооруженных сил США создана специальная подкомиссия для расследования положения в американских войсках в связи с дезертирством.
Герой романа Джонса «Отсюда и в вечность» Прюитт — это прообраз тех, кто сегодня в обстановке всенародного осуждения американской авантюры против вьетна. мского народа, в обстановке нарастающих ударов вьетнамских патриотов по агрессорам хочет знать подлинную правду о событиях, кто дезертирует из американской армии. Сегодняшний Прю так же на подозрении у американского командования. Он не только стихийно протестует, он ведет уже разговоры с товарищами о преступном и незаконном характере войны против вьетнамского народа, о напрасных жертвах, приносимых американским народом и угоду монополиям в этой войне.
Как и и годы, описанные Джонсом в романе «Отсюда и в вечность», в американской армии и поныне действуют те же методы давления на солдат, чьи настроения неугодны командованию, начиная от устных предупреждений сержанта «быть поумнее» и ежедневных «инспекций», как предлога для осмотра личных вещей солдата, до предания суду военного трибунала и заключения в военную тюрьму, где те же томпсоны и джадсоны делают свое дело.
Жестокими репрессиями, судами и штрафами, ложью и фальсификацией пытается Пентагон подавить стремление американских солдат разобраться в сущности несправедливой, агрессивной войны по Вьетнаме, подавить их растущее чувство протеста против кровавой агрессии американского империализма.
Это они, сегодняшние кларки, анди, старки и блюмы и им подобные, все те. кто бездумно, в погоне за наживой, едут во Вьетнам, атакуемые патриотами, борцами освобождения, начинают хвататься за голову, убитые безысходностью и трагичностью своей личной судьбы и судьбы своей армии.
Сегодняшний Прю уже иной, чем герой романа Джонса «Отсюда и в вечность». Сегодняшний Прю начинает прозревать. Он ищет пути борьбы против развязанной американским империализмом преступной вьетнамской авантюры, он апеллирует к общественному мнению мира, протестует против судилищ, чинимых властями над демократами и патриотами. Он активно участвует в солдатских волнениях, подобных тем, которые имели место в фортах Стилл, Льюис, Дикс. Он, современный Прю, сегодня шагает в рядах демонстрантов в Сан-Франциско, где солдаты, противники войны во Вьетнаме, организовали демонстрацию протеста против военного суда над солдатом негром Рональдом Локманом, отказавшимся ехать во Вьетнам.
Те положительные черты, которые лишь обозначились у некоторых героев романа «Отсюда и в вечность», сегодня находят свое выражение в ряде действий американских солдат и матросов. Так, например, настоящее восстание, с участием нескольких сот солдат 198-й бригады легкой пехоты, предназначенной к отправке во Вьетнам, произошло в форте Худ, в штате Техас. Солдатские волнения имели место и в других частях армии США.
Все более растет протест американских военнослужащих против наглой агрессии правящих кругов своей страны. Как сообщил в подкомиссии сенатской комиссии по делам вооруженных сил помощник министра обороны США Фнтт, за последние два года 262 военнослужащих дезертировали из вооруженных сил по политическим мотивам и попросили убежища в других странах.
Так же как и в случае с Прю, над этими солдатами чинится жестокая расправа. Большинство из них находится за решеткой военной тюрьмы. На три года осужден капитан Говард Леви, отказавшийся обучать контингенты для вьетнамской агрессии. На каторгу отправили «тройку из форта Худ» — Джонсона, Самаса и Мору.
Но расправы дают результаты, прямо противоположные желанию командования. Они лишь укрепляют их решимость в борьбе. Рядовой Мора пишет в своем письме из тюрьмы:
«Прошло вот уже девяносто пять дней с того момента, когда нам приказали отправиться для участия в массовом убийстве в Азин. Я открыто могу сказать, что с тех пор в девяносто пять раз крепче стало мое убеждение в справедливости и правоте моего решения».
И все это, — несмотря на угрозы и жестокий террор, несмотря на идейно-психологическое оболванивание американских солдат и сержантов.
ские интересы, аполитичность и узость кругозора. Можно предположить, что американские солдаты и офицеры на Гавайях, погрязнув в погоне за долларами, пьянстве и разврате, мало думали об обстановке в мире, о событиях за океаном. Но сам автор должен был бы помнить об этом. Именно здесь, в отношении к этому важнейшему военно-политическому событию в мире, взволновавшему буквально все человечество, ярче всего сказывается ограниченность взглядов Джонса, узость его политического горизонта.
Главное достоинство романа — в правдивости образов героев и их поступков, в реалистичности и убедительности нарисованной автором картины жизни американской армии. Эта книга — одно из немногих художественных произведений современной американской литературы, где американская армия представлена без прикрас, со всеми ее пороками, бесчеловечной и отвратительной дисциплинарной практикой, кастовостью офицерского состава, глубокой пропастью между офицерами и солдатами, волчьими законами в отношениях между людьми, крайним индивидуализмом и духовной опустошенностью людей. Большое место автор отводит описанию пьянок, драк, картежных игр и сцен в публичных домах. Это, конечно, известная дань американской литературной моде, подачка низкому вкусу обывателя. Но в то же время, хотел этого автор или нет, подобные сцены являются обвинительным документом против американского образа жизни.
Роман Джонса «Отсюда и в вечность», который в русском переводе печатается с некоторыми купюрами, — не стандартный боевик с армейским колоритом, не надуманная псевдопсихологическая драма. Это глубоко разоблачительное, хотя местами, безусловно, спорное и противоречивое, произведение писателя, увидевшего и описавшего армию США именно такой, какой она является сейчас.
Прочитав роман Дж. Джонса, советский, и прежде всего военный, читатель увидит американскую армию, как она есть. Знакомство с романом поможет ему понять всю фальшь и ложь наемных пропагандистов американского образа жизни, стремящихся представить вооруженные силы США — этот инструмент агрессии и разбоя в руках правящих кругов и монополий — как защитника мира свободы.
Он кончил собирать вещи и, смахивая пыль с ладоней, вышел на веранду четвертого этажа казармы — подтянутый, худощавый парень в летней форме цвета хаки, еще по-утреннему свежей.
Он облокотился на перила веранды и стал смотреть через противомоскитную сетку на знакомую картину раскинувшегося внизу прямоугольного казарменного двора, на выходящие в пего фасадами четырехэтажные бетонные казармы с темными рядами веранд. Он испытывал стыдливую привязанность к тому теплому местечку, которое сейчас покидал.
Внизу под лучами нещадно палящего в феврале гавайского солнца тяжело, словно обессилевший борец, дышал казарменный двор. Сквозь дымку жары и легкую утреннюю пелену раскаленной солнцем рыжей пыли доносился приглушенный хор звуков: лязганье стальных ободьев на колесах повозок, подпрыгивающих па булыжной мостовой, хлопанье промасленных повозочных ремней, ритмичное шарканье покоробившихся от жары подошв, хриплая брань раздраженных сержантов.
Где-то на жизненном пути, думал он, ты встретил все это, и оно стало частью тебя самого. Ты узнаешь себя в каждом звуке, который слышишь. Нельзя отречься от этого, не отрекаясь в то же время от самой своей сути. И все же, говорил он себе, ты покидаешь этот привычный мир, отказываясь от места, которое он тебе отвел.
На незамещенной площадке посреди двора пулеметная рота вяло проделывала упражнения по заряжанию пулеметов.
Он стоял спиной к комнате с высоким потолком, где размещалось отделение, и прислушивался к глухо доносившемуся оттуда сплошному хулу: люди только что проснулись и начинали двигаться, осторожно, как бы заново осваивая тот мир, из которого их вырвал сон. Он прислушивался к приближавшимся сзади шагам и думал о том, как хорошо было долго спать по утрам в команде горнистов и просыпаться, только когда строевые роты уже занимались во дворе.
— Ты уложил мои рабочие ботинки? — спросил он, обращаясь к подошедшему. — Между прочим, они так быстро снашиваются.
— Обе пары на койке, — ответил голос позади него. — Лучше не мешать все в одну кучу с чистой формой. Коробку с иголками и нитками, несколько вешалок и полевые ботинки я положил в другой вещевой мешок.
— Ну тогда, наверное, все, — сказал первый паренек. Он выпрямился и облегченно вздохнул. — Пойдем подзаправимся. У меня еще целый час в распоряжении, до того как предстоит явиться в седьмую роту.
— Я все же считаю, что ты совершаешь большую ошибку, — сказал стоявший позади него.
— Знаю, знаю, ты уже говорил. Твердишь изо дня в день уже две недели подряд. Ты просто не понимаешь, Ред…
— Может быть, и не понимаю. Где уж мне разбираться во всех этих тонкостях! Но кое в чем другом я смыслю. Я неплохой горнист. Но до тебя в этом деле мне далеко. Лучше тебя нет никого в нашем полку, может быть, даже во всех Скофилдских казармах.
— Возможно, — задумчиво согласился первый паренек.
— Ну вот. Тогда почему же ты все бросаешь и переводишься?
— Мне вовсе не хочется переводиться, Ред.
— Но ведь ты переводишься.
— Да нет же, ты забываешь: меня переводят. Это разные вещи.
— Послушай… — начал Ред запальчиво.
— Нет, лучше ты послушай меня, — перебил его первый паренек. — Пойдем-ка к Чою и позавтракаем, пока эта орава не пришла туда и не уничтожила все его припасы. — Он кивнул головой в сторону встававших с коек солдат.
— Ты ведешь себя как мальчишка, — сказал Ред. — Тебя бы ни за что не перевели, если бы ты не наговорил глупостей Хаустону.
— Да, это верно.
— Ну пусть Хаустон и назначил этого юнца первым трубачом в обход тебя. Что тут особенного? Пустая формальность. У тебя же остается твое звание. А этот слюнтяй будет только играть на похоронах да трубить отбой на занятиях новобранцев.
— Да, только и всего.
— Вот если бы Хаустон разжаловал тебя и отдал твое звание этому сопляку, тогда другое дело. Но ведь звание-то осталось у тебя.
— Нет, не осталось. Раз Хаустон попросил командира полка, чтобы меня перевели, значит, не осталось.
— Если бы ты послушал меня и пошел к командиру полка, одного твоего слова было бы достаточно, чтобы все осталось по-прежнему — нравится это начальнику команды горнистов Хаустону или не нравится.
— Конечно. Только его херувимчик все равно был бы первым трубачом. Да и приказ уже оформлен: подписан и отправлен.
— А, черт, — сказал Ред с досадой. — Можешь повесить эти твои приказы знаешь где… Большего они не стоят. Ты же у нас свой парень, Прю, по крайней мере, мог бы быть им.
— Пойдешь со мной завтракать или нет?
— У меня нет ни цента.
— Зачем же тебе платить? Я угощаю. Ведь я же перевожусь, а не ты.
— Лучше прибереги свои деньги. Нас могут покормить и на кухне.
— Не хочется мне есть эту дрянь, особенно сегодня.
— Сегодня яичница, — настаивал Ред. — Она еще не остыла. А деньги тебе пригодятся на новом месте.
— Это верно, — устало согласился Прю. — И все-таки пойдем, мне просто хочется их истратить. Я перевожусь и хочу их спустить. Так ты идешь или нет?
— Иду, — сказал Ред с досадой.
Они спустились по лестнице и вышли на дорожку перед казармой первой роты, где жила команда горнистов, перешли улицу и направились вдоль штабного здания к воротам. Палящие лучи солнца обрушились на них, как будто хотели пригнуть к земле, и так же внезапно остались позади, как только они вошли в широкий тоннель под штабным зданием, который и сейчас назывался крепостными воротами в память о тех временах, когда существовали форты и ворота служили для вылазок. В здании штаба, ярко выкрашенном в цвета полка, в полированном шкафу хранились самые крупные спортивные призы части.
— Да, плохо получается, — сказал Ред неуверенно. — Ты все больше и больше завоевываешь репутацию бунтаря. Сам напрашиваешься на всякие неприятности, Прю.
Прю ничего не ответил.
В баре было пусто. Молодой Чой и его отец, старик Чой, болтали за стойкой. Седая борода и черная шапочка сразу же исчезли за кухонной дверью, а молодой Чой — Сэм — подошел к ним.
— Хэлло, Плю, — сказал молодой Чой. — Моя слышал, как будто ты сколо пелеводишься наплотив, да?
— Правильно, — ответил Прю. — Сегодня.
— Сегодня? — Молодой Чой ухмыльнулся во весь рот. — А не влешь? Сегодня пелеводишься?
— Да, да. Сегодня, — ответил Прю сквозь зубы.
Молодой Чой, улыбаясь, грустно покачал головой. Потом, посмотрев на Реда, произнес:
— Стлоевая слузба вместо команды голнистов! Сумасэдсый.
— Слушай, — сказал Прю. — Ты дашь нам поесть или нет, в конце концов?
— Ладно. — Молодой Чой опять ухмыльнулся. — Сицас плинису.
Он пошел за стойку к вращающейся двери в кухню. Проводив его взглядом, Прю заметил:
— Желтолицая обезьяна.
— Молодой Чой — хороший парень. — возразил Ред.
— Конечно, старый Чой тоже неплохой человек.
— Ведь он желает тебе только добра.
— Разумеется. Как и все другие.
Ред виновато пожал плечами, и оба замолчали. В полутемной комнате было сравнительно прохладно, и они сидели, слушая ленивое жужжание электрического вентилятора па стене под самым потолком, пока молодой Чой не принес им яичницу с ветчиной и кофе. Через сетку в дверях слабый ветерок доносил ритмичное звяканье пулеметных затворов. Эти монотонные звуки, как зловещее предзнаменование, преследовали Прю, мешая ему наслаждаться приятным бездельем, в то время как вокруг шла своим чередом утренняя работа.
— Ты палень пелвый солт, — сказал, вернувшись, молодой Чой и ухмыльнулся, грустно покачав головой. — Холосый матилиал для свелхслоцной службы.
Прю засмеялся.
— Это ты хорошо сказал, Сэм, — заметил он.
— А что скажет твоя девчонка, когда узнает, что ты выкинул эту штуку с переводом? — спросил Ред, принимаясь за еду.
Прю ничего не ответил и только пожал плечами.
— Все против тебя, — сказал рассудительно Ред. — Даже твоя девчонка будет против.
— Я бы не возражал, если бы она была против меня сейчас, прямо вот здесь, — улыбаясь, заметил Прю.
Ред был настроен серьезно.
— Девочки, которые принадлежали бы только тебе, на каждом шагу не встречаются. Проституток сколько хочешь, но они для первогодков, для новичков, а стоящую девушку найти трудно. Слишком трудно, и поэтому всегда будешь опасаться потерять ее. Ты же не сможешь бывать в Халейве каждый вечер, ведь придется вкалывать на строевых занятиях в стрелковой роте.
Прю пристально смотрел на круглую кость от ветчины, потом взял ее и высосал мозг.
— Пусть она решает сама, своим умом, Ред. В конечном счете каждый человек должен все решать сам. Знаешь, это ведь подготавливалось уже давным-давно. Ведь дело не в том, что Хаустон назначил своего херувимчика первым горнистом, но считаясь со мной.
Ред внимательно посмотрел на него. Все знали, к каким молодым ребятам начальник команды горнистов Хаустон питает слабость, и Ред подумал, не пытался ли он подъехать и к Прю. Нет, вряд ли. Прюитт избил бы его до полусмерти, но посмотрел бы, что он старший уорэнт-офнцер.
— Да, это ты правильно сказал, что она должна решать своим умом, — заметил Ред с горечью. — Только вот где он у нее, ум-то? В голове или еще где-нибудь?
— Осторожной выражайся, Ред. С каких это пор ты стал совать нос в мою личную жизнь? Кстати, чтобы ты знал, ум у нее действительно не в голове, но это меня и устраивает, ясно? — сказал Прю, а про себя подумал: «Неправду ведь говоришь, Прюитт».
— Ладно, не кипятись. Какое мне дело, в конце концов, до твоего перевода? Моей молодой жизни он совершенно не касается.
Ред взял кусок хлеба и, всем своим видом показывая, что не хочет больше разговаривать на эту тему, собрал хлебом желток с тарелки и проглотил его, запив кофе.
Прю закурил сигарету и повернулся, чтобы понаблюдать за группой ротных писарей, которые только что вошли и сидели в дальнем углу, потягивая кофе, тогда как им полагалось заниматься своими делами наверху, в канцелярии. Они все были похожи друг на друга, высокие, худые, тонколицые. Таких, конечно, больше тянуло к работе с бумагой, она давала им чувство умственного превосходства над другими. До него донеслись слова «Ван Гог» и «Гоген». Один высокий парень что-то говорил, а другие ждали, когда смогут вставить слово; потом, пока говоривший переводил дух, другой высокий парень сменил его, а первый нахмурился, и все остальные снова стали нетерпеливо ждать. Прю улыбнулся.
Странно, думал он, почему человеку все время приходится что-то решать? Только что с большим трудом ты правильно решил какой-то вопрос и думал, что можешь отдохнуть. А оказывается, назавтра нужно решать уже что-то другое. И пока ты поступаешь так, как считаешь правильным, тебе постоянно приходится что-то решать. А между тем Ред и вон эти ребята в углу могут уже больше ни о чем не думать, потому что они один-единственный раз решили неправильно. Ред сделал ставку на спокойную жизнь и безопасность за счет повиновения и подчинения. Ему выпал выигрыш. Ред теперь мог выйти из игры и пользоваться своим выигрышем. Он никогда не расстался бы с такой спокойной службой, как служба в команде горнистов, только по той причине, что была бы оскорблена его гордость. Временами Прю сбивался в своих рассуждениях и даже не мог вспомнить, какая причина послужила началом этой бесконечной цепочки его новых решений.
Теперь Ред пытался убедить его логикой.
— У тебя звание рядового первого класса и диплом специалиста четвертого класса. Ты занимаешься по два часа в день, а остальным временем распоряжаешься как хочешь. Ты мог бы жить припеваючи. В каждом полку есть команда барабанщиков и горнистов. Это обычная вещь. Это все равно что хорошая специальность на гражданке. Нам достаются сливки, потому что мы талантливы.
— Специалисты на гражданке обходятся без сливок. Хорошо еще, если у них вообще есть работа.
— Это уже другой вопрос, — сказал Ред раздраженно. — Все дело в кризисе. Думаешь, почему я вступил в эту чертову армию?
— Но знаю. Почему?
— Очень просто. — Ред помолчал и торжественно произнес: — Потому же, что и ты: в армии мне живется лучше, чем на гражданке. Там бы мне пришлось голодать.
— Вполне логично, — улыбнулся Прю.
— Я всегда рассуждаю логично. Простой здравый смысл… А как по-твоему, почему я в команде горнистов?
— Это тоже логично, — ответил Прю. — А в армию я пошел, между прочим, совсем не потому, что ты, и в команде горнистов служил совсем но другой причине.
— Все ясно, — сказал Ред с возмущением. — Сейчас ты опять понесешь эту чушь, про свои тридцать лет службы…
— Ну хорошо. А кем еще я мог бы стать? Куда еще я мог податься? Ведь должно же у человека где-то быть свое место.
— Согласен. Но если ты завербовался на тридцать лет и так любишь играть на трубе, то зачем же ты уходишь?
— Ладно, давай лучше возьмем тебя. Раз кризис кончается, раз стали делать оружие и отправлять его в Англию для этой войны, раз объявили призыв в мирное время, то ты, стало быть, сидишь теперь в армии вопреки здравому смыслу. Ты как узник за решеткой. Тебя ждет твоя прежняя работа. Но с тех пор как объявлен призыв, ты уже даже не можешь откупиться от службы.
— Я выжидаю, — пояснил Ред. — Я не голодал, пока наше процветание охраняла вся эта уйма гаубиц. И прежде чем мы тоже ввяжемся в эту дурацкую войну, я отслужу свой срок и вернусь домой, найду себе хорошую, надежную работу и буду себе спокойненько делать перископы для танков, а вы, дурни, будете ползать под пулями.
Пока Прю слушал, подвижное лицо перед его глазами расплылось, и вместо него он вдруг увидел опаленный в бою череп, как будто по нему прошла струя огнемета, слегка его коснулась и двинулась дальше. А обгоревший череп продолжал толковать ему о своем здоровье. И тогда Прю понял, почему он так старался принимать эти свои правильные решения. Ведь это все равно что девушке потерять невинность: одно неверное решение — и все, потом уже никогда не станешь тем, кем был. Кто слишком много ест — жиреет, и единственный способ не разжиреть — не переедать. Если есть слишком много, не выручат ни эспандеры, ни патентованные гребные машины, ни диеты. Похудеть, стать прежним не удастся.
Все дело в том, что ему хотелось быть горнистом. Ред мог себе играть на горне, потому что не был горнистом. Все очень просто, настолько просто, что непонятно, почему он не дошел до этого раньше. Ему приходится уходить из команды горнистов именно потому, что он настоящий горнист. Реду не надо никуда уходить, а вот ему приходится, именно потому, что больше всех хочется остаться.
Прю поднялся и взглянул на часы.
— Четверть десятого, — сказал он. — В девять тридцать мне надо явиться к командиру седьмой роты.
Последние слова он произнес сквозь зубы, и рот его слегка скривился в усмешке, подобно тому, как чуть заметно искажаются лица в плохо амальгамированном зеркале.
— Присядь на минуту, — предложил Ред. — Я не собирался об этом говорить, но вынужден…
Прю взглянул на него и сел, заранее зная, что он скажет.
— Ну давай, давай поскорей, а то мне надо идти.
— Ты ведь знаешь, кто командир седьмой роты, верно, Прю?
— Да, знаю.
Ред все же закончил свою мысль.
— Капитан Дайнэ Холмс, — сказал он. — Дайнэмайт Холмс. Полковой тренер по боксу.
— Ну и что?
— Я же знаю, почему ты перевелся в нашу часть в прошлом году. Я знаю все о Дикси Уэллсе. Ты мне ничего не рассказывал, но я все равно знаю. И все знают.
— Ну и пусть. Мне наплевать, знают или нет. Я и не думал, что это можно скрыть.
— Тебе надо было перевестись из двадцать седьмого, — сказал Ред. — Когда ты ушел из боксерской команды и вообще отказался драться на ринге, тебе пришлось перевестись из этого полка. Тебя не оставили бы в покое. Тебя бы все время преследовали, пока ты но ушел бы.
— Я поступил так, как хотел.
— Разве? Неужели ты не понимаешь, что тебя бы все время преследовали? Человек не может делать то, что ему хочется, но крайней мере в наше время. Может, когда-то давным-давно, во время первых поселенцев, человек мог спокойно делать то, что ему хотелось. Но тогда было много лесов, и он мог уйти от всех в лес и жить одни. Он мог прекрасно жить в лесу один, и лес давал ему все, что нужно. А если его и там настигали преследователи, он мог просто уйти подальше. Ведь лесов тогда было хоть отбавляй. Теперь так нельзя. Теперь надо ладить с людьми. Я тебе никогда об этом не говорил, — продолжал Ред. — Я видел, как ты выступал в соревнованиях на кубок в прошлом году. И еще несколько тысяч ребят видели тебя. И Холмс тебя видел. Я все время боялся, что он вот-вот примется за тебя.
— Я тоже. Наверное, он так и не узнал, что я здесь.
— Но он уж не упустит случая, когда ты попадешь в его роту и он увидит сведения о тебе. Он обязательно захочет, чтобы ты был в его боксерской команде.
— В уставе не сказано, что солдат обязан драться на ринге, даже если не хочет.
— Да брось, — сказал Ред язвительно. — Думаешь, Делберт посмотрит на устав? Да ему плевать на устав, раз он хочет удержать первое место. Думаешь, он даст такому прекрасному боксеру, как ты, бездельничать в его собственной роте и не участвовать в полковой команде боксеров? И только из-за того, что ты однажды решил больше не заниматься боксом? Ты, конечно, гений, но нельзя быть таким наивным.
— Не знаю, — ответил Прю. — У него в роте служит Чиф Чоут, ведь он раньше был чемпионом Панамы в тяжелом весе.
— Да, Чоут ходит у Делберта в любимчиках, потому что он лучший бейсболист в наших войсках на Гавайях. Холмс не может его заставить заниматься боксом. Чоут уже четыре года тянет лямку в седьмой роте, а до сих пор капрал.
— Верно, но если бы Чоут перевелся, он мог бы стать сержантом в канцелярии какой угодно роты. Наверное, если уж очень туго придется, я тоже всегда смогу перевестись.
— Да? Ты так думаешь? А ты знаешь, кто там всем заправляет, в этой самой седьмой роте?
— Конечно знаю. Уорден.
— Так точно. Милтон Энтони Уорден. Он был раньше сержантом у нас в первой роте. Самый отъявленный сукин сын во всем Скофнлдском гарнизоне. Кстати, он тебя просто терпеть не может.
— Странно, — медленно сказал Прю. — Я этого никогда на замечал. У меня к нему ненависти нет.
Род страдальчески улыбнулся.
— И это после всех твоих стычек с ним! — удивился он. — Какой же ты наивный!
— Он тут ни при чем. Просто у него такая работа.
— Каков человек, такова у него и работа, — сказал Ред. — А теперь он не простой сержант. Теперь у него, две планочки и квадрат. Слушай, Прю, всё против тебя. Ты начинаешь игру, в которой все козыри у других.
— Да, я знаю, — согласился Прю, кивнув головой.
— Пойди все же к Делберту, — просительно сказал Ред. — У тебя еще есть время до обеда. Я же тебе добра желаю. Мне самому всю жизнь приходилось изворачиваться, чтобы чего-то добиться. У меня даже внутреннее чутье какое-то выработалось. Тебе только нужно поговорить с Делбертом, и он разорвет все бумаги о переводе.
После этих слов Прю встал и, взглянув сверху на лицо своего товарища, почувствовал, какой поток искренности хлынул на него из глаз Реда. Он был подобен мощной струе, вырвавшейся из шланга. Прю сам не мог бы объяснить, почему это так поразило его. В глазах друга он видел мольбу.
— Нет, Ред, не могу, — сказал он.
Ред откинулся на спинку стула, как будто отступил куда-то назад, и поток искренности, струившийся из его глаз, как бы разбился о невидимую стену, раздробился.
— Мне очень не хочется, чтобы ты уходил, — сказал он.
— Но я действительно ничего не могу поделать, Ред.
— Ладно. Поступай как знаешь. Дело твое. Тебе же хуже.
— Вот именно.
Ред медленно, как бы колеблясь, провел языком по зубам.
— А что ты собираешься делать с гитарой, Прю?
— Оставь ее себе. Она ведь и так наполовину твоя. Мне она ни к чему.
Ред кашлянул.
— Я должен по крайней мере выплатить тебе твою половину. Только я сейчас совсем на мели, — добавил он поспешно.
Прюитт усмехнулся: теперь перед ним был снова прежний Ред.
— Я дарю тебе гитару, Ред. Только она без струн. А в чем дело? Разве ты не хочешь ее взять?
— Конечно хочу. Только…
— Ну и бери. Если тебя мучает совесть, считай, что ты заплатил тем, что помог мне уложить вещи.
— Но мне чертовски неловко.
— Давай сделаем так. Я буду заходить сюда время от времени. Ведь я же не в Штаты уезжаю. Когда захочу, поиграю.
— Нет, не станешь ты сюда приходить, — сказал Ред. — Мы оба это хорошо знаем. Когда кто-нибудь уезжает, то не возвращается, и расстояние тут роли не играет.
Прю пришлось отвести глаза перед этой неожиданной честностью. Он знал, что Ред был прав, и Ред это понимал. Перевод в армии — это то же самое что для штатского переезд из одного города в другой. Если друзья не едут вместе с тобой, они теряют тебя, а ты их. Даже если ты переезжаешь в город, где тебя никто не знает. Надежды на какие-то приключения Прю не питал, возможности приключений при таких переездах сильно преувеличивают в кино, и Ред и Прю — оба это понимали. Да Прю и не искал приключений.
— Лучший горнист в полку… — сказал Ред растерянно. — Нельзя же так вот просто бросить все и вернуться на строевую службу. Так не поступают.
— Гитара твоя. Но я все-таки буду иногда заходить и играть на ней, — солгал Прю и сразу отвернулся, чтобы не встретить взгляда Реда. — Мне надо идти.
Ред но стал ему возражать. Прю никогда не умел лгать убедительно.
— Желаю удачи! — крикнул Ред. Он смотрел вслед Прю до тех пор, пока не услышал, как хлопнула затянутая сеткой дверь. Будь сейчас пять часов, подумал он, можно было бы выпить нива. И Ред отнес свою чашку к стойке, где молодой Чой, обливаясь потом, усердно орудовал у кипящей никелированной кофеварки с кранами и стеклянными трубками.
Пройдя под аркой крепостных ворот, Прю надел свою полевую широкополую шляпу с высокой тульей, напоминающую шляпу скаутов. Он надвинул ее низко, на самый лоб, и чуточку набекрень. Ободок был отделан зеленовато-голубым шнуром и значком пехоты. Жесткая и твердая, как картон, она сидела на его голове, будто только что изготовленная корона.
Прю задержался на минуту у лакированного шкафа с призами. Почетное место среди кубков и статуэток в шкафу занимал переходящий приз Гавайской дивизии, который ребята Холмса выиграли в прошлом году: два золотых боксера на оцепленном канатом ринге из золота.
Он пожал плечами, отвернулся и замер при виде картины, которая всегда волновала его. Она была будто написана густыми, яркими красками, и сочность их постепенно, по мере углубления перспективы, ослабевала. Светлая, занесенная коричневой пылью зелень плаца, на ней солдаты четвертой роты в синей рабочей форме и оливковые скверики. Дальше белизна казарм второго батальона, а позади казарм — медленно ползущие вверх красно-зеленые полосы ананасовых плантаций, безупречно ровные, аккуратные, ухоженные, с согнутыми фигурками копошившихся на них людей, еле различимыми издали. Еще выше — холмистые предгорья, покрытые сочной зеленью, — эти места не страдали от недостатка воды. И наконец, перспективу завершали черные вершины хребта Вайанае, вонзавшиеся в такое же синее, как форма солдат, небо. Линию гор рассекал глубоким острым углом лишь перевал Колеколе, который подобно вырезу на женском вечернем платье как будто обещал что-то неожиданное по другую сторону гор. Но Прю бывал по ту сторону перевала и ничего примечательного там не видел.
Вдоль склонов гор вился тонкий узор линии, которая терялась к югу. Это была тропа в Гонолулу. Офицеры ездили туда кататься верхом, и там оставленные без присмотра лошади обгладывали с деревьев кору.
Интересно, доволен ли своей жизнью ананас? Не надоело ли ему, что его подрезают точно так же, как семь тысяч других ананасов, дают то же самое удобрение, что и семи тысячам других? Каждый из них стоит на одном месте до конца своих дней. Неужели они похожи во всем друг па друга и одни повторяет другой? Никогда этого не узнаешь. Но ведь и никто не видел, чтобы ананас превратился в грейпфрут, верно?
Прю сошел на дорожку, ступая мягко, по-кошачьи, как ходят боксеры, в шляпе набекрень, подтянутый, аккуратный, решительный.
Роберт Ли Прюитт научился играть на гитаре еще давно, задолго до того, как увлекся боксом и игрой на горне. Он выучился этому еще мальчиком, и тогда же он заучил множество блюзов и грустных песен. Такова уж жизнь в горной местности штата Кентукки, что эта музыка быстро прививается. Все это было давно, когда Прюитт еще и не думал о службе в армии.
В горной местности штата Кентукки умение играть на гитаре не считается особым достоинством, как в других местах. Каждый смышленый парень тренькает на гитаре уже тогда, когда и гитару-то он держит, как контрабас. Маленький Прюитт любил песни, потому что они навевали какие-то неясные чувства. Эти песни западали ему в душу, а сама игра на гитаре не увлекала его. Просто у него не было тяги к гитаре.
К боксу его тоже не тянуло. Правда, у него была хорошая реакция и невероятно сильный удар, который он выработал еще до армии, в бытность бродягой. О таких вещах всегда как-то узнают. Это бросается в глаза. Особенно в армии, где спорт — хлеб насущный, а особенно популярен бокс — самый мужественный вид спорта.
Ни к одной профессии Прю не чувствовал особой тяги. Армия его тоже не манила. По крайней мере, в тот период его жизни. Сын шахтера из округа Харлан, он не мог не стать солдатом. Это была единственная дорога, открытая для таких парней, как он.
Он действительно ни к чему не чувствовал призвания до тех пор, пока не взял в руки горна.
Все началось с простой забавы, когда ребята собрались выпить пива. Прюитт только подержал горн в руках и раза два подул в него. Раздались какие-то звуки. И он сразу почувствовал, что в этих звуках есть что-то такое торжественное, чего словами не выразишь.
На мгновение ему почудилось, будто когда-то он уже был герольдом и фанфарами возвещал о коронации, а в долгие синие вечера в древней Палестние у дымных костров военных лагерей трубил легионам вечернюю зорю. Тогда-то ему припомнилось то чувство смутного беспокойства и тоски, которое навевали печальные блюзы его детства. Прю понял, что горн его призвание, что, если играть так, как ему хочется, его жизнь на земле будет оправдана. Когда он взял в руки горн, он вдруг понял, почему пошел в армию, а до сих пор этого не понимал. Вот как много значил для него этот армейский горн. Прю понял, в чем его призвание.
Мальчиком Прю слышал много рассказов об армейской службе. Бывало, когда на тесную долину опускался вечер, окутывая сумраком убогие ветхие домишки, а их усталые обитатели с лицами, грязными от въевшейся в них угольной пыли, собирались на крылечке дома, Прю приходил послушать их рассказы. Его дядя Джон Тэрнер, высокий, худой, костлявый, мальчиком убежал из дому, а потом подался в солдаты в поисках приключений. Его произвели в капралы во время восстания на Филиппинах.
Отец Прюитта и другие жители долины так никогда и не бывали дальше окрестных гор, а Прю уже тогда терпеть не мог терриконы, окружавшие его, как стена. Рассказы дяди Джона Тэрнера об армии придавали ему в воображении мальчика особый, романтический ореол.
Этот высокий человек, его дядя, обычно садился во дворе на корточки, потому что на земле сидеть было невозможно из-за толстого слоя угольной пыли, покрывавшего всю местность, и старался помочь своим слушателям хотя бы ненадолго избавиться от вкуса угля во рту, того самого угля, который в энциклопедиях называют «черным золотом». Рассказы дяди Джона убедительно свидетельствовали о том, что за горами шлака и деревьями с черной от угольной пыли листвой существует еще и другой мир.
Рассказывал дядя Джон о племени моро. У этого племени был священник-мусульманин «дату», который, перед тем как добровольцы уходили защищать свое племя, совершал суровый обряд их подготовки к встрече с небесами. Вот в то время, по словам дяди, и были впервые введены в армии пистолеты калибра 0,45[1]. Ведь привыкшего к острым болевым ощущениям моро ничто не брало, даже если выпустить в пего шесть пуль специального калибра 0,38. А его нужно было уложить. Если же бить из пистолета калибра 0,45, то уложишь любого, даже если попадешь в кончик мизинца. И поэтому с тех пор, по словам дяди Джона, в армии с успехом используют именно это оружие.
Маленький Прю немного сомневался насчет кончика мизинца, но все же рассказ ему нравился. В нем чувствовалось, как люди, можно сказать, сами делают свою историю. То же было и в рассказах о юном Хью Барабанщике, о приключениях молодого Джона Першинга, о знаменитых походах к Минданао, о марше в обход озера Ланао. Судя по рассказам дяди Джона, в племени моро были стоящие ребята, достойные противники. Наговорившись вдоволь о славных днях побед, дядя запевал песню своего полка «Бесхвостые обезьяны Замбоанга». Он рассказывал о Филиппинах и о Мексике, о Блэкджеке в тот период его славной жизни, когда он еще не стал тем великим, но простым человеком, с которым мог поговорить любой, и о молодом Сэнди Пэтче, еще не ставшем настолько великим, чтобы позволить себе быть простым.
Дядя Джон объяснял всем, особенно Прю, почему он в 1910 году вернулся домой и все время работал на шахте в Харлане, когда шла мировая война. Дядя всегда мечтал стать фермером, и это, очевидно, помешало ему проникнуться традиционным американским духом приключений.
Прекрасно, конечно, было думать о том, как сын простого шахтера, загоревшийся мечтой увидеть мир, участвует в событиях исторического масштаба благодаря своей службе в армии, и Прю ни за что не хотелось расставаться с этими мыслями. Но дядя Джон был не таким человеком, который со спокойной совестью позволил бы племяннику мечтать о жизни, полной приключений, воображая, что всю эту романтику ему даст служба в армии.
Все произошло совсем иначе.
Когда Прю был в седьмом классе, его мать умерла от туберкулеза. В ту зиму как раз состоялась большая забастовка, и мать, будь на то ее воля, выбрала бы, наверное, более подходящий момент, чтобы умереть. Отец Прюитта, участвовавший в забастовке, в день смерти жены находился в окружной тюрьме с двумя ножевыми ранами в груди и разбитым черепом. А ее брата, дяди Джона, уже не было в живых. Его застрелили помощники шерифа. Много лет спустя об этом дне сложили горестную песню. В ней говорилось, что кровь тогда лилась по канавам Харлана, как вода во время дождя. А дядя Джон Тэрнер был отмечен в ней самой высшей похвалой, против чего он энергично возражал бы, будь он жив.
Маленький Прюитт видел это сражение. Он подобрался так близко, как только было можно. Он видел и запомнил только дядю Джона. Прюитт с двумя другими ребятами стоял во дворе и смотрел, пока в одного из этих ребят не попала шальная! пуля. Тогда они убежали домой и больше уже ничего не видели.
У дяди был пистолет калибра 0,45, и он убил двух помощников шерифа, причем подстрелил их, когда сам уже падал, сраженный нулей. Ему удалось сделать всего лишь три выстрела. Прюитту интересно было посмотреть, наповал ли убивает пуля калибра 0,45, как рассказывал о том дядя. Поскольку оба раза пуля попала в голову полицейским, проверить утверждение дяди о том, что достаточно попадания и в кончик мизинца, Прюитту не удалось.
Когда мать Прю умерла, не осталось ничего, что могло бы удержать его дома. Отец сидел в тюрьме, а поскольку он опять побил его дня за два до того сражения, Прюитт не очень стал бы считаться с его мнением. Приняв твердое решение, он взял два доллара, что хранились про запас в банке из-под крупы, и отправился в дорогу. Он сказал себе, что матери эти деньги не нужны, а отец и так обойдется и что теперь они квиты. Соседи собрали денег на похороны его матери, но сам он не хотел видеть, как ее хоронят.
Распад семьи там, где семья еще что-то значит, для всех всегда трагедия. Единственное отрадное явление во всем этом то, что оставшийся в живых член семьи становится совершенно свободным и может претворять в жизнь свои честолюбивые планы.
Умирая, мать заставила Прю дать ей одно обещание.
— Обещай мне только одно, Роберт… — прохрипела она. — Ты унаследовал от отца гордость и выдержку, и я знала, что тебе это пригодится в жизни. Но если бы не я, либо отец убил бы тебя, либо ты его. А теперь некому уже будет вас разнять…
— Я обещаю тебе сделать все, что ты захочешь, ма, все, что ты скажешь, — ответил Прю в оцепенении, видя, как мать умирает у него на глазах. Он смотрел на нее в каком-то смутном неверии, ожидая, что вот-вот появятся особые знамения, признаки бессмертия ее души.
А мать хрипела, ей не хватало воздуха, и слова с трудом вырывались из ее груди.
— Обещание у постели умирающего — самое святое, и я хочу, чтобы ты обещал мне это перед моей смертью. Обещай, что ты никогда никого не тронешь без надобности, не обидишь ни одной живой души, если тебя не вынудят обстоятельства.
И Прю дал клятву.
— Я обещаю, — сказал он, все еще ожидая ангелов бессмертия. — Тебе страшно, мам?
— Дай мне руку, мой мальчик. Ты обещал эго своей умирающей матери и никогда не нарушишь обещания.
— Да, мам. — Он осторожно дал ей руку, но быстро отдернул, боясь холодного прикосновения смерти, которую увидел в строгих чертах матери, и, как ни старался, не мог найти ничего красивого, возвышенного или торжественного в этот момент возвращения человеческой души к ее создателю. Он еще некоторое время ждал знаков бессмертия. По но было ни явления ангелов, ни землетрясения, ни столкновения миров во вселенной. Только позже, когда он много раз думал об этой первой смерти, которую пережил, он понял, что же было самым важным и возвышенным во всем этом. Его мать в минуту предсмертного страха думала о нем, Прю, о том, что будет с ним, а вовсе не о себе. После этого он стал часто думать о собственной смерти, о том, как она придет к нему и что он почувствует в тот момент, когда поймет, что вот этот вздох — его последний вздох на земле. Трудно было представить себе, что он, Прю, тот центр, вокруг которого вращается весь знакомый мир, перестанет существовать, по он знал, что это неизбежно, и принимал эту неизбежность. И еще он надеялся, что встретит свой смертный час с таким же великолепным безразличием к собственной судьбе, как и его мать. Он чувствовал, что именно в этом кроется то бессмертие души, признаков которого он тогда так ждал и не дождался.
Мать его была воспитана в духе старых принципов, хотя и жила в современном мире. Правда, она была отделена от него окружавшими долину горами. И знай она, к чему приведет обещание, данное ее сыном, и как все повернется в его жизни, она никогда не попросила бы его об этом. Такие клятвы давали люди, жившие в то старое, забытое время, когда все было яснее, проще, бесхитростнее.
Через три дня, после того как Прю исполнилось семнадцать лет, он поступил на службу в армию. Раньше Прюитт уже несколько раз пытался попасть в армию в разных городах, но по молодости его не брали. И он снова становился на время бродягой и снова пытался попасть в армию. Наконец в 1936 году, когда Прюитт бродил по городам восточного побережья Штатов, мечта его сбылась — его взяли в армию и отправили в форт Майер.
Именно там, в форте Майер, Прюитт выучился боксу, а не просто драке. Он действительно был очень подвижным даже для своего веса, а тогда он выступал в наилегчайшем, и не всякий боксер даже более тяжелого веса имел такой сильный удар, как Прю. Он понял, что в армии у него есть будущее, благодаря боксу Прю в первый же год службы получил звание рядового первого класса, что считалось даже у солдат, отслуживших первые три года, каким-то пороком. Это повышение в первый год службы говорило само за себя. У Прю был талант боксера.
Там же, в форту Майер, Прю впервые взял в руки горн. Он был тогда так потрясен, что тут же решил бросить боксерскую команду и стал проситься на учебу в команду горнистов. Он не любил медлить, когда ему становилось ясно, чего он хочет. А поскольку ему было еще далеко до боксера первого класса, то тренер не считал нужным его удерживать. И ребята не восприняли его уход как какую-то потерю для команды. Они считали, что у него не хватит сил и выдержки, чтобы стать чемпионом, как Лью Дженкинс из форта Блисс или как, например, они сами, когда пройдут через все испытания. И его спокойно вычеркнули из списка боксеров.
Прю тогда не было никакого дела до того, что подумают о нем ребята. Он знал, что главное для него теперь горн. Полтора года он работал без устали и завоевал себе славу совершенно в другой области, чем бокс. Через эти полтора года он получил два повышения в звании и ему удалось попасть в число тех лучших горнистов, которые выступают в Арлингтоне на параде в День перемирия. Участие в этом параде — предел мечтаний всех армейских горнистов. Игра на горне стала настоящим призванием Прю.
Арлингтон был взлетом его карьеры и совершенно незабываемым событием. Прю чувствовал, что нашел свое место в жизни, и с радостью решил остаться горнистом. Срок его службы уже кончался, и он намеревался его продлить, чтобы остаться в команде горнистов в Майере еще на тридцать лет. Когда он думал о будущем, то радовался тому, как хорошо у него все складывается и как это здорово заниматься всю жизнь любимым делом. Но это было до того, как в его жизнь начали вмешиваться другие люди.
До сих пор Прю был занят только собой. До сих пор он вел борьбу только с самим собой. Никто особенно не вмешивался в его жизнь. Но когда в ней появились другие люди, все стало по-другому, и Прю, конечно, тоже стал другим. Исчезла его юношеская нетронутость, исчезла его, если можно так выразиться, платоническая любовь к жизни. Ведь жизнь со временем срывает любой цветок девственности, даже уже высохший, и тут ничто не может помочь. До сих пор Прю был идеалистом. Он перестал им быть после того, как в его жизнь вмешались люди.
Все ребята в Майере, получая увольнительную, отправлялись в Вашингтон. И Прю тоже. Именно там он встретил красивую девушку «из общества». Он познакомился с ней в баре, или, лучше сказать, она подцепила его. Так Прю впервые попал в светское общество, которое до сих пор видел лишь в кино. Девушка была студенткой колледжа, будущей журналисткой. Нельзя сказать, что между ними вспыхнула какая-то большая любовь или что-нибудь в этом роде. Просто для Прю, так же как и для его знакомой, было интересно и ново, что сын шахтера обедает в ресторане «Рид». Она была милой девочкой, только очень озлобленной на жизнь, и они оба получали удовольствие от этого романа. Они не страдали предрассудками, Прю спокойно соглашался тратить ее деньги, а мысль о неравном браке их не беспокоила и не служила поводом для ссор. Они весело проводили время в течение шести месяцев, пока он не заразился от нее триппером.
Когда Прю вышел из госпиталя, его место уже заняли, и он потерял свое звание. В армии тогда еще не было сульфопрепаратов, армейские врачи не торопились их вводить, не особенно веря в их эффективность. Поэтому лечение было делом затяжным и болезненным.
Когда срок службы Прю закончился, его попробовали оставить еще на один срок в той же команде трубачей в Майере. Конечно, его прельщала сумма в сто пятьдесят долларов, которую он мог бы получать на этой должности, но ему хотелось убраться как можно дальше от Майера. И он выбрал Гавайи.
И после прибытия в Скофилдские казармы Прю тяжело переживал расставание с горном. Это заставило его снова заняться боксом на Гавайях, где бокс был распространен еще шире, чем в форту Майер. В этом заключалась его ошибка, но тогда она еще не была очевидной. Вскоре он прибавил в весе, окреп и перешел в следующую весовую категорию. Он выиграл кубок но боксу двадцать седьмого полка и получил за это звание капрала. Затем, когда начались соревнования в дивизионном масштабе, завоевал звание боксера первого класса в Скофилдских казармах и занял второе место в дивизии по своей весовой категории. За этот успех ему было присвоено звание сержанта. Считалось, что в следующем году он станет победителем на дивизионных соревнованиях. Злость, с которой он проводил бои на ринге, сделала его популярным среди сослуживцев, хотя сам он не подозревал об этом.
Поскольку Прюитт уже сумел себя убедить, что игра на горне — никчемное занятие, его жизнь, вероятно, так бы шла и дальше, если бы он не вспомнил обещания, данного матери на ее смертном одре, и если бы не Дикси Уэллс. Случилось Это, когда сезон соревновании уже кончился. Повинен во всем, может быть, был его темперамент, но многое можно отнести и за счет иронии судьбы.
Дикси Уэллс был боксером среднего веса. Он любил бокс и Жил ради бокса. Дикси поступил на военную службу потому, что во время кризиса дела боксеров-профессионалов шли плохо, а ему хотелось совершенствовать свое мастерство, не подвергаясь риску получить увечье в каком-нибудь жестоком бою профессионалов, и еще ему хотелось обеспечить себе приличную жизнь на то время, пока он полностью овладеет сложным искусством бокса. Он рассчитывал в будущем уволиться из армии и выступать в высшей профессиональной боксерской лиге. Многие из гражданских менеджеров присматривались к нему, и Дикси уже получил право выступать в гражданской аудитории — спортивном зале Гонолулу.
Дикси ценил Прюитта на ринге за его быстроту, а Прюитт в свою очередь многому научился у Дикси. Очень часто они тренировались вместе. Однако Дикси был средневесом, а Прюитт выступал тогда уже в полутяжелой весовой категории.
На этот раз тренировочный бой между Дикси и Прюиттом состоялся по просьбе Дикси, которому предстояло выступать на каких-то соревнованиях в городе. По совету же Дикси в этом бою они пользовались более тяжелыми, чем обычно, перчатками, а средствами, которые защищают боксера от случайного удара в голову, они, как всегда при тренировке, пренебрегли.
Подобные случаи происходят чаще, чем можно себе представить. Прю знал это, и поэтому у него не было оснований считать себя виноватым. Еще в Майере Прю был знаком с многообещающим боксером-легковесом. Но однажды, солидно выпив, боксер пришел в гражданский зал и провел бой с одним из местных боксеров. Они дрались в новых перчатках. Ассистент противника, завязывая шнурки, забыл срезать на них металлические наконечники. В бою шнурки развязались и во время обмена ударами металлический наконечник стегнул по глазу майерского легковеса. Глаз вытек, и бедняге вставили стеклянный. На этом карьера многообещающего боксера кончилась. Такие случаи бывали часто.
Прю стоял в твердой стойке, когда нанес сильный удар в голову Дикси. Этот удар был обычным по силе, но случилось так, что и Дикси в этот момент находился в жесткой стойке. По тому, как Дикси упал словно подкошенный, Прюитт понял, что произошло что-то необычное: Дикси лежал лицом вниз и не переворачивался. Обычно боксеры, как и занимающиеся борьбой дзю-до, редко падают лицом вниз. Прю инстинктивно отдернул руку, только что нанесшую удар, а потом посмотрел на перчатку так, как обычно смотрят дети на руку, дотронувшись до горячей печи. В следующий момент Прю поспешил за доктором.
Дикси Уэллс пробыл в тяжелом состоянии около недели, но в конце концов кризис миновал. Однако Дикси ослеп. Госпитальный врач сказал, что это следствие сотрясения мозга или повреждения нерва. Прю дважды навещал Дикси, но после второго посещения больше к нему ходить не смог. Тогда они разговорились о боксе, и Дикси заплакал. Прю не мог вынести слез, которые текли из ослепших глаз.
Дикси не винил Прю и не обижался на него, просто он чувствовал себя несчастным. В тог последний раз он сказал Прюитту, что, как только станет возможным, его отправят в Штаты, в дом солдат-ветеранов или, на худой конец, в один из госпиталей для ветеранов войны. Прюитт знал несколько похожих случаев и знал, что при этом обычно бывает.
Прюитт чувствовал себя как человек, очнувшийся после долгого сна в чужой стране, в которой прежде никогда не был и языка которой никогда не слыхал, и очень смутно представляющий себе, каким образом он здесь оказался. «Почему я здесь?!» — задает себе вопрос этот человек, и сам боится ответить на него.
«Что теперь делать? — раздумывал Прюитт. — То, что случилось, никого больше не интересует. Почему же мне это не дает покоя?» Бокс никогда не был его призванием, игра на горне — вот его настоящее призвание. Почему же он здесь решил выдавать себя за боксера?
Обещание, данное матери, ничего не могло изменить, дело было вовсе не в нем. Правда, религиозное чувство, чувство долга неотступно напоминало Прюитту о необходимости выполнять это обещание. Ведь тогда он был еще мальчишкой и воспринял свои слова в буквальном их значении, не вкладывая в них особого, глубокого смысла.
«Бой на ринге, — размышлял Прюитт, — неизбежно означает причинение боли сопернику, преднамеренно и без всякой необходимости. Два человека, не испытывающих никаких злобных чувств друг к другу, выходят на ринг и стремятся побольнее ударить один другого, чтобы доставить удовольствие людям, наблюдающим за ними и далеко уступающим им в смелости. Чтобы как-то скрасить эту драку, ее назвали спортом, сделали одним из видов азартных игр». Никогда прежде Прюитт не думал так о боксе. Но чего он всегда терпеть не мог, так это быть марионеткой.
Поскольку сезон соревнований по боксу закончился, Прюитт мог подождать до декабря, прежде чем объявить о своем решении. Он мог бы молчать, наслаждаться лаврами победителя до тех пор, пока не настало бы время заявить всем о своих нравах на более высокое звание. Но Прюитт был слишком честен, чтобы продолжать обманывать людей, в то время как сам он отказался дальше служить для них марионеткой.
Сначала, когда он рассказал о причинах, побудивших его отказаться от дальнейшего участия в соревнованиях, ему не поверили. Позднее, когда стало ясно, что он говорит правду, решили, что он занимался спортом ради личной выгоды и вовсе не любил спорт, как все другие. Поэтому его с негодованием изгнали из команды боксеров. Еще позднее, когда поняли, что Прюитт не намерен вернуться на ринг, его стали уговаривать, зазывать, вести с ним душеспасительные беседы, говорили ему о том, каким хорошим боксером он был, какие надежды на него возлагались и как он всех подвел, напоминали ему о долге перед полком, стыдили его. Его буквально ни на минуту не оставляли в покое. И Прюитт решил перевестись в другую часть.
Он перешел на службу в этот другой полк, потому что здесь была лучшая команда горнистов во всем округе. Прюитт добился этого без труда. Как только его прослушали, перевод был оформлен быстро. Полку действительно нужен был хороший горнист.
В восемь часов утра, когда Прюитт все еще укладывал свои вещи, старшина седьмой роты Милтон Энтони Уорден вышел из канцелярии. Дверь из канцелярии вела в коридор с тщательно натертым полом. Коридор тянулся от веранды, выходившей на казарменный двор, до комнаты отдыха, окна которой выходили на улицу. Уорден остановился в конце коридора, оперся всем телом на косяк двери и закурил. Он стоял засунув руки глубоко в карманы брюк и наблюдал, как рота строится для занятий с винтовками. Было ясное, безоблачное утро.
Лучи раннего солнца лишь слегка касались Уордена, но он чувствовал, что прохлада уже исчезает и день снова будет жаркий. Скоро должен был начаться весенний дождливый сезон, но пока в феврале погода оставалась жаркой и сухой, точно такой же, как в декабре. С наступлением дождей по ночам станет влажно и прохладно.
Уорден только что заполнил суточную ведомость, отправил ее в штаб полка и теперь спокойно докуривал сигарету, наблюдая за построением роты. Он был рад, что ему не нужно отправляться с ротой. Постояв немного на веранде, Уорден направился к складу, где ему снова предстояла тяжелая работа, которая обычно не входила в ого обязанности.
Милтону Энтони Уордену было тридцать четыре года. За восемь месяцев службы в качестве старшины седьмой роты он сумел добиться неограниченной власти над ее личным составом. Уорден любил иногда напомнить себе об этом примечательном факте. Он был работягой по натуре и об этом также любил напоминать себе. Очень часто Уорден с удовлетворением отмечал про себя, что никогда но встречал человека, который бы умел все так хорошо сделать, как он сам.
«Монах в своей келье», — пробормотал Уорден, проходя через приоткрытую дверь склада. После слепящего солнечного света Милтону пришлось на какой-то момент остановиться, чтобы дать глазам привыкнуть к темноте, царившей в помещении склада, который был без окон и освещался только двумя лампочками, висевшими, как две крупные слезы, под потолком. Их тусклый свет лишь усиливал ощущение мрака. За высокими, до самого потолка, шкафами, стеллажами, грудами ящиков у самодельного стола сидел рядовой первого класса, специалист четвертого разряда Лева, как всегда безмолвный и бледный. Можно было подумать, что постоянный мрак, царивший здесь, впрыснули ему в вены. Он сидел низко опустив голову, тонкий нос его, казалось, погрузился в небольшое пятно света от настольной лампы. Лева что-то старательно печатал на пишущей машинке, неуклюже орудуя двумя пальцами.
— Не хватает только савана да чаши с пеплом, — сказал Уорден, которого мать, совершенно влюбленная в своего сына, часто называла Святым Антонием. — А то бы ты хоть завтра стал святым, Никколо.
— Пошел к дьяволу, — ответил Лева, не поднимая головы и не прекращая печатать. — Этот новичок, которого переводят к нам. уже появился?
— Святой Никколо из Вахиавы! — продолжал насмехаться Уорден. — Неужели тебе не надоело так жить? Ты, наверное, уже и мужчиной перестал быть?
— Появился он или нет? У меня уже готовы для него документы.
— Нет еще, — ответил Уорден, облокачиваясь на прилавок. — По мне, так пусть бы совсем не появлялся.
— Почему же? — невинно спросил Лева. — Говорят, что он хороший солдат.
— Он твердолобый. Упрямец, — уверенно ответил Уорден. — Я его знаю. Между прочим, ты у Большой Сю в Вахиаве давно был? Ее девочки быстро привели бы тебя в норму.
— Как же я могу туда ходить? — спросил Лева. — Разве хватит на это тех денег, которые вы мне платите?.. Я слышал, что этот Прюитт хороший боксер, что он здорово усилит команду Дайнэмайта.
— А для меня он будет только лишним ртом, — заметил Уорден. — Об этом ты ничего не слышал? Что ж, мне не привыкать. Он пожалеет, что дотянул до февраля, до конца сезона соревнований по боксу. Теперь ему придется ждать до декабря, чтобы получить сержантские лычки.
— О, бедный, бедный ты, Уорден, — сказал Лева. — Каждый стремится от тебя что-то урвать. — Лева откинулся назад и показал рукой на кипы разложенного вокруг него имущества, над учетом которого он трудился уже третий день. — Я рад, что у меня такая легкая, хорошо оплачиваемая работа.
— Проклятый упрямец, — горько улыбаясь, сказал Уорден. — Мелочь из Кентукки, но наверняка станет капралом через шесть недель, хотя и останется по-прежнему проклятым твердолобом.
— Но он хороший горнист, — возразил Лева. — Я слышал, как он играет. Очень хороший горнист. Лучший в гарнизоне.
Уорден ударил кулаком по прилавку и крикнул:
— Тогда ему следовало оставаться в команде горнистов, а не лезть в мое подразделение!
Уорден откинул доску прилавка, оттолкнул ногой дверцу и шагнул за прилавок, пройдя мимо кучи гимнастерок, брюк и ботинок с крагами.
Лева снова нагнулся над столом и застучал клавишами машинки, посапывая своим длинным тонким носом.
— Ты оформил ведомость на выдачу обмундирования? — раздраженно спросил Уорден.
— За кого ты меня принимаешь? — Лева с ехидцей улыбнулся.
— За писаря отделения снабжения, обязанного выполнять эту работу, а не болтать все время о переводах солдат из части в часть. Ты должен был составить ведомость два дня назад.
— Скажи об этом сержанту по снабжению О’Хейеру, — бросил в ответ Лева. — Я ведь только писарь.
Выражение гнева исчезло с лица Уордена так же внезапно, как и появилось. Хитро поглядывая на Лева, он почесал подбородок И ухмыльнулся.
— А что, твой мудрый наставник мистер О’Хейер уже был здесь сегодня утром?
— А как ты думаешь? — спросил Лева.
— Я склонен думать, что не был. Угадал?
— Совершенно верно.
Уорден улыбнулся.
— В этом нет ничего особенного. Ведь сейчас только восемь. Нельзя же требовать от такого важного и столь занятого человека, чтобы он вставал в восемь утра, если у него есть такой писарь, как ты.
— Для тебя все это шутки, — проворчал Лева. — Тебе можно смеяться, а мне совсем не до смеха.
— Может быть, он вчера допоздна подсчитывал свои барыши от игры в сарайчике? Держу пари, что ты но отказался бы от такой легкой жизни.
— Я бы не отказался получать хотя бы десять процентов того, что он загребает в этом сарайчике после каждой получки, — сказал Лева, подумав о четырех ремонтных сараях, в которых каждый месяц, убрав тридцатисемимиллиметровые орудия, пулеметы и другое имущество, солдаты дулись в карты. Содержатель одного из сарайчиков, сержант О’Хейер, срывал самые большие куши.
— А я думал, что именно столько он и платит тебе за то, что ты выполняешь его работу, — заметил Уорден.
Лева взглянул на него уничтожающим взглядом, и Уорден глухо засмеялся.
— Сейчас ты, по-видимому, спросишь с меня долю тех денег, которые мне платит О’Хейер, или пригрозишь устроить так, чтобы меня выгнали отсюда, — хитро сказал Лева.
— Совсем неплохая идея, — улыбаясь, ответил Уорден. — Спасибо тебе. Сам я никогда не додумался бы до этого.
— Когда-нибудь все это будет вовсе не так уж смешно, — угрюмо сказал Лева. — Когда-нибудь я переведусь отсюда, брошу этот склад, и, кроме О’Хейера, который не может отличить форму тридцать два от формы тридцать пять, здесь некому будет работать.
— Ты никогда не уйдешь из этой роты, — оборвал его Уорден. — А если бы тебе пришлось выйти из этого склада на свет божий, ты бы ослеп, как летучая мышь. Эта работа у тебя в крови. Ты не уйдешь отсюда, даже если тебя попросят об этом.
— Неужели? — тихо спросил Лева. — Мне начинает надоедать выполнять работу за сержанта по снабжению, в то время как О’Хейер получает благодарности и загребает деньги только потому, что он лучший легковес в команде Дайнэмайта и выплачивает полковому начальству положенную мзду за содержание игорного притончика в сарае. Он ведь и боксер-то неважный.
— Но он хороший игрок, — безразлично произнес Уорден. — Именно в этом все дело.
— Да, игрок он неплохой. Хотел бы я знать, сколько он платит Дайнэмайту лично?
— Ну что ты, Никколо! Об этом не говорят, — усмехнулся Уорден. — Ведь это противозаконные действия. Так сказано в наших армейских инструкциях.
— К черту эти инструкции! — нахмурился Лева. — Я уже сказал, что когда-нибудь он выведет меня из терпения. Я мог бы перевестись отсюда хоть завтра на должность сержанта по снабжению. Я интересовался этим и знаю, что в тринадцатой роте нужен снабженец. Такие дела, Милт. — Лева вдруг умолк. Он понял, что проговорился и что Уорден умышленно вел дело к этому.
Уорден уловил смущенный взгляд Лева и про себя отметил, что нужно что-нибудь придумать, чтобы помешать планам Лева, ведь иначе некому будет заниматься делами на складе. Уорден шагнул к столу и сказал:
— Не беспокойся, Никколо. Это не будет продолжаться вечно. Тут и я частично заинтересован. Ты должен получить повышение и получишь его. Ведь всю работу выполняешь ты. Я добьюсь, чтобы ты получил повышение.
— Нет, не добьешься, — с явным сожалением сказал Лева. — Не добьешься, пока ротой командует Дайнэмайт, пока О’Хейер состоит в его команде и платит полковому начальству положенную мзду.
— Так ты что же, не веришь мне? — негодующе крикнул Уорден. — Я же говорю тебе, что сам заинтересован в этом.
— Я не новобранец. Слава богу, уже тринадцать лет в армии, — ответил Лева. — И никому не верю.
— Как у тебя эти дела? — Уорден показал на пачки ведомостей. — Тебе нужна помощь?
— Нет, — решительно заявил Лева. — Никакой помощи мне не надо. — Лева положил руку на самую большую пачку ведомостей. — Мне самому едва хватает работы па весь день. Именно поэтому и настроение у меня неважное. Ты ведь знаешь, как говорят кадровики: отсутствие работы понижает моральный дух солдат.
— Дай-ка мне половину, — с притворной усталостью сказал Уорден. Он взял из рук Лева ведомости и лукаво подмигнул итальянцу. — Два таких хороших работника, как мы с тобой, могут сегодня же все это сделать. — И, заметив, что Лева не реагирует на комплимент, продолжал: — Я просто не знаю, что бы стал делать без тебя, Никколо.
Подумав, что Лева все равно ему не верит, так же как не верил в свои слова он сам, Уорден продолжал:
— Мы сделаем эту работу — и ты отдохнешь месяцок-другой. У тебя положение, как у наших поваров, Никколо. Они тоже угрожают уйти, если заведующим столовой останется сержант Прим. Но они никогда этого не сделают, потому что больше смерти боятся попасть в строевые.
— Я их мог бы понять, если бы они действительно отказались там работать, — сказал Лева.
— Но они этого не сделают, хотя я очень хотел бы, чтобы они осуществили свою угрозу. Не сделаешь этого и ты, правда, по другой причине. Ты не уйдешь с этой работы и не оставишь меня в беде. Ты такой же дурак, как и я.
— Да? Ну мы это еще посмотрим, Милт. Еще посмотрим, — сказал Лева с презрительной усмешкой.
Уорден серьезно взглянул на Лева и строго сказал:
— Ладно, давай работать.
Уорден разложил ведомости перед собой и углубился в работу, развивая такую бешеную энергию, которая гарантирует сто процентов отдачи, отсутствие всяких ошибок и выполнение работы в такие короткие сроки, что сам не замечаешь, как она кончается. С такой же энергией трудился рядом с Уорденом и Никколо Лева.
Прошло немного времени, когда перед ротными казармами остановился автомобиль.
— Что за черт! — выругался Уорден. — С каких это пор у нас здесь королевский отель на Гавайях?
— Кто это еще? — пренебрежительно спросил Лева.
Уорден увидел, как из машины вышла высокая худощавая блондинка. Женщина шла по дорожке, под пурпурным свитером четко очерчивалась ее высокая грудь.
— Кто там? — спросил Лева.
— Жена Холмса, — ответил Уорден пренебрежительно.
Лева распрямился и закурил сигарету.
— Черт ее побери, — сказал он. — Вместе с ее свитером. Она придет сюда, если никого не окажется в канцелярии. Каждый раз, когда она появляется здесь, мне приходится тратить три доллара на заведение мадам Кайпфер и доллар на поездку туда и обратно в такси. Девочки у Сю недостаточно хороши, чтобы выбить из моей головы эту картину.
— Да, эта женщина красива, — равнодушно согласился Уорден.
— Конечно, — ответил Лева. — И она знает, как пользоваться своей красотой.
Они слышали, как женщина стучала в дверь канцелярии и, но получив ответа, открыла дверь.
— Черт с ней. Давай работать, — сказал Уорден, — прислушиваясь к шагам в коридоре, затем на веранде, наконец, у самой двери склада.
— Где старшина? — резко спросила госпожа Холмс, войдя в помещение склада.
— Я старшина, мадам.
— Ах вы! О да, конечно. Здравствуйте.
— Чем могу быть вам полезен, мадам Холмс? — спросил Уорден, не поднимаясь со стула.
— Вы меня знаете?
— Почему же нет, мадам. Я вас часто видел. — Уорден окинул ее взглядом, его голубые глаза под густыми черными бровями расширились, как бы бросая скрытый вызов женщине.
— Я разыскиваю своего мужа, — сказала госпожа Холмс, подчеркнув последнее слово, и в ожидании ответа слегка улыбнулась.
У орден смотрел на нее без тени улыбки и тоже выжидал.
— Вы не знаете, где он? — спросила она наконец.
— Нет, не знаю, мадам, — ответил Уорден и опять умолк в ожидании.
— Разве он не был здесь утром? — спросила госпожа Холмс, бросив холодный взгляд на Уордена. Так холодно на него еще не смотрела ни одна женщина.
— Утром? — Уорден поднял свои густые брови. — До половины девятого?
Лева, продолжая работать за столом, улыбнулся.
— Он сказал, что будет здесь.
— Верно, мадам. — Уорден изменил свою тактику, подчеркнуто вежливо встал. — Обычно он сюда приходит рано или поздно. И сегодня, наверное, придет. Я передам, что вы искали его, когда он появится.
— Он обещал привезти мне кое-что, — сказала госпожа Холмс. До этого все старшины казались ей безжизненными марионетками в спектаклях, которые ставил муж. Этот был другой. И он явно смущал ее. — Я полагала, что он оставит покупки здесь, — добавила она.
— Что же делать, мадам, — вежливо сказал Уорден, думая, что она поняла смысл его широкой улыбки. — Мы можем заглянуть в канцелярию, может быть, ваши покупки там. Возможно, ваш муж и заходил в канцелярию, пока я был па складе.
Она последовала за ним, хотя только недавно вышла из канцелярии.
— Здесь ничего пет, — сказал Уорден, как бы удивляясь.
— Интересно, где же он сам? — раздраженно сказала она. При упоминании о муже по ее лбу пробегали морщины.
Уорден умышленно не спешил с ответом, а потом, точно рассчитав момент, сказал:
— Мадам, насколько я знаю капитана, он сейчас уже в клубе, потягивает коктейль и обсуждает с полковником Делбертом проблему найма прислуги.
Госпожа Холмс медленно окинула Уордена холодным взглядом. Она ничего не знала о том, что устраивал полковник Делберт в клубе. Но, наблюдая за ней, Уорден подумал, что он уловил едва заметный блеск в ее глазах.
— Благодарю вас за хлопоты, старшина, — холодно произнесла она, затем повернулась и направилась к двери.
— Не стоит благодарности, мадам, — живо отозвался Уорден. — Буду рад помочь вам в любое время.
Лева по-прежнему сидел за столом, когда Уорден вернулся на склад.
— Ты не бывал у госпожи Кайпфер в последнее время? — спросил Лева.
— Нет. Как поживает эта старая леди?
— У нее две новые девочки. Недавно приехали из Штатов. Одна рыженькая, другая — брюнетка.
— Меня это не интересует.
— Не интересует? — улыбаясь, спросил Лева. — А мне показалось, что ты с удовольствием пошел бы сегодня вечером со мной. Я полагал, что у тебя есть такое желание.
— Давай-ка лучше работать, — укоризненно сказал Уорден. — В половине десятого придет этот новичок. Кроме того, мне нужно идти на совещание к Холмсу и поговорить с поварами на счет их жалобы. С поварами я должен был поговорить в половине девятого, но поскольку Холмс еще не появлялся, то, наверное, займемся этим в половине десятого и кончим не раньше одиннадцати. От новичка я отделаюсь не раньше двенадцати. Так что, если ты хочешь, чтобы я тебе помог, давай приниматься за работу.
— О’кей, шеф, — улыбаясь, ответил Лева. — Я готов делать все, что ты пожелаешь.
Шаги Прюитта по бетонированному полу веранды на первом этаже Милт Уорден услышал, еще находясь в канцелярии. Совещание с недовольными поварами, начавшееся с опозданием, все еще продолжалось, но эго не помещало Уордену услышать, что новичок появился, и догадаться, что это именно он. Уорден обладал тонкой интуицией.
Прислушиваясь к голосу Холмса, Уорден размышлял о том, что бы было, если бы представилась возможность поступать так, как считаешь нужным, не выслушивая и но принимая в расчет различные варианты и точки зрения. В ответе на этот вопрос он не нуждался. Конечно, тогда все было бы прекрасно.
Совещание с недовольными поварами началось с того, что повара изложили свою жалобу. Затем Холмс выступил со своими претензиями к поварам, и тут началась болтовня, конца которой не было видно. Один из поваров, по фамилии Уиллард, жаловавшийся больше других потому, что ему очень хотелось занять место сержанта Прима, очень убедительно говорил о пьянстве и лентяйстве Прима, о том, что ему приходится выполнять работу за Прима, а получать за это всего лишь по окладу первого повара. Уиллард изложил свои претензии прекрасно, гораздо лучше, чем делал это раньше, но Холмс, для которого Прим оставался сослуживцем по Блиссу, также превзошел самого себя, умело парировал все требования Уилларда и перешел к обвинениям в адрес самого Уилларда, который, по мнению Холмса, недостаточно хорошо справлялся даже с обязанностями первого повара. Уорден безразлично выслушал обвинения в адрес Прима, смещению которого с должности был бы рад, и обвинения в адрес Уилларда, которого вовсе не считал достойной заменой Приму. И все же Уорден внимательно следил за спором, стремясь уловить момент, чтобы закончить это дело и заняться новичком, а затем вернуться на склад и помочь Леве, которого считал единственным хорошим человеком в роте.
Монотонный гул голосов достиг слуха Прюитта, остановившегося на веранде, и он присел на табурет у степы, приготовившись к долгому ожиданию. Сунув руку в карман, он нащупал мундштук от трубы, который всегда носил с собой. Прюитт приобрел этот мундштук еще в форту Майер на деньги, выигранные в карты. Это был тот самый мундштук, которым он пользовался, когда играл на трубе зорю в Арлингтоне. В Арлингтон приезжал сам президент в сопровождении десятка адъютантов и почетного караула. Горну Прюитта вторил другой горн, на котором играл известный горнист-негр. И хотя негр был гораздо лучшим горнистом, чем Прюитт, его но подпускали близко к должности трубача только потому, что он имел неподходящий цвет кожи.
Из помещения склада седьмой роты доносился неравномерный стук клавишей пишущей машинки. Перед обитой сеткой дверью на кухню сидел солдат и деловито чистил картофель, отрываясь от своего занятия, только чтобы отогнать круживших над ним мух.
— Чудесный денек, правда? — спросил солдат, обращаясь к Прюитту. Это был небольшого роста, курчавый паренек-итальянец, с узкими худыми плечами, выступавшими из-под нижней рубашки. Резким движением он достал очередную картофелину из бака с грязной водой и торжествующе поднял ее в руке, как пойманную рыбу.
— Да, — согласился Прю.
— Прекрасный способ провести время, — размахивая картофелиной, сказал солдат, прежде чем начать ее чистить. — Хороший отдых для мозгов. Ты что, новичок? Переведенный?
— Да, переведенный, — неохотно ответил Прю, недолюбливавший итальянцев.
— Ты выбрал самую отвратительную роту, дружище, — сказал солдат. Не прекращая чистить картофелину, он поскреб подбородком оголившееся плечо.
— Я ничего не выбирал.
— Другое дело, конечно, если ты спортсмен, — продолжал солдат, не обратная никакого внимания па слова Прюитта. — А особенно боксер. Если ты спортсмен, то попал туда, куда нужно, и через шесть дней я буду приветствовать тебя как капрала.
— Я не спортсмен, — заметил Прюитт.
— Тогда мне жаль тебя, — искренно произнес солдат. — Мне жаль тебя. Меня зовут Маггио, и, как видишь, я тоже не спортсмен. Но зато я специалист по чистке картофеля. Лучший специалист в Скофилдских казармах, а то и на Гавайских островах. У меня даже медаль есть.
— Ты из какого района Бруклина? — улыбаясь, спросил Прю.
Темные серьезные глаза под густыми бровями загорелись, как будто Прюитт зажег свечи в мрачном зале кафедрального собора.
— Авеню Атлантик. Ты знаешь Бруклин?
— Нет. Я никогда там не был. Но у меня был друг в форту Майер. Он из Бруклина.
Огонь погас в глазах Маггио.
— А-а, — протяжно произнес он. Затем спросил: — А как его звали?
— Смит, — ответил Прю. — Джимми Смит.
— Боже мой! — воскликнул Маггио и перекрестился той рукой, в которой держал картофелечистку. — Смит, значит. Будь я проклят, если когда-нибудь слышал, что в Бруклине есть Смит. Даю голову на отсечение: никогда не слышал.
— Но что же поделаешь, если его звали Смит, — засмеялся Прюитт.
— Неужели? — спросил Маггио, принимаясь за следующую картофелину. — Прекрасно. У меня был знакомый еврей, которого звали Ходенпил. Я думал, что ты знаешь Бруклин.
Прю улыбнулся, закурил сигарету и прислушался к усилившемуся гомону голосов в канцелярии.
— Слышишь? — спросил Маггио, махнув картофелечисткой в сторону окна в канцелярии. — Вот куда ты попал, дружище. Если ты не дурак, то лучше сматывайся побыстрее назад.
— Не могу, — ответил Прю. — Меня перевели сюда по моей же просьбе.
— Еще один осел, — с грустью сказал Маггио. — Такой же, как я. Мне жаль тебя. Почему ты так поступил?
— А что происходит там?
— Ничего особенного. Это случается часто. Уорден и Дайнэмайт дают вздрючку Уилларду. Обычное дело. А Уиллард сегодня в наряде. Когда его отругают, он постарается все выместить на мне.
— Да, судя по твоим словам, я попал в хорошенькое подразделеньице, — сказал Прю.
— Да, да, — заметил Маггио. — Тебе понравится здесь, дружище, обязательно понравится. Особенно если ты спортсмен.
Маггио сунул руку в бак и вытащил последнюю картофелину.
— А в общем, не обращай внимания на мои слова, — сказал он. — Просто у меня сейчас тяжело на душе. Засиделся я. Нужно съездить к девочкам госпожи Кайпфер, и у меня будет хорошее настроение на целую неделю. — Маггио тяжело вздохнул.
— Ты в карты играешь? В покер, очко или в кости? — вдруг спросил он.
— Конечно, — улыбаясь, ответил Прю. — А ты, видно, завсегдатай в игорном притончнке О’Хейера? — спросил он.
— Некоторое время я ходил туда, но там больно уж велики ставки, — сказал Маггио. — У тебя деньги есть?
— Есть чуть-чуть, — ответил Прю.
— Тогда давай сыграем вечером, — сказал Маггио. Глаза его заблестели. — Сыграем по маленькой. Конечно, если я найду парня из шестой роты, который должен мне три доллара.
— Когда играешь вдвоем и по маленькой, много не выиграешь, — заметил Прю.
— Ничего, и это не плохо, — ответил Маггио, — особенно если у тебя нет денег, а скука страшная. — Он посмотрел на темные пятна на рукавах гимнастерки Прюитта, оставленные содранными лычками. — Вот будешь получать двадцать один доллар, тогда поймешь, браток.
Прю бросил сигарету в урну; войдя в здание, прошел по коридору мимо канцелярии в комнату отдыха. Дежурный по комнате, как видно, одни из тех солдат, которые уклоняются от строевой службы, сидел в изъеденном молью полумягком кресле и со скучающим видом разглядывал комиксы. Между ногами у него стояла швабра. Он даже не пошевельнулся, когда вошел Прюитт.
Прюитт повернул назад, чувствуя себя здесь чужим, и, увидев биллиардный стол в затемненном алькове, остановился около него. Вспомнив о Маггио, ой улыбнулся, потом зажег свет, взял кий, потер его мелом и энергичным ударом разбил пирамиду.
Видимо, сильный треск, нарушивший безмолвную тишину, которая царила здесь после ухода роты на занятия, привлек чье-то внимание, и в двери появилась голова. Увидев Прюитта, человек поправил пальцами свои узкие сверкающие усики и, нахмурив брови, тихо, не проронив ни слова, незаметно подошел к нему. В тишине, нарушаемой только стуком биллиардных шаров, его голос прогремел, как выстрел из пушки.
— Какого черта ты тут околачиваешься? — спросил он строго. — Почему не пошел с ротой? Как фамилия?
Однако этот окрик не напугал Прю. Он только медленно поднял голову над кием.
— Прюитт. Переведен из первой роты, — сказал он. — Ты же меня знаешь, Уорден.
Уорден молчал. Его необъяснимый гнев исчез так же внезапно, как появился. Он спокойно провел рукой по волосам, приглаживая их.
— Ну ладно. — Он улыбнулся, потом спохватился и сразу же стал опять серьезным. — К командиру?
— Так точно, — ответил Прю, сделав еще один удар кием.
— Я помню тебя, — мрачно сказал Уорден. — Маленький горнист… Я тебя позову.
Прежде чем Прюитт успел что-либо ответить, Уорден ушел.
Прюитт снова стал катать шары на биллиарде, думая о том, что Уорден молодец: он не запретил ему играть. Другой начальник наверняка запретил бы. Прюитт забил один шар, затем другой, только один раз промахнулся. Забив все шары, он сложил их в пирамиду и поставил кий на место. С минуту Прюитт постоял в раздумье, затем выключил свет и вышел па веранду.
В канцелярии по-прежнему горячо спорили. Маггио продолжал чистить картошку. Из кухни донесся звон кастрюль и сковородок. В помещении склада неравномерный стук машинки прекратился.
Из канцелярии вышел одетый в белое повар. Он быстро прошагал в кухню и по пути крикнул Маггио, чтобы тот убирался с дороги со своей картошкой.
— Что я тебе говорил? — сказал Маггио, искоса поглядывая на Прюитта.
Прюитт улыбнулся, бросил сигарету и выпустил облако дыма. Так вот она, жизнь седьмой роты, на первый взгляд простая, а на самом деле скрывающая в себе различные страсти и противоречия. И он тоже должен в них окунуться.
Сигарета еще но успела долететь до земли, как из окна послышался громкий голос Уордена:
— Прюитт, иди сюда!
Прюитт почувствовал, что он побежден. Откуда Уорден узнал, что он ушел из комнаты отдыха? Видно, у него была какая-то сверхъестественная проницательность.
Прюитт засунул шляпу под ремень, боясь, как бы кто не утащил ее, пока он будет в помещении. Затем вошел в канцелярию.
— Рядовой Прюитт явился к командиру роты согласно приказу, сэр, — доложил он.
Капитан Дайнэмайт Холмс, кумир любителей спорта на островах, повернул свое длинное, с высоким лбом, выступающими скулами и орлиным носом лицо к стоявшему перед ним человеку и, не глядя, взял листок с приказом о его переводе в роту.
— Вольно! — скомандовал он.
Стол Холмса стоял напротив у двери, а под прямым углом от него — стол старшины, за которым, облокотившись, сидел Милт Уорден. Расслабив левую ногу и заложив руки назад, Прю бросил па него мимолетный взгляд. Уорден испытующе посмотрел па Прюитта.
Капитан Холмс повернулся на вращающемся кресле вправо и несколько секунд смотрел в окно, а затем, резко повернувшись и возвратившись в прежнее положение, произнес:
— Я взял себе за правило всегда беседовать с новичками, Прюитт, — строго сказал он. — Не знаю, к чему ты привык в команде горнистов, но здесь мы действуем по уставу. Любой лодырь сразу получает по заслугам. Гарнизонная тюрьма — вот место для лодырей, пока они не научатся быть солдатами.
Он умолк и строго посмотрел на Прюитта.
— Моя рота, — продолжал Холмс, — это четко работающий механизм, и я не допускаю ничего, что могло бы сбить его с ритма. Если солдат делает свое дело, не сует нос в чужие дела, выполняет мои распоряжения, он будет доволен. Перед ним открываются широкие возможности для продвижения по службе, потому что у меня в роте нет любимчиков. Я поставил перед собой цель — дать солдату все, что он заслужил. Ни больше, ни меньше. Ты начинаешь с нуля, и, как будет дальше, зависит от тебя самого. Понятно?
— Да, сэр, — ответил Прюитт.
— Хорошо, — продолжал капитан Холмс, строго глядя на Прюитта. — Чтобы получить повышение, солдат моей роты должен знать свое дело. Он должен быть солдатом. Он должен доказать мне, что старается. Понятно?
— Да, сэр.
— Хорошо. Хорошо, когда командир и его подчиненные понимают друг друга. — Холмс отодвинулся в кресле и дружески улыбнулся Прюитту. — Будем плавать вместе, как говорят наши коллеги на флоте. Мне всегда приятно иметь в роте хорошего солдата, и я рад принять тебя.
— Благодарю вас, сэр, — ответил Прюитт.
— Хотел бы ты быть ротным горнистом, временно? — спросил Холмс, закуривая сигарету. — Я видел, как ты дрался с Коннорсом в прошлом году. Прекрасное было зрелище, прекрасное. Тебе просто не повезло, а то бы ты выиграл. Тогда мне казалось, что во втором раунде ты наверняка его нокаутируешь.
— Спасибо, сэр, — сказал Прюитт.
Капитан Холмс говорил теперь почти в веселом тоне. «Ну, вот и начинается, — подумал Прю. — Сам напросился, сам теперь и решай. Нет, пускай он сам лучше решает».
— Если бы в декабре, когда начинался сезон, я знал, что ты в нашем полку, я обязательно разыскал бы тебя, — улыбаясь, сказал Холмс.
Прю промолчал. Он почувствовал, хотя и не услышал, как фыркнул от раздражения сидевший слева от него Уорден, казалось с безразличным видом изучавший какие-то бумаги.
— Мне нужен хороший горнист, Прюитт, — произнес Холмс дружески. — У нашего ротного горниста нет опыта. А его помощник занимает это место только потому, что он настоящий болван. Я опасался, что он застрелит кого-нибудь во время строевых занятий. — Холмс засмеялся и взглянул на Прюитта, как бы приглашая его тоже посмеяться.
Милт Уорден (предложивший Сальваторе Кларка в ученики горниста, после того как тот, стоя на посту, чуть не застрелил сам себя) продолжал заниматься своими бумагами, только брови его едва заметно дрогнули.
— Это должность рядового первого класса, — сказал Холмс. — Завтра утром сержант Уорден сразу же отошлет на подпись приказ о твоем назначении.
Холмс ждал ответа Прюитта, но тот ничего не сказал; он наблюдал за ярким солнечным светом, лившимся в комнату через открытое окно, размышляя над тем, сколько времени ему понадобится, чтобы освоиться. Прю никак не мог поверить, что они ничего не знают обо всей его истории. Он почувствовал, что гимнастерка, которая в восемь часов была свежей, вся взмокла от пота.
— Я, конечно, понимаю, — снисходительно улыбнулся Холмс, — рядовой первого класса — это не так уж много, по штатное расписание по сержантскому составу у нас все заполнено. Есть два сержанта, которые вот-вот кончают службу, — добавил он. — Они должны уезжать в следующем месяце.
Жаль, что сезон почти кончился, а то ты мог бы начать тренировки сегодня же; расписание рассчитано до конца февраля. Но это ничего, — продолжал Холмс, улыбаясь, — если ты не будешь участвовать в полковых соревнованиях в этом году, то за тобой сохранится право участвовать в ротных осенью. Ты видел кого-нибудь из наших ребят в этом году на городском ринге? — спросил Холмс. — У пас есть хорошие ребята, я уверен, что кубок опять останется у нас. Мне бы хотелось знать твое мнение о некоторых из них.
— В этом году я не был на соревнованиях, сэр, — сказал Прю.
— Что? — Холмс не поверил своим ушам. — Не был? — Он с любопытством уставился на Прю, а затем перевел взгляд на Уордена. Взял со стола только что заточенный карандаш и начал его изучать. — Как же случилось, — мягко спросил капитан Холмс, — что ты целый год был в полку, и никто не знал о том, что ты боксер? Тебе надо было бы прийти ко мне, ведь я тренер по боксу, и мы держим первое место в дивизии.
Прю переступил с ноги на ногу и глубоко вздохнул.
— Я боялся, что вы захотите, чтобы я выступал за команду, сэр, — сказал он. «Ну вот и все, — подумал Прю, — теперь все сказано». Он почувствовал облегчение.
— Конечно, — сказал Холмс. — А почему бы и нет? Мы с радостью используем такого человека, как ты. Тем более что у тебя полутяжелый вес. У нас как раз таких и не хватает. Если мы в этом году проиграем на чемпионате, то только потому, что проиграем в полутяжелом весе.
— Но я ушел из двадцать седьмого полка как раз из-за того, что бросил бокс, сэр, — сказал Прю.
Холмс понимающе взглянул на Уордена, на этот раз как бы показывая, что теперь, после этого признания, он уже может поверить словам Прю. Потом он сказал:
— Бросил бокс? Почему же?
— А вы не слышали, что случилось с Дикси Уэллсом, сэр? — спросил Прю и почувствовал, как усмехнулся Уорден, складывая свои бумаги.
Холмс посмотрел на него широко раскрытыми от удивления глазами.
— Нет, — сказал он. — А что случилось?
Тогда Прю, крепко стиснув за спиной руки, рассказал ему, вернее, им обоим всю историю. И все время, пока он говорил, чувствовал, что все это не нужно, что они оба уже все знают, и все же ему пришлось разыграть роль, навязанную Холмсом.
— Плохо, — сказал Холмс, когда Прю кончил. — Теперь мне понятно, почему ты себя так чувствуешь. Но ведь такие вещи часто случаются. Когда дерешься на рпнге, нужно допускать такую возможность.
— Это и есть одна из причин, по которым я решил прекратить драться на ринге, — сказал Прю.
— Но с другой стороны, — голос Холмса стал теперь не таким уж сочувственным, — если так будут рассуждать все боксеры, то что же тогда будет?
— Нет, сэр, все не будут так рассуждать, — сказал Прю.
— Я знаю, — сказал Холмс, из его голоса исчезли последние капли сочувствия. — А что же ты хочешь, чтобы мы запретили бокс из-за того, что убит один человек?
— Нет, сэр, — начал было Прю, — я не говорил…
— Это все равно что прекратить войну из-за того, что убит один человек, — продолжал Холмс, перебив его. — Соревнование боксеров — это лучшее средство повышения морального духа солдат здесь, вдали от родины.
— Я и не хочу, чтобы бокс запретили, сэр, — сказал Прю, чувствуя абсурдность их разговора. — Но не понимаю, — упрямо продолжал он, — почему человек должен драться на ринге, если он не хочет?
Внимательный, изучающий взгляд Холмса становился все холоднее.
— И поэтому ты перевелся из двадцать седьмого полка?
— Да, сэр. Они пытались заставить меня продолжать драться.
— Понятно.
Капитан Холмс, казалось, сразу потерял вест, интерес к разговору. Он посмотрел на часы, вдруг вспомнив, что на половину первого у него назначено свидание с женой майора Томпсона. Он встал и взял форменную шляпу с папки для входящих документов на своем столе.
Это была великолепная шляпа, мягкий, дорогой фетр, фирмы Стетсон, с полями, приподнятыми спереди и сзади, с четырьмя отглаженными зубцами, сходящимися в острую точку на макушке, с широким кавалерийским ремешком под подбородком вместо узкого, как у пехотинцев. Рядом с ней лежал хлыст для верховой езды, с которым Холмс никогда не расставался.
— Ну что ж, — сказал он почти без всякого интереса, — в уставах ничего не говорится о том, что человек должен быть боксером, если он этого не хочет. Увидишь, мы не будем тебя здесь заставлять драться, как в двадцать седьмом. Я такие вещи не люблю. Раз не хочешь драться, мы не собираемся включать тебя в команду. — Он пошел к двери, но вдруг резко повернулся — А почему ты ушел из команды горнистов?
— По личным соображениям, сэр, — сказал Прю, убежденный в том, что личные дела любого человека, даже рядового солдата, касаются только его самого.
— Но тебя перевели по просьбе начальника команды горнистов, — возразил ему Холмс. — Что у тебя там случилось?
— Ничего, сэр, — сказал Прю. — Ничего особенного. Это личное дело, — повторил он.
— А, — сказал Холмс, — понятно.
Он не предполагал, что причиной может быть личное дело, и с беспокойством взглянул на Уордена, не зная, как поступить. Но Уорден, который до этого с интересом следил за разговором, сразу равнодушно уставился на стену. Холмс кашлянул, но и это не привлекло внимание Уордена.
— Вы хотите что-нибудь добавить, сержант? — пришлось спросить Холмсу в конце концов.
— Кто — я? Конечно, сэр, — встрепенулся Уорден. Внезапно на него напал приступ ярости. Его брови выгнулись дугой, как две гончие, готовые броситься за зайцем.
— Какое звание у тебя было в команде горнистов, Прюитт? — спросил он.
— Рядовой первого класса с дипломом специалиста четвертого класса, — ответил Прю, спокойно глядя на Уордена.
Выразительно приподняв брови, Уорден посмотрел на Холмса.
— Ты хочешь сказать, — удивленно спросил он, — что отказался от звания рядового первого класса и специалиста четвертого класса и стал простым рядовым стрелковой роты только потому, что тебе нравится маршировать?
— У меня не было никаких неприятностей, — настойчиво повторил Прю, — если вы все еще думаете, что я ушел из-за этого.
— А может быть, — усмехнулся Уорден, — ты просто терпеть но можешь играть на горне?
— Это мое личное дело, — сказал Прю.
— Все будет решать командир роты, — внезапно изменил тон Уорден. Холмс кивнул. Уорден улыбнулся и сказал бархатным голосом: — А ты перевелся не потому, что вместо тебя Хаустон назначил первым горнистом молодого Макинтоша?
— Меня перевели, — упрямо твердил Прю, — по личным мотивам.
Уорден откинулся в кресле и тихонько фыркнул.
— Что за чертовщина со всякими этими переходами! У пас в армии прямо дети! Когда-нибудь эти юнцы поймут, что хорошие должности на деревьях не растут?
Охваченные чувством взаимного озлобления, Уорден и Прю забыли о капитане Холмсе. Как раз в этот момент тот, пользуясь своим правом, вмешался.
— Мне кажется, — сказал он спокойно, — что ты очень быстро завоевываешь дурную репутацию бунтаря, Прюитт. Но таким в армии нет хода. Ты убедишься, что строевому солдату в нашем подразделении значительно труднее, чем в команде горнистов.
— Я уже был на строевой службе, сэр, — сказал Прю. — В пехоте. Поэтому я не боюсь снова стать строевым. «Лжешь, — сказал он самому себе, — черта два, не боишься. Как это получается, что люди так легко заставляют тебя лгать?»
— Ну что ж, — сказал Холмс, — похоже, что у тебя будет возможность доказать это. Ты не новобранец и должен знать, что в армии у каждого ость свои обязанности. А также моральная ответственность, о которой не говорится ни в каких уставах. Можно подумать, что ты свободен, но на самом деле это не так. Как бы высоко ты ни поднялся, всегда над тобой есть кто-то еще. Да ты и сам знаешь об этом не хуже меня. Сержант Уорден позаботится о тебе и назначит в отделение. — О должности ротного горниста больше ничего сказано не было. Холмс повернулся к Уордену: — У вас есть ко мне еще что-нибудь?
— Нужно окончательно проверить отчет о ротных фондах. Он должен быть готов завтра утром.
— Вот вы этим и займитесь, — сказал Холмс, совершенно игнорируя положение, в соответствии с которым только офицер ведает фондами роты. — Составьте отчет, а завтра рано утром я подпишу. У меня нет времени заниматься деталями. Это все?
— Нет, сэр, — резко сказал Уорден.
— Что бы там ни было, сделайте все сами. Если что-нибудь нужно сделать сегодня, подпишетесь моим именем. Я сегодня уже не приду. — Он сердито посмотрел на Уордена и повернулся к двери, не обращая внимания на Прюитта.
— Есть, сэр! Смирно! — громко скомандовал Уорден.
— Продолжайте, — сказал Холмс. Он надел шляпу и ушел.
Через минуту за окном послышался его голос:
— Сержант Уорден!
— Да, сэр, — отозвался Уорден, подскакивая к окну.
— В чем дело? Здесь необходимо навести порядок. Взгляните-ка сюда. А вон там, у мусорного ящика? Это что, казармы или хлев? Я требую все убрать. Немедленно!
— Есть, сэр! — громко отозвался Уорден. — Маггио!
Под окном выросла похожая на гнома фигура Маггио в нижней рубахе.
— Да, сэр.
— Маггио, — сказал капитан Холмс, — где, черт возьми, твоя гимнастерка? Немедленно надень ее. Здесь не пляж.
— Есть, сэр, — сказал Маггио, — сейчас надену.
— Маггио! — крикнул Уорден. — Найди остальных дежурных по кухне — и немедленно все убрать! Слышал, что сказал командир роты?
— О’кей, сержант, будет сделано, — ответил Маггио.
Облокотившись о подоконник, Уорден видел, как широкая спина Холмса проплыла мимо солдат четвертой роты, вытянувшихся по стойке «смирно» по команде дежурного сержанта.
— Продолжайте, — бросил на ходу Холмс.
Солдаты в синей форме вернулись к прерванным занятиям.
— Черт бы побрал этого кавалериста, — пробормотал Уорден. Он не спеша подошел к столу и ударил кулаком по своей твердой с плоским верхом форменной шляпе, которая висела на стене. — Разрази меня гром, чтобы я когда-нибудь согнул свою шляпу, как он.
Холмс поднимался по лестнице в штаб полка, в кабинет полковника Делберта. У Уордена была своя теория относительно офицеров: будь он хоть сам Христос, но раз он офицер, то наверняка сукин сын. И ты полностью в их власти. И ничего не можешь сделать. Вот почему они такие.
Уорден почувствовал, с какой силой взыграло в нем мужское начало. Он отошел от окна и снова сел за стол.
Прю стоял у стола и ждал Уордена. Он чувствовал себя очень уставшим и все еще старался подавить свой страх, вызванный несогласием с волей начальства. Воротник его гимнастерки смялся, а спина насквозь пропиталась потом. «Еще немного, и со всем этим будет кончено, — подумал он. — Тогда сможешь отдохнуть».
Уорден взял со стола какую-то бумагу и стал читать с таким видом, будто был один в комнате. Когда он в конце концов поднял голову, на его лице было удивленно и даже негодование, — казалось, он не мог понять, как этот человек попал сюда без вызова.
— Ну? — сказал Мнлт Уорден. — Какого черта вам здесь нужно?
Прю, ничуть не смущаясь и ничего не отвечая, спокойно взглянул на него. Какое-то время оба молчали, изучая друг друга, как два шахматиста оценивают друг друга перед началом игры. На их лицах нельзя было прочесть открытой неприязни, на них выражалась какая-то скрытая холодная враждебность. Эти два человека чем-то напоминали философов, которые исходили из одной и той же посылки, но под давлением неопровержимых аргументов пришли к диаметрально противоположным выводам. И все-таки эти выводы были как братья-близнецы, из одной плоти и крови.
Уорден нарушил молчание.
— Ты, кажется, ничуть не изменился, Прюитт, — саркастически произнес он. — Так ничему и не научился. Как сказал один большой остряк, дураки всегда рвутся туда, где даже ангелы боятся появляться. Ты ведь в петлю полезешь за другого, если предоставить тебе такую возможность.
— Ты хочешь сказать, что можешь мне ее предоставить? — спросил Прю.
— Нет. Конечно нет. Мне ты правишься.
— И ты мне, — сказал Прю. — Ты тоже ничуть но изменился.
— И ведь ты сам полез в петлю! — Уорден печально покачал головой. — Именно это ты только что сделал, отказавшись войти в боксерскую команду, понимаешь?
— Мне казалось, ты не любишь спортсменов, — сказал Прю.
— Да, не люблю, — ответил Уорден. — А тебе никогда не приходило в голову, что я сам в каком-то смысле нестроевик? У меня ведь нет строевых обязанностей.
— Как раз об этом я и подумал, — сказал Прю. — И не могу понять, почему ты так ненавидишь нас, парней из команды горнистов.
— Потому, — усмехнулся Уорден, — что нестроевики и спортсмены просто увиливают от строевой службы, ищут легкой жизни.
— И превращают службу для такого, как ты, в кромешный ад?
— Я никому зла не желаю, — ответил Уорден. — Но ведь и я не виноват, что мне везет и что умею устроить все, как самому хочется.
— Не могут же все быть такими, — заметил Прю.
— Это верно, — согласился Уорден. — Не могут. Сколько ты уже в армии? Пять лет? Пять с половиной? А ведешь себя как зеленый новобранец. Пора тебе приспособиться. Нет у тебя ловкости. А без нее нельзя.
— Пожалуй, лучше я буду без нее.
Уорден, обдумывая ответ, не спеша зажег сигарету.
— Когда ты был горнистом, тебе жилось неплохо, — сказал он. — Но ты отказался от хорошей жизни, потому что Хаустон оскорбил твои чувства. А теперь отказываешь Холмсу, когда он предлагает включить тебя в свою боксерскую команду, — проговорил Уорден сквозь зубы. — Принял бы ты его предложение, Прюитт. Ведь строевая служба в моей роте вряд ли придется тебе но вкусу.
— Я могу поладить с любым в армии, — ответил Прю. — Во всяком случае, попробую.
— Хорошо, — сказал Уорден. Ты думаешь, если будешь хорошим солдатом, то сможешь здесь, у нас, стать сержантом? И это после того, как ты сейчас выкинул такую штуку? Да ты даже рядовым первого класса никогда не будешь.
Ведь ты как раз такой солдат, которому в армии только и заниматься бы спортом. Ты мог бы добиться, чтобы твое имя не сходило со страниц газет в Гонолулу, стал бы героем. А настоящим солдатом тебе не стать. Никогда…
Вот тебе мой совет. Если ты когда-нибудь передумаешь и решишь согласиться стать боксером в команде Холмса, то помни— спортсмены все-таки не командуют в роте, хотя командиром ее и является Холмс.
Здесь тебе не первая рота, Прюитт. А четвертая. Я в ней старшина, и командую здесь я. Командир, конечно, Холмс, но он тупой кретин, который подписывает бумаги, ездит па лошадях, носит шпоры и напивается до бесчувствия в офицерском клубе. А ротой командую я.
— Разве? — усмехнулся Прю. — Не рассказывай сказки! Если ты командуешь этой ротой, то как же тогда Прим стал заведующим столовой? Как О’Хейер стал заведующим отделением снабжения и сержантом, если всю работу выполняет Лева? Как же вышло, что почти каждый сержант у вас в роте любимчик Холмса?
Глаза Уордена медленно наливались кровью.
— Ты не знаешь и половины всего, детка, — возразил он. — Вот когда послужишь здесь, узнаешь гораздо больше. Ты ведь не знаком с Гэловичем, Гендерсоном и Доумом.
Он вытащил сигарету из угла рта и нарочито медленно потушил ее о пепельницу.
— Все дело в том, что Холмс подавился бы собственной слюной, если бы не было меня, чтобы вытирать ему рот. — Уорден встал и потянулся по-кошачьи. — Надеюсь, теперь нам обоим ясно положение дел.
— Мое-то положение мне ясно, — ответил Прю. — Но вот тебя я не пойму. Я думаю… — Звук чьих-то шагов в коридоре заставил его замолчать. Он понимал, что спор между ним и Уорденом — это их личное дело.
— Вольно, вольно, вольно, — послышалось в дверях. — Не вставайте.
Но Уорден и Прюитт уже стояли. Голос принадлежал маленькому человечку, быстрыми мелкими шажками вошедшему в комнату. Он был одет в щегольскую, безукоризненно сшитую форму, па которой красовались знаки различия второго лейтенанта. Увидев Прюитта, он остановился.
— Я тебя но знаю, солдат, — сказал маленький человек. — Кто ты?
— Прюитт, сэр, — ответил Прю, оглянувшись па улыбающегося Уордена.
— Прюитт, Прюитт, — повторил маленький человек. — Ты, должно быть, новенький. Я такой фамилии у нас не встречал.
— Переведен из первой роты сегодня утром, сэр, — доложил Прю.
— Я так и думал. Раз мне неизвестна твоя фамилия, значит, тебя не было в роте. Я целых три недели потел над расписанием нарядов, так что каждого мог бы назвать по фамилии. Мой отец всегда говорил мне, что хороший офицер знает каждого в своей части по имени, а еще лучше по прозвищу. А тебя как называют, солдат?
— Меня называют Прю, сэр.
— А я лейтенант Калпеппер, только недавно из Вест-Пойнта. Ты наш новый боксер? Жаль, что не попал сюда до закрытия сезона. Очень рад видеть тебя на борту нашего корабля, Прюитт.
Лейтенант Калпеппер быстро обежал маленькую комнату, рассовывая бумаги по разным ящикам.
— Ты, возможно, знаешь меня, если читал полковую хронику, — сказал он. — Мой отец, а до него дед, оба начали свою карьеру в этой роте младшими лейтенантами, оба командовали этой ротой, а потом этим полком и стали генералами. Теперь я следую их примеру. Послушай-ка, сержант Уорден, где моя сумка для гольфа? Мы договорились с дочерью полковника Прескотта поиграть сейчас в гольф. И потом, после ленча.
— Она там в шкафу, — равнодушно бросил Уорден. — За картотекой.
— Да, правильно, — сказал лейтенант Калпеппер, сын бригадного генерала Калпеппера, внук генерал-лейтенанта Калпеппера, правнук подполковника армии конфедерации южных штатов Калпеппера.
— Я сам достану сумку, сержант, не беспокойтесь, — продолжал он, хотя Уорден и не двигался с места. — Сегодня я должен попасть в лунку не меньше восемнадцати раз.
Он вытащил сумку из-за металлического ящика с картотекой. уронив при этом пачку карточек, но и не подумал поднять их. Затем Калпеппер выпорхнул из комнаты так же легко и стремительно, как появился.
Уорден, поморщившись, поднял карточки и положил их на место.
— Иди, — сказал он Прюитту, — я сделаю все, что требуется. А сейчас мне надо работать.
Он подошел к схеме, которая на крюках висела позади стола Холмса, и остановился, разглядывая ее. На схеме были видны квадратики, изображавшие взводы и отделения, и к каждому из них прикреплены картонные таблички с фамилиями солдат и сержантов.
— А где твои вещи? — спросил Уорден.
— Все еще на старом месте. Не хотелось мять в свертках выглаженную форму.
Уорден ухмыльнулся своей хитрой, загадочной улыбкой.
— Все еще пижонишь? Ничуть не изменился. Не форма делает солдата, Прюитт, а нечто другое.
Он вытащил карточку из ящика стола Холмса и напечатал на ней фамилию Прюитта.
— У склада стоят пулеметные повозки. Возьми одну и перевези вещи.
— Спасибо, — сказал Прю, удивленный таким великодушием.
Уорден довольно ухмыльнулся.
— Так ведь форма твоя не помнется при перевозке… Надо, чтобы ты попал в хорошее отделение. Как насчет отделения Чифа Чоута?
— Ты что, смеешься? — сказал Прю. — Неужели ты в самом деле хочешь послать меня в отделение Чоута? Мне кажется, тебя больше устроило бы отправить меня к кому-нибудь из любимчиков Холмса.
Брови Уордена от удивления поползли вверх. Оп повесил карточку на схему, где находился квадратик отделения капрала Чоута.
— Вот так. Понятно? У тебя, может быть, никогда еще но было такого хорошего друга, как я, а ты даже не знаешь этого. Пойдем на склад. Получишь снаряжение и спальные принадлежности.
В помещении склада Лева, худой, лысый, с морщинистым лицом, оторвался от своих каракулей, чтобы выдать Прюитту простыни и наматрасники, палатку, одеяла и все остальное имущество.
— Хэлло, Прю, — улыбнулся он.
— Хэлло, Никколо, — ответил Прю. — Ты все еще в этой части?
— А ты к нам надолго? — в свою очередь спросил Лева. — Или временно?
— Вполне возможно, — вместо Прюитта ответил Уорден, — что он пробудет у нас долго.
Затем Уорден проводил Прюитта наверх, где и располагалось отделение Чоута, и показал, какую койку ему занять.
— До часу закончишь все личные дела, — приказал Уорден. — А потом отправишься на работу, как и все.
Прю занялся устройством постели. В комнате никого не было, и каждый его шаг гулким эхом отдавался вокруг.
Капитан Холмс вышел из ротной канцелярии в прекрасном настроении. Он был доволен тем, как разговаривал с поваром Уиллардом, и особенно с новеньким, Прюиттом. Холмс еще раньше знал историю о последнем бое Прюитта, а теперь, после разговора с ним, был уверен, что тот еще до начала летнего сезона ротных состязаний наверняка изменит свое решение.
Капитану Холмсу нравилось подниматься по ступенькам лестницы, ведущей к зданию штаба. Казалось, они сделаны не из бетона, а, как старинные лестницы, из мрамора с серыми и черными прожилками. Время отполировало когда-то шероховатый бетон, дожди и непрерывное шарканье ног сгладили острые углы и отшлифовали поверхность. Под дождем ступеньки всегда ярко блестели. Они казались Холмсу столь же прочными, даже вечными, как и сама армия.
Бетон и кирпич лестницы были той реальностью, в которой преломлялись взгляды Холмса. Такой же реальностью было и то, что ординарец регулярно раз в день до блеска начищал его ботинки для верховой езды. Когда Холмс поднимал ногу на ступеньку, мягкая, податливая кожа ботинок изгибалась глубокими складками, однако на ботинках но было ни одной трещины — это говорило о хорошем уходе за ними.
Сейчас удовольствие шагать по лестнице несколько омрачалось предстоящей встречей с полковником Делбертом. Не то чтобы Холмс не любил старика. Нет. Но когда человек выше тебя но званию, когда от него зависит присвоение тебе звания майора, тогда, естественно, волей-неволей боишься сказать лишнее слово в его присутствии.
Наверху, посреди веранды, коренастый солдат в рабочей одежде тер шваброй отполированный пол, размахивая ею от стены до стены. Капитан Холмс остановился. Солдат был занят своим делом и не заметил появившегося па веранде Холмса. И только когда швабра хлестнула по каблукам, солдат оторвал взгляд от пола и удивленно уставился на капитана, вытянувшись по стойке «смирно» и виновато глядя на офицера. Швабра выпала из его рук, по он тут же поднял ее и прижал к ноге, как винтовку. Капитан Холмс презрительно взглянул на солдата, его всегда раздражал такой панический страх перед офицерами, и медленно двинулся прочь.
Полковник Делберт был у себя. За большим столом в просторном кабинете, на стенах которого были укреплены два огромных флага, государственный и полковой, он казался невероятно маленьким. На самом деле это был крупный мужчина. На полном лице его едва заметны были крошечные стального цвета усы, которые всегда очень смущали Холмса, хотя он и старался не осуждать начальника. Кабинет полковника выглядел весьма скромно — кроме стола и двух стульев, там ничего не было. Как всегда, у стола на полу спал черный спаниель.
Холмс ровным, спокойным голосом отдал рапорт полковнику. Кругом стояла тишина, казалось, даже спаниель перестал дышать. Полковник четко ответил па приветствие и улыбнулся. Улыбка у него получилась теплая, отеческая.
— Ну, — сказал полковник, усаживаясь в кресло. — Что скажешь, Дайнэмайт?
Капитан Холмс улыбнулся, взял один из стоявших у стены стульев и присел за столом напротив полковника, стараясь поскорее отделаться от робости.
— Дело в том, сэр, что один из моих парней…
— В прошлое воскресенье в бейсболе мы выглядели очень неважно, — перебил Холмса полковник. — Вы видели игру? Разгром. Полный разгром. Двадцать первый разбил нас наголову. Было бы еще хуже, если бы не Чоут. Он лучший игрок, какого мне доводилось видеть. Кажется, он действительно заслужил, чтобы его перевели в штабную роту и присвоили звание старшего сержанта. — Лицо полковника Делберта осветилось улыбкой, и короткие усы разлетелись в стороны, как крылья птицы. — Я бы так и сделал, если бы у пас была настоящая бейсбольная команда, а то ведь только он один и может играть.
Полковник замолчал, и капитан Холмс но мог решить, продолжать ли ему свой доклад или подождать, пока полковник сам не предложит это сделать.
— В этом году мы ничего не добьемся в бейсболе, — произнес полковник, и Холмс сразу почувствовал, что это камешек в его огород. — Ваша команда боксеров — единственная из всех, которая побеждала в прошлом году. Похоже, что и в этом году она наш единственный шанс. В последнее время я здорово потрудился, чтобы усилить спортивную мощь полка.
— Конечно, сэр, — вставил капитан Холмс. — Все благодарны вам, сэр.
— Каждый солдат знает, что спорт помогает военной службе. Спортивная репутация нашего полка сильно пострадала в прошлом году. Даже городские газеты смеялись над нами. Это к добру не приведет. Ты, мой мальчик, у нас единственная надежда.
— Благодарю вас, сэр, — отчеканил капитан Холмс, пытаясь понять, к чему клонит полковник.
Полковник Делберт глубокомысленно прищурил глаза.
— А как вы думаете, капитан, выиграем мы снова в этом году чемпионат?
— Видите ли, сэр, — ответил капитан Холмс. — Пока у нас шансы невелики. Мы впереди двадцать седьмого по очкам, но ничего нельзя сказать наверняка.
— Значит, вы полагаете, что мы можем и проиграть? — спросил полковник Делберт.
— Я этого не говорю, сэр, — ответил капитан Холмс.
— А как же вы все-таки считаете, выиграем мы или проиграем?
— Выиграем, сэр.
— Отлично, отлично, — сказал полковник. — Последние два года здесь не очень-то много уделяли внимания спорту.
— Правильно, сэр, — осторожно заметил капитал Холмс. — Но мне кажется, мы, тренеры, делали все, что могли.
Полковник возбужденно закивал.
— Я тоже так думаю. Но нам же нужны результаты. Наша боевая подготовка организована неплохо, солдаты должны заниматься. Но мы с вами знаем, что в мирное время именно спортивные достижения демонстрируют народу мощь армии. Особенно здесь, на островах, где нет большого спорта. Я уже поговорил со всеми нашими спортивными руководителями, кроме вас. Считаю нужным освободить майора Симмонса от руководства занятиями по футболу.
Полковник многозначительно улыбнулся, и его усики разлетелись, как крылья молоденького ястребка.
— Результаты! Результаты! Вот что нужно. Симмонс, конечно, попросил отправить его обратно в Штаты.
Капитан Холмс понимающе кивнул, быстро обдумывая ситуацию. Это, видимо, случилось недавно, может быть, даже сегодня. Иначе он бы знал об этом. Теперь представилась возможность стать майором, если никого не пришлют вместо Симмонса.
Полковник положил свои большие руки на гладкую поверхность стола.
— Так что же вы хотели сказать, Дайнэмайт? — спросил он.
Холмс почти забыл, зачем он пришел.
— Один из моих парней, сэр, пришел ко мне неделю назад. Хочет перевестись в мою роту. Он в береговой артиллерии форта Камехамеха. Служил у меня в Блиссе. Я хотел поговорить с вамп о нем.
Маленькие усики лукаво взмахнули крылышками.
— Еще один боксер? У пас их немного больше нормы, но это можно устроить. Я даже напишу письмо в министерство.
Капитан Холмс наклонился, чтобы погладить собаку полковника.
— Нет, сэр. Он не боксер. Он повар. Хороший парень.
— Ну и что же? — спросил полковник.
— Он служил у меня в Блиссе, сэр. Я лично за него поручусь.
— Это я устрою, — сказал полковник. — Но расскажите, как дела у вас в роте. Ваша рота очень интересует меня. На ее примере я вижу справедливость своей теории — из хороших спортсменов выходят хорошие сержанты и командиры. А там, где хорошие командиры, там и подразделения отличные. Логика простая. В этом мире полно рабочего скота, которым нужно руководить. Без хороших руководителей ничего не добьешься.
— Я тешу себя надеждой, сэр, — улыбнулся Холмс, — что у меня лучшее подразделение в полку.
— Вы правы. Доказательством моей логики является старшина Уорден. Был разносторонним спортсменом, пока не стал бабником.
Капитан Холмс засмеялся.
— Мне кажется, он здорово увлекается этим делом, — сказал полковник. — Но хороший солдат иначе не может. Хороший солдат отчасти и должен быть грубым животным, таким, как Уорден. Беспокоиться нужно только тогда, когда солдат перестает интересоваться женщинами. Этому учил меня мой дед.
Внезапно полковник Делберт откинулся в кресле-качалке, а затем подался вперед прямо к столу и заговорил совсем другим тоном:
— А теперь скажите, капитал, каковы ваши перспективы на следующий год? Вы говорите, что в этом году выиграете. Верю вам на слово, сэр. Но если мы рассчитываем побеждать и дальше, нужно готовиться заранее. Это один из основных принципов, старина. Победить в этом году — этого еще мало. Нам нужно готовиться к победе в будущем году. В этом мире трофеи достаются только победителю. Не знаю, как обстоит дело в других мирах, но думаю, что особой разницы пет, — что бы ни говорили наши военные священники. Как вы считаете, у нас есть шансы победить?
Капитан Холмс вдруг почувствовал себя загнанным в ловушку. Вот оно условие, чтобы получить звание майора.
— Да, конечно, сэр, — ответил он.
— У нас будут такие же возможности в следующем году, как и сейчас?
— Я бы этого не сказал. — Капитан Холмс мучительно искал выхода. — По-видимому, мы потеряем трех первоклассных парией, у них истекает срок службы.
— Знаю, — пробормотал полковник. — Но у вас остаются сержант Уилсон и сержант О’Хейер. А среди новичков никого нет?
— Есть у меня новичок, который очень неплохо выступал в этом году. Рядовой Блюм. Я думаю подготовить его к будущему году для выступления в среднем весе.
Полковник смотрел прямо на Холмса, а тот старательно пытался отвести взгляд в сторону.
— Блюм? — спросил полковник. — Это такой высокий курчавый еврей? И все?
— Не совсем так, сэр. Я как раз хотел спросить вас об одном деле. У меня нет хорошего боксера тяжелого веса. Капрал Чоут не так давно был чемпионом Панамы в тяжелом весе. С тех пор как приехал сюда, я все время пытаюсь заставить его выступать в нашей команде.
— Нет, — резко сказал полковник. — Оп не будет выступать… Капрал Чоут лучший бейсболист на островах. Такого игрока нам нет резона терять.
— Конечно, сэр, — ответил Холмс, а про себя подумал: «Бейсбольная команда все равно проиграет, а от меня требуют побед в боксе. Вот так всегда, требовать требуют, а помочь но хотят».
— Еще есть новичок, сэр, — сказал Холмс, хотя сначала намеревался об этом умолчать, — по фамилии Прюитт. Занял второе место в полутяжелом весе. Его перевели в мою роту из команды горнистов.
На лице полковника вновь появилась отеческая улыбка.
— Вот это прекрасно. Говоришь, он был в команде горнистов?
— Да, сэр, — устало ответил Холмс и, бросив взгляд на спящую собаку, подумал: «Проклятый самодовольный пес. Никаких забот не знает!»
— Замечательно! — воскликнул полковник. — Ты с ним говорил?
— Да, сэр, — сказал Холмс. — Но он отказывается выступать.
Полковник Делберт резко поднял голову.
— Как это отказывается?
— Отказался, сэр.
— Нет, этого не может быть, — отчеканил каждое слово полковник. — Тебе просто показалось. Между прочим, именно ты и должен заставить его выступать. Если бы он знал, что это нужно сделать ради чести полка, то, конечно, не стал бы возражать. Ты должен только убедить его. Пусть он знает, как он нужен полку.
«Полк, — подумал капитан Холмс. — Честь и репутация полка. Полк полковника Делберта. Он даже не хочет знать, почему Прюитт не согласен выступать».
Отеческая улыбка опять смягчила лицо полковника.
— Если ты думаешь, что этот человек понадобится, ты обязан его убедить. Насколько я понимаю, он действительно понадобится.
— Конечно, он мог бы нам пригодиться, сэр.
— Тогда убеди его. Я могу быть с тобой откровенным. Мы обязательно должны победить в будущем году. Нокс — наш единственный шанс. Запомни это. Начать готовиться нужно уже сейчас. Это очень важно.
— Слушаюсь, сэр, — ответил капитан Холмс. — Скоро начнем.
Полковник выдвинул ящик стола и что-то поискал в нем. Это был обычный сигнал к тому, что разговор окончен. Когда Делберт поднял глаза, капитан Холмс уже встал. «По крайней мере не будет никаких препятствий для перевода Старка, — подумал Холмс, — а я ведь пришел сюда именно за этим».
Легкий шум разбудил собаку. Опа встала, потянулась, вытянув сначала одну ногу, потом другую, и высунула розовый язык в высокомерном зевке. Потом облизнулась и уставилась на Холмса.
Холмс даже забыл о том, что собирался поставить стул на место к степе, и с завистью наблюдая, как лоснящийся, хорошо откормленный черный пес, независимо посмотрев па людей, опять укладывался у стола. Вспомнив, что все еще не поставил стул на место, Холмс резким движением отодвинул его к стене и, отдав честь полковнику, двинулся к выходу из кабинета. У самой двери полковник остановил его.
— Совсем забыл спросить, как поживает мисс Карен? Ей лучше?
— Немного, — холодно ответил Холмс.
В глазах полковника снова промелькнул теплый огонек, и он взволнованно произнес:
— Прекрасная женщина. В последний раз я видел ее в клубе на вечере у генерала Хендрика. На этой неделе моя жена устраивает партию в бридж. Ей бы хотелось, чтобы мисс Карен пришла.
— Уверен, что жена обрадуется приглашению, — выдавил из себя Холмс, — но я очень сомневаюсь, что здоровье позволит ей прийти па этот вечер. Она еще очень слаба, а такие вещи сильно возбуждают ее.
— Очень жаль, — сказал полковник. — Очень жаль. Я так и сказал жене. А как вы думаете, выздоровеет она к вечеру у бригадного генерала?
— Надеюсь, сэр, — ответил капитан Холмс. — Я знаю, что ей будет очень жаль пропустить такой случай.
— Ну, конечно, — сказал полковник. — Я очень рассчитываю, что она сможет прийти. Мы все так любим ее общество. Совершенно очаровательная леди, капитан.
— Благодарю вас, сэр.
— Между прочим, капитан, на следующей педеле я устраиваю вечеринку. И уже заказал комнаты в клубе. Вы, конечно, приглашены.
Холмс робко улыбнулся.
— Я непременно буду, сэр.
— Вот и прекрасно. Очень хорошо. — Делберт открыл еще один ящик письменного стола.
Капитан Холмс вышел.
И хотя он чувствовал, что оказался в ловушке, приглашение на вечеринку немного подняло его настроение. По крайней мере это значило, что он не состоит в черном списке полковника: такие вечеринки устраивались очень редко и туда приглашались только избранные.
В глубине души он понимал, что это ничего не меняет, и, когда спускался по лестнице, ее ступеньки уже больше не говорили ему о вечности армии. Холмс лишь надеялся, что когда-нибудь его отправят обратно в Штаты или вернут в любимую кавалерию. «Что за нелепая идея — переход в пехоту только ради поездки на острова. Этот проклятый рай на Тихом океане! Все же, сказал он самому себе, что-то не похоже, чтобы ты провел остаток дней своих в казармах Скофилда».
Холмс подумал, что надо будет поговорить с Карей. Полковник захочет, чтобы она была на вечеринке у бригадного генерала, и ему придется найти способ уговорить ее. Если бы она только согласилась быть поласковее со старым болваном! Это гарантировало бы Холмсу званне майора, даже если бы команда проиграла в этом или следующем году.
У ворот он машинально отдал честь нескольким рядовым, возвращавшимся из гарнизонной лавки, и, перейдя через улицу, направился к своему дому.
Карен Холмс расчесывала свои длинные светлые волосы, когда вдруг услышала, как хлопнула входная дверь и в кухню, тяжело ступая, во!пел Холмс.
Она занималась прической почти час и была полностью поглощена этим занятием, не требующим особых усилий мысли. Вся во власти массы своих длинных золотистых волос, которые струились сквозь частые зубцы расчески, она забыла обо всем на свете и только наблюдала в зеркале ритмичные движения рук.
Прической Карен заниматься любила, как любила и готовить. Это освобождало ее от всяких мыслей. Если бы она хотела, то могла бы стать великолепной кулинаркой. Еще одним ее увлечением были книги. Все это явно отличало Карен от других офицерских жен.
Стук двери нарушил ее священнодействие, и она вдруг почувствовала, что смотрит на собственную посмертную маску, бледную, безжизненную, сверкающую кровавой раной — густо накрашенными губами.
Услышав шаги мужа, она отложила в сторону расческу и закрыла лицо руками.
Холмс, даже не сняв шляпу, решительно вошел в комнату.
— Хэлло, — виновато сказал он. — Я так и думал, что застану тебя дома. Зашел переодеться.
Карен взяла расческу и снова занялась прической.
— Машина стоит около дома, — сказала она.
— Правда? — спросил Холмс. — Я не заметил.
— Я приходила к тебе в роту сегодня утром. Искала тебя.
— Зачем? — удивился Холмс. — Ты ведь знаешь, я не люблю, когда ты бываешь среди солдат.
— Мне нужно было попросить тебя кое о чем, — солгала она. — И я считала, что застану тебя на месте.
— У меня с утра было дело, и я не сразу пошел в казарму, — в свою очередь солгал Холмс. Он развязал галстук, сел на кровать и стал снимать сапоги. Карей промолчала.
— У тебя ведь нет ко мне претензий? — спросил Холмс.
— Конечно нет, — ответила Карен. — Я и не собираюсь расспрашивать тебя о твоих делах. Таков был наш уговор.
— А стоит ли поднимать этот вопрос?
— Просто я хочу, чтобы ты знал: я не так глупа, хоть ты и считаешь всех женщин глупыми.
Холмс поставил сапоги у кровати, снял пропотевшую рубашку и бриджи.
— Что ты хочешь этим сказать? В чем ты меня теперь обвиняешь?
— Ни в чем, — улыбнулась Карен. — Ведь мне давно ужо все равно, сколько у тебя любовниц. Но, ради бога, будь хоть один раз честным.
— Ну вот! — с отвращением закричал он, чувствуя, как приятное возбуждение от предстоящего свидания постепенно исчезает. — Хотел только зайти домой сменить форму и поесть. Вот и все.
— Мне кажется, — сказала она, — ты просто не знал, что я дома.
— Конечно не знал, черт возьми! Но я думал, что ты можешь быть дома, — закончил он неуклюже, уличенный во лжи. — Другие женщины! Чему я обязан на этот раз? Сколько раз я должен повторять, что у меня нет других женщин.
— Дайнэ, — сказала Карен, — поверь, у меня тоже есть голова на плечах. — Она засмеялась, но вдруг резко оборвала смех, увидев в зеркало, сколько ненависти было у нее в глазах.
— Если бы они у меня были, — сказал он, надевая чистые носки, и в его голосе слышалась жалость к самому себе, — неужели я бы не признался тебе в этом? Сейчас, при наших взаимоотношениях, у меня нет причин скрывать это, ведь так? Какое же ты имеешь право бросать мне такое обвинение?
— Какое право? — спросила Карен, глядя на него в зеркало.
Под ее уличающим взглядом Холмс весь съежился.
— Ага, — сказал он, удрученно вздохнув, — ты опять об этом. Интересно знать, сколько ты будешь напоминать об этом, прежде чем позволишь спокойно жить? Сколько раз я должен тебе повторять, что это была чистая случайность.
— Ну тогда все в порядке, — сказала она. — Этим все исчерпано, и мы даже можем притвориться, что вообще ничего не было.
— Я этого не сказал, — возразил Холмс. — Я знаю, как это на тебя подействовало. Но откуда я мог знать? Я не подумал об этом, а потом оказалось уже поздно. Что еще я могу сказать, кроме того, что очень сожалею?
Глядя на нее в зеркало, он старался казаться возмущенным, но вынужден был опустить глаза.
— Дайнэ, — с отчаянием сказала Карен, — ты же знаешь, как я не люблю говорить об этом. Я стараюсь забыть о случившемся.
— Хорошо, — ответил Холмс, — но сейчас ты сама начала этот разговор. Нп ты, ни я не забыли о случившемся, хотя прошло уже восемь лет.
Он устало поднялся и прошел в спальню, чтобы переодеться.
— Беда в том, что у меня по сей день остался неизгладимый след от этого случая! — крикнула Карен вслед ему. — Ты же легко отделался и никаких последствий не ощущаешь.
Незаметно она провела рукой по животу, нащупала грубый рубец шрама. «Вот в чем главная беда». Она была на грани истерики.
Холмс решил все-таки отправиться на свидание, хотя настроение у него было испорчено. Он переоделся в спальне и снова вошел в гостиную. Уныние и чувство вины уступили в нем место уверенности. Однако он принял виноватый вид, как делал всегда, когда нужно было обеспечить себе победу.
Карен поняла его настроение. В зеркало она видела его в белье, крупного, с кривыми ногами и густыми черными волосами на груди. С явным выражением сластолюбия и ущемленной гордости на лице он напоминал беспутного монаха. Черные завитки волос с груди устремлялись вверх к шее. Столь непривлекателен был вид этого человека, что Карен брезгливо поморщилась и подвинулась на стуле так, чтобы больше не видеть его отражения в зеркале.
— Сегодня утром я видел полковника Делберта, — сказал Холмс. — Он спрашивал, собираемся ли мы к генералу Хендрику. — Спокойно наблюдая за ней, он случайно, когда надевал бриджи, передвинулся так, что его отражение в зеркале оказалось как раз перед ней.
Карен наблюдала за ним, прекрасно зная, зачем он все это делает, и вся ее душа трепетала, как затронутая струна гитары, и она никак не могла сдержать себя.
— Нам придется пойти, — сказал он. — Ничего не поделаешь. Его жена тоже устраивает чай, но я убедил его, что ты не сможешь прийти к ним.
— Ты мог бы сделать то же самое и относительно второго вечера, — ответила Карен, но ее голос уже звучал нерешительно. — И если ты хочешь идти, иди один.
— Я не могу вечно ходить один, — жалобно возразил Холмс.
— Можешь, если скажешь, что я больна. Пусть они думают, что я совсем больна.
— Симмонса сняли с руководства футболом, — сказал Холмс. — Представляется возможность получить звание майора. Если бы ты была с ним мила сейчас, это могло бы решить все дело, пока на место Симмонса никого не прислали.
— Я помогала тебе в твоей работе, как могла, — сказала она. — Ты знаешь это. Я ходила па вечера, которые терпеть не могу. Это моя часть обязательств — играть роль любящей жены.
— От тебя я хочу одного — улыбаться старику и слушать его болтовню о деде, — умоляюще произнес Холмс.
— Для него улыбка — это приглашение положить руку на колено. Он ведь женат. Неужели ему этого мало?
— Право, не знаю, — угрюмо сказал Холмс. — В общем, я полагаю, ты должна сдержать слово и выполнить наш уговор, — печально добавил он.
— Хорошо, хорошо, я пойду. А теперь давай поговорим о чем-нибудь другом.
— Что у нас на обед? — спросил Холмс. — Я голоден, голоден как черт. Проклятый сегодня день, слушать этого Делберта, ругаться с поварами, а потом с этим новеньким, Прюиттом. Совершенно измотался.
Она подождала, пока он кончил тираду, а потом тихо сказала:
— Ты знаешь, сегодня ведь у прислуги выходной.
— Разве? Какой сегодня день? Четверг? Я думал, сегодня среда.
Он с надеждой взглянул на часы и тут же пожал плечами: в клуб идти поздно.
Карен под его внимательным взглядом попробовала продолжать причесываться, чувствуя себя виноватой, что не может предложить ему поесть. Он никогда не обедал дома, и в их уговор не входило, что она должна об этом заботиться, и все-таки она чувствовала себя перед ним виноватой.
— Пожалуй, я возьму несколько бутербродов в гарнизонной лавке, — покорно сказал Холмс. — А ты что будешь есть? — спросил он.
— Я обычно готовлю себе суп, — глубоко вздохнув, ответила Карен.
— Ты же знаешь, я не ем супа.
— Ты спросил меня, вот я и ответила.
Холмс поспешно поднялся.
— Ну, дорогая, ты только не расстраивайся. Я зайду в гарнизонную лавку. Мне все равно. Только не нервничай, а то ведь опять сляжешь.
— Я вовсе не так больна, — возразила Карен и подумала о том, что Холмс не имеет права так обращаться с ней, называть ее дорогой. А он всегда называл ее так именно в такие моменты, и это слово было для нее той булавкой, какой бабочку накалывают на одну доску вместе с другими бабочками в коллекции. Она размышляла о том, как она встанет, скажет ему все, что она думает о нем, уложит вещи и уйдет, чтобы жить самостоятельно, зарабатывать свой хлеб. Но какую работу найдешь? Что она умеет, кроме того, чтобы быть домохозяйкой?
— Ты ведь знаешь, дорогая, у тебя не такие уж крепкие нервы, — между тем говорил Холмс. — Успокойся и не переживай. — Оп сзади подошел к пей и положил руки на плечи, нежно сжимая их и заботливо глядя ей в глаза в зеркале.
Карен почувствовала, как его руки сжали ее, связали ее движения точно так же, как была связана вся ее жизнь. Такое же чувство она испытала в детстве, когда однажды в лесу зацепилась платьем за колючую проволоку и металась, рвалась, бросалась во все стороны, а потом освободилась, оставив на проволоке чуть ли не половину платья.
— Ну, ну, успокойся, — улыбнулся Холмс. — Приготовь себе обед, как будто меня вовсе нет, и я буду есть то, что ты обычно готовишь для себя. Хорошо?
— Я могу сделать тебе сэндвич с сыром, — тихо предложила Карен.
— Отлично, — улыбнулся он.
Он прошел за ней на кухню и, пока она готовила обед, сидел за кухонным столом, наблюдая за Карен. Он не сводил с нее глаз, пока она насыпала кофе в кофейник, клала мясо на сковородку и ставила ее на горелку. Карен гордилась своим умением готовить. Это было ее единственное искусство, которым она овладела в совершенстве, научилась готовить, затрачивая минимум времени и движений. Но сейчас по какой-то причине она забыла про кофе, и он убежал.
Холмс мгновенно вскочил и схватил кухонное полотенце, чтобы вытереть плиту.
— Тихо, тихо, — сказал он. — Ничего страшного. Я все вытру, а ты сядь отдохни.
Карен закрыла лицо руками.
— Нет, я не устала, — сказала она. — Дай я сделаю все сама. Как жаль, что я его упустила. Я ведь умею хорошо варить кофе. Пожалуйста, дай я сварю его.
И в этот момент она почувствовала запах дыма. Она схватила сэндвич как раз вовремя, чтобы не дать ему сгореть. Он только слегка подгорел с одной стороны.
— Все в порядке, — храбро улыбнулся Холмс. — Не беспокойся, сэндвич очень хороший.
— Дай, я срежу подгоревшее, — сказала Карен.
— Нет, нет. Сэндвич действительно очень вкусный. Холмс причмокнул, чтобы показать, как ему нравится сэндвич. К кофе он не притронулся, но сэндвич съел с аппетитом.
— Я выпью чашечку в гарнизонной лавке, — улыбнулся он. — Мне все равно нужно вернуться подписать кое-какие бумаги. Ты ляг и отдохни немного.
Карен стояла у окна кухни и наблюдала, как он идет по аллее. Затем она вернулась в спальню, села на кровать, раз или два всхлипнула, но не заплакала.
Украдкой от самой себя она дотронулась рукой до живота, нащупала шрам, и к горлу, как тошнотный комок, подкатил ужас. Плод уничтожили, не дав ему созреть…
Но это не так, ты же знаешь, что это не так, сказала она себе. Ты же носила его, чувствовала себя матерью. Никто не назовет тебя бесплодной, а твою жизнь совершенно бесполезной.
На мусорной свалке современного бытия, среди разбросанных, разбитых вещей Карен Холмс отчаянно искала свою собственную жизнь, и грязь, которая пристала к ее пальцам, не имела для нее никакого значения. Грязи и так на ней было уже немало, и Карен это чувствовала.
Когда Андерсон и Кларк, горнисты четвертой роты, вошли в большую, неуютную спальню отделения, Прюитт сидел на койке в ожидании обеда и раскладывал пасьянс, пытаясь забыть, что он здесь новичок. Он уложил на место свое имущество, привезенное из первой роты, сделал из пустого наматрасника ровный прямоугольный матрас, повесил форму в стенной шкаф, сложил снаряжение в скатку, поставил ботинки в шкафчик, и все — он был дома. Надев чистую, сшитую у портного синюю рабочую форму, Прю сел играть в карты. Меньше чем за полчаса он сделал то, что у такого новобранца, как Маггио, заняло бы несколько часов, однако особого удовлетворения он от этого не почувствовал. Переезжать для него всегда было неприятно, потому что напоминало, что ты и такие, как ты, по сути дела, бездомны, всегда на колесах и нигде не чувствуют себя по-настоящему дома. Хорошо, что можно было забыться за пасьянсом, хоть на время: пасьянс — игра для одиноких.
Прюитт знал в лицо горнистов четвертой роты. Он положил карты и стал наблюдать за ними. Они целыми вечерами играли на гитарах: это выходило у них гораздо лучше, чем на горнах…
Он невольно сравнил эту обстановку с жизнью полковых горнистов, и ему непреодолимо захотелось вернуться на прежнее место. Запах крашеных трибун во время утренних тренировок, когда яркое солнце нещадно палило видавшие виды скамейки. Громкие звуки по-разному звучащих горнов, разносимые ветром, достигали поля для игры в гольф и прокатывались металлом по опушке леса. Горнистов было много. Они начинали игру дружно, но под конец сбивались, и получался разнобой. Лишь изредка хорошо исполненная фраза резким, настойчивым звуком неслась вдаль, к невидимым слушателям. Прюитту так захотелось почувствовать острый металлический запах своего горна, который он всегда чувствовал, когда играл.
Он наблюдал чуть ли не с завистью за Андерсоном и Кларком, когда они проходили между рядами коек. Было одиннадцать часов, и команду горнистов распустили. Рабочий день для них на сегодня закончился. Б команде всегда любили пошутить над тем, как эти два горниста вечно спешили. Они первыми уходили с трибун и бегом возвращались в казармы, чтобы побренчать на гитарах часок, перед тем как возвратится с занятий вся рота.
Игра на горне служила для них лишь средством избежать строевых занятий и иметь больше времени для игры на гитаре. Им бы хотелось играть на своих гитарах в полковом оркестре, но иметь в нем гитаристов было не положено. У этих двоих было как раз то, что так высоко ценил Прюитт, но им вместо этого требовалось что-то другое. Казалось, им было мало того, что составляло суть их жизни, а он, который так любил играть на горне, вынужден был бросить это. Это казалось Прюитту несправедливым.
Андерсон остановился, когда увидел Прюитта, как будто не знал, входить ему пли повернуть назад. Наконец он решился и, не говоря ни слова, прошел мимо, устремив свои глубоко посаженные глаза в пол. Шедший позади Кларк тоже остановился и посмотрел, что будет делать его наставник. Когда Андерсон прошел мимо Прюитта, Кларк последовал за ним. Он смущенно кивнул Прюитту.
Они вытащили гитары и начали с увлечением играть, вкладывая в игру всю душу, как будто могли таким путем избавиться от присутствия постороннего человека. Потом их игра стала более ровной и спокойной, а вскоре они и вовсе прекратили играть. Они посмотрели в сторону Прюитта и начали совещаться почти шепотом.
Слушая сейчас, как играют эти ребята, Прюитт впервые понял, как хорошо у них это получается. Раньше он не обращал па них особого внимания, но теперь, когда оказался в одной роте с ними, взглянул на них совершенно другими глазами. Даже их лица, казалось, изменились. Это были лица, которые уже не спутаешь ни с какими другими. Так бывает, когда живешь долгие годы рядом с человеком и имеешь о нем лишь общее представление, а потом попадаешь вместе с ним в такую ситуацию, которая раскрывает в нем для тебя личность.
Андерсон и Кларк перестали совещаться и отложили гитары. Они снова, не говоря ни слова, прошли мимо Прюитта и направились в уборную в дальнем конце веранды. Они намеренно избегали его. Прюитт закурил сигарету и уставился на нее с безразличным видом, остро чувствуя себя здесь чужим.
Ему было жаль, что ребята перестали играть. Они играли песни, которые ему нравились, — песни бедняков, музыку, которую любили и понимали бродяги, сельскохозяйственные и фабричные рабочие, вступавшие в армию. Прюитт снова взял карты и начал новый пасьянс, когда услышал, как два гитариста идут по веранде к лестнице.
Сквозь открытую дверь донеслись возмущенные слова Андерсона:
— А какого же черта? Лучший горнист в полку!
— Да, но он… — возразил Кларк. Остальных слов нельзя было разобрать — оба уже вышли за дверь.
Прюитт положил карты и бросил сигарету на пол. Он догнал их уже на лестнице.
— Подите-ка сюда, — сказал он.
Голова Андерсона — ног его он не видел — повернулась и застыла в оцепенении, как подвешенный шар. Угрожающая настойчивость в голосе Прюитта заставила его повернуть назад, прежде чем он решил, что ему делать. Не имея выбора, Кларк неохотно последовал а а ним.
Прюитт сразу перешел к сути дела.
— Я вовсе не собираюсь занимать ваши места, — сказал он тихим, ровным голосом. — Если бы я хотел играть на горне, я бы остался там, где был. Даю слово, я не перешёл бы сюда и не стал бы отнимать у вас работу.
— Конечно, — мрачно проворчал Андерсон, переступая с ноги на ногу и не глядя Прюитту в глаза. — Ты так хорошо играешь, что можешь получить мою работу в любой момент, как только захочешь.
— Я это знаю, — сказал Прюитт. Глаза его заблестели от нахлынувшего негодования. — Но я никогда никому не перебегаю дороги. Я так не поступаю, понял? Если бы мне нужна была эта проклятая работа, я не стал бы действовать у тебя за спиной.
— О’кей, — миролюбиво сказал Андерсон. — О’кей, Прю. Успокойся.
— Не называй меня Прю.
Кларк молча стоял рядом, смущенно улыбаясь, переводя взгляд широко открытых глаз с одного на другого, как свидетель аварии, который видит, как человек истекает кровью, но не знает, как поступить, так как боится, что сделает не то, что нужно.
Прюитт хотел сказать, что Холмс предлагал ему эту должность и что он отказался, но что-то во взгляде Андерсона заставило его промолчать.
— Никому не нравится быть просто строевым, и никогда не знаешь, как поступишь в следующую минуту, — нерешительно сказал Андерсон. — Я знаю, что нас и сравнивать нельзя. Ты мог бы легко попасть на мое место, но это было бы нечестно, — Андерсон умолк с таким видом, как будто не все сказал.
— Я не хочу, чтобы ты мучился из-за этого, — сказал Прю. — Можешь быть спокоен, этого не случится.
— Ну что ж… спасибо, Прю, — выдавил из себя Андерсон. — Я не хочу, чтобы ты обо мне думал, что я… я хочу сказать, я не…
— Пошел к черту, — сказал Прюитт. — И не называй меня Прю. Я для тебя Прюитт.
Прю повернулся на каблуках и пошел обратно в спальню. Он поднял лежащую на цементном полу сигарету, которая еще не успела потухнуть, глубоко затянулся и прислушался к шагам на лестнице. Его охватила такая обида, что он схватил несколько карт, разорвал их и швырнул на кровать. Этого ему показалось мало. Он собрал всю оставшуюся колоду и стал методично рвать пополам карты, одну за другой. Все равно они теперь уже никуда не годились. «Хорошенькое начало, ничего но скажешь, — подумал он. — Как будто я собираюсь отнимать у них их вонючую работу».
Он вытащил из кармана мундштук от горна, сел на койку, как бы взвесил его в руке и погладил кольцо большим пальцем. Это был великолепный мундштук, несомненно. Прю никогда не приобретал более ценной вещи за тридцать долларов.
Ему очень хотелось, чтобы поскорее пришла суббота, он смог бы выбраться из этой крысиной норы и уехать в Халейву к Виолетте. Многие ребята хвастаются тем, что у них одна женщина здесь, другая там. Но очень немногие из них действительно имеют хотя бы одну. Они все об этом говорят, пытаясь убедить других и самих себя в том, что имеют роскошных женщин, а на самом деле идут в «Новый Конгресс» или в другой публичный дом и берут там проституток за три доллара. Прю сознавал, что ему крупно повезло, раз у него была Виолетта.
По пути в гарнизонную лавку Кларк несколько раз искоса взглядывал на Андерсона и пытался заговорить с ним.
— Не нужно было так разговаривать с ним, Анди, — выпалил он наконец. — Он хороший парень. Ты же убедился: он хороший парень.
— А то я сам не знаю об этом, черт возьми! — взорвался Анди. — Заткнись ты ради бога. Я знаю, что он хороший парень.
— Ладно, — сказал Кларк. — Идем, а то опоздаем на обед.
— Черт с ним! — раздраженно ответил Анди.
Когда раздался сигнал к обеду, Прюитт спустился вниз и влился в общий поток солдат, направлявшихся к столовой.
С сияющими лицами, вымытыми руками и забрызганной водой рабочей одеждой, они так и просились на плакаты, призывающие юношей вступать в армию. Только присмотревшись к ним внимательнее, можно было заметить черную грязную полосу у них на запястьях пли полосу грязи, которая шла от висков за уши к шее. Они шумели, шутили, толкались. Но все это не касалось Прю, он в этом не участвовал.
Двое или трое из тех, кого он знал, весьма сдержанно поговорили с ним, а потом вернулись к своим товарищам. Седьмая рота представляла собой единое целое, состоящее из многих отдельных людей, но он не входил в их число. Прю ел молча, прислушиваясь к стуку вилок и ножей о тарелки и гулу голосов, время от времени чувствуя на себе испытующие взгляды любопытных.
После обеда все группками по два-три человека брели по лестнице обратно. Оживление, вызванное предвкушением часового перерыва, сменилось неприятным ожиданием сигнала на работу. Вспыхивавшие то тут, то там шутки сейчас же угасали.
Прю вернулся к своей койке, закурил сигарету, бросил спичку в банку из-под кофе, которую приспособил под пепельницу, и растянулся на постели, не обращая внимания на царивший вокруг шум. Так он лежал, закинув руку за голову, дымя сигаретой, когда вдруг заметил приближающегося командира отделения Чоута.
Огромный индеец, медленный в движениях и разговоре, с невозмутимым взглядом и невыразительным лицом, застенчиво улыбаясь, сел рядом с ним на койку. Им бы следовало пожать друг другу руки, но что-то смущало их.
При виде этого великана Прю вспомнил, как они, бывало, встречались у Чоя, спорили там по поводу завтрака. Он смотрел па командира и думал, стоит ли ему напомнить об этом, стоит ли сказать, что он, Прю, очень рад, что попал в его отделение…
Всю прошлую осень, во время футбольного сезона, когда Чоут был освобожден от занятий, почти каждое утро они вместе завтракали в ресторанчике Чоя — два горниста нестроевой службы, Прю и Ред, и большой индеец, освобожденный от учений, как спортсмен-футболист. После того как Прю узнал этого великана с луноподобным лицом, он, как в церковь, регулярно ходил на все игры и встречи, в которых тот участвовал, что, по существу, значило действительно на все, потому что Чоут участвовал в соревнованиях круглый год. Футбол — осенью; здесь Чоут играл в защите и был единственным игроком в команде, который мог выдержать все шестьдесят минут армейского футбола; зимой он играл в баскетбол, и причем тоже в защите, он считался третьим по результативности игроком в полку; летом — бейсбол; весной — легкая атлетика. Чоут отлично выступал и в эстафете, и в метании копья, и в отдельных забегах. В молодости, еще до того как он пристрастился к пиву, Чоут поставил рекорд Филиппинского военного округа в беге на сто ярдов, и этот рекорд все еще не был побит.
За четыре года службы в роте он ни разу не назначался в наряд на работу, и если бы он согласился быть боксером в команде Холмса, то быстро стал бы сержантом. Никто не знал, почему он не переводится в другую роту, где ему было бы лучше, или почему он не станет боксером Холмса; сам он никогда не говорил об этом и продолжал пребывать в седьмой роте — вечным капралом, каждый вечер до бесчувствия напивался у Чоя, так что в среднем три раза в неделю приходилось вызывать человек пять, чтобы увезти его домой на одной из пулеметных тележек.
Его шкафчик был полон золотых медалей с Филиппинских островов, Панамы, Пуэрто-Рико, которые он, когда оказывался на мели, продавал будущим чемпионам гарнизона. Его болельщики и поклонники во всем Гонолулу пришли бы в ужас, увидев, как он с налитыми кровью глазами каждый вечер сидит у Чоя, поглощая пиво в невероятном количестве.
А теперь Прю смотрел на него, думая обо всем этом, и, так как сам не мог выразить того, что хотел, ждал, чтобы Чоут заговорил первым.
— Старшина роты сказал, что ты назначен в мое отделение, — медленно произнес Чоут. — Поэтому я решил зайти рассказать тебе о нашем подразделении.
— О’кей, — сказал Прю, — выкладывай.
— Помкомвзвода — Айк Гэлович.
— Я уже слышал о нем кое-что, — сказал Прю.
— И еще услышишь, — степенно сказал Чоут. — Вот у кого характерец. Он сейчас исполняет обязанности взводного сержанта. Вообще-то у нас взводный сержант Уилсон, но сейчас идут соревнования, и он освобожден от службы. До марта ты вряд ли увидишь его.
— А что собой представляет этот Уилсон? — спросил Прю.
— Хороший парень, — медленно сказал Чоут, — если ты его поймешь, конечно. Никогда много не говорит, ни с кем не носится. Ты когда-нибудь видел, как он дерется?
— Да, — ответил Прю. — Крепкий парень.
— Если ты видел, как он дерется, то знаешь о нем не меньше других. Он в приятельских отношениях с сержантом Гендерсоном, который ухаживает за лошадьми Холмса. Они вместе служили в роте Холмса в Блиссе.
— Судя по тому, как он дерется, — сказал Прю, — можно подумать, что у него есть что-то подлое в характере.
Чоут невозмутимо посмотрел на него.
— Может быть, — сказал он. — Если к нему не приставать, он не сделает никаких неприятностей. Пока с ним не спорят, он совершенно спокоен, но если спорят, он может напомнить, кто он такой и какое у него звание. Я видел, как он однажды отправил двух ребят в гарнизонную тюрьму.
— О’кей, — заметил Прю, — спасибо за информацию.
— Меня ты тоже не часто увидишь здесь, — сказал Чоут. — В этом взводе все делает Гэлович. Старина Айк выполняет всю работу даже и тогда, когда Уилсон здесь. Единственное, за чем слежу я, — это твое имущество. Я должен проверять его каждую субботу утром, но старина Айк все равно сам всех проверяет, после того как ему докладывают капралы; так что это то же самое.
— Что же ты тогда здесь делаешь? — спросил, улыбаясь, Прю.
— Почти ничего. Все делает старина Айк. В этой роте вообще не нужны капралы, потому что здесь, по сути дела, пет отделений. На учениях мы разделяемся на взводы, а не на отделения.
— Ты хочешь сказать, что здесь нет даже и списков отделений? Нет ни пулеметчиков, ни винтовочных гранатометчиков? Просто строятся, кто как хочет?
— Ага, — медленно проговорил Чоут. — Вообще-то на бумаге списки отделений существуют. Но когда мы строимся, капралы становятся в голове отделений, а все остальные встают в строй, где кому хочется.
— Вот это да! — удивился Прю. — Что же это у вас за служба? В Майере, когда мы строились, каждый занимал определенное место в своем отделении.
— А здесь у нас ананасная армия, — сказал Чоут.
— Даже не знаю, понравится мне это или нет, — заметил Прю.
— Не думаю, чтобы понравилось, — сказал Чоут. — Старина Айк должен вот-вот подойти. Проверит тебя и скажет, какие у тебя обязанности. Капрал командует своим отделением только утром, когда оно назначается на уборку в туалете. Но старина Айк все равно всегда проверяет все сам.
— Ну и парень, этот Гэлович.
Чоут достал из кармана рубашки кисет с табаком и перевел свой взгляд на него.
— Да, — сказал он, тщательно скручивая толстыми пальцами-сосисками самокрутку. — К тому же он служил у Холмса в Блиссе. Дежурным истопником. Обслуживал котлы зимой. Кажется, имел звание рядового первого класса. — Чоут чиркнул спичкой, прикурил от нее самокрутку, бросил спичку в банку из-под кофе и несколько раз затянулся. Он проделал все это, не глядя па Прю, с наслаждением следя за дымом от папиросы, — Старина Апк — специалист по строевой подготовке. В расписании всегда отводится один утренний час на занятия в сомкнутом строю. Занятия всегда проводит Гэлович. — Папироса быстро догорала, и Чоут бросил окурок в банку, по-прежнему не поднимая глаз.
— О’кей, — сказал Прю. — В чем дело? Что тебя волнует?
— Кого? Меня? — удивился Чоут. — Нет, ничего. Мне просто интересно, собираешься ли ты начать тренировки сейчас, в конце сезона, или подождешь до лета, чтобы попасть на ротные соревнования?
— Ни то, ни другое, — ответил Прю. — Я вообще драться больше не буду.
— А, — задумчиво протянул Чоут. — Понятно.
— Думаешь, я сошел с ума, да? — спросил Прю.
— Нет, — ответил Чоут. — Не думаю. Впрочем, меня немного удивило, что ты ушел из команды горнистов. Ведь лучше тебя на горне никто не играет.
— Ну и что! — раздраженно сказал Прю. — Я ушел оттуда. И не жалею. Я больше не дерусь. И об этом тоже не жалею.
— Ну, тогда я думаю тебе не о чем беспокоиться, так ведь? — спросил Чоут.
— Абсолютно не о чем.
Чоут встал и пересел на соседнюю койку.
— Вот, кажется, идет Гэлович. Я так и думал, что он придет.
Прю поднял голову, чтобы посмотреть на него.
— Послушай-ка, начальник, а этот паренек, Маггио, в чьем отделении? Ну, этот маленький итальяшка?
— В моем, — ответил Чоут. — А что?
— Просто он мне поправился. Я познакомился с ним сегодня утром. Хорошо, что он в твоем отделении.
— Хороший парнишка. Он всего месяц назад закончил подготовку новобранцев, все путает и получает наряды вне очереди, но он хороший парнишка. И хоть в нем мало росту, зато много юмора. Без конца всех смешит.
По проходу между койками к ним приближался Гэлович. Прю внимательно следил за ним. Гэлович шел не разгибая ног, вскидывая на каждом шагу голову и все тело, как будто нес на спине сейф. Его длинные руки свисали почти до колен, и он напоминал обезьяну, когда та передвигается на четвереньках, опираясь на руки; его маленькая головка с коротко подстриженными волосами, маленькие, тесно прижатые ушки и длинная челюсть с большой отвисшей нижней губой только усиливали сходство.
— И это Гэлович? — удивленно сказал Прю.
— Да, это он, — подтвердил Чоут, и в глазах у него промелькнул озорной огонек. — Подожди, пока он заговорит.
Обезьяноподобный человек остановился у койки Прю и разглядывал его красными глазками, окруженными сетью морщинок, время от времени поджимая нижнюю губу, как беззубый старик.
— Прюитт? — спросил Гэлович.
— Да, моя фамилия Прюитт.
— Сержант Гэлович, — гордо отрекомендовался он. — Поскольку ты назначен в этот взвод, то попадаешь под мое начало. Следовательно, ты теперь один из моих солдат. Я хочу тебе кое-что объяснить. — Он остановился, оперся своими узловатыми руками о спинку кровати и, втянув отвисшую губу, уставился на Прю.
Прю повернулся к Чоуту, чтобы показать ему свое изумление, но индеец лежал на койке, свесив ноги с одной стороны и положив голову на одеяло оливкового цвета, сложенное вчетверо на подушке. Всем своим видом он показывал, что не имеет к происходящему никакого отношения.
— Не смотри на него, — сказал Гэлович повелительно. — С тобой говорю я, а не он. Он всего-навсего капрал. Взводом здесь командует сержант Уилсон, и, если я упущу что-нибудь из того, что ты должен делать, он тебе скажет об этом. Встав утром, первое, что ты должен сделать, — это заправить койку. И чтобы но было ни одной морщинки! А второе одеяло должно лежать на подушке. Я проверяю каждую койку во взводе и с тех, которые плохо заправлены, срываю одеяло и заставляю все сделать заново. Я не потерплю в своем взводе лодырей, понятно? Это отделение обязано каждый день убирать веранду в комнате отдыха. После того как ты уберешь под своей койкой… ты должен взять швабру и помочь тем, кто убирает веранду.
Никто в этом взводе не освобождается от хозяйственных работ или учений, если я не считаю, что у него слишком много других обязанностей. — Маленькие красные глазки вызывающе уставились на Прю, словно надеялись, что тот с чем-нибудь не согласится, и это даст возможность ему, старине Айку, доказать свою верность Холмсу, Уилсону, роте и делу, которое можно назвать отличным несенном службы.
— И не думай, — продолжал Айк, — что если ты боксер, то можешь бить любого, кто тебе не понравится. Самый легкий путь попасть за решетку — это задевать других. А сейчас будет сигнал па работу, и через пять минут ты должен быть в строю, — закончил Айк, едва взглянув на Прю и переводя затем осуждающий взгляд на Чоута, растянувшегося на постели. После этого он тяжелыми шагами направился к своей койке.
После того как он ушел, Чоут тяжело поднялся с койки.
— Теперь ты можешь представить, как он проводит строевые занятия, — заметил он.
— Да, — согласился Прю, — могу. А что, и все остальные в роте такие же?
— Нет, — важно ответил Чоут. — Может быть, и такие же, но совсем в другом духе. — Он медленно и очень тщательно свернул себе новую самокрутку.
— Мне кажется, он узнал, что ты не собираешься выступать на ринге за команду Холмса, — медленно проговорил Чоут.
— Как он мог это узнать? Так быстро.
Чоут пожал плечами.
— Трудно сказать, — вяло проговорил он. — Но, думаю, он знает. Если бы он не знал, он преподнес бы тебе все на серебряной тарелке.
Прю рассмеялся, но на круглом безмятежном лице Чоута не было и тени улыбки. Он, казалось, был даже удивлен, что Прю нашел во всем этом повод для смеха, и это еще больше рассмешило Прю.
— Ну что ж, — сказал он великану, — теперь мне все ясно. У тебя есть для меня еще какие-нибудь инструкции, прежде чем я приму присягу?
— Совсем немного, — важно промолвил Чоут. — Никаких бутылок в шкафчиках. Старик не любит, чтобы его солдаты пили, и проверяет шкафчики каждую субботу, так что если я не уберу бутылки, он заметит их обязательно и отберет.
Прю усмехнулся.
— Может, мне лучше взять записную книжку и записать это?
— А также, — медленно продолжал Чоут, — никаких женщин и казарме после девяти часов. Если они не белые. Всех других, желтых, черных и коричневых, я обязан отводить в канцелярию, там Холмс дает мне расписку и отправляет их к командиру полка.
Он важно посмотрел на Прю, в то время как тот делал вид, что записывает указания на манжетах.
— Что еще? — спросил он.
— Это все, — ответил Чоут.
При упоминании о темнокожих женщинах Прю с улыбкой вспомнил о своей хижине в Халеиве. Уже в третий раз сегодня он подумал о ней, но, странно, на этот раз без всякой боли. Он подумал о ней, и на мгновение ему показалось, что на каждом углу стоят женщины, которые ждут его и готовы любить, хотя на самом деле он знал, что это не так. Тепло верной, невозмутимой дружбы Чоута заполнило ту пустоту, которую он ощущал в себе.
Снизу донесся свисток, и одновременно дежурный горнист начал играть сигнал к построению для развода на работы. Прю решил, что сигнал сыгран очень плохо, он даже отдаленно не напоминал той игры, на которую был способен Прю.
— Тебе пора строиться, — серьезно сказал Чоут, тяжело поднимаясь с койки. — А я, пожалуй, пойду вздремну немного.
— Ну и пройдоха ты, — сказал Прю, надевая шляпу.
— А потом, в четыре часа, — сказал Чоут, — я загляну к Чою.
Рассмеявшись, Прю пошел к выходу, но неожиданно повернулся к индейцу.
— Полагаю, что ты выложил все, что хотел сказать мне? — спросил он и вдруг смутился, почувствовав, что ему не следовало задавать этот вопрос.
— Что? — спокойно спросил Чоут и тут же ответил: — Да, я думаю, что все. — Он быстро повернулся и пошел к своей койке.
В армии существует малоизвестный, но очень важный вид занятий — хозяйственные работы. Это уборка и починка всего, что используется на службе и в быту. Что такое хозяйственные работы, знает любой. Если у вас когда-либо было ружье, то вы знаете, что после пятнадцати минут охоты и, может быть, всего трех выстрелов в неуловимую белку приходится потом дома чуть ли не целый час чистить это ружье, чтобы оно было готово к следующему разу. Что такое хозяйственные работы, знает и любая женщина. Она готовит вкусное блюдо, раскладывает ого на тарелки, а потом возвращается на кухню, смывает с тарелок остывшую подливку и жир с кастрюль, чтобы ими можно было пользоваться еще раз вечером. Этот бесконечно повторяющийся процесс и есть хозяйственные работы.
И любой мужчина, который стреляет из ружья, а потом отдает его почистить своему сыну, любая женщина, которая приготовит вкусное блюдо, а потом заставляет дочь мыть посуду, поймет, как относится офицер к хозяйственным работам. А сын и дочь вполне могут понять отношение к этим работам рядовых.
Хозяйственные работы в армии отнимают пятьдесят процентов времени. В первую половину дня проводятся учения, вторую занимают хозяйственные работы, но о них не упоминается во время кампаний за добровольное вступление в армию и ничего не говорится на тех ярких плакатах, которые висят в каждом почтовом отделении, превозносят романтику солдатской жизни и расписывают возможности, предоставляемые армией: увлекательные путешествия за границу, офицерские погоны, новая профессия, обеспеченность на всю жизнь. Новобранец узнает о хозяйственных работах, только когда попадает в армию, то ость уже слишком поздно.
Большая часть этой работы не так уж ужасна, просто утомительна. Если должен состояться бейсбольный матч, кто-то должен разбросать навоз на площадке, чтобы на ней трава была гуще, и никто не ждет, конечно, что это будут делать сами игроки, поскольку их дело — играть.
Но есть в пехотном полку и другая работа, не столько утомительная, сколько унизительная. Вам может надоесть чистить свою винтовку, но униженным вы не будете. Если же каждый день вас отправляют на квартиры семейных офицеров, поручают выравнивать газоны, мыть окна, подметать дворы, вы почувствуете себя униженным.
После каждой вечеринки в клубе кому-то приходится быть настолько патриотичным, чтобы вычищать пепельницы и вытирать разлитый ликер. Но и это еще ничего. Есть гораздо большее испытание патриотизма. Это уборка мусора.
В батальоне такое проявление патриотизма требуется от каждой роты через каждые двенадцать дней. Трое избранных убирают мусор на квартирах офицеров.
Само по себе это могло бы и не быть таким уж патриотичным делом, если бы офицерские жены пользовались обычными мусорными ящиками, очистка которых находится в ведении гражданских властей в городе. Однако они предпочитали выбрасывать всякие отходы и мусор в специальные ведра — их-то и убирали солдаты из суточного наряда. Очистить одно такое ведро — немалый патриотизм, а когда набирается целый грузовик мусора из офицерских квартир, то патриотизм поистине безмерен. Солдаты суточного наряда за выполнение этой работы заслуживают награждения орденом за боевое отличие. Не такое уж приятное дело ехать в грузовике, полном мусора, испускающего страшное зловоние.
Даже мужественные желудки наиболее патриотически настроенных солдат склонны были взбунтоваться. Наименее мужественно вел себя желудок Прюитта. Назначением солдат в наряд в седьмой роте ведал Уорден.
Одним из видов наряда была работа в мясной лавке. Лавка снабжала мясом семьи офицеров и гражданское население. Мясники, рядовые нестроевой службы, не возражали против такой симпатичной работы, как нарезать бифштексы и отбивные, но они прибегали к услугам наряда, когда требовалось выполнять более грязную работу по разгрузке и разделке туш. Синяя рабочая форма Прю становилась жестко]! от крови и грязи после такой работы. Кровь и грязь были у него на лице, в ушах, волосах, и когда он шел, то ему казалось, что он двигается в облаке тухлого запаха мясной лавки. Когда он входил, Уорден обычно стоял в коридоре, с аккуратно закатанными рукавами, освежившийся после душа, и довольно улыбался.
— Скорее иди мыться, — обычно говорил он. — Ужни уже кончается. Или, может, тебе лучше пойти как есть, а уж потом вымыться?
— Нет, — серьезно отвечал Прюитт. — Я, пожалуй, лучше сначала вымоюсь.
— Все еще пижонишь, а? — ухмылялся Уорден.
Однажды Уорден спросил его, может быть, он все-таки займется боксом или бейсболом.
— Ты выглядишь ужасно, детка, — улыбнулся он. — Если бы ты начал снова выступать на ринге, тебе не пришлось бы заниматься хозяйственными работами.
— А почему ты думаешь, что я хочу от них избавиться?
— Я этого не думаю, — добродушно сказал Уорден. — Но выглядишь ты ужасно, детка.
— Если ты думаешь, что можешь заставить меня заняться боксом, — хмуро сказал Прю, — то здорово ошибаешься. Я могу вынести все, что хотите, я сильнее вас обоих, и тебя и твоего Дайнэмайта. Если б не твои нашивки, я бы уложил тебя сразу же и избил так, что тебя и мать родная но узнала бы. А если бы в открытую не справился, то подкараулил бы с ножом как-нибудь ночью на Ривер-стрит.
— Не обращай внимания на нашивки, детка, — ухмыльнулся Уорден. — Я всегда могу снять рубашку. Хоть сейчас.
— Тебе только этого и надо, — ответил Прю. — Ты мог бы за это на год упрятать меня за решетку, да? — Он повернулся и начал подниматься по лестнице.
— Почему ты думаешь, что Холмс имеет ко всему этому отношение? — крикнул Уорден ему вдогонку.
Первые субботу и воскресенье в седьмой роте Прюитт собирался провести в Халейве со своей девушкой, но всю эту неделю он был жертвой графика дежурств и нарядов Уордена. Он, как новичок, открывал каждый список на дополнительную работу. Уорден неустанно пользовался своим преимуществом.
Неделя кончалась, а Прюитт не видел своей фамилии в списке дежурных по кухне, и солдатское чутье подсказывало ему, что это не к добру. В пятницу, когда дежурства на субботу и воскресенье были распределены и список вывешен на доску, его опасения оправдались. Уорден не включил его в список дежурных но кухне, для того чтобы сделать это в конце недели. Уорден оказался даже хитрее, чем можно было предполагать. Прю назначили в наряд на кухню в воскресенье, а в субботу он был дежурным по казарме. Таким образом, его лишили всякой возможности поехать в Халейву.
Ко всему прочему, в действиях Уордена чувствовалась явная издевка над Прюиттом. Субботний наряд на кухню освобождался от поверки, но дежурные но казарме должны были пройти ее. Уорден отлично знал свое дело, в этом не приходилось сомневаться.
Рано утром в субботу Уорден в отутюженной для предстоящей проверки форме вышел из канцелярии посмотреть, как Прюитт убирает веранду. Он облокотился о косяк двери, довольно улыбаясь, но Прю не обращал на него никакого внимания и продолжал работать. Прюитт размышлял над тем, устроил ли ему все это Холмс в отместку за то, что он не хотел драться и с целью заставить его выступать, или инициатива исходила от Уордена.
В воскресенье Уорден пришел на кухню завтракать около одиннадцати. Как старшина, он не должен был соблюдать расписание, как остальные. У него на завтрак были оладьи, яйца и колбаса.
Уорден сидел за алюминиевым столиком, над которым висела огромная полка для кухонной посуды, и с аппетитом поглощал свой завтрак па виду у дежурных по кухне, в поте лица выполнявших свой долг. Покончив с завтраком, он встал и прошел мимо огромного, встроенного в стену холодильника в помещение, где трудился наряд.
— Ну, ну, — сказал он, лениво облокотившись о косяк двери. — Да это, никак, мой юный друг Прюитт? Ну, как тебе нравится служба, Прюитт?
Повара и все дежурные по кухне внимательно наблюдали за ним, так как Уорден почти никогда не оставался в роте на субботу и воскресенье. Все ждали чего-то исключительного.
— Мне служба нравится, старшина, — улыбнулся Прюитт, стараясь, чтобы улыбка вышла как можно убедительнее. Он стоял у клубящейся паром раковины голый по пояс: его брюки и ботинки были насквозь мокрыми. — Поэтому я сюда и перевелся, — серьезно продолжал он. — Здесь интересно. Считаю, мне просто повезло, но и ты сделал для меня немало.
— Ну, ну, — засмеялся Уорден. — Если люди служили вместе, они все сделают друг для друга. Если тебе это так нравится, Прюитт, я могу загрузить тебя еще больше.
Он улыбнулся остальным, и брови его взлетели вверх. Прю потом часто вспоминал этот взгляд, проницательный взгляд, который отбросил все постороннее — поваров, дежурных, кухню, встретив только взгляд других глаз, тоже проницательных.
Прюитт схватил на дне раковины тяжелую без ручек кружку и выжидательно посмотрел на Уордена. Но Уорден, видно, заметил кружку в его руке, снисходительно улыбнулся и ушел.
Уорден не осуществил своей угрозы, и фамилия Прюитта не появлялась больше в числе назначаемых в наряд. В конце второй недели он был свободен и мог поехать в Халейву. Видно, Уорден оставался верным своей привычке быть справедливым ровно настолько, насколько он считал необходимым.
Прюитт знал, что надо бы написать Виолетте письмо, но не сделал этого. Письма, как и междугородные телефонные переговоры, никогда не могли его убедить в том, что где-то далеко другое человеческое существо живет в том же самом мире, что и он. Виолетта существовала для него, только когда он видел ее, в промежутках между встречами она становилась для него чем-то нереальным, а как можно писать письмо тому, чью реальность не ощущаешь?
Маленьким мальчиком он наблюдал, как мать часто писала длинные письма разным родственникам и друзьям. Это было ее любимое занятие, и еще тогда ему казалось странным поведение матери, писавшей письма в другие города людям, которых она не видела многие годы и, возможно, никогда больше не увидела бы. Уже после того как мать умерла, на ее имя пришло шесть писем. Прюитт долго глядел на эти письма, еще и еще раз перечитывая фамилию матери, которой уже не было в живых. Вскрыв письма, он сразу убедился, что никто из адресатов не знал о смерти матери. Тогда он бросил письма в печку.
Итак, он не написал Виолетте, потому что письма не давали истинной реальной связи с реально существующим человеком. Он подождал, пока сможет освободиться от службы, и поехал к Виолетте.
Она ждала его в дверях, прислонившись к косяку и упершись рукой в другой косяк, как бы преграждая ему путь. Ему казалось, что, в какое бы время дня или ночи он ни пришел сюда, она всегда будет ждать его в этой самой позе, как будто он перед этим позвонил ей и она вышла его встречать. В этом было что-то сверхъестественное, как будто она точно знала, когда он придет.
Виолетта Огури была такой же, как многие девушки японки, китаянки, гаваянки, португалки, филиппинки, получившие свои имена от английских названий цветов, фамилии же пришли к ним из глубины веков. Их родителей, как рабочий скот, привезли работать па сахарных и ананасовых плантациях, а их братишки составляют бесчисленные мальчишеские орды чистильщиков ботинок и вечно снуют около баров.
В Виолетте сочеталось очень обычное, знакомое и невероятно древнее, наследственное. Это странное сочетание было свойственно самому Гонолулу, с его всесильными миссионерами, банками и обветшалыми хижинами местных жителей.
Прю вошел в неубранный двор, по которому бегали цыплята. Встретив Виолетту на крыльце, он взял ее за руку, помог спуститься но прогнившим ступеням, и они пошли к черному ходу — так повторялось каждый раз, потому что его никогда не приглашали в гостиную.
У крыльца перед черным ходом от самой земли вверх тянулись виноградные лозы, закрывая крыльцо и как бы превращая его в отдельную комнату.
За домом находился курятник, и от него шел едкий запах.
Спальня Виолетты находилась рядом с кухней. Как всегда, здесь царил беспорядок, покрывала па облезлой железной кровати были смяты, одежда разбросана. Самодельный туалетный столик был засыпан пудрой.
Прю снял форменную рубашку и брюки и, голый, стал искать оставленные им у Виолетты шорты. Делал он это совершенно спокойно, как если бы находился у себя дома. Беспорядок его не смущал. Он отбросил туфли, перевесил одежду со стула на кровать. Прю чувствовал себя в этой хижине лучше, чем сама Виолетта.
Скопление хижин по обеим сторонам дороги напоминало родные места в Харлане, не хватало только сажи и угольной пыли. Крыльцо у черного входа, щербатый умывальник с цинковым ведром и гранитной раковиной — все это было родным ему, и в этой бедной обстановке он чувствовал себя легко и просто.
Прюитт рассказал Виолетте о своем переходе в другую роту, объяснил, почему долго не приезжал.
— А почему ты перешел, Бобби? — спросила Виолетта щебечущим голосом, который всегда смешил его. Она сидела на кровати и наблюдала, как он надевал старые матерчатые рыбацкие тапочки.
— Что? — спросил Прю рассеянно. — Я не перешел. Меня перевели. Это сделал Хаустон, потому что я сказал ему, что думал о нем.
— Неужели ты но мог пойти к офицеру и допросить, чтобы тебя оставили?
— Мог бы, — согласился Прю, — но я не хотел просить.
— И все же, я думаю, ссору можно было бы уладить, — настаивала Виолетта. — У тебя была хорошая работа.
— Можно было бы все уладить, но какой ценой! Ладно, хватит об этом. Пойдем на то место на холме, — предложил он. — На наше место.
Они взобрались на холм, ступая по сухой траве. Солнце приятно грело их голые спины. На вершине в тени деревьев они присели. Дом был почти прямо под ними.
— Смотри, как красиво, — сказал Прю.
— Ничего красивого нет, — возразила Виолетта.
С холма были видны хижины, безымянный населенный пункт, не упомянутый в туристских картах и выглядевший так, будто первый же ветер сдует все его строения с лица земли.
— Когда я был ребенком, то жил в таком же местечке, — сказал Прю. — Только там было больше простора.
— И тебе там нравилось? — спросила Виолетта.
— Нет, — ответил он. — Не нравилось. Но с тех пор я жил в гораздо худших местах. — Он лег на спину и стал наблюдать, как сверкают солнечные лучи, пробиваясь сквозь листву деревьев. Жизнь как бы остановилась до понедельника. Если бы так было вечно…
— Ужасно, — сказала она, глядя вниз с вершины холма. — Так люди жить не должны. Родители приехали сюда с Хоккайдо. Но до сих пор даже эта хижина не принадлежит им. — Прюитт схватил девушку за руку и притянул к себе. В первый раз за этот день она ответила на его поцелуй.
— Бобби, Бобби. — Она погладила его по щеке.
— Иди сюда, — сказал он, поворачиваясь. — Иди ко мне.
Но Виолетта отпрянула и взглянула на свои дешевенькие ручные часики.
— Мама и папа могут вернуться в любую минуту.
— Ну и что из этого? — раздраженно спросил он. — Они не станут подниматься сюда?
— Не в этом дело, Бобби. Это делают ночью.
— Нет, — сказал он. — В любое время. Если хочется.
— Вот именно, — прошептала она. — А мне не хочется. Они сейчас вернутся домой.
— Но они ведь знают о наших отношениях?
— Ты знаешь, что они думают об этом? — сказала Виолетта. — Ты ведь солдат, а я все-таки кончила среднюю школу.
— Ну и что ж, что я солдат? — спросил Прю. — Быть солдатом не хуже, чем кем-нибудь еще.
— Я знаю.
— Солдаты тоже люди, как и все, — настаивал он.
— Я знаю. Ты но понял. Так много японских девушек ходят с солдатами…
— Ну и что? Эти девушки встречаются и с гражданскими парнями тоже.
— Порядочная японская девушка не пойдет с солдатом.
— Я не об этом. Солдат ничем не хуже ефрейтора — вот л чем суть.
— Я знаю, — сказала Виолетта. — Просто люди так смотрят на солдат.
— Так почему тогда твои родители не выгонят меня, если им не нравятся наши отношения?
— Они бы никогда не сделали этого.
— Черт возьми! Все соседи видят, как я прихожу сюда.
— И они тоже никогда ничего не скажут.
— А что, если тебе переехать отсюда? — осторожно спросил Прю.
— Я бы с удовольствием.
— Может быть, у тебя скоро будет такая возможность.
— Только тогда мне не придется жить с тобой. Ты знаешь, что я не могу сделать этого.
— Но сейчас-то ты живешь. Только тогда родителей рядом не будет.
— В этом-то и все дело. Бесполезно говорить об этом. Ты знаешь, я не могу этого сделать.
— Верно, — сказал Прю. Он перевернулся на спину и стал смотреть в невероятно голубое гавайское небо. — Посмотри-ка па запад, там ураган.
— Тучи-то какие… — задумчиво произнесла Виолетта. — Черные. И уступами поднимаются одна над другой.
— Вот и начало сезона дождей, — ответил Прю.
— У нас крыша протекает, — сказала Виолетта.
Прю наблюдал за стремительно несущимися облаками.
— А почему все-таки твои родители не выгонят тебя? — спросил он.
— Но я же их дочь, — удивилась Виолетта.
— Ну ладно. Вставай. Нам, пожалуй, пора спускаться. Дождь вот-вот начнется.
Шквал дождя, окутав горы, налетел очень быстро. К ужину дождь лил как из ведра. Прю сидел один на заднем крыльце, пока Виолетта помогала матери готовить еду.
Старики, как он всегда про себя называл их, вернулись домой еще до начала дождя, шумно распрощавшись с теми, кто остался в автомобиле, доставившем их к дому. Пять семей вместо владели этим «фордом». Общине принадлежали обветшалые деревянные шлюзы, которые были видны тут и там по всей долине.
Старики быстро прошли через заднее крыльцо, где сидели Прю и Виолетта, па аккуратный участочек, где они выращивали овощи для продажи. Нужно было разрыхлить землю, до того как начнется ливень. Прю наблюдал за ними, ссутулившимися и сгорбившимися, с лицами, как засохшее яблоко, и испытывал справедливое негодование, представляя себе их жизнь.
Их огород был разбит на равные квадратики и треугольники так, что использовалась каждая пядь земли. Здесь они выращивали редиску, капусту, салат и кое-какие заморские овощи. Они работали на этом участке, пока не пошел дождь.
Сидя в одиночестве на крыльце и слыша, как старики готовят ужин, Прю снова почувствовал то же самое негодование, чувство потерянности и одиночества, полную беззащитность каждого человека, заключенного, как пчела, в свою ячейку, отдельно от всех остальных. В это время до него донесся запах вареных овощей и мяса, и чувство одиночества на время покинуло его.
Он прислушался к дождю и глухим раскатам грома. Навес укрывал его от дождя, но на него попадали брызги от капель, падавших на пол, они приятно холодили тело.
Виолетта позвала его, и он почувствовал, что армия и злые глаза Уордена остались где-то далеко, что утро понедельника лишь дурной сон, воспоминание вековой давности, холодное и далекое, как луна. Прюитт сел перед дымящейся тарелкой свинины с пресными заморскими овощами и с аппетитом принялся за еду.
Покончив с едой, старики сложили свои тарелки и молча побрели в гостиную, где были маленькие яркие алтари и куда никогда не приглашали Прю. За ужином они не сказали ни слова, но он уже давно привык к этому и но пытался с ними разговаривать. Они с Виолеттой молча сидели на кухне и пили ароматный чай, прислушиваясь к порывам ветра и барабанной дроби дождя о жестяную рифленую крышу. Потом Прю помог Виолетте сложить посуду в старую выщербленную раковину, чувствуя себя здесь совсем как дома. Единственное, чего ему недоставало, — это чашечки кофе.
Когда они вошли в спальню Виолетты, она намеренно оставила дверь широко открытой, хотя та выходила прямо в освещенную гостиную. Виолетта была совершенно спокойна, и это ее спокойствие было ему приятно, вызывало такое чувство, будто прекрасная жизнь длится уже давно и никогда не кончится.
Утром он проснулся, лежа на спине без одеяла. Дверь все еще была открыта, и Виолетта с матерью что-то делали на кухне. Он подавил инстинктивное желание накрыться. Старая женщина не обратила на него ни малейшего внимания, когда он вышел на кухню.
После утренней уборки старики молча побрели навестить соседей. Прю к этому времени все обдумал и в конце концов прямо выпалил:
— Я хочу, чтобы ты переехала в Вахиаву и жила там со мной.
Виолетта сидела на стуле вполоборота к нему, подперев щеку рукой.
— Почему, Бобби? — Она с любопытством взглянула на него. — Ты знаешь, я не могу сделать этого.
— Но я не смогу приезжать сюда так часто, как я делал это раньше, — сказал он. — Если бы мы жили в Вахиаве, я бы приходил домой каждый вечер.
— А разве плохо жить здесь? — спросила она. — Я не возражаю, чтобы ты приезжал только с субботы на воскресенье.
— Но этого недостаточно, — сказал он. — По крайней мере для меня.
— Если ты уйдешь от меня, у тебя ведь и этого не будет. Ты не найдешь женщины, которая стала бы жить с рядовым.
— Мне не хочется встречаться с твоими родителями, — сказал Прю. — Они мне надоели, и они не любят меня. Важно, чтобы нам обоим хотелось жить вместе. Вот в чем дело.
— Мне пришлось бы уйти с работы, а найти другую в Вахиаве будет нелегко. Я ушла с работы в Кахуку, — спокойно сказала Виолетта, — оставила хороший дом и переехала сюда, в это проклятое место, чтобы быть поближе к тебе. Я сделала это, потому что ты попросил меня об этом.
— Знаю. Но ведь я не предполагал, что так получится.
— Ты сейчас зарабатываешь недостаточно, чтобы платить за квартиру, Бобби.
— У меня есть деньги. Я получу почти за целый месяц за прежнюю работу, — сказал Прю осторожно. — Этого нам хватит на месяц, пока ты не найдешь работу. Мы сможем жить лучше, чем ты здесь живешь. Не понимаю, зачем тебе здесь оставаться. — Он сделал паузу, чтобы перевести дыхание, и удивился тому, как быстро говорил он сейчас.
— Не надо устраивать сцен. Ты не поверил мне, когда я сказала, что не смогу поехать? Ты ведь знаешь, что родителям это не понравится, и они не разрешат мне ехать.
— Почему? Потому что я солдат? Но разве тебе не все равно, солдат я или нет? А если не все равно, то зачем же ты привела меня сюда? Родители не могут запретить тебе поехать со мной.
— Нет, могут. Ведь они будут опозорены, — сказала Виолетта.
— Чепуха! — воскликнул Прю.
— Этого не было бы, если бы мы поженились, — тихо сказала Виолетта.
— Что? — Прю был ошарашен.
Он сразу представил Доума из седьмой роты, лысого, массивного, всегда встревоженного, а рядом его толстую неряшливую жену филиппинку и их семеро детей-полукровок. Не удивительно, что Доум слыл первым задирой Он был обречен прожить весь век изгнанником, на службе за границей, потому что у него жена — филиппинка.
Заметив его испуг, Виолетта улыбнулась.
— Вот видишь. Ты не хочешь на мне жениться. Представь себя на моем месте. Когда-нибудь ты вернешься на континент. Возьмешь ли ты меня с собой?
— А твоим родителям разве понравится твой брак со мной?
— Нет, но они все же посчитали бы, что так лучше, чем нынешние наши отношения.
— Ты хочешь сказать, что они все равно будут чувствовать себя опозоренными? — спросил Прю раздраженно. — А ты поедешь, если мы поженимся?
— Конечно. Тогда это будет другое дело. Если ты поедешь на континент, я поеду с тобой. Я буду твоей женой.
«Почему бы не сделать это?» — подумал Прюитт. В нем росло желание поступить именно так, но вдруг он вспомнил, что произошло с Доумом.
— Если бы я на тебе женился, то ничего не изменилось бы. Только тогда мы оба стали бы отверженными. Никто в Штатах не поймет нас, нам придется туго.
— Так ты все-таки не хочешь на мне жениться? — спросила Виолетта.
— Черт возьми, я не могу, — резко ответил Прю. — Если бы я собирался прожить жизнь на Уаху — тогда другое дело. Мне предстоит все время переезжать с места на место. Ведь я не офицер, и денег на проезд жены никто мне не даст. Как рядовой, я не смогу получить ни жилья, ни денег на тебя. Такому, как я, жениться нельзя. Я солдат.
— Вот видишь, — сказала она. — Почему бы тогда не оставить все как есть?
— Потому что я не могу видеться с тобой только раз в неделю… Знаешь, скоро начнется война, и я, как солдат, буду в ней участвовать. Семья для меня станет только помехой.
Виолетта откинулась в кресле, положив голову на спинку, руки ее свесились с ручек кресла, она не отрывала от Прю любопытного взгляда.
— Ну что ж, — сказала она.
Прю встал и шагнул к ней.
— Какого черта я должен жениться на тебе? — бросил он ей в лицо. — Чтобы заиметь кучу сопливых черных детишек? Жениться здесь и всю свою жизнь работать на ананасных плантациях или водить такси? Как ты думаешь, зачем я вступил в армию? Потому что я не хотел губить себя на угольных шахтах и иметь кучу сопливых детишек, которых из-за угольной пыли не отличишь от негритят. Я не хотел жить, как мой отец или дед. А что нужно вам, бабам? Зацепить мужчину, привязать его к себе.
Девушка почувствовала, как злость волной нахлынула на него, и ушла. Она подчинилась этой волне злости, вместо того чтобы сопротивляться.
— Прости меня, Виолетта, — сказал Прю, когда злость прошла.
— Ничего, — тихо ответила девушка.
— Я не хотел обидеть тебя. Решай сама. Новое место службы меняет всю мою жизнь. Больше я сюда не приду. Когда человек меняет жизнь, он должен менять ее всю целиком. Не нужно оставлять ничего, что бы напоминало ему о старой жизни. Если бы я продолжал приходить сюда, я стал бы недоволен своим новым местом службы и попытался бы снова что-то изменить. А я не собираюсь этого делать и не хочу, чтобы кто-нибудь думал, что я собираюсь. Еще раз говорю: решай сама.
— Я не могу поехать, Бобби, — все так же спокойно ответила Виолетта.
— О’кей, — сказал он. — Тогда я ухожу. А в Вахиаве я видел немало парней. Они неплохо проводят время. Устраивают со своими девушками вечеринки, гуляют вместе, ходят в кино, бары. Девушки не остаются одинокими.
— А что с ними бывает, когда солдаты уезжают? — Она смотрела куда-то в сторону, на верхушки деревьев.
— Я не знаю. Меня это не волнует. Возможно, они знакомятся с другими солдатами. Я ухожу.
Когда он вышел из спальни, в руках у него были тапочки и бутылки с виски, завернутые в шорты, — все, что ему здесь принадлежало. Как ни мало было этих вещей, они были положены здесь для сохранности, как пропуск на вход, и олицетворяли для него жизнь вне армии. Унося эти вещи, Прю отказывался от всего, что связывало его с Виолеттой.
Поднявшись на вершину холма, он не оглянулся, хотя чувствовал, что она смотрит ему в спину, стоя в дверях, прислонившись к косяку двери, упираясь рукой в противоположный косяк. Он дошел до перекрестка, так и не оглянувшись, отчетливо представляя, какой великолепной трагической картиной является его фигура, исчезающая за холмом. И самое странное было в том, что он никогда не любил ее так, как сейчас, потому что в эту минуту она была частью его самого.
«Но это не любовь, — подумал он. — Чего она хочет, и чего хотят они все. Им вовсе не нужно быть частью тебя, наоборот, они хотят, чтобы ты в них растворился».
Только спустившись с холма, Прюитт сбросил с себя напускную гордость. Он остановился, оглянулся и, уже не сдерживаясь, полностью отдался нахлынувшим чувствам горести и утраты.
По траве, которая доходила ему до колен, так что пришлось высоко поднимать ноги, Прюитт дошел до дерева, где всегда любил сидеть, зная, что его не видно с дороги.
Древний, ощетинившийся колючками страж, который весь день защищал клочок девственной травы от заигрывания жадного солнца, распростер над ним свои ветви, напоминающие искалеченные руки прачки, защищая теперь Прюитта, пока он пил свое виски и размышлял об Уордене и о роте, а больше всего о Виолетте.
На попутном грузовике он добрался до казармы и улегся спать.
Наступил день выдачи денежного довольствия. Прю в последний раз получил деньги за прежнюю работу, деньги, на которые предполагал устроить Виолетту в Вахиаве, где намеревался начать новую жизнь. Он проиграл их все за игорным столом О’Хейера за пятнадцать минут. У него не осталось даже на бутылку виски. Это был великолепный жест, и его огромные ставки вызвали настоящий фурор.
На Гавайских островах наступлению зимы всегда предшествует дождливый сезон. В зимние месяцы года небо здесь бывает чуть более пасмурное, не такое ясное и лазурное, как летом, и солнце светит не так ослепительно. Зима на Гавайях похожа на сентябрь в Штатах. Температура воздуха держится высокая, и на огромном плоскогорье с ананасовыми плантациями, где размещались Скофилдские казармы, даже зимой не наступало прохлады.
На Гавайях никто не может пожаловаться на холод, но здесь вы никогда не встретите и осенних запахов персимона в октябре, никогда не почувствуете теплого дыхания весны и ежегодного пробуждения жизни. Единственное время года, когда наступает какая-то перемена в окружающем вас мире, — это наступление дождливого сезона. Все те, кто скучают по зиме, встречают ее радостно, за исключением, разумеется, туристов.
Дождливый сезон наступает не сразу. Февраль обычно посылает гавайцам один-два небольших дождичка, и от них уже веет прохладой; эти дожди напоминают о том, что совсем скоро воды будет вволю отпущено высохшей земле. Напитав почву влагой, февральские дожди прекращаются так же внезапно, как и начинаются. Палящие лучи солнца снова жадно набрасываются на землю и иссушают ее. О прошедшем дожде говорят только засохшие и потрескавшиеся отпечатки тупоносых солдатских ботинок на когда-то жирной, а теперь окаменевшей грязи.
В начале марта дожди идут дольше, а перерывы между ними становятся короче, потом дожди начинают идти без всяких перерывов, не прекращаясь ни на час. Земля жадно поглощает влагу. Если человеку, настрадавшемуся в пустыне от жажды, дать воды, он будет пить больше, чем может принять ого организм, и тогда у него открывается рвота. Так же и земля не в состоянии впитать всю обрушившуюся на нее воду, и она растекается но улицам, по склонам гор и возвышенностей, бежит вдоль ущелий, превращается в бурные и стремительные реки.
В дождливый период двери Скофилдских казарм почти не открывались. Занятия в поле прекратились, солдаты сидели в комнатах отдыха и слушали лекции о различных видах оружия, тренировались в наведении на цель оружия, установленного на крытых верандах, или в плавном нажатии на спусковой крючок. Занятия эти были скучными, но сознание того, что на улице непрестанно льет дождь, а ты в это время находишься под крышей, несколько утешало.
Теперь возле каждой койки на стенах казармы висели дождевые плащи, валявшиеся до этого на самом дне в солдатских вещевых мешках. Плащи были двух видов: прорезиненные, которые впитывали воду, как промокательная бумага, и клеенчатые, блестящие, типа макинтош, не пропускавшие ни воды, ни воздуха. В таком плаще человек моментально взмокал, но не от дождя, а от пота. В те редкие вечера, когда дождь на время прекращался, нетерпеливые солдаты отправлялись в город в этих плащах, прозванных полевыми накидками.
В это дождливое время под крышу над боксерским рингом позади старой гарнизонной церкви продолжали со всех сторон стекаться группы солдат. Люди несли с собой одеяла, чтобы постелить их на холодные бетонные ступеньки или чтобы накинуть на себя, если станет холодно. Некоторые приносили с собой бутылку виски или еще чего-нибудь горячительного, если, конечно, удавалось усыпить бдительность блюстителей порядка из военной полиции. Здесь, под крышей скофилдского боксерского ринга, на какие-то мгновения в людях оживали воспоминания о разбросанных по всей стране там, на континенте, маленьких городах с обязательными для каждой школы небольшими спортивными командами и об осенних яблоках.
Хотя в течение второй недели марта на скофилдском ринге должны были произойти еще три встречи боксеров, исход чемпионата по боксу в дивизии был предрешен. «Медвежата» Дайнэмайта Холмса набрали на тридцать очков меньше, чем боксеры двадцать седьмого пехотного полка, и наверстать упущенное они уже никак не могли за оставшиеся три встречи. Приз — большой золотой ринг с золотыми боксерами на нем — смяли с почетного пьедестала в нише и приготовили для вручения победителю после окончания спортивного сезона.
Дайнэмайта видели бродящим по гарнизону с опущенными плечами и перекошенными от гнева бровями. Ходили слухи, что его понизят в должности и отстранят от руководства боксом. Помимо всего прочего впервые за несколько лет в седьмой роте в течение одного месяца состоялось два заседания военного трибунала и двух солдат отправили в гарнизонную тюрьму.
Для зрителей, сидевших в огромном котловане спортзала, огражденного зубчатыми бетонированными стенами, было в общем-то безразлично, кто дерется на ринге и кто выйдет победителем. Им хотелось лишь почувствовать возбуждение в связи с предстоящей дракой, вспомнить юность, родной городок, товарищей по школьной спортивной команде. Мальчишки, боксеры и футболисты, дрались тогда с таким самозабвением, будто от исхода состязания зависела вся жизнь на земле. Дрались исступленно, несмотря на попытки тренеров охладить их пыл, а оказавшись побежденными, могли расплакаться, как малые дети, и при этом удивлялись, почему тренеры не разделяют их переживаний.
Полк, конечно, не переживал поражение так болезненно, как переживал его Дайнэмайт. Внимание людей быстро переключалось с одного действия на другое, и разочарование в связи с поражением длилось ровно столько времени, сколько требовалось на возвращение с матча в казармы, где можно было сразу же приняться за игру в кости. День получки был намного ближе, чем следующий спортивный сезон. Интерес к проблемам бокса вскоре пропал. К тому же ходили упорные слухи, что в доброй половине публичных домов между Ривер-стрит и авеню Нуанна появились новые, недавно привезенные девочки.
Но если честь полка никого так не трогала, как Дайнэмайта, то он-то уж пекся о ней изо всех сил. После беседы с полковником Делбертом он сразу же начал составлять планы состязаний на следующий год, который должен был принести победу полку, чего бы это не стоило. «Мы вернем золотой ринг любой ценой», — заявил Дайнэмайт и, еще до того как состоялась последняя встреча боксеров, начал собирать, силы и готовиться к боям на ринге в будущем году.
Милт Уорден стоял в коридоре в проеме дверей, когда будто из-под земли появился Холмс с проектом письма о переводе повара Старка с форта Камехамеха. В этот день шел сильный, не прекращавшийся ни на минуту дождь. Уорден видел, как его командир, подняв воротник своего шитого на заказ пальто с поясом, не обращая внимания на хлюпающую под ногами грязь и сплошную завесу серебристого дождя, широкими шагами пересекал прямоугольник двора. Его модное пальто намокло и обвисло и все-таки выглядело элегантно. К стыду своему, Уорден отметил, что он уже но испытывает в своем сердце привычного трепета перед командиром. Что-то подсказывало Уордену, что это не обычный визит командира с целью убедиться, что в казарме все идет своим чередом. Уорден почувствовал неладное и насторожился.
— Кривоногий черт, — тихо буркнул он и, повернувшись спиной к приближавшемуся капитану, с независимым видом юркнул в помещение канцелярии.
— Я хочу оформить это сейчас же, — сказал Холмс, войдя в ротную канцелярию и доставая из промокшего пальто какие-то бумаги. — А где Маззиоли?
— В полковом отделении кадров, — с индифферентным видом ответил Уорден. — Утром сержант О’Беннон вызвал туда всех писарей.
— Тогда займитесь этим сами, — сказал Холмс, передавая Уордену бумаги. — Нужна виза и хорошая служебная характеристика. Этот Старк служил со мной в Блиссе, и я уже говорил о нем с полковником Делбертом. Он написал в штаб и попросил решить этот вопрос побыстрее.
Холмс снял свою кавалерийскую шляпу и сильным взмахом стряхнул на пол скопившуюся на ней воду.
— Промокла, черт возьми, — раздраженно проворчал он. — Старк очень хороший солдат. Я всегда стараюсь сделать все, что могу, для своих старых сослуживцев.
— Слушаюсь, сэр, — ответил Уорден, продолжая читать документы.
— Нужно отправить это сегодня же, — сказал Холмс более веселым тоном. — Впрочем, я подожду и отправлю все сам. К тому же мне нужно поговорить с вами еще кое о чем. У нас ведь есть вакантные должности рядовых первого класса?
— Да, сэр, — ответил Уорден, продолжая читать документы.
— Вы слушаете меня, Уорден? — снова раздражаясь, спросил Холмс.
— Слушаю, сэр, — ответил Уорден, делая вид, что внимательно рассматривает документы. — У нас полный комплект поваров, капитан, — заметил он небрежно. — Вам придется разжаловать кого-то, чтобы освободить место для этого парня. А вы говорили об этом с сержантом Примом? Насколько мне известно, он не жаловался на своих поваров.
Холмс нахмурился.
— Не думаю, что сержант Прим будет возражать против моего решения. Как вы полагаете, Уорден?
— Нет, не будет, — с готовностью ответил Уорден, — если только…
— Что «если только»?
— Если только он дорожит своим местом, — продолжил Уорден.
Холмс с удивлением уставился на него.
— Прим и Старк вместе служили поварами в Блиссе. Между прочим, Уорден, я хочу, чтобы вы знали: я пока еще обхожусь без советов и намеков своих подчиненных.
— Слушаюсь, сэр, — ответил Уорден, пристально глядя на Холмса.
— Я знаю, что делаю, сержант. Когда мне будет нужен совет, я обращусь к вам за ним.
— Слушаюсь, сэр, — ответил Уорден, все еще продолжая смотреть на Холмса в упор. Холмс никогда не найдет себе лучшего старшины роты — в этом Уорден был абсолютно уверен.
Капитан довольно долго смотрел на Уордена, стараясь дать понять ему да и самому себе доказать, что не боится его проницательного взгляда, но все-таки не выдержал и опустил глаза на свою помятую шляпу и еще раз энергичным движением стряхнул с нее воду.
— Насквозь промокла, черт бы ее побрал.
— Да, сэр, — все еще не сводя взгляда с капитана, согласился с ним Уорден. Он проследил, как Холмс садился к своему письменному столу и, чувствуя свою временную победу, решил атаковать его еще раз.
— А нельзя ли с этим письмом подождать пару дней, капитан? Лева запаздывает со своими отчетами по снабжению, а я помогаю ему… В общем, у меня дел по горло. Ваше письмо можно оформить в любое время. «Через пару дней он поостынет, и все останется по-прежнему», — думал про себя Уорден.
Выразительным жестом положив карандаш на стол, Холмс спросил:
— А где сержант О’Хейер? Он ведь снабженец!
— Да, сэр, — ответил Уорден.
— Гм… Так пусть он этим и занимается, это же его обязанности.
— О’Хейер не может заниматься этим, сэр. У него по горло дел с его игорным притоном.
— Что значит «не может»? Он сержант по снабжению и должен выполнять свои обязанности. А вы считаете, что это не так, сержант?
— Нет, не считаю, сэр.
— Ну тогда в чем же дело? Пусть О’Хейер делает свое дело. Он получает за это жалованье. Пока я командую ротой, каждый человек в ней будет выполнять свои обязанности и все будет делаться так, как прикажу я. Я хочу, чтобы эти документы были оформлены сейчас же.
— Слушаюсь, сэр, — ответил Уорден нарочито громко. — Я оформлю их сейчас же.
«А отчеты по снабжению и все остальное пусть катится ко всем чертям, — подумал он про себя. — Теперь у нас в роте будет пять снабженцев». Он сел к своему столу и приступил к работе, не обращая ни малейшего внимания на Холмса, как будто его и не было в канцелярии.
— Между прочим, сержант, — бесцеремонно прервал его Холмс. — Что касается вакансий для рядовых первого класса, передайте Маззиоли: пусть подготовит приказ по роте о присвоении звания рядового первого класса Блюму.
Уорден перестал печатать на машинке и удивленно посмотрел на Холмса.
— Блюму?
— Да, Блюму, — спокойно повторил Холмс. — Блюм хороший солдат, и из него выйдет отличный сержант. Сержант Гэлович говорит, что он инициативнее любого другого солдата в роте и работает, больше всех.
— Только не Блюм, — громко сказал Уорден.
— Почему же! — уверенно произнес Холмс. — Я наблюдал за этим парнем довольно долго. И вообще, я знаю обо всем, что происходит в роте, гораздо больше, чем вы полагаете, Уорден. Из хороших спортсменов всегда получаются отличные солдаты, — продолжал он уже повышенным тоном. — В этом году Блюм одержал четыре победы на гарнизонном ринге. Почему бы на будущий год не подготовить из Блюма чемпиона дивизии? С ним будет работать сержант Уилсон.
Холмс вопросительно посмотрел на Уордена, а тот молчал.
— Скажите Маззиоли, чтобы завтра же оформил этот приказ, Уорден, — сказал Холмс спокойно, но властно.
— Слушаюсь, сэр, — ответил Уорден, снова берясь за машинку. — Я все сделаю.
— Благодарю вас, — торжествующе произнес Холмс.
«Интересно, — думал про себя Уорден, заканчивая печатать документ, — верит ли сам Холмс в то, что говорит, или он говорит это просто так, чтобы произвести впечатление?» Передавая напечатанные документы Холмсу, Уорден думал о том, что является свидетелем начала того сложного процесса, который приводил к присвоению очередного звания доброй половине сержантов роты.
Просмотрев документы, Холмс спросил:
— Полагаю, что здесь все в порядке, сержант?
— Если документы готовлю я, сэр, то они всегда в полном порядке, — произнес Уорден с нескрываемым возмущением.
— Хорошо, хорошо, сержант, — остановил его Холмс епископским жестом руки. — Я знаю, что вы отличный старшина. Просто я хотел убедиться, что здесь нет опечаток.
— Но ведь это я печатал, — заносчиво повторил Уорден.
— Да, да, конечно, — улыбнулся ему Холмс, — но ваша голова забита отчетами Левы и разными снабженческими делами. Если бы вы отбросили эти хлопоты о питании и снабжении и не наваливали бы на себя чужих обязанностей, то дела у нас в роте пошли бы намного лучше.
— Но кто-то должен заботиться и об этом, сэр, — язвительно сказал Уорден.
— Ну ладно, ладно, — засмеялся Холмс. — Вы просто берете на себя лишние хлопоты и заботы. Да, а как там этот новый солдат Прюитт? Справляется он со своими обязанностями?
— Вполне удовлетворительно. Этот парень — хороший солдат, сэр.
— Я и сам знаю, что хороший, и рассчитываю на него. Мне еще не приходилось встречать солдат, которые с таким удовольствием выполняли бы строевые обязанности рядового. Думаю, что летом он примет участие в ротных соревнованиях по боксу. Как говорится в старой поговорке: в армии и льва приручат.
— Мне кажется, вы ошибаетесь, — возразил Уорден. — По-моему, вам вряд ли удастся заманить его на ринг.
— Подождите, пусть только пройдет сезон дождей, тогда увидим. Этим летом нам предстоит много потрудиться в поле. — Многозначительно подмигнув Уордену, Холмс взял свою потемневшую от влаги шляпу. Он был совершенно уверен, что добьется своего, потому что Прюитта включили в планы спортивной кампании. Как Прюитт может отказаться выйти на ринг, если он, Холмс, включил его в эти планы?
Наблюдая, как Холмс пересекает пустынный с огромными лужами двор, Уорден неожиданно понял, почему он так ненавидит своего командира. Он ненавидел его потому, что постоянно испытывал какое-то чувство страха перед ним. Это чувство внушали Уордену не физические или умственные способности Холмса, а нечто иное, неосязаемое, к чему этот человек постоянно стремился. При благоприятных обстоятельствах Холмс мог стать генералом. Чтобы стать настоящим генералом, надо обладать определенными качествами, и у Дайнэмайта они были. Настоящий генерал должен мыслить по-особому, должен воспринимать солдат как некую массу, в виде занумерованных пехотных, артиллерийских и минометных частей, которые можно переставлять, как фигуры на шахматной доске. Настоящий генерал должен воспринимать солдат как нечто абстрактное, как значки и символы, которые они ставят на картах. Настоящий генерал должен быть таким, как Першинг, который, заботясь о моральном облике своих солдат и оберегая душевный покой их матерей, пытался запретить солдатам посещение публичных домов, но зато как он ими гордился, когда они умирали в бою!
Сквозь открытое окно со двора донесся топот ног, шлепанье ботинок по лужам, звонкие голоса солдат роты, спешивших в столовую. Залетевший в окно прохладный ветерок заставил Уордена накинуть на плечи висевшую на спинке стула полевую накидку. Он выглянул в окно и сразу же почувствовал, что гнев и досада, вызванные размышлениями о Холмсе, почему-то растворились, сменившись чувством необъяснимой беспричинной меланхолии.
Во второй половине дня небо чуть-чуть прояснилось, дождь прекратился, видимо, для того, чтобы, собравшись с силами, снова обрушиться на землю. Когда Холмс появился во дворе казармы, горизонт уже заволокло тяжелыми грозовыми тучами. Холмс был в штатском костюме из мягкого коричневого твида, на руке висел элегантный плащ. Он пришел в казарму, чтобы сказать Уордену, что уезжает в город с полковником Делбертом и сегодня уже не вернется.
Уорден понял, что это и есть тот самый случай, которого он так ждал. Дело состояло не просто в том, что ему нужна была женщина. Найти женщину не составляло труда — в городе их сколько хочешь. Ему нужна была Карен Холмс.
Сначала Уордена забавляла мысль о ней. До этого он всегда держался подальше от жен военнослужащих.
Несмотря на это, Уорден принял твердое решение. Это надо было сделать не из мести, а просто так, чтобы заявить о себе, о своем «я», возвратить себе это «я», которое Холмс да и другие отнимали у него. Уорден неожиданно ясно представил себе, что человек, который всю свою жизнь работал, как другие и рядом с другими, может покончить жизнь самоубийством просто ради того, чтобы о нем узнали, глупо убьет себя только потому, что это единственный способ проявить свое «я», напомнить всем о своем существовании.
— А вы вернетесь к вечерней поверке? — как бы между прочим спросил Уорден, не отрывая глаз от документов, которые читал.
— К черту поверку. Конечно нет, — весело ответил Холмс. — Я, наверное, не вернусь даже к побудке, а не только к поверке. Я сказал Калпепперу, чтобы он заменил меня и на поверке и на побудке, если я не появлюсь. Ну а если и он не придет, тогда на поверке и побудке будете вы.
— Слушаюсь, сэр, — отозвался Уорден.
Расхаживая взад и вперед по канцелярии, Холмс излучал безудержную радость и предвкушение чего-то необычного. Его хмурое багровое лицо сияло от нескрываемого счастья. Такое бывало с ним весьма редко.
— Все время работаете и никогда не отведете душу с девочками, — заметил Холмс, игриво подмигнув Уордену и как бы перебрасывая этим временный мостик через разделявшую их кастовую пропасть. — Вам следовало бы потратить денек-другой и на себя, — продолжал он нравоучительным тоном. — Сидите в этой вонючей канцелярии над своими бумагами, а ведь на свете существуют и другие, более веселые и приятные вещи.
— Я иногда подумываю об этом, — неуверенно сказал Уорден, перебирая какие-то бумаги на столе и отмечая что-то карандашом.
«Сегодня четверг, — отметил он про себя, — выходной день для домашней прислуги. Более удобный случай вряд ли подвернется». Уорден посмотрел краем глаза на счастливое лицо Холмса и удивился: чувства ненависти к этому человеку он сейчас не испытывал.
— Ну ладно, — сказал Холмс, — я пошел. Оставляю все на вас, сержант.
Это было сказано самым доверительным тоном. Холмс до того расчувствовался, что дружески похлопал Уордена по плечу.
— Я буду здесь, когда вы вернетесь, сэр, — сказал Уорден каким-то замогильным голосом.
Проследив, как Холмс пересек двор, Уорден снова присел к столу, чтобы подождать возвращения Маззиоли. Даже теперь, решившись на такое дело, он не хотел оставлять канцелярию без присмотра.
На пути в штаб полка Уорден подумал, что Карен Холмс может и не оказаться дома, но потом решил, что в такую отвратительную погоду она вряд ли рискнет куда-нибудь выйти. Достав из-под плаща документы, Уорден проверил, не намочило ли их дождем. Это были письма, которые Холмс должен был бы подписать, прежде чем уйти. «Надо быть всегда готовым ко всяким неожиданностям», — подумал Уорден и хитро усмехнулся.
Войдя в здание штаба полка, Уорден задержался у висящей в коридоре доски объявлений. На той ее части, которая была отведена для «постоянных» документов, красовалось отпечатанное красным шрифтом произведение Маккрея, озаглавленное «На полях Фландрии». Рядом с текстом на нолях машинописного листа были нарисованы измученные фигуры солдат в плоских английских шлемах времен первой мировой войны. Под этим листком висело прикрепленное кнопками стихотворение «Ветеран войны», написанное неизвестным отставным генералом, участником первой мировой войны. Автор рассказывал в нем о старом солдате-служаке, сравнивая его с конем пожарной команды, который резво скачет всякий раз, как только услышит звон набата.
Рядом со стихотворением висело обращение полковника Делберта к солдатам, в котором он благодарил их за доблесть и отвагу и поздравлял со спортивными достижениями, явившимися, по его словам, результатом высокого морального духа, поддерживаемого полковым капелланом и лекциями по вопросам половой гигиены.
Уорден прошел через вестибюль и уже начал было спускаться по лестнице на противоположной стороне, как заметил двух полковников из штаба бригады, которые стояли в неосвещенной части коридора и тихо о чем-то разговаривали. Уорден надеялся, что никого не встретит здесь, и вдруг эти двое. Ему хотелось проскочить незамеченным, но его окликнули.
— Эй, сержант! — позвал один из них. — Подойдите сюда.
Уорден поднялся обратно па три-четыре ступеньки, подошел к полковникам и взял под козырек. Он едва сдерживал желание взглянуть на свои часы.
— Где полковник Делберт, сержант? — спросил высокорослый полковник.
— Но знаю, сэр. Я его не видел.
— Он был сегодня здесь? — хрипло спросил другой полковник, ниже ростом и полнее. Он достал носовой платок, вытер вспотевший лоб и расстегнул смоченное дождем пальто из лоснящегося габардина. Высокий полковник был одет в пальто точно такого же покроя, но цветом поярче.
— Я не знаю и поэтому не могу ничего сказать, сэр, — ответил Уорден.
— А разве вы не здесь служите? — спросил высокий, внимательно вглядываясь в лицо Уордена.
— Нет, сэр, — быстро соображая, ответил Уорден. — Я служу не здесь, а в роте.
— В какой роте? — прохрипел низкорослый.
— В первой роте, сэр, — солгал Уорден. — Сержант Дидрик из первой роты.
— А мне казалось, я знаю вас. Я считаю обязательным для себя знать всех сержантов бригады. А вас я, значит, не запомнил, — прохрипел опять низкорослый.
— А вы знаете, сержант, что, появляясь в штабе, вы должны представиться старшим? — раздраженно спросил высокий.
— Так точно, сэр, но я спешил сюда по делу и… не заметил вас. Извините, сэр.
— Это не оправдание, — резко прорвал его высокий. — Вы давно в звании сержанта?
— Девять лет, сэр, — ответил Уорден.
— Идите, сержант, и впредь будьте более внимательны, — строго сказал высокий.
— Есть, сэр, постараюсь.
Взяв под козырек, Уорден быстро направился к лестнице, не дожидаясь, чтобы заговорил низкорослый. «Жена Холмса, может, собирается идти куда-нибудь, — думал про себя Уорден. — Не хватает еще того, чтобы из-за них я не застал ее дома…» Уорден улыбнулся при мысли о том, что сказали бы эти два полковника, если бы узнали, что он сейчас собирается делать.
— Он, несомненно, просто торопился, — донеслись до него слова низкорослого полковника.
— Господи, — отвечал высокий, — они все теперь какие-то сумасшедшие… Раньше сержанты были совсем другие…
— Гм… Дидрик — замкнутый парень, — заметил его собеседник. — Я припоминаю. От него ни слова не добьешься.
— Просто стыдно за современную армию. В старое доброе время за такую недисциплинированность сержанта разжаловали бы в рядовые. Раньше было совсем по-другому.
— А где же все-таки Делберт? — прохрипел низкорослый.
Посмеиваясь в душе, Уорден спустился вниз но внутренней лестнице и вышел к двустворчатым чугунным воротам, которые оставались открытыми до вечерней поверки.
Кто-то окликнул его из пивной, но он лишь помахал в ответ рукой, вышел из ворот, пересек авеню Вайанас и направился к офицерским домам. Он шел под дождем, пока не оказался на аллее позади углового дома, в котором жил Холмс. Укрывшись от дождя под большим старым вязом, Уорден остановился. Он подумал, что выбрал очень удачный день и, поднявшись по ступенькам крыльца, постучал в распахнутую дверь.
В освещенном проеме дверей затемненной гостиной скользнула темная длинноногая тень. На какое-то мгновение перед взором Уордена промелькнули резкие очертания обнаженных женских ног… От предвкушения удовольствия у него захватило дух.
— Госпожа Холмс, — позвал он негромко, еще раз постучав в дверь.
Тень в гостиной снова бесшумно пошевелилась. Уорден сразу узнал Карен…
Присвоение Блюму звания рядового первого класса не явилось для седьмой роты неожиданностью. Еще с декабря прошлого года все знали, что его повысят сразу же, как только откроется первая вакансия. До того как в прошлом году Блюм неожиданно стал первой перчаткой в роте, а затем и в полку, а потом одержал еще четыре победы на гарнизонном ринге, он был весьма посредственным солдатом. Теперь он превратился в рядового первого класса, то есть стал одним из тех, кого старина Айк всегда вызывал из строя командовать отделением и из кого растил капралов. Солдаты, не имевшие никакого отношения к боксу, ненавидели этих выскочек-спортсменов и открыто выражали свое негодование по поводу столь очевидного фаворитизма. Капитан Холмс удивился бы и даже возмутился, если бы узнал, какое действие оказало повышение Блюма на большинство рядовых его роты. Но до Холмса дошли лишь самые приглаженные и причесанные слухи.
Спортсмены роты, хотя никто из них не был закадычным другом Блюма, приняли его в свою компанию радушно и даже энергично защищали от нападок противников. Собственно, иначе они и не могли поступить, потому что надо же было как-то сохранять свое привилегированное положение и славу первосортных солдат, которую они всегда использовали, чтобы заткнуть рот недовольным, застрявшим на самой низшей ступени служебной лестницы.
Бывший служащий магазина Гимбела, заядлый картежник коротышка Маггио волновался и негодовал больше всех.
— Если бы я знал, — сказал он как-то Прюитту, своему соседу, по койке в отделении Чоута, — если бы я только знал, как это делается в армии!.. Они не нашли в нашей роте никого лучше Блюма, чтобы присвоить звание рядового первого класса!.. И все только потому, что он хорошо дерется на ринге!
— А что же ты хотел, Анджелло? — с улыбкой спросил его Прюитт.
— Да он и в рядовые-то не годится! — досадовал Маггио. — У него просто крепкие кулаки, и ничего больше. Я новобранец с месячной подготовкой, но солдатские обязанности знаю куда лучше его.
— Но его повысили вовсе не за хорошую службу, Анджелло.
— А должны повышать за это! — возмущенно продолжал Маггио. — Подожди, дай мне только отслужить… Будет призыв или не будет, меня потом и армию не затянешь.
— Чепуха, — засмеялся Прю. — У тебя все задатки будущего сверхсрочника. Стоит на тебя только взглянуть — сразу видно, что ты бравый солдат.
— Пошел ты ко всем чертям! Я ведь серьезно говорю, — раздраженно огрызнулся Маггио. — Ты мне хоть и нравишься, но тоже ничего не понимаешь… Солдат на тридцать лет! Нет уж, это не для меня! А если уж мне и придется прислуживать какой-нибудь офицерской свинье, так пусть хоть как следует платят за это. Понятно?
— И все-таки ты останешься на сверхсрочную. Вот посмотришь, останешься! — подзадоривал его Прю.
— Остаться на сверхсрочную! — повторил Маггио. — Да что я, осел, что ли? Уж если кого и надо было повысить в нашей роте, так это тебя. Ты у нас лучший солдат и вполне заслужил повышения.
На занятиях в казарме во время дождливого сезона Маггио убедился, что Прю — душевный парень и хороший солдат. От проворных и наблюдательных глаз Маггио не ускользнула уверенность, с которой Прю обращался с винтовкой, пистолетом и пулеметом. Когда же Маггио узнал, что в двадцать седьмом полку Прю считался не только хорошим солдатом, но и отличным боксером и что, несмотря на это, не согласился здесь выступать за команду Холмса, он пришел в восторг от этого парня. Поведение Прю, конечно, очень удивляло Маггио. И во время службы у Гимбела, и теперь, в армии, он привык к тому, что каждый, по море своих сил, старается подмять под себя других, и опираясь на них, подняться повыше, занять местечко получше… Прю же почему-то не хотел этого делать. Маггио отдавал должное Прю как хорошему солдату, а когда познакомился с ним поближе, то искренне предложил ему свою дружбу.
— Даю голову на отсечение, что, если бы ты согласился драться за Дайнэмайта, вакансия была бы наверняка твоя, — сказал он Прюитту.
Прю улыбнулся в знак согласия, но ничего не сказал. Да и что он мог ответить Маггио?
— Пошли хоть сыграем в карты, — с досадой предложил Маггио. — Может, мне повезет и я выиграю на поездку в город.
— Пошли, — согласился Прю и лениво поплелся за Маггио в уборную.
Казарменная жизнь во время дождливого сезона вполне устраивала Прю. Ему нравились спокойные занятия в комнате отдыха или тренировки на быстроту разборки и сборки оружия, которые проводились на прохладной веранде, в то время как на улице вовсю лил дождь. А поскольку эти занятия проводил один офицер или сержант и со всей ротой сразу, они спасали Прю от мстительных нападок Айка Гэловича, которые начались сразу же, как только тому стало известно об отказе Прю драться на ринге. Казалось, что у Гэловича не было никаких других забот, кроме как всюду и везде вставать на защиту чести Холмса.
Уборная на первом этаже освещалась тремя тусклыми лампочками. Справа вдоль стены тянулся ряд стульчаков в открытых кабинах, а по левой стене писсуары и умывальники. В середине на бетонном полу Маггио расстелил свое солдатское одеяло, и па нем примостились шесть человек.
Тасуя колоду карт, Маггио бросил взгляд на кабины: в трех из них сидели солдаты со спущенными штанами.
— Сдавай, Анджелло, сдавай! Чего ты волынишь? — сердито крикнул на него ротный горнист Андерсон.
— В самом деле, чего ты чешешься! — поддержал Андерсона его ученик, младший горнист длинноносый итальянец из Скрэнтона Сальваторе Кларк. — Сдавай поскорее или катись отсюда ко всем чертям! — петушился всегда такой застенчивый Кларк.
— Тише, тише! Легче на поворотах, малыш, — ответил Маггио, залихватски тасуя колоду левой рукой. — Сначала надо как следует перетасовать карты…
— Анджелло, хватит ковыряться! Сдавай, — заметил Прю.
— Слушайте, вы, болваны! — сердито проворчал Маггио. — А вам известно, что меня учили сдавать карты в Бруклине? На авешо Атлантик! Ясно? Там игроки не то что вы здесь…
Явно хвалясь проворством рук, Маггио мастерски перемешал колоду и начал сдавать. Сразу же наступила тишина, каждый рассматривал, что за карты ему выпали.
Прю положил на одеяло пятьдесят центов мелочью и подмигнул Кларку. Он занял эти деньги у сержанта Пита Карелсена из взвода оружия. Прю завоевал симпатии Карелсена отличным знанием устройства пулемета.
— Эх, дружище! — возбужденно сказал Сэл Кларк. — Выиграть бы кучу денег да пойти сорвать куш у О’Хейера… А потом скупить сразу всех проституток в «Новом Конгрессе» и развлекаться с ними всю ночь… Ты никогда не был в отеле «Новый Конгресс»? — продолжал он, обращаясь к Прю. — И не знаешь, какие девочки у госпожи Кайпфер?
— У меня не было денег, чтобы пойти туда, — ответил Прю. Он дружески посмотрел на Сэла, потом на сидящего рядом Анди, угрюмо рассматривавшего свои карты, и снова на Сэла, благодаря которому подружился со всей этой компанией.
Сэл Кларк, робкий, застенчивый парень, простой и доверчивый, походил на деревенского дурачка, этакого беззлобного, бесхитростного и мало разбирающегося в жизни. Он вырос, прислуживая состоятельным дельцам, которые с радостью обкрадывали друг друга при каждом удобном случае, а те кормили и одевали Кларка, как бы отдавая дань ему и богу за свои темные дела. Таким же Кларк остался и в армии: с ним обращались здесь как с неким ротным талисманом.
Андерсон несколько раз пытался предложить Прю свою дружбу, а в день получки, после того как Прю растранжирил деньги, он даже предложил ему взаймы свои. Однако Прю отверг все его попытки, потому что, разговаривая с ним, Анди всегда отводил глаза куда-то в сторону, а Прю не хотел иметь друзей, которые побаивались бы его. А вот Сэлу Кларку, с его доверчивыми и в то же время отрешенными от всего глазами оленя, отказать в дружбе было невозможно, и Прю не отказал.
…Это произошло в одну из темных февральских ночей, еще до начала дождливого сезона, когда звезды на небе светились так ярко, что, казалось, до них можно было дотянуться рукой. Прю вышел из прокуренной пивной Чоя и остановился в длинном освещенном проходе, в котором, как в трубе, эхом разносились все ночные звуки. На противоположной стороне двора в здании второго батальона еще светились огни, а по веранде на фоне освещенных окон двигались какие-то тени. В темноте то здесь, то там вспыхивали яркие точки горящих сигарет.
Из далекого двора, где находился мегафон горниста, доносились нежные звуки гитары, сопровождавшие довольно стройное пение в четыре голоса. И хотя люди не очень-то спелись, их голоса звучали в ночной тишине довольно приятно. Прю сразу же узнал один из них — высокий, нежный, носовой голос Сэла. Пели тоскливую песенку шофера. Заунывная жалобность голоса Сэла Кларка тронула Прю до глубины души. Оп почувствовал, как досада на Уордена и возмущение всем, что произошло, постепенно куда-то улетучиваются, уступая место глубокой необъяснимой меланхолии. Может, на него подействовали слова песенки? Но слова, собственно, ничего не значили, за исключением того, что водитель очень устал и очень тоскует. Музыка рассказывала ему о безрадостной жизни солдат, жизни, которая, как вот эти мигающие огоньки сигарет, то вспыхнет на миг, то долго незаметно тлеет.
Маззполи и другие писаря, собиравшиеся по утрам у Чоя, чтобы выговориться, ничего не видели вокруг себя. Они горячо спорили о разных сложных вещах, об искусстве, выискивали никчемные доказательства и не видели того, что самое интересное находится у них под рукой.
Пройдя мимо сидевших за столиками и потягивавших пиво солдат, Прю направился в угол и остановился около небольшой толпы, собравшейся вокруг участников импровизированного концерта. Люди молча слушали или тихонько подпевали. Анди и Кларк переключились на новую песню и запели «Розу святого Антонио». Прислушиваясь к голосам, Прю обошел вокруг всей этой группы людей, не собираясь присоединяться к ней, но тут его окликнул Анди.
— Эй, Прю! — позвал он ласково, даже заискивающе. — Нам нужен гитарист. Иди сюда, садись с нами!
— Нет, спасибо, — поспешно ответил Прю и хотел было отойти в сторону — так ему стало неловко от льстивого тона Анди.
— Брось, иди сюда! — продолжал упрашивать Анди, приглашая Прю войти в круг через проход, образованный расступившимися солдатами. Глаза Анди бегали из стороны в сторону, не задерживаясь на лице Прю ни на секунду.
— Конечно, иди Прю! — присоединил свой голос Сэл. Он смотрел на Прю широко открытыми от возбуждения глазами, — Иди, у нас весело и даже есть пиво. Я уже накачался, как бочка. Иди выпей баночку за меня.
Покоренный непосредственностью Сэла, Прю согласился.
— О’кей, — сказал он отрывисто и, войдя в середину круга, взял протянутую кем-то гитару. Усевшись на стул, спросил: — Ну, а что мы споем?
— Давайте «Долину Красной реки», — простодушно предложил Сэл, зная, что это любимая песня Прю.
Прю кивнул в знак согласия, взял пробный аккорд на гитаре, и они запели песню о «Долине Красной реки». Кларк пододвинул к Прю банку с пивом.
— Конечно, она не так уж хороша, как повая у Анди, — сказал Сэл, показывая глазами на гитару. — Он продал мне ее по дешевке, когда купил себе новую. Она, конечно, здорово побита, но мне, чтобы научиться играть, и такая сойдет.
— Конечно, — согласился Прю.
Радостно улыбаясь, Сэл примостился на корточках напротив Прю. Он пел все таким же заунывным гнусавым голосом, полузакрыв глаза и откинув голову немного назад и вбок. Его голос почти заглушал другие. Когда прозвучали последние слова песни, он взял пустую банку Прю и наполнил ее пивом.
— На, выпей, Прю, — предложил он заботливо. — Ты же ноешь, тебе надо промыть глотку. Когда поешь, то в горле ведь пересыхает.
— Спасибо, — ответил Прю. Он выпил пиво, вытер губы тыльной стороной ладони и посмотрел на Анди.
— Давайте споем «Разговорчивые матросы», — предложил Анди. Это был его коронный номер для сольного исполнения, но теперь он предложил эту песню, поскольку здесь был Прю.
— Давайте, — согласился Прю и снова взял звучный аккорд на гитаре.
— Я знал, что ты придешь, Прю, — произнес Сэл в перерыве между куплетами. — Я все время смотрел и ждал, что ты появишься.
— Я был занят, — ответил Прю, не отрывая глаз от гитары.
— Конечно, конечно, — согласно закивал Сэл головой. — Я знаю, что ты занят. Слушай-ка, — продолжал он с нескрываемой симпатией, — как только захочешь побренчать на этой старухе, прямо иди к моему шкафчику и бери ее. И даже не ищи меня, я не запираю свой шкафчик.
Прю бросил благодарный взгляд на Сэла, на его счастливое, расплывшееся в улыбке лицо, на сверкавшие чистой радостью глаза — ведь Сэл приобрел нового друга.
— Ладно. Спасибо, Сэл, большое спасибо, — тепло сказал Прю. Ему было приятно, что сегодня он нашел себе уже второго друга.
— Две дамы, — сказал Маггио, шлепнув свои карты на одеяло.
— Два туза, — победоносно улыбаясь, открыл свои карты Прю. Он протянул руку и сгреб всю мелочь с кона. Когда Прю добавил эти деньги к четырем долларам, выигранным им раньше, остальные игроки завистливо вздохнули, а некоторые даже крепко выругались. — Еще немного, — продолжал он, — и у меня будет достаточно денег, чтобы попытать счастья у О’Хейера.
Вскоре по казарме прозвучал сигнал отбоя, и в уборную повалили солдаты, чтобы облегчить свои бренные тела, перед тем как лечь спать… Дежурный по казарме выключил освещение, и в затемненном помещении постепенно наступила тишина, а потом послышался дружный храп спящих. Но картежники продолжали сражаться с тем же азартом.
— Я так и знал, — удрученно проговорил Маггио. Он засунул руку под рубашку и энергично почесал свое костлявое плечо. — Ох, уж эта хитрая лиса Прюитт! Тот, кому попадает два туза, должен сразу бросать свои карты. С его стороны будет просто нечестно вступать в игру.
— Мне нравится, как ты понимаешь честность, Анджелло, — заметил с улыбкой Прю.
— Ладно, давай сюда эти проклятые карты. Сдавать мне.
Он перетасовал колоду и протянул ее Прю, чтобы тот снял ее.
— Так, так… Ну-ка, давайте начнем. Мне теперь должно повезти, — сказал он, начав сдавать карты. — А кто назвал тебя Кларком? — обернулся он к Сэлу. — Ведь ты же на самом деле Чиолли.
— Пошел ты к черту! — ответил ему Сэл, не поднимая головы. — При чем тут я, если иммиграционные чиновники не могли написать слово Чиолли?
— Давай, давай, Анджелло, сдавай карты, — сказал Прю. — Хочешь выиграть, так сдавай, а не разговаривай.
— Ладно. Ставьте деньги.
— Ставлю пять, — сказал Анди, бросая пятицентовую монету.
— И все-таки, хоть ты и Кларк, на самом деле итальяшка Чиолли, жирный, крючконосый итальяшка, — продолжал Маггио.
Кларк сердито нахмурился и прищурил свои оленьи глаза.
— Я человек сердитый, Анджелло. Лучше меня не трогай. Если рассвирепею — разорву на части. Спроси Прюитта, он знает.
— Так никогда не разбогатеешь, если ставить по пять центов, — сказал Маггио, обращаясь к Анди. — Давайте по десять, — продолжал он, бросив десятицентовую монету. — Правильно он говорит, Прю? Чиолли и в самом деле такой сильный?
— Играю, — сказал Прю. — Конечно, он сильный и ловкий. Я научил его кое-каким приемам. — Он посмотрел на свои карты. На лице Сэла появилась довольная улыбка.
— Ну, значит, это правда, что он сильный, — согласился Маггио. — Я пас, — сказал он Кларку. — Хорошо, хорошо, — дело за тобой, Зусман. Добавил десять.
— Вошел, — сказал рядовой первого класса Зусман, который все время проигрывал, — но не знаю зачем. Где ты только научился так сдавать?
— В Бруклине. И ты бы умел, если бы когда-нибудь вылез из своего Бронкса. Я сдаю карты классически.
— Ставлю пять, — .сказал Зусман. — Ты бандит, Анджелло, вот ты кто. Тебе лучше остаться на сверхсрочную.
— Останусь, — сказал Маггио, — держи карман шире. — Он посмотрел на свои карты. — До получки еще две недели. — Поеду в Гонолулу и уж отыграюсь там. Остановлюсь в гостинице для военных. — Он взял колоду карт. — Последний круг!
— Сдавай, — сказал Прю.
— Говоришь, сдавать? — Анджелло дрожащими руками сдал карты. — Сейчас выиграю я, друзья. О, о… два валета к Анди. Боже мой! — Маггио жадно изучал свои карты. — Отвечаю на оба набавления, Анди. А ты, Риди?
— Пет уж, от меня этого не жди, — отозвался шестой игрок, рядовой Ридэл Тредуэлл, родом из южной Пенсильвании. За все время он не выиграл ни одного раза. Тяжело вздохнув, Тредуэлл раскрыл свои карты и бросил их на одеяло. На его лице появилась ленивая улыбка. Чувствовалось, что в этом человеке скрыта огромная сила. Рядом с маленьким и тощим Маггио он выглядел как Будда.
— Вы, ребята, обыграли меня начисто, — проворчал он. — Я больше не хочу играть с такими жуликами, как вы.
— Э, нет, брат, — сказал Маггио. — У тебя же есть еще двадцать центов. Не уходи. Я только начинаю выигрывать.
— А пошел ты ко всем чертям! — ответил Тредуэлл, вставая. — У меня осталось на пару пива, и эту пару выпью я, а не ты. Я не умею играть в покер.
— Конечно не умеешь, — согласился Маггио. — Единственное, на что ты пригоден, — это таскать двадцатисемифунтовый автомат Браунинга для какого-нибудь сержанта, который возьмет его у тебя, когда захочет выстрелить.
— Слушай, ты, потише, — угрожающе проворчал Тредуэлл. Постояв минуту позади игроков, он не спеша отошел в сторону.
— Вот это да! — покачав головой, сказал Маггио.
— Даже и выигрывать неприятно. Впрочем, в этой роте все задиристые, кроме меня и Прюитта. А иногда даже и я задираюсь… Ну ладно, — сказал он, обращаясь к Анди, — как у тебя?
— А у тебя самого-то как? — медлил Анди, с мрачным видом рассматривая карты Маггио.
— Четыре трефы да одна трефа в прикупе, наверное.
— А может, не так? — сказал Анди.
— Входи — узнаешь, — предложил ему Маггио. — Советую входить.
— А последняя карта какая? — угрюмо спросил Анди.
— Последняя карта у меня была вовсе не трефовая, — ответил Маггио. — Так ты собираешься входить?
Анди мрачно взглянул на свои два валета, потом на прикуп.
— Мне придется входить, другого выбора нет. Но ты обманул меня на этой последней карте, Анджелло, — упрекнул он Маггио. — Я играю.
— Деньги на бочку, — потребовал Маггио.
Анди нехотя бросил на кон двадцатипятнцентовую монету.
— А как ты, Прюитт? — спросил Маггио.
— Я вынужден ответить, — ответил Прю, пытливо вглядываясь в лицо Анди. — У меня слабая карта этой, масти, но если у него только две, я их побью! — Оп бросил на кон свои деньги.
— Смотрите и плачьте! — с ехидным ликованием воскликнул Маггио, открывая свои карты. Он протянул руку, сгреб все деньги, с радостью пересыпал их с одной ладони па другую. — Тебе лучше пасовать теперь, — с усмешкой посоветовал он Прю.
— Не всегда же так будет, — сказал Прю, сделав последнюю затяжку из сигареты и бросив окурок.
— Эй, ты, капиталист, — крикнул Маггио, — не бросай таких окурков! — Он встал, поднял окурок и с наслаждением затянулся. — Давайте продолжать, — сказал он. — Риди выбыл, твоя очередь сдавать, Анди. Я работал в подвале у Гимбела, — сказал он, возвращаясь к сидящим игрокам, — и у меня почти никогда не было фабричных сигарет. Только вот зачем ты их так мусолишь, Прюитт? Плохой ты солдат.
— Дай-ка и мне затянуться, — попросил Кларк.
— Боже мой! — театрально воскликнул Маггио. — И это за две недели до получки? Я же только что поднял его, дай мне самому еще покурить.
Сделав еще одну затяжку, Маггио передал теперь уж совсем коротенький окурок сигареты Кларку. Анди сдавал в это время карты. Обжигая пальцы и губы, Кларк глубоко затянулся дымом и бросил окурок в унитаз.
— Так, так, Прю, — угрожающе сказал Маггио. — Ты не веришь? Не веришь, что я заберу все твои деньги? У меня туз. Бьет все карты.
— Иисус Христос! — пробормотал Прю.
— Сам виноват, я предупреждал тебя, — сказал Маггио.
Анди сдал еще один круг. Маггио по-прежнему везло. Ему везло весь круг, и он опять выиграл. Он выиграл и следующий круг, и еще один, и еще один после этого. Казалось, что к нему идет именно та карта, какую ему хотелось. Другим же карта совсем не шла.
— Эй, ребятки, мне прямо-таки жарко становится. Деньги на бочку! Прюитт, дай закурить, чертовски хочется курить!
Кисло улыбаясь, Прю неохотно вытащил из кармана почти Уже пустую пачку сигарет.
— Сначала ты забрал все мои деньги, теперь хочешь, чтобы я снабжал тебя сигаретами? Мне пришлось занимать деньги, чтобы купить эту пачку.
— Ничего, купишь еще одну, — сказал Маггио. — У тебя Же теперь есть деньги.
— Если я буду снабжать всех игроков сигаретами, то мне будет не на что играть. Ну уж ладно, так и быть, берите. — Прю дал по одной сигарете на двоих: одну Маггио и Зусману, другую Анди и Сэлу, а третью взял себе. Продолжая игру, они передавали дымящиеся сигареты друг другу и затягивались по очереди. Анджелло неизменно выигрывал.
В тот момент, когда сдавал Анди, в уборную, резко толкнув дверь, так, что она потом долго еще, пронзительно скрипя, качалась из стороны в сторону, вошел рядовой первого класса Блюм. Скривив свои полные губы в самодовольной и наглой улыбке, он подошел к сидящим вокруг одеяла игрокам.
— Тише, ты, ничтожество, — заметил ему Маггио. — Хочешь, чтобы пришел дежурный и прекратил нашу игру?
— Пошел ты к черту вместе с твоим дежурным! — задиристо и громко ответил Блюм. — Грязный итальяшка!
Маггио переменился в лице. Он поднялся на ноги, обошел вокруг одеяла и приблизился вплотную к высокому и широкоплечему Блюму.
— Слушай-ка, ты, — сказал он не своим голосом. — Я не велик ростом и не такой уж сильный. И не принадлежу к числу боксеров третьей категории в команде Дайнэмайта. И несмотря на это, для тебя я — Маггио. Иначе я расправлюсь с тобой, если не голыми руками, так с помощью стула или ножа. — Он в упор смотрел на Блюма, лицо его дрожало, глаза блестели.
— Неужели? — иронически воскликнул Блюм.
— Так точно, — с прежней злобой ответил Маггио.
Блюм сделал шаг в сторону Маггио, и тот наклонил свою голову, как бы готовясь к драке. Наступила напряженная тишина.
— Отойди от него, Блюм! — властно произнес Прю, удивляясь, как громко прозвучал его собственный голос. — Анджелло, иди сюда!
— Я играю, — сказал Маггио, не оглядываясь. — Сматывайся отсюда, пока цел, дармоед, — сказал он Блюму, направляясь к играющим.
Блюм хихикнул.
— Сдавай и на меня, — сказал он, садясь в круг между Зусманом и Сэлом Кларком.
— Мы играем впятером, — заявил Маггио.
— Но в покер можно играть и всемером, — продолжал Блюм.
— А если мы не хотим больше игроков? — сказал Прю, посматривая на свои карты сквозь дым от горящей сигареты.
— Интересно, почему же? — спокойно поинтересовался Блюм. — Разве мои деньги не такие, как ваши?
— Да, не такие, раз они лежат в твоем кармане, — ответил Маггио. — Твои деньги скорее всего фальшивые.
Блюм громко рассмеялся.
— А ты к тому же и остряк, Анджелло, — сказал он.
— Для тебя я не Анджелло, а рядовой Маггио, понятно?
— Но унывай, — продолжал сквозь смех Блюм. — Когда-ни-будь и ты станешь рядовым первого класса. — Он посмотрел вниз и с удовольствием погладил новые нашивки на своем рукаве.
— Надеюсь, что не буду, — ответил Маггио. — Искренне надеюсь. Конечно, возможно, и я окажусь сукиным сыном.
— Ого! Это ты на меня намекаешь? — спросил Блюм. — Ты считаешь, что я сукин сын?
— На воре шапка горит, — ответил Маггио.
С минуту Блюм смотрел на него, озадаченный, раздумывая, принять ли эти слова за оскорбление или нет, и не понимая, чем вызвано презрение к нему. Потом решил, видимо, считать все шуткой и засмеялся.
— Чудак ты, Анджелло. Я уж было подумал, что ты всерьез. У кого есть сигареты? — спросил он, обращаясь ко всем. Но никто не ответил. Блюм осмотрел всех по очереди и остановил свой взгляд на оттопыренном кармане гимнастерки Прюитта. — Дай закурить, Прю, — обратился он к нему.
— У меня нет, — ответил Прю.
— А что это у тебя в кармане? Брось валять дурака, дай закурить.
— Это пустая пачка, — солгал Прю, глядя прямо в глаза Блюму. — Я только что выкурил последнюю.
— Тогда дай затянуться, — сказал он, кивнув на дымящуюся сигарету в руках Прю.
— На, милый, — ответил Прю и с презрением бросил окурок к ногам Блюма. Окурок откатился к унитазу.
— Ты что же, — возмутился Блюм, — думаешь, что я подниму его из этой грязи и буду курить?
— А я только что выкурил такой, — вмешался Маггио.
— Да? — язвительно заметил Блюм. — Но я еще не опустился до этого… А уж когда опущусь, то лучше скручу себе самокрутку из лошадиного дерьма.
— Как тебе угодно, — ответил Маггио, подбирая брошенный Прю окурок. — Не хочешь, мы выкурим сами.
Собрав карты для сдачи следующего кона, Сэл Кларк обратился к Прю:
— Ну что, сдавать на него?
— Пожалуй, сдавай, — ответил Прю.
— Это как попять? — с насмешкой спросил Блюм. — Ты что у него, вроде Пятницы, что ли? — обратился он к Сэлу.
Сэл опустил покрасневшее лицо и ничего не ответил.
— Да, он мой Пятница, — вмешался Прю, увидев смущение Сэла. — А тебе что, не нравится это?
— Мне наплевать, — ответил Блюм, пожав плечами.
Сэл с благодарностью посмотрел на Прю и начал сдавать карты.
Теперь, когда в игру включился Блюм, веселое оживленно и атмосфера товарищества пропали. Каждый играл молча, никто не шутил, не острил. Можно было подумать, что игра идет не по маленькой, в своей компании, а по большому счету, в игорном притоне у О’Хейера. Маггио снял еще несколько конов, и всякий раз его выигрыш сопровождался отборной руганью Блюма.
— Да замолчи ты, черт бы тебя побрал! — не выдержал Зусман. — Мне стыдно из-за тебя, что я еврей.
— Неужели? — огрызнулся Блюм. — Стыдишься, что ты еврей? Неужели это хуже, чем быть вонючим ит… мексиканцем, например?
— Ему действительно нечего стыдиться, — проговорил Маггио. — Он еврей, но не жид. На меня не сдавай, — продолжал он, — я уже выиграл достаточно. Пойду к О’Хейеру и попробую сорвать там банк.
— Э, нет, минуточку, — воскликнул Блюм, вскакивая на ноги. — С выигрышем нельзя уходить.
— А что ж ты думаешь, я буду уходить с проигрышем? Интересно, где это тебя обучали играть в карты? Ты, наверное, играл только с мамой и бабушкой?
— Ты не смеешь уйти с выигрышем и унести его к О’Хейеру.
— Смею или не смею, но уйду, — спокойно ответил Маггио.
Блюм повернулся к игрокам.
— Вы что же, ребята, отпустите его? Он ведь и ваши деньги понесет туда.
— А для чего, по-твоему, мы начали играть? — спросил его Прю. — Что ж ты думаешь, мы сели играть просто так, для забавы? По-твоему выходит, что каждый, кто выигрывает, обязан спустить деньги обратно? Каждый садится играть, чтобы выиграть, пойти к О’Хейеру и выиграть еще больше. Ты что, маленький ребенок и не понимаешь этого, что ли?
— Ах, так! — угрожающе воскликнул Блюм. — Вы что здесь, сговорились с этим грязным итальяшкой? Я проиграл два доллара. Порядочные люди не уходят с выигрышем. Я думал, что ты настоящий солдат, Прю, даже после того, как ребята сказали мне, что ты отказался драться на ринге. Я сказал им, что ты настоящий солдат, хотя они все говорили, что ты трус. Теперь я вижу, что ошибся.
Прю не спеша положил несколько оставшихся монеток в карман и поднялся на ноги. Как бы готовясь к бою на ринге, он расслабил руки, сжал плотно губы и прищурил глаза.
— Слушай-ка, ты, ублюдок, — сказал он ледяным тоном. — Ты при мне лучше не тявкай, а то я живо заткну твою поганую глотку. И для этого нам вовсе не придется идти на ринг, и мне не понадобятся ни стул, ни нож.
— Ну что ж, я готов, в любую минуту, — заносчиво ответил Блюм, отступая на один шаг, и начал вытаскивать рубашку из-под пояса брюк.
— И уж если я начну, — гневно продолжал Прю, — то времени на то, чтобы снять рубашку, у тебя не останется.
— Пока это только громкие слова, — сказал Блюм, продолжая снимать рубашку.
Прю приблизился к Блюму и ударил бы его в тот момент, когда он еще вытягивал руки из рукавов рубашки, но между ними неожиданно выросла фигура Маггио.
— Подожди, подожди, ты только попадешь в грязную историю, и больше ничего. — Подняв руки, он преградил путь Прю. — Он ругался со мной, а не с тобой, успокойся, пожалуйста. — Слова и жесты Маггио были спокойными, но настойчивыми, он старался сейчас сделать для Прю то же самое, что тот сделал для него несколько мпнут назад.
Прю сдержал свой гнев, расслабил мышцы и опустил руки. Он даже почувствовал какой-то укор совести за кипевшее в нем желание ударить этого человека. «Почему он вызывает у меня такое отвращение?» — подумал он.
— Ладно. Убери руки, — обратился он к Маггио. — Не бойся, драки не будет.
— То-то же, — с видом победителя сказал Блюм, заправляя обратно рубашку и застегивая ее, как будто драка не состоялась из-за того, что его побоялись.
— Катись отсюда, — с презрением бросил в его сторону Маггио.
— Да уж конечно, — ответил с усмешкой Блюм. — Неужели я останусь здесь проигрывать вам денежки? Я ведь не знал, что здесь собралась банда шулеров, — добавил он, злобно хлопнув дверью.
— Тебя никто не заставлял играть, — бросил ему вдогонку Маггио. — Когда-нибудь эта гадина доведет меня до белого каления, и я раскрою ему череп, — добавил он, обращаясь к оставшимся в уборной.
— Я ничего против пего не имею, — сказал Прю, — но он меня почему-то всегда раздражает.
— Я ненавижу этого выродка, — злобно бросил Маггио.
— А мы ведь не очень-то дружелюбно встретили его, — медленно проговорил Прю.
— С такими, как он, дружелюбно не обходятся, — продолжал Маггио. — Подожди, дай ему только пробраться в капралы, он покажет тебе такое дружелюбие, что ты забудешь, как тебя зовут.
«Интересно, — размышлял Прю, — что именно в человеке делает одного симпатичным и приятным, а другого невыносимым? Почему, например, я могу запросто простить Маггио любую колкость и никогда не прощу того же Блюму, даже если знаю, что он шутит? Всякий разговор с Блюмом кончается том, что он считает себя оскорбленным. Он всегда считает себя во всем правым, а других во всем виноватыми». Думая обо всем этом, Прю неожиданно опять рассердился, пожалел, что не ударил Блюма. По крайней мере это нарушило бы гнетущую монотонность. Он пожалел даже, что отказался драться на ринге…
— Ну что ж, — прервал его размышления Маггио. — Я пойду к О’Хейеру и попробую там убить медведя.
— Ты бы лучше ехал в город со своим выигрышем, — посоветовал ему Прю, — пока деньги у тебя целы.
Поднявшись на ноги и сосчитав оставшиеся деньги, Зусман сказал:
— Конечно, в нашей игре по маленькой обанкротиться не так уж страшно. Но у меня не осталось даже на бензин. — У Зусмана был свой мотоцикл.
Он подошел к окну и выглянул во двор.
— Зараза этот дождь. Если бы он перестал хоть не надолго, я прокатился бы в город, в какое-нибудь заведеньице… будь у меня бензин. — Он отошел от окна и тяжело вздохнул. — Где бы мне наскрести на банку бензина?
— Возьмешь меня с собой, Анджелло? — спросил Сэл Кларк, прекращая раскладывать пасьянс на скамейке. — Я буду молить бога, чтобы ты выиграл.
— Нет, — ответил Маггио, — ни к чему.
— Я буду болеть за тебя, и ты выиграешь, — продолжал Сэл. — Я никогда не выигрываю сам, но буду молить бога за тебя.
— Оставайся здесь и молись сколько хочешь, Пятница, — сказал Маггио, посмотрев на него с усмешкой. — Если я выиграю, то дам тебе взаймы пять долларов. Эй, Прю, прикажи своему Пятнице, чтобы он оставался здесь и молился за меня!
Прю посмотрел на них, но ничего не сказал и даже не улыбнулся.
— Там, наверное, никого не будет, — заметил Маггио. — В конце месяца там играют только на крупные ставки в покер. Может быть, и сыграют одну игру в очко, по маленькой.
— А мы пойдем в кино, — сказал Анди и подошел к Прю. — Дай мне взаймы двадцать центов, Прю! У меня еще есть двадцать центов, а у Сэла нет.
— Вот, — с досадой сказал Прю, передавая ему оставшиеся у него шестьдесят центов. — Бери все. Я на них все равно ничего не сделаю.
— Нет, так не пойдет, — смутился Анди. — Мне нужно только двадцать центов. — Он посмотрел на Прю и в ту же секунду отвел глаза в сторону, потому что знал, что говорит неправду.
— Я даю тебе все, что у меня есть, и заткнись, — раздраженно проговорил Прю. — И, ради бога, когда ты говоришь с человеком, смотри ему в глаза, черт возьми.
— Ладно тебе, Прю, — сказал Анди примирительным тоном. — Ты хочешь, чтобы я взял все твои деньги?
— Я же тебе сразу это сказал. Забирай, иди и трать их.
— Ладно. Ну пойдем, Сэл, — тихо сказал Анди, подойдя к скамейке, на которой сидел Кларк. — Сыграем пару конов в казино до начала сеанса.
Сэл Кларк поднял на Прюитта свои застенчивые оленьи глаза.
— Будь здоров, Пятница, — ласково сказал ему Прю и вышел на веранду.
Прю прислушался к мерному шуму дождя и вышел из спальни в комнату отдыха. Спать ему совсем не хотелось.
В комнате отдыха сидели два солдата, но они даже не взглянули на вошедшего и продолжали перелистывать страницы истрепанных книжечек с комиксами. Остановившись в дверях, Прю задумался. Зачем, собственно говоря, он сюда пришел? Он посмотрел на голый стол для пинг-понга: насколько он знал, сетка на нем никогда не натягивалась, и стол этот пустовал от получки до получки. В первые дни после получки здесь развертывались карточные бои. В углу стоял вконец расстроенный радиоприемник, который давно нужно было бы выбросить. Прю посмотрел на поливаемую дождем улицу и проходящую за ней железную дорогу. За железнодорожной насыпью виднелись небольшие сарайчики с крышами из жести. Под этими крышами находились игорные притоны, туда стекались все солдатские деньги. Наибольшая активность в сарайчиках развивалась в первые дни после получки. Потом, к середине месяца, карточные битвы прекращались, в сарайчиках наступало затишье, и тогда там происходили лишь эпизодические бои местного значения, между несколькими счастливчиками, которым повезло в игре по маленькой в казарменных уборных. Жизнь в казармах измерялась периодами от получки до получки. Главными мерилами времени были «прошлая получка» и «следующая получка», а дни между ними тянулись очень долго и скучно и никак не запоминались.
Прю подошел к небольшой, сбитой из фанеры журнальной витрине, на которой были расставлены увесистые, сделанные под кожу, но совсем непохожие на нее картонные папки с подшивками журналов. Он взял несколько папок и сел с ними на стул, подальше от брезентового навеса, с которого непрерывно стекала вода.
За счет ротного фонда для солдат выписывали много разных журналов. Здесь были и «Лайф» с его красочными иллюстрациями, и «Лук», и «Аргоси эид блюбук» с приключенческими рассказами о заблудившихся в джунглях очаровательных девушках и летчиках, и «Филд эид стрим» с импозантными охотниками в ярких френчах и бриджах, держащими в руках дробовики и курительные трубки, и «Коллиере», и «Ридбук», и «Космонолитэн», и «Америкэн», и «Лэдиз хоум джорнэл», и «Сатердей ивнинг пост» с фотографиями молоденьких актрис и продюсеров, различных сценок из жизни богатых, средних и бедных американцев.
Лениво перелистывая страницы журналов, не читая текста, Прю задерживал свое внимание только на иллюстрациях и рекламных объявлениях.
«Что важно для нашей страны… так это хорошее, дешевое машинное масло по 25 центов!» «Хотите, я скажу вам, почему Джимми успевает в школе. Он любит кукурузные хлопья фирмы «Келлогга». «Сон в пульмановских вагонах прекрасен». «Вы можете приобрести «кадиллак» сию минуту: для этого нужно только 1345 долларов». «Подарите ей американскую кухню. Это ее мечта!»
Один рисунок из старого, засаленного ноябрьского номера журнала «Пост» за 1940 год рекламировал сигареты «Полл-Молл». Прю поправился выполненный яркими красками рисунок, на котором художник изобразил несколько счастливых солдат на стрельбище. (После объявления призыва на военную службу на страницах всех журналов стало появляться множество различных иллюстраций из армейской жизни.) Трое солдат изготовились к стрельбе в положении лежа, а еще двое сидели на зеленой травке позади них и курили сигареты «Полл-Молл». Лица их сияли от счастья.
Прю долго рассматривал этот рисунок и остался доволен наблюдательностью художника, не упустившего никаких деталей. Здесь было все: и жесткие широкополые форменные шляпы с кокардами, которые носили солдаты регулярной армии, и старомодные хромированные штыки, и белые плетеные ножны с коричневым кожаным наконечником, и куртки для стрельб, переделанные из устаревших форменных гимнастерок, и даже новые винтовки М1, которых на острове Оаху еще не было, но которые Прю видел на учебных схемах. Глядя на эту иллюстрацию, Прю живо представил себе стрельбище, сладковатый запах пороховых газов и множество разбросанных вокруг латунных отстрелянных гильз. Единственное, что художник, пожалуй, упустил и что Прю подметил своим профессиональным взглядом, — ни на одном из солдат не были надеты краги. «Может быть, — подумал он, — теперь в Штатах уже не носят краги». Решив, что рисунок неплохо было бы прикрепить на дверцу своего шкафчика, Прю аккуратно вырвал его из журнала.
Прю перелистал еще несколько журналов от первой до последней страницы, не теряя времени на чтение глупых рассказов и историй, а рассматривая главным образом рекламные иллюстрации. На большинстве из них в том или ином виде изображались женщины, а это как раз и было то, что искал Прю. На больших цветных фотографиях женщины выглядели естественно, по, к сожалению, одежды на них было больше, чем хотелось бы Прю или чем на тех картинках, которые рисовали художники. На маленьких рекламных рисунках в конце журналов и на полях страниц были изображены обнаженные женщины с жадным зазывающим взглядом… На них Прю задерживался дольше других…
На одной из страниц Прю обнаружил замечательный рисунок, рекламирующий мыло фирмы «Трибэрн» для массажа лица. На нем была изображена стройная блондинка, лежащая на пляжном халате. На ней был купальный костюм с рисунком под шкуру леопарда. Ее лицо выражало безумную жажду любви, а полные яркие губы красиво изогнулись в готовности принять поцелуй… Эта картинка понравилась Прю больше, чем все предыдущие…
Прю задержал свое внимание и еще на одном небольшом рисунке. Здесь была изображена дама в короткой прозрачной блузке и очень тонких нежных трусиках. «Вы можете спать в них, играть в них, отдыхать в них» — гласила реклама фирмы дамского белья «Дачпс». На груди самой совершенной формы блузка вздымалась и свисала вниз едва уловимыми складками. Сквозь тонкую ткань просматривались нежно-розовые сосочки и темные кружки вокруг них. Белье было настолько прозрачным, что дама представлялась почти нагой. Тем не менее Прю жадно всматривался в рисунок, пытаясь еще яснее увидеть то, что скрывалось под блузкой и трусами, стараясь вообразить объемность всей фигуры… «Забавно, — подумал он. — Всего несколько точных мазков художника дают такое ощутимое представление о нежных формах женского тела…»
Прю заметил, что ладони его рук начали покрываться испариной, а мышцы на ногах — дрожать…
«Э, дорогой, не лучше ли тебе прекратить это дело? — сказал он сам себе. — В середине месяца, когда у тебя нет в кармане ни одного цента, такие картинки рассматривать нельзя. Сейчас, когда ты днем с огнем не сыщешь даже двадцатипроцентиика, который дал бы тебе взаймы три доллара на поездку к тетушке Сью в Вахиаву, лучше, пожалуй, взяться снова за «Сатердей ивнинг пост».
Однако первое, что Прю увидел, раскрыв журнал «Пост», — это еще одну красочную рекламу. Через всю страницу протянулись линии сообщений автобусной компании «Грейхаунд», ведущие в солнечные южные районы. На фоне линий — фигура красивой молодой женщины, во весь рост, с округлыми бедрами, выступающими из тонких трусиков купального костюма.
«Вот дьявол! — с раздражением подумал Прю. — Везде одно и то же!..» Резким рывком Прю вырвал из журнала страницу с девушкой и, смяв ее в бесформенный комочек, бросил в одну из дождевых луж на полу. Потом, поднявшись со стула, он наступил на комочек ногой и расплющил его в грязной луже. Отступив назад, он посмотрел па него, и ему вдруг стало как-то не по себе, потому что он втоптал в грязь красивую женщину.
Положительный ответ на письмо с просьбой о переводе повара Старка из форта Камехамеха пришел в середине марта, то есть менее чем через десять дней после того, как Холмс принес это письмо Уордену для оформления и отправки. Перевод солдата из одной части в другую был осуществлен в небывало короткий срок. В тот момент, когда Маззиоли принес приказ о переводе Старка, Милт Уорден сидел за своим столом и рассматривал лежащую перед ним фотографию Карен Холмс, которую она подарила ему во время их последней встречи.
Притащив из полковой канцелярии пачку документов и передав их с самодовольным видом Уордену, Маззиоли застыл в ожидании взрыва. Он знал, что взрыв этот обязательно последует тогда, когда Уорден наткнется на приказ о переводе Старка: Маззиоли нарочно положил его в середину пачки. Лукаво улыбаясь, он стоял позади Уордена и с нескрываемым интересом наблюдал, как тот в надежде найти что-нибудь интересное и важное для себя поспешно перелистывал различные служебные записки, приказы по строевой части, циркуляры министерства обороны и другие документы.
Наконец он дошел до письма о переводе Старка. На пути туда и обратно письмо прошло через соответствующие инстанции, и на нем были все необходимые визы. Уорден надеялся, что в той или иной инстанции, по той или иной причине письмо задержится и вопрос решен не будет. Однако этого не произошло. Обнаружив приказ, Уорден многозначительно посмотрел на Маззиоли.
— Ну? — проворчал он. — Ты что стоишь здесь как вкопанный? У тебя работы нет?
— А разве солдату нельзя и постоять минутку? — возразил Маззиоли. — Тебе бы только наброситься на человека.
— Смотря какой солдат, — ответил Уорден. — Тебе нельзя. И вообще не переношу бездельников, — продолжал он. — Если тебе нечего делать, я быстро найду тебе работу.
— Но я должен идти в отделение кадров, — запротестовал Маззиоли. — О’Беннон приказал мне сейчас же возвратиться к нему.
— Тогда иди. Нечего валять дурака, — раздраженно сказал Уорден.
— А я и собираюсь идти. — Маззиоли был разочарован. Взрыва, которого он так ждал, не произошло. — А что ты скажешь насчет перевода Старка, шеф? — попытался он подзадорить Уордена, но тот ничего не ответил. — Правда ведь неплохо сработано? — Он все еще надеялся вызвать взрыв. — На письмо полковника ответили что-то уж слишком быстро, а?
Уорден пристально смотрел на Маззиоли, пока тот не смутился и не вышел. Только после этого Уорден снова обратился к документам. Взяв письмо о переводе Старка, он сделал на нем необходимые пометки, а остальные документы бросил в ящик на столе Маззиоли.
«Пожалуй, надо выпить стопочку, — подумал Уорден, подходя к шкафчику, в котором хранил бутылку виски. — Надо выпить стопочку крепкого виски… И еще, пожалуй, пора привести в порядок усики, если хочешь поправиться женщинам».
Выпив стопку впеки, Уорден взял со стола Холмса канцелярские ножницы и направился к зеркалу в туалетной комнате. Увидев в зеркале отражение своего нахмуренного лица и огромной кисти руки с вздувшимися венами, он с горечью подумал о том, что стареет.
На лестнице послышался голос Пита Карелсена.
«Кажется, надо выпить еще стопочку, — подумал Уорден. — Одной мало». Он налил и выпил. Потом кончиком языка ощупал свои усики. Убедившись в том, что они достаточно коротки, Уорден сделал шаг назад, поднял руку и швырнул ножницы через плечо. Они упали и сломались. «В фондах роты много денег, пусть купят новые, — подумал Уорден, поднимая сломанные ножницы. — Пусть Дайнэмайт позаботится об этом». Письмо о переводе Старка Уорден оставил на столе Холмса, положив его в ящик, на котором стояла надпись «срочные». Поверх письма он положил сломанные ножницы.
Поднявшись наверх, Уорден направился в комнату, в которой они жили вместе с Карелсеном.
— Пит, — воскликнул он, нарушая царившую в маленькой комнатке тишину дождливого дня, — я больше не могу! Я дошел до точки! Это самая отвратительная часть из всех, в которых мне приходилось служить. Такие люди, как Дайнэмайт и этот зеленый юнец Калпеппер, портят все дело и позорят форму, которую носят.
Пит Карелсен раздевался, сидя на своей койке. Он только что снял шляпу и гимнастерку из грубой бумажной ткани и был занят теперь своими вставными челюстями. Карелсен посмотрел на Уордена укоризненным взглядом, недовольный тем, что тот нарушил его одиночество, и опасаясь, что сумасшедший Милтон вовлечет его в какую-нибудь неприятную историю.
— В старой армии, — сказал он проникновенно, но сдержанно, — офицер был офицером, а не вешалкой для формы. — Вынув изо рта челюсти, он положил их в стоящий на столе стакан с водой.
— Старая армия! — гневно передразнил его Уорден. — Меня тошнит от вашей старой армии. При чем здесь старая армия?
Те, кто служили во время гражданской войны, говорили то же самое новобранцам во время войны с индейцами, точно так же, как участники революции говорили об этом солдатам тысяча восемьсот двенадцатого года. Все болтают об этом только для того, чтобы оправдать и прикрыть свое безделье.
— Э, да тебе, оказывается, все хорошо известно, — примирительно заметил Карелсен. Он знал, что когда Милт так возбужден, то единственное спасение — разговаривать с ним как можно спокойнее.
— Я прослужил вполне достаточно, чтобы понять, к чему все эти разговорчики о старой армии, — злобно ответил Уорден. — Я уже остался один раз на сверхсрочную.
Сохраняя спокойствие, Карелсен лишь промычал что-то себе под нос и нагнулся, чтобы расшнуровать свои грязные полевые ботинки. Злобно стукнув кулаком по чугунной спинке кровати, Уорден плюхнулся на свою койку.
— Пит, — снова закричал он, — ты не относишься к этим лентяям! Но мне обидно тратить свои силы и способности на эту поганую часть. Они просто-таки убивают меня, медленно, но верно, эти чертовы спортсмены-выскочки из Блисса! Теперь вот еще один!
На старческом лице Пита появилась самодовольная улыбка — признак того, что он попытается сейчас сострить.
— Наша армия, — произнес он невозмутимым тоном, — всегда была армией спортсменов. И вероятно, она останется такой и в будущем. Что значит «теперь вот еще один»? Ты имеешь в виду перевод этого повара с форта Камехамеха?
— А что же еще! — возмутился Уорден. — У меня и так поваров столько, что я не знаю, куда их девать. А теперь еще этот Старк!
— Да? Это плохо, дружище, — согласился Пит. — И что же будет с этим парнем? Не собирается ли наше начальство назначить его заведующим столовой? А куда денут Прима?
— Я могу перевестись отсюда хоть завтра! — гневно воскликнул Уорден. — В том же звании и на такую же должность, ясно? В любую из десяти рот нашего полка. За каким чертом мне работать здесь, если никто не идет мне навстречу и не ценит моих трудов?
— О, конечно, конечно, — поддакнул ему Пит, начиная выходить из равновесия. — Я тоже мог бы стать начальником штаба, да вот только не могу расстаться со своими старыми друзьями. А в чем дело? Что, собственно, произошло?
— Мне не надо было переходить в эту роту! — продолжал кричать Уорден. — Я лучший сержант в этом проклятом полку, и они знают это. На какой черт мне эти нашивки! Лучше быть простым рядовым и делать только то, что тебе приказывают. Если бы я знал, то лучше остался бы в первой роте.
— Нам веем хорошо известно, что ты совершенно незаменимый человек, — иронически заметил Пит.
— Я не подхожу для такой поганой роты, это факт! — продолжал реветь Уорден, не обращая внимания на Пита. — Почему Гэлович командует первым взводом? Почему здесь каждый сержант — спортсмен? Почему О’Хейер стал сержантом по снабжению? А откуда Дайнэмайт берег деньги, которые он проигрывает в покер? Офицеры! — презрительно прошипел он. — Господа из Вест-Пойнта. Научились играть в поло, покер и бридж, знают, как вести себя в обществе… И все это только для того, чтобы жениться на богатой невесте, умеющей принимать гостей и поучать прислугу… Живут, как английские колонизаторы, па фамильные доходы. Откуда, по-твоему, Холмс взял жену? Из Вашингтонской торговой конторы, которая специализируется па поставках молодых девственниц. Она из семьи какого-то богатого балтиморского политикана. Только Дайнэмайт просчитался: делец этот потерпел крах еще до того, как Холмс успел чем-нибудь поживиться, за исключением разве четырех пони для поло да пары серебряных шпор.
В середине тирады, заметив слишком любопытный взгляд Пита, Уорден внезапно остановился, умерил свой ныл и решил не говорить больше о жене Холмса. Он заговорил о сержанте Гендерсоне, который в течение двух лет не был ни на одном занятии, так как ухаживал за лошадьми Холмса.
— О господи! До чего же ты надоел мне! — взмолился Пит, затыкая уши пальцами, чтобы не слышать непрекращающийся поток бранных слов Уордена. — Замолчи же ты наконец! Оставь меня в покое! Замолчи! Если тебе так тошно в этой роте и если ты можешь перевестись, почему же ты не делаешь этого? Почему ты не оставишь меня в покое?
— Почему? — возмущенно передразнил его Уорден. — И ты еще спрашиваешь почему? Да потому, что у меня слишком хороший характер, вот почему. Ведь если я уйду, то эта рота сразу же развалится, как карточный домик.
— Удивляюсь, почему же тебя до сих пор не приметил генеральный штаб? — воскликнул Пит, зная, однако, что почти все, чем возмущался Уорден, было чистейшей правдой.
— Потому что все они слишком глупы для этого, Пит, вот почему, — ответил Уорден, неожиданно понизив голос до нормального. — Дай закурить.
— Иногда я просто удивляюсь: как это мог появиться на свет такой замечательный человек, как ты! — громко сказал Пит.
— А я и сам иногда очень удивляюсь. Ну дай же закурить, — повторил Уорден.
— Ты будешь носить эти проклятые нашивки, пока они не изотрутся. Ты никогда не уйдешь из армии.
Пит бросил улыбающемуся Уордену смятую, вымокшую под дождем пачку сигарет. В маленькой комнатке наступила тишина, нарушаемая лишь шуршанием лившего за окном дождя.
— У тебя что, кроме этой мокрой дряни, ничего нет? — пренебрежительно спросил Уорден. — Они ведь даже не загорятся.
— А ты что хочешь, — снова повысил голос Пит, — с золотым мундштуком?
— А как же, — усмехаясь, ответил Уорден.
Положив руки под голову и скрестив ноги, Уорден блаженно растянулся на своей койке.
— Ты никогда не уйдешь из армии, — произнес Пит, вставая.
У него были узкие плечи и широкие бедра, л это делало его похожим па детскую куклу неваляшку.
— Эта рота вовсе не хуже других, а спортсмены существуют в армии испокон веков, — заявил Пит. — И вообще, знаешь, Уорден, мне надоели эти твои штучки. Ты думаешь, что только ты умный, а остальные все дураки. Неужели ты полагаешь, что я все буду терпеть только потому, что ты старшина роты? Не надейся на это. Вот возьму да и уйду отсюда. Уйду, даже если придется жить вместе с рядовыми в отделении.
Уорден посмотрел на Пита с удивлением, почти с испугом. На его лице появилось неподдельное чувство обиды.
— Если ты такой умный, то почему же не перевел Прюитта в мой взвод? — продолжал кричать Пит. — Я ведь просил тебя об этом на днях. Почему ты не переводишь его сейчас?
— Я хочу, чтобы он остался во взводе Гэловича, Пит, поэтому никуда его и не перевожу.
— Он был бы очень полезен во взводе оружия.
— Он не менее полезен и во взводе Гэловича.
— Чем полезен? Стоять в карауле у забора? С такими знаниями пулемета этого парня можно сразу назначать командиром отделения. Если бы у меня освободилось место, я сделал бы его командиром отделения.
— А может быть, я не хочу повышать его. Может быть, я считаю, что его надо еще подучить.
— А может быть, ты просто не можешь уговорить Дайнэмайта подписать ходатайство о повышении Прюитта? — съязвил Пит. — Может быть, ты не в состоянии получить от него согласие даже на перевод этого парня в мой взвод?
— А может быть, я готовлю его для более солидной должности, — ответил ему в тон Уорден.
— Для какой, например?
— На заочные курсы, например, с тем чтобы рекомендовать его в офицеры запаса, — с усмешкой ответил Уорден.
— А почему бы тебе не послать его в военный колледж?
— А это ведь идея! Пожалуй, я так и сделаю.
— Хочешь знать, что я о тебе думаю? — спросил Пит. — Я думаю, что ты псих. Сумасшедший. Неотесанная деревенщина. Вот что я думаю о тебе. Ты не знаешь, как нужно работать с людьми. И уж меньше всего ты знаешь, как надо поступить с Прюиттом или с этим новым солдатом, Старком.
«Возможно, он и прав, — подумал Уорден. — Да, он, пожалуй, прав. А кто вообще в этом мире может уверенно сказать, что он будет делать, как он поступит в том или ином случае? Делаешь одно, а из этого получается что-то совсем другое».
— Вот что я думаю о тебе, — еще раз повторил Пит.
Уорден молча смотрел на Пита испытующим взглядом. Стараясь сохранить на лице выражение собственного достоинства, Пит подошел к своему шкафчику, достал из него мыло и бритву, но, заметив насмешливый взгляд Уордена, сразу как-то обмяк и помрачнел. От него исходил какой-то специфический запах пожилого человека, который слишком много пьет.
«Неужели и ты, Милт, будешь стареть вот так же? — подумал Уорден. — Неужели ты закончишь тем, что будешь вспоминать о доброй старой армии, чтобы как-то оправдаться? Но лицо Пита уже не оправдаешь… беззубое, обвисшее и сморщенное, как у плачущей обезьяны, как яблоко, которое лежало забытым на полке в течение двадцати двух лет — ведь двадцать два года прослужил Пит в армии. Яблоко высохло, свежая ароматная влага вся испарилась из него, а оно, сморщенное, потемневшее, продолжает лежать — целое, неразвалившееся, но готовое рассыпаться и превратиться в пыль при малейшем прикосновении к нему».
О старом Пите в роте рассказывали интересную историю, которую он всегда с готовностью поддерживал. О нем говорили, что он родился в Миннесоте в богатой семье, но родители отказались от него. Во время последней войны он поступил на военную службу, подцепил триппер у сестры милосердия во Франции и остался там, чтобы бесплатно вылечиться, поскольку лечение этой болезни в то время обходилось очень дорого. Питу нравилась эта история — верный признак того, что она не соответствовала действительности. В то время было много людей, которые гордились тем, что были неудачниками, и возмущались просто ради возмущения; эти люди обязательно имели в запасе какую-нибудь любовную историю, этакую легенду о неудавшейся любви. Она звучала романтично, и это нравилось и им самим, и другим. «Частично эта история, конечно, правдива, — подумал Уорден. — Недаром старик мучается от артрита, и потом эти бесконечные уколы в зад, и слишком уж дряблая, морщинистая кожа на лице. У него осталось одно-единственное утешение — коллекционирование порнографических открыток».
— Куда ты собираешься? — спросил Уорден Пита, когда тот, раздевшись и надев японские сандалии на деревянной подошве, тяжело прошлепал в них но направлению к двери.
— В душ, если вы не возражаете, уважаемый старшина. А вы думали в кино? В гаком одеянии?
Уорден сел и энергично потер свое лицо, как бы пытаясь смахнуть с него все заботы и тревоги — о Карен, Старке, Прюитте, Пите и даже о самом себе.
— Жаль, жаль, — сказал он. — Я только что подумал пойти к Чою, выпить пива. Собирался и тебя пригласить.
— Я банкрот, — ответил Пит. — У меня нет ни цента.
— Я приглашаю, я и плачу, — сказал Уорден.
— Нет, спасибо. Ты думаешь, что вместе с пивом можешь купить и меня? Пришел сюда, полдня разыгрывал меня, а теперь хочешь поставить пару кружек пива и думаешь, что все в порядке? Нет уж, спасибо. Я бы не стал пить твое пиво даже в том случае, если бы его больше нигде не было.
Уорден хлопнул Пита но плечу и ухмыльнулся:
— Ты не стал бы пить мое пиво, если бы оно было единственным в мире? Не дотронулся бы до него?
Пит изо всех сил пытался скрыть острое желание выпить пива.
— Да, — сказал он, — даже если бы оно было единственным в мире. Но я надеюсь, что до этого никогда не дойдет.
Не обращая внимания на суровое лицо Пита, Уорден дружелюбно улыбнулся, в его глазах появились теплые искорки.
— Давай-ка, дружище, пойдем к Чою и напьемся до чертиков, — предложил он.
Пит не удержался от ответной улыбки, но полностью еще не сдался:
— Если я и соглашусь пойти, то только за твой счет.
— Конечно за мой, — успокоил его Уорден. — Все за мой счет. Весь этот чертовский мир лежит на моих плечах… Иди мойся, я подожду тебя. Через пару дней мы узнаем, каков этот Старк.
Но им не пришлось ждать так долго. Солдат Старк со своим вещевым мешком и другими пожитками прибыл на следующий день.
Это был один из тех ясных дней, которые предвещают конец дождливого сезона. Дождь шел все утро, но к полудню небо неожиданно прояснилось и в промытом воздухе запахло свежестью. Все вокруг выглядело чистым, как хрусталь, все благоухало, стало сразу как-то веселее, пришло праздничное на-, строение, которое всегда появляется, когда пасмурная погода сменяется солнечной. Работать в такой день было бы кощунством, но Уорден не мог удержаться от того, чтобы не быть на месте, когда в роту прибывает новый солдат.
Когда на казарменном дворе появилось медленно ползущее такси с Хнккемского аэродрома и Уорден увидел, что водитель то и дело выглядывает из окошка в поисках нужного барака, он сразу догадался, что едет Старк. Глубоко вздохнув по поводу беспомощности человека в руках судьбы, Уорден дождался, пока машина остановилась у входа в помещение роты, проследил, как из нее вышел солдат, как он вытащил свои вещички и поставил их на все еще мокрую от дождя траву. Только после этого Уорден вышел во двор, чтобы встретить своего врага…
— Хоть он и бывший солдат-пехотинец, — произнес вновь прибывший, провожая взглядом удаляющееся такси, — но содрал с меня много.
— У него, наверное, жена и полдюжины случайных ребятишек, которых надо кормить, — предположил Уорден.
— А я то при чем здесь? — возмутился Старк. — Мне должны оплатить все расходы, связанные с переводом.
— Такие расходы оплачиваются, — съязвил Уорден, — во всех случаях, кроме переводов по собственному желанию.
— Все равно мне должны оплатить все расходы, — упрямо повторил Старк. От него не ускользнул насмешливый тон Уордена.
— Оплатят. Но только после того, как создадут большую армию и мы вступим в войну.
— А когда мы вступим в войну, то переводов по собственному желанию не будет, — возразил Старк. — Офицерам такие расходы оплачивают, — продолжал Старк прежним уверенным тоном. — Всякий старается обмануть солдата. Даже бывший солдат. — Он вытащил из нагрудного кармана форменной рубашки кисет и достал из него бумагу для самокрутки. — Куда мне отнести свои вещи?
— В комнату поваров, — ответил Уорден.
— Мне явиться к командиру сейчас или потом?
— Дайнэмайта сейчас нет, — ответил Уорден, улыбаясь. — Он, возможно, вернется сегодня, а может быть, и не вернется. Он. конечно, хотел тебя видеть.
Старк раскрыл кисет, зажал зубами шнурок от него и начал медленно скручивать сигарету. Бросив испытующий взгляд на лицо Уордена, спросил:
— Разве он не знал, что я прибываю?
— Конечно знал, — снова улыбаясь, ответил Уорден. Он поднял самый большой вещевой мешок Старка и маленький парусиновый рюкзак. — Но он занят сейчас важным делом в клубе.
— Как видно, он не очень-то изменился, — заметил Старк.
Подхватив два других рюкзака и несколько согнувшись под их тяжестью, он последовал за Уорденом. Пройдя через веранду, затем через плохо освещенную и поэтому выглядевшую мрачной столовую, Уорден привел ого в крохотную комнатку поваров, находившуюся рядом с комнатой отдыха.
— Можешь располагаться здесь, — предложил Уорден. — Если командир появится, я позову тебя.
Старк с шумом сбросил рюкзаки на пол, выпрямился и с любопытством осмотрел маленькую комнатку, в которой ему предстояло жить вместе с другими поварами.
— Хорошо, — сказал он. — В Камехамехе мне пришлось занять деньги у двадцатипроцентников, чтобы перевестись сюда. — Сунув под пояс штанов большой палец правой руки, он привычным движением подтянул их кверху. — Когда я уезжал оттуда, там лил такой дождь, как будто наверху скалы стояла огромная корова и непрестанно мочилась.
— И здесь завтра будет дождь, — сказал Уорден, направляясь к двери.
— Койки здесь нужно было бы поставить в два яруса, начальник, — предложил Старк. — В комнате было бы свободнее.
— Старший в этой комнате Прим, — ответил Уорден, ухватившись за ручку двери. — Я никогда не вмешиваюсь в его дела.
— О, старина Прим! — воскликнул Старк. — Я не видел его с тех пор, как мы были в Блиссе. Как он поживает?
— Отлично, — ответил Уорден. — Он хороший парень. Поэтому-то я и не вмешиваюсь в его дела.
— Он тоже, видно, не изменился, — сказал Старк, расстегивая ремни рюкзака и доставая из него что-то. — Вот мои документы, сержант.
Вернувшись в ротную канцелярию, Уорден внимательно просмотрел документы. Мэйлоуну Старку было двадцать четыре года. Он отслужил два срока и теперь служил третий; никогда не сидел за решеткой. Больше никаких данных не было. «Не густо», — подумал Уорден.
Он откинулся на спинку стула, положил ноги на стол и самодовольно расправил широкие плечи и сильные руки. «Странно, — подумал он, — возраста людей в армии почему-то совсем не видно. Где-нибудь в своем родном городе Старк, которому двадцать четыре года, относился бы к совершенно другому поколению, чем он, Уорден, которому уже тридцать четыре года. Здесь же и Старк, и сам Уорден воспринимаются как сверстники Никколо Лева, которому уже сорок, или Прюитта, которому только что исполнился двадцать один год. В армии все казались похожими друг на друга, и не только внешне, но и внутренне. Все были как-то жутко одинаковыми. Людей различали лишь по едва уловимым чертам лица да по оттенкам голоса. Впрочем, ни Старка, ни Уордена, конечно, нельзя было считать сверстниками таких, еще совсем неопытных юнцов, как, например, Маггио, или Маззиоли, или Сэл Кларк. И уж, конечно, ни Старка, ни Уордена нельзя было рассматривать как сверстников Уилсона, Гендерсона, или Тарпа Торнхилла, или О’Хейера. И все же до чего здесь все одинаковы, до чего неуловимо различие! Однообразие чувствуется везде и во всем. Даже если взять таких людей, как Чоут или Пит Карелсен, когда он напивается».
Пока Уорден размышлял над тем, как назвать и чем объяснить это явление, в канцелярию вошел капитан Холмс.
Уорден доложил ему о прибытии Старка, и Холмс приказал вызвать его в канцелярию. Вскоре тот явился.
Холмс пожал ему руку, выразил свое удовлетворение по поводу его прибытия, а потом принялся читать длинную лекцию. Старку пришлось с притворным вниманием выслушать ее от начала до конца стоя, заложив руки за спину. Когда Холмс закончил, Старк, посмотрев на своего нового командира все с тем же притворным вниманием, коротко поблагодарил Холмса, четко взял под козырек, повернулся и поспешно вышел из ротной канцелярии.
Мэйлоун Старк был среднего роста и крепкого телосложения. «Крепыш» — это слово подходило к нему как нельзя лучше. Все выдавало в нем боксера — и лицо с перебитым и расплющенным носом, и низкий голос, и посадка головы — он держал ее почти постоянно, как боксер в боевой стойке, — и всегда приподнятые плечи, и тяжело свисающие сильные руки. Казалось, что Старк стоит на земле так, чтобы она не ушла у него из-под ног.
— Он хороший парень, не правда ли, сержант Уорден? — спросил Холмс, после того как Старк закрыл за собой дверь. — Я всегда могу узнать хорошего человека. Теперь у нас будет еще один хороший повар.
— Да, сэр, — согласился Уорден. — Думаю, что он будет хорошим поваром.
— Я всегда говорю: хорошие солдаты не растут на деревьях. Приходится тратить немало сил, прежде чем найдешь хоть одного.
Уорден вспомнил, что слышал эти слова, когда Дайнэмайт производил в сержанты Айка Гэловича.
Капитан Холмс откашлялся и начал диктовать Маззиоли план работ и занятий на следующую неделю. (Маззиоли появился в канцелярии тогда, когда Холмс читал Старку свою лекцию.) Медленно диктуя, Холмс ходил из угла в угол, заложив руки за спину и глубокомысленно откинув голову назад.
Маззиоли печатал плохо, не проявляя никакой старательности, ибо был уверен, что позднее Уорден перечеркнет и изменит весь этот план и его придется печатать еще раз. Холмс же, как всегда, подпишет новый план, ничего не заметив.
Как только Холмс закончил диктовать и вышел из канцелярии, Уорден сразу же направился в комнату поваров. Его тошнило от всех тех глупых мелочей, которые Дайнэмайт диктовал в план. По мнению Уордена, это была никому не нужная трата времени. «Что стал бы делать Холмс, — подумал он, если бы вдруг понял свою никчемность и бесполезность, прикрываемую мелочной требовательностью. Впрочем, он никогда не поймет этого. Уордену хотелось увидеть Старка одного, еще до того как вернутся другие повара.
Войдя в комнату поваров, Уорден увидел, что Старк сидит на стуле и держит в руках пару старых, выгоревших на солнце штанов: видно, тот думал, что с ними делать — носить или выбросить. Увидев, что Старк пока один в комнате, но зная, что повара вот-вот вернутся, Уорден сказал ему заговорщическим тоном:
— Пойдем наверх, в мою комнату. Мне нужно поговорить с тобой. Я не хочу, чтобы кто-нибудь из поваров увидел нас вместе.
— Слушаюсь, сержант, — ответил Старк и встал со стула, все еще держа штаны в руках. — Эти бриджи у меня еще с того года, когда моя сестренка вышла замуж, — разъяснил он Уордену.
— Выброси их к черту, — предложил Уорден. — Вот начнется война, придется куда-нибудь двигаться, куда ты денешься с этим барахлом?
— Правильно, — согласился Старк и решительно швырнул штаны в кучу старья около двери. Потом обвел взглядом маленькую комнату и лежащие на полу три больших рюкзака с вещами, накопленными за семь лет службы в армии.
— Не многовато ли у тебя барахла? — спросил Уорден.
— Да, пожалуй, многовато, — согласился Старк.
— Для ненужных вещей, которые ты хранишь просто так, ради памяти, места в шкафчике не предусмотрено, — сказал Уорден. — Да и в рюкзаках их хранить незачем.
Старк вытащил из рюкзака обрамленную кожей фотографию молодой женщины с тремя ребятишками и примостил ее на дверцу стенного шкафчика.
— Это я дома, — пояснил он Уордену.
— Эту фотографию, конечно, надо сохранить, — сказал Уорден. — Ну ладно, пошли наверх.
— Пошли, сержант, — сказал Старк, подхватив с пола разное старье и брошенные нм штаны. — Когда я переезжаю на новое место, то всегда пересматриваю все вещи и часть выбрасываю, — пояснил он извиняющимся тоном.
На веранде он бросил все это в мусорный ящик и последовал за Уорденом на второй этаж.
— Садись, — предложил Уорден, показывая Старку на койку Пита.
Не проронив ни слова, Старк сел. Уорден сел на свою койку напротив и закурил сигарету. Старк начал скручивать самокрутку.
— Хочешь настоящих? — предложил Уорден.
— Нет, я привык к таким. Всегда курю табак «Гоулден грэй», — сказал Старк. — если, конечно, он есть у меня. А если нет, то курю табак «Кантри джентльмен», но не сигареты.
Уорден достал с тумбочки разбитую пепельницу и поставил ее на пол, между двумя койками.
— Я люблю говорить откровенно, Старк, и открою все свои карты.
— Мне это правится, — заметил Старк.
— Ты приехал сюда с двумя нашивками, так ведь? Холмс вызвал тебя сюда, потому что ты служил с иим в Блиссе.
— Правильно, сержант. Я это понимаю.
— Ты ведь из Техаса?
— Да. Родился в Свитвотере.
— Почему ты ушел с форта Камехамеха?
— Мне там не нравилось.
— Не нравилось, — повторил Уорден почти ласковым топом. Он поднялся, подошел к своему шкафчику, порылся в глубине его и вытащил бутылку «Лорд Калверт». — В моей комнате не бывает субботних проверок, — сказал он. — Выпьешь?
— Конечно, — ответил Старк. Он взял бутылку, посмотрел па этикетку с длинноволосым денди, затем запрокинул голову и начал пить маленькими глотками.
— Ты когда-нибудь заведовал столовой, Старк?
От неожиданности Старк слегка поперхнулся, потом, глядя на Уордена из-за бутылки, ответил:
— Конечно. Я заведовал столовой в Камехамехе.
— Действительно заведовал или только числился?
— Раз я говорю заведовал, значит, заведовал. Я исполнял обязанности заведующего. Только нашивку мне не давали.
— А меню ты составлял? Закупки производил?
— А как же! Все это я делал, — ответил Старк. Он неохотно возвратил бутылку Уордену. — Хорошее вино, — похвалил он.
— Какой, говоришь, класс у тебя был? — спросил Уорден, принимая бутылку.
— Рядовой первого класса. Я заведовал столовой, но нашивок и денег мне не давали.
— И тебе это не нравилось, конечно? — криво усмехнувшись, спросил Уорден.
Старк посмотрел ему прямо в глаза. На его лице появилось странное выражение, которое никто никогда не мог понять: то ли он готов был засмеяться, то ли заплакать, то ли разразиться бранью.
— Конечно не нравилось, — ответил он. — А работа сама нравилась. Эта работа по мне.
— Хорошо, — сказал обрадованно Уорден и только теперь поднес бутылку ко рту, чтобы выпить. — Мне нужен хороший заведующий столовой; такой, на которого я мог бы положиться. В соответствующем звании, разумеется. Как насчет рядового первого класса с дипломом специалиста четвертого класса — для начала?
Старк посмотрел па него и на секунду задумался.
— Для начала не плохо бы, — сказал он. — И если я получу это звание, что дальше?
— Звание сержанта, — ответил Уорден. — Займешь место Прима.
Старк медленно затянулся сигаретой и, помолчав несколько секунд, ответил:
— Я не знаю тебя, сержант, но ты мне нравишься.
— По рукам? — возбужденно произнес Уорден. — В нашей роте сейчас четыре человека, прибывших из Блисса. Они все уже сержанты. С этим будет все в порядке.
Старк понимающе кивнул головой.
— Понятно, понятно, сержант.
— Остальное все очень просто. Единственное, что тебе надо делать, — это доказать, что ты лучше, чем Прим. На сегодня ты первый повар, рядовой первого класса с дипломом специалиста четвертого класса. Тебе надо приступить к делу, когда Прим не появится, а он появляется почти каждый день.
— Я здесь человек новый, а повара обычно держатся обособленно. Да и Прим как-никак — сержант.
— А ты не беспокойся о звании. Тебе о звании беспокоиться не надо. Это моя забота. А когда встретишься с каким-нибудь затруднением — приходи ко мне. Повара сначала тебя не признают, конечно, особенно этот толстяк Уиллард. Он первый повар и метит на место Прима. Но Дайнэмайт не любит Уилларда. Тебе наговорят немало дерзостей, но ты не спорь с ними, знай себе помалкивай. А если нужно — скажи мне. Я всегда буду на твоей стороне.
— Старина Прим наверняка разозлится, — сказал Старк, принимая бутылку, которую Уорден снова протянул ему.
— А ты уже видел его?
— Нет. После Блисса не видел, — ответил Старк. — Хорошее вино, — снова заметил он.
— Мне оно тоже правится, — согласился Уорден, обтирая губы тыльной стороной руки. — Ты знаешь. Прим выглядит всегда так, как будто ему приснилось чудо или как будто его кто-то ударил по черепу дубинкой.
— Он был очень тихий парень, когда я знал его. Из тех, которые любят уединяться и напиваются до чертиков.
— Он и сейчас такой. Только теперь он реже напивается.
— Такие тихони опасны. Они всегда себе па уме.
— Ты думаешь? — спросил Уорден настороженно.
Старк пожал плечами.
— Я бы хотел условиться вот о чем, сержант. Если я возьму на себя заведование столовой, то буду делать все так, как захочу. Чтобы не было никакого вмешательства в мои дела и никаких приказов и советов из канцелярии роты. Иначе дело не пойдет.
— Никаких, — согласился Уорден. — Можешь не беспокоиться. Это будет твое заведование, и ты в нем хозяин.
— Я имею в виду вот что, — упрямо продолжал Старк. — Я хочу быть хозяином положения во всех случаях, независимо от того, как пойдут дела, хорошо или плохо. Мне надо, чтобы никто не совал свой нос в мои дела. В противном случае мне не надо никакого заведования.
Уорден лукаво улыбнулся, его брови слегка задрожали. «А почему бы ему и не пообещать?» — подумал он.
— По рукам, — сказал он вслух.
— Хорошо, — решительно ответил Старк. — Выпьем еще?
Уорден протянул ему бутылку. Сделка состоялась, и теперь между ними завязался непринужденный разговор.
— Одно мне не ясно, — фамильярно спросил Старк. — Что от этой сделки будешь иметь ты, сержант?
— Ничего, — ответил Уорден, улыбаясь. — Просто я управляю ротой. Холмс только воображает, что он командует, на самом деле командую я.
Бутылка теперь переходила из рук в руки, как челнок, в такт разговора.
— Сколько сейчас в роте ребят из Блисса? — спросил Старк.
— Пятеро, включая тебя, — ответил Уорден. — Уилсон — старшина первого взвода. Прим — заведующий столовой. Два помкомвзвода — Гендерсон и Айк Гэлович.
— Айк Гэлович! Боже мой! В Блиссе он был дежурным истопником. Он не мог правильно связать двух слов.
— Он и сейчас такой, все еще не умеет говорить как следует. Теперь он специалист по строевой подготовке у Дайнэмайта.
— Неужели? — искренне удивился Старк.
— Понимаешь, с кем мне приходится иметь дело? — весело спросил Уорден, отпив глоток из бутылки и передавая ее Старку. — …Но, что касается тебя, — все в порядке. Ты был в Блиссе, и тебе нечего опасаться.
— Но поварам это все-таки не понравится, — еще раз выразил сомнение Старк.
— Пошли они все к черту! Пока я на твоей стороне, ты можешь быть спокоен…
— Это хорошо, старшина… Значит, парадом командуешь ты?
— Ты прав, я…
— Дай мне еще выпить, — попросил Старк. — А что, Холмс еще живет со своей женой?
— Холмс? — спросил Уорден с удивлением.
— Ну да. Как ее звать-то? Карен, кажется. Такая высокая блондинка.
— А, живет, конечно, — протяжно произнес Уорден. — А что?
— Да так, просто поинтересовался, — ответил Старк. — Я думал, что Холмс давно уже бросил ее. В Блиссе она буквально ходила по рукам, но притворялась, что ненавидит и себя и всех, с кем имела дело.
— Неужели? — удивился Уорден.
Старк откинул голову назад и ухмыльнулся:
— Ну конечно.
— Я не очень-то верю таким разговорам, — сказал Уорден настороженно. — Сплетни можно услышать о любой женщине, живущей в отдаленном гарнизоне. — По-моему, это чаще бывает выдумкой, чем правдой.
— Насчет Карен это не выдумка. Я сам имел с ней дело в Блиссе.
— Видимо, действительно ты прав, — сказал Уорден. — Я здесь тоже слышал о ней кое-что.
«Как она сказала тогда, в тот дождливый четверг, когда я пришел к ней домой?.. — старался вспомнить Уорден. — Ах, да. Она сказала: «Это то, что все вы, мужчины, всегда хотите».
— Можешь верить всему, что о ней говорят, — заметил Старк простодушно. — Потому что она настоящая шлюха. Если одинокая женщина так ведет себя, это еще можно понять. Простительно это и замужней, если у нее муж старик, и проститутке — она этим зарабатывает на жизнь. Но если женщина занимается этим просто так, ради забавы, она ненормальная.
— И ты думаешь, что жена Холмса такая? — спросил Уорден.
— Ну конечно. Зачем же ей было связываться со мной, с простым рядовым солдатом, у которого в кармане нет ни цента.
Уорден пожал плечами.
— Вот чертовка, — сказал он. — Может быть, и я когда-нибудь попробую.
— Не советую связываться с ней, — заметил Старк. — Она холоднее и хуже любой проститутки.
— На, — предложил Уорден, — выпей еще. Только смотри, ради бога, не опьяней.
Старк протянул руку за бутылкой.
А Уордену хотелось размахнуться и ударить бутылкой по этой болтающей морде, бить по ней до тех пор, пока она не перестанет сплетничать… И вовсе не из-за того, что Старк был любовником Карен. Наоборот. Узнав об этом, Уорден испытал какое-то странное чувство близости к Старку. Нет, он хотел расплющить бутылкой эту болтающую морду просто потому, что она здесь оказалась, а ему, Уордену, просто так, без всякой на то причины, жутко захотелось раздробить, расплющить что-нибудь.
— …Я думаю, что дело у нас пойдет, сержант, — продолжал пьяным голосом Старк.
— Ладно, — сказал Уорден и, приняв от Старка бутылку, запрятал ее на прежнее место в шкафчике. — Если что-нибудь не так, приходи и канцелярию роты. — Уорден говорил и сам прислушивался к своему голосу. — Трудностей у тебя будет немало. Но после того как ты уйдешь из этой комнаты, ты знаешь меня не больше, чем любого другого сержанта в роте. Ясно?
Старк закивал головой, отдавая должное мудрости Уордена.
— Хорошо, хорошо, сержант.
— Иди-ка теперь вниз, тебе надо еще разобрать вещи, — сказал Уорден, удивляясь и даже восхищаясь своей способностью говорить так спокойно.
— О боже! — воскликнул Старк, вставая с койки. — Я совсем забыл об этом.
Когда Старк вышел, Уорден лег на койку и заложил руки под голову. Он начал тщательно все обдумывать, как человек, который не может отделаться от дикой боли в зубах, но не хочет пойти к зубному врачу.
Оп невольно представил себе, как Старк обнимал Карен.
«Что это с тобой, дружище? — подумал Уорден. — Какое тебе дело до этого? Ведь не влюблен же ты в нее. Какое тебе дело до того, как она себя ведет? Ты ведь даже не хотел больше встречаться с ней. Ты же решил тогда, на пляже, что все кончено. Впрочем, почему бы и не встретиться? Неразумно отказываться от такого лакомого кусочка. Кроме того, надо узнать правду. Это, в конце концов, даже любопытно.
Скорее всего, Милт, ты вовсе и не собираешься отказываться от нее… По-моему, ты крепко прилип к ней».
Уорден быстро поднялся с койки и решительно направился вниз, чтобы принять меры для продвижения Старка.
Ему повезло. Вечером в тот же день, перед тем как отправиться в клуб, капитан Холмс заглянул на минутку в канцелярию роты. Увидев у себя на столе приказ о продвижении Старка, он не задумываясь, подписал его. В соответствии с приказом Старк становился первым поваром, рядовым первого класса с дипломом специалиста четвертого класса. Уиллард понижался в должности и звании, а рядовой первого класса Симс переводился снова на строевую службу и лишался звания специалиста шестого класса. Приказ был составлен так, как планировал сам Холмс. Правда, он не намеревался оставлять Симса в звании рядового первого класса. Холмс остался доволен этим приказом, ведь он предполагал, что Уорден будет противиться таким перемещениям. Теперь Холмс был рад тому, что не будет никаких разговоров и споров с Уорденом… Холмс но любил давить на Уордена силой своей власти, даже в тех случаях, когда это несомненно было бы на пользу роте, которой он командовал.
Все остальное произошло очень просто. Настолько просто, что казалось неправдоподобным. Как и предполагалось, у Старка возникли конфликты с поварами. Они пытались не признавать авторитета и старшинства пришельца. Уиллард, увидев, что его звезда закатывается, стал зачинщиком. Оп так активно сопротивлялся, что Старк избил его как следует, и только тогда Уиллард смирился.
Старк любил свою кухню — она была уже «его» — так преданно, как не всякая женщина любит это дело. Он работал столько же, а может быть, даже и больше, чем другие повара или солдаты, попадавшие в наряд на кухню. Пошли в ход не использовавшиеся до этого деньги из ротного фонда, и Старк приобрел новые столовые приборы, а также собирался закупить кое-какое наиболее современное и удобное кухонное оборудование. На столах стали появляться свежие цветы — явление необычное в седьмой роте. За неряшливость при приеме пищи стали строго наказывать. Солдата, который расплескивал суп из тарелки на скатерть, выставляли за дверь столовой и оставляли без обеда. Люди, посланные в наряд на кухню, проклинали все па свете — так много им приходилось работать. Однако никто из них не имел права обижаться — они сами видели, что Старк да и другие повара работают но меньше их. Даже толстяк Уиллард быстрее поворачивался, чем раньше.
Менее чем через две недели, еще до конца марта, высокий бледный сержант Прим был переведен в рядовые. Когда надо, капитан Холмс мог быть тверже и решительнее кого угодно. Оп вызвал Прима и сообщил ему свое решение без каких-либо вступлений и объяснений, по-военному. Он сказал Приму, что тот сам виноват: что ему были предоставлены такие возможности, которых он не имел бы нигде больше. Если другой солдат лучше знает дело, значит, право занимать эту должность должно принадлежать ему. Холмс предоставил Приму право выбора между переводом в другую роту в том же полку и переводом в другой полк, нельзя же было допустить, чтобы бывший сержант, занимавший ответственную должность, оставался в том же подразделении в качестве рядового.
Прим выбрал перевод в другой полк — ему было стыдно оставаться там, где его все хорошо знали. Он не возразил Холмсу. Да и что он мог сказать? Он знал, что с ним покончено и что лучшие дни его жизни миновали.
— Капитан, — спросил Уорден, после того как вышел Прим, — как составить этот приказ? «Разжалован за неспособность выполнять свои обязанности»?
— Конечно, — ответил Холмс. — Что другое напишешь?
— Я думаю, что можно было бы написать «разжалован за недисциплинированность». За недисциплинированность наказывают почти каждого. Солдат, которого не понижали за недисциплинированность, это еще не солдат. Если же в личном деле будет записано «понижен за неспособность», то с этим человеком все кончено.
— Да, да, конечно, сержант, — согласился Холмс. — Напишите «за недисциплинированность». Я не думаю, что кто-нибудь узнает об этом, правда? Приму надо оставить хоть какие-то шансы. Как-никак он ведь служил со мной в Блиссе.
— Конечно, сэр, — поддакнул Уорден.
Уорден написал в приказе «за недисциплинированность», хотя понимал, что это не сыграет той роли, о которой он говорил Холмсу. Как только Прим появится в новой части, его внешний вид сразу же обо всем расскажет.
Придерживаясь заведенного обычая отмечать повышение, Старк в тот же день купил коробки сигар и роздал их во время ужина. Все были довольны новым питанием, новым порядком и новыми назначениями. Рядовой Прим сидел за столом, который стоял в темном дальнем углу, всеми забытый, на рукавах его рубашки виднелись темные полоски — следы споротых нашивок.
Старк, Уорден, Лева, Чоут и Пит Карелсен обмывали три нашивки Старка в шумном и дымном заведении Чоя.
В середине торжества Старк помрачнел и в разговоре почти не участвовал. Все пиво, которое выпили в этот вечер с семи до одиннадцати часов, оплатил Старк, хотя деньги для этого ему пришлось занять. Правда, он и сам выпил не мало. Старк молча переводил взгляд с одного участника пирушки на другого; с его лица не сходило то самое непонятное выражение, когда нельзя было предположить, засмеется он, заплачет или закричит.
Вечером среди других солдат седьмой роты в заведении Чоя побывал и Прюитт. По обычаю, Старк должен был угощать всех пивом. Каждый заходил и получал свое пиво. Когда вошел Прюитт и начал пить пиво, Уорден разразился безудержным пьяным смехом.
— В чем дело, паренек? — обратился он к Прюитту. — Ты что, разорился? Бедный парень! Ни пива, пи денег, ничего… Бедняжка. Хочешь, я поставлю тебе целый ящик пива? Не могу смотреть, как ты ходишь и побираешься… Ты, должно быть, чувствуешь себя как безработный в очереди за чашкой похлебки. Эй, Чой! Принеси моему другу банку «Пэбста» и запиши это на мой счет! — крикнул он, громко смеясь.
Старк внимательно, прищуренными глазами посмотрел сначала на Уордена, потом на Прюитта, как бы изучая того и другого. Потом предложил Прюитту еще пива, но тот отказался и вышел. Старк проводил его глубокомысленным взглядом.
Вытянувшись на своей узкой койке, Уорден долго не мог заснуть в эту ночь. Ои лежал на спине, заложив огромные руки под голову, и с досадой слушал пьяный храп Пита. Потом решительно повернулся на бок, лицом к стене, чтобы попытаться заснуть наконец.
«Дельце со Старком обделано неплохо. Все произошло и быстро и гладко. Но что от этого изменилось в роте? Она осталась точно такой, какой была и до этого. О’Хейер и выскочки-спортсмены не понесли абсолютно никаких потерь. Да и тебе-то это не делает особой чести. С таким козырем, как Старк, выиграл бы и любой другой».
А как быть с Карен? Надо увидеть ее обязательно. Но ведь ты же не хотел больше с ней встречаться. Не хотел. Ну и что же из этого?»
— О боже! — сказал громко Уорден. — Что же делать?
— Что? — пробормотал Пит, резко поднявшись на своей койке. — Я не делал этого, сэр. Честное слово, не делал. Я не повинен в этом. Честное слово.
— Замолчи и ложись спать, пьяная морда! — заревел Уорден, взбивая подушку.
На следующее утро Старк сидел в помещении склада, выписывая нужные продукты, когда Прим вошел туда из кухни.
Приму предстояло скоро уехать, и он обходил знакомых — прощался. Все, в том числе и солдаты суточного наряда, относились к отъезду Прима с откровенным пренебрежением. Стоило ему подойти к кому-либо из поваров, как тот сейчас же делал вид, что занят срочной работой, и отворачивался. Однако Прим, казалось, ничего этого не замечал. Он прощался не столько с людьми, сколько с самой ротной кухней.
Через открытую дверь Старк видел, как Прим пробирался из кухни к складу, но продолжал работать. Однако, как только Прим вошел, Старк сразу же отложил в сторону бумаги, взглянул на бывшего старшего повара и понял, что ему не удастся, как другим, отмолчаться.
— Пришел попрощаться, — неловко произнес Прим. — Не возражаешь?
— Ну что ты? Пожалуйста.
Прим обошел помещение склада, поглядел на заполненные консервными банками полки, потрогал мешок с сахаром.
— Тебе нужно заказать еще муки, — тихо произнес Прим. — Не забудь.
— Не забуду, — ответил Старк. — Я это заметил, еще когда принимал у тебя склад.
Старк сидел не двигаясь и внимательно наблюдал за Примем, который, прикрыв дверь в кухню, возвратился к столу.
— Ну вот, Старк. Теперь ты здесь хозяин, — сказал Прим. — Я получил по заслугам. И знаю за что. У меня ни к кому нет претензий. Я человек конченый. А ты, Старк? Ты думаешь, тебе повезёт? Возможно. Сейчас ты только начинаешь, и тебе все представляется в розовом свете. А ведь на самом деле ты не больше, чем новая метла… в чьих-то руках.
Прим перевел дух и, как показалось Старку, с большим трудом поднял ногу на ящик, облокотившись затем на колено. Старк молчал.
— Со мной было точно так же, — продолжал Прим. — Поначалу не ждешь ничего плохого. А потом начинаешь понимать что к чему. Через полгода Холмс найдет нового любимчика, и Уорден поможет ему все оформить как надо. Вот тогда к тебе в кухню станут чаще совать нос, тогда ты почувствуешь, что значит перестать быть любимчиком.
У меня нет ни к кому претензий. Я получил по заслугам, но не собираюсь каяться. И все же жаль, конечно: двадцать лет прослужил — и снова в рядовые.
— Но в Блиссе ты же не был заведующим кухней, — сказал Старк. — Там ты служил рядовым поваром. А получил ты сержантское звание точно так же, как я сейчас получил его, только потому, что когда-то служил в Блиссе вместе с Холмсом.
— Правильно. Холмс никогда мне плохого ничего не делал. На моем месте нужно было бы уйти отсюда гораздо раньше. Я понял это слишком поздно. Так вот и тебе, Старк, мой совет: смотри не опоздай, увольняйся вовремя.
Старк улыбнулся.
— Совет неплохой, — сказал он. — Но я вряд ли сумею им воспользоваться вовремя. Просто ума не хватит.
— Еще одна вещь, Старк. Осторожнее с Уорденом. Сейчас он на твоей стороне, ты ему зачем-то нужен. Но не слишком доверяй ему.
— А я слишком никому не доверяю.
— Ну что же. У тебя, я вижу, есть голова на плечах, и в советах ты не больно нуждаешься. Ладно, давай пожмем друг другу руки, хочешь?
Старк посмотрел на лежавшие перед ним бумаги.
— Конечно.
— Сколько, ты думаешь, мне лет? — спросил Прим, пожимая руку Старку.
— Не знаю.
— Тридцать восемь, — горько улыбнувшись, сказал Прим. — А выгляжу на все пятьдесят.
— И даже больше, — попробовал отшутиться Старк.
Прим открыл дверь, и в помещение ворвалась волна запахов из кухни.
— Теперь мне не придется бывать у Чоя, — уныло сказал Прим. — Но если приедешь в Биргарден, заходи, Угощу пивом.
— Спасибо, Прим. Ну, прощай.
Он посмотрел на высокую худощавую фигуру, медленно двинувшуюся через кухню. Старк снова уселся за самодельный стол и взялся за документы. Составление накладных он считал важным делом, а нужно было составить триста шестьдесят пять накладных, на каждый день года. Старк разорвал накладную, составлять которую он начал, когда пришел Прим, и бросил бумагу на пол. Затем встал, взглянул на работавших у плиты и моек людей и довольно ухмыльнулся, видя, как четко он сумел организовать процесс.
Еще немного спустя Старк возвратился к столу и снова принялся за накладные.
Все началось после того, как его исключили из команды горнистов. Прю сразу же спустился вниз но лестнице, на которой стоял до этого. Еще несколько шагов — и вот он уже у самого подножия лестницы. Шаги эти не были случайными, они были хорошо продуманы. Каждый шаг — это сознательное решение, а все вместе они стали представляться Прюитту каким-то мистическим хитросплетением обстоятельств, хотя он совершенно определенно знал, что в каждом отдельном случае поступить по-иному не мог. Его ноги, так легко совершавшие каждый отдельный шаг, вдруг начали чувствовать усталость после пройденного пути.
Свой первый наряд на кухне под началом нового заведующего столовой сержанта Старка Прю нес через два дня после постыдной капитуляции Прима, за три дня до конца марта и до дня получки, которую он ждал с превеликим нетерпением. Зная, что очередь в наряд по кухне неизбежно приближается, Прю ожидал, что Уорден непременно пошлет его в этот наряд в день получки, как он делал это раньше. Поэтому, узнав о том, что ему предстоит дежурство на кухне за три дня до получки, Прю не только удивился, но даже был тронут такой благосклонностью. При этом ему и в голову не могло прийти, что могут случиться какие-нибудь неприятности.
Как и все другие в роте, Прю наблюдал за борьбой вокруг должности заведующего столовой с абсолютным спокойствием, не проявляя особого интереса к тому, кто окажется победителем, а кто побежденным. Тем не менее он знал наперед, как и чем закончится эта борьба. Прю был в положении зрителя, следящего за сложной борьбой на шахматной доске, когда фигуры на ней передвигаются в соответствии с рекомендациями учебника шахматной игры. И хотя заранее знаешь каждый последующий ход, не перестаешь восхищаться неотразимой логикой таких ходов, хотя в общем-то все это тебя мало трогает.
После того памятного вечера, когда Старк обмывал свое назначение и когда он, несмотря на насмешки Уордена, предложил Прю выпить пива сверх положенного стакана, Прю почувствовал к нему симпатию и был рад тому, что победил именно Старк. Правда, от второго стакана нива он тогда отказался, во-первых, из-за гордости, а во-вторых, потому, что слишком уж быстро продвинулся Старк на эту должность в роте. И тем не менее Прю чувствовал, что между ним и Старком установилось какое-то взаимопонимание. Старк казался Прю хорошим человеком, а он так нуждался в дружбе с таким человеком. Прю был почти рад предстоящему дежурству по кухне, хотя вообще-то ненавидел эти дежурства.
Но с самого начала все пошло совсем не так, как рассчитывал Прю. Во-первых, его назначили в наряд по кухне вместе с Блюмом и Ридэлом Тредуэллом. А это означало, что он должен был или мыть тарелки с Блюмом, или взять на себя отвратительную и грязную обязанность по мытью котлов и кастрюль, в то время как тарелки будут мыть Риди и Блюм. Такая перспектива была неизбежна потому, что Тредуэлл, нигде, никогда и ни над кем не бравший верх, конечно, не сможет заставить Блюма взять на себя грязную работу с котлами и кастрюлями, с тем чтобы самому вместе с Прю мыть тарелки.
Прюитт проснулся рано. Ложась спать вчера вечером, он твердо решил появиться на кухне первым, чтобы иметь привилегию самому выбрать работу. Вдруг все-таки Тредуэлл сумеет одержать верх над Блюмом. Открыв глаза, Прю оставался некоторое время в постели, наблюдая, как небо на востоке становилось серым, а ночь и темнота постепенно отступали куда-то в ущелья между горными хребтами. Ему очень хотелось поспать еще, но усилием волн он заставил себя подняться с койки. Натянув на себя рабочий костюм, он отправился вниз, на кухню. Это было время рассвета, время самого сладкого сна. На кухне не было ни души. Впечатление необычной для этого помещения тишины усиливалось бездействующим, как бы закоченевшим в это раннее время кухонным оборудованием. Прю закурил и присел к столу. Как всегда в такие моменты, его охватило ощущение одиночества: как будто он только что вылез из какого-то товарного вагона в незнакомом спящем городе, на улицах которого ни огонька, будто все живое в нем вымерло. Тем не менее Прю был доволен, что появился на кухне первым.
Следующим после Прюитта на кухне появился толстяк Уиллард, которого, после того как заведующим стал сержант Старк, снова назначили на должность повара первого класса. Уиллард был старшим сегодняшнего наряда по кухне. На него, как на первого повара, была возложена обязанность зажечь форсунки нефтяной плиты и поставить на нее котел с кофе. Недоразумения, собственно, начались с его появлением.
— Ого! Ты уже здесь, — ядовито заметил Уиллард, бросив злобный взгляд своих заспанных глаз в сторону Прюитта. — Видно, тебе уж очень хочется получить работу полегче, раз ты пожертвовал сном!
— Ничего подобного, — ответил Прюитт. — Ты так думаешь, потому что сад: до смерти любишь спать.
Прю, как и все другие в роте, не любил этого толстяка, однако особых причин ссориться с ним у него не было.
— Скажешь, что ты не собираешься захватить работу полегче, да? Скажешь, что ты встал бы так рано, если бы не был в наряде?
— Да что ты, толстяк, привязался ко мне? Или я должен бить себя кулаком в грудь и кричать, что обожаю тяжелую и грязную работу? Возьми и сделай это сам!
— С меня достаточно того, что я делаю, — огрызнулся Уиллард, помешивая почти закипевший кофе и убавляя огонь в плите.
— Тебе за это деньги платят. И между прочим, зря. Если бы тебя кормить тем, что ты готовишь, ты не разжирел бы, как свинья.
— Если будешь хамить, завтра же попадешь на кухню еще раз.
— Мне все равно, — ответил Прю и, не спрашивая разрешения, налил себе кружку кофе, добавив в нее солидную порцию сгущенного молока.
— Это кофе для поваров, — злобно заметил Уиллард. — Подожди, когда тебя пригласят выпить его.
— Если я буду ждать, пока ты пригласишь меня, то умру с голоду. Скажи мне, толстяк, почему все толстые такие жадные? Или они боятся, что им самим мало останется. Плохо быть толстяком, а?
Прю подошел к плите, выпил крепкий горячий кофе и сразу же почувствовал, как бодрость разлилась по всему его телу.
— Если будешь хамить, то окажешься в наряде по кухне в день получки. У меня достаточно нашивок на рукаве, чтобы сделать это, — пригрозил Уиллард.
— Я знаю, что ты молодец против овец, а против молодца сам овца, — насмешливо произнес Прю и снова налил себе кофе.
— Я покажу тебе, какая я овца, — пригрозил Уиллард. — Тогда узнаешь. А сегодня тебе придется заняться котлами и кастрюлями, трепач.
В это время на кухне стали появляться люди, и Уиллард замолчал. Вскоре на кухню пришел и Старк. В руках у него были документы, которые он уже готовил на завтра, одновременно он успевал присматривать за всем, что делалось сегодня. Прю поджаривал себе на краю сковородки яичницу с беконом — привилегия, которой до назначения Старка заведующим рабочие по кухне были лишены, — когда Старк подозвал Уилларда к себе для разговора по поводу приготовлявшейся к завтраку яичницы.
— Сколько раз нужно тебе говорить, чтобы ты точно отмерял молоко для яичницы-болтуньи? — спросил ого Старк. — Выбрасывай это блюдо на помойку.
— Как же так на помойку! Жалко ведь. Я приготовлю ее так, что…
— А если солдаты откажутся есть твою яичницу? — перебил его Старк. — Выброси ее сейчас же.
— Но на приготовление другой уже не хватит времени, Мэйлоун, — взмолился Уиллард, называя Старка по имени в надежде, что это поможет смягчить его.
— Я сказал: выброси эту дрянь. Я не собираюсь кормить солдат дерьмом. Понятно?
— Но это вовсе не дерьмо, Мэйлоун.
— Я сказал: выброси! — властно приказал Старк. — И потом убавь огонь в своей чертовой печи, если не хочешь накормить солдат резиной из яиц. Шевелись, иначе не успеешь.
— О боже! — взмолился Уиллард, оглядываясь вокруг. — Почему все это должен делать я? Эй, ты, как тебя?.. — крикнул он в сторону Прю. — Выброси это в помойку.
— Ты, толстяк, знаешь, как меня… — ответил Прю.
— Вот видишь, — пожаловался Уиллард Старку. — Он все утро огрызается на меня.
— Выброси эту дрянь сам, — приказал Старк. — И оставь солдата в покое — он готовит себе завтрак. Ты испортил блюдо, ты и выбрасывай.
— Ладно, выброшу. Но заведующий столовой, по-моему, должен защищать своих подчиненных.
— Что? Что ты сказал? — рассердился Старк.
— Ничего, — стушевался Уиллард.
Когда Уиллард вышел из кухни, Прю, садясь к столу, чтобы съесть яичницу, заметил:
— Теперь он отыграется на мне.
— Отыграется на тебе? — переспросил Старк.
— Я не спросил у него разрешения налить себе кружку кофе, и он взвился.
— Этот толстяк годится только на то, чтобы месить тесто, а повар из него никудышный. Он, по-моему, любит поворчать, кичится своими нашивками, но вряд ли способен причинить вред.
Прю поверил Старку. Однако в действительности Уиллард оказался далеко не таким уж безобидным. Он проглотил горькую пилюлю, но но забыл этого. Вторым из назначенных в наряд на кухне появился рядовой Блюм, и Уиллард сделал все для того, чтобы Прю попал па мытье котлов и кастрюль.
— Ну! — энергично сказал Блюм, подсаживаясь со своим кофе к Прю. — Какую работу ты думаешь взять? Давай займемся распределением. Самая легкая — у раковины для ополаскивания. Я могу взять себе раковину для мытья. Какую ты хочешь?
— Я еще не знаю, — ответил Прю, проклиная и душе ленивого Тредуэлла, которого все еще не было.
— Не знаешь? — удивился Блюм.
— Еще не решил. Я думал, может, ты захочешь взять себе мытье котлов и кастрюль.
— Ты что, издеваешься? — спросил Блюм.
— Почему? Некоторые предпочитают мыть котлы и кастрюли, — серьезно продолжал Прю. — Некоторые считают, что утром на котлах и кастрюлях остается больше свободного времени.
— Ну и хорошо, — согласился Блюм. — Риди будет очень доволен. Между нами, — заговорщическим топом продолжал он, — мне не хотелось бы работать с Риди, он слишком ленив. А мы с тобой можем сделать все быстро, и у нас будет время отдохнуть и утром, и после обеда.
— Но на обед надо чистить картошку, — напомнил ему Прю.
— Вот дьявол! — разочарованно сплюнул Блюм.
— Ну так как же, ты не хочешь пойти на котлы и кастрюли?
— Э, нет, — ответил Блюм. — Что я, дурак, что ли?
— Тогда я беру их. А тебе с Риди мыть посуду.
— Ты хочешь сказать, что предпочитаешь котлы и кастрюли?
— Конечно, — ответил Прю. — Мне нравится эта работа.
— Нравится? Тогда почему же ты не взял ее себе сразу, не спрашивая меня об этом?
— Гм, — заколебался Прю. — Я думал, может, ты тоже предпочтешь котлы и кастрюли. Не хотел тебе мешать.
— Да? — с подозрением спросил Блюм. — Что ж, я не возражаю, можешь брать их себе. Я пойду на ополаскивание, а Риди, поскольку он придет последним, пусть берет раковину для мытья.
Считая, что он перехитрил Прюитта, Блюм поспешил занять место у раковины для ополаскивания посуды.
Прю уже в темпе чистил и мыл кастрюли, когда на кухне наконец появился Тредуэлл. Заметив, что Прю стоит на мытье котлов и кастрюль, он с нескрываемой радостью встал у раковины для мытья тарелок.
Прю с остервенением скреб, мыл и споласкивал кастрюли и тазы, но тут же заметил, что куча грязной, перемазанной жиром, с затвердевшими корками по краям кухонной посуды не только не уменьшалась, но, наоборот, быстро увеличивалась. Ему никогда раньше не случалось видеть па кухне такую гору грязной посуды. Опасаясь, что он не справится с ней, Прю начал работать еще быстрое. Однако количество грязных котлов, тазов и кастрюль не уменьшалось. Никогда в своей жизни Прю не замечал, чтобы повара в ротной столовой пользовались сразу таким количеством котлов и кастрюль. Прошло некоторое время, прежде чем он понял, что это проделка Уилларда. Сначала эта затея Уилларда показалась Прюитту верхом нелепости, и он убеждал себя в том, что такого не может быть, что ему просто кажется, что это так. Но потом ему стало совершенно ясно, что действительно ни один повар никогда не пользовался таким количеством котлов и кастрюль даже при подготовке к банкету.
Дежурные по столовой во главе с Маггио до полудня очистили все столы от посуды. Маггио отпустил всех подавальщиков на занятия, а Блюм и Тредуэлл закончили наконец мыть посуду. После этого трое назначенных в наряд должны были приступить к чистке картофеля на обед. Тут только Старк заметил, что Прюитт все еще возится с кастрюлями. Уиллард, разумеется, был слишком хитер, чтобы жаловаться на отставание Прюитта.
— Ты почему-то опаздываешь сегодня с мытьем котлов и кастрюль, Прюитт, — заметил Старк, остановившись около посудомойной раковины и с удивлением поглядывая па огромную кучу грязных кастрюль. — Б этому времени ты должен был бы уже освободиться, — продолжал он, посмотрев на часы.
— Да, это верно. Я опаздываю, — согласился Прю.
— Кастрюли нужны поварам, чтобы готовить.
— Некоторые из них я мою сегодня уже в третий раз. Похоже, что их специально грязнят. Ведь хороший повар не будет использовать чистых кастрюль больше, чем ему действительно необходимо, так я считаю.
— Да, ты прав, — согласился с ним Старк, доставая свой кисет с табаком и скручивая самокрутку.
— Можешь пожаловаться па меня, но я не могу мыть быстрее, чем мою сейчас.
— Я не люблю жаловаться, да и необходимости в этом нет. — Всем своим видом Старк давал понять, что понимает положение, в котором оказался Прю. И опять, как и утром, Прю почувствовал симпатию к Старку.
— Хочешь, чтобы я сказал откровенно? — спросил его Прю.
— Конечно, — ответил Старк. — Я люблю откровенность. Что ты хочешь сказать?
— Я хочу сказать, что Уиллард умышленно пачкает все кастрюли, какие только может.
— И тебе приходится их скрести?
— Вот именно, — сказал Прю.
Наклонившись вперед и делая вид, что работает, Уиллард внимательно прислушивался к их разговору.
— Уиллард, — позвал Старк. — Поди сюда. Этот солдат работает как каторжный, — сказал он подошедшему Уилларду. — И он говорит, что ты специально пачкаешь кастрюли, чтобы задать ему побольше работы. Что ты на это скажешь?
— Чтобы приготовить хороший обед, нужно много чистых кастрюль…
— Меня на мякине не проведешь, толстяк, — прервал его Старк.
— Что же, по-вашему, я должен считать, сколько кастрюль использовал? Какой же это рабочий по кухне, если он боится лишнюю кастрюлю вымыть?
— Ты что думаешь, я могу приставить себе еще пару рук? Что ты от меня хочешь? — гневно спросил Прюитт.
— Я хочу совсем немного, — торжественно произнес Уиллард, — чтобы ты вовремя мыл кастрюли, чтобы они были чистые, когда мне понадобятся. Чтобы я мог приготовить для солдат хороший обед…
— Слушай, толстяк, прекрати эту болтовню. Было бы лучше, если бы ты больше думал об обеде и меньше беспокоился о том, чтобы рабочие по кухне уважали твое звание. Иди на место и делай свое дело, да прекрати грязнить лишние кастрюли. И не вздумай хитрить, я буду смотреть за тобой.
— Хорошо, — ответил Уиллард. — Если ты считаешь, что за мной нужно смотреть, пожалуйста, смотри.
Уиллард отошел с оскорбленным видом.
— Больше он тебя не побеспокоит, а если побеспокоит, скажи мне, — сказал Старк. — Но эти кастрюли придется все-таки вымыть побыстрее, — продолжал он, кивая на груду грязной посуды. — Давай начинай, я помогу тебе. Я буду мыть, а ты споласкивай и вытирай.
Старк бросил недокуренную самокрутку в мусорное ведро, схватил лопаточку и начал скрести наиболее грязные кастрюли с таким проворством и умением, что ему могли бы позавидовать самые опытные работники кухни. Симпатии Прю к Старку возросли еще больше.
— Это взбесит Уилларда, — сказал Старк, усмехаясь. — Сам заведующий сержант Старк помогает рабочему по кухне мыть котлы и кастрюли! Дома, в Штатах, при распределении работы на кухне на мытье котлов и кастрюль всегда назначали негров.
— В нашем городе негров не было, — заметил Прю, вынужденный теперь работать еще быстрее, чтобы не отстать от Старка. Настроение у него поднялось, к Старку он испытывал искренние чувства дружбы и благодарности. Оп заметил, что весь наряд по кухне с интересом наблюдает за происходящим, потому что Старк не так уж часто помогал солдатам, работавшим на кухне, а если это и бывало, то дальше чистки картофеля дело не заходило. Котлами и кастрюлями он, во всяком случае, до этого никогда но занимался.
— Неграм в нашем городе жить не разрешали, — продолжал Прю, неожиданно, впервые за пятнадцать лет с ужасом вспомнив, как у них в городе какие-то пьяные повесили на железнодорожной станции огромное, написанное яркими буквами объявление: «Чернокожий, не оставайся в Харлане после захода солнца!» Они сделали это потому, что увидели на станции негра, который сошел с одного поезда, чтобы пересесть на другой. В то время Прю был мальчишкой и не придал этому событию особого значения.
— Конечно, там, где негров никогда не было, такое возможно, — заметил Старк. — Вообще-то трудно сказать о негре, хороший он или плохой, пока не узнаешь его поближе. В нашем городе негры живут давно уже, и мы хорошо знаем их.
— Однажды в Ричмонде я болтался без дела. Вместо с одним парнем мы стащили на базаре кое-что из овощей и кусок мяса, чтобы сварить суп. Взяли все это с собой и отправились за город, в заброшенную лесную избушку, — вспомнил Прю. — И там наткнулись на компанию. В ней был один негр. Мы были совсем пацаны против них. Один из них хотел было отнять у нас мясо и овощи. А когда я стал сопротивляться, пригрозил мне ножом.
— Негр? — спросил Старк. — Я убил бы этого стервеца.
— Да нет же, не негр. Белый парень, — пояснил Прю. — Негр как раз остановил его. Я спрятался за дерево и, не выпуская из рук продукты, бегал вокруг этого парня с ножом. Но я был тогда совсем мальчишка, и он, конечно, поймал бы меня, если бы этот здоровенный негр не свалил его с ног. Парень вскочил на ноги и, как разъяренный зверь, бросился с ножом на негра. Прикрывшись левой рукой от удара ножом, негр изо всей силы ударил парня правой. Правда, парню удалось слегка ранить негра ножом, вот сюда, в лоб, но тот все же отнял у него нож и избил его до полусмерти. Вот тебе и негр, — закончил Прю.
— Да, — согласился Старк, — конечно, это был хороший негр.
— Из всей этой банды только он осмелился защитить меня и не позволил парню пырнуть меня ножом. Все остальные стояли и глазели, как на цирковое представление.
— Вообще-то это плохо, когда негр поднимает руку на белого, — заметил Старк, передавая Прю очередную кастрюлю. — Но в данном случае негр, безусловно, был прав.
— Еще бы! Ведь за мной гнался человек с ножом! Да, этот черный великан, конечно, молодчага. Когда мы сварили из мяса суп, то пригласили и его в нашу компанию. Это был порядочный человек. Намного порядочнее, чем все другие в этой банде. И, ты знаешь, потом, когда мы сварили суп, ни один из них не приставал к нам. Видно, они все боялись этого силача.
— Я никогда не боялся ни одного негра. Ни хорошего, ни плохого, — заметил Старк. — Но это был хороший негр. Большинство же этих бродячих негров — дрянь.
— Нет, — возразил Прю. — Большинство шатающихся без дела негров нисколько не хуже шатающихся без дела белых.
— Я понимаю, что ты хочешь сказать, — заверил его Старк. — Но ты не знаешь негров так, как знаю я. Часто бродячие негры убивают белых людей, насилуют белых женщин и потом скрываются. Хотя, конечно, мне приходилось встречать хороших негров и среди тех, что болтаются без дела. Но большинство хороших негров сидят дома и живут со своими семьями, а большинство плохих кончают тем, что становятся бродягами. Им приходится пускаться в бродяжничество, потому что иначе они попадут под линчевание. Ведь не стану же я придираться к негру, который живет в одном городе со мной с ранних лет и которого я знаю как облупленного.
— Я понимаю, что ты хочешь сказать, — ответил Прю. — Но я не буду придираться и к плохому негру, так же как и к плохому белому.
— Видишь ли, белые — дело другое. Обычно, если белый становится дерьмом, то для этого есть какая-то серьезная причина. А плохой негр так и рождается плохим, и единственный способ исправить его — это дать ему хороший урок. Его надо или убить, или исправить. Я знал одного такого — тупица и бездельник. Оп не хотел ничему учиться. Безвольный человек, размазня. Его родители умерли во время эпидемии гриппа, и он начал бродяжничать и побираться, вместо того чтобы работать, завести семью.
— Но такой же причине начал бродяжничать и я, — сказал Прю. — Только мои родители умерли не от гриппа, они погибли из-за этих проклятых шахт.
— На, — сказал Старк, передавая Прю последнюю кастрюлю. Старк расправился с посудой так быстро, что Прю и оглянуться не успел, как вместо груды грязной посуды слева выросла такая же груда чистой справа. Прю настолько был покорен дружеским отношением Старка, что теперь охотно продолжал бы эту работу. — Причина, по которой я начал бродяжничать, — с улыбкой сказал Старк, — состояла в том, что дома стало слишком много ртов, которые нужно было кормить. Ну, — продолжал он, — кажется, последняя?
Он распрямил спину, выдернул из раковины затычку и ловким движением повесил ее на кран за приделанную к ней цепочку. Все его действия и весь внешний облик в этот момент могли бы послужить рекламной иллюстрацией к руководству для поваров, если бы кто-нибудь взялся его составить.
— Когда вымоешь раковины, — приказал он Прю, — пойди помоги им чистить картофель. А если Уиллард придумает еще что-нибудь, сразу же скажи мне.
— Ладно, — сказал Прю, стараясь вложить в свой голос то чувство дружбы и благодарности, которое он испытывал к Старку. — Обязательно скажу.
Прю надеялся, что когда-нибудь, когда будет меньше работы, на досуге, он получше объяснит Старку то, что хотел сказать ему сейчас о неграх; он чувствовал, что в этот раз говорил не очень убедительно. Прю вымыл раковины и вышел на веранду у входа в барак, где Маггио, Блюм и Тредуэлл продолжали чистить картофель — нужно было начистить, его два огромных котла. Настроение у них было паршивое, потому что так и не удалось отдохнуть ни одной минуты.
Отдых им предоставили позже, и причем на целых два часа. После утомительной беготни и невыносимого шума во время обеда они почувствовали себя в эти два часа богачами с полными карманами денег. На ужин готовили запеченные бобы и сосиски, поэтому для наряда по кухне не было особой работы. Всех очень радовало, что целых два часа можно ничего не делать, можно даже поиграть в карты. Первым освободился Маггио.
— Я пошел наверх! — крикнул он Прюитту. — Когда кончишь, поднимайся тоже, сыграем в казино в две руки.
— По скольку? — спросил Прю.
— А по скольку ты хочешь? — уклонился от ответа Маггио.
— У меня нет денег.
— Да? Тогда мы сыграем без денег. У меня тоже нет ничего. Это плохо, что ни у тебя, ни у меня ничего нет. А я хотел подстрелить у тебя пару долларов.
— Можно сыграть в долг, — улыбаясь, предложил Прю.
— Нет, не могу. Я уже должен всю получку. Если ты согласен сыграть под следующую получку, то давай.
— Ну что же, я согласен.
— Нет, лучше, пожалуй, по стоит, — спохватился Маггио. — Я и от той получки должен уже много. Единственное, что я хочу, так это чем-нибудь быть занятым, когда наверх придет этот трепач Блюм. Я уже по горло сыт его трепотней. Целый день бахвалился, как он в следующем году станет чемпионом. Ну я пошел, приходи наверх.
— Хорошо, — отозвался Прю.
Уиллард больше не посмел подсовывать ему лишние кастрюли, тазы и сковородки. Поэтому после обеда Прю справился с ними даже быстрее, чем Блюм и Тредуэлл вымыли посуду со столов. Прю хотелось еще поболтать со Старком, просто так, о чем-нибудь по-приятельски. Но Старк был занят работой, и Прю пошел наверх. Он встал под горячий душ, чтобы смыть с себя всю кухонную грязь и чад. Потом надел на себя чистый костюм, радуясь предстоящему отдыху.
Анджелло тоже уже успел помыться под душем и теперь блаженно растянулся на своей койке, держа в руках старую, потрепанную книжку с комиксами. Через некоторое время к ним присоединился и Тредуэлл. Они разговорились о любимых героях приключенческих и ковбойских фильмов. Анджелло, начавший было сдавать карты на игру, вдруг передумал.
— Мне что-то не хочется играть в карты, — сказал он. — Руки устали. Да и неинтересно играть без денег. Давайте лучше посмотрим мой альбом с фотографиями.
— Мне тоже не хочется играть, — согласился Прю. Он вдруг почувствовал, что карты до смерти надоели ему.
Анджелло достал свой увесистый альбом, который и Прю, и все другие видели уже сто раз. Прю знал этот альбом, как будто он принадлежал не Маггио, а ему самому. Но у Прю не было такого альбома, он не любил собирать фотографии и считал, что люди на них никогда не выглядят такими, как в действительности. Но сейчас он даже пожалел, что не собирал фотографий, потому что они, пусть даже немного фальшивые, рассказали бы ему о нем самом, о местах, где он бывал, о людях, с которыми раньше встречался. Сейчас, рассматривая бесчисленное множество фотографий и открыток в альбоме Анджелло, Прю позавидовал ему…
Анджелло, Прю и Тредуэлл все еще разглядывали фотографии, когда к ним присоединился вышедший из туалетной комнаты Блюм. Его никто не приглашал, но он примостился около лежащего поперек койки Тредуэлла и с нескрываемым любопытством склонился над альбомом. После его появления никто не произнес ни одного слова.
Четыре человека, молча рассматривавшие фотографии, выглядели мирно, и в их поведении никто не заметил бы ничего такого, что предвещало бы бурю. Однако Блюм, как понял позднее Прю, был не из тех, кто может оставаться незамеченным даже самое короткое время, даже занимаясь таким безобидным делом, как перелистывание альбома. Вероятно, он сделал это только для того, чтобы все поняли: он, Блюм, подошел к ним и находится рядом с ними, и он возмущен тем безразличием, с которым его встретили. В результате своего поступка Блюм нажил себе двух или даже трех вечных врагов. У него всегда так получалось.
Все произошло очень быстро. Некоторое время все четверо представляли собой группу ребят, мирно рассматривавших фотографии в альбоме Анджелло. Потом очень быстро, как это бывает во сне или кинофильмах, картина начала меняться.
Блюм втиснул свою руку между склонившимися головами друзей и показал пальцем на фотографию смуглой черноглазой девушки лет пятнадцати. Это была младшая сестра Анджелло. Объектив фотоаппарата запечатлел ее в купальном костюме, загорающей на черепичной крыше. В момент съемки девушка, по-видимому, чувствовала себя не иначе как голливудской звездой. Она знала, что у нее красивое тело, и приняла самую эффектную позу, как будто была настоящей, опытной манекенщицей. Однако, взглянув на ее мордочку, всякий мог бы сразу сказать, что это еще девочка, что о любви она имеет самое смутное и романтическое представление. И тут вдруг Блюм со смаком произнес:
— Я бы не отказался переспать с такой красоткой.
Прю, знавший, что девушка, о которой идет речь, — сестра Маггио, и, что еще важнее, знавший о том, что и Блюму это хорошо известно, так как все они смотрели альбом Анджелло много раз, был буквально потрясен этими словами Блюма. Его охватило чувство стыда и глубокой ненависти к человеку, оскорбившему сестру Анджелло умышленно, то ли желая пошутить, то ли по глупости, но все равно умышленно. Прю почувствовал непреодолимое желание проучить этого наглеца.
Но не успел Прю приподнять голову, как увидел, что Маггио, передав ему тяжелый альбом, поднялся с койки, молча подошел к своему шкафчику, открыл его, достал бильярдный кий и, все так же не говоря ни слова, размахнулся и изо всей силы ударил им Блюма по голове.
Прю захлопнул альбом, отбросил его на дальнюю койку, чтобы он не попал в руки Блюма, и, встав во весь рост, приготовился вмешаться, если этого потребуют дальнейшие события. Тредуэлл, почувствовав, что мешает, тактично посторонился, освобождая место для Анджелло и Прюитта.
— Ты что?! — послышался пронзительный возглас Блюма. — Ты что, с ума спятил? За что ты меня ударил?
— Сам знаешь… — спокойно ответил Маггио. — И получишь еще, если…
— Что? — замигав глазами, снова завопил Блюм.
Сильнейший удар, который, казалось, должен был бы свалить быка, не оставил даже следа на крепкой, как котел, голове Блюма. Он не только не свалился с ног, но даже не покачнулся, хотя удар был ошеломляющим и неожиданным. Тем не менее спустя несколько секунд, когда он понял, что произошло, он задрожал от гнева и возмущения.
— Ты это что же, драться кием? — вопил он.
— Да, кием, — отчетливо произнес Маггио. — И ударю еще раз… Сейчас или потом. В любое время и в любом месте, если ты подойдешь к моей койке или ко мне, за чем бы то ни было.
— А при чем тут кий? Если хочешь драться, пойдем на улицу, — зло продолжал Блюм, ощупывая рукой ушибленную голову. Увидев на руке кровь, он пришел в ярость.
— У меня слишком мало шансов на победу, если драться с тобой на улице, — откровенно признался Маггио.
— Ах ты сволочь! — заревел Блюм, не обращая внимания на слова Маггио. — Ах ты грязная зараза! Вонючий итальяшка… — Блюм остановился, подыскивая новые ругательства. — Если ты, трусливая гадина, хочешь драться так…
Непрерывно осыпая Маггио самыми отборными и оскорбительными ругательствами, Блюм направился к своей койке. Он прошел мимо стоявших и молча наблюдавших эту сцену солдат, метнулся к своему ранцу, выдернул из него штык и, не прекращая громко браниться, быстро пошел обратно. Никто из солдат даже и не подумал остановить его. Маггио, держа в руке кий, вышел в проход между койками и приготовился к схватке. В большой до этого шумной комнате внезапно наступила жуткая тишина. Запахло смертью.
Однако противники не успели приблизиться друг к другу настолько близко, чтобы начать это ужасное представление для застывших в безмолвии зрителей. Внезапно, словно из-под земли, па их пути появился вездесущий и всезнающий старшина роты сержант Уорден. Изрекая сочные ругательства, помахивая тяжелым железным прутом, которым запирались стоящие в пирамиде винтовки, Уорден пригрозил им, что убьет обоих, если они сделают еще хоть по одному шагу вперед. Он вышел из своей комнаты, чтобы прекратить галдеж, мешавший ему уснуть, и, поняв, что происходит в его роте, без промедления вмешался. Для онемевшей аудитории он показался сущим карающим пророком, таинственно выросшим из-под земли. Одного его появления оказалось достаточно, чтобы противники остановились как вкопанные.
— Если в моей роте и произойдет убийство, так это сделаю я, — сказал он со злой усмешкой, — а не какие-то два губошлепа молокососа, которые даже от одного вида покойника сразу же наложат в штаны. Или вы считаете по-другому? Так что же вы остановились?
Звучавшее в словах Уордена презрение отрезвило Маггио и Блюма, сами себе они показались настоящими дураками, оба почувствовали, что продолжать драку невозможно.
— Не хотите продолжать? — язвительно спросил Уорден. — Тогда, Блюм, брось свой штык вой туда, па койку. Вот та-ак. будь послушным мальчиком.
Блюм беспрекословно повиновался и молча бросил штык па койку. Было очевидно, что он почувствовал даже какое-то облегчение.
— Тоже мне, вояки! Сопляки! Крови захотели! Храбрецы поганые! Отдай свой кий Прюитту, Маггио.
С видом побитой собаки Маггио отдал кий Прюитту.
— Если уж драться, то кулаками, и не здесь, а на улице, — неуверенно проговорил кто-то из стоявших вокруг солдат.
— Заткнись! — рявкнул на него Уорден. — Никакой драки! Вы только что готовы были смотреть, как эти два щепка убивают друг друга, а теперь лезете с идиотскими советами!
Уорден обвел всех враждебным взглядом, по никто не посмел посмотреть ему в глаза.
— Чтобы драться, надо чувствовать себя взрослым мужчиной, — снова обернулся Уорден к Маггио и Блюму. — А вы ведете себя как сопляки, как мальчишки. С вами будут и обращаться как с мальчишками.
Никто не проронил ни слова.
— Скоро вы все надеретесь вдоволь, — продолжал Уорден. — Драка будет такая, что ваших животов не хватит. И ждать вам придется недолго, черт возьми. Подождите, когда над вашими дурацкими головами засвистят пули снайперов и вы не сможете высунуть носа из-за укрытия. Тогда придите ко мне и скажите, как вы будете себя чувствовать, вояки. Нот тогда я посмотрю на вас, храбрецов… Тоже мне, солдаты, мать вашу…
И снова никто не вымолвил ни слова.
— Капрал Миллер! — позвал Уорден. — Забери штык у этого мальчишки. Он еще не дорос до того, чтобы играть такой игрушкой. Потом возьми самого Блюма и посади его на койку и следи, чтобы он не вставал с нее. Посади его лицом к стенке, так, как наказывают провинившихся детей. Единственное место, куда ему разрешается выходить, — это уборная, но, когда он пойдет, иди за ним и проследи, чтобы он сразу же вернулся на койку. Да не забудь застегивать ему штаны. Прюитт! Тебе надлежит точно так же последить за сопляком Маггио. Пусть они оба сидят на койках до тех пор, пока не подойдет время вернуться на кухню. И не разрешайте им ни с кем разговаривать. Похоже на то, что в нашей роте придется установить новый вид наказания — ставить провинившихся в угол. Если кто-нибудь из них откажется повиноваться вам, доложите об этом мне. В таком случае они будут преданы военному суду, хотя отдавать под суд сопляков было бы, конечно, прискорбно. Это, пожалуй, единственная причина, удерживающая меня от того, чтобы посадить их под арест. Понятно? Да, и еще, детки, вот что: может, вы перестанете шуметь, чтобы я мог по-человечески отдохнуть?
Произнеся эту речь, Уорден круто повернулся и направился в свою комнату, даже не убедившись в том, что его распоряжения выполняются. Все виновники событий и опешившие зрители тихо и покорно разошлись по местам, точно выполнив волю Уордена: Маггио сидел в одном углу, Блюм — в другом. Никто из них не знал, что Уорден лег на свою койку с пересохшими губами, утирая со лба выступивший от напряжения пот. Он заставил себя полежать так десять минут, прежде чем снова прошел через общую спальню, чтобы напиться воды и успокоиться.
— А ведь он прав, — прошептал Маггио Прюитту, — Уорден-то. Знаешь, он толковый парень.
— Да, — ответил ему шепотом Прю. — Он мог запросто посадить вас в тюрьму. Такие люди не часто попадаются.
— Я ведь и правда боюсь покойников, — прошептал Маггио. — Только один раз видел своего дедушку в гробу, когда я был ребенком. Да и то меня затошнило тогда.
— А я видел много мертвецов. Мне пришлось их повидать. Если привыкнешь к этому, то смотришь на них так же, как на дохлых собак, — ответил ему Прю.
— А я не могу смотреть и на дохлых собак, мне противно, — прошептал Маггио. — Знаешь, Прю, я тут в чем-то ошибся, только вот не пойму, где, когда. Но разве можно было поступить иначе, после того как этот мерзавец сказал такое про мою сестру?
— Я скажу тебе, в чем ты ошибся. Твоя ошибка состоит в том, что ты слишком тихо ударил его. Надо было треснуть так, чтобы он свалился с катушек. Он полежал бы немного без памяти, очнулся и потом не взялся бы за штык.
— Да что ты! — возразил шепотом Маггио. — Я ударил его изо всей силы. У него голова, должно быть, чугунная.
— Может быть, и чугунная, — ответил Прю. — Но если когда-нибудь он доведет меня до драки, то я ударю его не по голове, а найду другое место.
— Все равно, — сказал Маггио, — я рад, что Уорден остановил нас.
— Я тоже, — согласился Прю.
Они сидели, как приказал Уорден, до тех пор, пока не услышали пронзительный свисток с кухни, призывавший их приступить к работе. Следуя друг за другом молча, по одному спустились вниз. Они не вступали ни в какие разговоры. Обычных рассказов, анекдотов, шуток не было слышно. Повара на кухне удивлялись. Даже болтливый Блюм молчал. Возможно, он все еще размышлял над происшедшим и пытался решить, запятнана его честь или нет.
Старк тоже заметил эту необыкновенную для кухни унылую тишину и, подойдя к Прюитту, поинтересовался, что произошло наверху, почему у людей так резко изменилось настроение. Прю рассказал ему, хотя было вполне очевидно, что Старк уже что-то слышал, видно, кто-то не утерпел и поспешил с новостями вниз сразу же после того, как Уорден положил конец представлению. Старк, вероятно, просто проверял, правда ли то, что ему рассказали, и обратился к первоисточнику. Прю был доволен, что Старк обратился именно к нему, а не к кому-нибудь еще; помня о том, что сделал для него Старк утром, Прю все равно рассказал бы ему обо всем.
— Может быть, этот долговязый еврей теперь поймет что-нибудь, получив такой урок? — предположил Старк.
— Нет, этот парень никогда ничего не поймет, — возразил Прю.
— А может, и так, — согласился Старк. — Знаешь, этот парень когда-нибудь пробьется наверх. Я слышал, что командир роты собирается послать его в апреле в школу сержантского состава. Он станет капралом. Тебе и Анджелло достанется от него, когда он получит нашивки.
— Не думаю, что очень достанется, — заметил Прю.
— Может быть, и не очень, — согласился Старк. — Хорошему солдату насолить не так-то уж просто.
— Эх, — со вздохом сказал Прю, — в этой роте есть люди похуже будущего капрала Блюма. Они пытаются запугать меня и заставить драться. Но у них ничего не выходит.
— Хорошо, что ты стоишь на своем, что не боишься их, — похвалил его Старк.
— Нельзя же допускать, чтобы какая-то банда подлецов помыкала тобой, — пояснил Прю.
— Правильно, — подтвердил Старк, — солдат не должен допускать этого.
— Они все еще продолжают запугивать меня. А я не отступаюсь и ни о чем не прошу.
— Они-то, наверное, уверены, что отступишь.
— Единственное, что я хочу, — это чтобы меня оставили в покое.
— В наше время и в том мире, где мы живем, никого и нигде не оставляют в покое, — сказал Старк.
Он присел на край стола около посудомойки, достал из кармана кисет с табаком и, как всегда, зажав зубами шнурок, начал закручивать самокрутку.
— Отдохни немного, — предложил он Прю. — Сейчас некуда спешить. Послушай, Прю, — продолжал он, накладывая табак в бумажку, — а ты не пошел бы работать ко мне на кухню?
— Поваром? — спросил Прю, откладывая в сторону кастрюлю и скребок. — Работать у тебя поваром?
— А кем же еще, конечно поваром, — сказал Старк, не поднимая глаз и предлагая Прю кисет с табаком.
— Спасибо, — сказал Прю, принимая кисет. — Не знаю, я никогда не думал об этом.
— Ты мне нравишься, — сказал Старк, равномерно распределяя табак по всей длине самокрутки. — Наверное, ты представляешь себе, какое трудное время настанет для солдат, когда в роте снова начнутся полевые занятия. А кроме того, скоро начнутся ротные отборочные соревнования. Айк Гэлович, Уилсон и его друг Гендерсон вместе с Болди Доумом и Дайнэмайтом не дадут вам ни минуты отдыха. Если, конечно, ты не передумаешь и не решишься принять участие в соревнованиях.
— Я могу тебе рассказать о том, почему отказываюсь участвовать в соревнованиях.
— Я все уже слышал, и не один раз. Старина Айк без конца твердит об этом. Если ты будешь работать на кухне, Прю, никто из них не дотянется до тебя.
— А я не нуждаюсь ни в чьей защите, — сказал Прю.
— Я предлагаю это тебе не из милосердия, дружище. Не милостыню тебе протягиваю, — отчетливо произнес Старк. — Если бы я не был уверен, что ты можешь работать, то не стал бы и предлагать тебе.
— Мне никогда не нравилось работать в помещении, — медленно, как бы взвешивая каждое слово, сказал Прю. Он подумал при этом, что работать под началом такого человека, как Старк, было бы совсем не плохо. Командир отделения капрал Чоут был тоже неплохим парнем, но в этой роте отделениями фактически руководили не капралы, а малограмотные помкомвзводов. Старк лее действительно руководил всей работой на кухне.
— Я с радостью отделаюсь от Уилларда, — сказал Старк. — Симса можно сделать первым поваром, а ты стал бы младшим поваром. Все было бы нормально, и никто не смог бы протестовать. Потом я сделал бы тебя вторым поваром, а потом, пройдет время, первым, с дипломом специалиста шестого класса. И никто ничего не скажет.
— Ты думаешь, что я смогу быть поваром? — спросил Прю.
— Я в этом совершенно уверен, — ответил Старк. — Иначе не стал бы тебе предлагать.
— А Дайнэмайт согласится на такую перестановку, когда узнает, что речь идет обо мне?
— Согласится, если просьба поступит от меня. Он ко мне сейчас благоволит.
— Я люблю быть на воздухе, — очень медленно произнес Прю. — А на кухне всегда душно и грязно. Пища хороша, когда она подана на стол, а на кухне, когда она в котле или в кастрюле, похожа больше на помои. У меня пропадает всякий аппетит.
— Как хочешь, — с сожалением в голосе проговорил Старк.
— Подожди минутку, — сказал Прю. — Я хочу, чтобы ты понял, как я смотрю на это.
— Я понимаю.
— Нот, ты не понимаешь. Ведь у всякого человека есть определенные права.
— Да, определенные неотъемлемые права, — подтвердил Старк, — свобода, равенство и поиски счастья. Я учил это в школе, когда был мальчишкой.
— Нет, я не о том, — сказал Прю. — Об этих правах говорится в конституции, но никто в них больше не верит.
— Почему же, верят, — возразил Старк. — Именно верят. На самом же деле этих прав нет.
— Верно, — согласился Прю. — Это я и хотел сказать.
— В нашей стране в эти права верят, — продолжал Старк. — Хотя их и нет, в них все равно верят. А в других странах в такие права даже и не верят. В Испании, например, или в Германии. Возьми Германию…
— Конечно, — согласился Прю, — я сам верю в них. Это идеал. Но я говорю сейчас не об идеалах. Я говорю о жизни. Каждый человек имеет определенные права. Я имею в виду в жизни, а не в мечтах. И если человек не отстаивает свои права, никто другой не будет отстаивать их для него. Ведь ни в законе, ни в уставах ничего но сказано о том, что я должен выступать на ринге, правда? Это мое право — но участвовать в соревнованиях, если я не хочу участвовать. Я не хочу участвовать не из-за какого-нибудь притворства, у меня есть причины. Плохого я никому ничего не делаю и не хочу, чтобы мною помыкали. В этом и заключается мое право: никто не должен мной понукать.
— Подвергать гонениям, — сказал Старк.
— Вот именно, подвергать гонениям. Ну вот. А если я пойду работать на кухню, то это значит, что я откажусь от одного из своих прав, понимаешь? Это значит, я признаю, что я неправ, что у меня нет этого права, а они подумают, что они правы и что это они заставили меня так поступить. Соревнования это пли еще что-нибудь, не имеет значения. Важно то, что они меня как бы заставляют. Понимаешь?
— Понимаю, — сказал Старк. — Но теперь изволь мне сказать тебе кое-что. Во-первых, ты смотришь на мир совсем не с той стороны. Ты воспринимаешь мир не таким, какой он есть на самом деле. В нашем мире никто не имеет никаких прав, за исключением тех, которые человек сможет захватить и удержать сам. И обычно такие права человек может захватить, только если он отнимет их у кого-нибудь другого. Не спрашивай меня, почему так происходит, я тебе не отвечу, потому что не знаю. Я знаю только, что дело обстоит именно так, а не иначе. И если уж человек намерен получить или удержать что-нибудь, он должен знать, как это делается. Должен посмотреть, как другие люди получают и удерживают то, что уже получили. Затем, увидев, как они действуют, он должен действовать так же. Главное, оказывается, что при этом нужно, — это расчет и хитрость. Хитрые и расчетливые люди стремятся подружиться с влиятельным человеком, который может помочь им. Пользуясь его влиянием и содействием, они добиваются того, к чему стремятся. Точно так же поступил и я. Мое положение в форту Камехамеха было не лучше, чем твое здесь. Но я не предпринимал ничего и не действовал до тех пор, пока не появилась возможность действовать наверняка. Мне было там очень плохо, но я терпел. Я оставался там до тех пор, пока не получил полную уверенность в том, что перемена улучшит мое положение. Понимаешь? Я узнал, что старина Холмс здесь, приехал к нему и при его помощи и содействии перевелся сюда.
— Ну что же, я не осуждаю тебя, — сказал Прю.
— Теперь сравни это со своим уходом из команды горнистов, — продолжал Старк. — Если бы ты был поумнее, ты остался бы там до тех пор, пока не знал наверняка, что меняешь свое место на лучшее. Ты же вместо этого просто сбежал, как побитая собака, вот теперь и оказался в таком положении.
— У меня не было никаких ангелов-хранителей, никаких влиятельных людей, — сказал Прю.
— Вот об этом я и говорю: тебе нужно было подождать, пока они нашлись бы. А теперь, когда я предлагаю тебе воспользоваться моим влиянием, когда тебе предлагают хорошее и безопасное место, ты отказываешься от него. Это просто неумно, ты не понимаешь, что это для тебя сейчас единственная возможность выжить в этом мире.
— Может быть, я поступаю и неумно, но я никогда не соглашусь, что это единственная возможность. Если это так, если это единственный путь для человека, тогда сам по себе этот человек ничего не значит.
— Да, в какой-то мере это так и есть, — сказал Старк. — Человек в таком случае действует не сам, он доверяет себя другому, тому, которого знает и который пользуется влиянием. Но с другой стороны, это и не так, совсем не так. Потому что человек остается самим собой, он просто как бы уходит в подполье.
— Как же человек может при этом остаться самим собой? Если ты, например, добиваешься определенного положения и для этого женишься на дочери своего хозяина, разве ты после этого остаешься самим собой? Твоя идея, Старк, сводится вот к чему: чтобы жениться на дочери хозяина и занять какое-то положение, человек, конкурируя с другими, должен приложить такие же усилия, какие потребовались бы, чтобы добиться этого положения честным трудом. А добиться этого честным трудом теперь, по-твоему, совершенно невозможно.
— Да, но не только теперь, так было всегда, — поправил его Старк.
— Ну ладно, пусть было всегда. И ты хочешь сказать, что такой человек — это хороший человек?
Старк нахмурил брови.
— А почему бы и нет?
— Тогда как же быть с таким чувством, как любовь? — спросил Прю. — Я хочу сказать, как же быть с любовью, если для того, чтобы занять хорошее положение, нужно жениться на дочери хозяина, а не добиваться его честным трудом. Как же быть с этим чувством?
— А ты сам испытал это чувство когда-нибудь? — спросил Старк.
— Не знаю, — ответил Прю. — Иногда мне кажется, что испытал, а иногда я думаю, что просто воображал, что люблю.
По-моему, — сказал Старк, — люди любят только то и только тех, из чего или от кого они могут получить для себя какую-то выгоду. Все же остальное, что не приносит им пользы или выгоды, они не любят.
— Нет, ты не прав, — возразил Прю, вспоминая Виолетту. — Нельзя согласиться с тем, что любовь существует только в романах или в воображении.
— Не знаю, черт возьми, — сказал Старк, раздражаясь. — Ты рассуждаешь о слишком высоких материях. Все, что я знаю и в чем уверен, я тебе сказал. Мы живем в таком мире, который время от времени сам себя взрывает, и все летит к чертям. В таком мире каждый человек должен за что-то ухватиться, чтобы продержаться, чтобы выжить. Для меня этим «что-то» является кухня…
— А для меня — игра на горне…
— …Поэтому кухня интересует меня больше, чем все остальное. Я работаю честно, и мне нечего стыдиться. А если другие в это время дерутся друг с другом, убивают друг друга, взрывают весь мир к чертям собачьим, то мне на это абсолютно наплевать.
— Но ведь вместе с этим миром и ты полетишь к чертям собачьим, — заметил Прю.
— Ну и прекрасно. Тогда мне тем более будет на все наплевать.
— И твоя кухня полетит тоже туда же.
— Ну и что ж? Меня ведь не будет, поэтому останется кухня или нет — для меня совершенно безразлично.
— Я, конечно, сожалею, Старк, — очень медленно и тихо произнес Прю. Ему не хотелось это говорить, очень не хотелось, он ждал, что Старк выдвинет еще какой-нибудь аргумент против него. Прю почти рассердился на Старка за то, что тот не убедил его, а ему так хотелось, чтобы его убедили. — Я не могу. Просто не могу, и все. Но ты не думай, я очень благодарен тебе за твое предложение.
— Я и не думаю, — сказал Старк.
— Если бы я согласился, Старк, то все, что я сделал в своей жизни до этого, пришлось бы перечеркнуть, всему этому была бы грош цена.
— А иногда гораздо лучше все перечеркнуть и начать сначала, чем держаться за старое.
— Нет. Если у тебя ничего не осталось от прошлого и в перспективе нет ничего, что же тут хорошего? У тебя-то есть твоя кухня, а у меня?
— Ладно, — сказал Старк, бросив окурок и поднимаясь со стола. — Не растравляй понапрасну свои раны. А что касается меня, я знаю, что мне повезло и я хорошо устроился, но все это мне досталось не просто так, пришлось немало пережить и потрудиться.
— Да нет, я не завидую и не растравляю раны. Мне, конечно, хотелось бы поработать у тебя на кухне. Поверь мне.
— Ну ладно, — сказал Старк, — увидимся с тобой потом. Время ужинать, скоро все прибегут. Пойду в столовую, посмотрю, все ли там в порядке.
Прю поглядел ему вслед. На лице Старка было все то же выражение уверенного в себе человека, спокойного, сознающего свое достоинство. «По крайней мере у него есть работа по душе», — подумал Прю. Глубоко вздохнув, он отмахнулся от всех этих мыслей и с удвоенной энергией начал мыть кастрюли. чтобы закончить работу до того, как поступит новая партия посуды после ужина.
Когда кончился ужин, Прю вымыл всю посуду. Ему оставалось только сполоснуть посудомойку, когда к нему снова подошел Старк.
— Я собираюсь сегодня в город, — сказал он. — Пойдешь со мной?
— У меня нет ни цента, — откровенно признался Прю.
— Я не спрашиваю, есть ли у тебя деньги. Достаточно того, что они есть у меня. Я всегда оставляю на хорошую вылазку в город в конце месяца. Это самое лучшее время: в городе нет такой толкучки. В конце месяца намного лучше, чем в день получки, когда даже в кафе не найдешь свободного места.
— Но мне же неудобно — на твои деньги… А в какое время ты собираешься?..
— После отбоя — это лучше всего, — ответил Старк. — Приедем в город как раз к полуночи. У нас еще будет время зайти в бар и выпить немного. Потом около часу пойдем к девочкам и останемся у них на ночь. Я всегда так делаю.
— На ночь?! — удивился Прю. — Но ведь это будет стоить пятнадцать долларов!
— Конечно, — подтвердил Старк, — но за это стоит заплатить. Ведь позволяешь себе это раз в месяц и специально бережешь для этого деньги.
— Ладно, я в твоем распоряжении, Старк. Мы собирались побренчать на гитаре до отбоя, но это не помешает.
— Конечно, — согласился Старк. — До отбоя мы не пойдем. Может, и я приду послушаю, как вы играете.
— Приходи. А ты играешь на гитаре?
— Очень плохо. Но я люблю слушать. Значит, увидимся, — сказал Старк и поспешно отошел, как будто боясь, что Прю начнет благодарить его.
Около часу ночи изрядно подвыпившие Старк и Прю поднимались по плохо освещенным в это позднее время ступенькам отеля «Новый Конгресс». После ярких витрин и уличных реклам лестница показалась им настолько темной, что Старк только на ощупь нашел дверь. Он хотя и чувствовал себя сильно опьяневшим, все же очень уверенно скрутил самокрутку, зажег спичку, прикурил от нее и только тогда взялся за ручку двери. Обнаружив, что она заперта, он сильно стукнул по ней кулаком.
Моментально открылось крохотное оконце, в нем показалось смуглое широкое лицо гавайки.
— Впустите нас, — сказал Старк. — Мы чертовски замерзли. Уж очень холодная ночь.
— Вы пьяные, — раздался сиплый голос женщины, — возвращайтесь домой. Мы не хотим иметь дело с военной полицией. Наше заведение респектабельное.
— Почему ты так неприветлива, Миневра? — Старк широко улыбнулся. — Смотри, я разжалую тебя в рядовые, — пошутил он. — Иди скажи миссис Кайпфер, что пришел ее клиент номер один.
— Хорошо, подождите. — Женщина захлопнула оконце.
Прю разочарованно посмотрел на Старка.
— Видишь, — сказал Старк с огорчением, — она думает, что мы пьяные.
— Боится полиции, старая ведьма, — вторил ему Прю.
Смотровое окошко вдруг распахнулось, и в нем появилось красивое улыбающееся лицо белой женщины, как будто вое это время она стояла за дверью и подслушивала их разговор.
— А, Мэйлоун, — пропела она нежным голоском. — Миневра не сказала мне, что это вы здесь. Здравствуйте. Как себя чувствуете?
— Голодные, как собаки, — сказал Старк. — Впускайте нас скорее.
Посмотрев на эту молоденькую леди, Прю, как и всегда в таких случаях, неожиданно почувствовал желание повернуть домой. «Интересно, — подумал он, — что сейчас делает Виолетта? Вот сейчас, в эту минуту?»
— Боже праведный! — воскликнул Старк. — Неужели вы боитесь, что мы разнесем ваше благородное заведение?
— Ничего подобного, — улыбаясь, ответила Кайпфер, — этого я совершенно не боюсь.
— Уважаемая миссис Кайпфер, — произнес Старк неожиданно серьезным тоном, — я удивлен. Неужели вы можете сказать, что я когда-нибудь приходил сюда в пьяном виде? Скажите честно, неужели я похож сейчас на пьяного?
— О, конечно, конечно, Мэйлоун, этого никогда не было, — угодливо подтвердила миссис Кайпфер. — Вы всегда были совершеннейшим джентльменом.
— Благодарю вас, мадам, — сказал Старк с напускной вежливостью. — Ну так не будете ли вы любезны впустить нас?
— Вы же знаете, Мэйлоун, мы не можем принимать у себя выпивших людей, — продолжала упорствовать миссис Кайпфер. — Всякое приличное заведение должно беспокоиться о своей репутации и о будущем.
— Уважаемая миссис Кайпфер, — продолжал увещевать ее Старк, — я торжественно заверяю вас, мы не причиним вашему будущему ни малейшего ущерба.
— Ну хорошо, — улыбнулась успокоенная миссис Кайпфер, — раз вы обещаете, я верю вам, Мэйлоун.
Послышался скрежет металлического засова, и дверь распахнулась. Прю увидел необыкновенно красивую женщину. Ее холеное лицо, пышная прическа, изящная фигура и чудесное облегающее вечернее платье создавали впечатление, что перед вами аристократическая леди, вышедшая навстречу своим гостям, которые прибыли на званый обед. Она улыбнулась Прю обаятельной, материнской, всепрощающей улыбкой, и он сразу понял, почему все, кто бывали в этом заведении, всегда с таким восторгом говорили о прелестной миссис Кайпфер. Она действительно была прелестной.
Миневра, стоявшая позади Прю, прикрыла огромную дверь и с лязгом заперла ее па засов.
— Мэйлоун, — торжественно произнесла миссис Кайпфер, — мне кажется, я незнакома с вашим другом?
— До сих пор эта дверь была всегда открыта для меня, миссис Кайпфер, — сказал Старк, пропустив ее вопрос мимо ушей. — Можно подумать, что здесь какой-то тайный притон, а не лучший публичный дом в Гонолулу.
— Не грубите, Мэйлоун, — холодно ответила миссис Кайпфер. — Это произошло просто по недоразумению. Мне не хотелось бы просить вас оставить нас в покое, Мэйлоун, но я могу сделать так, если вы будете называть это заведение непристойными словами.
Старк упрямо молчал.
— Вы не находите нужным извиниться за свои слова? — спросила миссис Кайпфер.
— Пожалуй, нахожу, — ответил Старк неохотно. — Извините меня, миссис Кайпфер.
— Я все еще незнакома с вашим другом, — сказала она.
Старк с притворной вежливостью представил их друг другу.
— О, чудесно, — произнесла миссис Кайпфер, подарив Прю очаровательную улыбку. — Я всегда рада видеть здесь нового человека.
— Очень рад познакомиться с вамп, — смущаясь, произнес Прю.
Все эти изысканные манеры пугали Прю, он чувствовал себя неловко.
— Я полагаю, что могу называть вас просто Прю, правда? — улыбаясь, спросила миссис Кайпфер и пригласила их следовать за ней через большой вестибюль в приемную комнату.
— Конечно, — согласился Прю, увидев наконец женщин, не таких, правда, как он представлял себе, но все же женщин. — Меня никто не зовет полным именем.
Всего в комнате было семь женщин. Одна из них стояла и разговаривала с каким-то солдатом, две сидели на диване с двумя моряками. Остальные — четыре, — никем не занятые, сидели в другой части комнаты: три, толстые, как коровы, усердно работали челюстями — мяли жевательную резинку. Они были в коротких прозрачных платьях и выглядели совсем одинаково. Эти женщины почти всегда сидели одни, их разбирали только в дни большого наплыва посетителей, после получки. Но четвертая, сидевшая отдельно от них, выглядела совсем по-другому. Изящная брюнетка, одетая в красивое длинное платье, она сидела в скромной непринужденной позе, сложив руки на коленях, и сразу же привлекла внимание Прю…
— Лорен! — позвала ее миссис Кайпфер. — Подойди сюда, пожалуйста.
«Ей, наверное, года двадцать три — двадцать четыре», — подумал Прю, заметив ее прямую походку, спокойный, безмятежный взгляд широко раскрытых глаз и красивые, естественно ниспадавшие на плечи волосы. Она остановилась около них и улыбнулась обворожительной, совсем еще детской, как показалось Прю, улыбкой. «Прекрасное лицо», — подумал Прю.
Миссис Кайпфер познакомила их и спросила Лорен, не возьмет ли она на себя труд позаботиться о Прю, потому что он новичок здесь, и не покажет ли ему все вокруг.
— О, конечно, конечно, — ответила Лорен очень приятным низким голосом, удивительно гармонировавшим со всем ее обликом. — Давайте присядем, — предложила она Прю, очаровательно улыбаясь.
«Действительно изумительное лицо, — еще раз подумал Прю, когда они сели на диван. — Умное и прекрасное, с отпечатком какой-то грусти и страдания. Вот уж нельзя было ожидать, что встретишь такое лицо в таком месте. Страдание обычно не делает проституток ни красивыми, ни просто привлекательными, — продолжал размышлять Прю, — наоборот, оно делает их безобразными, отталкивающими. Так происходит потому, что они не понимают настоящего страдания. А эта женщина понимает. Такая уравновешенность, безмятежность — безмятежность, которой мне всегда так недоставало и которой я так и не достиг, — отличает только людей мудрых, способных понимать страдания. И меньше всего ожидаешь встретить эту мудрость в публичном доме. Вот почему так поражает это прекрасное печальное лицо. И еще, наверное, потому что я пьян».
— Миссис Кайпфер говорит, что вы новичок в роте Мэйлоуна, — сказала Лорен все тем же приятным низким голосом. — Вы прибыли на острова совсем недавно или переведены сюда из другой части?
— Из другой части, — ответил Прю, пытаясь проглотить застрявший в горле комок смущения и изо всех сил напрягая свой ум, чтобы найти хоть какую-нибудь подходящую мысль, которая не оказалась бы слишком глупой для этой мудрой, по его мнению, женщины. Но в голове все перепуталось, и он не смог сказать больше ни слова.
Лорен испытующе посмотрела на него своими спокойными, широко раскрытыми глазами.
— Я нахожусь на Оаху уже почти два года, — вымолвил наконец Прю.
— А я уже год здесь, — сказала Лорен.
— Неужели? — удивился Прю. — Вам здесь, наверное, не очень нравится, правда?
— О, конечно, не нравится, — ответила она. — Но ничего не поделаешь, приходится. Впрочем, я не собираюсь оставаться здесь на всю жизнь.
— Конечно. Конечно, не надо этого, — радостно отозвался Прю. — Это совсем ни к чему… Я вообще не вижу причин, но которым вы должны быть здесь.
— О, причина есть, конечно. И существенная. Я не надоела вам? — неожиданно спросила Лорен. — Наверное, все проститутки рассказывают одни и те же истории?
— Да, — откровенно признался Прю. — К этому привыкаешь и уже не придаешь серьезного значения этим рассказам.
— Я все обдумала, — продолжала Лорен. — Вот уже год, как я здесь, а к концу второго года я уйду. Я обдумала заранее, еще до того, как пришла сюда.
— Что вы обдумали заранее? — спросил Прю.
— Сколько я здесь пробуду, — ответила Лорен и замолчала, так как увидела, что к ним подходят Старк и Марина — одна из девушек, сидевших до этого с моряками.
— Понимаю, понимаю, — рассеянно сказал Прю. Он надеялся, что Старк пройдет мимо и не помешает их разговору, но он остановился около дивана, на котором они сидели.
— Вот это да, черт возьми! — весело заметил Старк. — Вы посмотрите, кто здесь. Привет, принцесса! — обратился он Лорен.
— Здравствуйте, Мэйлоун, — спокойно ответила Лорен.
— Черт возьми! — воскликнул Старк, осматривая Лорен. — Скажешь, она не принцесса, а?
Марина хрипло рассмеялась, Старк посмотрел на нее и подмигнул.
Взглянув на Лорен, Прю подумал, что она действительно похожа на принцессу — спокойную, гордую, невозмутимую — принцессу, далекую от жизни и людей. «Особенно от мужчин», — подумал Прю. У него опять подкатился к горлу какой-то комок смущения.
— Ну что, чем не принцесса? — продолжал Старк, но тут же быстро сменил тему: — А что, у вас туалет все на том же месте?
— У нас всегда все на том же месте, — ответила Марина сиплым голосом. Она подхватила Прю под руку и потащила его с дивана. — Пойдем, я покажу тебе все здесь.
Лорен продолжала спокойно сидеть на диване и никак но реагировала на то, что Марина увела Прю.
— Нет ли у тебя чего-нибудь выпить? — спросила Марина.
— Нет, — рассеянно ответил Прю, все еще продолжая смотреть на Лорен, — не принес. Я думал, что вино сюда приносить не разрешается.
— Не разрешается, — подтвердила Марина. — Ив других заведениях не разрешается. Но ночью одну бутылочку протащить можно. Наша старуха даже сама заставляет нас пить в таких случаях.
— Ты недолюбливаешь миссис Кайпфер, да? — спросил Прю.
— «Недолюбливаешь»! Ха! Она просто убивает меня своими напыщенными манерами.
— А как ей удалось получить такое заведение? — поинтересовался Прю.
— Обычным путем: начала с самой низкой ступеньки, потом пробилась наверх и стала хозяйкой.
— А у нее чертовски хорошая фигура!
— В этом-то и ее счастье. С такой фигурой можно было бы попытаться стать королевой Англии. Ну что же, хочешь, я расскажу тебе обо всех других девочках? Это Билли, — сказала она, кивнув в сторону маленькой темноволосой евреечки. — А это Сандра, — продолжала она, показывая на длинноволосую брюнетку. — Она гордится своими волосами, — усмехнулась Марина, — кичится, что окончила колледж где-то на Среднем Западе. А сейчас пишет роман о том, как стала проституткой.
— Неужели? — удивился Прю.
— Да, да, пишет, — ответила Марина. — А эти три, — продолжала она, показывая на жующих резинки толстушек, — Моу, Лэрри и Кёрли. После получки собираюсь купить им шахматы, если они пообещают прекратить жевать свои резники.
— Кажется, здесь все недолюбливают Лорен? Почему? — спросил Прю.
— Можешь считать это профессиональной ревностью, — ответила Марина. — Ну что же, милый, хоть мне и не очень хочется, но я должна покинуть тебя. Как бы ни была приятна мне твоя компания, придется заниматься делом. Миневра открывает кому-то дверь, а наша мамаша Кайпфер учит нас, что прежде всего дело.
— Ну, тогда позволь мне не отвлекать тебя от дела, — радостно улыбаясь, сказал Прю, потому что эта девушка нисколько не интересовала его, хотя ему и не хотелось обидеть ее.
Ответив ему понимающей улыбкой, Марина направилась к двери. Когда Прю уже встал, чтобы направиться к сидевшей в одиночестве Лорен, он услышал, как массивную дверь в вестибюле захлопнули и снова заперли на засов. Затем неожиданно раздался громкий голос Анджелло Маггио:
— Ого! Вы только посмотрите! Посмотрите, кто здесь! Мой старый друг, товарищ по оружию, завстоловой сержант Старк. Подумать только! Бьюсь об заклад, что ты совсем не думал встретить меня здесь сегодня… — продолжал он победоносным тоном. — Что, и мой друг Прюитт здесь?
— Где это ты, черт возьми, достал деньги, чтобы прикатить сегодня в город? — раздался удивленный голос Старка.
— Я очень пьян, друзья, и очень счастлив. Мы начали пить коктейли с шампанским еще в половине двенадцатого и только подавно кончили. Но не говорите об этом мамаше Кайпфер, а то она выгонит меня отсюда. И не говорите ей о том, что у меня вот здесь, за поясом, под этой рубашкой, бутылка виски.
— Мне хотелось бы знать, черт возьми, где ты достал деньги, — спросил его Старк.
— Все очень просто, — ответил Анджелло. — Предельно просто. Хотите, чтобы я рассказал?
— Конечно, — сказал Прю. — Давай рассказывай.
— Если хотите, я расскажу. Но это длинная история.
После того как вы уехали в город, я задумался: почему это, думаю, я должен сидеть в казарме? Поразмыслив, решил позвонить этому гомику Хэлу, тому, с которым я познакомился, когда мы проигрались в покер, помните? И уговорил его приехать за мной в Вахиаву. Он не хотел, но я припугнул его. Только разговаривал с ним очень вежливо. Он ведь образованный и очень чувствительный. Я сказал ему, что попал в беду и что если он не поможет друзьям, то вообще не будет иметь никаких друзей… Он понял, чем это пахнет. И свез меня в город и угостил большой порцией бифштекса. Потом поехали пить коктейли с шампанским в таверну Уайкики. Я сказал Хэлу, что занял двадцать долларов у двадцатипроцентника из своей роты и что должен сегодня же отдать их, потому что он угрожал заявить на меня властям, а если он заявит, то я наверняка попаду за решетку.
Маггио достал из кармана пачку долларовых ассигнаций и потряс ими перед Старком и Прю.
— Вот и вся история, друзья, — продолжал он. — Старина Хэл отделался тем, что дал мне взаймы двадцать. Он хотел дать их мне просто так, но я не такой дурак. Я не брал их, пока мы не договорились, что это взаймы. Я знаю, как обращаться с ним. Если бы он понял, что я пытался одурачить его, то потом никогда не дал бы мне ни одного цента. Итак, я теперь должен ему двадцать долларов, — победоносно улыбаясь, сказал Маггио. — Но лучше быть его должником всю жизнь, чем взять их у него просто так, правда?
Старк хихикнул.
— Значит, ты сказал ему, что попадешь за решетку, если не вернешь долг двадцатипроцентнику? Вот это история! А разве этот Хэл не знает, что давать деньги, взаймы под проценты запрещается уставом и что тот, кто дает, действует незаконно?
— А он ничего не знает ни об армии, ни об уставах, — усмехаясь, сообщил Маггио. — Знает только флот. Стоит его спросить что-нибудь о флоте, и он сразу же добреет.
Маггио взглянул на Старка и громко сказал:
— Э, уже около двух часов, ребята. Пора, а то моряки опередят нас.
Прю был очень пьян и, пожалуй, больше спал, чем бодрствовал, в ту ночь, когда они были втроем в заведении миссис Кайпфер. Но он хорошо помнил, как провел время с Лорен и все, о чем говорил с ней.
Уставшие, но довольные и веселые, Старк, Прю и Маггио позавтракали в богатом ресторане отеля «Александр Янг», находившегося в деловой части Гонолулу. Они с аппетитом съели отлично приготовленную яичницу с беконом и выпили по большой порции кофе. Затем прошли по пустынным утренним улицам в другой конец города, взяли такси, но все же опоздали к побудке. Все это время и даже тогда, когда они ехали тридцать пять мнль в такси, Прю помнил о Лорен.
В голове Прю немного шумело, и он затруднялся провести границу между тем, что ему снилось этой ночью и что было в действительности. Но он очень хорошо помнил, что Лорен поцеловала его в губы, а ведь проститутки никогда не целуют в губы. И хорошо помнил все детали ее рассказа о себе, помнил ее умную речь, великолепное спокойствие и безмятежность. Его тянуло к ней. Он решил, что обязательно пойдет к ней в получку, даже если деньги для этого ему придется украсть. Так редко в этом мире удается встретить человека, дыхание которого слилось бы с твоим и чтобы это делалось без всякого притворства, без всякой игры в такое слияние. Самое трудное— отличить правду от неправды.
Они сошли с такси, не доехав два квартала до казармы на тот случай, если Холмс или Уорден поджидают их возвращения. В роте они появились как раз в тот момент, когда, позавтракав, солдаты поднимались на второй этаж. Прю немного нервничал из-за того, что они опоздали к побудке, Маггио беспокоился еще больше, а Старк, который имел право не присутствовать на утренней поверке, был совершенно спокоен и даже немного подшучивал над их опасениями.
Однако им повезло, тревожились они напрасно. Командир отделения капрал Чоут ждал их на веранде. На утренней поверке, по словам Чоута, не были ни Холмс, ни Уорден, ни Доум. Поверку проводил лейтенант Калпеппер, и Чоут смог доложить, что в его отделении все налицо, а помкомвзвода Гэлович не успел даже рта раскрыть.
Радуясь, что все обошлось, Прю и Маггио поспешили на второй этаж и быстро переоделись в рабочую одежду. Чоут, на лице которого было ясно написано, что он сказал им еще далеко не все, что имел сказать, с невозмутимым спокойствием последовал за ними наверх. Как всегда после попойки у Чоя, глаза Чоута были налиты кровью.
— Форму изменили, — сказал он нудным тоном. — Ремень со штыком и краги.
— Какого же черта ты не сказал нам сразу? — гневно спросил его Маггио, который уже успел полностью одеться.
— А когда же я мог сказать, если вас не было до сих пор, — спокойно ответил Чоут.
— Э, нам надо торопиться, — сказал Маггио и ринулся к своему шкафчику.
Удивленный тем, что лицо командира отделения не выражало ни малейшей озабоченности в связи с приказом об изменении формы одежды, Прю спросил его:
— Это значит, что занятия будут в поле?
— Ты угадал, — все так же спокойно ответил Чоут. — План занятий изменили ранним утром. Похоже на то, что сезон дождей кончился. Давай надевай быстрее краги.
Прю направился к своему шкафчику, а Чоут, закурив сигарету, терпеливо ждал, пока Прюитт и Маггио наденут краги.
— Айк начал разыскивать тебя еще до завтрака, — сказал Чоут, обращаясь к Прю. — Я сказал ему, что ты побежал в лавочку купить сигарет.
— Спасибо, командир, — поблагодарил его Прю.
— На здоровье, — буркнул Чоут.
— Я всегда говорил, что этот парень глуп как пробка, — пошутил Маггио, торопливо зашнуровывая краги.
Чоут флегматично посмотрел на него.
— Смешного здесь ничего нет, мальчик, — сказал он. — Это дело серьезное. Я ведь сказал, что занятия будут в ноле. Или ты не слышал?
— Нет, не слышал, — ответил Анджелло.
— Теперь тебя ничто не спасет, Прю, руки у них будут развязаны, — сказал Чоут, не обращая никакого внимания на Анджелло.
Прю молча надевал краги. Он давно уже знал, что такой момент когда-то наступит, и все же он оказался неожиданным для него. Это как со смертью: человек знает, что когда-то умрет, и все-таки смерть всегда приходит неожиданно.
— И еще этот фокус, опоздание к утренней поверке, — проворчал Чоут. — Тебя нет, а мне пришлось рисковать и изворачиваться. Больше этого не будет.
— А я и не требую этого от тебя. Во всяком случае, в дальнейшем, — сказал Прю.
— Я не могу позволить себе этого, — сказал Чоут. — Может, ты думаешь, что я обязан заступаться за тебя, потому что мы были друзьями?
— Нет, — ответил Прю.
— Я хочу, чтобы ты знал: я не буду тебя вечно покрывать.
— Хорошо. Я тебя понял.
— Я пользуюсь покровительством полковника, — объяснил Чоут, — но не настолько, чтобы злоупотреблять им. Я всегда выручал тебя, пока мог, но больше рисковать не буду. Мне нравится служить в этой роте.
— Мне тоже, — сказал Прю. — Смешно, правда?
— Очень смешно, — сердито ответил Чоут. — Ты восстанавливаешь против себя многих тем, что не хочешь выступать на ринге. В этой роте хозяйничают спортсмены. Недалек час, когда они будут хозяйничать и в полку. Тебя доведут до веса мухи, но заставят драться.
— Скажи мне лучше что-нибудь, чего я не знаю.
— Ну как хочешь, — с обидой в голосе сказал Чоут. — Я думал, тебе нужен хороший совет. Но ты упрямый и не хочешь никого слушать. — Сказав это, он поднялся и намеревался уже уйти.
— Подожди, — остановил его Прю. — Если я действую строго по уставу и не нарушаю закона, что они могут мне сделать?
— Может быть, и ничего, — уклончиво ответил Чоут. — Но они очень хотят завоевать первенство на следующем зимнем чемпионате в дивизии. Дайнэмайт хочет завоевать его во что бы то ни стало.
— Да, но я не вижу, что он может сделать мне, если я не нарушаю устава.
— Брось дурака валять. Не будь мальчишкой, — раздраженно сказал Чоут. — Ты же не новобранец. Что ты, никогда не видел, как собирается эта компания и как они обрабатывают человека?
— Я слышал об этом.
— Как обрабатывают? — поинтересовался Маггио.
— Я не видел ничего, что заставило бы солдата покориться быстрее. А если не покорится — ему крышка, — продолжал Чоут, не обращая внимания на вопрос Маггио. — Я знаю одного такого. Он дезертировал. Его поймали, и он получил двенадцать лет.
— Я ловкий, и меня не так-то легко заездить, командир, — заметил решительным тоном Прю. — Перенесу все, что они придумают, и даже попрошу еще.
— Правильно, — поддакнул Маггио, — я тоже.
— Ты хочешь, чтобы тебе проломили черепок, мальчик? — серьезно спросил его Чоут.
— Нет, — ответил Маггио.
— Тогда заткнись и помалкивай. Это дело серьезное. Если у тебя есть хоть немного ума, то не суй свой большой нос куда не следует. Это дело касается Прю, и твое вмешательство только испортит ему все.
— Это правильно, Анджелло, — подтвердил Прю, с сожалением посмотрев на узкоплечую фигуру маленького итальянца.
— А я не переношу, когда на кого-нибудь так давят, — сказал Маггио.
— Ничего, привыкнешь, — сказал Чоут. — Тебе еще много такого предстоит увидеть, мальчик. Я не понимаю, почему ты отказываешься, — снова обратился он к Прю. — Для себя же делаешь хуже. Это дело твое, и меня оно, конечно, не касается. Мне просто не хочется, чтобы ты попал в беду.
— Но ведь ты когда-то тоже отказался драться в команде Дайнэмайта? — спросил его Прю.
— Правильно. Но со мной совсем другое дело. У меня были покровители в полку, и поэтому я мог сопротивляться. А у тебя их нет.
— Может быть. Поживем — увидим. У меня еще не было таких случаев, чтобы я, находясь на службе, не выполнял приказов или распоряжений. А что касается моего неслужебного времени, то они не имеют права заставить меня делать то, что я не хочу.
— Это все только слова: что правильно и что неправильно, что ты хочешь и что не хочешь. А в жизни все делается по-другому. Существует ли для солдата это самое внеслужебное время — большой вопрос. Право солдата быть обычным человеком — весьма сомнительное правило.
— Да, — согласился Прю. — За последнее время это все больше и больше становится правилом, а не исключением.
— И не только у нас здесь, — вмешался Маггио.
Прю понял, что Маггио вспомнил свою службу у Гимбела в Нью-Йорке.
— Правильно, — подтвердил Чоут. — Ну и что же из этого следует?
— В военное время солдат и должен быть таким, — ответил Маггио. — Во время войны солдат служит круглые сутки и никакого внеслужебного времени у него нет. А в мирное время — дело другое.
— С тех пор как я поступил на военную службу, для меня существует только военное время. А я поступил тринадцать лет назад. Для военнослужащих мирного времени не существует, у них всегда военное время.
— Правильно, — согласился Прю. — Для армии мирного времени не существует. Но из этого вовсе не следует, что полковая боксерская команда или выступление на ринге в матче на первенство имеют жизненно важное значение для боевой готовности армии.
— А ты спроси Дайнэмайта и послушай, что он скажет тебе по этому поводу, — предложил Чоут.
— Нашел у кого спрашивать, — презрительно заметил Маггио. — Дайнэмайта так напичкали пропагандой в Уэст-Пойнте, что она сочится у него даже из ушей.
— Возможно, — сказал Чоут, — но не забывай, что он командир роты.
Со двора донесся сигнал горниста, повелительно призывающий к построению на учение. Чоут поднялся с койки и, бросив испытующий взгляд на Прю, сказал:
— Ну ладно, я пошел. Увидимся…
— За решеткой, — пошутил Прю, посмотрев вслед Чоуту, побежавшему тяжелой рысцой к своей койке, чтобы надеть снаряжение.
— Хороший подарочек к нашему приходу, — сказал Прю, пристегивая к поясному ремню ножны со штыком.
— А ну их всех к черту, — сказал Маггио. — Ничего они не сделают. Что они могут сделать?
— Конечно, — согласился Прю, наблюдая, как здоровенный Чоут надевает на себя снаряжение для полевых занятий: штык выглядел на его огромной фигуре не более как зубочистка, сумка с облегченным походным снаряжением на спине напоминала спичечную коробку, а большая тяжелая винтовка, когда он взял ее своей мощной рукой, была похожа на игрушечную, изготовляемую для детей фирмой Вулворт.
— И этот… туда же… — сказал Анджелло, показывая глазами на Чоута.
— Нот, — возразил Прю, — он хороший парень. Придет время, и ты убедишься в этом. Наш командир очень хороший парень.
— Конечно, — согласился Анджелло. — Пайлейт был такой же.
— Эх ты, малыш! Ничего ты не понял. Лучше уж не суйся в дела, которые не понимаешь.
— Ладно, — сказал Анджелло, укладывая в патронташ пачку сигарет и спички. — Это пригодится нам. Голова болит, как будто меня избили. А Старк, черт возьми, наверное, дрыхнет у себя в комнате как убитый. Ну, пошли строиться, что ли?
Со двора донесся второй сигнал горниста, а на нижнем этаже послышался пронзительный голос сержанта Доума:
— А ну давай выходи на построение! Всем на построение для занятий в поле! Давай, давай, поторапливайся!
— Отделение, становись! — закричал ему в тон Чоут.
Барак ожил как муравейник: солдаты хватали свои винтовки и торопливо спускались вниз, для построения.
— Ну что ж, пойдем и мы, — сказал Прю, хватая свою винтовку.
На веранде второго этажа Прю остановился и посмотрел вниз, во двор. Отсюда был хорошо виден весь ритуал построения, первого построения после окончания сезона дождей. Прю задержался на веранде на несколько секунд, остановился и Анджелло, но никакого интереса к происходившему во дворе он не проявил.
А картина, между прочим, стоила того, чтобы на нее посмотреть. Очень уж все выглядело эффектно. Прю сразу же вспомнил картинку, рекламирующую сигареты «Полл-Молл», которую он вырезал и прикрепил на внутреннюю сторону дверцы своего шкафчика. Четырехугольный двор как-то сразу ожил от массы двигавшихся по нему солдат, одетых в синие штаны и гимнастерки цвета хаки. Несмотря на преобладание синего и хаки, в глаза бросался прежде всего ярко-белый цвет ремней и краг, а также желтовато-серый цвет узкополых холодных шляп. Солдаты непрерывным потоком вытекали из бараков и строились поротно. Особенно Прю понравилось, как строилась его, седьмая рота. Он знал в этой роте каждого человека. В форме они все казались одинаковыми, но Прю знал, что это не так, что в их роте нет двух похожих людей. «Каждый человек, — подумал Прю, — несется по своей особой орбите вокруг солнца, то есть вокруг капитана Холмса. Нет, Холмс — это остывшая звезда. Солнце в нашей роте — скорее всего Уорден. Есть у нас и астероиды, слишком незначительные, чтобы их можно было отнести к планетам, и орбиты своей у них нот. Это Доум, Чэмп Уилсои, Пит Карелсен, Тарп Торнхилл, Джим О’Хойер, Исаак Блюм, Никколо Лева или такие, как новый солдат Мэллокс — будущий боксер в наилегчайшем весе. А к какой категории отнести Айка? К планете? Нет, Айк — это скорее третьеразрядный спутник, вроде «Луны».
«Вот еще один астероид», — подумал Прю, увидев Ридэла Тредуэлла. Риди был настолько малограмотным, что читал по складам, зато мог без устали, как лошадь, таскать за собой тяжелую автоматическую винтовку Браунинга, из которой еще ни разу не выстрелил.
«Все они — составные части системы, — продолжал размышлять Прю, глядя на бегущих солдат, маленькие действующие части этой крошечной солнечной системы — роты, затерявшейся среди галактик из полков, образующих собой вселенную, то есть армию. Армию, в которой ты занял какое-то место, — сказал себе Прю, — но место очень зыбкое».
— Пойдем, Анджелло, — сказал Прю, посмотрев на группу сержантов, собравшихся вокруг лысого Доума, который был еще выше, чем их командир отделения Чоут. — Пора уже становиться в строй.
— Эй, Прю, ты выглядишь больным, — заметил Анджелло, когда они занимали свои места в строившемся на дворе первом взводе.
— Не беспокойся, — ответил Прю, покосившись на него из-под полей опущенной на глаза шляпы.
«Странно. Очень странно, — размышлял он. — Все то, что стоит мне в армии больших усилий, что обходится дорого, все это не имеет никакого отношения к искусству быть солдатом. Почему? Не значит ли это, что одно — нечто иллюзорное, а другое — реальное? Ох, кажется, у меня ум за разум начинает заходить», — попытался он остановить свои мысли, но ему так и не удалось отмахнуться от этого нового чувства, которое настоятельно требовало различать реальное и нереальное.
Сержанты, державшиеся до этого группкой посредине площадки, разошлись: великан Доум направился в голову колонны, а остальные поспешили занять свои места во взводах. Заняв перед фронтом весьма бравую позу, Доум подал властным голосом команду «На плечо!», и все винтовки, как одна, подлетели вверх. Но даже эта команда и ее исполнение не развеяли размышлений Прю, не освободили его от мучительного чувства, требующего видеть, различать правду и неправду, реальное и нереальное, от чувства, которого — он был уверен в этом — другие не испытывали.
Они прошли строевым шагом до северо-западных ворот, вышли на место пересечения автодорог, где щеголевато одетый военный полицейский регулировал интенсивное утреннее движение транспорта. Здесь подали команду идти походным шагом, и в задних рядах, как и всегда при встрече полицейского, пехотинцы завязали привычный разговор.
— Кто выиграл войну? — громко спросил чей-то голос.
— Военная полиция, — послышался насмешливый ответ.
— А как они выиграли ее?
— Очень просто: их матери и сестры продавались за облигации.
Высокий, статный и величественный полицейский густо покраснел от смущения. Когда прошли первый сторожевой пост, кто-то затянул распространенную в полку похабную песенку, все дружно подхватили ее. Но не успели солдаты закончить первый куплет, как послышался властный голос сержанта Доума:
— Прекратите эту похабщину! Эй, вы, хотите, чтобы я скомандовал идти строевым шагом? Вас же могут услышать женщины…
По широкому шоссе, окаймленному ровными рядами высоких стройных вязов, седьмая рота маршем шла на учебный полигон… «Не в этом ли заключается смысл солдатской службы?» — подумал Прю.
На утренних занятиях не было ни одного офицера. Никто из них не появился хотя бы даже для того, чтобы взглянуть, как идет учеба. Занятия, но существу, превратились в «показательные для Прюитта» полевые занятия, проводимые поочередно всеми сержантами.
В течение первого часа занятий сержант Доум, этот мастер физической подготовки (ибо он был тренером боксерской команды), заставил Прю вместе с другими проделать упражнение, состоящее из тридцати шести прыжков в сторону. Затем, пока вся рота отдыхала, Прю должен был повторить это упражнение один (обычная практика в отношении неопытного новобранца). Прю, не допустивший ни малейшей ошибки или просчета в упражнении, которое он знал и выполнял раньше, еще когда проходил курс начальной подготовки, выполнил его без запинки и на этот раз. Но сержант Доум приказал ему повторить упражнение еще раз, «без ошибок», и к тому же предостерег (обычная практика в отношении неопытного новобранца), чтобы он «не терял бодрого вида», если не хочет получить наряд вне очереди.
Прю знал Доума, но никогда не проявлял к нему особого интереса. Однажды во время вечерней поверки Доум ударил кулаком молодого солдата за то, что тот разговаривал в строю. Тогда поговаривали, что Доума могли бы даже разжаловать за это, но, как и всегда, для него все обошлось без последствий. В то же время Прю знал, что прошлой осенью, во время традиционного ежегодного тридцатимильного марша, на завершающем десятимильном участке маршрута Доум тащил на себе четыре лишние винтовки и автоматическую винтовку Браунинга, чтобы вывести седьмую роту к финишу в полном составе и завоевать, таким образом, особое место в полку, потому что это была единственная рота, в которой на переходе не отстал ни один человек.
Позднее, после возвращения в казармы, в разговоре с Чоутом Прю утверждал, что когда Доум заставлял его повторять упражнение, то он, Прю, не чувствовал ни обиды на него, ни усталости. Прю был родом из округа Харлан, а ребята, родившиеся в этом округе, раз они уж остались живы вообще, были приучены выдерживать большую нагрузку и переносить боль. Прю гордился своей испытанной выносливостью и был уверен, что смог бы выдержать постоянную двойную физическую нагрузку. Его можно было загонять так, что он свалился бы с ног, но никому и никогда не удалось бы сломить его волю пли отнять у него способность переносить боль. Стойкость и выносливость — это основные качества, которые Прю унаследовал от своего отца. Прю воспринял тогда действия Доума просто как желание испытать его волю и физическую стойкость. В известной мере так оно и было. Но были и другие мотивы, о которых Прю не знал. Он совсем не предполагал, что Доум и другие могут иметь что-то против него. Еще тогда, когда Прю был в Майере, когда он впервые отказался драться на ринге, чтобы перейти в команду горнистов, и когда все истолковали этот его поступок как проявление трусости, еще тогда Прю вынужден был отказаться от надежды на то, что его когда-нибудь поймут. Он впервые тогда почувствовал себя очень одиноким. А потом, когда его исключили из команды горнистов и когда никто из его многочисленных друзей не помог ему и не попытался сделать что-нибудь, чтобы восстановить его в прежнем положении, чувство одиночества усилилось, но одновременно росло чувство своей неуязвимости.
И вот теперь, чувствуя себя неуязвимым, поскольку к нему не могло быть никаких претензий, Прю был совершенно уверен, что ни Доум, ни кто-либо другой не могли замышлять против него ничего дурного. Он забыл, что уже был наказан за излишнюю доверчивость к людям, что о доверчивости и дружбе других нельзя судить по себе. Он знал, что люди, которые его сейчас окружали, это те самые люди, которые не далее как вчера вечером выходили на веранду послушать, как он играет на гитаре, а услышав его игру, радостно восклицали: «Ну, конечно же, я знал, что это играет Прюитт!» Как в людях происходит такая метаморфоза — от доброго к злому, — Прюитт не знал. Это было очень трудно понять. Он все еще верил в добрые намерения людей, и именно в этом заключалась его уязвимость. Потребовалось не так уж много времени, чтобы все это начало доходить до сознания Прю.
В течение второго часа занятий, которые проводил старина Айк, при отработке движения сомкнутым строем Прю получил два замечания. Первое — за то, что сбился с ноги во время поворота на ходу (при этом кроме него в передних рядах роты с ноги сбились еще не меньше двух человек), и второе — за то, что сбился с шага и нарушил равнение после троекратного захождения роты фронтом по команде «Левое плечо вперед марш» (при этом вся рота, за исключением двух первых шеренг, превратилась в беспорядочную толпу натыкавшихся друг на друга людей). В обоих случаях Айк вызывал Прю из строя и, брызгая слюной, возмущенно читал ему нотации. Во втором случае после нотации он послал его к расположенной за шоссе гаревой дорожке длиной около четверти мили, где иод наблюдением одного из сержантов Прю должен был ускоренным маршем сделать семь кругов с винтовкой наперевес (обычная практика в отношении неопытного новобранца).
Когда Прю, тяжело дыша и обливаясь потом, но не говоря ни слова, возвратился к роте, все солдаты-спортсмены посмотрели на него с насмешкой, а остальные старались не смотреть на него вообще. Только Маггио слегка улыбнулся ему.
Гэлович так нудно и долго растолковывал значение сомкнутого строя и демонстрировал такие подробности выполнения различных приемов, что невозможно было удержаться от смеха. Все, что выделывал Айк, было сплошной его фантазией. Не засмеяться было нельзя, и Прю засмеялся. Солдаты редко понимали команды Айка, которые он подавал на ломаном английском языке, и поэтому выполнялись они вяло и неуклюже. Примерно треть солдат то и дело сбивалась с ноги, из-за того что Айк совершенно не выдерживал такта при подсчете. Он подавал команды то невероятно мягко и неуверенно, то с какой-то карикатурной самоуверенностью. Любой солдат, хоть немного знакомый с командным языком, воспринимал команды Айка не иначе как самую идиотскую насмешку над армейскими канонами.
В течение третьего часа занятий рота прошла маршем к большому склону, с которого хороню просматривалась площадка для игры в гольф, и как раз к тому месту па нем, откуда начиналась тропинка для верховой езды. На площадке для гольфа в это время находились несколько групп офицеров и офицерских жен, разыгрывавших свои обычные утренние раунды.
На этом склоне солдатам всегда читали лекцию по маскировке и укрытию от огня противника. Специалистом по этим вопросам был сержант Торнхилл. Его лекцию солдаты слушали лежа под огромными развесистыми дубами. Впрочем, большинство их пропускали слова сержанта мимо ушей, так как были заняты или игрой в ножички или любовались подпрыгивающими задницами офицерских жен и дочерей, когда те проезжали на лошадях мимо роты. Долговязый сержант Тарп Торнхилл, родом из штата Миссисипи, прослуживший в армии семнадцать лет, не принадлежавший ни к фракции спортсменов, ни к их противникам, сделал Прю выговор за невнимательность на занятиях. А чтобы другим неповадно было, он послал его на гаревую дорожку, где под наблюдением одного из сержантов Прю должен был ускоренным шагом сделать семь кругов с винтовкой наперевес.
На этот раз пострадал и Маггио: за попытку показать, Прю чувство сострадания он получил точно такое же наказание.
Особое внимание сержантов к Прюитту не ослабевало ни на минуту. За выговором следовал выговор, за наказанием — наказание. Сначала его выносливость и стойкость испытал один, затем другой, потом третий сержант, словно все они тренировались на нем на инструкторов по обучению новобранцев, зеленых неопытных призывников, которые начинали теперь прибывать в армию пачками.
Даже Чэмп Уилсон, этот гордый и надменный король ринга, всегда молчаливый, ко всему безразличный, снизошел до прочтения Прю нотации во время тренировки в плавном нажатии на спусковой крючок.
Прю оперся на дуло своей винтовки и покорно, не говоря ни слова, выслушивал этого сержанта, так же как он выслушивал всех других, — единственно правильное в таких случаях поведение. Однако на этот раз до сознания Прю доходили лишь отдельные слова Чэмпа, потому что он думал в этот момент совсем о другом. Прю стоял рядом с Чэмпом, по в мыслях был далек от него. Он размышлял. Через его сознание проносились все события дня, одно за другим, словно кадры киноленты, которая быстро раскручивалась с бабины и ниспадала на пол. Первый кадр затерялся где-то в запутавшихся витках той части ленты, которая лежит на полу, а последний все еще остается на крутящейся бабине.
Размышляя над событиями дня, Прю отметил, однако, что из всех сержантов, ожесточенно гонявших его по полю, как футболисты гоняют новый футбольный мяч, только два отказались ударить но мячу: командир отделения Чоут и старина Пит Карелсен, которые — об этом знали все — были его друзьями. Возможность нанести удар предоставлялась им неоднократно. Но они, так же как и солдаты — противники спортивной фракции, предпочитали в таких случаях отводить взгляд куда-нибудь в сторону.
«А что же они, по-твоему, должны были делать? — подумал Прю. — Поднять бунт и защитить тебя? Ты же знаешь, что тебя никто не заставлял оставаться в строевых. Все, что тебе приходится теперь делать, ты делаешь по своей же воле, — сказал он себе. — Да, друг, все это ты выбрал сам.
Своя воля… — продолжал размышлять Прю. — Значит, своя воля существует. Значит, существует. Значит, существует и право любить… И всякие свободы… А какие? Свобода политических взглядов. Нет, такой свободы не существует. Какие же еще? Свобода выпить пива? Ну, конечно же, свободное право на пиво. Итак, свобода воли, свобода любви и свобода выпить пива.
Сейчас речь идет о свободе волн. Все происходящее — это результат твоего свободного выбора, твоего волеизъявления. Они здесь совершенно ни при чем. Они предоставили тебе свободу выбора, право свободного выбора. Тебе сказали: первое — ты можешь выступать на ринге; второе — ты можешь не выступать на ринге, можешь бороться за свои права, но в этом случае ты попадешь за решетку; третье — ты можешь и но выступать на ринге и не бороться за свои права, но тогда тебе придется длительное время выносить, невзгоды и страдания. Но если ты избрал этот третий путь, путь невзгод и страданий, избрал по своей воле, то знай, что тебя ждут наказания за снеуспеваемость» и «неподготовленность», наряды вне очереди, различные ограничения свободы, то есть в конечном итоге та же тюрьма.
Значит, из трех вариантов два последних означают одно и то же — тюрьму, и выбор сводится к одному: или выступать на ринге, пли попасть за решетку. Выбор, хотя и ограниченный, но все же выбор, в котором тебе предоставлено право свободного волеизъявления.
Было бы намного предпочтительнее, — подумал Прю, — если бы они поступали с тобой так, как, например, нацисты поступают с евреями. Или как англичане поступают с индийцами. Или как американцы поступают с неграми. В этом случае ты был бы жертвой существующих представлений о правопорядке, об интересах государства и пр. и пр. А так ты просто ненавидимый служебный номер[2] и больше ничего.
Но ты ведь никогда не считал, что они поступят с тобой так, ведь правда же? Ты не верил в это. Не верил потому, что сам никогда не поступил бы так по отношению к любому из них, потому что всю свою жизнь страдал от чрезмерно развитого чувства справедливости, всегда защищал обиженных и оскорбленных (вероятно, потому, что и сам всегда принадлежал к ним)».
Прю всегда верил в справедливость борьбы обиженных и оскорбленных против тех, кто обижает и оскорбляет. Он стал сторонником такой борьбы не потому, что этому его учили дома, в школе или церкви, а, скорее, благодаря влиянию важнейшего воспитателя социальной совести — кино. Симпатизировать этой борьбе Прю научили многочисленные кинофильмы, которые начали появляться на экранах после прихода в Белый дом Рузвельта.
В то время Прю был мальчишкой. Тогда он еще но бродяжничал. Он воспитывался на выходивших в то время картинах, которые показывали в 1932–1937 годы и которые тогда еще не успели превратиться в жалкие коммерческие поделки. Прю долго находился под влиянием таких картин, как «Тупик», «Уинтерсет», «Гроздья гнева», «Презренный металл — моя судьба», фильмов о жизни бродяг и заключенных с участием Джеймса Кегни, Джорджа Рафта и Генри Фонды.
Прю был тогда совсем зеленым юнцом, но эти фильмы научили его ненавидеть всех и всяких притеснителей. Он считал, что, поскольку коммунистов в Испании притесняют, значит, за них нужно бороться. Нужно бороться за евреев в Германии, но против евреев с Уолл-стрита или из Голливуда, которые сами теснят других. Поскольку в Америке капиталисты притесняли пролетариат, Прю считал, что должен бороться за пролетариат против капиталистов. Он, уроженец Юга, пришел к убеждению, что нужно бороться за негров против белых, потому что негров обижали и притесняли, а сами они никому ничего плохого пока не делали.
«Однако, — подумал Прю, — искушение оказаться в числе притеснителей, в числе власть имущих, по-видимому, велико. Тебе это, конечно, не знакомо, ты никогда им не был. Но нетрудно представить себе, как ты почувствовал бы себя в этом случае. Для этого надо только вообразить, что ты офицер. А вообразить это можно.
И все-таки что это за философия! — думал Прю. — Философия хамелеона, то и дело меняющего свою окраску. Сегодня ты коммунист, а завтра — антикоммунист. Что из этого следует? Такая философия очень нелогична, она слишком эмоциональна. Может, только при такой философии ты идешь в ногу с жизнью в Соединенных Штатах, в ногу с жизнью в этом разъединенном мире?
Хорошо, в таком случае каковы твои политические взгляды?
Я думаю, что этот вопрос можно оставить и без ответа. Это неправильный вопрос, вопрос пристрастный. Это такой вопрос, который вам скорее задаст республиканец, демократ или коммунист. Впрочем, голосовать ты все равно не можешь, какие бы политические взгляды у тебя ни были, потому что ты в армии и ни для кого не представляешь интереса.
Да, я думаю, можно отклонить этот вопрос. Ну а если придется ответить на него — правдиво, под присягой (предположим, что комитет по расследованию антиамериканской деятельности вызвал тебя, потому что ты отказался драться на ринге), то, пожалуй, стоит заявить, что ты своего рода сверх-революционер.
Но лучше этого не говорить никому, если тебя не вынуждают к этому, Прюитт. Иначе тебя могут посадить за решетку. Потому что здесь, в Америке, каждый борется за то, чтобы стать власть имущим и удержаться в этом положении.
Ничто из этого не сулит тебе, Прюитт, ничего хорошего: при существующем положении вещей вероятность того, что ты станешь когда-нибудь власть имущим, ничтожно мала. Следовательно, тебе не нужно опасаться того, что ты разжиреешь и будешь страдать одышкой. А если ты все же опасаешься ожирения и одышки, то не забывай, что все этн потогонные марши ускоренным шагом совершенно исключают такую возможность. Вполне возможно, что, назначая тебе такие марши, сержанты, совсем не сознавая этого, оказывают тебе услугу. Так что тебе лучше помалкивать, Прюитт. Не показывай им виду.
Собственно, ничего особенного ведь не произошло. Ты просто попытался быть самим собой, никого ты не трогал. И вот что из этого получилось. Ты оказался в дерьме по самые уши. Взрослые дяди задались целью решить жгучий вопрос: должен или не должен такой-то человек драться на ринге и участвовать в матче боксеров? Все произошло так глупо и неожиданно; трудно было поверить, что это может иметь серьезные последствия для тебя, Прюитт.
А теперь эти серьезные последствия налицо. Если у тебя другой взгляд на вещи, чем у какой-то группы людей, то будь уверен, эти люди постараются смешать тебя с грязью. Когда люди связывают свою жизнь с какой-нибудь, пусть даже никчемной, идеей, а ты пытаешься внушить им, что для тебя, да, только для тебя лично, эта идея не представляет никакого интереса, то жди серьезных последствий для себя. Так происходит потому, что ты как бы говоришь о таких людях, что не только нх идея, но и сами по себе они не представляют для тебя никакого интереса. А такое отношение должно их взбесить, потому что они хотят, чтобы с ними считались как с людьми, а не как с пустым местом».
Прю почувствовал, что в нем закипает злобное возмущение всем происходящим. Он уже наметил, как проведет день получки, а все эти глупые выходки начальства могли запросто кончиться тем, что в этот день его вне очереди назначат в наряд по кухне.
«Ну, хорошо же! Они устраивают цирк — мы тоже устроим его. Им нравится ненависть — они получат ее. Мы тоже можем сделать больно, можем искалечить, и помучить, и убить. Кое-какая школа у нас была в юности. И будем глубокомысленно называть все это добродетелью и дисциплинированностью, с такой же хитростью и коварством, как это делают и другие. Начнем эту игру.
Это единственный выход. Ненавидеть — и в то же время быть отличным солдатом. Ненавидеть — и в то же время с точностью выполнять любой приказ. Ненавидеть, но никогда не пререкаться. Не нарушать ни одной статьи, ни одного правила. Не допускать ни одной ошибки. Только ненавидеть! И пусть они попробуют тогда к чему-нибудь придраться. Им придется затратить много времени и сил, чтобы уличить меня в каком-нибудь нарушении или проступке».
Прю терпеливо играл эту роль молчаливой ненависти в течение всех занятий в то утро. И это несомненно подействовало на тех, кто издевался над ним. Они были озадачены. Поведение Прю сбивало их с толку. Они былп глубоко уязвлены, потому что чувствовали ненависть к себе и в то же время не могли не согласиться, что Прю — отличный солдат. Некоторые из них откровенно разозлились на него: они считали, что он не имеет права реагировать таким образом па их действия. Прю походил на разъяренного бульдога, который вцепился зубами в человека за то, что тот побил его. Человек этот никак не мог освободиться от пса: его нельзя было ни стряхнуть с себя, ни оттолкнуть, ни ударить. Единственный выход — разрезать мышцы на челюстях пса, но этого делать было нельзя.
Лицо Прю озарилось торжествующей улыбкой. Он понял, что достиг поставленной цели. Теперь он был уверен, что угроза внеочередного наряда в день получки миновала. У него даже промелькнула надежда на то, что такое его отношение к ним может исправить их, и поэтому он продолжал ненавидеть с прежней силой, надеясь на то, что отдохнет от всего на хозяйственных работах во второй половине дня. Но получилось так, что отдохнуть ему не удалось. Вышло так, что во время хозяйственных работ Прю не только потерял то, чего добился на утренних занятиях, но и угодил в еще более затруднительное положение.
И произошло это по его собственной впне. При разводе на хозяйственные работы он попал в распоряжение Айка Гэловича.
Прю давно уже имел привычку слоняться по баракам до самой последней минуты перед построением роты для развода на работы. Он делал это для того, чтобы попасть на самый левый фланг роты и выиграть таким образом в той маленькой игре, которую вел Уорден при распределении людей на хозяйственные работы. Вторая половина, а иногда и последняя треть построившихся людей — в зависимости от заявок на хозяйственные работы, поступавших из штаба полка, — всегда назначалась на работы по уборке ротных помещений, а Айк Гэлович в соответствии с существовавшим приказом Холмса Уордену всегда руководил работой этой группы людей. Если Прю вставал на левый фланг роты, то оказывался вне группы, попадавшей в распоряжение Уордена. Таким образом он никогда не попадал на такие легкие работы, как работа в офицерском клубе или на площадке для игры в гольф, но вместе с тем он по попадал и па работы по вывозке мусора или по разделке мясных туш на скотобойне. Уорден мог, конечно, изменить порядок развода роты на работы и назначать людей начиная с левого фланга или, начиная с правого фланга, оставлять самые тяжелые работы для стоящих на левом фланге и назначать на них только после того, как будут выделены люди на работы в самой роте. Но Прю знал, что Уорден не изменит этого издавна установленного им самим, ставшего традиционным и, по его мнению, справедливого порядка. Всякий раз, когда Прю забывал об этом и попадал при построении на правый фланг роты, Уорден оказывался тут как тут и с нескрываемым удовольствием назначал Прю на самую тяжелую и грязную работу; а когда Прю вставал на левый фланг — он избегал этой работы. Похоже было на то, что Уорден ко всем событиям жизни применял тот принцип, который иногда применяют к спортивным играм, умышленно вводя такие дополнительные правила, которые усложняют игру и делают достижение победы более трудным. Так, например, в регби или баскетболе разрешают блокировать игрока, а спортсменов-рыболовов, занимающихся ловлей рыбы с мощными плавниками, обязывают, например, пользоваться только легкими снастями, что требует от них значительно большего опыта и ловкости. Но если спортсмены играют по таким усложненным правилам в дни отдыха или во время отпусков, чтобы получить то особое удовлетворение, которого им не дает однообразная повседневная жизнь, то Уорден придерживался таких правил во всей своей жизни и не отступал от них ни на шаг. И Прю был уверен, что Уорден строго придерживается этих правил. В некоторых случаях в прошлом, в те дни, когда у Прю было подходящее настроение, он, поразмыслив, шел на риск в этой игре и становился на правый фланг роты, надеясь перехитрить Уордена и получить назначение на легкую работу. Только в одном из таких случаев Уорден не заметил Прю, в результате чего он на целую неделю попал на работы в офицерском клубе. Уорден в этот раз, казалось, наказал себя с таким же удовольствием, с каким он наказывал Прюитта. Все это получалось, конечно, очень смешно и как-то нарушало наскучившую монотонность жизни. Между Прю и Уорденом возникла своеобразная близость, взаимопонимание, молчаливое, никогда не обсуждавшееся, но даже более сильное взаимопонимание, чем то, которое Прю чувствовал по отношению к Маггио. Поэтому в тех случаях, когда у Прю не было соответствующего настроения для игры, он становился на левый фланг роты, и Уорден не замечал его там. Прю не знал, по какой причине, но в этот день он не чувствовал никакого желания вступать в игру с Уорденом.
После того как Уорден распределил группы людей на работы, Айк построил свою группу и, призвав солдат к порядку и соблюдению тишины, начал на ломаном английском языке объяснять им, что надо делать. В это время другие группы ленивым, далеко не строевым шагом замаршировали по двору, направляясь к назначенным им местам и объектам. Полусонные, с обвисшими плечами и набитыми после обеда животами, солдаты едва передвигали ноги.
— Сегодня будем убирать помещения в бараках, — начал Айк, высоко вскинув свою выступавшую вперед, как у обезьяны, нижнюю челюсть. — Надо вымыть и протереть все окна на первом и втором этажах. Вымыть стены и полы в комнате отдыха, в бильярдной и коридор перед канцелярией. Командир роты будет завтра осматривать помещения, поэтому работать надо как следует, а не валять дурака. Вот и все. Вопросы есть?
Все бывали на этой работе много раз, поэтому никаких вопросов ни у кого не возникло.
— На первый-второй рас-счита-айсь! — выкрикнул Айк, гордо приподняв свою грудь и вдохнув воздух в легкие, словно в кузнечные мехи. — Первые номера — на первый и второй этаж, мыть окна. Вторые — мыть стены.
Солдаты рассчитались на первый-второй. Прюитт и Маггио, которые умышленно встали в строй через одного человека, оказались вторыми. Первые номера направились в кладовку за ветошью, ведрами и хозяйственным мылом в желтой обертке с надписью «Бон Ами». Старшим в группе первых номеров назначили сержанта Линдсея, выступавшего в соревнованиях по боксу в легчайшем весе. Вторые номера пошли на кухню за мылом и щетками. В этой группе старшим назначили капрала Миллера, боксера легкого веса, очень близкого приятеля Чэмпа Уилсона.
— Эй вы, — громко позвал Айк, — Прюитт и Маггио! Подите сюда, хитрецы! Как это вы оказались оба во вторых?
— Так вышло по расчету, — ответил Анджелло.
— Уж не думаете ли вы, что можете провести старину Айка? — спросил Гэлович, подозрительно осматривая их. Его маленькие красные глазки зло выглядывали из-под густых бровей. — Не на такого напали. Я пошлю вас в разные группы. Ты, Маггио, иди па второй этаж. Скажи сержанту Линдсею, чтобы он послал сюда вместо тебя Тредуэлла. Мне нужно, чтобы вы работали, а не чесали языки. Старшим назначили меня, и я хочу, чтобы вы работали, а не болтались без дела. Ясно?
— Ну ладно, потом увидимся, — сказал Анджелло Прюитту. Он был зол.
— Есть! — ответил Прю Гэловичу спокойным и невозмутимым тоном, каким положено отвечать дисциплинированному солдату.
— Вот так, — продолжал наставническим тоном Айк. — Исполняйте! Но не на весь день, — добавил он. — Ты, Прюитт, вернешься сюда через некоторое время. И не рассчитывай на то, что сможешь отлынивать, понятно? Я буду все время смотреть за вами, ясно? Не думай, что ты такой умный и можешь всех перехитрить. Найдутся и поумнее тебя.
Айк пригрозил не напрасно. Он выбрал себе наблюдательный пункт в средней части коридора, как раз там, где, расположив две стремянки, вторые номера усердно мыли стены. Здесь же работал и Прю: сначала стоя на подмостках, потом сидя на них, затем стоя на полу и, наконец, опустившись на колени. Он без отдыха полосу за полосой отчищал грязную стену, от самого потолка и до пола.
— Вот так, вот так, — время от времени ехидно приговаривал Айк, выставляя вперед свой обезьяний подбородок. — Это тебе работа, а не прогулочка по бульвару. Я все время смотрю за тобой.
И он-таки действительно не спускал глаз с Прю. Он следил за ним, когда тот спускался вниз, чтобы сполоснуть тряпку, когда тот выходил из коридора, чтобы сменить воду в ведре, когда поворачивался, чтобы намылить щетку… Айк всегда оказывался впереди Прюитта, подозрительно посматривая на него своими маленькими красными глазками…
— Это тебе работа, а не прогулочка по бульвару, — то и дело повторял он.
Но никакие провокации Айка не имели успеха. Разыгрывая роль отлично дисциплинированного солдата, Прю выдержал утром куда более трудное испытание. Провокации Айка были лишь жалкими потугами в сравнении с тем творческим разнообразием, которым отличался, например, Доум, если ему нужно было замучить солдата и вывести его из терпения. Прю упорно пропускал все мимо ушей. Его не волновали ни слова Айка, ни острый запах грязной мыльной воды, ни мертвенная белизна сморщившихся от воды пальцев, ни спертый воздух от промокшей штукатурки на стенах.
Странно, но все это нисколько не волновало и не раздражало Прю только до тех пор, пока в казарму не вошел подпрыгивающей походкой капитан Дайнэмайт Холмс. Когда в коридоре появился этот раскрасневшийся, только что принявший ванну, чисто побритый, нашампуненный, до блеска начищенный и прилизанный человек, терпение Прю неожиданно лопнуло.
— Здравствуйте, сержант Гэлович, — произнес с улыбкой Холмс, задержавшись в дверях.
— Смир-н-а-а! — рявкнул Айк, растягивая последний слог команды и подобострастно отскакивая в сторону.
Солдаты молча продолжали натирать стены.
— Ну как, все в порядке, сержант? — ласково спросил его Холмс. — Наводите порядок перед моим осмотром завтра?
— Так точно, сэр, — выпалил Айк не совсем уверенным тоном, потому что не успел еще твердо встать по стойке «смирно» на своих длинных и неуклюжих ногах. Большие пальцы его вытянутых по швам длинных рук болтались где-то ниже колен. — Отчищаем стены, сэр. Все делается, как приказано, сэр.
— Хорошо, хорошо, сержант, — похвалил его Холмс. Все еще ласково улыбаясь, он подошел к отмытому участку стены и, осмотрев его, удовлетворенно закивал головой. — Очень хорошо, сержант Гэлович, отлично. Продолжайте в том же духе.
— Есть, сэр, — уважительно хрюкнул Айк, все еще покачиваясь от напряжения. Он выпячивал свою узкую обезьянью грудь вперед до тех пор, пока стало похоже, что он вот-вот лопнет. Затем Айк как-то уж очень напряженно и поэтому очень нелепо, как будто хотел выбить себе глаз, взял под козырек.
— Хорошо, хорошо, — снова расплывшись в улыбке, повторил Холмс. — Продолжайте, сержант.
Сказав это, Холмс направился в канцелярию, и Айк снова рявкнул свое «смирн-а-а», а солдаты продолжали мыть и натирать до блеска стены.
Прю вытирал тряпкой только что вымытый участок стены и вдруг, совсем неожиданно для себя, почувствовал, как его охватило глубокое возмущение. Его челюсти плотно сжались.
— Давай, давай, ребята, пошевеливайся, — с гордостью покрикивал Айк, прогуливаясь взад и вперед позади работающих солдат. — Нечего рот разевать. Если по коридору прошел командир роты, то это вовсе не причина для прекращения работы.
Солдаты молча продолжали работать, — как и раньше, не обращая внимания на выкрики Айка. Продолжал работать и Прю, но он неожиданно поперхнулся и закашлялся от окутавшего его едкого запаха мокрой штукатурки.
— Эй, Прюитт! — сердито окликнул его Айк, не находя ничего другого, к чему бы можно было привязаться. — Давай-ка не привередничай. Это тебе работа, а не прогулка по бульвару с девочками. Давай, давай, пошевеливайся!
Если бы Айк не назвал Прю по имени или если бы Прю был уверен, что Холмс не слышит этого разговора, он, возможно, и даже скорее всего, не обратил бы внимания и на эти слова Айка. Но теперь совсем неожиданно слова Айка как бы ударили его по ушам; они били по его слуху так больно, что ему даже захотелось встряхнуть головой.
— Какого черта ты ко мне пристаешь? Или ты думаешь, что я выращу еще пару рук для тебя? — неожиданно и с возмущением в голосе перебил Айка Прю.
Лицо Айка застыло от удивления. Прю скорее почувствовал, чем увидел, что сидевший за своим столом в канцелярии Холмс с любопытством прислушивался к тому, что ответит на это его любимый сержант. Вполне возможно, что Холмсу хотелось знать, как его солдаты относятся к сержанту Гэловичу и что думают о нем.
— Что? — изумленно воскликнул Айк. — Что ты сказал?
— То, что слышал. Если хочешь, чтобы работу сделали хорошо и быстро, то кто тебе мешает взять щетку и поработать самому? Вместо того чтобы слоняться без дела и отдавать приказания, которые все равно никто не слушает!
Солдаты прекратили работу и с любопытством уставились на Прю. Посмотрев сначала на Айка, потом на солдат, Прю почувствовал, как его всего охватывает неудержимая ярость. Он понимал, что все это совершенно бессмысленно и даже опасно, но чувство взяло верх над разумом.
— Послушай-ка, ты, — сказал Айк, соображая с трудом, — прекрати пререкаться, я не потерплю этого. Перестань болтать и продолжай работу.
— А пошел ты… — гневно огрызнулся Прю, продолжая механически протирать стенку тряпкой. — Я работаю, а не разношу дым мешком, как ты.
— Что? — задыхаясь от изумления, спросил Айк. — Что ты сказал?
— В чем дело? — раздался громкий голос появившегося в дверях Холмса. — Что означает весь этот шум, Прюитт?
— Сэр, — промычал Айк, торопливо принимая положение по стойке «смирно». — Этот разгильдяй вступает в пререкание с сержантом.
— Что это с вамп, Прюитт? — строго спросил Холмс. — Вам ведь известно, чем кончаются пререкания солдата с сержантским составом, да еще в таком оскорбительном тоне.
— Да, мне это известно, сэр, — ответил Прю с вызывающей улыбкой, сознавая, что на него смотрят восемь пар широко открытых глаз. — Но я никогда не потерплю, чтобы меня обливали грязью, сэр. Даже если это позволяет себе сержант.
Позади Холмса в дверях показался Уорден. Прищурив глаза, он обвел всех глубокомысленным взглядом постороннего наблюдателя.
На лице Холмса появилось такое выражение, будто кто-то без всякой причины плеснул ему в лицо стакан холодной воды: брови вопросительно подскочили кверху, в расширившихся глазах — испуг, раскрытый рот замер в непостижимом удивлении. Когда он начал говорить, его голос дрожал:
— Рядовой Прюитт, я полагаю, что вы должны извиниться перед сержантом Гэловичем и передо мной.
Наступила пауза. Прю не отвечал. Он с ужасом, подумал о том, что теряет все шансы на увольнение в день получки, и с удивлением спрашивал себя, за каким дьяволом он все это затеял.
— Ну что же? — властно спросил Холмс. Он был удивлен всей этой историей не меньше других, не меньше самого Прюитта и поэтому сказал первое, что пришло ему в голову, но отступать теперь было нельзя. Он должен был потребовать выполнения своего приказа.
— Просите извинения, Прюитт, — предложил он еще раз.
— Я не думаю, что должен извиняться перед кем-ни-будь, — взволнованно ответил Прю. — Если здесь и нужны извинения, то извиниться должны передо мной, — продолжал он необдуманно, почувствовав внезапно желание посмеяться над тем, что происходит. — Но сержанты к такому вежливому обращению ведь не приучены, не правда ли, сэр?
— Что?! — изумленно воскликнул Холмс.
В его голове никак не укладывалась мысль о том, что рядовой солдат может так откровенно не повиноваться. Он так же растерялся в этот момент, как только что растерялся Гэлович. Глаза Холмса, почти уже принявшие обычное выражение и размер, снова широко раскрылись. Он посмотрел на Гэловича, как бы ища поддержки у него, потом повернулся к стоявшему позади Уордену, затем посмотрел отсутствующим взглядом в конец коридора. На веранде, на одном из стоявших там табуретов, сидел капрал Палузо, запасной нападающий полковой футбольной команды. Палузо не упустил возможности поиздеваться над Прю во время утренних полевых занятий и теперь с большим интересом наблюдал всю эту сцену. Его широко раскрытые глаза выражали такое же искреннее удивление, как и глаза всех других, как и глаза самого Холмса.
— Капрал Палузо! — окликнул его Холмс своим громовым, славившимся на весь полк голосом.
— Есть, сэр, — угодливо отозвался Палузо и вскочил как ужаленный.
— Отведите этого солдата наверх и проследите за тем, чтобы он собрал все свое походное снаряжение, полную выкладку; пусть положит запасные ботинки, шлем и все остальное. Потом возьмите велосипед и сопровождайте его до перевала Коулпкоул, туда и обратно. Проследите, чтобы он шел без отдыха. Когда вернетесь назад, приведите его ко мне.
— Слушаюсь, сэр, — ответил Палузо. — Пойдем, Прюитт.
Не говоря ни слова, Прю медленно спустился с помоста вниз. Уорден резко повернулся кругом и с явным чувством отвращения направился в канцелярию. Палузо и Прю подошли уже к лестнице на второй этаж, а в коридоре все еще стояла могильная тишина.
Закусив губу, Прю достал из шкафчика свое походное снаряжение и скатку, разложил все на полу и начал увязывать. Палузо стоял рядом. Вокруг них собрались любопытные солдаты, которые молча, с интересом наблюдали за Прю, как будто у них на глазах околевала большая лошадь, а они поспорили друг с другом относительно того, сколько ей осталось еще жить.
— Не забудь взять запасные ботинки, — молвил Палузо тихим, примирительно-виноватым голосом, таким, которым говорят в комнате, где лежит покойник.
Прю достал из шкафчика ботинки, развернул скатку и, запихнув их в середину, закатал скатку снова. Потом в не нарушаемой никем тишине собрал свой вещевой мешок.
— Не забудь взять шлем, — все тем же примирительно-виноватым голосом сказал Палузо.
Прю прицепил шлем к карабинчику под сумкой для мясных консервов, затем, положив вещевой мешок на койку, присел на нее, просунул руки под ремни и с трудом взвалил все снаряжение на спину. Потом он подошел к пирамиде и взял свою винтовку. Ему хотелось как можно скорее уйти из этой гнетущей могильной тишины, скрыться от любопытных взглядов окружавших его солдат.
— Подожди, пока я возьму велосипед, — сказал Палузо все так же примирительно-виновато, когда они спустились вниз.
Прю застыл в ожидающей позе возле входа в барак. Шестидесятипяти-, семидесятифунтовый вес снаряжения уже давал себя знать: натянувшиеся ремни затрудняли кровообращение в руках. До перевала Коуликоул предстояло пройти около пяти миль. В коридоре и комнатах барака все еще стояла могильная тишина.
— Готов? — спросил подошедший Палузо, теперь уже громким повелительным тоном, потому что знал, что его может услышать Холмс. — Давай, трогайся.
Прю взял винтовку на ремень и зашагал но дороге, ведущей к воротам. Могильная тишина осталась позади. На дорогах за воротами казармы шла обычная, повседневная жизнь, как будто не произошло ничего особенного. Он прошел наружный гарнизонный пост, гарнизонную спортивную площадку, полковой учебный полигон и вышел под палящие лучи солнца на шоссе, ведущее к перевалу. С большим трудом, внляя из стороны в сторону из-за малой скорости, рядом с шагавшим Прю на велосипеде ехал Палузо.
— Хочешь закурить? — предложил он примирительно-виноватым тоном.
Прю отрицательно покачал головой.
— Брось артачиться, закуривай, — предложил Палузо еще раз. — Чего ты на меня-то дуешься? Для меня удовольствия во всем этом нисколько не больше, чем для тебя.
— А я на тебя и не дуюсь.
— Тогда бери сигарету и закуривай.
— Ну давай.
Прю взял у него сигарету.
Почувствовав какое-то облегчение, Палузо отъехал, как бы желая развеселить Прю, вперед и начал выделывать на велосипеде разные фокусы. На лице Прю появилась едва заметная улыбка. Палузо прекратил кривляние и снова поехал рядом с Прю, равномерно виляя из стороны в сторону. Потом ему пришла в голову новая мысль. Увеличив скорость, он отъезжал на сотню метров вперед, делал крутой поворот и ехал обратно, притормаживая около Прюитта. Помахав ему рукой, он проезжал сотню метров назад, разворачивался и снова устремлялся вперед, объезжая Прю с другой стороны. Когда ему надоели и эти выкрутасы, он слез с велосипеда и шел некоторое время пешком.
Они прошли поле для игры в гольф, миновали участок с тропинками для верховой езды офицеров, площадку для тренировки вьючных лошадей, полигон химической подготовки — последнее владение армейской резервации на острове. Прю упорно шагал, сосредоточив все свое внимание на старинном правиле о ритме военного пешего марша, которому его научили бывалые солдаты, служившие в форту Майер; шаг за шагом, шаг за шагом двигаться, напрягая при подъеме ноги только бедренные мышцы, не включая в работу икры, лодыжки и ступни, так, чтобы ноги ступали без напряжения, чтобы их двигала вперед кинетическая энергия тела, в то время как бедренные мышцы сокращаются для последующего шага. «Ничего, мы пройдем и десять миль с двойной выкладкой», — думал Прю. По его спине, по ногам, по бокам из-под мышек и по лицу потекли ручейки пота, но он упорно, ритмично шагал и шагал.
Когда они подошли к последнему крутому подъему, ведущему на вершину перевала, Палузо остановился и слез с велосипеда.
— Мы можем повернуть назад и здесь, — сказал он Прю. — Совсем незачем подниматься наверх. Холмс все равно никогда не узнает об этом.
— А, пошел он ко всем чертям! — угрюмо ответил Прю, продолжая шагать. — Раз он сказал до перевала, я дойду до перевала. — Прю посмотрел на видневшуюся за поворотом каменоломню местной каторжной тюрьмы. «Вот где ты окажешься завтра в это же время», — подумал он с горечью.
— Ты что, с ума спятил, что ли? — окликнул его гневным голосом Палузо.
— Да, да, спятил, — отозвался Прю.
— Я вовсе не собираюсь тащить туда велосипед на себе, — решительно заявил Палузо. — Я подожду тебя здесь.
Прю заметил, что заключенные, работавшие в каменоломне, были одеты в синие комбинезоны. На спине у каждого из них красовалась огромная литера «Р». Увидев Прю и Палузо, они прекратили работу и начали дружно насмехаться над ними, выкрикивая совсем нелестные слова в адрес армии. Они забавлялись этим до тех пор, пока охранники из военной полиции не заставили их замолчать и продолжать прерванную работу.
Палузо, покуривая, ждал внизу, а Прю один упорно поднимался наверх. Пот лил с него в три ручья, пока он наконец не добрался до вершины, где никогда не стихал морской бриз. Посмотрев вниз, Прю увидел извивающуюся змеей дорогу, проходившую между беспорядочно нагроможденными скалами вулканического происхождения. Дорога уходила в сторону Вайанае, к тому месту, куда рота выходила каждый сентябрь для учебных стрельб из пулемета. Прю нравились стрельбы из пулемета. Он с удовольствием вставлял тяжелую пулеметную ленту в затвор, осторожно обхватывал большим и указательным пальцами спусковой крючок, нажимал на него и сразу же чувствовал, как пулемет, словно разговаривая с ним, начинал настойчиво толкать его руку. Судорожно подергиваясь, пулеметная лента тащилась через затвор, а изрыгаемые пулеметом нули со свистом пролетали над пустынной водной поверхностью у западного берега по направлению к медленно движущейся на буксире цели. При стрельбе ночью трассирующие пули образовывали собой причудливый светящийся след, как будто пролетала целая группа метеоритов. Глубоко вдохнув свежий морской воздух, Прю повернулся и направился вниз, туда, где его ожидал Палузо.
Когда они возвратились в казарму, куртка и штаны на Прю насквозь промокли от пота. Остановившись у входа в барак, Палузо буркнул ему: «Подожди здесь» — и направился доложить начальству. Через несколько минут в дверях появился капитан Холмс. Прю четко снял винтовку, по всем правилам отдал честь, приставил винтовку к ноге и замер в стойке «смирно».
— Так-та-ак, — протянул Холмс, добродушно посмотрев на Прюитта. На холеном орлином лице командира роты появилась снисходительная улыбка. — Надеюсь, вы больше не собираетесь давать рекомендации сержантам по поводу того, как им руководить хозяйственными работами? — спросил он не без юмора.
Прю молчал. Он не ожидал от Холмса юмора, пусть даже снисходительного. В коридоре барака солдаты все еще мыли и скребли стены, точно так же, как и два часа назад, и все они выглядели очень мирно, выполняя эту скучную, монотонную работу.
— Ну, если вы молчите, — продолжал Холмс все с той же ноткой снисходительного юмора, — то я буду считать, что вы готовы принести извинения сержанту Гэловичу и мне. Правильно, Прюитт?
— Нет, сэр, я не буду извиняться, — тихо ответил Прюитт.
Почему он так ответил? Почему ему было бы не согласиться? Почему он настоял на своем? Разве он не понимал, к чему все это приведет и как далеко он зашел?
Палузо, стоявший все это время позади Прюитта, даже воскликнул от удивления. После этого снова наступила жуткая тишина. Глаза Холмса лишь немного расширились. На этот раз он не растерялся, видимо, потому, что поведение Прю не явилось для него неожиданным. Снисходительная улыбка незаметно соскользнула с его лица: на нем уже не было ни тени юмора.
Холмс резко кивнул головой в сторону перевала:
— Проводите-ка его туда еще раз, Палузо. Одного раза ему, видно, недостаточно.
— Слушаюсь, сэр, — ответил Палузо, держа левой рукой руль велосипеда, а правой отдавая честь.
— Посмотрим, что он ответит после второй прогулки, — сказал Холмс, стиснув зубы. Его лицо снова начало краснеть. — Мне торопиться некуда, я могу и подождать. Я свободен сегодня весь вечер.
— Слушаюсь, сэр, — повторил Палузо. — Пойдем, Прюитт.
Прю повернулся кругом, взял винтовку на плечо и снова зашагал сзади Палузо по направлению к воротам. Теперь он шел намного медленнее, едва передвигая ноги.
— Чтоб тебя черти побрали! — гневно сплюнув, проворчал Палузо, как только они вышли за ворота. — Ты просто сумасшедший дурак! Идиот! Ты что, не понимаешь, что сам себе режешь глотку? Если тебе наплевать на себя, так подумал бы хоть обо мне. Я и так уже едва переставляю ноги, — закончил он, виновато улыбаясь.
На лицо Прю не появилось даже и подобия улыбки. Он понял, что тот момент, когда он мог бы воспользоваться благодушным настроением и снисходительным юмором Холмса, ушел безвозвратно. Никаких шансов на благополучный исход теперь не оставалось. «Теперь исход, видно, один — тюрьма», — думал Прю. Сознание этой неизбежности как будто добавило еще семьдесят фунтов веса к невыносимо давившему на плечи походному снаряжению.
Отправив Прюитта и Палузо на повторную «прогулку», Холмс вернулся в канцелярию роты. Лицо его было красным как кирпич. Гнев, который ему удавалось кое-как скрывать перед Прюиттом, теперь прорвался наружу, словно река, размывшая плотину.
— Вот вам результат ваших новых идей воспитания подчиненных! — гневно обратился Холмс к Уордену. — Результаты вашего либеральничания!
Уорден все еще стоял у окна. Он видел, как все это произошло. Теперь ему ничего так не хотелось, как открыть шкафчик и выпить пару глотков виски…
— Сержант Уорден, — громко позвал его Холмс, — подготовьте документы для предания Прюитта военному суду. За неповиновение старшим и отказ выполнить приказание офицера. Сделайте это сейчас же.
— Слушаюсь, сэр, — ответил Уорден.
— Я хочу направить их в штаб полка сегодня же, — добавил Холмс.
— Слушаюсь, сэр, — ответил Уорден.
Он подошел к шкафчику, в котором находились чистые бланки и формы различных документов, а также желанная бутылка виски. Достав нужные для такого случая бланки и формы, Уорден задвинул ящик на место и направился к машинке.
— Такие люди не понимают хорошего обращения, — продолжал со злобой Холмс. — Этот Прюитт начал нарушать порядок сразу же, как только прибыл в нашу роту. Пора его проучить. Армия должна укрощать непокорных.
— Вы хотите направить его в дисциплинарный или в специальный суд, сэр? — спросил безразличным тоном Уорден.
— В специальный, — ответил Холмс, покраснев еще больше. — Я хотел бы направить его в военный суд высшей инстанции и направил бы, если бы мог… И все это ваш либерализм, Уорден…
— Я здесь совершенно ни при чем, — пожал плечами Уорден и начал печатать на машинке. — Я только хочу сказать, что за последние шесть недель у нас было уже три судебных дела. Это не делает большой чести ни роте, ни вам, сэр.
— К чертям собачьим всякую репутацию! — храбро воскликнул Холмс.
Уорден знал, что это момент наивысшего возбуждения Холмса. Дальше должен был начаться спад. Холмс сел в свое вращающееся кресло, устало откинулся на спинку и уставился на дверь в коридор.
— Ну что ж, как хотите, сэр!.. Мне все равно, — пробормотал Уорден, продолжая печатать на машинке.
Холмс, казалось, не слышал его.
Медленно ударяя по клавишам машинки, Уорден не переставал наблюдать за Холмсом, тщательно взвешивая, действительно ли наступил поворотный момент и начинается ли спад.
— Очень досадно, что вы потеряете такого боксера в среднем весе, сэр, — осторожно, все тем же безразличным тоном заметил Уорден, после того как Холмс в течение некоторого времени неподвижно и молча смотрел на дверь. Уорден вынул из машинки первую страницу документа и начал закладывать копирку для заполнения второй страницы.
— Что? — встрепенулся Холмс. — Что вы сказали, сержант?
— Если мы отдадим Прюитта под суд, он ведь будет все еще в тюрьме, когда начнутся ротные соревнования, так ведь, сэр? — индифферентным тоном спросил Уорден.
— К чертям собачьим ротные соревнования! — начал было Холмс, но осекся и добавил: — Ну хорошо, пишите тогда в дисциплинарный суд.
— Но я уже напечатал, сэр, — возразил Уорден.
— Ну и что же? Перепечатайте, — раздраженно сказал Холмс. — Вам что же, совершенно безразлично, если из-за вашего нежелания напечатать две странички солдату дадут пять месяцев тюрьмы?
— Боже сохрани, — с чувством ответил Уорден и, разорвав заполненные бланки, направился к шкафчику, чтобы взять чистые. — Эти выходцы из Кентукки могут причинить нам столько хлопот, сколько не причинит целый полк негров. Можно было бы оставить и специальный, чтоб другим неповадно было.
— Да, его надо проучить, — сказал Холмс.
— Конечно надо, — горячо поддержал его Уорден. — Беда только в том, что такие, как Прюитт, не усваивают этих уроков. Я знаю слишком много таких парней. Попав в тюремную мастерскую, они работают как черти. Не проходит и двух недель, как они возвращаются. Они скорее дадут убить себя, чем признаются, что в чем-нибудь неправы. Разума у них не больше, чем у грудного ребенка. Как раз к тому времени, когда вы подготовите его к декабрьским полковым соревнованиям, он возьмет да и выкинет опять какой-нибудь номер нарочно, чтобы опять попасть в тюрьму, и сведет таким образом с вами счеты. Я знаю слишком много таких ребят. Они — опасные элементы…
— Мне наплевать на то, какой он есть! — воскликнул Холмс, откидываясь от спинки кресла. — Черт с ними, полковыми соревнованиями и всякими чемпионатами! Я не могу оставлять без наказания такие оскорбительные выходки. Я офицер! — На лице Холмса снова выступили красные пятна. Он бросил свирепый взгляд на Уордена.
Уорден подождал ровно столько, сколько потребовалось, чтобы красные пятна исчезли с лица Холмса. Затем он настойчиво начал внушать Холмсу.
— Это совсем не похоже на вас, капитан, — сказал он мягко, притворяясь испуганным. — Вы просто очень расстроены. Вы ни за что не сказали бы всего этого, если бы не были расстроены. Никак нельзя поверить тому, что вы готовы потерять первое место в зимнем чемпионате только потому, что вы сейчас расстроены.
— Расстроен? — воскликнул Холмс. — Расстроен? Расстроен, вы говорите? — Он нервно провел руками по лицу и покачал головой, как бы стряхивая с себя усталость. — Ладно. Я думаю, вы правы, Уорден, — продолжал он. — Незачем выходить из себя, терять рассудок и причинять вред самому же себе. Может быть, Прюитт вовсе и не думал не повиноваться? — со вздохом проговорил Холмс. — Вы уже начали заполнять эти новые бланки, сержант?
— Нет, еще не начинал, сэр, — ответил Уорден.
— Ну, тогда положите их на место, — сказал Холмс. — Не заполняйте их.
— Тогда по крайней мере наложите на него строжайшее взыскание своей властью, — предложил Уорден.
— Да, — энергично сказал Холмс. — Если бы я не был тренером боксерской команды нашей роты, я врезал бы ему на полную катушку, — продолжал Холмс. — Прюитт отделывается очень легко. Хорошо, сержант, внесите его фамилию в ротный журнал взысканий: три недели без увольнения в город. А я пойду сейчас домой… Домой, — повторил он тихо, как бы разговаривая с собой. — Завтра вызовите его ко мне, я поговорю с ним и завизирую приказ.
— Слушаюсь, сэр, — отозвался Уорден. — Если вы считаете, что можно обойтись только таким взысканием…
Он достал из своего стола заключенный в кожаный переплет ротный журнал взысканий, раскрыл его и взял ручку. Холмс слабо улыбнулся и вышел из канцелярия, а Уорден захлопнул журнал, отложил его в сторону и подошел к окну. Он видел, как Холмс пересек двор и направился к своему дому. Уордену стало даже немножко жаль своего командира, но потом он подумал, что так Холмсу и надо.
На следующий день, когда Холмс спросил журнал, Уорден достал его и открыл. На вопрос Холмса, почему не сделана запись, Уорден, смущаясь, ответил, что был занят другими делами и совсем забыл об этом. Холмс торопился в клуб, ему было страшно некогда, поэтому он приказал Уордену подготовить эту запись к следующему дню.
— Слушаюсь, сэр, — ответил Уорден. — Я внесу запись сейчас же. — И уже взялся за ручку, чтобы записать.
Холмс вышел из канцелярии. Уорден отложил перо в сторону.
А на следующий день Холмс совсем забыл об этом. У него и без того было слишком много забот.
И дело вовсе не в том, как полагал Уорден, получит этот юнец Прюитт три недели неувольнеия или не получит. Фактически три недели неувольнения, может быть, даже пошли бы Прюитту на пользу. Особенно если учесть, что Прю, по словам Старка, влюбился в одну из проституток в заведении миссис Кайпфер. Трех недель без увольнения было бы вполне достаточно, чтобы Прюитт забыл о ней. Уорден даже сожалел, что освободил Прюитта от наказания, которое тот заслужил. Он не питал к нему никакого чувства жалости. Прю получил по заслугам. Оп даже не только заслужил все то, что получил, он просто-напросто сам напрашивался на это. С досады Уорден даже плюнул.
Возвратившись со второй «прогулки» и узнав, что Холмса в казарме пет, Прюитт почувствовал облегчение. Палузо обрадовался не меньше. Прю с большим трудом поднялся на второй этаж, разобрал вещевой мешок, разложил все но местам, помылся под душем, сменил белье и вытянулся на койке, ожидая, когда за ним придет дежурный по части или сержант из караула. Но до ужина никто не появился, и Прю понял, что никто уже не придет.
Прю понял, что в его судьбу что-то вмешалось. Или кто-то вмешался. Единственным вероятным «кто-то», по мнению Прю, мог быть Уорден. «Только он, — рассерженно думал Прю, — мог приложить свою руку к этому делу. Но что ему нужно? Зачем ему потребовалось вмешиваться? Почему он везде и всюду сует свой длинный нос?»
После ужина Прю снова растянулся на койке, высоко подняв свои уставшие ноги. К нему подошел Маггио.
— Я горжусь тобой, Прю, — сказал Анджелло. — Жалко только, что я не был там в это время. Если бы не этот выродок Гэлович, я работал бы вместе с тобой. Но все равно, я горжусь тобой, Прю, все равно горжусь.
— Спасибо, Анджелло, — рассеянно пробормотал Прю. Он все еще старался разгадать, почему его оставили в покое. Он ведь предоставил им блестящую возможность не только лишить его увольнения в день получки, что, впрочем, еще вовсе не исключалось, но и запрятать его в тюрьму. И все это, несмотря на твердую решимость быть отличным солдатом и выполнять всякую работу. И произошло это не месяц, не неделю и даже не два дня спустя, после того как он принял такое решение, а во второй половине самого первого дня. Прю понимал, что так просто все это не обойдется. Очевидно, за всем этим скрывались какие-то тонкие хитросплетения. Видимо, все эго делалось намного искуснее, чем он предполагал. К тому же он или явно недооценил их способности, или, что еще хуже, слишком переоценил свои собственные силы в борьбе с противниками. Все их расчеты, очевидно, строились на том, чтобы бить на самое сильное чувство в нем — его гордость. А не окажется ли, что это чувство в нем одновременно и самое слабое, самое уязвимое место?
От этих мыслей росла неуверенность в себе, появлялись опасения за свою готовность и способность к борьбе.
На следующий день, становясь на свое место в строю, Прю выглядел намного печальнее, чем вчера. Но он был теперь и умнее, чем вчера. Он решительно отказался от мысли научить чему-нибудь или проучить как-нибудь из своих противников. Он уже больше не надеялся на скорую победу. Оп начал в этот день с того, чем кончил вчера: снова начал играть роль отлично дисциплинированного и исполнительного солдата. Но теперь он вел лишь сдерживающий, а не наступательный бой. Единственной его защитой было молчание; единственным чувством — ненависть; единственным утешением — мысль о Лорен и дне получки. Мысль о Лорен согревала его, как глоток хорошего крепкого вина, как огонек, у которого можно погреться, потому что ненависть, которой они окружили его, медленно замораживала Прюитта.
Занятия в день получки прекращались в десять часов. Солдаты мылись под душем, брились, чистили еще раз зубы, надевали выходную форму и подолгу возились с галстуком, чтобы завязать его правильным узлом. Затем они старательно чистили ногти и только после этого выходили во двор, где ожидали выдачи денег. Но и здесь, ожидая, они нет-нет да и поправляли еще раз галстук или подчищали ногти, потому что все офицеры в роте, выдававшие солдатам деньги, имели привычку устраивать в этот день осмотры внешнего вида, хотя день получки вовсе не всегда совпадал с днем осмотра. Одни из них осматривали главным образом обувь; другие привязывались к брюкам — плохо отутюжены; третьи обращали главное внимание на то, как подстрижены волосы. Капитан Холмс имел привычку проверять правильность узла на галстуке и чистоту рук и ногтей. Правда, даже если Холмса не удовлетворял чей-нибудь галстук или ногти, он не исключал солдата из списка на выплату денежного содержания, просто читал строгие нотации и отсылал виновника на левый фланг роты.
Выйдя во двор, солдаты собирались в небольшие группки и оживленно разговаривали, предвкушая получение денег и интересно проведенный остаток дня. У всех было приподнятое настроение. Группы эти возникали, распадались и тут же образовывались новые. Исключение составляли лишь двадцатипроцентники, которые, как хищники, уже поджидали свои жертвы у дверей на кухню, мимо которых никто не проходил. Но вот наконец наступал тот долгожданный момент, когда дежурный горнист поднимался на площадку с мегафоном и, озаряемый сверкающим утренним солнцем (которое всегда светило в этот день гораздо ярче, чем в другие), подавал радостный сигнал: «Получка! Получка! Получка!»
Возбуждение нарастало, гул голосов и движение в группках усиливались. В дверях канцелярии роты появлялся Уорден с солдатским одеялом в руках. Медленным, даже торжественным шагом он направлялся в столовую. За ним следовал Маззиоли с раздаточной ведомостью, воображая себя не иначе как лордом — хранителем печати, а позади него начищенный, прилизанный, сверкающий с головы до ног, улыбающийся отец благодетель Дайнэмайт, в руках у него черная сумка с деньгами.
Проходило еще некоторое время, пока готовились к выдаче денег: сдвигали столы, стелили на них одеяло, подсчитывали серебро, раскладывали по пачкам банкноты, доставали список должников в гарнизонную лавочку, чтобы Уорден мог собрать эти деньги. В это время около двери в столовую вырастала очередь. Первыми становились сержанты, за ними — рядовые первого класса, потом рядовые. Очередь формировалась без шума и толкотни, каждый знал свое место заранее, потому что люди располагались в каждой из этих групп по алфавиту.
Но вот начиналась выплата денег. Стоящие впереди продвигаются очень медленно, но вот наконец и вы у двери, ведущей в довольно темную в это солнечное утро столовую. Пока одни получает деньги, называют фамилию следующего. По этому сигналу вы подходите к столу и называете себя и свой личный номер. После этого вы подходите строевым шагом к Дайнэмайту и, отдав ему честь, замираете в стойке «смирно». Он начинает осматривать вас с головы до ног. Если он удовлетворен вашим внешним видом, то выдает вам деньги, отпуская обычно шуточки, вроде «Не трать всю сразу, оставь на следующее увольнение» или «Но пропивай сразу все в одном месте».
Затем, держа в руках деньги (за вычетом стоимости стирки в прачечной, взноса на социальное страхование, отчислений семье, если она есть, одного доллара в фонд роты), которые вы зарабатывали весь месяц и на расходование которых начальство предоставляет вам весь остаток дня получки, держа эти деньги, вы идете вдоль накрытых одеялом столов и подходите к Уордену, и он удержит с тех, кто задолжал в гарнизонную лавочку за прошедший месяц. (Вы, конечно, не хотели делать этих долгов, вы даже обещали себе в прошлую получку, что ничего не будете брать в долг, но вышло как-то так, что вы не сдержали обещание и снова взяли в долг.) После оплаты чеков из лавочки вы проходите через кухню на веранду, где вас ожидают такие финансовые воротилы — двадцатипроцентники, как Джим О’Хейер и Тарп Торнхилл, а также меньшие по масштабам своей финансовой деятельности фигуры, как Чэмп Уилсон, которые продолжают уменьшать находящуюся в ваших руках сумму.
День получки. Даже извечная вражда между солдатами-спортсменами и неспортсменами в этот день, в день получки, ослабевает. Но вот уже все получили деньги, роздали долги. Солдаты направляются в мрачноватое, из-за низких потолков, помещение роты, шумно переодеваются в гражданское платье, выходят на залитый солнцем двор, а потом разбредаются кто куда. Обедать в столовой в этот день будут очень немногие, практически только те, кто проиграл в карты все до единого цента.
У Прю после уплаты всех долгов из полученных тридцати долларов осталось двенадцать долларов и двадцать центов. Этих денег не хватило бы, чтобы заплатить у миссис Кайпфер за право провести с Лорен всю ночь, поэтому Прю решил пойти в карточный притон О’Хейера.
На другой стороне улицы, как раз напротив ротной комнаты отдыха, на истощенной, почти голой полоске земли, рядом с гарнизонной узкоколейной железной дорогой приютились наспех построенные сарайчики — игорные притоны. Здесь, как в потревоженном муравейнике, уже царит оживление. Перед каждым сарайчиком, словно перед входом в цирк на ярмарке, торчит зазывала (им платят по одному доллару в час), который непрерывно выкрикивает: «Заходите к нам, ребята! Покер, очко, кости, железка, все, что душе угодно. Заходите, попытайте счастья, ребята».
В притоне О’ Хейера пять столиков овальной формы для игры в очко были уже заняты. На фоне общего гула слышались низкие монотонные голоса сдающих карты. Вокруг обоих столов для игры в кости толпились люди. У трех столов для игры в покер свободных мест не было.
Стоя в дверях, Прю думал о том, что к середине месяца все эти деньги попадут в руки нескольких счастливчиков, которые окажутся вон за тем столом, за которым сейчас играет О’Хейер. Выигравшие соберутся сюда отовсюду: и из Хиккема, и из форта Камехамеха, и из Шафтера, и из форта Рагер. Это будет самая крупная игра во всем гарнизоне, если не на всем острове. Мысль о том, что он может, если ему посчастливится, оказаться одним из таких выигравших, бросила его в дрожь. Однажды, еще во время службы в Майере, Прю оказался таким счастливчиком. Желание выиграть хотя бы на поездку в город сменилось твердой решимостью выиграть много, и эту решимость подогревали воспоминания о Лорен.
В течение двух часов Прю методично, осторожно, не поддаваясь азарту, играл по маленькой в очко. В результате вместо двенадцати долларов, с которыми он пришел, у него теперь было двадцать, то есть столько, сколько необходимо, чтобы сесть за стол для игры в покер. Прю направился к одному из них, к тому, за которым играл О’Хейер, и стал терпеливо додать, когда освободится место. В день получки места освобождались быстро, потому что большинство игроков были такой же мелкой сошкой, как и Прю, мечтавший превратить свои двадцать долларов в большой капитал. Эти игроки неизменно проигрывали и выходили из игры. Дожидаясь места, Прю дал себе слово, что, если ему посчастливится выиграть два кона, он сразу же выйдет из-за стола, потому что два выигрыша в такой игре составили бы сумму, вполне достаточную и на сегодняшний день и на ближайшую субботу и, может быть, на все воскресенье, если Лорен согласится провести этот день с ним на пляже. Только два выигрыша, и не больше. Прю все обдумал и рассчитал заранее.
На круглом, покрытом зеленым сукном столе с выемкой для сдающего карты возвышалось множество столбиков долларовых и полудолларовых монет и красных пластмассовых фишек, заменявших двадцатипятицентовые монеты.
Среди сидящих за столом были Уорден и Сгарк. В одном из кресел, развалясь, сидел О’Хейер. У него на лбу торчал дорогой щегольский зеленый козырек, прикрывавший холодный взгляд жестоких, расчетливых глаз. В руках были две полудолларовые монеты, он перекладывал их одну па другую, так что они издавали громкий, играющий на нервах щелчок.
Первым, кто освободил место, оказался Старк. Низко надвинув шляпу на глаза, он резко отодвинулся от стола, встал со стула и сказал:
— Место свободно.
— Ты что, совсем уходишь? — спросил его тихо О’Хейер.
— Нет, ненадолго, — ответил Старк, как бы размышляя. — Мне просто надо занять немного денег.
— Ну хорошо, тогда увидимся, — улыбнулся ему О’Хейер. — Желаю успеха.
— Спасибо, Джим, — поблагодарил его Старк.
Кто-то из стоявших вокруг стола проговорил шепотом, что в течение прошедшего часа Старк спустил все шестьсот долларов, которые он выиграл здесь, сев за стол в десять часов утра. Услышав это, Старк грозно посмотрел на шептавшего, и тот сразу же замолчал, а Старк медленно, все еще размышляя над чем-то, отошел от стола.
Когда Прю занимал освободившееся шестисотдолларовое место, в его голове пронеслась мысль: дурное это предзнаменование для него или хорошее? Стараясь сохранить спокойствие, он двинул свои банкноты к сдающему. Ставки для игры в покер в день получки невысокие, поэтому вы свободно можете вступить в игру. Тем не менее, когда вы ставите свои двадцать долларов, игроки, у которых денег много, смотрят на вас с презрением. Прю получил назад кучку из пятнадцатидолларовых монет, шести полудолларовых и восьми пластмассовых фишек. Подвигая их к себе, он уже не обращал внимания на презрение игроков, потому что его охватило старое знакомое чувство — азарт, самое верное лекарство против любого презрения. Вместе с другими он толкнул от себя красную фишку. Сердце Прю забилось быстрее, громче, настойчивее, так что пульсация отдавалась даже в ушах, лицо покраснело.
Здесь, только здесь, думал Прю, в этих маленьких атласных картах, которые сдающий бросает на стол картинкой вниз и которые распределяются между игроками по каким-то непостоянным, одному богу ведомым законам, только в них заключен секрет жизни и смерти, за которым охотятся ученые; он здесь, этот секрет, под твоей рукой, если только ты сможешь проникнуть в тайну этих законов. Ты можешь очень быстро выиграть тысячу долларов, а еще быстрее проиграть все до цента. Человек, который сумел бы докопаться до причин всего происходящего, мог бы пожать руку самому господу богу. Они играли но правилу «деньги на бочку», поэтому перед выигрывающими на столе лежали высокие пачки банкнот, придавленных тяжелыми серебряными монетами. Вид этих хрустящих зеленых бумажек, игравших столь важную роль в этой жизни, наполнял Прю жадностью, желанием схватить эти приятно пахнущие кусочки бумаги, и даже не потому, что на них можно было что-то купить, а просто так, ради самих бумажек. И все это зависело от медленно, размеренно, неумолимо падающих па стол карт. Прю воспринимал звук их падения так же, как обреченный на смерть человек воспринимает размеренное, но неумолимое тиканье часов.
Сдающий сделал два круга, раздав по десять карт в каждом. Один круг — картинкой вниз, другой — картинкой вверх. Прю слышал, как рядом с ним у кого-то тикают часы. Знакомые лица почему-то выглядели совсем по-другому, как будто он никогда и не видел этих людей. Резкие от яркого освещения тени под бровями и носами делали каждого человека каким-то безглазым существом с заячьей губой. Прю не видел за столом ни Уордена, ни О’Хейера. Он видел только пары рук, без туловища, подкладывающие верхние карты под нижние, для того чтобы потом медленно, скрытно от других отодвинуть уголок и взглянуть, какая пришла карта. По спине Прю прошла какая-то беспричинная дрожь, и все горькое, что произошло в его жизни за последние два месяца, отошло куда-то в сторону, начисто выпало из памяти.
Первый кон оказался довольно большим. Прю надеялся, что он будет меньше. При такой игре его двадцать долларов долго не протянут. Но карты выпадали крупные, поэтому и ставки были большие.
Прю попались неплохие карты, и после третьего круга он мог бы уже и рискнуть на более высокую ставку, если бы у него были деньги в кармане. Но у него их не было. Кон, который он мог бы выиграть, отодвинули в сторону, а в центре стола игроки продолжали повышать ставку. Прю оставалось только ждать и надеяться на благоприятный исход. В четвертом круге О’Хейеру достался туз, который наверняка подходил к его картам. Все догадывались об этом, потому что О’Хейер никогда не повышал ставки, если не надеялся выиграть. Он увеличил ставку на пятнадцать. Прю затаил дыхание и с разочарованием посмотрел на свои карты. Но в последнем круге к нему пришел еще один валет, и теперь у него была выигрывающая пара.
Прю взял с кона почти сто пятьдесят долларов. Второй, меньший выигрыш достался О’Хейеру. Уорден посмотрел сначала на О’Хейера, потом на Прю и злобно фыркнул. Придвигая деньги, Прю широко улыбнулся и напомнил себе, что, если ему удастся взять еще один кон, он должен прекратить играть, и пусть тогда Уорден возмущается как хочет.
Прю вовсе не нуждался во втором выигрыше. Ему вполне хватило бы того, что он выиграл на первом коне. Но он пообещал себе сыграть два кона и поэтому не прекратил играть. Однако во втором коне счастье обошло его: кон выиграл Уорден. Прю потерял при этом сорок долларов, и теперь у него осталось что-то около сотни. Он решил, что должен обязательно выиграть еще раз, прежде чем поднимется из-за стола. Но ни третий, пи четвертый, ни пятый кон он не выигрывал. К тому кону, когда ему повезло еще раз, у него оставалось всего пятьдесят долларов.
Придвигая к себе второй выигрыш, Прю облегченно вздохнул и сразу же освободился от того напряжения, которое нарастало в нем но мере того, как таял его капитал. Он уже совсем было потерял всякую надежду на второй выигрыш, и вот теперь у него столько денег — более двухсот долларов. Он начал играть очень осторожно, взвешивая каждую ставку, безмерно наслаждаясь игрой, отдаваясь ей полностью, стараясь проникнуть в мысли противников. Это был настоящий покер, очень однообразный, незахватывающий. Прю действительно нравилась такая игра, он играл равномерно, проигрывал мало, часто пасовал, иногда понемногу выигрывал, играл на время, дожидаясь того момента, когда ому повезет, когда он снимет большой куш и освободит место у стола.
Прю понимал, конечно, что так спокойно игра будет протекать не бесконечно. Двести долларов — это вовсе не такая уж большая сумма, чтобы ее можно было противопоставить капиталу всех сидящих за столом игроков. Но единственное, что хотел в этот момент Прю, — это еще один большой выигрыш, такой же, как два предыдущих, нет, даже больший, потому что теперь денег у него больше; такой выигрыш, после которого он наверняка прекратит играть и освободит место. Если бы Прю выиграл первые два кона подряд, то прекратил бы игру еще тогда. Но он выиграл, по существу, лишь один раз, и теперь ему хотелось получить еще одни, последний выигрыш, а после него действительно прекратить играть.
Однако Прю проиграл все, не дождавшись такого выигрыша.
Ему выпали неплохие карты — две десятки. В четвертом круге ему пришла еще одна десятка. Но и Уорден получил в этом круге второго короля. Он повысил ставку до десяти. Прю насторожился: никто не пытался мошенничать в этой игре, но прн такой сумме на кону можно было ожидать всего. У Уордена, возможно, было три короля, а Прю не настолько зелен, чтобы его можно было провести. Когда подошла его очередь делать ставку, он добавил совсем незначительную сумму, очень немного, просто для того, чтобы продолжать торговлю, он поставил столько, сколько мог себе позволить потерять. После него ставки прекратили повышать сразу три человека. Только О’Хейер и Уорден продолжали набавлять. У О’Хейера, по-видимому, было два туза, и он намеревался торговаться до третьего. О’Хейер был одним из тех, кто давал в долг под двадцать процентов. А Уорден, видно, только что собирался остановиться, потому что, перед тем как набавить, он дважды посмотрел на свои карты. У него трех королей наверняка не было.
На последней карте туз к О’Хейеру не попал, и он остановился с безразличным видом. Уорден с его королями все еще торговался с Прю, и Прю почувствовал некоторое облегчение, так как было ясно, что у Уордена только два короля, а не три. У Уордена было две нары, и он надеялся, что к нему придут короли, поскольку у О’Хейера было два туза. Ну что же, если он хочет увидеть их — пусть платит за это, как и всякий другой, и Прю поставил двадцать пять, рассчитывая выжать из него последнюю каплю, рассчитывая, что Уорден проиграет, имея только двух королей. Это была правильная и разумная ставка. Уорден уже останавливался, два раза пасовал, но на этот раз поднял ставку на шестьдесят долларов.
Увидев злую успешку на лице Уордена, Прю понял, что попался на удочку, что его обвели вокруг пальца. У Уордена было три короля. Его перехитрили. Впервые удалось так просто провести его, как глупого, зеленого мальчишку. Не веря глазам и ушам своим, Прю уже хотел было спасовать, но сразу же понял, что этого не сделает, что будет продолжать игру. Оп уже поставил слишком много своих денег, и кон был слишком велик, чтобы блефовать. А Уорден, видимо, знал, сколько нужно поставить, чтобы не отпугнуть игрока, чтобы он продолжал торговлю.
Прю потерял в этот кон ровно двести долларов. У него осталось около сорока. Он резко отодвинулся от стола и встал.
— Я выхожу из игры, — сказал он.
Брови Уордена затрепетали и сострадательно изогнулись.
— Я очень сожалею, что так получилось, дружище. Очень сожалею. Если бы я не нуждался так здорово в этих деньгах, я, ей-богу, вернул бы их тебе.
Все сидевшие за столом и стоявшие около него засмеялись.
— Нет, нет. Оставь их себе, — ответил Прю. — Ты выиграл их, старшина, и они твои. Рассчитай меня, — обратился он к сдающему, упрекая себя за то, что не прекратил играть раньше, как обещал себе с самого начала.
— Что случилось, дружище? — спросил его Уорден. — Ты выглядишь очень неважно.
— Просто есть хочу, — ответил Прю. — Не обедал сегодня.
— Обедать теперь уже поздно, — сказал Уорден, подмигивая только что возвратившемуся и подошедшему к столу Старку. — Не лучше ли тебе остаться? Может, что-нибудь отыграешь? Сорок — пятьдесят долларов в кармане — этого маловато.
— Хватит, — ответил Прю.
«Почему он не оставляет меня в покое? — раздраженно подумал он. — Что ему еще нужно? Чего добивается этот сукин сын?»
— Но ведь ты не откажешься выпить бутылочку, не правда ли? — продолжал Уорден. — Мы же здесь все друзья и играем просто для того, чтобы провести время. Правда ведь, Джим? — обратился он к О’Хейеру.
Прищурив глаза так, что вокруг них появилось множество мелких морщинок, О’Хейер посмотрел на Уордена и медленно ответил с безразличным видом:
— Конечно, пока у тебя есть деньги, чтобы быть другом. Сдавайте карты.
Уорден беззвучно засмеялся.
— Видишь? — обратился он к Прю. — Здесь же не бандиты и не каменные люди: есть у тебя двадцать долларов — садись играй.
— Нет, — ответил Прю, — мне это не по карману.
Когда Прю отодвинулся от стола, Старк дружески похлопал его по спине, подмигнул и сел на освободившееся место.
— Вот, пятьдесят, — сказал он сдающему.
После душного, пропитанного потом и табачным дымом помещения свежий воздух на улице обдал Прю как холодной водой. Он глубоко вдохнул его, потом энергично выдохнул, ему хотелось отделаться от беспокойного желания вернуться к столу для игры в покер. Он никак не мог избавиться от мысли, что всего несколько минут назад потерял выигранные с таким трудом двести долларов, проиграв их этому сукину сыну Уордену. «Давай, давай, дружок, выбрось это из головы, — уговаривал себя Прю. — Ты не потерял ни одного цента, наоборот, выиграл двадцать долларов, и тебе на сегодня вполне достаточно, поэтому сматывайся отсюда подобру-поздорову».
Свежий воздух как будто отрезвил Прю. Он внушал себе, что всех обыграть нельзя, что скорее они обыграют его. Он обошел вокруг приземистых сарайчиков и зашагал по тротуару. Потом перешел на другую сторону улицы. Подошел уже к двери комнаты отдыха, взялся за ручку и наполовину открыл дверь… Но именно в этот момент Прю решил, что не будет больше обманывать себя. Он резко захлопнул дверь, повернулся кругом и решительно направился обратно к О’Хейеру.
— Ого! Посмотрите-ка, он вернулся! — широко улыбаясь, воскликнул Уорден, когда увидел вошедшего Прю. — Я так и думал, что ты вернешься. Эй, ребята, есть там свободное место? Выйдите кто-нибудь из-за стола и уступите место этому старому картежнику.
— Ну что же, могу и сесть, — возбужденно сказал Прю и занял стул, который освободил ему еще один, до цента очистивший свои карманы игрок. — Ну, за чем же дело стало? — нетерпеливо продолжал он. — Давайте начнем. Сдавайте.
— Ого! — удивился Уорден. — Ты торопишься, как будто уверен, что сорвешь большой куш.
— Да, уверен. Обо мне не беспокойся. Позаботься лучше о себе. Я готов.
На самом деле Прю, конечно, не был так уверен; он был просто сильно возбужден. Прошло всего-навсего пятнадцать минут, в которые было сыграно три кона и в которые он потерял все свои сорок долларов. Оп так и думал, что проиграет их. Если до этого он играл наслаждаясь, не торопясь, смакуя это удовольствие, то теперь раздражался, торопился, проявлял нетерпение даже оттого, что сдающий раздавал карты слишком медленно. Прю понимал, что в таком состоянии в покер играть не годится, потому что он наверняка проиграет. Проиграв деньги, Прю встал из-за стола с каким-то облегчением, потому что теперь уж был настоящий конец всему, играть было больше не на что.
— Теперь я могу спокойно пойти домой и завалиться спать, — сказал он.
— Что? — удивился Уорден. — Спать в три часа дня?
— Конечно, — ответил Прю. — «Неужели еще только три часа? — подумал он. — А мне казалось, что скоро уже отбой». А почему бы и нет? — продолжал он вслух.
Уорден презрительно фыркнул.
— Молодежь никогда не слушает меня. Я же говорил тебе, что надо выходить из игры, когда выиграешь. Но разве ты послушаешь? Черта с два…
— Забыл, — сказал Прю, — совсем забыл об этом. Дай мне сотню взаймы, я всегда буду помнить твои советы.
Послышался громкий смех сидящих за столом.
— Сожалею, дружище, — сказал Уорден. — Ты же знаешь, у меня самого не густо.
— Вот дьявол. А я думал, что ты выигрываешь, — с сожалением сказал Прю.
Эти слова вызвали новый взрыв смеха, и Прю почувствовал некоторое облегчение, но мысль о том, что в кармане пусто, продолжала угнетать его. Он протиснулся сквозь толпу наблюдавших за игрой и направился к выходу.
— Почему ты всегда разыгрываешь этого парня, старшина? — услышал Прю голос Старка.
— Разыгрываю его? — возмущенно переспросил Уорден. — Откуда ты взял, что я разыгрываю его?
— Он вовсе не нуждается в твоих советах, — вмешался лучший футболист из одиннадцатой роты, лысый жирняга с ввалившимися глазами пьяницы. — Я слышал…
— Правильно, — перебил его Старк. — Прю сам знает, что и как ему делать.
— Он не боится никаких разыгрываний, — еще раз фыркнув, сказал Уорден. — Прю крепкий парень. Он привык к ударам.
— Я бы па его месте давно перевелся отсюда к чертовой матери, — сказал футболист из одиннадцатой роты.
— Ты бы перевелся… — проворчал Уорден, — а вот он не может. Дайнэмайт не отпустит его.
— Ну, давайте, давайте, — вмешался гнусавым голосом О’Хейер. — Мы что, на курсах кройки и шитья или играем в карты?
— Ставлю пять, — сказал Уорден. — Знаешь, за что ты мне нравишься, Джим? За твое исключительное чувство сострадания к другим, — продолжал он насмешливо.
Прю представил себе прищуренные, почти закрывшиеся, излучающие зловещие искры глаза Уордена.
Прислушиваясь к разговору позади себя, Прю задержался на несколько секунд в проеме открытой двери, но потом решительно захлопнул ее, и голоса позади сразу же стихли. К Уордену Прю испытывал какое-то двойственное чувство: он хотел бы ненавидеть его, но зла для настоящей ненависти почему-то не хватало. Неожиданно Прю вспомнил, что не воспользовался даже бутербродом и кофе, которые О’Хейер великодушно предлагал бесплатно всем играющим в его притончике. Но возвращаться в сарайчик только для этого Прю не хотелось.
Почти так же неожиданно Прю вспомнил и о многих других вещах, которые он намеревался было купить. Он вспомнил, что ему нужен мыльный крем для бритья, новый ежик для чистки оружия. Прю собирался также купить несколько блоков сигарет. Хорошо еще, что у него был припрятан один блок «Дьюка».
«Раз ты все проиграл, Прюитт, — сказал он себе, — раз твои карманы пусты, ты можешь теперь ни о чем не думать и не мечтать до следующего месяца. И Лорен в этом месяце ты теперь не увидишь. А в следующем месяце она, возможно, уже уйдет от миссис Кайпфер и возвратится в Штаты».
Сжимая от досады руки в кулаки, он обнаружил в своих карманах мелочь, небольшую кучку десяти- и пятицентовых монет. Достав их из карманов, Прю с любопытством подсчитал, на что могло бы хватить этой суммы. Мелочи оказалось достаточно, чтобы сыграть по маленькой в уборной, но, вспомнив в ту же секунду о невозможности вернуть на эту мелочь те двести шестьдесят долларов, которые он только что имел, Прю размахнулся и с досадой бросил монеты па железнодорожное полотно. Он с удовлетворением посмотрел, как они, стукнувшись о рельсы, со звоном разлетелись в разные стороны. Прю повернулся к казармам. «Увидишь ты Лорен или не увидишь, будешь играть в покер или не будешь, но одно должно быть решено твердо: ни под каким предлогом не занимать деньги под двадцать процентов», — сказал Прю самому себе.
Тарп Торнхилл находился в своем сарайчике, расположенном рядом с сарайчиком О’Хейера. Оп и не играл и но сдавал карты. Он просто ходил от стола для игры в кости к столу, за которым играли в очко, потом к столу для игры в покер и снова к столу, где играли в кости. Тарп нервничал и, как обычно, внимательно наблюдал за сдающими: не обманывают ли они его.
Этот высокий, горбоносый, лишенный подбородка дятел из штата Миссисипи был наделен массой самых отвратительных качеств и лишь несколькими положительными, никоим образом не покрывавшими его недостатки. Несмотря на все это, несмотря даже на ничем не обоснованную подозрительность ко всем и ко всему, на его невероятную жадность и скупость, Торнхилл давал деньги взаймы. Он прослужил в одной и той же роте семнадцать лет и на протяжении этого времени усердно подхалимничал перед начальниками. В результате он скопил денег и теперь содержал небольшой игорный притончик. Торнхилл получил теперь возможность отыграться, отомстить за пережитое унижение, поиздеваться над любым, оказавшимся, по его расчетам, в трудном или зависимом положении.
— Хэй! — издевательски пробормотал Тарп, когда Прю отозвал его в сторонку и попросил двадцать долларов. — Хэй! — повторил он, выпрямив свой длинный худой корпус. Надменным, ироническим, нарочито громким голосом, чтобы слышали все окружающие, Тарп продолжал: — Итак, непоколебимый Прюитт наконец сдался, да? Гордыня повержена, и теперь он хочет получить немного денег, да? Он решил все же прийти к старине Тарпу, с которым никогда не разговаривает, за исключением дней получки, да и то лишь тогда, когда надо занять деньги… Ну, ничего, ничего, бывает… Бывает, бывает…
Тарп достал из кармана бумажник, но все еще не открывал его.
— А куда ты собираешься пойти, Прюитт? — спросил он. — В солдатский клуб? В «Ритцу»? В «Тихий океан»? В «Новый Сенатор»? В «Новый Конгресс» к миссис Кайпфер? Я везде побывал и знаю их всех. Слушай-ка, Прюитт, я дам тебе маленький совет: в «Ритце» есть новенькая. Что скажешь, Прюитт? Как насчет этой девочки, а?
Большинство игравших с интересом прислушивались к тому, что говорил Тарп, и весело хихикали. Тарп подмигивал им и самодовольно улыбался, радуясь тому, что завоевал внимание аудитории.
Прю по-прежнему молчал. Его лицо краснело против воли, он чувствовал это и в душе проклинал себя на чем свет стоит.
Тарп снова рассмеялся и еще раз подмигнул играющим, обещая им взглядом веселую сценку. Его длинный с горбинкой нос приближался к лицу Прюитта с каждой новой волной смеха. С каждой новой улыбкой длинные уголки его рта приподнимались, и все лицо становилось похожим на какой-то замысловатый знак вопроса. Прищуренные темные глаза внезапно загорались, начинали искриться, наполнялись бесстыдным любопытством и оскорбительным смехом. Тарп кривлялся перед присутствующими как заправский комедиант.
— Хэй! — еще раз насмешливо воскликнул Тарп, оскалив зубы. — Если ты придешься девочке по вкусу, то тебе вовсе не надо занимать деньги. Можешь даже заработать на этом, она создаст тебе рекламу. Но хочешь?
В сарайчике раздался дружный смех. Старина Тарп развеселил их. Даже игроки в кости перестали греметь костяшками.
— Я слышал, что эта девочка любит таких, как ты, — продолжал насмешливо Тарп. — Ну как, хочешь попробовать, а? Может, ты не испытывал такого за всю свою жизнь. Я слышал, что некоторые ребята наживают себе на этом целые состояния. Может, тебе это поправится, кто знает! Эй, ребята, посмотрите на него, как он краснеет… Посмотрите, красный, как невинная девочка. Ты в самом деле хочешь занять у меня денег, Прюитт? Или ты просто морочишь мне голову? А может, теперь деньги тебе ужо не нужны?
Прю стоял молча, сдерживаясь с большим трудом. Он должен был молчать, если хотел получить деньги. Деньги у Тарпа были. Он содержал свой притончик, еще когда О’Хейер только начинал свой бизнес. Но О’Хейер так повел дело, что быстро подмял всех под себя и оказался наверху. Поэтому Тарп ненавидел и боялся этого афериста. Они были непримиримыми врагами. И, несмотря на это, Тарп, получив те небольшие суммы, которые он собирал в качестве процентов с должников, и те большие, которые попадали в его карман в результате содержания игорного притона, шел с ними в середине месяца в сарайчик О’Хейера и проигрывал их там за покерным столом. После наплыва игроков в день получки наставало затишье, сарайчик Тарпа пустел, а сам он вместе с другими выигравшими сидел у О’Хейера и с азартом играл на большие ставки, возбужденно ругаясь и неизменно проигрывая. И ненавистный О’Хейер, этот расчетливый и хладнокровный математик, загребал в свои карманы всю прибыль, которую Тарп получал от содержания своего сарайчика.
Наконец Тарп дал Прю двадцать долларов. Он дал их после долгой паузы, заполненной юмором на южный, ку-клукс-клановский, лад; паузы, в течение которой вокруг искривленного в насмешке рта Тарпа не раз появлялись белые линии подозрительности и недоверия, потому что Тарп обдумал за это время целую тысячу возможностей, которые, по его мнению, мог использовать этот вроде бы на первый взгляд честный и правдивый парень, для того чтобы провести и надуть его, Тарпа. Прю, конечно, производил впечатление честного человека, но… никогда нельзя ни на кого надеяться, и Тарп Торнхилл убеждался в этом но однажды… Тарп Торнхилл считал, что честных людей вообще не было, нет и никогда не будет. После оскорблений и насмешек в адрес Прю, откровенных подозрений притворного сожаления о том, что он, кажется, не может дать такую сумму, Тарп великодушно вручил Прю целых двадцать долларов, то есть ровно столько, сколько Прю просил, разумеется, под двадцать процентов и с предупреждением, чтобы Прю не вздумал выкинуть какой-нибудь хитроумный трюк, когда настанет время отдать долг.
Переодеваясь для увольнения в город и кладя двадцать долларов в карман, Прю все еще чувствовал на себе вонючее дыхание Тарпа, которое не смоешь никаким душем… Прю размышлял, что хуже — когда тебе в лицо ударяет струя вонючего дыхания Тарпа или когда на тебя брызгает слюной Айк Гэлович. Прю начал смутно сознавать, что он попал в прехорошенькую часть…
Одеваясь, Прю подумал также об унижении, которое мужчина готов терпеть только ради женщины; об унижении, на которое он не пошел бы ни в каком другом случае…
Милт Уорден тоже собирался прекратить игру. Играя, он думал о том же, о чем и Прю, — о женщине, но о другой.
Сегодня вечером ему предстояло встретиться с Карен Холмс. Встреча была назначена в «Моане», в деловой части города. Всякий раз, когда Уорден отрывал глаза от карг и поднимал их вверх, его взгляд останавливался на помятом лице Мэйлоуна Старка. На лице Уордена при этом появлялось такое выражение, какое бывает у человека, когда он видит свою оторванную взрывом снаряда и лежащую неподалеку руку. Вид Старка возмущал Уордена и, что еще хуже, мешал ему сосредоточиться на игре, потому что заставить себя не смотреть на него он не мог. Два из трех последних проигранных конов Уорден наверняка выиграл бы, если бы не смотрел то и дело на эту отвратительную рожу. Эти глаза и губы, думал Уорден, тоже ласкали нежное тело Карен, которое он, Милт Уорден, хорошо сейчас представлял себе и которое Старк несомненно представлял себе не хуже. А в том, что эти проклятые ручищи Старка обнимали тело Карен, Уорден нисколько не сомневался, как бы ему ни хотелось думать иначе. Уорден не сомневался в этом, потому что Старк после того раза не обмолвился о Карен ни одним словом; Старк, к сожалению, не принадлежал к числу артистических натур, которые выдумывают разные истории и выдают их за действительность. Совершенно очевидно, что Старк не рассказывал этой истории никому, кроме Уордена, иначе теперь все говорили бы только об этом. А это значит, что Старк не был хвастуном.
— Рассчитай меня, — сказал он сдающему. — Вот девяносто семь долларов серебром, я уже подсчитал, — добавил он.
— Ты не возражаешь, если я подсчитаю еще раз сам, Милт? — спросил сдающий, широко улыбаясь.
— Какого черта мне возражать! Пожалуйста, подсчитывай. Я просто хотел, чтобы ты знал, что я уже подсчитал.
Сдающий громко засмеялся.
— Возьми и мои деньги, — сказал Джим О’Хейер, широко зевая. — Я сделаю небольшой перерывчик и посмотрю, как у меня идут дела. Просто стряхни их в ящик, я возьму оттуда потом.
— О’кей, босс, — с готовностью ответил сдающий сержант. Деньги Уордена он придвинул к себе, а деньги О’Хейера ссыпал в ящик, который уже был заполнен красными фишками и серебряными монетами.
— Все будет здесь в полной сохранности, когда ты вернешься, Джим, — заверил сдающий с гордой почтительностью. Уорден видел, как, продолжая сдавать карты при помощи большого пальца левой руки и одновременно передвигая стопку денег О’Хейера правой рукой, сдающий проворно засунул под ладонь десятидолларовую бумажку. Смахнув деньги в ящик, его правая рука с «прилипшей» к ладони сложенной десятидолларовой бумажкой скользнула по поверхности стола к колоде карт в левой руке, а затем, после того как всем было сдано но одной карте, правая рука потянулась к нагрудному карману гимнастерки «за сигаретой».
О’Хейер в этот момент вешал свой дорогой козырек от солнца на гвоздь в стене позади себя. Широко улыбаясь, Уорден закурил сигарету и поднес горящую спичку сдающему сержанту. Прикуривая, тот не ответил на улыбку, но многозначительно посмотрел Уордену в глаза.
Уорден от души рассмеялся, отбросил горящую спичку в сторону и направился вслед за О’Хейером к выходу. Выйдя из сарайчика и глубоко вдохнув свежий воздух, они остановились и с наслаждением затянулись ароматным дымом сигарет. Молча, со свойственной ему сосредоточенностью математика, как бы подсчитывая что-то в уме, О’Хейер смотрел невидящим взглядом на тонкий слой ржавчины, выступившей па рельсах железной дороги.
Уорден, прежде чем отправиться в казарму, решил постоять и покурить здесь. Наблюдая за О’Хейером, он подумал, что вот, пожалуй, подходящий момент, чтобы поговорить с этим толстокожим человеком. Однако Уорден не торопился начать разговор первым, дожидаясь, когда этот счетчик-автомат начнет разговор сам.
— На кухне, после того как ушел Прим, теперь будет порядок, — сказал наконец О’Хейер.
Он произнес это самым безразличным тоном, так что было понятно, что, будь перед ним не старшина роты, а кто-нибудь другой, О’Хейер не стал бы затруднять себя разговором.
— Да, что верно, то верно, — согласился Уорден, довольный тем, что заставил О’Хейера заговорить первым. — Я хотел, чтобы весь сержантский состав роты работал так же хорошо, как работает Старк.
— Да? — удивился О’Хейер. — А что, Маззиоли доставил тебе какое-нибудь беспокойство?
— Еще бы! — ответил Уорден. — А у тебя как дела? Как идет замена штыков?
— А-а, вот ты о чем, — произнес нараспев О’Хейер. — Здесь все в порядке, старшина. Я дал указания Леве. Насколько мне известно, около половины хромированных штыков он уже обменял на вороненые, а излишки хромированных отправлены в оружейный склад. Сейчас это только вопрос времени.
— Вот именно, времени. А сколько еще потребуется этого времени? — укоризненно спросил Уорден.
— Время есть время, — с легкостью парировал О’Хейер. — У Левы много дел, сам знаешь. Или ты хочешь сказать, что мы слишком долго с этим копаемся?
— Да нет, — ответил Уорден. — Но во всех остальных ротах батальона обмен уже закончен и все хромированные штыки отправлены на склад почти две недели назад. А ты едва-едва укладываешься в график.
— Знаешь, старшина, — наставническим тоном сказал О’Хейер, — ты слишком волнуешься из-за мелочей.
— А ты вообще не волнуешься, Джим. — укоризненно заметил Уорден. Как и всегда в разговоре с О’Хейером, он почувствовал необъяснимое желание неожиданно ударить его так, чтобы он отлетел шагов на десять… И не потому, что он был ему неприятен, а просто так, чтобы посмотреть, обладают ли подобные люди какими-нибудь чувствами. «Когда-нибудь я все-таки сделаю это, — сказал себе Уорден. — Когда-нибудь я перестану думать об этом, а просто-напросто сделаю, раз мне так хочется это сделать. И пусть меня разжалуют в рядовые. Я с удовольствием стану рядовым. Тогда можно будет ни о чем не заботиться и не беспокоиться, болтаться без дела, напиваться и ничего не знать, кроме своей винтовки. Когда-нибудь я обязательно сделаю это».
— Волноваться очень вредно, — продолжал О’Хейер. — Начинаешь забывать о некоторых вещах, старшина… О важных вещах. Волнение к добру не приводит.
— Ты хочешь сказать о связи между командованием полка и тем, что происходит в этих сарайчиках? Или о некоторых суждениях капитана Холмса?
— Видишь ли, я имел в виду не это, — сказал О’Хейер, улыбаясь. — Но раз уж ты заговорил об этом, я думаю, что твои примеры действительно подтверждают мою мысль.
— Если ты пытаешься запугать меня, знай, что из этого ничего не выйдет. Это просто смешно; — сказал Уорден. — Я каждый вечер молю бога о том, чтобы в следующую получку получать тридцать долларов.
— Конечно, — сочувственно согласился О’Хейер, — на всех нас, сержантах, лежит тяжелая ответственность. Мне вот тоже нелегко приходится. — И он махнул рукой в сторону сарайчика позади себя.
«От этого разговора не будет никакой пользы, — подумал про себя Уорден. — С ним вообще нельзя разговаривать, да и незачем. Всякий разговор с ним кончается том, что выходишь из себя. Лучше прекратить этот обмен комплиментами».
— Послушай, Джим, — сказал Уорден вслух. — В ближайшее время начнут поступать новые винтовки, а в Беншшге уже испытываются новые шлемы. Мы готовимся вступить в войну, и поэтому теперь будет введено много изменений не только в вооружении, но и в управлении. Я собираюсь вплотную заняться приведением в порядок дел и документов в канцелярии, поэтому заниматься снабженческими делами времени у меня не будет.
— Снабженческими делами занимаемся мы с Левой, — ответил О’Хейер с прежней невозмутимостью. — По-моему, мы вполне справляемся, на нас пока еще никто не жаловался. За исключением тебя, конечно, Не так ли, старшина?
Уорден решил высказаться еще более откровенно:
— А что ты будешь делать, если Лева переведется из этой роты?
О’Хейер откровенно рассмеялся.
— Теперь ты хочешь напугать меня, старшина? Ты же знаешь, что Дайнэмайт ни за что по согласится перевести Лева. Мне просто стыдно, что ты прибегаешь к такой непродуманной уловке.
— А что, если распоряжение о переводе Левы поступит из штаба полка, от полковника Делберта? — спросил Уорден, хитро улыбаясь.
— Ну и что же! Дайнэмайт возьмет этот приказ, возвратит его полковнику и объяснит ему, в чем дело, вот и все. И ты знаешь, старшина, что он поступит именно так.
— Нет, я в этом совсем не уверен, — сказал Уорден по-прежнему с лукавой улыбкой. — И ты, по-видимому, плохо знаешь Дайнэмайта, раз считаешь, что он будет уменьшать свои шансы получить майора, вступая в противоречия с Папашей.
О’Хейер бросил холодный взгляд па Уордена.
— Лева уже говорил об этом в тринадцатой роте, Джим, — самодовольно продолжал Уорден. — Командир роты хотел бы взять его к себе в качестве сержанта по снабжению. Все, что ему остается сделать, чтобы получить сержантские лычки, — это перевестись в тринадцатую роту. Командир тринадцатой роты настолько заинтересован в переводе Левы, что обсуждал этот вопрос с командиром третьего батальона. А командир третьего батальона, как тебе известно, не капитан, а подполковник; подполковник, который обсуждал этот вопрос с Делбертом, Джим.
— Благодарю за намек, — сказал О’Хейер. — Я постараюсь принять меры.
— Это совсем не намек, — усмехнулся Уорден. — Если бы дело не зашло так далеко, что ни ты, ни Дайнэмайт уже не в состоянии воспрепятствовать переводу Лева, я никогда не сказал бы тебе об этом, Джим.
О’Хейер промолчал.
— Итак, это не намек, — продолжал Уорден после короткой паузы. — Я просто прошу тебя сделать мне одолжение. Это моя личная просьба. Попроси Дайнэмайта освободить тебя от обязанностей сержанта по снабжению. Ты можешь сказать ему, что тебе надоело заниматься этим делом, и попросить о переводе па сверхштатную строевую должность, а Лева назначить на должность сержанта по снабжению. Сделаешь это для меня, Джим? Ты ничего при этом не потеряешь, а я выиграю на том, что не потеряю Лева. Он останется в нашей роте.
О’Хейер смотрел на него молча, глубокомысленно размышляя над чем-то, подсчитывая что-то в уме.
— Я хочу остаться на той должности, на которой нахожусь, — сказал он наконец. — Если я перейду в строевые, может кончиться тем, что Дайнэмайт захочет, чтобы я участвовал и строевых занятиях роты. А мне нравится быть сержантом по снабжению.
— Но ты не будешь им, когда Лева переведется, Джим.
— А может быть, он и не переведется.
— Нет, переведется.
— А может быть, и нет, — повторил О’Хейер. В его тоне звучала скрытая угроза, как будто он знал что-то такое, о чем не договаривал.
— Ну хорошо, — сказал Уорден.
Он швырнул недокуренную сигарету па рельсы, резко повернулся и, пряча радостную улыбку, пошел по направлению к казармам. Перед тем как завернуть за угол сарайчика, он бросил через плечо О’Хейеру, все еще стоявшему неподвижно:
— Знаешь, Джим, я всегда считал, что ты относишься к тем редким экземплярам людей, которые не имеют человеческих чувств. Они ко всему бесчувственны, на любой риск идут хладнокровно и даже то, что имеют, теряют хладнокровно. Романтично, да?
Когда Уорден завернул за угол, О’Хейер все еще смотрел ему вслед, все еще стоял неподвижно, что-то подсчитывая, над чем-то размышляя.
Итак, что же произойдет, если этот разговор не подействует на О’Хейера? Ведь как снабженец он один, без Левы, ничего не стоит. Как поступит с ним Дайнэмайт? Ведь Джим значит для Дайнэмайта многое. Может быть, Дайнэмайт действительно оставит его в роте на сверхштатной строевой должности? Кто его знает, как он поступит? Вряд ли он разжалует его в рядовые.
Но Дайнэмайт может и перевести О’Хейера в штабную роту, где ему придется работать, а не бездельничать. Или, может, Дайнэмайт просто нажмет на него и заставит его выполнять обязанности снабженца в своей роте, хотя, бог его знает, что он тут сможет делать… Вполне возможно, что он пошлет его в интендантскую школу. Все эго Дайнэмайт может сделать, если О’Хейер попросит освободить его от обязанностей снабженца, на что ты, Милт, собственно, и надеешься. Может быть, О’Хейер все обдумал и уже решил поступить именно таким образом. А может, он совсем и не испугался.
Однако вполне возможно, что Дайнэмайт будет содержать его сверх штата, снова напомнил себе Уорден. Вполне возможно. И ты, Милт, надеешься, что Дайнэмайт поступит именно так, что О’Хейер ничего еще не решил, а просто напуган перспективой потерять свое теплое местечко, так же как был бы напуган и любой другой смертный. Может быть, Дайнэмайт и не захочет содержать его сверх штата, по будем надеяться, что захочет.
Настроение Уордена поднялось. Он пришел в казарму, собираясь встать под душ, переодеться, а потом отправиться в город, чтобы выпить где-нибудь или, может быть, Просто погулять по деловой части города, где много баров, тиров для стрельбы по мишеням, публичных домов и других увеселительных мест. Уорден улыбнулся и гордо распрямил грудь: он, Милт Уорден, встречается сегодня в городе с Карен Холмс. Однако это приятное состояние неожиданно сменилось чувством негодования, потому что в тот же момент воображение Уордена нарисовало ему огромное помятое лицо Мэйлоуна Старка. Уорден выпрямился, ноздри его задрожали от гнева. Сжав кулак, он со всего размаха ударил нм по стене, чтобы стряхнуть с себя наваждение. Опустив онемевшую от боли руку, Уорден продолжал свой путь по лестнице, чтобы помыться под душем, переодеться и поехать в город на встречу с Карен Холмс у «Моана».
Сосед Уордена по комнате, Пит Карелсен, сидел на койке и сосредоточенно рассматривал лежащие у него на ладони правой руки зубные протезы. Когда вошел Уорден, он быстро, словно испугавшись чего-то, положил их на стол.
— Что случилось с твоей рукой? — спросил он с нескрываемым любопытством. — Ты опять дрался с кем-нибудь?
— А что случилось с твоими проклятыми зубами? — презрительно спросил Уорден. — Ты опять был в столовой?
— Ну, ну, успокойся, — обиженным тоном сказал Пит. — Не лезь в бутылку, я ведь просто поинтересовался, что у тебя с рукой.
— А я просто поинтересовался, что с твоими проклятыми зубами.
Подойдя к зеркалу, Уорден посмотрел на свое отображение в нем и, расстегнув пуговицы на рубашке, начал раздраженно выдергивать ее из-под брюк.
— Все время ты ругаешься, всегда кого-нибудь высмеиваешь, — спокойно заметил Пит. — Ведь я спросил тебя просто так, по-дружески. Какого дьявола ты так распетушился?
Уорден продолжал молча смотреть в зеркало. Расстегнув рубашку, он снял ее и бросил на койку. Отстегнув пряжку ремня, он рывком выдернул его из брюк и швырнул туда же.
— Ты что, собираешься в город? — спросил Пит, желая продолжить разговор.
— Нет. Собираюсь пойти к Чою, поэтому и переодеваюсь в гражданское, — ответил Уорден с раздражением.
— Я тоже думал пойти туда, — сказал Пит. — В город я сегодня не собираюсь. Знаешь, — продолжал он, взглянув украдкой на лежащие на столе зубы, — в сущности, там всегда одно и то же. Мне уже надоело это. Лучше уж пойти к Чою.
— Ну что ж, — сказал Уорден, резко отойдя от зеркала. Он взял с койки рубашку, снова надел ее и застегнул. — Пойдем!
— К Чою? В самом деле? — удивился Пит.
— Да, да. А почему бы и нет? Ты сам сказал: за каким дьяволом ехать в город?
— Я думал, что ты разыгрываешь меня, — сказал Пит, широко улыбаясь беззубым ртом. Он поднялся с койки: — Черт с тобой, Милт. Пойдем.
Они прошли через опустевшую казарму. Уорден на ходу расстегнул пояс брюк, заправил иод него рубашку, снова застегнул, завязал галстук. Шагавший за ним Пит с воодушевлением рассуждал:
— Возьмем целую коробку пива в банках. Может, посидим сегодня па кухне? Я не люблю в день получки сидеть вместе со всеми этими молокососами, Милт. А может, нам лучше взять четыре или пять кувшинов с пивом и выйти с ними на свежий воздух? Может, так будет лучше? Подожди минутку, — вдруг вспомнил он. — Я же должен взять эти проклятые зубы!
Не говоря ни слова, Уорден остановился, закурил сигарету, оперся спиной па перила веранды, скрестил ноги, заложил руки под мышки и неожиданно замер неподвижно, как гранитная статуя.
Когда вернулся Пит, он стоял все так же неподвижно. Единственным признаком того, что это живой человек, была ярко-красная точка горящей сигареты.
— Беда твоя в том, Пит… — казалось, что этот злой голос исходит не от человека, а от горящей сигареты, — что ты ничего не видишь дальше своего сопливого носа. Чтобы не думать о серьезных вещах, ты занимаешь себя разными мелочами и решаешь такие пустяковые проблемы, как, например, взять или не взять с собой эти проклятые зубы, на тот случай если ты собираешься пойти к какой-нибудь кошечке. Ты поступаешь точно так же, как эти проклятые домохозяйки в церковном приходе моего брата, которые мажутся, красятся и прихорашиваются, перед тем как пойти на исповедь. В то время когда весь этот проклятый мир чуть ли не взлетает к чертовой матери, ты возвращаешься для того, чтобы взять свои поганые челюсти. Почему бы тебе не пойти в нашу церковь и не простереть руки к небесам и вместе с полковым священником не помолиться за мир? Возраст у тебя для этого вполне подходящий, да и недуги тебя снедают.
Занятый прилаживанием своих зубов, Пит так был ошеломлен этой тирадой, что замер на место — с открытым ртом, с засунутыми в него протезами и прилаживавшими их большими пальцами рук, с расширившимися от изумления зрачками.
— Это из-за тебя в Германии фашисты, — поучал его все тот же, как будто исходящий от сигареты голос. — Это из-за тебя фашизм скоро придет и в нашу страну. Придет, после того как мы вступим в войну, потаскаем каштаны из огня для остального мира и выиграем войну для Англии. А ты посиживаешь с Маззиоли и всякими другими выслуживающимися писарями и занимаешься разными рассуждениями. На любую тему, лишь бы поболтать. Удивляюсь, черт возьми, почему ты не посещаешь по вторникам литературный клуб, как ирландские леди в церковном приходе моего брата. Ух вы, интеллигенция!
Неподвижный силуэт неожиданно оторвался от перил, метнулся в сторону и устремился к лестнице. Щелканье ног по ступенькам напоминало дробный стук ног боксера, тренирующегося со скакалкой.
— Пошли, болван! — крикнул Уорден. — Какого черта ты ждешь еще?!
Пит закончил прилаживать зубные протезы, пошевелил челюстями, чтобы протезы встали на место, и, недоуменно покачав головой, последовал за Уорденом.
— А что делаешь ты, черт тебя возьми, — возмущенно спросил он Уордена, догнав его во дворе. Всего несколько минут назад Пит предвкушал, как хорошо они с Уорденом проведут этот вечер, по-приятельски побеседуют о том о сем, а теперь его почти душили слезы обиды. — Ты но занимаешься мелочами и не решаешь пустяковых проблем?
— Конечно не занимаюсь, — ответил Уорден. — То есть тоже занимаюсь. Только, пожалуйста, не кричи, я не глухой.
— Тогда чего же ты читаешь мне проповедь? И я вовсе не кричу. И потом, что ты имеешь в виду, когда говоришь о вступлении в эту войну и о победе? Мы все готовы к войне, за исключением разве того, что не можем послать войска.
— Конечно, — согласился Уорден. — В этом-то все и дело.
— А может быть, русские и немцы подерутся друг с другом, поубивают друг друга, а нам и делать будет нечего. Во всяком случае, похоже, что так оно и будет!
— Отлично! — подхватил Уорден. — Превосходно! Чем больше убитых в мире, тем лучше для меня. Тем больше пива достанется на мою долю. О чем ты, собственно, споришь?
— Чего ты несешь какую-то несуразицу? Я не спорю. Эго ты споришь, ты начал весь этот разговор.
— Неужели я? Тогда я сейчас же прекращаю его.
Миновав ряд ящиков с мусором и высокие пирамиды пустых коробок из-под пива и продовольственных товаров, Уорден резко распахнул обитую сеткой дверь, ведущую в кухонное помещение ресторанчика Чоя. Позади Уордена плелся насупившийся от обиды Пит. Оба они принадлежали к небольшой группе сержантов в полку, пользовавшихся у Чоя привилегией сидеть в кухне его небольшого ресторанчика. Сев за столик, каждый из них привычным жестом расслабил узел па галстуке, расстегнул ворот рубашки, закатал на два оборота рукава. Бесцеремонно опершись ногами о свежевычшценный и вымытый деревянный чурбан для разделки мяса, они окликнули сидевшего на высоком табурете старого Чоя и попросили его принести нива.
— Эй, косоглазый! Когда же наконец ты плинисес нам пиво? — закричал Уорден, коверкая слова. — Плиниси два цитыли сэсть пива. Бистло, бистло!
Сидевший до этого неподвижно, восьмидесятилетний старик зашевелился и, едва переставляя ноги, зашаркал в другой угол кухни, где стоял большой холодильник. Его сморщенное лицо с редкими седыми усами и бородкой расплылось в широкой улыбке. Старый Чой всегда улыбался Уордену. Молодой Чой считал, что цветастый халат и черная шелковая ермолка, которые носил его отец, портят бизнес. Поэтому, приняв от отца дело, он отказался от почитания каких бы то ни было отцовских традиций и решил принести их в жертву американской деловой этике. Старику Чою было запрещено появляться в своем халате там, где сидели посетители. Даже в дни получки, когда в ресторанчике, как правило, не пустовал ни один столик, всеми делами здесь безраздельно управлял молодой Чой. А старому Чою приходилось просиживать целыми днями на кухне. Он улыбался Уордену, ему нравилось, что тот, особенно когда на него нападала хандра, любил посидеть и выпить пива на кухне, а иногда и весело посмеяться над ним, стариком.
— Хаба-хаба, — продолжал покрикивать Уорден, подмигивая Питу. — Вики-вики, бистло-бистло. Что у тебя, ноги прилипают к полу, что ли, старый козел? Я осень толоплюсь, давай-ка пошевеливайся, пошевеливайся!
Набрав в руки кучу банок с пивом, старый Чой дрожащей походкой едва доковылял до столика, за которым сидели Уорден и Карелсен.
— Ты козел, Чой. Старый козел. Понятно? — продолжал смеяться над ним Уорден. — Твоя мама родила козла. Козла, понимаешь? Ну, козел, бя-я-а. — Уорден поднес пальцы к своему подбородку и изобразил козла.
Старый Чой поставил банки с пивом на деревянный чурбан и, поняв наконец, что его называют старым козлом, радостно захихикал. Его миндалевидные глазки стали похожими на две узенькие щели.
— Моя нет козел, ты сам козел, Уолден, — произнес он сквозь смех.
Уорден резким движением схватил с чурбана пустую пивную банку, глаза его засверкали, на широком лице появилось выражение неудержимой энергии.
— Смотри, старый козел! — крикнул он рассвирепевшим голосом и, нажав на дно банки большими пальцами, одним движением сплющил ее в бесформенный комок. — А ты можешь? Ты сможешь смять так банку? И ты называешь меня козлом? Да я вот возьму и согну тебя так же, как эту банку. Понял? Вот так, вот так… — приговаривал он, хватая новые банки, яростно сплющивая их и бросая через плечо в мусорный ящик. — Я не советую тебе шутить со мной, старый козел.
Старческое морщинистое лицо китайца расплылось в добродушной улыбке; его тело и голова сотрясались от веселого смеха.
— Моя плинесла пиво, — сказал он, протягивая руку к Уордену, — твоя типель платить.
— Ха-ха! — засмеялся Уорден. — Моя ни мозэт платить. Моя нет деньги.
— Твоя платить, твоя платить, Уолден, — настойчиво, не переставая смеяться, повторял старый Чой.
Уорден достал бумажник, вытянул из него банкноту и отдал ее старому Чою.
— Ты, старый козел, хитрый, как лиса. Уж больно много вы денег загребаете. Твой сын скоро станет миллионером.
Довольный и деньгами, и тем, что о нем говорят, старый китаец похлопал мощное плечо Уордена своей тощей, почти прозрачной лапкой и зашаркал с банкнотой к двери в зал для посетителей. Открыв ее, он подозвал приглушенным голосом сына и отдал ему банкноту. Вернувшись со сдачей, все еще улыбаясь, он занял свой пост наблюдателя на высоком табурете. Его сверкающие глазки непрестанно бегали из стороны в сторону.
— Уф! — вздохнул Пит, вытирая тыльной стороной руки пену с губ. Потом большим и указательным пальцами он снял пену, оставшуюся на кончике его носа, и ожесточенно смахнул ее на цементный пол. — Уф! — еще раз вздохнул он. — А ты помнишь, Милт, старый театр Биджоу на Коконат Гроув? — спросил он печальным голосом с высоты своих двадцати двух лет службы в армии. — Интересно, там ли он все еще или нет?
— Конечно помню, — ответил Уорден, качаясь на своем стуле. — Театр «Красная Собака» на улице Бальбоа. Его, наверное, уже закрыли, потому что этот район стал теперь респектабельным. А если не закрыли, то скоро закроют.
— Да, да, — печально согласился Пит. — Наврлэнс никогда уж не был таким. Они даже снесли старый рынок и построили на его месте новый, отвечающий требованиям санитарии. Ты знаешь об этом, Милт?
— Конечно, — безразлично ответил Уорден. Пересказ старых, сто раз рассказанных историй уже начинал надоедать ему. Он взял с чурбана еще одну банку пива.
— Да, было время! — нараспев сказал Пит, мечтательно посматривая на потолок. — Колон. Бальбоа. Панама-Сити. Коконат Гроув. Старый театр Биджоу, и в нем боевик, хроника, карикатуры, аттракционы. У меня есть коллекция самых интересных фотографий, которые я раздобыл и Гроуве. Теперь таких не найдешь, Милт.
— Если ты когда-нибудь попадешься со своей коллекцией фотографий, — заметил Уорден насмешливо, — то можешь тоже попрощаться с ребятами… За порнографические фотографии дают пять лет и увольняют со службы по дисциплинарным мотивам, Пит. Тебе это было бы очень обидно, — продолжал он, — еще семь лет службы, и ты будешь получать денежки по старости.
— Однажды я повел девочку в Биджоу, — мечтательно вспомнил Пит. — Представляешь себе? Но тогда я был совсем молодой еще, заводился с полуоборота…
— Сколько ты выпил пива, Пит?
— Четыре пока. А что?
— Ну, ну, — нетерпеливо сказал Уорден, — давай рассказывай дальше.
— А я уже рассказал все.
— А последний раз ты рассказывал об этом совсем по-другому, — усмехнулся Уорден.
— Да? — удивился Пит. — Значит, тогда я был в другом настроении.
— Ах вот в чем дело! — сказал Уорден. — Эй! Старый Чой! — позвал он громко. — Папа-сан, плинеси исё пива солдатам, бистло, бистло, если не хоцис остаться без болоды.
Старый Чой слез с табурета и, улыбаясь, зашаркал к холодильнику.
— Что ты все время пристаешь к этой старой развалине? — спросил Пит. — Почему ты не даешь ему спокойно умереть?
— Я вовсе не пристаю к нему. У нас с ним полное взаимопонимание. Верно ведь, Чой?
— Твоя платить типель, — сказал Чой, широко улыбаясь и ставя банки на чурбан. — Твоя платить, Уолден.
Уорден достал из бумажника еще одну банкноту и протянул старику.
— Он хозяин ресторана, а управляет им фактически его старший сын, получает деньги от посетителей, выдает немного отцу на расходы и говорит ему, что нужно делать. А я старшина роты, и мне каждый говорит, как нужно управлять ротой. Они говорят мне, кого надо выдвинуть и назначить, кого уволить или разжаловать и как это сделать. Мы с Чоем прекрасно понимаем друг друга.
— Да, все командуют тобой, — согласился Пит.
— Конечно. Даже Маззиоли указывает мне, какой порядок должен быть в канцелярии роты, — с горечью в голосе сказал Уорден. — Ну ладно, пора идти отсюда. Сколько сейчас времени?
— Восемь часов. А куда ты торопишься?
— Ну вот еще! Если мы посидим здесь подольше, то ты, пожалуй, начнешь плакать с этого чертова пива.
— Ты меня не понял, — заметил Пит, снова впадая и мечтательное настроение. — Все, что я видел, все, что я когда-то делал… Все это кануло в прошлое. Ничего уже не будет…
— Конечно, конечно, — рассеянно согласился с ним Уорден. — Ты верно говоришь. Ну, пойдем. Ради бога, пойдем. Надоело мне все это, и твои жалобы тоже надоели.
— Да брось ты, Милт! Куда мы пойдем? — спросил Пит.
— Пойдем в общий зал, — ответил Уорден. — Он вышел из кухни первым и направился к фасаду ресторанчика окружным путем, так, чтобы никто но видел, что они вышли из кухни, потому что находиться на кухне посетителям не полагалось.
За столиком в уголке общего дымного зала сидел один Чоут. Уорден и Пит подсели к нему, заказав себе пива. Вскоре к ним присоединился старшина одиннадцатой роты, который только что кончил играть в покер в притончике О’Хейера. Теперь за этим столиком собрались четверо старых служак. За остальными столиками сидели молодые солдаты. В отличие от шумно спорящей и развязно горланящей непристойные песенки молодежи, четверо старослужащих сидели степенно, с чувством собственного достоинства, вспоминая свою службу в армии в старое доброе время.
— А что, если нам взять несколько кувшинов пива и выйти на воздух? Этот галдеж здесь что-то действует мне на нервы, — сказал Уорден.
Все вопросительно посмотрели на Чоута, поскольку столик в углу был его и он редко садился где-нибудь еще.
— Я согласен, — сказал Чоут. — В дни получки я тоже не люблю сидеть здесь.
Они поставили кувшины с пивом на редкую траву и уселись вокруг них, скрестив ноги по-турецки. Во дворе то там, то здесь виднелись группки распивающих пиво, но их разговор не был таким громким, как галдеж там, в помещении, скорее, он походил на легкое жужжание насекомых. Время от времени на фоне этого жужжания раздавался взрыв смеха, и тогда казалось, что мерцающие на небе звезды подмигивают людям. В этих группках о чем-то спорили, но голоса людей на открытом воздухе не причиняли такого беспокойства, как в ресторанчике. Над горизонтом только что появилась огромная теплая полутропическая луна. Звезды сразу стали казаться менее яркими, а чистый воздух еще более прозрачным.
Пит и Чоут завязали спор о том, где лучше служить — в управлении общественной информации или Панамском военном округе. Они перечисляли преимущества и недостатки того и другого места службы.
— А я служил и там и тут, — флегматично заявил Чоут. — Поэтому кому-кому, а мне-то известно, где лучше.
Пит оказался в явном затруднении, потому что служить в управлении общественной информации ему не приходилось.
— Китай, — послышался голос старшины одиннадцатой роты. — Китай — это самый лучший район для службы. Правда ведь, Милт? Деньги, которые ты получаешь, там дороже в десять— двадцать раз. Такой уж там обменный курс. В Китае рядовой живет как генерал. Как только кончится срок моей службы в этой гнусной ананасной армии, я тут же переведусь в Китай. Правильно, Милт? Ты ведь служил в Китае, скажи им.
Уорден полулежал, опершись на локоть, и смотрел на восходящую луну и на подсвеченные изнутри прямоугольники окон и веранд на фасадах казарменных бараков. Сегодня, в день получки, в них лишь изредка можно было увидеть тень человека. Услышав обращенный к нему вопрос, Уорден приподнялся с локтя.
— Э, какая разница? Все районы одинаковы. — Оп сел и обхватил руками колени. — Мне надоело слушать вас, лентяи. Вечно хотите куда-то перевестись. Вечно остаетесь на сверхсрочную с условием перевестись туда, где вы еще не были, вечно меняете шило на мыло, а через год жалеете, что поменяли. Во всяком случае, — продолжал он после короткой паузы, — в будущем году, когда истечет ваш срок, вам не предложат никакого Китая.
Уорден лег на спину и подложил обе руки под голову.
— Между прочим, в Шанхае мне довелось знать одну девушку из русских белоэмигранток. В этом, пожалуй, единственная прелесть Китая. Там много русских белоэмигранток. Эта была какая-то герцогиня или княжна. Нет, кажется, графиня. Ух и красивая же была, ребята! Самая красивая женщина из всех, каких мне довелось видеть. Мне, конечно, надо было бы жениться на ней…
— Ну и загнул, — сказал нараспев Пит, подмигивая своим соседям. — Прямо как в сказке.
Резко поднявшись со спины, Уорден снова сел, сомкнув руки вокруг колен.
— Ну и черт с тобой! Мне совершенно безразлично: веришь ты мне или не веришь. Ее отец русский; его убили в Сибири. Он дрался там против красных, вместе с солдатами нашего двадцать седьмого… Двадцать седьмой американский пехотный полк в России. Слышал ты когда-нибудь о них, болван? Это же твои соседи! Если ты но веришь мне, я стащу тебя к ним, и сержант Физель докажет тебе. Он знал ее отца.
— Знаю, знаю, — иронически улыбаясь, заметил Пит. — Выпей еще пивка и расскажи нам о ней все сначала.
— А пошел ты к черту, идиот!..
— А вон уже и горнист, — сказал Чоут, увидев человека с горном.
Все сразу же повернули голову в тот угол казарменного двора, где дежурный горнист готовился дать сигнал «вечерняя заря». Сначала послышались высокие повелительные нотки сигнала «выключить огни». Четверо сержантов слушали игру горниста молча, до тех пор, пока он не протрубил весь сигнал и не закончил его повторением первых сложных нот. Затем горнист два раза проиграл тот же сигнал, повернув мегафон сначала на юг, потом на север, в сторону казарм третьего батальона. Огни в окнах и на верандах казарменных бараков потухли, и на дворе стало темнее.
— Ну, — вяло произнес старшина одиннадцатой роты, — этому парню до Прюитта, конечно, далеко. Вы слышали как «вечернюю зарю» играл недавно Прюитт? Клянусь всеми святыми, мне хотелось в этот момент кричать благим матом. Жалко, конечно, что Прюитт не играет больше на горне.
— Да, я слышал его игру, — заметил Чоут. — К нему относятся несправедливо. Ему все время не везет.
— А сейчас к нему стали относиться еще хуже, — заметил Пит. — Сейчас ему достается больше, чем раньше.
Все они посмотрели, как дежурный горнист отошел от мегафона и направился в свою казарму. Они наблюдали за ним молча, воспринимая его как олицетворение той фатальной неизбежности, против которой все они были бессильны.
— Ну что же, ребята, — сказал старшина одиннадцатой роты, поднимаясь на ноги. — Я, пожалуй, успею съездить к тетушке Сю и вернуться назад. Завтра у меня дел по горло.
— Я поеду с тобой, — предложил Пит. — Дай мне взаймы пятерку, Милт, — обратился он к Уордену.
— Пожалуйста, — ответил Уорден, — под двадцать процентов!
Все засмеялись. Уорден поднял нераспитый кувшин пива.
— Бог с ними, с твоими процентами! Хорошо, что деньги у меня есть. Это я так…
— А ты едешь, начальник? — обратился Пит к Чоуту.
— Пожалуй, поеду, — ответил Чоут. — Поехали, Милт, — пригласил он Уордена.
— Нет.
Ухватив кувшин с пивом обеими руками, Уорден высоко подбросил его кверху как раз над чугунной крышкой водопроводного люка. Все, кроме Уордена, отбежали в сторону. Уорден остался неподвижным. Он смотрел, как кувшин летит отвесно вниз, словно свинцовый груз. Мелкие брызги пива падали ему на поднятое кверху лицо, на одежду.
— Полундра! — громко закричал Уорден, когда кувшин с грохотом шлепнулся на чугунную крышку люка и на Уордена полетел целый каскад пивных брызг.
— Ты с ума сошел! — закричал старшина одиннадцатой роты. — Поехали лучше с нами! В такси!
Уорден провел мокрыми ладонями по забрызганному пивом лицу.
— Оставьте меня в покое, — сказал он приглушенно сквозь двигающиеся ладони рук. — Почему вы не идете ко всем чертям?! Оставьте меня в покое!
Он резко повернулся и зашагал прочь от них, по направлению к своей казарме, чтобы принять душ, переодеться и поехать в город для встречи с Карен Холмс в «Моане».
На Уордене был сравнительно новый светло-коричневый двубортный костюм, который обошелся ему в сто двадцать долларов и который он приберегал для особых случаев. Всю дорогу от казарм в город Уорден страшно злился на себя за то, что отправился на встречу с Карен. У него болела рука, она даже распухла немного, и в этом Уорден также винил Карен. Он считал, что зря не остался с Питом и ребятами, забыв, что еще совсем недавно ему было не по себе в их компании. Сейчас ему очень хотелось забыть Карен и всех других женщин ее круга, потому что они все равно но могли понять его. Настроение у Уордена настолько испортилось, что он даже подумал. «Вот самое время умереть и уйти от всех забот». Все эти думы, Уорден знал, означали только одно — он влюбился.
Такси остановилось у бара «Черная кошка», и Уорден решил зайти туда, чтобы прихватить с собой бутылочку виски и выпить для бодрости пару рюмок. Из бара он направился прямо к автобусной остановке, чтобы на автобусе добраться до Уайкики. Теперь у него уже не оставалось сомнений, что он влюбился, и он мог со спокойной совестью признаться в этом самому себе.
К тому времени, когда Уорден сошел с автобуса, выпитые пиво и виски наконец дали о себе знать, тяжелым грузом сдавив ему живот. Уорден был не только влюблен, но и здорово навеселе, а в таких случаях он всегда искал повода с кем-нибудь подраться. Но подходящего случая не нашлось. Никто вокруг не хотел вступать с ним в драку.
Закипая от охватившей его злости, Уорден вразвалку прошел последний городской квартал и направился к тому месту, где пляж вплотную примыкал к парку Кухио. Вокруг были расставлены зеленые скамейки, и на одной из них у него была назначена встреча с Карен. Парк заполнили солдаты в гражданской одежде и моряки, прогуливавшиеся взад-вперед по аллеям. Уордену почему-то захотелось, чтобы Карен не пришла на свидание.
Но она пришла. Карен сидела на скамейке, скрестив ноги и закинув руки за голову, внимательно вглядываясь в темнеющие морские волны. Уордену показалось, что ее плечи вздрагивают от рыданий или тяжелых вздохов. Он направился прямо к ней.
— А, привет, — спокойно сказала она. — Я думала, что ты не придешь.
— Почему же? Я ведь не опоздал. — Уорден почувствовал себя неловко, и это снова разозлило его. Он вспомнил о своих похождениях с другими, подобными Карен, женщинами и сразу понял, что на этот раз с ним творится что-то необычное. Видимо, главная причина состояла в том, что он полюбил Карен.
— Мне просто казалось, что у тебя пет причин приходить, — прервала его размышления Карен. — Ведь это я назначила тебе свидание. Не так ли?
— Нет, не так, — солгал Уорден.
— Нет, так. Я хорошо все помню.
— Но я не пришел бы сюда, если бы не хотел этого.
— Конечно, — тихо сказала Карен. — Но видишь ли, я уже полчаса сижу здесь. Я пришла раньше назначенного времени, и это значит, что я очень ждала встречи. Ты же пришел вовремя.
— Ну и что же? По-моему, не стоит переживать по этому поводу.
— Я и не переживаю. Между прочим, у меня здесь было порядочно шансов оказаться в компании какого-нибудь другого мужчины.
— Это тебя злит? Но ведь нельзя же солдатам приказать не ходить там, где ты сидишь?
— Я только хотела сказать, что место для свидания ты выбрал не очень удачно. Обо мне могли подумать бог знает что.
— Я выбрал это место только потому, что здесь мало шансов встретить кого-нибудь из знакомых. Почему ты не предложила какое-нибудь другое?
— Конечно, ты прав. Но пойми меня. Мне ведь не так часто приходилось бывать на свиданиях. И потом, очень неприятно скрываться от людей.
— У тебя есть какие-нибудь предложения?
— Нет. — Карен взглянула в сторону моря, на бьющиеся о берег волны и закусила губу. — Знаешь, Милт, если я тебе надоела, если ты устал от меня, то лучше скажи прямо. Я не обижусь. С мужчинами так бывает. — Карен притворно улыбнулась, видимо ожидая от Уордена решительного возражения.
— А почему ты вдруг решила, что ты мне надоела?
— Потому что для тебя я не больше чем рядовая шлюха, — строго сказала Карен.
Уорден видел, что она ждет от него энергичного протеста, и действительно хотел ей возразить, но перед ним снова всплыл образ Старка, который, он знал, не мог как мужчина не понравиться Карен.
— Откуда ты взяла это?
Карен рассмеялась. Ее смех больно ранил душу Уордена.
— Дорогой мой Милт, — улыбнулась она. — Разве, по-твоему, у меня это на лице не написано? Ведь к порядочной женщине не стали бы подходить, как ко мне вот здесь. Даже клерк в «Моане», где я зарегистрировала нас под фамилией Мартин, и тот хитро улыбнулся, когда взглянул на меня.
— Ну, этот клерк пройдоха. К ним в отель часто приходят именно по таким делам. Одного я не пойму, какое дело этому клерку до остановившихся в отеле людей? Женщины-туристы, живущие в «Моане», всегда приводят туда своих любовников, но ведь отель от этого только прибыль получает.
— Интересно, чем занимаются мужья этих женщин, пока они развлекаются со своими хахалями?
— Откуда я знаю. Наверное, бродят по городу, ведут деловые переговоры.
— А мне кажется, мужья тоже не теряют времени зря. В этом городе есть достаточно мест, чтобы мужчины могли поразвлечься. Взять хотя бы офицерский клуб. Мой муж, например, всегда там. — Карен встала со скамейки и, ласково взглянув на Уордена, сказала: — Ну ладно. Не пора ли мне возвращаться домой? Как ты думаешь, Милт?
Уорден стоял опустив голову, видимо раздумывая, как сейчас следует поступить. Наконец он понял, что в его интересах поступиться своей гордостью, и тихо сказал:
— Послушай. Зачем все эти разговоры и кто их только начал? Если я, то поверь, мне вовсе этого не хотелось.
Карен поглядела на Уордена и снова опустилась на скамейку. Затем она взяла его за левую руку и потянула к себе.
— Со мной не так уж весело в компании, — мягко сказала она. — Мне лично непонятно, за что ты любишь меня. Ты же никогда не видел меня веселой и счастливой. Но для тебя я постараюсь быть веселой.
— Вот, возьми, — задумчиво произнес Уорден, подавая Карен бутылку. — Это тебе подарок.
— Бутылка? Прекрасно. Только давай договоримся, я всю ее сама выпью, ладно?
— Подожди-ка. Я тоже хочу немного выпить, — улыбаясь, сказал Уорден. Он видел, что Карен искренне рада подарку, и это тронуло его.
— Нет, это мой подарок. — Карен сунула бутылку под мышку, встала со скамейки и, взяв Уордена под руку, потянула за собой.
— Хорошо, пусть бутылка полностью будет твоей. Пусть так. Я не выпью ни глотка, — сказал Уорден.
— Неужели ты сделаешь это ради меня? Неужели?
— Да, да.
— Тогда пошли, — возбужденно произнесла Карен. — Пошли домой, Милт. — Размахивая бутылкой и держа другой рукой Уордена за локоть, Карен двинулась вперед, прямо через пляж к отелю.
Уорден улыбнулся, но, когда понял, что Карен не скоро в этот вечер собирается с ним расстаться, почувствовал раздражение.
— Нам лучше пройтись по пляжу, — тихо проговорила Карен. — В это время здесь почти никого не бывает. — С этими словами она сняла одну за другой туфли и быстро зашагала босиком по песку.
Уорден почувствовал, как раздражение постепенно исчезает.
Они прошли вдоль узкой полоски пляжа и очень быстро оказались у небольшого дома, где находился отель.
— Ну вот мы и пришли, сержант Мартин.
— Прекрасно, госпожа Мартин.
— Я заказала угловую комнату. Окна выходят прямо па море. Она немного дороже других, но ведь мы можем разрешить себе такое удовольствие, не правда ли?
— Нам сейчас доступно все что угодно.
— Подожди. Скоро сам увидишь, какая это светлая и просторная комната. А завтра утром нам принесут завтрак прямо в номер. Комната действительно прекрасная, сержант Мартин.
— Прекрасное место для медового месяца. Не так ли, госпожа Мартин?
— Именно для медового месяца.
Взявшись за руки, они тихо прошли через вестибюль и поднялись па второй этаж. Первой в комнату вошла Карен. Она зажгла свет и, повернувшись к Уордену, сказала:
— Вот видишь. Они даже шторы закрыли для сержанта Мартина и его супруги. Видимо, они нас знают.
Взглянув на Карен, Уорден увидел перед собой лицо жены капитана Холмса, лицо, которое он столько раз издали видел в гарнизоне. Но сейчас все было совсем иначе, и Уордену стало абсолютно безразлично, что говорили о Карен в гарнизоне, какая связь у нее была со Старком, Уилсоном и О’Хейером. Уорден подошел к Карен, нежно обнял ее и горячо поцеловал. От двери к стоявшей в углу постели пролегли красноречивые следы — детали мужской и женской одежды.
— Никто не любил меня так, как ты, — тихо прошептала Карен, прижимаясь к Уордену всем телом.
— Никто?
Карен засмеялась. Ее смех показался Уордену медовой капелью, звучащей на насеке под жаркими лучами солнца.
— Никто.
— Неужели даже одного не припомнишь? — шутливо спросил Уорден.
— Если ты настаиваешь, попробую вспомнить и сосчитать, — в тон ему ответила Карен. — У тебя карандаш есть? А сколько же мужчин, по-твоему, любили меня?
— Откуда мне знать. А ты что, сама сосчитать не можешь?
— Без арифмометра не обойтись, — ответила Карей чуть менее шутливо. — Ты, конечно, арифмометра не прихватил?
— Совсем забыл.
— Тогда мне трудно будет ответить на твой вопрос, — серьезно сказала Карен.
— А может, я и так знаю все?
Карен села в постели и вопросительно взглянула на Уордена. Такого строгого взгляда Уорден никогда еще у нее не видел.
— В чем дело, Милт? — Ее вопрос прозвучал резко.
— Да пи в чем, — попытался улыбнуться Уорден.
— Нет, ты все же скажи. На что ты намекаешь?
— Намекаю? Да я просто решил подразнить тебя.
— Не лги. Я же вижу, что ты что-то скрываешь.
— Вовсе нет.
— У тебя такой вид, будто ты чем-то обижен.
— Совсем я по обижен.
— А почему ты вдруг помрачнел? Плохо себя чувствуешь?
— О моем здоровье не беспокойся, детка.
— Тогда скажи мне, в чем дело?
— Ну хорошо. Ты когда-нибудь слышала о человеке, по имени Мейлоун Старк?
— Конечно, — четко ответила Карен. — Я знаю его. Он заведует столовой.
— Правильно. Но раньше он был поваром во взводе Холмса в Блиссе. Может быть, и тогда ты его знала?
— Да.
— Знала близко?
— Достаточно.
— А сейчас знаешь еще ближе?
— Пет. Теперь я его совсем не знаю. Мы с ним не встречались лет восемь. Что же он рассказал тебе такого?
Уорден взглянул на Карен, потом на свою раненую руку, потом снова на Карен.
— Он сказал, что спал с тобой.
Слова прозвучали как взрыв. Уорден видел, какой удар нанесли они Карен, но она сумела быстро оправиться от потрясения, сумела сделать это так быстро, что Уордену даже показалось, что она была давно готова к такому удару.
«Зачем ты это сделал? — спросил он себя. — Зачем нужно было это говорить? Какая разница для тебя, было что-то между ней и Старком или не было? Никакой!» Но Уорден знал, зачем он все это затеял. Он знал, что рано или поздно разговор об этом все равно зашел бы.
— Ты не должен был этого говорить, — тихо произнесла Карен.
— Нот, должен был. Старк упомянул еще и Уилсона, О’Хепера и Гендерсона.
— Так, значит, я ротная проститутка? Ну что же, я заслужила это. Видимо, уже тогда, когда первый раз встретилась с тобой.
Карен встала с постели и начала собирать свою одежду, разбросанную по полу.
— Уходишь? — спросил Уорден.
— А что ты предлагаешь? Ведь все кончено, и возврата нет, не так ли?
— Не знаю. — Уорден тоже поднялся с постели, подошел к шкафу и взял бутылку с виски. — Я, пожалуй, выпью. А ты не хочешь?
— Спасибо. Меня и так уже тошнит.
— Конечно, правда всегда горька. Но зато недаром говорят: нет дыма без огня, — зло сказал Уорден.
— А ты слышал побасенку о том, сколько раз в жизни женщина умирает? Первый раз, когда ее лишают девственности, второй раз — когда лишают свободы (ото называют браком), третий раз — когда лишают мужа. Это ты слышал?
— Нет, никогда.
— Побасенка пришла мне в голову только сейчас. Четвертый раз женщина умирает, когда ее лишают любовника.
— Мне казалось, что мужчины тебе нравятся не больше, чем мне женщины, — сказал Уорден насмешливо.
— А за что я должна любить мужчин? Особенно если они такие, как ты или как твои грязные друзья? Ты же знаешь, что с твоей стороны было совсем не так уж любезно говорить мне все то, что ты сказал. Тем более что большей частью это неправда, ложь.
— Хорошо. Ну а насчет Старка — правда?
Карен повернулась к нему. Глаза ее горели.
— А ты разве пришел ко мне девственником?
— Так, значит, это правда, — упрямо твердил Уорден. — Как же это у вас было? Хорошо? Он лучше меня?
— Какое тебе дело?
— Я полагал, что, может быть, сумею придумать что-нибудь пооригинальнее и тогда понравлюсь тебе.
— Ты просто нахал. Но чтобы облегчить тебе жизнь, скажу: со Старком мне было плохо, просто отвратительно.
— А как я могу знать, что это правда?
— Кто ты такой, чтобы сомневаться в моих словах? Честное слово, сейчас ты разговариваешь со мной, будто ты мой муж. Впрочем, если хочешь, я все расскажу тебе.
Лицо Карен исказилось в гримасе. Она громко, навзрыд, заплакала.
— Я все расскажу. Можешь потом поделиться со своими дружками в казарме. Посмеетесь вволю.
Карен бросила в сторону собранное белье и, усевшись нагишом на постель, показала на глубокий шрам на животе. Уорден не раз видел этот шрам, но никогда не позволял себе интересоваться историей его появления.
— Видишь этот шрам? — зло начала Карен. — Знаешь, откуда он взялся? Да что я спрашиваю, тебе ведь до этого нет дела. Этот шрам после операции, во время которой женщина лишается всего, что позволяет ей стать матерью. Она даже женщиной перестает быть и только с помощью лекарств сохраняет свою женственность внешне. Так случилось и со мной.
Я никому об этом никогда не рассказывала, но тебе расскажу. Почему потребовалась операция? Причиной было заболевание гонореей, которую я получила, как и многие жены наших офицеров, от мужа. К тому времени мы прожили уже три года вместе. У меня родился сын, наследник, гордый продолжатель рода.
Уже через два месяца после женитьбы я поняла, что муж изменяет мне. Но в этом ничего необычного не было, и я особенно не переживала. Такова уж судьба американских офицерских жен.
Потом, после того как родился ребенок, Холмс почти совсем перестал жить со мной как с супругой. Я не понимала, в чем дело. Но в конце концов и к этому привыкла.
Еще немного спустя муж перестал даже прикасаться ко мне. Я решила, что тут, видимо, дело в том, что у него другая женщина, и все. Разве я могла подозревать, что он тогда лечился от гонореи? Не знала я этого и тогда, когда он однажды ввалился ко мне в спальню совершенно пьяный.
Последствия этого визита дали о себе знать довольно быстро. Возможно, он был пьян и не знал, что делает, но мне пришлось отвечать за его поступок полной мерой. Дайна отвел меня к врачу. Ну и тот сказал, что нужно лечиться.
— Послушай, хватит, — попытался прервать ее Уорден. — Это все ужасно.
— Нет. Сейчас кончаю. Хочу рассказать тебе о Старке. С ним я встретилась уже после возвращения из поездки. Ведь мне нужно было уехать. У женщин гонорея протекает острее, чем у мужчин, и почти всегда требует оперативного вмешательства. Так что я отсутствовала дома довольно долго. Старк прибыл в Блисс во время моего отсутствия. Тогда он был молодым новобранцем. Мне кажется, он очень испугался, когда я ответила на его заигрывания. Ведь я же была женой офицера. Но тогда связь с ним мне казалась необходимой. Я чувствовала себя грязной, и мне хотелось очиститься от этой грязи. Старк стал для меня средством очищения. У нас с ним это было лишь один раз, я испытала острую боль и навсегда возненавидела свой поступок. Но после этого грязь сошла с меня. Понимаешь?
— Понимаю, — почти шепотом проговорил Уорден. — Но но хватит Ли…
— Я кончила. — Карен улыбнулась. — Это все, и теперь я могу уйти.
Она взглянула на Уордена, и улыбка постепенно стала исчезать с ее лица. Карен повалилась на кровать и долго лежала так без движения.
Уорден взял бутылку и подошел к кровати.
— Послушай. Послушай меня, — настойчиво произнес он.
— Ты хочешь, чтобы я ушла? Хочешь поскорее отделаться от этой грязи? — Карен взяла себя в руки. — Хорошо. Я сейчас уйду, только отдохну одну минуту.
Уорден кивнул.
Карен взглянула на него и взяла бутылку из рук.
— Пожалуй, я выпью на дорогу, Милт, — сказала она. — Постой, постой. Ты плачешь?
— Нет, это я так.
— Выпей, — Карен протянула ему бутылку, и Уорден послушно взял ее.
— Я не хочу, чтобы ты уходила, — дрожащим голосом проговорил он. — Я прошу тебя остаться.
— Я тоже не хочу уходить. Мне очень хочется быть с тобой, Милт.
— Ну и правильно. Послушай. Какая же он сволочь, какая сволочь!
— Мне можно не возвращаться до завтрашнего вечера, — произнесла Карен. — Сегодня вечером он будет на вечеринке у полковника Делберта, понимаешь?
— Я люблю тебя, — прошептал Уорден. — Но этот сукин сын, как бы я его сейчас…
Капитан Холмс был не настолько глуп, чтобы не понимать, что у его жены есть любовники. Они прожили двенадцать лет, и за это время он достаточно изучил ее, чтобы безошибочно чувствовать и понимать некоторые вещи. Сегодня жена отказалась приготовить для него обед. Раньше такого не было. Случалось, она не готовила завтрак или второй завтрак, но обед был всегда к его услугам. Домашние обеды являлись одним из условий их соглашения с Карен. «Соглашения! — подумал Холмс. — Нет, пожалуй, лучше сказать — договора о вооруженном перемирии». Это был не типичный брак. А может быть, и типичный?
Вместо того чтобы обедать дома, капитан Холмс перекусил, и, надо сказать, неплохо, в столовой для офицеров-холостяков. Он пообедал там вместе с другими офицерами, жены которых не готовили для них. Испытывая приятное чувство сытости, он сидел теперь со скучающим видом в баре офицерского клуба, как всегда в день получки пустом, и ждал появления полковника Делберта. От нечего делать он наблюдал за тем, как бармен старательно вытирал стаканы.
С тех пор как было проиграно первенство по боксу, отношение полковника к Холмсу стало хуже. Когда Холмс подумал об этом, ему пришла в голову мысль, что за последнее время и многие другие стали относиться к нему значительно хуже. Во-первых, полковник; во-вторых, жена; в-третьих, старшина роты. Кажется, сержант — заведующий столовой — тоже недолюбливает его. Половина солдат в его роте ненавидит его, да и остальные — те, для кого он столько сделал, кажется, не ценят этого. Холмс не знал, в чем тут дело. Очевидно, он все-таки не нашел правильного подхода к людям. Если рассуждать логически, то все должны бы относиться к нему хорошо, потому что самому ему хотелось быть в хороших отношениях со всеми.
«Что же произошло?» — спрашивал он себя, чувствуя, что у него под ногами развертывается какая-то бездонная, пугающая его пропасть. Ведь были мечты об идеальном командире — руководителе солдат, мечты, с которыми он кончал военное училище в Уэст-Пойнте. Где же веселая, благополучная жизнь, счастливая женитьба, добросовестная работа с подчиненными — все то, о чем он когда-то мечтал? И где тот лихой, несущийся во весь опор молодой кавалерист, каким он когда-то был? Холмс не мог припомнить, как и когда все это было утрачено. Куда все это провалилось?
«Ей нужно было выйти за штатского, — размышлял Холмс. — Она слишком умна, чтобы быть женой офицера, слишком воспитанна, чтобы выйти за рядового или сержанта. Ей нужен был бы штатский, богатый штатский человек».
Что касается его самого, то ему не так уж плохо. Он может не возвращаться сегодня домой. Да и не только сегодня, а в любой день, когда ему захочется. Он освобожден от необходимости появляться везде с женой. «Это хорошо, когда жена существует только для видимости. «Номинальная жена», — кажется, так называлась книга, которую я читал когда-то, — вспомнил Холмс. — Я еще прятал ее от матери на сеновале. Как же ее звали? Клей. Берта Клей… Ну что ж, ведь ничего плохого тут нет, если у твоей жены такие же половые инстинкты, как и у всех других людей». А ведь ему с ней когда-то было неплохо. Пожалуй, ему с ней и сейчас неплохо. Да, да, логически он должен был бы чувствовать себя прекрасно.
Чтобы начисто освободиться от пугающего ощущения бездонной пропасти под ногами, капитан Холмс попросил себе еще одну порцию виски с содовой. Он даже позволил себе грубовато спросить бармена, куда провалился этот проклятый Делберт.
Полковник Делберт прибыл с небольшим запозданием и привел с собой в качестве гостя генерала, заместителя командира бригады. Усы полковника Делберта распушились и стояли чуть ли не торчком, когда он представлял Холмса бригадному генералу.
Упомянув, что остальные части (два майора из подчиненного Делберту полка) запоздают, полковник Делберт предложил выйти из клуба и легкой рысцой повел их по внутреннему дворику вдоль каменной ограды, окружавшей ярко освещенный гарнизонный госпиталь. Пройдя через пустовавший в это время павильон, в котором устраивали званые обеды с участием дам, а также давали дамам уроки местного гавайского танца «хали-хали», полковник Делберт подвел их к лестнице на веранде для отдыха, где дамы обычно играли в бридж. Наверх дамы поднимались очень редко. Но сегодня был день получки, и поэтому дамы вообще отсутствовали.
— А ведь ловко это я придумал — выбрал для такого дела день получки, — весело сказал полковник Делберт, обращаясь к бригадному генералу.
— О, несомненно, полковник, — неуверенно ответил генерал, который был значительно моложе Делберта.
Бригадный генерал сразу же понравился капитану Холмсу. Холмс, конечно, встречал его и раньше. Но встречи эти носили официальный характер. Встретиться с генералом па вечеринке — это совсем другое дело. Генерал занимал в гарнизоне высокий пост. Он только что прибыл из Штатов, и о нем отзывались как о замечательном умелом организаторе и руководителе. Поговаривали, что он быстро продвинется и займет место командира бригады, которой командовал сейчас старый и капризный генерал-майор.
— Нас будет пятеро, — сказал полковник Делберт, с трудом переводя дыхание, после того как они поднялись по лестнице. — Шесть женщин. Так будет еще интереснее, правда?
— Полковник Делберт предпочитает веселиться с местными женщинами, — пояснил капитан Холмс.
Бригадный генерал засмеялся и лукаво посмотрел на Холмса. Тот ответил ему счастливой улыбкой.
— Да, — отдуваясь, подтвердил полковник, — не всю же жизнь я буду служить на Гавайских островах. Во всяком случае, надеюсь, что не всю жизнь.
Полковник Делберт, как обычно, снял почти весь клуб и открыл все двери, так что получилась целая анфилада комнат. Первоначально эти помещения предназначались для прибывающих или находящихся в командировке офицеров, но их никогда не использовали для этих целей. Поэтому начальнику офицерского клуба пришла в голову идея сдавать их под вечеринки, чтобы оправдать, насколько это возможно, расходы на содержание клуба. Осуществление этой идеи привело к тому, что клуб стал не только оправдывать себя, но и давать прибыль.
— Ну вот, сэр, — гордо заявил полковник Делберт. — Как вам здесь нравится?
На столе стояло несколько бутылок вина и бутылки с прохладительными напитками, все — с нетронутыми печатями, а также три подноса с сифонами и высокими толстодонными стаканами для виски с содовой и льдом.
— Гм, — довольно промычал бригадный генерал. Он сладко потянулся и глубоко вдохнул свежего воздуха, который полился из только что открытых окон. — Напоминает мне тайные вечеринки давно минувших лет в Уэст-Пойнте.
На лице полковника Делберта появилась угодливая улыбка.
— Я уже заказал бифштексы. О них позаботится мой ординарец Джефф. Оп принесет их из дома. Джефф сейчас внизу, на кухне, подыскивает повара, а потом принесет сюда лед.
Бригадный генерал разглядывал этикетку на бутылке с вином и ничего не ответил.
Полковник Делберт театральным жестом протянул руки вперед и шутливо произнес:
— Генерал Слейтер! Мы, представители…надцатого полка, приветствуем вас в этом пристанище обиженных мужчин!
Капитан Холмс со счастливой улыбкой наблюдал за выходкой взволнованного полковника.
— Сэм Слейтер, — поправил его бригадный генерал, опуская свое стройное тело на слишком мягкий, покрытый ситцевым чехлом стул. — Сэм Слейтер из Шнбойгена. Не нужно этой официальности, Джейк. Вряд ли кто-нибудь уважает ранги и привилегии больше, чем я; это мой хлеб насущный. Но всему есть место и время. Понимаете? А сейчас и не то место, и не то время.
— О’кей, Сэм, — не без труда произнес Делберт. — Учтем поправку… — Он улыбнулся.
— И вы, — Слейтер метнул взгляд на Холмса, — тоже можете называть меня просто Сэмом. Но имейте в виду, если вы позволите себе эту вольность где-нибудь в другом месте, на службе, я разжалую вас в младшие лейтенанты, понятно?
— О’кей, — улыбнулся Холмс. Генерал нравился ему все больше. — Как не понять!
Слейтер посмотрел на него и рассмеялся.
— А знаете, Джейк, — сказал он, — мне нравится ваш протеже.
— Да, он хороший парень, — сказал Джейк с ноткой недоумения. — Но что касается моего протеже, вы, пожалуй, но совсем точны…
— Откровенно говоря, — перебил его Слейтер, улыбнувшись Холмсу, — когда старина Джейк сказал мне, что в пашей компании будет молодой капитан, я подумал: «За каким чертом это нужно?» — Сэм перевел взгляд на Джейка. — Но потом я подумал, что Джейк знает, что делает, и пригласит кого нужно. И я не ошибся.
Это была ложь. И полковнику Делберту было совершенно ясно, что генерал лжет.
— Конечно, конечно. Я был уверен, что он вам понравится, — решительно солгал и Джейк. Завитки его усов при этом нервно задергались, как крылышки только что оперившегося, не умеющего еще летать птенца.
— Полковник, наверное, дал мне полную аттестацию, — полувопросительно заметил Холмс.
— О да, конечно, — сказал Слейтер. — Он рассказал мне о вас все подробности. И очень сожалел, что вы потеряли первенство в чемпионате, которое по нраву должно было бы принадлежать вам.
— Я всегда стараюсь говорить только правду, — заметил Джейк.
— Не всякому младшему офицеру я разрешил бы называть себя просто Сэмом, — заметил Слейтер. — Даже здесь, в этой обстановке. Большинство из них не поняло бы этого, правда ведь, Джейк?
— Конечно, Сэм. Убежден, что не поняли бы, — несколько неуверенно ответил Делберт, покосившись на Холмса.
Капитан Холмс, никогда ранее не державший себя так просто в присутствии полковника Делберта, чувствовал сейчас неуловимое взаимопонимание с бригадным генералом, и это придавало ему смелости. Ему захотелось воспользоваться этим. Ведь не часто приходилось ему видеть полковника Делберта у кого-то на крючке.
Делберт облегченно вздохнул, когда в комнату вошел сержант Джефферсон, доставивший с кухни лед. Он приказал ему приготовить первый коктейль и неотступно наблюдал за его действиями, потом приказал немедленно отправиться в Вахиаву за дамами.
Бригадный генерал все это время стоял у окна и даже ни разу не обернулся.
— Вы знаете, что меня сразу поразило в вас, — напыщенно заговорил Слейтер, обращаясь к Холмсу, — так это то, что в вас нет этого страха. Большинство младших офицеров сейчас как рядовые — почему-то очень робеют перед старшими. Они боятся сказать слово или что-то сделать из-за постоянного страха, что это не понравится старшим. В сущности, и среди старших офицеров большинство страдает этим же недостатком. Очень редко встретишь среди них человека, с которым можно спокойно и интересно поговорить обо всем. Таким, как мне, среди них очень трудно, понимаете?
— Но ведь так было испокон веков, генерал, — непринужденно заметил Холмс.
— Э, не говорите. Вы неправы. Так было вовсе не всегда. У меня на этот счет особая теория.
— Ну что же, расскажите о ней, генерал, — с воодушевлением попросил его Дайнэмайт. — Я — весь внимание. Должен признаться, что и мне нечасто встречаются люди, с которыми можно было бы интересно поговорить, — продолжал он, радостно улыбаясь полковнику Делберту.
Полковник не ответил на его улыбку. Он уже слышал эту теорию раньше и был не в восторге от нее. Она даже как-то пугала его, и он никак не мог согласиться с тем, что в жизни все обстоит именно так. К тому же он считал, что, обсуждая такой вопрос с капитаном, являющимся всего-навсего командиром роты, бригадный генерал подрывает и свой и его, полковника Делберта, авторитет. Поэтому Делберт молча потягивал свой коктейль и не переставал удивляться тому, что такой замечательный человек, как Слейтер, которого он всегда даже побаивался, позволяет себе так просто разговаривать с капитаном.
— В прошлом этот страх перед старшими представлял собой не что иное, как оборотную сторону медали, на которой было вычеканено: «Честь. Долг. Патриотизм».
Слейтер тщательно выбирал слова, очевидно опасаясь, что его но поймут. По мере того как он развивал свою мысль, он воодушевлялся и становился от этого еще более привлекательным. Однако говорил он не горячась, без особого возбуждения. Наоборот, часто откидывался на спину стула и замедлял свою речь, становился внешне спокойнее и холоднее. И именно это-то и нравилось Холмсу.
— Но наступивший век материализма и машин все это изменил, понимаете? — продолжал Слейтер. — Изменилось и значение этих высоких понятий — «честь», «долг», «патриотизм». И не просто изменилось, оно полностью утратилось. Власть машин зачеркнула их, сделала человека своим придатком.
Холмс кивнул в знак согласия. Слейтер высказывал, по его мнению, оригинальную идею.
— От прежнего морального кодекса осталась его негативная сторона — страх перед старшими, перед облеченными властью. Но раньше страх был лишь побочным элементом, потому что имело силу позитивное содержание кодекса, а теперь он стал основой основ, потому что от кодекса, кроме страха, ничего не осталось.
В век машинизации вам трудно заставить человека поверить, что это «почетно», что это дело его «чести» — становиться придатком машины. А заставить нужно. Для этого у вас есть различные возможности. Вы можете заставить его бояться осуждения со стороны друзей. Вы можете пристыдить его тем, что он социальный трутень. Вы можете пригрозить ему голодной смертью или заключением в тюрьму, если он не будет работать на своей машине. В крайнем случае, вы можете пригрозить ему смертной казнью. Короче говоря, увещевание о том, что это почетно, теперь уже не действует. Вы должны держать человека под страхом.
— Боже мой! — воскликнул Холмс, стукнув кулаком правой руки по ладони левой.
Слейтер снисходительно улыбнулся.
— Вот почему у наших младших, да и у старших, офицеров не осталось ничего, кроме страха. Во времена Гражданской войны они еще могли верить, что сражаются за «честь». Теперь— нет. В Гражданской войне машина одержала свою первую неизбежную победу над личностью. Понятие «честь» исчезло. Отмерло.
Чести нет. Остался лишь страх. И тех, кто сегодня управляет людьми, опираясь на такие понятия, как «честь», можно сравнить с ослами. Такие попытки приводят только к развалу или бездействию. А в наше время четкое управление совершенно необходимо, потому что большинство людей должно стать придатками машины, олицетворяемой обществом.
Конечно, на словах ради соблюдения приличия и видимости мы все еще признаем «честь» и отдаем ей должное на вербовочных плакатах и в передовых статьях, и большая часть людей переваривает эту чепуху, потому что боится. Но скажите, разве живая сила нашей армии поступает к нам только с вербовочных пунктов? Не абсурдно ли утверждать это? Нет, господа, у нас сейчас идет призыв на военную службу, первый призыв мирного времени за всю нашу историю. В противном случае у нас не было бы солдат. А солдаты нам нужны. Нам нужны солдаты, подготовленные к войне. Или у нас должны быть солдаты, или мы потерпим поражение. Современные армии, как и любые другие организации современного общества, должны управляться только посредством страха. Значительная часть людей в наше время живет, как я сказал, в постоянном страхе. И это — неизбежность, которая не исчезнет в течение нескольких предстоящих столетий. Если вы не верите мне, если вы не согласны, загляните в наши дома для сумасшедших и убедитесь, как быстро увеличивается число их обитателей. А потом загляните в них еще раз, после того как кончится эта война.
— Я верю вам, — сказал Холмс, — но одну минуточку. А вы сами испытываете этот страх?
На лице Слейтера появилась едва заметная улыбка. «Довольно печальная», — подумал Холмс.
— Нет, — уверенно ответил Слейтер. — Я понимаю все. Я управляю. Я и подобные мне вынуждены принять на себя бремя управления. Чтобы организованное общество и цивилизация в том виде, в каком мы их знаем, сохранились, необходима не только консолидация силы. Необходимо иметь полное неоспоримое право управлять ею и направлять ее. — Слейтер выпил свой коктейль и поставил пустой стакан на стол. — Или мы поймем это и, поняв, выиграем войну, или нас уничтожат. Но если мы поймем это, то в сочетании с нашими производственными способностями и промышленной техникой мы будем непобедимы.
Капитан Холмс почувствовал, как по его спипе пробежали мурашки. Он завороженно смотрел на Слейтера и проникался к нему все большим уважением.
— Лично я верю и считаю, что нам самой судьбой предначертано понять это, — решительно заявил Слейтер. — Но когда придет этот день, мы уже должны будем иметь полнейший контроль над всем. До сих пор контроль осуществляется такими большими корпорациями, как «Форд», «Дженерал моторе», «Юнайтед стейтс стил» и «Юнайтед стейтс стандарт ойл». И заметьте, они преуспевают в этом. Они достигли феноменальной степени контроля за сравнительно короткое время. Но современный лозунг — это консолидация, а корпорации не в состоянии осуществить ее, если они даже захотели бы. К тому же они и не хотят этого. Объединить все под единым централизованным контролем способны только военные.
Капитан Холмс вообразил себе картину страны с шестиколейными бетонированными автомобильными дорогами.
— Начнется война, и все станет именно так, как вы говорите, — сказал он.
— Я убежден в том, — согласился с ним Слейтер. — Социальный страх, — продолжал он, — это самый огромный из существующих источников мощи. Теперь, после того как машинизация уничтожила позитивные элементы прежнего морального кодекса, это, по существу, единственный источник мощи. Жаль, что часто эта мощь расходуется понапрасну. У пас есть люди, чья абсурдная фальшивая мораль ведет к огромным несуразностям, наносит нам крупный ущерб. Когда они пытаются направить своп усилия на решение действительно важных проблем, проблем, требующих немедленного решения, таких, например, как вступать пли не вступать в войну, нх усилия настолько распыляются противоречивыми сантиментами, выражающими «общественное мнение» (патриотизм, с одной стороны, и стремление к «миру» — с другой), что не приносят никаких результатов. В конечном итоге оказывается, что мы со всей своей индустриальной мощью сидим у моря и ждем погоды, проявляем нерешительность (хотя для всех очевидно, что война неизбежна), и так будет тянуться до тех пор, пока тот или иной противник не нападет на нас и не заставит вступить в войну, При этом противник, разумеется, окажется в куда более выгодном положении, чем мы.
— Это же нелепость, — сказал Холмс возбужденно. — Это… это… — он не мог подобрать подходящее слово.
Слейтер пожал плечами.
— …У меня просто кровь закипает от этого, — продолжал Холмс.
— Господа! — вмешался Джейк Делберт. — Джефф еще не приехал…
Ни Слейтер, ни Холмс не откликнулись на его предложение.
— Это же вечерника, господа, а не съезд какой-нибудь, — попробовал пошутит]. Делберт. — Не согласитесь ли вы, что нам следует… Нам надо бы… Может быть, э-э…
Выражение их лиц и глаз было совершенно безучастным, и он постепенно замолк, как плохо заведенный патефон.
— Я… Я хочу пить, — отчаянно произнес Делберт после длинной паузы.
— Конечно, конечно, Джейк, — успокоил его Слейтер. — Давайте выпьем.
— Коктейли готовы, господа! — сказал Делберт.
— Спасибо, Джейк, — поблагодарил его Слейтер.
— Скажите мне, Дайнэмайт, как у вас дела с этим новым солдатом? — Делберт, как видно, решил сменить тему разговора. — Прюитт, кажется, его фамилия. Убедили вы его в том, что он должен выступать на ринге?
— Кого? — спросил Холмс, бросив удивленный взгляд на Делберта, возвратившего его своим вопросом из чистого абстрактного мира в мутный мир конкретности, в котором всегда нужно было что-то делать. — Ах, Прюитт. Нет, еще не убедил. Но мои ребята работают над ним.
— Проводят с ним курс «лечения»? — вмешался Слейтер.
— Да, — ответил Холмс неохотно.
— Вы поступили благоразумно, если возложили эту функцию на своих сержантов, вместо того чтобы заниматься этим самому. Моя теория предполагает, чтобы сержанты в армии боялись своих офицеров, трепетали перед ними и были готовы ради них на все. Секрет состоит в том, — поучительно продолжал Слейтер, — чтобы заставить каждого бояться старших и презирать подчиненных. Сержанты должны хорошо видеть тот водораздел, который существует между рядовым и офицерским составом.
— Но пока это не дает ведь никаких результатов? — настойчиво спросил Делберт, пытаясь перевести разговор к конкретным вопросам и избавиться от этой проклятой теории Слейтера. — Соревнования в этом году начнутся в июне вместо августа. У вас не будет столько времени на подготовку, сколько было в прошлом году, а он еще не сдался, так ведь?
— Не сдался, — раздраженно ответил Холмс, неожиданно снова осознав, что он всего-навсего капитан. — Но я принял все в расчет. Я хорошо знаю, что делаю, сэр, уверяю вас.
— Я уверен, что знаете, дорогой капитан, — ласково сказал Делберт. Наконец-то он почувствовал, что приходит в норму. — Но не забывайте, сынок, что этот солдат, по-видимому, красный, самый настоящий красный. Это в корне меняет дело, понимаете? Я вполне уверен в том, что ваши люди исполнительны и старательны, но когда им приходится иметь дело с красными, то их надо обязательно подталкивать. Бросьте либеральничать. Иначе подорвете свой авторитет у подчиненных, и они не замедлят воспользоваться этим.
— Это правильно, — вмешался Сэм Слейтер. — Если вы открыто поставили себе какую-то цель, нужно настойчиво добиваться ее. Не столько из-за важности самой цели, сколько из-за того влияния, которое все это оказывает на подчиненных.
— Я еще не ставил себе этой цели открыто, — сказал Холмс и сразу же почувствовал, что проговорился. — Мои люди действуют практически по своей инициативе, без моего вмешательства. — Он еще больше почувствовал, что попался в собственную ловушку.
— Да? — На лице Делберта появилась радостная улыбка.
Теперь он решил отыграться. «Эти молодые болтуны никогда не упускают случая выслужиться перед старшими, — подумал он. — Легко рассуждать о высоких материях, но судить будем по делам, а не по словам».
— В таком случае не придется лн вашими людьми заняться мне самому, — продолжал Делберт, — поскольку вы, видимо, избегаете ответственности?
— Нет, — ответил Холмс, сознавая, что действительно попал впросак. — Совсем нет. Я просто стремился достичь этой цели при помощи своих сержантов, не вмешиваясь в дело сам, открыто, как об этом говорил генерал. — Холмс кивнул в сторону Слейтера.
— А я не стал бы полагаться только на сержантов, — сказал Джейк. — Если Прюитт не передумает в ближайшее время, у него не останется времени на подготовку к соревнованиям и вам от него не будет никакого прока, так ведь?
— Да, конечно, — согласился Холмс. — Я намереваюсь подготовить его к гарнизонным соревнованиям на будущую зиму, а не к ближайшим ротным. — На лице Холмса даже появилась снисходительная улыбка, потому что он почувствовал, что из этого раунда вышел победителем.
— Да, — настойчиво продолжал Делберт, — но, если Прюитт но будет участвовать в ротных соревнованиях, он все равно посадит вас в лужу. Ваш авторитет будет подорван. А ведь хорошего в этом мало, правильно? — спросил он, обратившись уже к Слейтеру.
Прежде чем ответить, Слейтер откинулся на спинку стула и внимательно посмотрел на обоих. Ему было ясно, что оба они добиваются его одобрения, и это насторожило его. С точки зрения старшинства и звания поддержать нужно было бы, несомненно, Делберта, но Делберт был труслив и являлся сторонником старой патерналистской школы, с которой ему, Слейтеру, и его поколению рано или поздно придется бороться. А молодой Холмс пришелся ему но душе.
— Да, — сказал он наконец, — это правильно. Важно, — он повернулся к Холмсу, — чтобы вы как офицер не допустили даже намека на то, что рядовой припер вас к стенке. Бокс сам по себе не имеет такого важного значения, — добавил он, переведя взгляд на Делберта.
Делберт предпочел не реагировать на это замечание. Он одержал временную победу и переменил тему разговора. Пока этого было достаточно. Однако то, что ему, полковнику, пришлось вести борьбу с капитаном Холмсом, было само по себе возмутительно.
— Если Прюитт не передумает в ближайшее время, — сказал он Холмсу, — вы любым способом должны сломить его упрямство. Другого выхода нет. Примените свои дисциплинарные права к нему на всю катушку, чтобы по крайней мере к зиме, к гарнизонным соревнованиям, он был готов заниматься делом.
— Слушаюсь, сэр, — сказал с оттенком сомнения Холмс. Он чувствовал поддержку бригадного генерала, но сомневался, достаточна ли она для того, чтобы предпринять фронтальную атаку, и все-таки он решился рискнуть: — Но я сомневаюсь, что это приведет к желаемым результатам. Мне кажется, что этого солдата сломить невозможно.
— Ну, ну, — успокоительно произнес Делберт, посмотрев на генерала, — кто-кто, а вы-то уж сломите его.
— Вы должны сломить любого солдата, — сказал Слейтер холодно. — Вы же офицер.
— Правильно, — обрадованно подхватил Делберт. — Я вспоминаю свою службу в чине капитана здесь, в Скофилдских казармах. У нас был такой рядовой Джон Днллпнджер. Помните? Более набожного, независимого и упрямого человека и представить себе нельзя. Но и его все же сломили. Его сломили здесь, в гарнизонной тюрьме. Большую часть своей срочной службы он провел в гарнизонной тюрьме.
— Но это вовсе не значит, что его удалось сломить, — заметил Холмс, почувствовав, что не может отступить. — Если иметь в виду то, что произошло с ним потом, после того как он ушел отсюда, я бы не сказал, что его удалось сломить.
— Пет, нет, его-таки сломили, — убежденно сказал Джейк. — Этого типа сломили Гувер и его работники. Они не только сломили его, по просто разломали на две части. Точно так же, как они сделали это с Флойдом и со всеми остальными.
— Они убили его, а не сломили, — сказал Холмс.
— А это то же самое. Разве есть какая-нибудь разница? — возмущенно спросил Делберт.
— Не знаю, — ответил Холмс, решив больше не возражать. — Может быть, и нет. — Однако в душе он был не согласен с этим, и это несогласие слышалось в его голосе.
— Нет, — возразил Слейтер, — вы, Делберт, неправы. Несомненно, существует огромная разница. Диллинджер, конечно, не был сломлен. Вам тоже следует быть честным и отдать ему должное.
Джейк Делберт густо покраснел.
— Вы не можете понять этого, — сказал Сэм Слейтер неторопливо. — А вот я могу его понять. Думаю, что и Дайнэмайт может.
Делберт как-то весь сжался па своем стуле, откинулся на спинку, взял в руки стакан с коктейлем и начал тянуть напиток через соломинку. Слейтер продолжал упорно смотреть на него.
— Важно, что они все-таки убили его, — сказал он. — Диллинджер был индивидуалистом, в этом все дело. Но именно поэтому они и должны были убить его, понимаете?
Сначала Холмс почувствовал значительное облегчение. Но потом, но мере того как Слейтер развивал свою мысль, он неожиданно живо представил себе, как пустяковое расхождение во мнениях, например рядового солдата и сержанта, может неотвратимо привести этого солдата в тюрьму, а когда он выйдет из тюрьмы, если его не сломят и он не изменит своего мнения, — под пулю. Оп будет жить и знать, что в любой момент из темноты могут раздаться направленные в него выстрелы. И все. это в мирной стране, в стране, которая не ведет ни с кем никакой войны. Холмс даже задрожал от жуткой, сверхъестественной мысли о том, что и сам он мог бы оказаться в таком положении. Его охватило какое-то странное чувство нереальности всего окружающего.
— Капитан, — гневно обратился к нему Делберт, — я категорически приказываю вам применить в отношении этого упрямого Прюитта все ваши дисциплинарные права, если он не одумается до того момента, когда уже будет слишком поздно, чтобы подготовиться к ротным соревнованиям.
— Я уже давно собирался это сделать, сэр, — сказал Холмс, — но думал, что, может, обойдется без этого.
— Уверяю вас, без этого не обойдется, — настойчиво сказал Делберт. — Считайте, что это категорический приказ, капитан, — добавил он, откидываясь на спинку стула.
Однако повышенный тон Делберта не произвел на Холмса должного впечатления. Его чин и положение в полку были ничто по сравнению с реальной перспективой для Холмса работать в штабе бригады. Но даже если с переходом в штаб бригады дело не выгорит, Делберт ничего не сможет ему сделать, потому что он, Холмс, теперь на примете у Слейтера.
— Очень важно, — сказал Слейтер, вмешиваясь в разговор, как инструктор по фехтованию, который дает наставления своим ученикам, пользуясь паузой в нх схватке, — всегда очень важно помнить логику. Вы не можете позволить одному упрямому ослу преградить путь целому поезду, доставляющему снабжение в гарнизон, правда ведь? Если вам не удается заставить осла сойти с пути, то вы наверняка дадите ему хорошего пинка, не так ли?
— Несомненно, — согласился Холмс.
— Вот к этому все и сводится.
— Совершенно верно, — заметил Холмс, нервничая. — Надо помнить о большинство и о конечных результатах. В интересах дела, возможно, придется даже быть безжалостным и жестоким. Так я вас понимаю?
— Именно это я имею в виду, — удовлетворенно подтвердил Сэм Слейтер. — Тот, кто управляет, должен быть жестоким.
— Да, да, конечно, — согласился Холмс.
— Вы усваиваете все очень быстро, — похвалил его Слейтер.
Делберт больше уже не пытался сменить тему разговора.
Слейтер снова увлекся разъяснением различных аспектов своей теории, причем говорил он теперь даже несколько торопливо. Оп все еще продолжал обсуждать ее с Холмсом даже и тогда, когда появились два майора из полка Делберта, которые были немало удивлены тем, что увидели здесь генерала, и поэтому поспешили налить себе для смелости бодрящего напитка. Заметив, что па них не обращают внимания, они быстренько опустошили свои стаканы.
Слейтер и Холмс продолжали оживленно разговаривать и тогда, когда возвратился сержант Джефферсон, привезший из города дам. Холмс слушал Слейтера очень внимательно, потому что хорошо сознавал то положение, в котором оказался из-за этого Прюитта. Он уже не мог теперь оставаться в стороне от этого дела и должен был идти или вперед, или назад. Слейтер рассказал ему со всеми подробностями об аналогичном случае из своей службы, при этом в глазах его засветились слабые огоньки.
Две самые крупные женщины, из тех, что доставил сюда Джефферсон, уселись к Слейтеру и Холмсу на колени, пили вино и растерянно прислушивались к их разговору. Делберт и два майора уже удалились со своими избранницами в задние комнаты.
Холмс даже как-то позабыл о женщинах. Из разговора с Сэмом Слейтером он узнавал о таких вещах, о которых раньше не имел никакого представления. Перед ним открывались все новые и новые горизонты, надвигалась облачная гряда, один горизонт исчезал, и сразу же открывался другой. Холмсу стоило немалого напряжения ума следить за развитием мыслей Слейтера.
— Разум, — сказал Слейтер, — это величайшее достижение природы. Тем не менее им-то как раз больше всего пренебрегают и его-то меньше всего используют. Не удивительно поэтому, что именно разумные, восприимчивые люди постоянно испытывают горечь и разочарование.
— Я тоже… — возбужденно сказал Холмс. — Всю свою жизнь.
— Все в этом мире основывается па восприятии, на страхе, — улыбаясь, продолжал Сэм Слейтер. — Страх — это ключ ко всему. В потенции он есть в каждом человеке, надо только пробудить его, активизировать. Чем больше у людей страха, тем легче ими управлять.
— Послушайте, вы, — сказала китаянка, — в чем дело, что с вами происходит?
— Абсолютно ничего, — ответил Слейтер.
— Может быть, мы не нравимся вам? — спросила японка, сидевшая на подлокотнике кресла рядом со Слейтером.
— Нет, нет, почему же, — успокоил их Слейтер.
— Пошли, Айрис, — предложила ей японка. — Ну их к черту.
— Понимаете, — улыбаясь, спросил Слейтер, после того как девушки ушли от них, — не разум, а восприятие — вот что главное.
Холмс засмеялся.
— Вы знаете, капитан, — продолжал Слейтер, — я сто раз пытался объяснить свою теорию Джейку. Я объясняю ему это с тех нор, как прибыл сюда. Джейк мог бы сделать многое, если бы только усвоил эту теорию.
— Он уже не молод, — осторожно заметил Холмс.
— Слишком стар, — подхватил Слейтер. — Если вы хотите увидеть растерявшегося человека, идущего в темноте ощупью, то взгляните на старого Джейка Делберта. А ведь он один из тех, кто имеет большой опыт и солидную подготовку, то есть все необходимое для того, чтобы не отставать от времени. Тем не менее он отстает…
Вы знаете, Дайнэмайт, вы, пожалуй, переросли капитана, а для майора пока еще, пожалуй, молоды. Даже я в вашем возрасте был еще только майором, понимаете? Если бы умный и находчивый человек не наткнулся на меня и не составил бы мне протекцию, я до сих пор был бы всего-навсего майором и не превзошел бы Джейка Делберта.
— Но по-видимому, дело не только в этом, — угодливо заметил Холмс. — Дело еще и в том, что у вас была голова на плечах.
— Совершенно правильно, капитан. И вы знаете, мы в армии очень нуждаемся сейчас в способных людях, которым можно было бы оказать необходимое покровительство. А впоследствии нужда в них станет еще острее. Перед такими людьми открываются неограниченные возможности продвижения.
— Для меня дело совсем не в звании, — сказал Холмс. Он говорил так и раньше. Но на этот раз произнес это искренне; он действительно чувствовал, что звание не имеет для него никакого значения. — Для меня важно, — продолжал он, — найти твердую почву, основание, на которое мог бы опереться мыслящий человек, трезвую логику, которая не подвела бы меня. Главное — это, и черт с ним, со званием.
— Вот, вот, точно так же рассуждаю и я. Вы знаете, Холмс, мне нужен такой человек, как вы. В моем штабе сколько хотите болванов и ни одного умного человека. Мне нужен хотя бы одни хороший офицер. Как вы смотрите на то, чтобы перейти в штаб бригады и работать со мной?
— Если вы считаете, что я действительно подойду для такой работы… — сдержанно сказал Холмс. Он сразу же подумал: «А что скажет на это Карен? Если она будет по-прежнему строить из себя недотрогу, то ему никогда не продвинуться вверх…» И еще Холмс живо представил себе лицо Джейка Делберта.
— Давайте сделаем это, черт возьми! — сказал Слейтер. — Послушайте, Холмс, если вы хотите, все будет сделано самым лучшим образом, понимаете? Я завтра же позабочусь об этом… Видите ли, — продолжал он, — фактически это дело с Прюиттом имеет значение лишь постольку, поскольку оно касается вас лично. Дело не в боксерской команде и даже не в вашем престиже. В действительности это — трамплин для испытания и закалки вашего характера.
— Раньше я об этом не думал, — заметил Холмс.
— Полагаю, что вам не следует переходить в штаб бригады, пока вы не решите эту проблему… Это очень важно для вас же, понимаете? А потом, когда вы решите ее и переведетесь в штаб бригады, можете вообще наплевать на эту боксерскую команду. Мы найдем более разумное применение вашим знаниям и энергии.
— Да, да, можно и так, — сказал Холмс, задавая себе в душе вопрос: действительно ли он хочет прекратить тренерскую деятельность?
— Ну вот и хорошо, — улыбаясь, сказал Слейтер и встал из-за стола. — Я не прочь выпить еще стаканчик, да и поговорили мы уже вполне достаточно, правда ведь?
Слейтер подошел к подносу с сифонами и палил себе воды. Философ как-то сразу, совершенно неожиданно превратился в простого человека, как будто кто-то отключил часть его разума.
Капитан Холмс был потрясен всем услышанным. Ему рассказали о новой силе, которая основывается на принципах неотразимой логики, а не па каких-то там ничего не стоящих сентиментальных принципах моралистов. Он знает теперь о силе, имеющей огромные потенциальные возможности поднять человечество на более высокую ступень развития, хотя массы и не поймут этого, может быть, никогда. Эти размышления вызвали у Холмса спазматическое сокращение мышц на животе и непреодолимое мальчишечье желание завопить благим матом. И как это Слейтер смог так просто отключиться от всего этого?
Холмс неожиданно почувствовал, что сомневается в том, что услышал и усвоил здесь, и испугался этого еще больше.
«Для Слейтера это все уже привычное дело, — подумал Холмс, — поэтому он с такой легкостью может отключаться. А для тебя это ново. Кроме того, ты имеешь дурную привычку во всем сомневаться, вот и все. А интересно, Слейтер сомневался хоть сколько-нибудь, когда узнал все это впервые? Конечно же сомневался, — уверял себя Холмс. — А кто его знает? Может, у Слейтера это не вызвало ни малейшего сомнения? Что тогда?» Холмс подумал было спросить Слейтера, не сомневался ли тот в этой теории, но почувствовал, что боится: такой вопрос, несомненно, выдал бы его неверие и сомнения.
И тут Холмс неожиданно понял, что сомневается не в этой теории, а в самом себе. Он сомневается в своей способности в чем-то не сомневаться. Вот в чем дело. А может быть, Слейтер просто ошибся в нем?
Но если Слейтер ошибся в нем, то, следовательно, есть ошибки и в его теории, в его логике. Холмс почувствовал, что под его ногами разверзается все та же бездонная пропасть, а твердая почва снова уходит куда-то в сторону.
А что, если бы его жена не отказалась приготовить для него обед и не побежала па какое-то свидание?
А что, если бы Джейк Делберт предупредил его заранее, что сегодня здесь будет генерал? Тогда Холмс мог бы как-то подготовиться к этой встрече и воспринял бы все иначе.
А что, если Слейтер на самом доле хорошо относится к Делберту и все это была только шутка?
Капитан Холмс совершенно ясно представил себе, что все произошло бы иначе. Когда Слейтер подал ему стакан с освежающим напитком, рука Холмса сильно дрожала.
— Пошли, — сказал, улыбаясь, Слейтер. — Они все там, в задней комнате.
— Да, да, — рассеянно произнес Холмс и последовал за ним, надеясь, что тот не заметил дрожания его руки.
Холмса интересовало, вспомнит ли Слейтер обо всем этом завтра. И почему он сделал его как бы своим доверенным лицом? И почему все-таки земля у него под ногами такая неспокойная, почему невозможно крепко опереться на нее?
«Нет, Холмс. Ты был на неизвестно куда ведущей дороге. Эта дорога привела тебя сюда. Дело в том, что надо верить. Ты должен верить. У тебя должна быть вера. Вот в чем заключается ответ. Единственный ответ».
Он посмотрел на Слейтера и поверил. Он посмотрел на веселящегося Слейтера из Шибойгена испуганно и в то же время с надеждой, как женщина смотрит на мужчину, лежащего рядом с собой, которому она позволила соблазнить себя, которому отдалась, но который отвернулся от нее и захрапел. Холмс понимал, что где-то во всем этом должна быть логика. Не могло же все это произойти чисто случайно.
Завтра он обязательно купит в гарнизонной лавочке новый миксер и поставит его на кухне к приходу жены. Когда она выйдет, то первое, что увидит, будет миксер. Это ей понравится.
Он встал и, слегка покачиваясь, пошел в соседнюю комнату.
Побывав в заведении миссис Кайпфер, Прю убедился, что провести ночь с Лорен ему не удастся. Он опоздал. В связи с получкой к ней уже сформировалась солидная очередь посетителей.
«Тебе необходимо было помнить об этом, — с горечью подумал Прю. — Винить здесь некого. Это система. Чего же еще можно было ожидать в день получки? Она просто-напросто занята своим делом, вот и все. Должна же она зарабатывать себе на жизнь? Это система, и никто здесь не виноват… Единственное, что тебе остается, — это напиться до чертиков, чтобы забыться и не думать ни о какой Лорен…»
«Да, — продолжал размышлять Прю, — пойду-ка я в ресторанчик «Ву-Фэт», он здесь рядом, за уголком… Спущусь в бар в подвальчике, напьюсь в свое удовольствие и посмотрю, что из этого выйдет. Хуже от этого не будет. А потом сяду на автобус и рвану в «Уайкики». Маггио сказал, что он будет там».
Прюитту не пришлось ехать в «Уайкики» и разыскивать там Маггио. Когда Прю вошел в переполненный бар «Ву-Фэт», первым, кого он увидел там, был сидящий у стойки Маггио, а первое, что он услышал на фоне общего гула голосов, был звонкий голос друга, возбужденно спорившего с барменом на итальянском языке.
— Привет! — крикнул Анджелло, заметив вошедшего Прюитта. — Я здесь, Прю! Иди сюда.
С трудом протиснувшись через толпу, широко улыбаясь, Прю подошел к Маггио.
— Что, никак не доберешься? — радостно встретил его Анджелло. — Давай, давай, иди сюда. Забирайся на мой стул, отсюда все видно. И дышать здесь легче.
— А я думал, что ты отправился в «Уайкики» сегодня, — заметил Прю.
— Я поеду туда. А это небольшая подготовка. А ты не хочешь подготовиться, дружище?
— Ну что ж, можно и подготовиться, — ответил Прю, все еще проталкиваясь к стойке.
— Эй, шеф! — крикнул Анджелло, обращаясь к бармену. — Дай-ка вот этому пижону что-нибудь покрепче. Это мой лучший друг. Ему нужна хорошая подготовочка.
Бармен радостно кивнул головой и, слащаво улыбнувшись, взялся за бутылки.
— Он старый служака, — сообщил Анджелло, кивнув в сторону бармена. — Сражался вместе с Гарибальди. Я рассказывал ему о замечательном памятнике Гарибальди, воздвигнутом американцами на площади Вашингтона.
— А откуда у тебя взялись деньги, Анджелло? — спросил Прю. — Насколько мне помнится, сегодня утром у тебя не было, ни цента, ведь вся твоя получка ушла на покрытие долгов?
— Правильно. Честное слово, не было ни цента. Но я случайно встретил парня из пятой роты, который проиграл мне пять долларов. Правда, отдал он мне только половину. Прежде чем ехать в «Уайкики», я могу позволить себе маленькую подготовочку.
— А ты но привираешь?
— Ты что, но веришь? Посмотри мне в глаза. Хоть немного похоже, что я вру? Эй, шеф, подойди-ка сюда, — обратился он к бармену. И, обращаясь к Прюитту, сказал: — Вот, спроси у него. Он скажет тебе правду, мы с ним вместе воевали в отряде Гарибальди.
— Какой еще Гарибальди? Что ты плетешь? Когда жил Гарибальди, вас еще и в помине не было. Я вижу, ты уже порядочно «подготовился». — Прю улыбнулся.
— Ну и что же? — удивился Анджелло, — Это не имеет никакого значения. Тс-с, он подходит к нам, — продолжал Анджелло шепотом, кивая на бармена. — Послушай-ка, дружище, — обратился он к нему, — ты знаешь, какой это замечательный памятник? Просто грандиозный.
— Да, да, — согласно закивал бармен. — Хотелось бы посмотреть па него хоть одним глазом.
— Как бы мне получше описать тебе его, — продолжал Маггио. — Когда я работал в подвале у Гимбела, то, бывало, после каждой получки в субботу клал у его подножия венок из цветов. До чего хорош памятник!
— Гарибальди был хороший человек, — сказал, улыбаясь, бармен. — Мой дедушка воевал в его легионах.
— Ну что, видишь, — торжествующе обратился Анджелло к Прю. — И вот этот пижон тоже высоко ценит Гарибальди, — сказал он бармену, показывая на Прю.
— Послушай-ка, Анджелло. А ты голубиный помет счищал с памятника, когда клал венок?
— Нет, — гордо ответил Анджелло. — Эту работу выполнял мой помощник.
— Гарибальди боролся за свободу, — заметил бармен.
— Правильно. — А как только бармен отошел в сторону, зашипел на Прю: — Не суй свой нос куда не следует. Ты что, хочешь все испортить мне? Я стараюсь заговорить хозяина, чтобы выпить за его счет, а ты, черт возьми, мешаешь мне.
А, пошли ты его ко всем чертям. У меня есть тринадцать с полтиной, и мы можем все это истратить на подготовку.
— Э-э! — радостно воскликнул Анджелло. — Это другое дело! Что же ты не скапал об этом раньше?
— Мне надо оставить только центов пятьдесят на такси. Если я не вернусь к побудке еще раз — мне несдобровать.
— Ох уж эта армия, — сокрушенно пожаловался Анджелло. — Ты знаешь, меня просто тошнит от этой казармы. Пот Гарибальди — это да! Или возьми Джорджа Вашингтона, или Абрахэма Линкольна, или Франклина Рузвельта, Грэя Купера… Сравни это все с пашей армией…
— А генерал Макартур, это тебе не армия? — спросил его Прю. — А его сын, генерал Макартур…
— Правильно, правильно, — поддержал его с иронией Анджелло. — Скажи мне еще о Декларации независимости, о конституции, о правах человека и всякой другой чепухе… Нет, ни слова об этой проклятой армии…
— Ну тогда давай еще по маленькой, — предложил Прю.
— Правильно. Надо как следует подготовиться. Послушай-ка, Прю, а почему бы и тебе не поехать со мной в «Уайкики»? Эти тринадцать с полтиной не бог весть какие деньги, и ты быстро их промотаешь.
— Может быть, и поеду, — уклончиво ответил Прю. — Давай только выпьем еще. Не люблю я этих твоих друзей. Так и хочется им морду набить.
— А, брось ты. Ничего страшного в них нет. Просто они немного странные, вот и все. Зато пить дают, сколько хочешь.
— Ты надеешься, что и для меня найдешь одного? — спросил Прю с отвращением.
— Конечно. Старина Хэл найдет тебе какого-нибудь. В самом деле, почему бы тебе не поехать?
— Да поеду, — раздраженно проговорил Прю, осматриваясь вокруг. — Я уже давно решил, что поеду. Я хотел выпить здесь, а потом поехать в «Уайкики» к тебе. А что он наливает нам? — спросил он, кивая на стаканы.
— Джин с имбирем.
— Так это ж дамский напиток! А почему бы нам не выпить виски? Что у нас, денег нот, что ли?
— Ты хочешь виски, ну и пей виски. Я пью эту дрянь. В «Уайкики» я буду пить шампанское. Там я пью только шампанское, дружище.
Они вышли из бара в половине одиннадцатого. У Прю еще оставалось два с половиной доллара. Они решили поехать на такси.
— Эти дьяволы здорово нас обдирают, — заметил Маггио пьяным голосом. — Они берут по пятьдесят центов с человека за три мили до «Уайкики», ровно столько же, сколько мы платим за тридцать пять миль до Скофилда. Но все равно, в такси ехать лучше, чем в этом проклятом автобусе. Особенно в день получки.
Усевшись в такси и глубоко вздохнув, Анджелло продолжал:
— Ну, теперь я могу дать тебе небольшой инструктаж. Хорошо, что ты не в форме, — добавил он, посмотрев на одежду Прюитта.
— Да? А что плохого, если я был бы в форме? Я люблю форму.
— А они ее не любят, — улыбнулся Анджелло. — Они не любят, чтобы их видели с солдатами.
— Не знаю, как тебе, а мне они не правятся, — медленно проговорил Прю. — Нельзя сказать, что я ненавижу их, а просто они не нравятся мне. Я в их обществе чувствую себя как-то неудобно. Мне стыдно…
— Я знаю, — с готовностью поддержал его Анджелло. — Мне тоже стыдно. Я много раздумывал над этим. Они все говорят, что с рождения такие… что будто бы даже не помнят, когда начали заниматься этим делом.
В разговор вступил молчавший до этого водитель такси.
— Все это чепуха, — сказал он. — Послушайте меня, ребята. Я сам бывший солдат. Держитесь-ка вы лучше подальше от этих ненормальных. Чем больше вы с ними якшаетесь, тем скорее станете такими сами. Они только этого и добиваются. Они любят таких молодых ребят, как вы. Ненавижу этих сволочей, убивал бы их на месте.
— О’кей, — сказал Прю. — Ненавидишь, ну и продолжай ненавидеть. Знай свое дело и не вмешивайся в наше.
Оставшуюся часть пути ехали молча. Каждый думал о своем. По предложению Анджелло из такси они вышли на некотором расстоянии от таверны, чтобы не попасться на глаза кому-нибудь из своих.
Как и другие заведения в городе, таверна «Уайкики» сегодня, в день получки, была переполнена.
— Я подожду тебя у входа, пока ты не убедишься, что они здесь, — предложил Прю.
— Какого черта! — удивился Анджелло. — Ты же бывал здесь раньше? Пойдем вместе, тебе совсем незачем ждать здесь.
— Ну и что же, что я был здесь. Сейчас с пустыми карманами я туда не пойду.
— Но у тебя ведь осталось сколько-то?
— Мало. Не хватит даже на то, чтобы выпить. А просто войти туда, походить по залу и выйти обратно, если ты их не найдешь там… Нет уж, можешь сделать это без меня. Я подожду здесь.
— Ну как хочешь. Пусть будет по-твоему.
Анджелло нырнул в переполненный вестибюль таверны, а Прю остался ждать его у входа, с интересом наблюдая за проходившей но напели публикой. Через несколько минут Анджелло возвратился и радостно сообщил:
— Он здесь, Прю. Уже подобрал и для тебя одного.
Следуя за Анджелло, Прю вошел в таверну. Хрусталь, зеркала, огромные пирамиды бутылок — вся эта непривычная роскошь всегда давила на психику Прю. За стойками приторно улыбались вежливые и услужливые бармены — они здорово умеют дать вам почувствовать, что вы принадлежите к низшему классу. Пройдя через бар, Анджелло и Прю вышли на веранду.
В кабине па четыре человека с прекрасным видом па темнеющее вдали море сидели двое мужчин. Одни из них — высокий, очень худой, с небольшими седыми усиками, коротко стриженными седыми волосами и поблескивающими глазами. Другой — очень полный, с двойным подбородком и необыкновенно широкими плечами.
— Это Прюитт, — представил его Анджелло, — тот самый, о котором я вам говорил. Мой друг. А это Хэл, — продолжал он, махнув рукой в сторону высокого и худого мужчины, — о котором я говорил тебе, Прю. А это Томми, — показал он на второго.
— Здравствуй, — сказал Хэл дребезжащим голосом с иностранным акцентом.
— Здравствуй, Прю, — проговорил басом Томми. — Ты не возражаешь, если мы будем называть тебя Прю?
— Нет, нет, пожалуйста, — ответил Прю, смутившись. Он в замешательстве сунул руки в карманы, но тут же вынул их обратно. Потом прислонился было спиной к стенке кабины, но сразу же оттолкнулся и снова встал прямо, не зная, куда себя деть и что делать.
— Проходите сюда, садитесь, пожалуйста, — вежливо пригласил их к столу Хэл. — Что вы будете пить?
— Коктейль с шампанским, — ответил Маггио.
Хэл рассмеялся.
— Дорогой Тони, как всегда, коктейль с шампанским. Мне пришлось специально для него покупать шампанское и научиться делать коктейли. У пего вкус художника. Святой Антоний Маггио.
— Что ты будешь пить, Прю? — спросил Томми.
— Коктейль с шампанским, — ответил за него Маггио.
— Конечно, — подтвердил Прю.
— Я знаю о тебе по рассказам Тонн. У тебя пытливый ум, которому нужно лишь дать соответствующее направление.
— Я не нуждаюсь ни в чьем направлении, — возмутился Прю. — У меня есть собственное мнение. Обо всем. Включая и гомосексуалистов.
Сидевший напротив Маггио угрожающе покачал головой и сердито взглянул на Прю. Томми смотрел в этот момент в сторону.
Хэл тяжело вздохнул.
— Ты высказываешься довольно резко, Прю, — сказал он. — Впрочем, мы привыкли к этому. Да и ты, поскольку встречаешься с нами впервые, воспринимаешь это слишком болезненно.
— Правильно, — сказал Прю, посмотрев на безразличное лицо подошедшего официанта. — Я воспринимаю это болезненно. Но я хочу, чтобы вы знали мое мнение об этом. Я не люблю, когда мне кто-нибудь рекомендует, как поступать и что делать.
— О’кей, — сказал Томми. — Видишь, Хэл, он вовсе не принадлежит к тем интеллигентам, которые тебя интересуют. Правда ведь, Прю?
— По-видимому, нет, — ответил Прю. — А что касается моей интеллигентности, то, да будет вам известно, я даже седьмой класс не окончил.
— Хэл — преподаватель французского языка, — вступил в разговор Маггио. — Он преподает в какой-то частной школе, в которой учатся дети богачей. А Томми работает где-то в деловой части города. Но он никогда не говорит о своей работе. Где ты работаешь, Томми? Может быть, ты все же скажешь нам? — спросил Маггио, снова бросив на Прю угрожающий взгляд.
— Я писатель, — ответил Томми.
— Но ведь ты работаешь где-то, правда? — продолжал Маггио.
— В настоящее время, — нехотя ответил Томми, — я работаю. Но это только для того, чтобы накопить денег и целиком посвятить себя писательской деятельности. А что касается моей работы, то я предпочел бы не рассказывать о ней. Она мне но нравится.
— Даже я и то не знаю, где он живет и работает, — заметил Хэл. — Он ничего не говорит мне об этом. Мне, например, совершенно безразлично, знают обо мне или нет. Пусть знают. Я действительно преподаю французский язык. Между прочим, я даю частные уроки и ни в какой школе не работаю, — продолжал он, улыбнувшись. — Но поскольку я строго придерживаюсь принципа не путать дело с удовольствием, а удовольствие с делом, эти ужасные отпрыски миссионеров нисколько меня не волнуют. Поэтому для их родителей нет никаких причин опасаться меня.
— Давайте выпьем еще, — предложил Маггио. — Мы много прошли пешком и очень устали.
— А почему ты не позвонил мне? — спросил Хэл. — Я встретил бы вас на машине.
— Мы решили пройтись пешком, — солгал Маггио, — чтобы развить аппетит.
Хэл подозвал официанта.
— Гарсон, повторите, пожалуйста, — приказал он.
— Что мне нравится в тебе, — заметил Хэл, повернувшись к Маггио, — так это твоя простота и непосредственность. Ты чист и прозрачен как стеклышко. Давайте-ка пойдем ко мне домой. У меня там целый ящик свежего французского шампанского, оно разогреет вам кровь. Ты пил когда-нибудь французское шампанское?
— А разве здесь нам дают не французское? — удивился Маггио.
— Нет, — ответил Хэл. — Это вино местного производства.
— Вот черт! — Маггио был разочарован. — А я думал, что пью французское шампанское. Хэл долго жил во Франции, — пояснил он Прю.
— Это правда? — спросил Прю.
— Да, — ответил Хэл. — Ну давайте пойдем. Я купил это шампанское специально для тебя, Тони. Ты знаешь, из-за этой войны покупать его становится все труднее и труднее. Пошли, пошли. Дома у меня будет намного лучше, чем здесь. Очень уж сегодня жарко, а дома можно и раздеться.
— Ну что ж, — согласился Анджелло, — я не возражаю. А как ты, Прю?
— Кто? Я? Пошли, мне совершенно безразлично.
— Ну вот и прекрасно, — обрадовался Хэл. — Я боялся, что если Прю не пойдет, то и ты откажешься, — пояснил он Анджелло.
— Конечно, отказался бы, — весело ответил Анджелло, подмигнув Прю. — Не могу же я бросить своего друга на произвол судьбы.
— Очень трогательные отношения, — проворчал Томми.
Хэл подозвал официанта и расплатился с ним.
У выхода Хэла проводил подобострастным поклоном здоровенный и неуклюжий швейцар-вышибала.
Вчетвером они вышли па улицу, перешли на другую сторону и прошли мимо ряда магазинов для туристов. В витринах виднелись разные спортивные и рыболовные принадлежности, резиновые ласты и очки для подводного плавания. В одном магазине продавали специально только пляжную одежду, купальные костюмы, трусики. Ткани были разрисованы на местные, гавайские, мотивы. Еще один магазин был предназначен исключительно для женщин; в нем продавали легкую верхнюю одежду, тоже с отпечатком гавайских мод, красок и вкусов. Был здесь и ювелирный магазин, в витринах которого было выставлено множество небольших фигурок, вырезанных из китайского гагата. Позади непрерывной цепи магазинов находился известный на весь мир театр «Уайкики», внутри которого росли пальмы, но сейчас он был накрыт. Время приближалось к полуночи, поэтому почти все закрывалось, и даже улицы понемногу начали принимать свой ночной полупустынный вид. Воздух стал прохладнее, дул легкий ветерок с моря, по небосводу, где-то высоко-высоко в восточном направлении, медленно плыли облачка, закрывавшие собой ткань из ярких звезд. Мягко шуршали покачиваемые ветерком огромные листья тянувшихся вдоль тротуаров пальм.
Пройдя огромный белый корпус театра «Уайкики», Хэл повернул в сторону от пляжа — в одну из узких боковых улиц, заросшую невидимой в темноте, шуршащей тропической растительностью.
— Очаровательное место, но правда ли? — сказал Хэл. — Очень уютное.
— О, да, — согласился с ним Томми, — просто прелестное.
Хэл и Маггио шли впереди. Рослому Хэлу приходилось нагибаться чуть ли не до пояса, когда он говорил что-нибудь коротышке Анджелло.
— Я рад, что ты идешь с нами, — прошептал Томми Прюитту.
— Анджелло много рассказывал мне о домике Хэла, я хочу посмотреть его.
— А-а, — разочарованно произнес Томми.
Прю прислушался к негромкому говору впереди идущих.
— Где ты так долго пропадал, маленький звереныш? — спросил Хэл у Анджелло. — Ты не представляешь, как мне хотелось видеть тебя. Я никогда не знаю, в какое время ты появишься, мне остается только надеяться и ждать. А вызвать тебя опасно, да я и не знаю, в какой части ты служишь. Иногда мне кажется, что ты приходишь ко мне только тогда, когда тебе нужны деньги.
— Я весь месяц был во внеочередных нарядах, — солгал Маггио. — Никак не мог вырваться в город, можешь спросить у Прюитта.
— Правду он говорит, Прю? — спросил Хэл громко.
— Правда, правда, — ответил Прю. — Он в черном списке.
— Вы вруны оба, — шаловливо заметил Хэл. — Один врет, а другой вежливо поддерживает его.
— Э, брось, — сказал Маггио. — Хорошо еще, что в эту получку у меня нет денег, а то я напился бы и опять получил бы наряд вне очереди.
— Получается, что в дни, близкие к получке, ты всегда находишься в наряде?
— Да, — решительно сказал Маггио, — получается, что я всегда напиваюсь в получку, а потом получаю внеочередные наряды па две-три недели. Я всегда даю себе слово не пить, но каждую получку напиваюсь. Только вот сегодня у меня не оказалось денег. Я не приезжаю в дни получки не потому, что у меня есть деньги, а потому, что, получив их, всегда напиваюсь. А за этим обычно следует наряд вне очереди. Понимаешь?
Хэл рассмеялся.
— Это звучит довольно убедительно, — весело произнес он.
«Интересно, — подумал Прю, — всегда Анджелло так запутывает его?»
— Боже мой! — неожиданно сказал Томми. — Я бы не вынес этого, быть солдатом. Я бы покончил с собой. Честное слово, покончил бы.
— И я тоже, — согласился с ним Хэл. — Это потому, что мы более интеллигентны, более восприимчивы.
— Да, наверное, дело в этом, — согласился Томми.
— Вот мы и пришли, — объявил Хэл.
Он провел их вокруг молоденькой индийской смоковницы. В темноте Прю споткнулся, зацепившись за торчащие над поверхностью земли толстые корни этого дерева.
— Осторожнее, не упадите, — произнес Хэл.
Они оказались с боковой стороны двухэтажного каркасного домика, выкрашенного в белый цвет. На первый этаж дома вела небольшая, в несколько ступенек, открытая лестница, опиравшаяся на белые столбики.
— Будьте как дома, друзья, — сказал Хэл, открыв входную дверь и проведя их в небольшую прихожую. — Я пойду разденусь. Вы, если хотите, можете тоже раздеться.
— Правда неплохой домик? — спросил Маггио, обращаясь к Прю. — Ты бы не против иметь такой домик здесь, а? Как, Прю? Ты вообрази себе, что живешь в таком домике, а? Неплохо, черт возьми!
Оба они стояли у входа в прихожую и с интересом осматривали все вокруг себя. В доме, по-видимому, поддерживалась идеальная чистота и порядок.
— Нет, не могу, — задумчиво сказал Прю. — Не могу вообразить себе этого.
— Знаешь, почему я хожу сюда, Прю, — сказал Маггио. — Отчасти потому, что в этих проклятых бетонных казармах можно совсем забыть, что в мире существуют такие хорошие и уютные уголки.
Томми провел их в гостиную и уселся в одно из больших светло-желтых, обитых кожей кресел.
— Я сейчас вернусь, только сбегаю в туалет, и мы выпьем, — бросил Маггио.
Прю видел, как Анджелло юркнул в ту же дверь, за которой исчез Хэл. За дверью была небольшая комната, налево от нее ванная, а в конце — вход в спальню. Прю осматривал гостиную.
Недалеко от входа, с левой стороны, располагалась несколько возвышенная площадка, огороженная металлическими хромированными поручнями. На площадке стоял небольшой обеденный столик. Дверь с другой стороны площадки вела в кухню. В противоположной стороне комнаты была большая, застекленная от пола до потолка полукруглая ниша. Шторы на окнах были наполовину приподняты. В середине ниши, у стены, стояла радиола с двумя шкафчиками по бокам для храпения пластинок. У стены справа — большой книжный шкаф с тесными рядами книг на полках. Рядом с ним — хороший письменный стол. Прю обошел вокруг всей комнаты, всматриваясь в каждый предмет и усиленно пытаясь придумать, о чем бы заговорить с Томми.
— У вас есть что-нибудь опубликованное? — спросил он наконец.
— Конечно, — чопорно ответил Томми. — Несколько недель назад опубликован мой рассказ в «Коллиерсе».
— А что это за рассказ? — поинтересовался Прю, рассматривая пластинки. Он заметил, что здесь были главным образом записи классической музыки.
— Любовная история, — ответил Томми.
Прю посмотрел на пего. Томми хихикнул.
— Это история о талантливой юной актрисе и богатом молодом режиссере с Бродвея. Он женился на ней и сделал ее звездой.
— Я не люблю такие рассказы, — сказал Прю, продолжая рассматривать пластинки.
— Я тоже не люблю, — снова хихикнул Томми.
— Тогда зачем же писать их? — спросил Прю.
— Потому что народ любит читать их и платит за них деньги.
— Но ведь эти рассказы не имеют ничего общего с действительностью, — сказал Прю. — В жизни такого не бывает.
— Конечно, не бывает, — согласился Томми. — Но именно поэтому народ и любит их. Народу надо давать то, что он хочет.
— А я не очень верю, что народ хочет читать такие истории.
— А кто ты такой, чтобы судить об этом? — рассмеялся Томми. — Ты что, социолог?
— Нет. Я такой же, как большинство людей. Я, конечно, плохо знаю литературу, но читать такие истории не люблю.
— Их любят но мужчины, а женщины, — сказал Томми.
— Не знаю, — сказал Прю. — Я не уверен в этом.
— Ох уж эти высоконравственные женщины с их взглядами па мораль, — сказал Томми. — Если они не изменят своих привычек, то в один прекрасный день окажутся вовсе без мужчин.
— А-а, понимаю, — нараспев произнес Прю. — Ты хочешь сказать, что своим поведением они добьются того, что все мужчины станут гомосексуалистами.
Прю подошел к письменному столу.
— О чем разговор? — спросил появившийся в комнате Маггио.
Он подошел к Прю, все еще стоявшему у письменного стола. Вслед за Маггио в комнату вошел Хэл.
— Мы говорим о том, почему мужчины становятся гомосексуалистами, — сказал Прю.
— Да? — произнес Хэл со слащавой улыбкой. — А вы знаете, некоторые люди рождаются такими.
Прю покачал головой.
— Слишком много уродливого и ненормального в жизни мне пришлось видеть, начиная от Таймс-сквер в Нью-Йорке и кончая Сан-Франциско, чтобы поверить в то, что это врожденное.
— Уж больно ты стараешься показать, что прошел через огонь и воду, — сказал Хэл раздраженно. — Ты не понимаешь, что быть человеком третьего пола, вот как мы, — это, может быть, трагедия. И эта трагедия достойна уважения.
— Какая же это трагедия и какое может быть уважение, когда у вас отношения основаны па обмане и надувательстве?!
Хэл приподнял брови и уставился на Прю.
— Знаешь, — обратился он к Анджелло, — твой друг просто раздражает меня.
На лице Прю появилась напряженная улыбка. Оп всегда так улыбался, когда слышал от кого-нибудь резкие слова.
— Как я понимаю, — сказал он, — ты стремишься видеть все таким, как тебе хочется, а не таким, как оно есть в действительности. Совсем как в рассказе у Томми о молодом режиссере с Бродвея.
— Знаешь, у тебя, я вижу, пет никакого воображения, — заметил Хэл. — Ты, оказывается, скучнейший тупица.
— Полагаю, что так оно и есть, — согласился Прю, улыбаясь. — В период между бродяжничеством и службой в армии из меня выбили всякую способность воображать.
— А где же шампанское, Хэл? — спросил Анджелло. — Где же оно? Давай-ка, давай открывай. До смерти хочется выпить.
— Минутку, мой мальчик, сейчас будет, — ласково обратился Хэл к Анджелло. — Когда-нибудь, — продолжал он, обращаясь к Прю, — ты убедишься, что воображение — вещь необходимая. Без воображения не проживешь.
— Не обращай на него внимания, Хэл, — попытался успокоить его Маггио. — Прю просто не в настроении. Дай ему выпить, и все будет в порядке.
— Правильно он говорит? — спросил Хэл у Прю.
— Что ж, можно и выпить, — ответил Прю безразличным тоном.
— Идем со мной, Томми! — Хэл направился на кухню. — Помогите мне.
Томми пошел вслед за ним.
— Поди сюда, Прю, — прошептал Маггио, как только они скрылись. Он отозвал его к радиоле в застекленной нише. — Ради бога, не принимай ты все это близко к сердцу, ладно? Ты что, хочешь испортить мне все дело? Прекрати эти споры.
— Ну хорошо, хорошо, Анджелло. Извини меня. Я не знаю, с чего это я так разошелся. Я не хочу расстраивать твои планы, Анджелло. Очень уж эти типы мне не нравятся и раздражают меня.
— Пусть они болтают что хотят, а ты слушай, так же как и я. Ты думаешь, я спорю с ними? Черта с два, буду я спорить с ними. Я просто слушаю их и иногда поддакиваю. Пусть себе болтают. Они болтают, а я прошу принести мне еще выпить, вот и все.
— Я так не могу, — признался Прю. — Ну ладно, ладно, я постараюсь но испортить тебе дело.
— Ух и напьюсь же я сейчас, — сказал Маггио. Он посмотрел на часы. — В шесть утра побудка, — пробормотал он. — Черт с ней, с побудкой, напьюсь в стельку.
Из кухни вышел Хэл, неся в руке два хрустальных бокала с шампанским. Позади него шел Томми, держа в руках еще два бокала.
— Извините, что нет подносов, — улыбнулся Хэл, — зато с бокалами все в порядке. Нельзя же нить шампанское из обыкновенных стаканов.
Они расселись в кружок, подставив свое тело прохладному ветерку, дувшему через закрытую сеткой входную дверь.
— А когда ты был во Франции? — спросил Прю Хэла.
— Я прожил во Франции пятнадцать лет, — ответил Хэл, улыбаясь. — Когда я преподавал в Нью-Йорке, то все время копил деньги на длительное путешествие. Потом я поехал во Францию и оставался там, пока были деньги. Это было до войны, конечно. Сюда я приехал после того, как началась война. Я решил, что на Гавайских островах война наименее вероятна. А как ты думаешь?
— Может быть, — неуверенно согласился Прю. — Но если мы вступим в войну, то в любой части Америки, по-моему, будет одинаково.
— Я слишком стар, чтобы меня могли призвать, — сказал Хэл.
— Да, но я имею в виду ограничения военного времени и всякое такое.
Хэл пожал плечами.
Под действием выпитого вина Прю снова охватили грустные размышления.
Солнце уже клонилось к закату, жара спадала, тени становились длиннее. Прю взглянул на Анджелло: тот размяк и бормотал что-то себе под нос.
— Ты что, уже набрался, Анджелло? — спросил его Прю.
«Если бы дело кончилось только тем, что мы посидим и выпьем, — подумал Прю, — а потом они оставили бы нас в покое и не прикасались бы к нам!»
— Франция — страна свободы, и это действительно так, — произнес Хэл.
— Я не думаю, что слово «свобода» теперь имеет какое-нибудь значение, — возразил Прю.
— А мне кажется, что лично я свободен, — возразил Хэл.
Прю засмеялся.
— А как насчет того, чтобы выпить еще? — спросил он.
— Пожалуйста, — ответил Хэл и, взяв у Прю бокал, отправился с ним на кухню. — Ты не согласен с тем, что я свободен? — спросил он на ходу.
— Принеси и мне бокальчик, — попросил Анджелло. Он неуверенно поднялся на ноги и понес свой бокал на кухню.
— Ты боишься чего-нибудь? — громко спросил Прю, обращаясь к Хэлу.
— Нет, — ответил Хэл, выходя из кухни с двумя бокалами шампанского. — Я ничего не боюсь.
— Тогда ты, конечно, свободен, — сказал Прю. Оп посмотрел, как Анджелло сел на свое место и в один присест осушил свой бокал.
— Я-а свободен! — громко закричал Анджелло. Оп откинулся на спинку кресла и начал болтать ногами, как разбаловавшийся ребенок. — Я совсем как вольная птичка! А ты не свободен! — продолжал он выкрикивать, указывая пальцем на Прю. — Ты завербовался на тридцать лет в армию! Ты раб на тридцать лет! А я — нет. Я свободен. До шести часов утра!
— Тише! — резко оборвал его Хэл. — Разбудишь хозяйку внизу.
— Пошел к черту! Пусть проснется!
— По-моему, тебе пора в постель, Тонн, — сказал Хэл с досадой. — Ты совсем пьян. Пойдем! Я помогу тебе подняться.
Он подошел к сидящему Маггио и, обняв рукой его узкие костлявые плечи, хотел помочь ему подняться на ноги. Но Маг-гио отстранил его.
— Нет уж. Не настолько я пьян. Я, черт возьми, могу подняться и сам. Прюитт, если бы ты не был проклятым, завербовавшимся на тридцать лет солдатом, я бы действительно полюбил тебя.
— Но ты же сам говорил, Анджелло, что служба в армии мало чем отличается от службы в подвале у Гимбела, — заметил Прю с улыбкой.
— Правильно, — заплетающимся языком проговорил Анджелло. — Это мои слова. Я это говорил. Слушай-ка, Прю. Прежде чем кончится срок моей службы, все мы попадем в эту проклятую войну. Это тебе известно? Я ненавижу службу в армии. И ты ненавидишь ее, Прюитт. Ты просто не говоришь об этом. Я ненавижу эту чертову армию. О боже, как я ненавижу ее!
Маггио снова откинулся на спинку кресла. Руки его повисли как плети, голова склонилась на грудь. Он продолжал бормотать себе под нос отборные ругательства в адрес армии.
— Ты публикуешься под своим именем? — спросил Прю у Томми.
Хэл стоял у кресла, в котором полулежал Маггио, и с беспокойством теребил его за руки.
— Конечно, не под своим, — ответил Томми, усмехнувшись. — Неужели ты думаешь, я буду ставить свое имя под этой дурацкой стряпней?
— Ты, наверное, поступаешь правильно, — заметил Прю. — Значит, ты стыдишься своего же рассказа?
— Конечно, — ответил Томми со вздохом. — Неужели я могу гордиться им?
— Я ненавижу все, — бормотал Маггио. — Все ненавижу… Все, все…
— А я вот не играл бы на трубе, если бы не гордился тем, как играю, — сказал Прю. — Я любил играть на трубе, понимаешь? Если я снова начну играть, то так, как раньше, у меня не получится. Мне никогда не придется больше играть.
— О, — сказал Томми с улыбкой. — Трубач! Среди нас, оказывается, есть музыкант, Хэл.
— Нет, — сказал Прю. — Всего-навсего горнист. Но и горнистом мне быть не придется. А ты никогда не напишешь ничего настоящего. Ты только болтаешь об этом.
Прю поднялся на ноги, чувствуя, как вино ударило ему в голову и ноги. Ему хотелось сделать так, чтобы время приостановилось и чтобы завтра в шесть часов не было никакой побудки, хотелось что-нибудь схватить и разбить вдребезги.
— Послушай-ка, — обратился он к Томми. — Вот ты — гомосексуалист. Как ты стал им? Что тебя заставило?
— Я всегда был таким, — ответил Томми, пристально глядя на Прю. — У меня это врожденное.
— Чепуха! — сказал Прю. — Никто таким не рождается.
— Ну и что, ты ненавидишь меня?
— Нет, — ответил Прю презрительно. — Почему же я должен ненавидеть тебя?
— Ты презираешь меня, да? Считаешь меня жалким ничтожеством?
— Нет. Ты сам считаешь, что ты презренное ничтожество. По-моему, ты сам думаешь так, а но я. По-моему, тебе нравится делать все то, что ты считаешь дурным, и, чем дурнее, тем для тебя лучше, тем больше тебе хочется это делать.
— Я знаю, что я дурной… дурной, — пробормотал Томми.
— Замолчи, — резко одернул его Хэл.
Прю повернулся к Хэлу:
— Если нам нравится это грязное дело, друзья, то почему вы не обделываете его друг с другом? Если вы считаете, что такое занятие равноценно настоящей любви, то почему же вы допускаете, чтобы ваши чувства оскорбляли? Ведь каждый, с кем вы имеете дело, оскорбляет ваши чувства. Почему вы всегда тащите к себе тех, кто не разделяет ваших взглядов? Потому что если вы будете делать это друг с другом, то не почувствуете, насколько это дурно. Вот почему вы ищете других.
— Стоп! — воскликнул Хэл. — Томми может говорить что ему угодно, считать себя каким угодно дурным. Я к таким себя не отношу. Я восстаю против общества. Я ненавижу фальшь, на которой держится это общество, ненавижу мораль и протестую против нее. Чтобы отстаивать свои взгляды, приходится быть мужественным.
— Я тоже не очень-то люблю это общество, — усмехнулся Прю. Он чувствовал, как вино ударяет в голову все больше и больше и как все сильнее и сильнее хочется ему что-нибудь разбить или кого-нибудь ударить. — Мне это общество не сделало ничего хорошего. Что я от него получил? Ровным счетом ничего! Оно не дало мне даже того, что имеешь ты. У тебя есть хоть что-то. — Прю обвел рукой вокруг комнаты. — А у меня — ничего. Но я ненавижу общество не так, как ты. Я ненавижу его совсем по-другому. Ты ненавидишь общество, а чем ты лучше его? Ты должен ненавидеть и себя самого тоже. Против чего ты восстаешь, ты и сам не знаешь. Хотя, конечно, мужество для любого протеста нужно, и, может быть, оно и есть у вас, друзья.
— Ха, ха! — неожиданно воскликнул Анджелло. — У меня есть мужество! Все мужество этого проклятого мира — у меня. Я — свободный и мужественный человек. Я сделаю все, что захочу. На полтора доллара в любом винном магазине.
Он с большим трудом поднялся с кресла и, качаясь, едва держась на ногах, направился к двери.
— Куда ты идешь, Тони? — с беспокойством спросил его Хэл. — Вернись, пожалуйста. Слышишь? Я прошу тебя, вернись. Тебе нельзя появляться на улице в таком состоянии, Тони.
— Я пошел гулять! — закричал Анджелло. — Мне нужно подышать свежим воздухом.
Он вышел на веранду и захлопнул за собой дверь. Шлепая босыми ногами, спустился по лестнице, а мгновение спустя грохнулся на землю, и все услышали его неистовую брань в адрес индийской смоковницы. Затем наступила тишина.
— О боже мой! — воскликнул Хэл. — Его кто-нибудь должен остановить. Надо что-то предпринять. В таком виде его обязательно заберет патруль.
— Ты и должен это сделать, — заявил ему Прю.
— Нет, пойди ты за ним, Прю, — сказал Хэл. — Ну, пожалуйста, Прю. Ведь ты не хочешь, чтобы его забрал патруль? Он ведь и твой друг, правда?
— Иди за ним сам! — сказал Прю, усмехнувшись. Он тяжело плюхнулся на кушетку и несколько раз подскочил на се пружинах, как это делают маленькие дети.
— Но я не могу! — воскликнул Хэл. — Честное слово, не могу! Если бы я мог, я, конечно, пошел бы. Послушай, Прю, он настолько пьян, что может привести военный патруль или полицию сюда.
— Ну и пусть приведет, — сказал Прю, рассмеявшись. Он был здорово пьян и неожиданно почувствовал, как ему стало очень весело.
— Но так же нельзя, Прю! — взмолился Хэл. — Полиции уже доносили на нас. Она только и ждет случая, чтобы возбудить против нас дело.
— Но ведь вы же мужественные люди, — с явным удовольствием проговорил Прю. — Неужели вы чего-то боитесь?
Томми поднялся со своего кресла и начал одеваться.
— Ты куда собираешься? — спросил его Хэл.
— Домой.
— Послушай, Прю, — сказал Хэл. — Я пошел бы за ним. Честное слово, пошел бы. Но если меня заберут вместе с ним — мне конец. А ведь полиция, как только увидит меня с ним, сейчас же меня заберет, потому что я у нее на подозрении. Тогда меня выгонят и с работы и отсюда, — он обвел рукой вокруг, — из этого дома.
— Но ты же говоришь, что они и так знают о тебе все, — сказал Прю.
— Да. Но одно дело знают, а другое — попасться им на глаза, можно сказать, с поличным. Ну, пожалуйста, Прю, пойди за ним, — умолял его Хэл. — Он ведь твой друг.
Прю начал натягивать на ноги носки и ботинки. Он никак не мог распутать один шнурок, и Хэл попытался помочь ему. Прю оттолкнул его руку и наконец справился со шнурком сам.
— Ты ведь не очень пьян, Прю? — с тревогой спросил Хэл.
— Нет, не очень, — ответил Прю. — Я никогда не бываю пьяным настолько, чтобы не соображать, что к чему.
— Ты найдешь его, Прю? И если вас заберет полиция, ты не приведешь ее сюда? Ну скажи, Прю.
— По-моему, такие вопросы задавать излишне. Я не из таких, — ответил Прю. — В этом ты уж можешь быть уверен. — Он встал и надел рубашку.
— Всего хорошего. Я прекрасно провел время, — послышался голос Томми. — Увидимся, Хэл. Надеюсь, что и тебя, Прю, я когда-нибудь увижу. — Он вышел на улицу и захлопнул за собой дверь.
Прю снова присел на кушетку и рассмеялся.
— Вежливый парень, а? — спросил он Хэла.
— Пожалуйста, иди, Прю, — умолял его Хэл. — Ради бога, не теряй времени, иди. Тони слишком пьян и может выкинуть что угодно. Найди его, свези домой и уложи спать.
— Но его же одежда здесь, — возразил Прю.
— Возьми ее с собой, — попросил Хэл и забегал по комнате, собирая разбросанную одежду Маггио. — Если ты приведешь его сюда, может кончиться очень плохо. Уж очень он пьян.
— О’кей, — сказал Прю. — Но у меня нет ни цента на такси.
Хэл побежал в спальню за своим бумажником.
— Вот, — сказал он, возвращаясь. — Вот тебе пять долларов. Этого хватит, чтобы доехать на такси до казармы?
— Не знаю. Сейчас слишком поздно, и автобусы уже не ходят. Такси идут от центра, а в центр придется ехать тоже на такси.
— Тогда вот десять долларов.
— Видишь ли, — медленно произнес Прю, покачав головой. — Такси в Скофилдские казармы идут, кажется, только от двух ночи. А сейчас почти уже два.
— В день получки? — удивленно спросил Хэл.
— Конечно, — ответил Прю. — Они всегда ездят только до двух.
— Хорошо, — сказал Хэл. — Ну вот тебе тогда двадцать долларов. Но пожалуйста, поторопись, Прю.
Прю покачал головой.
— Возни с этим Анджелло! — сказал он. — Всякий раз, когда он напивается пьяным, ему обязательно подавай девчонку. Если он не побывает у девчонок, то становится как сумасшедший. В таких случаях он всегда попадает в полицию.
— Ну хорошо, — сказал Хэл, — вот тридцать.
— Послушай, — усмехнулся Прю. — Мне вовсе не хочется брать твои деньги. Убери их. Я довезу его домой как-нибудь.
— Проклятье! — воскликнул Хэл. — Вот сорок. Четыре десятки. Это все, что у меня есть в наличии. Но только поторопись, Прю! Пожалуйста!
— Ну что ж, этого, пожалуй, хватит доехать до дома, — сказал Прю. Он взял деньги и медленно направился к двери.
— Ты не очень пьян, Прю? — спросил с беспокойством Хэл.
— Я же сказал, что никогда не бываю пьяным настолько, чтобы не разбираться, что к чему, — раздраженно ответил Прю. — Думаешь, я хочу, чтобы его схватили? Только я не хочу этого по другой причине, чем ты.
У двери Хэл пожал Прю руку.
— Заходи ко мне, — сказал он. — Заходи когда-нибудь. Можешь прийти и один, без Тони.
— Спасибо, Хэл, — ответил Прю. — Возможно, я приду. Мне всегда нравились мужественные люди, понимаешь?
Дойдя до угла дома, Прю оглянулся. Дверь была уже закрыта и свет выключен. На лице Прюитта появилась довольная ухмылка: в кармане он нащупал четыре хрустящие десятки.
Теперь улица была уже совсем по-ночному пустынной, дома стояли затемненные, молчаливые.
Никаких признаков Анджелло пли Томми. К черту Томми! Нот Анджелло — это да! Ничто вокруг но указывало, в каком направлении скрылся этот пьяный чертенок. Он мог пойти назад, по направлению к Калакауа. Но с таким же успехом он мог решить пойти совсем в обратном направлении, чтобы искупаться в канале Ала-Вай.
Прю зажал под мышкой бумажный пакет с одеждой и ботинками Анджелло, в ночной тишине бумага шуршала необычайно громко, и попытался найти в своих карманах монетку, но, кроме четырех десяток Хэла, ничего не было. На лице его снова появилась довольная улыбка. Прю зажег спичку и поискал в канавке небольшой кусочек плоской гальки.
Торопиться теперь было незачем: все зависело от удачи. Прю испытывал блаженное, полное безразличие ко всему. Конечно, по городу в поисках таких, как Анджелло, где-нибудь бродят пары патрульных из военной полиции, но может пройти добрых два часа, прежде чем они наткнутся на него.
Прю тщательно очистил от пыли кусочек гальки и намочил одну из ее плоских сторон слюной. Потом он не спеша подбросил гальку вверх, как это делают с монетой. В детстве, за отсутствием монет, ему приходилось так делать.
«А ведь этот чертенок может даже вернуться к Хэлу, — подумал Прю об Анджелло. — И Хэл, конечно, примет его. Тогда я буду искать его, а он будет спокойно дрыхнуть у Хэла».
Мокрая сторона гальки — это Калакауа. Сухая — канал Ала-Вай. Прю снова чиркнул спичкой и разыскал подброшенную гальку. Она лежала мокрой стороной кверху.
— О’кей, — сказал он сам себе.
Прю повернул влево, на главную улицу, и пошел по направлению к таверне «Уайкики», чувствуя себя как идущий по следу охотник. На всей улице не было видно ни одного живого существа. Асфальтированная автомобильная дорога терялась где-то вдалеке. Она освещалась лишь частью уличных фонарей, половину из них выключили. Ни машин, ни автобусов, ни людей. Жизнь как будто прекратилась. Сообразив, что он слишком громко стучит по асфальту ботинками, Прю сошел в сторону и дальше пошел по траве.
Потом Прю остановился и прислушался, но тут же вспомнил, что Анджелло был босиком и к тому же в одних трусах.
Ребята из военной полиции, обслуживавшие этот район, были доки. Здесь патрулировали полицейские из форта Шафтер и из штаба. Все они были здоровенные и ходили по улицам парами, тяжело ступая по асфальту солдатскими ботинками, прикрытыми белыми крагами. В Скофилдских казармах в роте военной полиции, обслуживающей гарнизон и Вахиаву, а также дорогу, идущую вдоль водохранилища, тоже здоровые ребята и тоже доки, но Прю был знаком с некоторыми из них. Поэтому встреча с ними грозила бы для него меньшими последствиями.
В поисках Анджелло Прю тщательно осматривал все уголки улицы. Он заглядывал в затемненные дворы, просматривал все скамейки, стоявшие по обочинам дороги, и даже заглядывал под них. Ему казалось, что он ищет Анджелло уже целую вечность. В любую минуту его могли схватить военные полицейские.
Прю прошел по улице Люверс, осмотрел все дворы по обеим сторонам. Потом, проходя по улице Ройял Хавайен, он увидел впереди себя молчаливо движущуюся тень. Прю перешел через Калакауа, нырнул в Ройял-парк и пошел крадучись по его кромке. Когда он дошел до улицы Снсайд, до того места, где с Калакауа дорога поворачивает к отелю «Ройял Хавайен», на другой стороне от Ройял-парка он увидел человека в трусах, мирно сидящего на придорожной скамейке.
— Эй, Маггио! — крикнул Прю.
Человек оставался неподвижным.
Не спуская глаз со скамейки и с сидящего на ней человека, Прю пробрался сквозь заросли парка поближе. В нескольких шагах позади скамейки горел уличный фонарь, и Прю убедился теперь, что это был Анджелло.
— Ух, черт тебя возьми, Анджелло, — сказал Прю и сам не узнал своего голоса.
Маггио по-прежнему не шевелился. Его распростертые руки лежали на спинке скамейки, голова с густой черной шевелюрой запрокинулась назад.
— Анджелло, это ты? Проснись же, черт тебя подери.
Маггио не двигался. Прю остановился напротив него и невольно улыбнулся. Он был рад, что их все еще окружала ночь и тишина.
— Эй, Анджелло! Проснись же ты, наконец! Давай, давай просыпайся да поедем в центр, зайдем к девочкам…
— Извините меня, сэр, — пробормотал Анджелло, не двигаясь и не открывая глаз. — Я больше не буду. Но не сажайте меня в тюрьму, сэр. Пожалуйста, не оставляйте меня на сверхсрочную. Честное слово, я не буду…
Прю склонился над ним и потряс его за обнаженное костлявое плечо.
— Да ну же проснись, Анджелло!
— Я не сплю, — ответил Анджелло. — Просто я не могу пошевелить даже пальцем. Мне никуда но хочется идти.
— Но мы должны идти.
— Я знаю. Но может быть, мы посидим здесь?
— Господи боже! — фыркнул Прю. — Ну надо же так набраться? Давай, давай просыпайся. Я принес теб-е одежду и ботинки.
— Я не хочу одеваться, — пробормотал Анджелло.
— Но я же принес тебе все.
— Ну и что же! Ты, кажется, сказал что-то о девочках? — Анджелло открыл глаза и рассеянно посмотрел на Прю.
— Конечно. Я выманил у твоего приятеля сорок долларов. Он очень боялся, что тебя заберет полиция и ты приведешь ее к нему домой. Он просил разыскать тебя и отвезти домой, в казармы.
— У-у-ф! — встряхнувшись, сказал Анджелло. Он выпрямился и энергично потер лицо руками. — Я не пьян, дружище. — Потом, помолчав секунду, добавил: — А ты, оказывается, можешь действовать и без моих указаний. Самое большее, что мне удавалось от него получить, — это двадцать два с половиной доллара. И это еще при условии, что я за них расплачусь. Хотя я так и не расплатился.
Прю весело рассмеялся.
— Я не получил бы их, если бы он не испугался так, что наложил себе в штаны.
— Ну? В самом деле наложил?
— Нет, шучу.
— Видишь, Прю, я не пьян. Я просто обманул вас всех. — Маггио попытался было встать на ногн, но его сразу же потянуло в сторону, к стоявшему рядом фонарному столбу. Обхватив его руками, чтобы не свалиться на землю, он продолжал: — Я не пьяи…
— Ну конечно, ты совсем не пьян, — успокоил его Прю.
— Да, не пьян. Просто споткнулся о какой-то бугорок… — Осторожно, едва удерживая равновесие, он оттолкнулся от столба. — У-у-х! — закричал он, запрокинув голову назад. — Черт с ними со всеми, я останусь на сверхсрочную!
— Заткнись ты, сумасшедший, — остановил его Прю. Подскочив к Анджелло, он схватил его рукой за пояс трусов, потому что тот, потеряв равновесие, начал падать па спину. — Ты что, хочешь, чтобы сюда пришел патруль?
— Патруль! Патруль! Патруль! — завопил еще громче Маггио. — Иди сюда, возьми нас! Мы здесь! Па-а-т-р-руль!
— Вот дурак! — Прю перестал держать Анджелло, и тот плашмя плюхнулся па землю.
— Посмотри на меня, Прю. Меня пристрелили… Я покойник. Пошлите, ребята, мою медаль домой, матери… Она, может быть, заложит ее…
— Вставай! — прикрикнул на него Прю. — Вставай же, черт тебя возьми! Надо сматываться отсюда.
— О’кей, — пробормотал Анджелло. Держась за скамейку, он с трудом поднялся на ноги. — Сколько времени пройдет еще, до того как мы начнем воевать, Прю, как ты думаешь? — неожиданно спросил он.
— А может быть, мы вовсе и не будем воевать, — ответил Прю.
— Э, нет. Воевать мы будем.
— Я знаю, что будем, — вяло согласился Прю.
— Пойдем, — предложил Маггио, рассмеявшись. — Пойдем в город.
— Надо найти такси. Но сначала тебе надо надеть все это, — сказал Прю.
— О’кей, Прю. — Анджелло снова упал на землю. — Кто меня ударил? — закричал он. — Кто?
— Тьфу, дьявол! — сплюнул Прю от досады. Подхватив Анджелло под мышки, он оттащил его с освещенного места у скамейки в тень за кустами.
— Ой, Прю, потише, — запротестовал Анджелло. — Ой, ой!
— Тише! Послушай-ка!.. Послушай!..
Они оба затаили дыхание и прислушались. Анджелло сразу протрезвел. С конца улицы доносился ясно различимый стук тяжелых солдатских башмаков об асфальт. Люди разговаривали, голоса их становились все громче и громче. Потом послышался глухой удар полицейской резиновой дубинки по фонарному столбу.
— Чего ты лупишь? — возмутился один голос. — Потише нельзя?
— Я знаю, тебе уж очень хочется забрать кого-нибудь, — ответил другой голос. — Все хочешь сменить капральские лычки, да?
— Заткнись.
— Вот видишь, — тихо сказал Прю. — Это они на твой крик пришли сюда. Пойдем. Вот сюда, здесь потемнее. Давай сматываться.
— Извини меня, Прю, — пробормотал Анджелло протрезвевшим голосом.
Он послушно последовал за Прю, понимая, что накликал беду. Они прошли через Ройял-парк, мимо гостиницы «Уиллард» и, стараясь не шуметь, пробирались через кустарник до тех пор, пока не вышли к дороге около пляжа, ведущей в Калиа. Послышалось спокойное дыхание ночного прибоя.
— Ну вот, — сказал Прю, остановившись. — Теперь одевайся.
— О’кей, Прю. Давай пакет. А что мне делать с трусами?
— Ну-ка, дай-ка их мне. Слушай, Анджелло, ты правда уже трезвый? Эти ребята наверняка будут искать час там, на Калакауа. Один из них может попытаться пройти на Люверс, чтобы заставить нас выйти к дороге на Калиа. Нам лучше всего пройти по Калиа до форта Де-Русси, а оттуда — домой, не заходя на территорию гарнизона. Слушай же меня, черт тебя возьми!
Маггио повернулся лицом к Прю. По его щекам бежали слезы.
— Будь они прокляты! — гневно сказал Анджелло. — Скрываться, как будто мы какие-нибудь воры или преступники. Надоело мне все это! Надоело бояться, что эти молодчики услышат нас. Надоело! Не хочу, понятно тебе? Не хочу!
— Ну хорошо, хорошо. Успокойся, Анджелло. Успокойся. Ведь ты не хочешь, чтобы тебя забрали? Ты все еще пьян.
— Конечно пьян. Ну и что же? Нельзя солдату и выпить, что ли? Нельзя солдату идти по улице, засунув руки в карманы, да? Пусть забирают. Лучше уж оказаться в тюрьме, чем все время бояться, что попадешь туда. Пусть забирают. Я не какой-нибудь бродяга или подонок. Чего мне бояться?
— О’кей, о’кей, о’кей. Успокойся.
— А чего мне успокаиваться? Это тебе должно быть спокойно, потому что ты завербовался па тридцать лет. Я не завербовывался. У-у-х, у меня что-то переворачивает весь живот…
— Дыши глубже, Анджелло. Дыши глубже, тебе будет легче. Я сейчас же вернусь, сию же минуту. Только выброшу эти чертовы трусы.
Прю спустился вниз, где слышался шум набегающих и откатывающихся волн. Он бросил трусы в воду и пошел назад, туда, где остался Маггио. Но его там уже не было.
— Эй, Анджелло, — позвал Прю придавленным голосом. — Где ты? Анджелло!
Не получив ответа, Прю повернулся и побежал по улице Люверс, по направлению к освещенному месту. Он бежал быстро, но старался не стучать башмаками, ступать на носки.
Не добежав до освещенной части улицы, Прю остановился и быстро свернул в сторону, в затемненную боковую аллею. На углу, как раз на границе между светлым пятном от уличного фонаря и затемненной частью улицы, маленький Маггио ожесточенно дрался с двумя здоровенными патрульными полицейскими из форта Шафтер.
Один из них лежал на земле животом вниз, а Маггио сидел у него на спине, как краб, и ожесточенно колошматил кулаками по голове. В тот момент, когда Прю увидел эту картину, другой полицейский со всего размаха ударил Маггио по голове резиновой дубинкой и стащил его со спины своего товарища. Потом он нанес ему по голове еще несколько ударов дубинкой. Маггио прикрыл голову руками. Удары обрушились на пальцы рук, и Маггио стал постепенно приседать. А полицейский продолжал наносить удар за ударом.
— Давай, давай! — кричал Маггио. — Ударь еще раз, стервец! Ударь, ударь!
Второй полицейский поднялся на ноги и тоже стал бить Маггио дубинкой.
— Ну, ну, давайте, бейте оба! Давайте бейте, еще, еще… Бейте сильнее! — Он попытался подняться, но его сразу же сбили с ног.
Прю выскочил на тротуар и побежал к месту драки, стараясь не топать ногами, чтобы напасть неожиданно.
— Назад! — закричал Маггио, увидев подбегавшего Прю. — Я обойдусь без тебя. Это тебя не касается. Мне не нужно никакой помощи.
Один из полицейских осмотрелся вокруг и, увидев Прюитта, ринулся было ему навстречу, но Маггио успел ухватить его за ногу, и тот упал. Маггио сразу же взобрался ему на спину и, не переводя дыхания, начал наносить удар за ударом.
— Конечно… вас двое таких верзил, да еще с дубинками… Что же вы, не можете справиться? Не можете? Уходи отсюда! — крикнул он Прюитту. — Слышишь? Уходи отсюда!
Упавший полицейский начал медленно подниматься, но Маггио продолжал сидеть на нем и колотить по голове. Полицейский пытался сбросить его, как сбрасывает седока необъезженная лошадь.
— Уходи! — еще раз крикнул Маггио Прюитту, снова падая на руки и на колени и снова вставая. — Иди отсюда, тебе здесь делать нечего!
Приближаясь к Прюитту, второй полицейский начал вытягивать из кобуры пистолет. Прю повернулся и скрылся за кустарником в неосвещенной части улицы. Оглянувшись, Прю увидел, как первый полицейский, вынув пистолет, прицеливается ему в спину. За кустами Прю повалился на землю и продолжал отступать, как солдат на поле боя, по-пластунски.
— Убери свой пистолет! — закричал на него второй полицейский. — Ты что, с ума сошел?
— Иди сюда, помоги мне справиться с этим! — крикнул первый полицейский.
— А мой убежит тогда.
— Иди помоги мне удержать этого!
— Не позвать ли вам на помощь еще один патруль, а? Или вы считаете, что справитесь со мной вдвоем? — рычал Маггио.
Прюитт лежал в кустах, тяжело дыша. Он слышал каждое слово.
— Давайте, давайте, — продолжал Маггио, — идите сюда! Что же вы, не можете свалить меня? Сукины дети! Это все, на что вы способны? Ну, подходите!
Прю прислушался. Слышны были глухие удары резиновых дубинок.
— Возвращайся в казармы, — услышал Прю приглушенный голос Маггио. — Я знаю, что делаю. А ты возвращайся, слышишь?
Через несколько секунд Маггио умолк, но глухие удары дубинками все еще продолжались. Прю лежал и слушал. Его кулаки невольно сжались. Наконец удары прекратились.
— Ну что, мне идти искать второго, Джек? — услышал Прю.
— Зачем? Он давно убежал. Давай доставим в участок этого.
— Теперь ты получишь сержантские нашивки. Интересно, что это за идиот? Прямо сумасшедший!
— Не знаю, — ответил полицейский, которого звали Джеком. — Пойдем, надо позвонить по телефону.
— А все-таки неважное у нас занятие, а?
— Я не напрашивался на него. Ну, пойдем вызывать машину.
Прю поднялся и пошел по направлению к пляжу, к дорого на Калиа, которая вела к форту Де-Русси. Он шел, выбирая наименее освещенные тропинки между кустов. Дойдя до пляжа, он сел на песок и прислушался к шуму волн. Вскоре он почувствовал, что по его щекам бегут слезы. Прю плакал.
В казармах военной полиции в форту Шафтер Анджелло Маггио продержали три дня. Потом под охраной отправили в Скофилд, в гарнизонную тюрьму. До суда с ним обращались как и со всеми другими заключенными. Вместе с другими он работал шестнадцатифунтовой кувалдой в каменоломне на перевале через хребет Вайанае.
Документы на Анджелло Маггио составил старшина роты Милтон Уорден. Служба военной полиции предъявила ему обвинения по целому ряду пунктов. Маггио обвиняли в пьянстве и нарушении общественного порядка, в сопротивлении при задержании, невыполнении прямого приказа старших и в нанесении побоев сержанту при исполнении им служебных обязанностей. В рапорте военной полиции предлагалось предать его специальному военному суду низшей инстанции. Максимальное наказание, которое мог вынести Маггио этот суд, — шесть месяцев заключения и каторжных работ в исправительно-трудовом лагере и лишение денежного содержания на тот же срок.
В полку ходили слухи, якобы заведующий канцелярией Фенис О’Беннон сказал по секрету старшине роты Уордену, что если военная полиция докажет, что Анджелло Маггио нанес кому-нибудь серьезную травму или был в самовольной отлучке, то его могут предать военному суду высшей инстанции. Этому суду обычно поручалось рассмотрение более серьезных преступлений и нарушений. Максимальное наказание, к которому мог приговорить военный суд высшей инстанции, — пожизненное заключение или смертная казнь. Такой приговор выносился сравнительно редко. Помимо этих двух «судов существовал еще один, который мог приговорить обвиняемого к тюремному заключению сроком па один месяц и лишению двух третей денежного содержания на тот же срок. Рекомендаций передать дело рядового Анджелло Маггио в этот суд не было.
По истечении шести недель, которые потребовались для составления многочисленных документов, Анджелло Маггио привезли под охраной в здание штаба полка, где должен был состояться суд. В состав суда входили три офицера. Интересы Маггио в суде представлял специально назначенный защитник. Начальника службы военной полиции на суде не было, а роль обвинителя выполнял майор военной полиции. Для судебного разбирательства привлекли трех свидетелей: сержанта (бывшего капрала) Джона Арчера, рядового первого класса Томаса Джеймса, патрульного из роты военной полиции форта Шафтер, и рядового первого класса Джорджа Стюарта, писаря из роты военной полиции форта Шафтер.
Перед началом судебного процесса Анджелло Маггио сообщили, что в дополнение к правам, которыми он мог бы пользоваться в гражданском суде, здесь, в военном суде, ему предоставляются следующие гарантии:
а) перед началом суда он имеет право дать свидетельские показания, увидеться со свидетелями и подвергнуть их перекрестному допросу;
б) дело будет рассматриваться такой судебной инстанцией, которая имеет наименьшие дисциплинарные права;
в) ему бесплатно предоставляется защитник;
г) он имеет право сделать суду заявление, не связанное клятвой, и не подвергнуться при этом перекрестному допросу;
д) прежние судимости не могут повлиять на определение степени его виновности по данному делу;
е) ему будет дан отпечатанный на машинке протокол судебного заседания;
ж) решение военного суда будет автоматически пересмотрено высшей инстанцией, прежде чем оно вступит в силу;
з) по истечении трех месяцев заключения в штрафных казармах или в гарнизонной тюрьме дело будет пересмотрено высшими инстанциями на предмет смягчения приговора;
и) в любое время пребывания в заключении, при соответствующем поведении, отношении к работе и прилежании, он может быть возвращен на службу в качестве рядового солдата с восстановлением во всех правах.
Председатель суда информировал Анджелло Маггио о его праве дать показания в свою пользу и одновременно заявил, но отсутствие таких показаний никоим образом не будет использовано судом против него. Председатель повторил также, что, если Маггио желает, он может сделать не связанное клятвой заявление; он не будет после этого подвергнут перекрестному допросу.
Анджелло Маггио заявил, что он понимает все свои права и что свидетельские показания в свою защиту давать не будет.
Затем были вызваны свидетели обвинения, и суд начался. Дело слушалось в течение четырнадцати минут. Анджелло Маггио признали виновным по всем пунктам обвинения и приговорили к шести месяцам заключения в гарнизонной тюрьме Скофилдских казарм на Гавайских островах и к лишению денежного содержания на тот же срок.
В своей речи перед оглашением приговора председатель суда заявил, что армия без дисциплины — это толпа, совершенно бесполезная на поле сражения; что поэтому существует военный кодекс, которым и руководствуется правосудие в армии; что этот кодекс разработан на основе положений, записанных в конституции; что содержащиеся в нем правила появились еще раньше, чем сама конституция, и что первый военный кодекс разработан военным комитетом под руководством Джорджа Вашингтона и принят конгрессом в 1775 году; что правила эти время от времени корректировались конгрессом в соответствии с изменявшимися условиями и положениями, содержащимися в своде законов и разработанными гражданскими властями для управления армией. Председатель суда добавил также, что самим военным кодексом предусматривается, чтобы солдатам была обеспечена безусловная возможность ознакомиться с основными правилами поведения; что положения военного кодекса зачитываются и разъясняются солдату не более чем в шестидневный срок после поступления его на военную службу; что повторное ознакомление солдата с этими положениями должно производиться через каждые шесть месяцев; что ответственность за своевременную информацию о них возложена на командира части, в которой солдат служит, и что быть информированным о них — это право каждого солдата.
Анджелло Маггио заявил, что он понимает свои права и что он был информирован о них.
Затем председатель суда объявил приговор, указав, что он вступит в силу только после утверждения вышестоящей инстанцией.
Из зала суда Анджелло Маггио отправили обратно в гарнизонную тюрьму ждать утверждения приговора. Вместе с другими заключенными он работал в каменоломне на перевале через хребет Вайанае. Для утверждения приговора потребовалось восемь дней.
Приговор рассматривал полковник Делберт, командир полка, в котором служил Анджелло Маггио. Делберт не внес в него никаких изменений. Полный протокол судебного заседания, включая заключение прокурора полка и решение самого полковника, был направлен затем генерал-майору Эндрю Смиту, командиру бригады, в которую входил полк Делберта. Здесь документы просмотрели опытные юристы из отделения военной прокуратуры штаба бригады, которые доложили генералу Смиту, что действия всех нижестоящих инстанций вполне законны и решение полковника Делберта можно утвердить. Генерал Смит издал специальное постановление военного суда, которым Анджелло Маггио признавался виновным по всем пунктам предъявленного ему обвинения и приговаривался к шести месяцам заключения в гарнизонной тюрьме Скофилдских казарм на Гавайских островах и лишению денежного содержания на такой же срок. Это постановление военного суда было объявлено во всех частях бригады и вывешено на специальных досках для объявлений в ротных канцеляриях.
Анджелло Маггио были выданы на руки отпечатанные на машинке протокол судебного заседания и копия специального постановления военного суда. С этого дня он начал отбывать срок заключения. Шесть недель ожидания суда и восемь дней ожидания утверждения приговора Анджелло Маггио засчитаны не были.
После бунта, который устроил Анджелло, в Прюитте произошла какая-то перемена. Произошло что-то такое, что нельзя было объяснить только особым обращением с ним в роте, той обработкой, которой его подвергали. Просто ему стало недоставать чего-то, что было всегда глубоко внутри него. Он чувствовал себя так, как будто внутри его организма одна кость скребла другую. Он часто даже ощущал этот звук физически.
Первого апреля, через сутки после того памятного и такого неудачного дня получки, рядовые первого класса Блюм и Мэл-локс вместе с несколькими другими солдатами, успешно выступавшими на ринге, били командированы во вновь скомплектованный класс полковой школы сержантского состава. Эта школа размещалась в палатках на одной из старых бетонированных лагерных площадок, недалеко от стрелкового полигона. Рядовым предстояло пройти восьминедельный курс подготовки.
Наблюдая их сборы и отъезды, Прюитт вспомнил, как было там, в лагерях, куда уезжали эти солдаты. Прюитт находился в этих лагерях в прошлом году с двадцать седьмым полком во время стрелковой подготовки. Он вспомнил палатки на цементных площадках, вспомнил, как приходилось ожидать своей очереди для выхода на линию огни на стрельбище, вспомнил запах жженого пороха, звон в ушах от выстрелов, закрытые дымом мишени. До сих пор он слышал глухой металлический звон тускло поблескивавших неизрасходованных натронов в руке, беспрерывный: стук патронов, досылаемых в патронник, видел воочию покачивающиеся белый и красный флажки, отмечающие промахи и попадания.
Сорок долларов, полученные от Хэла, у Прюитта были все еще целы. Он твердо решил, что использует их для посещения заведения мадам Кайпфер. Долг Тарпу Торнхиллу ему не нужно было отдавать до следующей получки. Что же касается Анджелло, то Прю был убежден, что с его стороны никаких возражений не будет. На сей раз Прю решил все тщательно взвесить и рассчитать.
Ожидая, пока связанный с получкой наплыв в заведение госпожи Кайпфер спадет, Прю предусмотрительно ссудил десять долларов завсегдатаям игры в очко у О’Хейера на условиях получения части их прибыли. По расчетам Прюитта, это должно было принести ему доход около двадцати долларов. Тогда сорок пять долларов из шестидесяти пойдут на оплату трех ночей у Лорен. Остаток уйдет на такси. А после того как он узнает, где Лорен живет, и добьется того, что она примет его дома, деньги будут не нужны. «Только главное — делать все правильно, — рассуждал Прю. — Это будет интересная операция. По крайней мере будешь чем-то занят, пока Анджелло ожидает суда».
Прюитт все тщательно обдумал. Обдумал психическую атаку на Лорен. Он целиком посвятил себя этой операции, с увлечением трудился над ней в течение всех семи недель, которые потребовались прокурорам, чтобы разобраться с делом Маггио. Увлечение этой идеей было столь велико, что даже обработка, которой он по-прежнему подвергался, перестала его волновать.
Как-то, еще до суда, Прю купил два блока сигарет и направился с ними в гарнизонную тюрьму, чтобы повидаться с Маггио. Ему пришлось пройти пешком почти две мили, мимо теннисных кортов, площадки для игры в гольф, потом но горной тропе для верховой езды, скрытой под высокими и развесистыми деревьями. На кортах, на площадке для игры в гольф и на горной тропе для верховой езды было много офицеров, их жен и детей. Все они были загорелыми и имели весьма спортивный вид.
Гарнизонная тюрьма располагалась в деревянном здании, выкрашенном в белый цвет, с зеленой крышей. Оно находилось в прохладной дубовой роще, выросшей в средней части большого плоскогорья. Внешне здание тюрьмы напоминало сельскую школу.
Однако это была военная тюрьма, а не сельская школа. Прю не разрешили не только увидеться с Анджелло, но и оставить для него сигареты. Передачи в тюрьму не принимались.
Впрочем, в душе Прю был признателен администрации тюрьмы. Ему запросто могли бы разрешить оставить сигареты для Анджелло, а потом караульные из военной полиции сами выкурили бы их. Позднее эти сигареты очень пригодились Прю. Правда, его все-таки мучила совесть. Можно было бы просто-напросто выбросить их, но за них ведь было заплачено два доллара пятьдесят центов, да и что, собственно, это дало бы? Никому не нужный жест. Итак, он выкурил их сам. Но совесть все же мучила его.
Прю вообще чувствовал себя виноватым перед Анджелло. Может быть, именно поэтому ему так и хотелось увидеть его. Прю чувствовал за собой какую-то вину в том, что произошло в день получки. Анджелло уже давно разыгрывал из себя гомосексуалиста и посещал Хэла довольно часто, и никогда ничего с ним раньше не случалось. Стоило только ему, Прюитту, выйти вместе с ним на сцену, как произошло непоправимое. Анджелло не был испорчен гомосексуалистами. Тем но менее, когда в дело вмешался Прюитт с его вечными поисками истины, бесконечными вопросами и сомнениями, только тогда Анджелло неожиданно почувствовал себя то ли в чем-то виноватым, то ли слишком испорченным и решился на этот бунт. Прю чувствовал, что есть в нем что-то, заставляющее каждого, с кем он соприкасался делать крутые повороты в своей жизни и принимать роковые решения. Не удивительно поэтому, что многие избегали общения с ним. Прю тяжело было сознавать это, потому что он никак не мог понять, в чем туг дело, и еще потому, что ему совсем не хотелось быть таким. Он старался меньше думать об этом, подавлял в себе мрачные мысли. Но иногда отделаться от них ему не удавалось. И тогда жизнь казалась ему очень трудной, просто невозможной, пугала его. Сейчас, когда Анджелло находился в тюрьме и ожидал суда, Прю пребывал в самом мрачном настроении. Он понимал, что должен был удержать этого парня, не отпускать его в город в ту проклятую ночь. И уж, во всяком случае, не оставлять Анджелло одного, обязательно вмешаться в драку. Вдвоем они вполне могли бы справиться с этими полицейскими, несмотря на то, что те были вооружены. Они могли бы скрыться от них и спокойно возвратиться в роту. Прю приходили сейчас в голову тысячи мыслей — что можно и нужно было бы тогда ему сделать и чего он не сделал. Виновником того, что произошло с Анджелло, он считал себя. Ему так хотелось увидеть друга, поговорить с ним. Но он так и не увидел его.
«Лорен… — думал Прю. — Это слишком хорошее имя для проститутки, но оно так подходит к ней. Оно звучит как ласкающий слух аккорд». Прю был очень рад, что ее звали Лорен, а не Агнесса, или Глэдис, или Тельма, или как-нибудь еще.
Прю не потребовалось трех запланированных поездок — по пятнадцати долларов каждая, чтобы узнать, что ее настоящее имя вовсе не Лорен, а Альма. Он был здорово разочарован, хотя и понимал, что это пустяк по сравнению с тем, что произошло с ним в последние три месяца, после того как его исключили из команды горнистов.
По-видимому, новым именем — Лорен — ее окрестила миссис Кайпфер, руководствуясь рекламными объявлениями о парижских духах. Миссис Кайпфер решила, что имя Альма для примы ее заведения звучит недостаточно интеллигентно и недостаточно по-французски. Так или иначе, но в действительности подружку Прюитта звали не Лорен, а Альма Шмидт. А жила она на склонах Мауналани. Если бы Прю попытался заглянуть в телефонный справочник, то вряд ли нашел бы в нем какое-нибудь другое имя, которое подходило бы к проститутке меньше, чем имя Альма. А если бы он попытался угадать, где Лорен живет, то вряд ли ему пришел бы в голову менее подходящий для проститутки район, чем тот, где она жила.
Мауналани — это район, в котором жила верхушка среднего класса гонолулского населения, люди, по своему благосостоянию стоявшие на втором месте после гонолулских богачей, Особняки богачей, таких, как Дорис Дьюк, разместились вдоль побережья, рядом с пляжами Черный мыс, Кахала и Каалавай, в районе между морем и подножием горы Диамонд. Такие богачи, как Дорис Дьюк, владели этими особняками, но не жили в них. Верхушке среднего класса гонолулского населения принадлежали дома на склонах гор Мауналани, в них она и жила. Их строили здесь все выше и выше над седловиной Каимукп. Отсюда через разрушающийся от ветра древний кратер вулкана на горе Диамонд виднелось море.
Каимуки — это седловина между склонами Мауналани и вершиной горы Диамонд. Это тоже густонаселенный район, здесь жили преимущественно состоятельные японцы. В том, что склоны Мауналани расположены выше и господствуют над седловиной Каимуки, заселенной состоятельными японцами, было что-то символическое.
Именно здесь, на склонах Мауналани, жила Альма Шмидт вместе с девушкой из гарнизонной гостиницы. Еще больше Прю удивился, когда увидел дом, в котором они снимают квартиру.
Если говорить более точно, то Альма Шмидт и ее подруга из гарнизонной гостиницы жили не на склонах Мауналани, а на возвышенности Вильгельмнна. Возвышенность Вильгельмина — это крутой гребень горы, тянущийся вверх от седловины Каимуки к склонам Мауналани, до самой верхушки Калепеамоа. Тем не менее Альма, конечно, имела полное право сказать Прю, что она живет в Мауналани, потому что все другие жители с возвышенности Вильгельмина говорили именно так. Впрочем, для Прю это было совершенно безразлично, потому что он не видел в этом никакой разницы.
Дом, в котором жила Лорен, находился на обочине извилистой горной дороги Сьерра, поднимавшейся вверх между множеством домов, расположенных на различной высоте. Это был маленький одноэтажный домик, построенный, по-видимому, из бетонных плит и настолько гладко оштукатуренный, что казался высеченным из одной огромной глыбы. Низко свисавшая на стены крыша придавала ему вид какого-то сказочного домика.
Вообще все, что узнал и увидел Прюитт, во многом напоминало ему сказку, в которую он верил до тех пор, пока читал ее. А когда, прочитав, откладывал книгу в сторону, все исчезало. Прю считал, что место и домик, в котором жила Альма, были сказочно прекрасны. С одной стороны над обрывом высотой не менее ста футов к дому была пристроена открытая терраса, с которой можно было смотреть далеко вниз, на улицы Палоло Вэлли и расположенные к западу здания колледжа. Это была очаровательная маленькая терраска, соединенная с гостиной большой двухстворчатой застекленной дверью.
Именно на этой уютной терраске во время первого визита Прю поздним субботним вечером, когда лучи садившегося в море багряного солнца окрашивали все в золотисто-малиновый цвет, Альма Шмидт сказала Прю, что любит его. Прю совершил в гот момент свою первую ошибку. Необдуманно сравнив свою жизнь с той, которую он видел здесь, в этом маленьком домике, он сказал Альме, что тоже любит ее, и попросил ее выйти за него замуж.
Это была его первая ошибка, потому что такие слова не входили ни в какие планы и расчеты. Возможно, виной тут был солнечный закат; он всегда почему-то одурманивал его. А может быть, это произошло оттого, что она прижалась к нему своим телом и коснулась головой его плеча. Близость женского тела всегда приводила его в какое-то замешательство, он сразу же терял способность мыслить трезво, терял контроль над собой. Близость женского тела одурманивала Прю даже больше, чем солнечный закат. Возможно, однако, и то, что в этот момент на него подействовала ошеломляющая новизна всего окружающего. Какова бы ни была причина, побудившая Прю сделать этот опрометчивый шаг, она никоим образом не оправдывала допущенной глупости.
Судя по выражению ее лица, Альма некоторое время размышляла, как ей отнестись к его словам. И именно эта пауза, в течение которой она размышляла, спасла Прю. Он сделал все, чтобы поправить положение: посмотрел на нее лукаво, громко засмеялся, а потом зажег спичку и прикурил сигарету, руки при этом у него не дрожали. Прикуривание сигареты было выполнено великолепно. Тем не менее Прю понял, что его спасла чистая случайность. Он был похож на человека, парализовавшего себя собственной глупостью и хватающегося теперь за спасительную соломинку.
Она увидела, что его руки не дрожат, и облегченно вздохнула. Она даже засмеялась вместе с ним. Потом Альма провела Прю обратно в гостиную и приготовила для обоих но мартини, перед тем как поставить на плиту разогревать обед. Пока обед разогревался, Альма приготовила еще по одному мартини. Комната наполнилась приятными запахами блюд домашнего приготовления. Оказалось, что Альма любит выпить. Она не пила только там, в заведении у миссис Кайпфер. Порой она не возражала даже, чтобы выпить неразбавленное виски. Стоило ей выпить, и она становилась еще привлекательнее. А может быть, это только казалось Прю. Может быть, вино, выпитое им самим, просто подогревало в нем интерес к Альме. Выпив еще по рюмке, они приступили к обеду. Он оказался нисколько не хуже «мартини». Пообедав, они по-семейному, как будто уже десяток лет прожили вместе, легли в постель.
Но Прю но позволял себе забывать, что совершил глупость. Он никак не мог понять, что заставило его сказать такую глупую вещь. Совершать подобные ошибки, конечно, недопустимо. Ведь у него был совершенно четкий, хорошо продуманный план. Шестьдесят долларов, и все, и никаких гвоздей. Ничего сверх этого. Нельзя допускать такие серьезные ошибки и надеяться, что они пройдут незамеченными.
После этого случая Прю стал осторожен. И все же много раз бывало так, что он оказывался в положении, чреватом ошибкой. Однажды они втроем, вместе с подругой Альмы по комнате, ехали на «крайслере» с откидным верхом — машина принадлежала подруге. Они направлялись на пляж в Канеохе-Вэлли купаться. У Альмы не было собственной машины, потому что она копила деньги. Дорога в форме подковы проходила по крутым восточным склонам горной цепи Кулау, расположенной над пляжем. Это был один из случаев, когда Прю мог бы повторить свою ошибку. Но теперь он стал очень осторожным и благоразумным. Они мило провели время на пляже, Прю снова почувствовал уверенность в себе, и все шло гладко и так же хорошо, как хорош был импортный ром, которым их щедро угощала подруга Альмы.
Поскольку у Прю не было ни цента, Альма давала ему деньги для оплаты такси при поездках из Скофилда. Она дала ему ключ от квартиры, и он начал приезжать к ней регулярно, в конце каждой недели. Если Прю не назначали в наряд, он уезжал в субботу утром, сразу же после осмотра, не дожидаясь обеда.
Прю с удовольствием открывал дверь своим ключом и, как только входил в дом, сразу же чувствовал какое-то облегчение и обо всем забывал.
Если Альма работала — а по субботам почти всегда так и было, — Прю шел на кухню, доставал из холодильника лед и готовил себе крепкий коктейль, пользуясь бутылками, стоявшими в комбинированном баре-радиоприемннке в столовой. Иногда это был джин и имбирный лимонад, иногда шотландское виски, иногда обычное виски с содовой. Он выбирал то, что ему нравилось. После этого Прю снимал с себя одежду, надевал шорты, брал какую-нибудь книгу из книжного шкафа и выходил на террасу. Ему очень нравилось лежать в шезлонге и потягивать коктейль. Чтением книг Прю себя особенно не утруждал. Чаще он просто любовался открывающейся с террасы панорамой и с удовольствием ощущал, как медленно пьянеет. Выпив порцию коктейля, Прю вставал и, шлепая босыми ногами по раскинутой на террасе мягкой японской циновке, снова шел в столовую, к бару, готовил себе вторую порцию коктейля и опять шел с ним на террасу. Все неприятное, что Прю испытывал в течение недели в роте, вылетало из головы, и, когда Альма около двух часов ночи возвращалась с работы, он чувствовал себя превосходно.
Изредка по субботам Альма была дома и ждала, когда он приедет. Но ему больше правилось приезжать, когда ее не было дома, когда он сам, своим ключом, открывал дверь и ходил по квартире в полнейшей тишине. Ничто не могло заменить ему этого приятного чувства: открывая квартиру своим ключом, он входил как будто в свой дом. До этого он никогда не имел ключа от квартиры.
В этом районе солдат обычно не было видно. А в центре города по субботам и воскресеньям они бродили целыми толпами. И потому, что их не было, Прю еще больше нравилось бывать здесь.
Он не переставал удивляться, как вообще Альма попала в этот район. Разумеется, никто из соседей не знал, где она работает. Альма, Жоржетта и Прю (Жоржетта, если она даже и имела любовников, никогда не приводила их к себе на квартиру) часто сиживали втроем, болтали и смеялись. Их забавляло, что они находятся, живут именно здесь, в этом районе, в этом домике.
Девушки платили за квартиру, должно быть, не мало. Альма никогда не говорила Прю, сколько именно, но он вполне представлял себе, что плата должна быть высокой. Альма подтвердила как-то, что квартира действительно дорогая, но заметила при этом, что это единственная роскошь, на которую она не жалеет своих сбережений. Ну что ж, если она может позволить себе эту роскошь — пусть платит. Альма устроилась в этом домике благодаря миссис Кайпфер. У миссис Кайпфер много друзей и различных связей и Гонолулу. А Альма, то бишь Лорен, была ее любимицей. Альма запросто могла в любое время попросить миссис Кайпфер отпустить ее на денек-другой, и та отпускала, потому что не хотела, чтобы ее прима выглядела на работе измученной и истощенной. Когда Альма получала такой отпуск и собиралась ночевать дома, она вызывала Прю по телефону, и он приезжал к ней на такси. Если у него не было при себе денег, он входил в дом как обычный семейный человек, брал деньги у Альмы и расплачивался с водителем. Утром Альма будила его рано, чтобы он успел попасть в роту к подъему, и обязательно готовила ему завтрак. Ей очень нравилось вставать раньше его и готовить ему завтрак, чтобы накормить его перед уходом. Иногда вместе с ними вставала и Жоржетта, и они завтракали втроем. Жоржетта ворчала при этом, что ее слишком рано разбудили, но делалось это без скандала, по-семейному. Прю рассказывал нм о боксерской команде, и о Дайнэмайте, и о том, как его подвергают обработке. Прю нравилось, что Альма волновалась и следила за тем, чтобы он не опоздал. Она, как жена, не давала ему увлекаться разговором за завтраком, чтобы он успел на автобус.
Тем не менее Прю больше нравились субботы, когда он приходил в домик один, пользовался своим ключом и чувствовал себя как дома. Когда Альма возвращалась по субботам домой, Прю обычно уже спал на большой двухспальной кровати в ее комнате. Она тормошила его до тех пор, пока он не просыпался, тащила в столовую, готовила коктейль, и только после этого они ложились в постель вдвоем. Впрочем, иногда она, не поднимая его с постели, ложилась рядом, ласкала его, говорила ему о своей любви, о том, как он ей дорог, как она не может жить без него, как он ей безумно нужен… а он ничего этого не знает.
Да, но ведь и Альма нужна была ему безумно. И она этого не знала.
Но ему она нужна была, пожалуй, менее безумно. Для него было бы нетрудно и отказаться от нее. В действительности он не так уж остро нуждался в ней, не как она в нем, после работы у миссис Кайпфер.
Да, но дело в том, что Альма считала, что он нуждается в ней больше, чем она в нем. Если бы у него не было этого убежища, думала она, обработка, которой его подвергают в роте, давно сломила бы его.
Они редко выясняли отношения. Прюитту было ясно одно: ему следовало быть очень осторожным и не допускать ошибок. Почти каждый день, который он проводил с Альмой, бывала не одна возможность допустить ошибку. Однако он не допускал их. Не допускал до тех пор, пока они не совершили совместной прогулки в город и не появились вместе в обществе.
Это была не его идея. Ему вовсе не хотелось никуда выходить. Он вел себя как настоящий домосед. Пойти куда-нибудь вместе захотелось ей. Она сказала, что хочет «показать его». Перед тем как выйти из дому, она сунула ему две двадцатидолларовые ассигнации, и они направились к «Ло-Йе-чею». Прю никогда не был в этом ресторане. Они потратили там все сорок долларов. И, надо сказать, не напрасно. Было очень весело и мило. Альма очень хорошо танцевала. Даже слишком хорошо для Прю. Она сказала, что подучит его дома.
Только на обратном пути, когда они, потратив сорок долларов, ехали домой в такси, Прю вдруг подумал о том, что ведь он теперь стопроцентный сутенер. Мысль об этом настолько ошеломила его, что он почувствовал боль в животе. Поразмыслив, Прю решил, что сам он не изменился, он остался таким же, каким был раньше. Значит, это положение, положение сутенера, для него естественно? Ему стало стыдно. Он действительно не чувствовал в себе никакой перемены, а ведь он должен был бы ее почувствовать.
Когда они возвратились домой, то, не снимая с себя вечерних костюмов (Альма как-то обмерила Прю и купила ему выходной костюм), вышли на террасу подышать свежим ночным воздухом. Стоя па террасе, они смотрели вниз, на мерцавшие цепочки белых огней на улицах города, на красные, синие, зеленые и желтые неоновые рекламы в районе «Уайкики», откуда они только что приехали. И тут, на террасе, после небольшой паузы и молчаливого размышления, Прю во второй раз попросил Альму выйти за него замуж. Возможно, он думал в этот момент, что положение мужа позволит ему быть менее похожим на сутенера.
И ведь произошло это опять на той же террасе. Вероятно, терраса и вид с нее каким-то образом действовали на Прю. Когда он просил Альму выйти за него замуж, он понимал, что идет на риск, и тем не менее решил не считаться с этим. Какой-то слабый голос в глубине сознания подсказывал ему, что если говорить об этом не часто, то можно кое-что и выиграть, ничем при этом не рискуя.
На этот раз Прю рассказал ей все о тех, кто жил в гарнизоне постоянно, о жизни женатых сержантов. Он сказал ей о том, что придется подождать год, прежде чем ему удастся перевестись в Штаты. Они могли бы хорошо прожить на часть ее сбережений, пока он заслужит первые три звания, на что — если он действительно постарается — потребуется не так уж много времени. Прю заявил, что не придает никакого значения тому, что она поддерживает его материально, и тому, что зарабатывает деньги проституцией. Он говорил об этом, и ему даже нравилось, что у него такие широкие взгляды.
Альма выслушала его внимательно, но ни разу не посмотрела ему в глаза. Некоторое время она сидела молча, как бы взвешивая все сказанное Прюиттом.
— Ты говоришь, что любишь меня, — резюмировал Прю, подготавливаясь к обороне. — Все время говоришь, что я очень дорог тебе. О’кей. Я верю. Я тоже люблю тебя, и ты тоже мне очень дорога. В таком случае жениться — это самый правильный шаг для нас, так ведь? — закончил он.
— Ты просто чувствуешь себя одиноким, потому что тебя прорабатывают в роте… — сказала Альма. — Пойдем в комнату, выпьем коктейль, — предложила она.
— Нет. Сначала ответь на мой вопрос.
— Сейчас я тебе нужна, — сказала Альма. — А буду ли я нужна тебе через год, после того как тебе удастся выпутаться из этого трудного положения и когда ты вернешься в Штаты?
— Конечно. Я же люблю тебя.
— Человек любит другого человека только тогда, когда очень нуждается в нем. Если бы я сейчас не нуждалась в тебе, я не любила бы тебя.
— Я буду любить тебя всегда, — сказал Прю. Он сказал это не подумав, просто потому, что такие слова являлись логическим подтверждением всего сказанного ранее.
Альма посмотрела на него и лукаво улыбнулась. Прю совсем не подумал о том, как смешно прозвучали его заверения в вечной любви, и о том, насколько они были неправдой. Оп сказал эти слова только потому, что их потребовала нить разговора.
— Ты поймала меня, — сказал он с улыбкой.
— Ты сам себя поймал, — возразила Альма. — Видишь ли, Прю, — продолжала она, — сейчас я тоже люблю тебя. А почему? Потому что ты занимаешь сейчас определенное место из моей жизни. Мне очень хорошо, когда я прихожу оттуда домой, а ты ждешь меня. Но из этого вовсе не следует, что через год, когда моя жизнь переменится, я буду по-прежнему любить тебя. Как можно обещать это и тем более сдержать свое слово?
— Можно, если захочешь.
— Конечно. Ну а что произойдет тогда, когда нужда друг в друге минует и ни я, ни ты не захотим быть вместе?
Прю ничего не ответил.
— Понимаешь? — продолжала Альма. — Конечно, я все время могла бы обманывать себя, так же как обманываешь себя ты, когда говоришь, что для тебя не имеет никакого значения, была в прошлом твоя жена проституткой или нет. Ты обманываешь себя и тогда, когда ты говоришь себе, что абсолютно не сомневаешься в верности своей жены, ни чуточки не опасаешься ее измены, если она, скажем, длительное время живет вдали от тебя; или когда ты внушаешь себе, будто тебе но будет стыдно, если твои друзья узнают, что твоя жена была в прошлом проституткой; пли когда…
— О’кей, о’кей, о’кей, — остановил ее Прю.
Похоже было на то, что Альма собиралась назвать бесконечное множество других «или».
Альма замолчала, и наступила длительная пауза.
— Но настоящая причина не в этом, — сказал Прю, чувствуя, что он должен сказать что-то. — В чем же подлинная причина, по которой ты не хочешь выйти за меня замуж?
— Может быть, в том, что я просто но хочу быть женой сержанта американской армии, — ответила Альма.
— А ведь это самое большее, чего я мог бы достичь.
— Ты хочешь знать настоящую причину? — спросила Альма, лукаво улыбнувшись. — Я скажу тебе настоящую причину, которая мешает мне выйти за тебя замуж. Заработок не имеет к этому никакого отношения. Я не могу выйти за тебя просто потому, что ты недостаточно представительный… А теперь пойдем и выпьем, — добавила она решительно.
Альма убедила Прю. Он понял, что никогда больше говорить об этом не будет. Они своеобразно отпраздновали это событие: напились, долго плакали и обнимали друг друга, сожалея, что не могут стать мужем и женой. Когда пришла с работы Жоржетта и пожелала узнать, в чем дело, они рассказали ей все. Жоржетта тоже напилась и стала сострадать им.
— Альма должна выйти замуж за человека, очень положительною, — объяснила Жоржетта, знавшая планы Альмы. — Этот человек должен занимать такое положение и пользоваться таким авторитетом, чтобы нельзя было даже подумать о том, что его жена была проституткой. Вот почему она не может выйти за солдата. Правда ведь, это очень досадно? — Жоржетта заплакала и налила себе еще стакан вина.
Это было хорошее празднество, и длилось оно почти всю ночь. Прю рассказал подругам все о Харлане в штате Кентукки. Альма рассказала им все о своем маленьком городке в штате Орегон. Жоржетта, которая родилась и выросла в Спрингфилде, в штате Иллинойс, рассказала им о резиденции губернатора штата и о мавзолее Линкольна, о котором некоторые все еще говорят, что находившиеся в нем славные останки президента таинственно исчезли.
Эго празднество было замечательно также тем, что после него Прю довольно долго не видел ни одну из этих девушек, хотя в ту ночь никто из них не предполагал этого.
Когда Прю вернулся в роту к побудке, он увидел на доске объявлений боевой приказ. В приказе говорилось о переводе частей на боевую готовность на срок две недели в связи с возможностью новых диверсий. Их посылали на аэродром Хиккем охранять капониры для самолетов. В полку ходили слухи, что диверсия готовится, но никто не знает, когда она совершится. Прю, собственно, ничего не имел против выезда на две педели в поле. Жизнь в полевых условиях нравилась ему больше, чем жизнь в гарнизонных казармах. Две недели в поле — это неплохо, если, конечно, оттуда можно было бы съездить в город на склоны Мауналани.
Прю воспользовался суматохой, сопровождавшей сборы к выезду, и сбегал к телефону-автомату в баре у Чоя. Альмы дома не оказалось, но Жоржетта выслушала его сообщение и сказала, что передаст все подруге. Прю попросил передать Альме, что две недели — это не так уж много и что они скоро увидятся. Тогда он не знал, конечно, что разлука протянется больше двух недель, и намного больше. Если бы Прю знал это, он, вероятно, попросил бы сказать Альме совсем другое. Но в тот момент он ничего не знал. Прю думал, что сможет теперь выдержать любую «обработку», потому что у него есть пристанище в городе, есть отдушина. И он действительно смог бы ее выдержать. Но случилось так, что к последовавшим событиям «обработка» не имела никакого отношения.
Грохоча и фыркая отработанными газами и пневматическими тормозами, на казарменный двор въехала длинная колонна грузовых машин. Развернувшись, машины остановились напротив казарм второго батальона. Настали последние минуты предотъездных сборов и суматохи. Каждый вспоминал, что он забыл сунуть в вещевой мешок или набор для чистки винтовки, или зубную щетку и пасту, или еще какую-нибудь мелочь. Упакованные вещевые мешки приходилось снова раскрывать, пихать в них забытые вещи и снова упаковывать. Слышалось дружное хлопанье двери, стенных шкафчиков, потому что все доставали из них полевую форму одежды: защитного, оливково-серого цвета, шерстяные рубашки с открытым воротом, заправляемые в краги широкие, спортивного покроя штаны и маленькие шапочки с пехотной малиново-желто-синей окантовкой, которые можно сунуть в карман, если на голову потребуется надеть стальную каску. Наконец солдаты гурьбой спустились вниз, их построили, пересчитали и распределили по машинам. Потом все погрузились, подняли и защелкнули задние откидные борта у машин, моторы заревели, зафыркали, и колонна двинулась к воротам. Прюитту такая жизнь была по душе.
За время пребывания на аэродроме Хиккем они сочинили песенку, назвав ее «Блюз сверхсрочника».
Им давно хотелось сочинить такую песенку. Хотелось, чтобы эта песенка была оригинальной, чтобы в ней отразилась действительность их армейской жизни. Они давно собирались ее сочинить, но до приезда на аэродром Хиккем им это не удавалось сделать. Возможно, что, находясь там, в казармах, они никогда и не написали бы ее. Но после того как Блюм ушел в сержантскую школу, Маггио попал в гарнизонную тюрьму, а Прю лишился возможности ездить к Альме, он оказался вместе с Андерсоном и Кларком, а делать им, собственно, было нечего. Это, пожалуй, и явилось основной причиной рождения «Блюза сверхсрочника».
Рота прибыла на аэродром и расположилась биваком у насыпи старой, заброшенной железнодорожной ветки, проложенной сквозь густой низкорослый кустарник в двухстах ярдах от внутренней стороны опоясывающего аэродром забора. Со стороны шоссе, связывающего аэродром с Пирл-Харбором, лагерь скрывала низкая рощица и беспорядочно растущий кустарник. Кроме того, вокруг протянули триста ярдов проволочного заграждения и выставили ряд сторожевых постов— от главных ворот аэродрома до его северной кромки. В целом, если не считать надоедливых москитов, место было прекрасное. Полевая жизнь и служба потекли по размеренному расписанию: два часа на посту, и четыре часа отдыха, и так круглые сутки.
Караульную службу на случай возможных диверсий несли здесь только две трети роты, охранявшие самолеты, а треть роты находилась в пяти милях к востоку, у шоссе к форту Камехамеха, и охраняла от диверсий электрическую подстанцию, которую опоясали спиральным проволочным заграждением. Боксерская команда роты осталась в Скофилде готовиться к ротным соревнованиям.
Капитан Холмс расположил свой командный пункт у электростанции, потому что москитов там было намного меньше, чем на аэродроме. Походную кухню Старк организовал на аэродроме, чтобы большая часть роты была рядом. Старк пошел бы на то, чтобы выделить капитану Холмсу двух поваров и одну полевую кухню, если бы тот назначал своих рабочих по кухне, но большего он сделать не мог. Для части роты, охранявшей аэродром, питание было организовано отлично. Солдат не огорчало даже то, что здесь больше москитов. Старк организовал ночное дежурство на кухне, так что там имелись для солдат горячий кофе и сандвичи. Андерсон, который, как горнист роты, должен был находиться на командном пункте, каждый вечер на попутной машине приезжал на аэродром с гитарой. Пока лейтенант, на машине которого приезжал Анди, проверял караулы, а проверку он обычно начинал с кухни, Андерсон наедался до отвала. Повара никогда не отказывали ему, если он приезжал с лейтенантом. Старк вообще кормил любого и в любое время. А потом, пока лейтенант вместе с Гэловичем и дежурным капралом проверяли посты, они втроем, то есть Андерсон, Прю и Кларк, или вдвоем, если Прю пли Кларк были на посту, захватив с собой гитары, забирались на железнодорожную насыпь посидеть и отдохнуть часок-другой.
Перед заступлением на пост, который находился у верхней части железнодорожной насыпи, в двухстах ярдах от главного въезд;} «на аэродром, Прюитт обычно спал три-четыре часа, закутавшись в шерстяное одеяло и укрывшись под сеткой от москитов. Потом Гэлович или командир отделения долго будили его, теребя через москитную сетку за ногу.
— Вставай. Проснись же ты, Прюитт, черт возьми. Да ну, проснись же, тебе скоро заступать.
— О’кей, о’кей, я проснулся, — отвечал сонным охрипшим голосом Прю. — Оставь мою ногу в покое, я проснулся.
— А ты не заснешь опять? — спрашивали его, продолжая теребить за ногу. — Давай, давай, поднимайся.
— Оставь мою ногу в покое. Я же говорю, что проснулся.
— Прю садился, чтобы доказать, что он действительно проснулся, и несколько раз слегка ударял головой о натянутую наклонную стенку двухместной палатки, как бы пытаясь стряхнуть с себя парализовавшую все мышцы сонливость. Затем, захватив с собой завернутые в штаны ботинки, которые служили ему подушкой, Прю неуклюже вылезал из-под одеяла и москитной сетки и, стараясь не разбудить Кларка, выползал на четвереньках из палатки. Однако Прю никогда не удавалось вылезти так, чтобы не разбудить Кларка, но и тот, в свою очередь, никогда не уходил на пост так, чтобы не разбудить Прю. Затем, стоя босиком, на очищенной от кустарника пыльной земле и представляя собой прекрасную добычу для роя москитов, Прю торопливо надевал штаны, носки и ботинки, стараясь как можно меньше подставлять свое тело под укусы этих кровожадных насекомых. Обычно Прю приходилось снова вползать в палатку за шерстяной рубашкой защитного цвета, чтобы, надев ее поверх легкой, не менявшейся целыми неделями нижней рубашки, спастись от пронизывающей ночной прохлады. Защитив себя таким образом от москитов и холода, Прю мог теперь не спеша разобраться в запутавшихся в темноте шнурках и крючках на крагах. Затем извлекал из-под одеяла и москитной сетки винтовку, которую приходилось там хранить, чтобы хоть немного уберечь ее от пыли и влаги. Наконец Прю брал брошенную около палатки и поэтому влажную от росы стальную каску н, цепляясь на каждом шагу за оставшиеся корни вырубленного кустарника, тяжелой поступью, в полусонном состоянии, нехотя плелся к слабо мерцающему в темноте огоньку кухонной палатки.
В просторной кухонной палатке солдаты очередной караульной смены молча рассаживались вокруг походной бензиновой плиты, в которой по приказанию Старка для них всегда поддерживался огонек. Обжигая губы, они пили душистый, сваренный на сгущенном молоке кофе, закусывая бутербродами, которые по специальному указанию Старка приготавливались из поджаренного хлеба с горячими, поджаренными мясными консервами или сыром, и эти бутерброды были настолько же вкуснее обычных, неподжаренных, насколько горячий кофе вкуснее холодного.
— Поторапливайтесь, поторапливайтесь, — ласково, совсем не начальническим тоном подгонял их командир отделения. — Солдаты на постах ждут не дождутся, когда их сменят. А через два часа и вы будете ждать смены и икру метать, если она опоздает хоть на минуту. Давайте заканчивайте. Надо двигаться.
Вполне возможно, что рождению «Блюза сверхсрочника» способствовало все это.
Сменив часового, Прю наблюдал, как по проходящему за забором шоссе бегут яркие огоньки фар, как у главного въезда на аэродром они поворачивают на север, как медленно приближаются к зоне, охраняемой караулом военно-воздушных сил, и как удаляются затем в направлении аэродрома Хиккем, расположенного на расстоянии одной мили к западу. Наблюдая за ними, Прю чувствовал, как сонливость покидает его, стекает словно вода, как она уступает место размышлению, похожему на размышление стоящего на краю обрыва когуара, или лани, или медведя, с любопытством наблюдающего за бегущими внизу ярко освещенными поездами, в которых едут охотники к открытию охотничьего сезона. Они наблюдают за поездами, не сознавая приближающейся опасности. Прю тоже наблюдал за огоньками, не испытывая никакой тревоги, относился к ним чисто созерцательно. Он сам становился в такие моменты неделимой частью природы, частью самой ночи. Прю представлял себе, что поезда с охотниками, возможно, даже нравятся когуару, или лани, или медведю, потому что они не знают, что в них едут их убийцы.
Вполне возможно, что в рождении «Блюза сверхсрочника» сыграли роль и эти размышления.
Прю услышал свою смену прежде, чем увидел ее. Он услышал шаги человека, спускавшегося с насыпи. Затем из темноты появился Ридэл Тредуэлл, ожесточенно шлепающий на себе москитов.
— Кларк просил передать тебе, что он будет у южного проволочного заграждения, — сказал Тредуэлл.
— А какого черта ему туда понадобилось? — спросил Прю.
— А я откуда знаю. Я просто передаю тебе то, что он просил передать.
— О’кей, — улыбнулся Прю. — Я, должно быть, разбудил его, когда уходил па пост.
— Да? Это плохо. А этот чертов лейтенант был уже здесь?
— Нет, еще не был.
— Тогда он наверняка появится здесь в мою смену, — с сожалением сказал Тредуэлл. — Эта сволочь никогда не приходит сюда после одиннадцати. Опять сегодня Не придется Поспать.
— Да? Очень плохо, — улыбнулся Прю. — Но ты всегда можешь спуститься вниз, поговорить с соседними часовыми и стащить сигаретку.
— Плевал я на это, — сердито сказал Тредуэлл. — Мне главное поспать, а не поговорить. А поспать мне никогда не удается. Скажи командиру отделения, чтобы послал кого-нибудь сюда, когда увидит машину! — крикнул Тредуэлл вслед удалявшемуся Прю. — Если он хочет, чтобы меня не застали спящим на посту!
Чоут безмятежно лежал в своей палатке под москитной сеткой на куче беспорядочно разбросанных одеял. Он читал какую-то приключенческую книжонку при свете поставленной на каску свечи. Его огромное тело, казалось, упиралось в стенки палатки и раздавало их вширь. Командир отделения размещался здесь один, потому что в обычной двухместной палатке ему и одному едва хватало места. После того как ему однажды пришлось жить в палатке вместе со снабженцем Лева, он при выезде в поле начал брать с собой две палатки вместо одной.
— Риди просил передать тебе, чтобы ты послал кого-нибудь к нему, когда приедет лейтенант, — сказал Прю, подойдя к палатке Чоута.
— Это не моя смена, — запротестовал командир отделения. — Я сегодня не в наряде.
— Я говорю тебе только то, что меня просили передать.
— Ух, этот лентяй, — проворчал Чоут недовольно, хотя и без всякого гнева. Положив книгу на грудь, он лениво потянулся. — Ему все принеси на тарелочке, разжуй да в рот положи… О’кей, сделаем, — все же согласился он и снова углубился в чтение.
Прю еле разыскал Кларка. Ему пришлось спуститься для этого в темноте вниз на целых сто пятьдесят ярдов вдоль изгиба в проволочном заграждении. Кларк разговаривал через заграждение с часовым из военно-воздушных сил. В этой низине, где проволочное заграждение круто поворачивало от замощенной гравием дороги к заболоченному водоему с солоноватой водой, москитов было куда больше, чем там, где был разбит палаточный лагерь.
— Какого черта ты там делаешь, внизу? — спросил Прю, приближаясь к Кларку и непрерывно шлепая по лицу, ушам и шее, чтобы отогнать вонзающихся, как иголки, насекомых.
— Мы с этим парнем обсуждаем, где лучше служить, — ответил Кларк, улыбаясь.
— Ну и что же, вам обязательно нужно стоять для этого в этом проклятом болоте? Дьявол бы побрал этих москитов!
— А он не может подойти к другому месту, его пост вон там, — ответил Кларк, кивая в сторону дороги. — Он говорит, что в воздушных силах служить хуже всего, а я говорю, что хуже всего в пехоте. А ты как думаешь?
— Ни там, ни тут нет ничего хорошего, — ответил Прю, отгоняя с лица москитов.
— Это мой друг, Прюитт, — пояснил Кларк часовому, — о котором я рассказывал тебе. Ты не обращай внимания на то, что он говорит. — Кларк усмехнулся. — Он завербовался в пехоту на тридцать лет. Он ее любит. И может рассказать тебе о ней все.
— Здорово! — радостно заметил часовой. Он подошел ближе и протянул руку через проволочное заграждение. — Рад познакомиться с тобой, Прюитт. Меня звать Слейд.
— А что тебя интересует? — спросил Прю, протягивая ему руку.
— Он хочет перевестись в пехоту, — заметил Кларк.
— В пехоту?
— Да. В нашу роту.
— Только не в нашу! За каким чертом в нашу? — удивился Прю.
— За каким чертом?! — возбужденно повторил часовой. — Да за таким, что я поступил на военную службу, чтобы быть солдатом, а не заниматься разной ерундой.
Прю пристально посмотрел на него.
— Большинство ребят, которых я знаю, пытаются попасть в воздушные силы.
— Ну они наверняка пожалеют об этом, — сказал Слейд, отмахиваясь от налетевших на него москитов.
— А я считал, что каждого принятого в воздушные силы посылают в специальную школу, — удивился Прю.
— Ха-ха, — засмеялся Слейд. — Конечно. Поступай в воздушные силы и получишь профессию. Так думал мой отец.
— Твой отец? — спросил Прю.
— Да, когда он заставил меня завербоваться в воздушные силы.
— Ого, — промычал Прю.
— Если бы я был поумнее, я, конечно, поступил бы в пехоту, то есть пошел бы туда, куда мне в то время хотелось.
— Я сказал ему, что ты знаешь, как это сделать, — произнес Кларк, обращаясь к Прю.
— Как сделать что?
— Как перевестись в нашу роту.
— А, конечно, — сказал Прю. — Для этого тебе надо поехать в Скофилд и повидаться с командиром нашей роты, после того как мы вернемся в гарнизон и…
— В гарнизон, — произнес Слейд с подъемом. — Хорошее слово — «гарнизон». Звучит по-военному.
— Да? Ты думаешь? — спросил Прю. — Ну что ж, поговори с командиром роты и получи у него разрешение на перевод в его часть, а потом поговори со старшиной своей роты и отдай ему письмо от нашего командира. Вот и все.
— Неужели все так просто? — удивился Слейд. — А я думал, что это намного сложнее.
— И я думал, что сложнее, — заметил Кларк.
— Вот черт, — выругался Слейд. — Если бы я знал, что это так просто, я бы давно уже перевелся.
— А что, начальство затягивает тебе присвоение звания? — поинтересовался Прю.
— Ха, — ответил Слейд с презрением. — У нас не начальство, а какое-то сборище чертовых штафирок, напяливших на себя военную форму. Когда я прошел подготовку новобранцев и со мной беседовали для распределения по специальностям, я…
— Для распределения куда? — перебил его Прю.
— Для распределения по специальностям, — повторил Слейд. — Так вот, я записался тогда в школу оружия, чтобы стать стрелком. И что, ты думаешь, они сделали? Они послали меня в школу писарей на аэродроме Уиллер. А после школы меня сразу же посадили в эту проклятую канцелярию. Письменные столы, разные шкафы и ящики с делами и папками и все такое… — Слейд говорил с возмущением.
— А-а, понимаю, — протяжно произнес Прю. — И тебе не давали там никакого звания, да?
— Да звание-то черт с ним! — гневно продолжал Слейд. — Не долго я там сидел, чтобы получить какое-нибудь звание. Я ушел оттуда и попал в часть охраны. Работать в канцелярии я мог и дома, не уезжая из Иллинойса. Мне незачем было тогда вербоваться в армию и приезжать сюда, на остров Оаху.
— Но почему ты выбрал пехоту? — спросил Прю. — Насколько я знаю, большинство ребят из воздушных сил неважного мнения о пехоте.
— Мне всегда нравилась пехота, — сказал Слейд оживленно. — В пехоте настоящие солдаты, а не эти чертовы штафирки в военной форме. В пехоте хочешь не хочешь, а надо быть солдатом.
— Да, в пехоте хорошо, — согласился с ним Прю, — если любишь ее, конечно.
— Вот о чем я и говорю! — продолжал Слейд воодушевленно. — Пехота — главная сила армии. А авиация, артиллерия и инженеры — эго все существует для поддержки пехоты. Потому что в конечном итоге именно пехота будет захватывать вражеские территории и удерживать их.
— Это правильно, — согласился Прю.
— В пехоте ребята должны быть солдатами, — повторил Слейд. — Пехотинцы заняты настоящим делом весь день, а потом увольняются, пьют и развлекаются с девочками целую ночь.
— Это верно, — произнес довольным тоном Кларк.
— А где ты все это узнал? — спросил Прю, энергично тряхнув головой: москиты залезли ему в уши.
— Не знаю, — ответил Слейд. — Наверное, где-нибудь прочитал. Я много читал, когда учился в школе. Но. что толку читать? — гневно спросил он. — Надо жить, действовать, дело делать, а не читать. Так можно всю жизнь книжки читать, а какая польза от этого?
— Не знаю, — ответил Прю.
— Никакой, — решительно сказал Слейд. — Ровным счетом никакой. Я завидую вам, ребята. Я все время наблюдал за вами, с тех пор как вы появились здесь и начали ставить это проволочное заграждение. Вы — мастера в этом деле. — Он ухватился за одну из длинных секций заграждения и энергично потряс ее. Потом ткнул ногой в короткую секцию. — Я хотел бы уметь обращаться с колючей проволокой так же, как вы.
— О, этому надо еще научиться, — сказал Прю.
— Конечно, — согласился Слейд. — Я смотрел, как вы ставили заграждение. Мне бы тоже хотелось уметь так.
— Это дается практикой, — заметил Прю.
— Я понимаю. Знаете, мне все время хотелось прийти и поговорить с вамп, с того самого момента, как вы приехали сюда. У вас шикарный лагерь там, вы живете очень весело. Все время смеетесь, поете песни. Вы и работаете здорово и отдыхаете как следует. В общем, настоящие солдаты. А я не знал, что это вы с ним играете на гитарах, потом он мне сказал. — Слейд кивнул на Кларка. — Я с удовольствием слушаю вас по вечерам, оттуда, с дороги. А вы всегда берете с собой гитары, когда выезжаете в лагерь?
— Берем, когда можно, — ответил Прю.
— А здесь, на Хиккеме, никогда не услышишь ничего такого, — сказал Слейд.
— Мы и сегодня собираемся играть, — сказал Прю. — Вот приедет наш друг с командного пункта… Хочешь, приходи, послушаешь.
— Правда? — обрадовался Слейд. — А я и не думал, что это можно. Хорошо, что мне удалось поговорить с вами.
— Мы будем рады, если ты придешь, — сказал Прю.
— Но сейчас я на посту. Мне стоять еще около получаса.
— Ну что ж, может быть, мы даже подождем тебя, — сказал Прю, — если ты действительно хочешь прийти.
— Вот было бы здорово! — обрадовался Слейд. — Неужели подождете?
— Конечно, а почему бы и нет, — ответил Прю. — Если тебе действительно нравится наша игра.
— Хороший вы народ! — сказал Слейд.
— Эй, Слейд, — прервал его Кларк, — вон смотри, по твоей дороге идет машина!
Слейд торопливо обернулся.
— Это, наверное, сержант Фолетти, — сказал он. — Он уже в третий раз проверяет посты, с тех пор как я заступил.
— А может, это наша машина? — предположил Прю.
— Нот, наша уже прошла, — сказал Кларк.
— Нет, нет, это Фолетти, — уверенно повторил Слейд. — Он уже два месяца пытается поймать меня на чем-нибудь и выгнать из караула на перевозку сена.
— Он что, зуб на тебя имеет? — спросил Прю.
— Ага. Он невзлюбил меня, после того как я сказал ему, что он дурак помпезный, и ему пришлось смотреть в словаре, что такое «помпезный».
— Тогда лучше иди на свой пост, — посоветовал Прю.
— Иду-иду. Ну ладно, увидимся через полчаса, да?
— Ага.
— А вы не забудете подождать?
— Нет, нет.
— Давай, давай, иди скорее на пост, — сказал Кларк, с беспокойством посматривая на приближающиеся огоньки фа]).
Слейд повернулся и зашагал к дороге по направлению к приближающейся машине. Пройдя несколько шагов, он обернулся, остановился и громко сказал:
— Вы не представляете, ребята, что значит для меня поговорить с вами. Не часто удается поговорить с такими ребятами, как вы, которые понимают других. У нас, в авиации, нет такой дружбы, как у вас, в пехоте. У вас все за одного — один за всех. А нас нельзя назвать настоящими товарищами по оружию… Так вы не обманете, действительно будете здесь через полчаса? — спросил он с беспокойством.
— Конечно будем, — заверил его Прю. — Раз сказали, значит, будем. Ты иди давай скорее на пост.
— Спасибо, ребята. Спасибо тебе, Прюитт. — Он повернулся и побежал к дороге, придерживая хлопавшую по ноге кобуру и подпрыгивавший приклад винтовки.
Прю ухватился руками за ржавую колючую проволоку и проследил, как фигура Слейда постепенно скрылась в темноте. Несколько минут они с Кларком стояли молча, напряженно прислушиваясь к звукам на дороге. Потом до них донесся оттуда чей-то гневный окрик; в лучах фар остановившейся машины стало видно Слейда.
— Надо же! — заметил Кларк. — Парень на самом деле собирается перевестись в пехоту.
Прю отпустил колючую проволоку и, посмотрев на следы ржавчины на руках, вытер их о штаны.
— А хороший он парень. Любит пехоту, — продолжал Кларк.
— А что? Пехота действительно лучше.
— Конечно, — согласился Кларк. — Пехотинцы заняты настоящим делом весь день, а потом пьют и развлекаются с девочками целую ночь, — повторил он слова Слейда. — Я доволен, что служу в пехоте, а не в этой проклятой авиации. — Он шлепнул по лицу, раздавив присосавшегося москита.
— Пошли, — предложил Прю. — Пошли отсюда, а то эти проклятые москиты съедят нас живьем.
— А разве мы не подождем его?
— Пойдем на кухню, подождем гам, а потом придем за ним сюда. Я не собираюсь торчать здесь целых полчаса.
— О’кей, — согласился Кларк.
В бензиновой плите на кухне все еще горел огонек, но в палатке, кроме дремавших повара и капрала, сменившего командира отделения, никого не было. Повар дремал, положив голову па стол, а капрал — сидя на складном стуле. Когда Прю и Кларк вошли в палатку, капрал встрепенулся.
— В чем дело? — спросил он. — Что, лейтенант?.. А-а, это вы, ребяга. Что это вам не спится? А-а, понятно, — пробормотал он, увидев гитару. И снова склонил голову, закрыл глаза и погрузился в дремоту.
Разбуженный разговором, повар сердито выпрямился.
— Чего вам здесь надо? Эго вам не ночной ресторан. Вы можете закусывать здесь только тогда, когда заступаете на ноет пли сменяетесь. Понятно?
— А мы и не хотим есть, — успокоил его Прю.
— А зачем же разбудили меня?
— Но мы не откажемся выпить по чашке кофе, — добавил Прю.
— Вот черти! — раздраженно заворчал повар. — Когда же, по-вашему, мне спать, если вы прете сюда в любое время? Это вам можно бездельничать, когда вы не на посту, а мне каково?
— Оттого что мы выпьем по чашке кофе, от тебя не убудет, — настаивал Прю.
— Как это не убудет? — сердито продолжал повар. — Вы же разбудили меня!
Капрал снова поднял голову и открыл глаза. Он зло посмотрел на повара.
— Да заткнись ты! Замолчи ради бога. Чего ты поднял шум? Пусть тихо-спокойно пьют кофе.
— Черти проклятые! Никакой жизни нет! — поворчал повар и снова улегся на стол.
— Пейте кофе, только не шумите, — сказал капрал и тут же снова опустил голову и закрыл глаза.
Кофе был еще горячий. Они медленно пили, стоя у теплой плиты.
— Нам лучше пойти туда пораньше, — прошептал Кларк с беспокойством. — Он придет, а нас там нет. Подумает, что мы надули его.
— О’кей, — согласился Прю. — Скоро пойдем.
Несколько минут они пили кофе в абсолютной тишине.
— Давай пойдем пораньше, — все с тем же беспокойством прошептал Кларк.
Прю поставил свою чашку.
— Черт бы его взял. Ну пойдем, что ли, — прошептал он.
— Знаешь, Прю, — радостно затараторил Кларк, когда они вышли из палатки, — давай покажем ему высокий класс… Приедет Анди, и устроим такой концерт! Пусть знает, что такое пехота!
— Ага, — отозвался Прю, спотыкаясь в темноте о корни вырубленного кустарника.
Слейд уже ждал их около проволочного заграждения.
— А я думал, что вы не вернетесь. Я уж собрался было уходить.
— Слушай, Слейд, — гордо заявил Прю, — если мы обещаем кому-нибудь что-нибудь сделать, то всегда держим свое слово, а тот, кому мы обещаем, может быть спокоен: мы никогда никого не обманываем и не подводим.
Слейд включил свой карманный фонарик и посветил им под ноги.
— Конечно, — улыбнулся Слейд, — я знаю. Это просто потому, что я слишком долго находился среди этих трепачей в авиации… Поэтому я и подумал так.
— А фонарь ты лучше выключи, — посоветовал ему Кларк. — Пусть будет темно.
— Да? — испуганно спросил Слейд. — Ну, пожалуйста. — Он выключил фонарь. — А как же мне перейти через заграждение?
— Тебе придется пойти назад, подняться и пройти через проход, который мы оставили для наших машин.
— Ладно, — с готовностью сказал Слейд. — Я поднимусь на дорогу, пройду и спущусь к вам. Вам незачем подниматься туда за мной, я найду дорогу сам.
— Кухонная палатка находится вон там, наверху, — начал объяснять Прю, когда они, спотыкаясь о корни, стали подниматься вдоль проволочного заграждения наверх, по направлению к лагерю: он с Кларком с одной стороны, Слейд — с другой.
— Черт бы побрал этих москитов! — сказал Кларк, отгоняя их руками.
— А мне они не мешают, — заявил Слейд.
— Как же они могут не мешать? — удивился Кларк.
— Не то чтобы не мешают… А просто… — Слейд смутился. — Когда они летают вокруг, то мне представляется, что я настоящий солдат. Стоишь здесь и думаешь: вот это и есть солдатская служба. Конечно, москиты — это пустяки по сравнению с тем, с чем приходится иметь дело вам, пехотинцам.
— Так, может, ты добровольно выбрал себе этот пост? — спросил Кларк и добавил: — В этом гиблом месте?
— Да нет, что я, сумасшедший, что ли? — пробормотал Слейд. — Конечно, я попал на этот пост не добровольно. Я стоял на посту у главных ворот, но Фолетти снял меня оттуда и поставил сюда.
— Хуже, чем здесь, я еще ничего не видел за все время, пока в пехоте, — сказал Кларк, шлепнув москитов на лице.
— Ну нет, я не согласен, — возразил Прю, тоже шлепая москитов. — Мне приходилось стоять на постах намного хуже, чем тут. Возьми, например, зимние учения в форту Майер. Слушай-ка, Слейд, — неожиданно переменил он тему разговора, — а хочешь выпить чашку кофе, перед тем как пойдем туда, на насыпь?
— Ух, черт! — сказал Слейд с завистью. — Вы пьете кофе по ночам? Даже в лагере? А у нас ночью нет никакого кофе, хотя мы живем в караульном помещении, а не в палатках.
— Никакого кофе? — удивился Кларк. — Как же так? Это ужасно. Кто стоит в карауле ночью, должен пить кофе.
— Конечно должен, — согласился Слейд. — У нас есть кофеварка в комнате отдыха, и мы могли бы варить его сами. Но по ночам нам почти никогда не разрешают пользоваться ею. Такие уж порядки в авиации.
— А мы можем предложить тебе не только кофе, но и бутерброд, — похвалился Прю.
— Бутерброд? Неужели вы можете получить и бутерброд в любое время? — спросил Слейд, еще больше удивляясь. — Вот это жизнь!
— А ты думаешь как! Кофе без горячего бутерброда — это не то.
— Горячего бутерброда? Вам дают горячие бутерброды? — переспросил Слейд.
— Слушай, Прю… — что-то хотел сказать Кларк.
— Конечно, — гордо ответил Прю. — У нас заведующий столовой очень толковый парень.
— Вот это правильно. Так и должно быть, — согласился Слейд.
— Он знает, что должен заботиться о солдатах, — продолжал Прю, — когда они стоят в ночном карауле. Тебе не страшно никакое ненастье, если знаешь, что есть человек, который позаботится о тебе.
— Но… Прю, слушай-ка, Прю… — опять попытался что-то сказать Кларк.
— Да брось ты, — перебил его Прю.
Слейд прошел через разрыв в проволочном заграждении, и все вместе они, следя за Прю, направились прямо к кухонной палатке. Там по-прежнему находились лишь повар и капрал. Как только солдаты вошли, повар проснулся и встал.
— Ну а теперь что? — закричал он. — Что еще вам нужно? Вы что тут, на курорте, что ли? А это что еще за тип? — добавил он, увидев Слейда.
— Это наш друг. Он из воздушных сил, — разъяснил Прю, подходя к столу. — Он хотел бы выпить чашку кофе.
Войдя в палатку последним, Кларк остановился у входа и, опершись на туго натянутый борт, старался как можно меньше привлекать к себе внимание.
— Чашку кофе? — насмешливо переспросил повар. — Уж не думает ли он, что это палатка Красного Креста?
— Да и бутерброд не помешает, — продолжал Прю настойчиво.
— Бутерброд! — еще более насмешливо воскликнул повар. — Значит, кофе и бутерброд?
— Да, да, — еще более настойчиво подтвердил Прю. — Кофе и бутерброд.
— Боже мой! — воскликнул повар. — Бутерброд!
— Вот у тебя приготовлено мясо и все остальное, — сказал Прю, показывая на кухонный стол. — Мы сделаем все сами, можешь не беспокоиться.
— Ну нет! — зарычал повар. — Никак нет, сэр. Катитесь-ка вы ко всем чертям! Это у меня приготовлено для третьей смены.
— А Кларк как раз в третьей смене, — настаивал Прю.
Капрал распрямился на своей раскладушке и гневно посмотрел на всех.
— Что здесь происходит? Шум, крик! Вы что, на вокзале? Видно, так и не удастся поспать. Пойду-ка проверю посты, — решил он и, потеснив у входа Кларка, вышел из палатки.
— Вы что же, думаете, что это столовая для всего Хиккемского аэродрома, что ли? — начал издеваться над ними повар.
— Но у тебя же полно всего, — настаивал Прю.
— Хорошенькое дельце! — продолжал кричать повар. — Значит, я должен поить и кормить каждого сукина сына? Всю ночь не спать, а только кормить?
— Завтра у тебя будет свободный день, — настаивал Прю. — Можешь спать сколько тебе влезет. Хоть весь день. А мы будем в карауле.
— Завтра я еду в город, — возразил повар.
— Послушай-ка, что это с тобой вдруг произошло, приятель? — опросил Прю. — Раньше ты таким не был.
— Не был! Ха-ха! — выкрикнул повар.
— Конечно не был. Подумай, какое впечатление ты произведешь на ребят из авиации. Ни с того ни с сего так лаешься! А я-то расхваливал этому парию нашу кухню и поваров.
— К чертям собачьим! — снова выругался повар. — Я сказал: никаких бутербродов, и все! И никакого кофе! Вы только что пили.
— Какая муха тебя укусила? — спросил Прю озадаченно. — Ты никогда раньше не отказывал нам.
Кларк тихонько кашлянул.
— Ну и что из этого? — не унимался повар. — Сегодня вы ничего не получите.
— Если они хотят бутерброды, — послышался низкий голос у самого входа в палатку, — дай им бутерброды.
Все сразу же повернулись туда, откуда раздался голос.
У входа стоял Мэйлоун Старк. Ои очень напоминал героя мелодрамы, который появляется на сцене в самый критический момент. От долгого сна у него опухли глаза да и все лицо. Голос спросонья был низкий и хриплый; Форма помята. В правой руке у него медленно покачивалась придерживаемая за горлышко бутылка.
— Хэлло, Мэйлоун! — улыбнулся ему явно напуганный повар. — Почему ты не спишь в такой поздний час?
— Пока я заведую этой столовой, — пробасил Старк, — для караула в любое время ночи должны быть кофе и бутерброды.
— Я полностью согласен с тобой, Мэйлоун, — отважно заявил повар. — Но эти оболтусы и не заступают на пост, и не сменились с него. Они просто болтаются без дела, вместо того чтобы спать. А один из них и вовсе не из нашей роты, он с Хиккемского аэродрома. Когда же я буду спать, если буду кормить весь Хиккемский аэродром?
— А тебе и не положено спать, — заявил Старк. Он с важным видом обвел палатку взглядом, затем степенно прошел к свободному раскладному стулу и тяжело опустился на него, уставив свой взгляд в пространство. По палатке распространился запах неразбавленного виски. — Тебе не положено спать, и нечего тебе спать. Завтра спи хоть целый день, а ночью ты должен работать. Если хочешь работать завтра, иди и спи сейчас.
Старк мрачно уставился на повара. Тот молчал.
— Ну? — спросил Старк. — Хочешь спать? Иди. Сдай мне кухню. Я побуду здесь до утра.
— Я не о том говорю, Мэйлоун, — попытался объяснить повар. — Я сказал только, что…
— Заткнись, — приказал Старк.
— Я о том…
— Я сказал: заткнись. — Старк повернулся и невидящими глазами посмотрел на Прю. Казалось, что он смотрит сквозь него на стену. — Вы хотите бутербродов?.. Вы их получите. Солдаты должны хорошо питаться, — продолжал он. — Они воюют, убивают и сами гибнут, но те, кто остаются в живых, должны как следует питаться. Пока остается в живых хоть один солдат, надо, чтобы он мог хорошо поесть.
На эту философскую тираду Старка никто ничего не ответил.
— Сделай этим солдатам бутерброды, — сказал Старк куда-то в пространство.
— О’кей, Мэйлоун, — с готовностью ответил повар, — будет сделано.
— Ну так шевелись.
— Мы можем сами сделать их, — смиренно сказал Прю. — Он может и не делать, раз не хочет.
— Эта жирная свинья, — пробасил Старк, по-прежнему глядя в пространство, — получает деньги за то, чтобы делать бутерброды.
— Хорошо, я их сделаю, — повторил повар.
— Заткнись, — приказал Старк.
— Может, я сам сделаю? — предложил Прю, чувствуя какую-то неловкость. — Мы выпьем по чашке кофе и возьмем с собой бутерброды. А он пусть спит здесь.
— Он у меня так поспит, что и не встанет, — угрожающе пробасил Старк. — Это столовая палатка, а не спальня. Если вы хотите есть в палатке — ешьте здесь. А если этот сукин сын скажет еще хоть слово, я пошлю его к прабабушке… Мне все равно нужны новые повара.
— Мы на самом деле хотим взять бутерброды с собой, Мэйлоун, — сказал Прю.
— Ладно, — согласился Старк. — Собираетесь играть на гитаре? — спросил он одеревеневшим голосом.
— Ага, — подтвердил Прю, подходя к плите и раскладывая на нее мясо.
— Это хорошо, — вяло пробасил Старк. — А ты ложись спать, никчемный выродок, — рявкнул он на повара.
— Я не хочу спать, Мэйлоун. — Голос у повара дрожал.
— Я сказал: ложись спать! — повторил Старк громовым голосом.
— Ну ладно, — покорно ответил повар.
Он примостился на стуле, стараясь быть незамеченным. Старк не удостоил его даже взглядом. Он вообще ни на кого не смотрел. Он приподнял бутылку, отвинтил пробку, поднес бутылку к губам, отпил несколько больших глотков и, завинтив пробку, опустил руки. Они повисли, как плети. В правой руке по-прежнему болталась бутылка. Больше Старк не произнес ни слова.
Когда мясо поджарилось, Прю вручил бутерброды Кларку и Слейду. В палатке воцарилась гнетущая тишина. Стараясь не сделать ни одного лишнего движения, не издать ни одного звука, Прю налил кофе, и все трое, испытывая огромное облегчение, на цыпочках направились к выходу из палатки. Они чувствовали себя так, как будто покидали дом, который был заминирован и мог в любой момент взорваться. У выхода Прю повернулся, чтобы поблагодарить Старка. Тот по-прежнему сидел не шевелясь, устремив взгляд в пространство.
— Солдаты должны хорошо питаться, — хрипло пробормотал он. Это походило на то, как неверующий, молясь в церкви, пытается убедить себя в существовании бога.
В ночном небе над аэродромом Хиккем стояло ясно видимое с вершины железнодорожной насыпи световое зарево. Летный состав ежедневно тренировался в ночных полетах. Поэтому все ангары светились, как пустые театры. Высоко над головой, в небе, то там, то здесь мелькали красные, синие и зеленые огоньки летающих самолетов. Особенно много их было над командно-диспетчерской вышкой. Время от времени нижнюю кромку облаков над аэродромом освещали яркие лучи поисковых прожекторов.
В ста ярдах от дороги на земле длинными рядами стояли самолеты В-18. Они походили на сидящих в гнездах нахохлившихся птиц, недовольных тем, что их используют как приманку. Еще далее, слева, на дороге едва виднелся часовой, сменивший Слейда.
— Ну как тебе понравился наш сержант — заведующий столовой? — спросил Прю у Слейда, уплетавшего горячий бутерброд. — Я говорил тебе: толковый парень.
— Да, но я думал, что он другой, — осторожно заметил Слейд.
— Он ведет себя на этой кухне как диктатор, — сказал Прю.
— Да, оно и видно, — согласился Слейд.
— Конечно, он сегодня заложил немного, — объяснил Прю.
— Видно, он чем-то недоволен, — сдержанно произнес Слейд.
— Недоволен? — удивился Прю. — Да он самый счастливый человек из всех, кого я знаю.
— Давайте сыграем «Тысячемильный блюз», — предложил Кларк, настраивая свою гитару.
— Вот здорово! — обрадовался Слейд. — Я очень люблю блюзы.
По дороге двигалась машина. У поворота она выключила фары. Было слышно, как водитель, проезжая через проход в заграждении, переключил мотор на первую скорость и машина направилась к кухонной палатке. Когда она остановилась, около нее вспыхнули лучи карманных фонариков.
— А я думал, что у вас затемнение, — сказал Слейд.
— Это лейтенант… — заметил Прю, как бы оправдывая нарушение.
— А-а, — протянул Слейд.
Лучи одного фонарика медленно поползли по тропинке, ведущей к железнодорожной ветке. Это оказался Анди, он принес с собой еще одну гитару, а кроме того, расстегнув рубашку, вытянул из-за пазухи бутылку.
— Ого! — удивился Кларк. — Где ты достал ее?
— С неба свалилась, — пошутил Анди.
— В самом деле, где ты ее достал? — спросил Прю.
— Это не я, а Уорден где-то достал, — улыбнулся Анди. — Я только купил у него. Этот пройдоха способен найти виски даже на необитаемом острове. Оп приехал сюда на машине. Пьяный, как сапожник.
— А лейтенант ничего не сказал ему? — поинтересовался Прю.
— Ха! Ты же знаешь, лейтенант никогда не осмелится сказать что-нибудь Уордену.
— А кто такой Уорден? — заинтересовался Слейд.
— Наш старшина роты, — ответил Прю. Он тут же познакомил Слейда с Анди.
— Это они, — сказал Анди, показывая на огоньки фонариков, двигавшиеся по периметру караульных постов. — Только три фонаря. Значит, Уорден не пошел с ними.
— Ну что ж, ребята, в нашем распоряжении еще почти целый час, — сказал Прю.
— Дай мне тон для настройки, — обратился Анди к Кларку.
— А ты дай мне бутылку, — попросил Прю у Анди. — На, Слейд, выпей, — предложил он гостю.
— Вот здорово! — восхищенно произнес Слейд. — Ну и житуха у вас, ребята.
— Да, — гордо ответил Прю. — Не так уж плохо. Интересно, — добавил он, — зачем сюда приехал Уорден?
Милт Уорден и сам толком не знал, для чего он приехал сюда. Он уехал с командного пункта на первой отходящей машине просто по велению своего пьяного рассудка, ему все не нравилось там, до смерти надоела физиономия капитана Холмса. Таким образом, он оказался вместе с молодым лейтенантом Калпеппером в этой проклятой, кишащей москитами дыре. Глядя на лейтенанта Калпеппера, Уорден долго не мог решить: какое же из этих двух лиц — Холмса или Калпеппера — противнее?
До отъезда сюда с командного пункта Уорден некоторое время не мог избавиться от навязчивого чувства, что капитан Холмс втайне подсмеивается над ним, как будто ему, Холмсу, известна какая-то ужасно забавная интимная история, приключившаяся с Уорденом. Милт Уорден вовсе не хотел влюбляться и жену капитана Холмса. Единственное, чего он добивался, — это оказаться на одном уровне с этим проклятым офицером. Все остальное свалилось ему на голову совершенно неожиданно и вопреки его желанию. А совсем недавно он почувствовал, что вину за все происходящее с ним ему хочется возложить на самого Холмса. Если бы этот сукин сын заботился о своей жене и относился к ней так, как полагается порядочному человеку, то ничего подобного не произошло бы. И тогда Милт Уорден, вместо того чтобы влюбиться по уши, был бы по-прежнему свободен и продолжал бы наслаждаться жизнью, как истинно свободный человек.
После дня получки Милт Уорден встречался с Карен Холмс дважды. Во время первой встречи они снова провели ночь в гостинице «Моана». Обе эти встречи заканчивались крупным разговором о том, что им делать дальше. Оба согласились с тем, что дальше так продолжаться не может, оба не могут перестать любить друг друга. Карен под конец предложила Уордену, чтобы он поступил на курсы, созданные теперь в связи с призывом мирного времени и, окончив их, стал бы офицером.
Если он станет офицером, сказала она, то его автоматически переведут в Штаты и назначат в новую часть и на новую должность, где его никто не знает. А она, Карен, последует за ним туда же. Если Уорден будет офицером, то она сможет развестись с Холмсом и выйти за Уордена замуж, оставив сына с отцом. А до тех пор пока он остается сержантом, к тому же еще в роте, которой командует ее муж, это невозможно. Милт мог бы стать, по мнению Карен, отличным офицером.
Уорден был не только крайне шокирован этим рассуждением Карен, но и чувствовал себя чрезвычайно униженным. Ему казалось, что Карен хочет слишком многого. Поэтому вот уже в седьмой раз он твердо решил не встречаться с ней больше. Эго и послужило одной из причин, которые заставили его напиться.
— Пошли перекусим, — сказал лейтенант Калпеппер, как только рядовой Рассел заглушил мотор машины. Он включил свой карманный фонарик, это послужило сигналом и для других включить своп фонарики.
— Хуже этого проклятого места для проверки постов ничего не придумаешь, — недовольно проворчал лейтенант Калпеппер и поспешил к кухонной палатке.
Калпеппер не имел никакого представления о том, за каким дьяволом приехал сюда старшина роты. Он не любил находиться рядом со старшиной Уорденом, чувствовал себя очень неуверенно в таких случаях. Иногда Калпеппера охватывало страшное подозрение: ему казалось, что Милтон Энтони Уорден — чокнутый, он может сделать все, что ему взбредет в голову.
Как только лейтенант Калпеппер и Андерсон скрылись в палатке, Уорден схватил Рассела за руку, толкнул его назад к машине и, склонившись к его лицу, злобно процедил сквозь зубы:
— Слушай. Если я не вернусь к моменту отъезда с этими выродками, то ты должен приехать сюда за мной в два часа. Понял?
— О, ради бога, сжалься, старшина, — запротестовал Вири Рассел, представив себе, как он всю ночь не будет спать, — придется смотреть то и дело на часы.
— Заткнись! — резко оборвал его Уорден. — Слышал, что я сказал?
— Не знаю, что здесь можно делать до двух часов? Здесь нет ни женщин, ни вообще чего-нибудь интересного, — недоумевал Рассел.
Уорден ничего не ответил, только с насмешкой посмотрел на него.
— Ну ладно, по крайней мере дай мне выпить тогда, — примирительно сказал Рассел.
Уорден подошел к машине и достал из-под сиденья спрятанную им бутылку.
— Возможно, я буду здесь к моменту вашего отъезда, — сказал он, пока Рассел пил из бутылки. — А говорю это только на тот случай, если к отъезду не вернусь сюда, понял? Но если я не вернусь и ты не приедешь за мной, смотри пеняй потом на себя. — Чтобы Рассел лучше понял его, Уорден при каждом слове ударял его по плечу.
— Ладно, старшина. Я заеду, — согласился Рассел. — На тебе твою бутылку.
— Вот и хорошо, — удовлетворенно проворчал Уорден. — Да смотри не забудь!
Рассел пошел к кухонной палатке. Дождавшись, когда он скрылся из виду, Уорден спрятал бутылку в корнях кустарника и тоже направился к палатке.
Старк все еще сидел на складном стуле, когда в палатку вошел Рассел, а за ним и Уорден. Повар хлопотал у плиты, готовя бутерброды для приехавшего начальства. Лейтенант Калпеппер стоял рядом с ним.
— Хэлло! — приветствовал Старка Уорден.
— Хэлло! — вяло ответил Старк. Больше он не произнес ни одного слова за все время, пока приехавшие находились в палатке. Он ни на кого даже не взглянул и не шевельнул ни одним мускулом. Его руки по-прежнему висели, как плети.
Лейтенант Калпеппер, Рассел и дежурный капрал пошли проверять посты. Уорден остался в палатке. Повар снова начал дремать.
— Эй, ты! — позвал его Старк.
— Кто? Я? — встрепенулся повар.
— Да, ты! — рявкнул Старк. — Кого же еще, по-твоему, я зову?
— Ну что? — спросил повар.
Старк резко мотнул головой.
— Пошел вон! — рявкнул он. — Убирайся отсюда! Меня тошнит, когда я вижу тебя.
— А куда мне идти? — спросил повар.
— Иди спать, — приказал Старк. — Ты и так как вареный. Не могу тебя видеть. Лучше я сам пробуду здесь до утра, чем видеть тебя все время.
— Ладно, я пойду, — сказал повар, с трудом скрывая свою радость, — раз ты приказываешь. — Он живо выскочил из палатки.
— Что с тобой? — спросил Уорден.
— Ничего, — ответил Старк зловеще. — Скажи лучше, что с тобой, старшина?
— Ты решил сам себя наказать? — спросил Уорден. — Всю ночь не спать!
— А может, мне нравится не спать, — ответил Старк. — Тебе какое дело?
— Ты пьян, — заметил Уорден.
— Ты тоже, — сказал Старк.
— Угадал, — злобно усмехнулся Уорден. — И собираюсь напиться еще больше.
— Ну что ж, на выпой. — Он протянул Уордену бутылку.
— Спасибо, — поблагодарил Уорден. — Выпью.
— Тебе надо выпить, — сказал Старк. — Я хочу поговорить с тобой.
— Потерпи, — возразил Уорден, отпивая из бутылки. — Я сейчас не на службе, и у меня нет настроения выслушивать жалобы кухонной команды. Я не готов, так сказать, вести официальный разговор, — добавил он, возвращая Старку бутылку.
— А это совсем не официальный разговор, — сказал Старк зловеще. — Это личный разговор. Я слышал, что у тебя появилась новая любовница, правда это?
Уорден шел в это время к чурбану для разделки мяса, чтобы сесть. Он не остановился и даже на замедлил шага. Он дошел до чурбана и спокойно уселся, как будто сказанное его совершенно не касалось. Усевшись, Уорден достал сигарету и не спеша закурил. Затем, устроившись поудобнее и положив ногу на ногу, он заговорил:
— Откуда это тебе известно?
Старк по-прежнему смотрел на него пристально и зловеще.
— Да уж известно, — произнес он мягче.
— Да? — презрительно спросил Уорден. — А известно ли тебе, что иногда лучше не совать нос в чужие дела?
— Это не тот случай.
— Откуда трое известно об этом? — еще раз спросил Уорден.
— Это не имеет значения, — ответил он. — Важно то, что я знаю об этом. Удивительно, что еще не знает весь гарнизон. Я же сказал тебе однажды, что с этим делом надо быть поострожнее, иначе можно здорово обжечься. Дело в том, что… — Оп умолк и покачал головой. — Я не думал, что ты такой дурак…
Уорден встал с чурбана, подошел к Старку и наклонился за бутылкой.
— Я хочу знать: откуда тебе известно об этом? — неожиданно прогремел он гневно у самого уха Старка.
— Я видел тебя у гостиницы «Александр Янг», — спокойно ответил Старк. — Меньше чем неделю назад. Возможно, что многие наши солдаты видели тебя тоже. Ты, должно быть, с ума спятил.
Уорден отошел от Старка, держа бутылку в левой руке.
— Ну и что же ты собираешься теперь делать?
— Значит, ты не отрицаешь этого? — спросил Старк.
— А почему я должен отрицать? Ты же видел меня. Видел или нет?
Не поднимаясь со стула, Старк выпрямился и опустил руки по швам, как подчиненный перед начальником.
— Я-то знаю что делать. Если ты сам но понимаешь своего положения, это должен тебе объяснить кто-то другой. Кажет-* ся, эта миссия падает на меня. Ты не выйдешь из этой палатки, — как бы вынося приговор, торжественно произнес Старк, сложив руки, — пока не дашь мне честное слово солдата, что у тебя не будет больше ничего общего с этой тварью.
— Ого! — фыркнул Уорден. — Слово солдата? Не выйду из палатки, да?
— Неужели ты совсем не уважаешь себя? — спросил Старк. — Не уважаешь часть, в которой служишь? Но уважаешь форму, которую носишь так много лет? Ты позоришь нашивки первого сержанта.
— Плевал я на эти нашивки, — раздраженно проворчал Уорден.
— Я повторяю, — твердо сказал Старк. — Ты не выйдешь из этой палатки, пока не дашь обещание, старшина.
— Ты мне угрожаешь? Ха!
— Ты что, не знаешь, кто она такая? — горячо заговорил Старк. — Ты не понимаешь, что она с тобой делает? Она же самая последняя тварь! Насквозь гнилая. Ты не знаешь ее так, как знаю я, старшина. Ты дашь мне обещание, иначе…
— Иначе что?
— Иначе берегись, старшина, — сказал Старк. — Я знаю, как справиться с тобой. Ну, я жду твоего обещания.
Уорден по-прежнему смотрел на него рассеянно, о чем-то размышляя, что-то взвешивая. Старк пьян, и завтра он обо всем забудет. А может, и не забудет… А уж он-то, Милт Уорден, не раз будет вспоминать его лицо, как тогда, на стене… Он с размаху ударил тогда по стене рукой… Черт!
— Обещание! — неожиданно прогремел Уорден. — Я тебе такое обещание дам, сукин сын. Как ты смеешь говорить так о женщине, которую я люблю?
Уорден подошел к Старку и, используя весь вес своего могучего корпуса, с размаху ударил его, сидящего со сложенными руками, так сильно, как только мог.
Старк опрокинулся на спину вместе со стулом-раскладушкой, на котором сидел, и ударился головой о землю. Едва коснувшись распростертыми руками земли, он одним прыжком, словно резиновый мяч, подскочил вверх и оказался па ногах. Опершись руками о чурбан и посудный шкаф, он торопливо освободил ноги, запутавшиеся в парусиновых лямках стула-раскладушки. Потом вырвал из чурбана огромный нож, которым рубят мясо, и, злобно бранясь, стал медленно приближаться к Уордену.
Уорден отступил назад и бросил в Старка бутылку, которую все еще держал до этого в левой руке. Не моргнув глазом, Старк уклонился от бутылки и продолжал надвигаться на Уордена. Бутылка, стукнувшись о чурбан, разбилась вдребезги.
Молниеносно подскочив к двери, Уорден откинул брезент и выскользнул из палатки. Убегая, он услышал позади себя шуршащий звук, словно кто-то одним рывком расстегнул застежку-молнию: это полотно палатки рассек нож, брошенный Старком. Несмотря на темноту, Уорден бежал по тропинке очень быстро, пока ветвь дерева не хлестнула его по лицу.
По-пластунски, как солдат под обстрелом, Уорден пополз в кусты, около тропинки. «Ну вот, что ты сделал, Милт, — подумал Уорден, — подрался с единственным человеком в части, способным навести порядок в столовой и наладить отличное питание для солдат». И все же он не мог удержаться от смеха, вспомнив глупо-удивленный вид Старка с ножом в руке, изрыгающего проклятия и рычащего, как разъяренный бык.
Притаившись в кустах и с трудом подавляя смех, Уорден слышал, как, не прекращая громких отборных ругательств, в поисках своего обидчика Старк мечется по тропинке то в одном, то в другом направлении и ожесточенно рубит большим ножом встречающиеся ему на пути ветки деревьев.
Наконец голос Старка замер где-то в стороне. Уорден с трудом сдерживал смех. А что бы этот пьяный идиот сделал, если бы Уорден сказал ему правду? Если бы он сказал, что она подцепила болезнь не от кого иного, как от своего мужа, капитана Холмса? Старк, наверное, схватил бы тогда свой нож и помчался бы на командный пункт, чтобы расправиться с командиром роты. Уорден все еще лежал на земле, сотрясаясь от беззвучного смеха и пытаясь отогнать налетевших на него москитов.
Вскоре Старк возвратился в палатку. Уорден догадался об этом потому, что услышал звон осколков разбитой бутылки (видно, Старк выметал их из палатки), потом громкий удар и дребезжанье (наверное, это он ссыпал осколки в мусорное ведро). Потом Старк снова вышел из палатки и начал искать Уордена, на этот раз уже молча.
С вершины железнодорожной насыпи до слуха Уордена доносились звуки гитары. Ребята играли и пели один за другим старинные блюзы. Сэл Кларк аккомпанировал на гитаре и запевал, а Андерсон подпевал ему.
«Вот чудаки, — подумал Уорден, ожесточенно отмахиваясь от москитов, — сидеть там и отдавать себя на съедение этим стервятникам, вместо того чтобы спокойно спать в палатках».
Уорден слышал, как Старк все еще бродил по кустам, надеясь найти его.
«Нет, ничего не выйдет! — решил Уорден. — Никакой сукин сын не прикажет мне, Милтону Энтони Уордену, с какой женщиной иметь дело, а с какой нет. Если я хочу иметь дело с Карен Холмс, я буду иметь дело с ней, несмотря ни па что».
Уорден продолжал лежать на земле, посмеиваясь над всем происшедшим и прислушиваясь к треску сучьев и кустов под ногами мечущегося Старка, к заунывным звукам гитар, доносившимся с железнодорожной насыпи.
— Слушай! Вот так, — раздался настойчивый голос Анди.
— Ну давай, давай, — ответил ему Кларк, заглушая струны своей гитары ладонью.
Все сразу же замолчали, и в наступившей тишине, которую Анди требовал, как заправский дирижер, прозвучал стройный, медленно растаявший в ночном воздухе минорный аккорд — самый последний аккорд в импровизации Анди.
— Ого! — воскликнул Кларк с нескрываемым восхищением. — Откуда ты выкопал его?
— Да ну, — нехотя ответил Анди, — просто наткнулся на него случайно.
— Ну-ка, дай его еще раз, — попросил Прю.
Анди воспроизвел аккорд еще раз и грустно посмотрел на друзой своими светлыми глазами. Опять все сразу же замолчали и внимательно прислушались к нежным тающим звукам. Казалось, эти звуки повисли в воздухе и вот-вот перейдут в какие-то следующие, новые. Это ощущение незаконченности было настолько сильным, что хотелось спросить: «И это все?» Но все знали, что это действительно все, потому что аккорд был, несомненно, вполне законченным, полным и выражал именно то, нто им хотелось выразить. Анди подбирал аккорды весь вечер, пробуя то один, то другой, ставя их то в одной, то в другой последовательности. Потом, найдя, по его мнению, наиболее подходящий вариант, он просил общего внимания и вдохновенно проигрывал часть песенки.
— У кого есть закурить? — спросил он, откладывая гитару в сторону.
Кларк поспешно достал из кармана пачку сигарет и с радостью протянул ее товарищу.
— Эх, ребята, — послышался восторженный голос Слейда, — до чего же вы хорошо играете! Это настоящие блюзы.
Анди скромно пожал плечами.
— Дай мне выпить, — обратился он к Прю. Прю передал ему бутылку.
— Да, это настоящие блюзы. А лучше блюзов ничего не придумаешь, — сказал Кларк.
— Правильно, — подтвердил Прю. — Нам пришла идея сочинить свой блюз, — сказал он Слейду, — свою солдатскую песенку и назвать ее «Блюз сверхсрочника». Ведь есть же «Блюз шофера», «Блюз издольщика», «Блюз каменщика», а мы хотим сочинить наш солдатский блюз.
— О! Прекрасная идея! — отозвался Слейд. — Назовите его «Блюз пехотинца». Ей-богу, я завидую вам, ребята.
— Да, но мы еще не сочинили его, — сказал Прю.
— Ничего, сочиним, — заверил их Кларк.
— Послушайте-ка, ребята! — воскликнул Слейд с воодушевлением. — А почему бы вам не взять для этого блюза мотив, который Анди только что пробовал, а? Надо его использовать, он очень подходит для блюза.
— Не знаю, — растерянно произнес Прю. — Мы же еще по довели его до конца.
— Да, но ведь мотив подходит под блюз!
— Гм… Я думаю… думаю, что можно, — тихо ответил Анди.
— Ну вот, на-ка выпей, — предложил ему Слейд, передавая бутылку. — Давай докончи его и сделай его совсем под блюз, чтобы получился обычный блюз на двенадцать тактов.
— Ладно, — согласился Анди. Он отпил несколько глотков, вытер губы тыльной стороной ладони, передал Слейду бутылку, взял гитару и снова углубился в поиски подходящих музыкальных вариаций.
Остальные сидели молча и внимательно слушали. Потом Анди проиграл подобранный мотив.
— Ну что? — скромно спросил он, откладывая гитару.
— Очень хорошо! — возбужденно воскликнул Слейд. — Получился замечательный блюз. Вы знаете, у меня дома около пятисот пластинок, и половина из них — блюзы. Но этот, по-моему, лучше их всех.
— Да ну, — застенчиво пробормотал Анди, — что в пом особенного?
— Честное слово, ребята, — уверял Слейд. — Вы знаете, я ведь коллекционирую блюзы.
— Правда? — недоверчиво спросил Анди. — А ты слышал когда-нибудь о Джанго?.. Джанго… или что-то в этом роде?
— Конечно слышал, — радостно произнес Слейд. — Жанго Рейнхарт. Французский гитарист. Это имя надо произносить «Жанго», буква «д» не произносится. Это лучший гитарист.
— Видишь! — гордо обратился Анди к Прю. — А ты говорил, что я вру, что я все выдумываю. А у тебя есть его пластинки? — спросил он Слейда.
— Нет, — ответил Слейд. — Их трудно достать. Они продаются только во Франции и стоят очень дорого. Но я многие из них слышал. А ты что слышал?
— Кое-какие его песенки. Их не сравнишь ни с чем в мире. — Он повернулся к Прю. — Ну вот, а ты думал, я все сочиняю, видишь? — сказал он укоризненно. — Думал, я все это выдумываю…
Отпивая из бутылки, Прю пожал плечами. Анди снова повернулся к Слейду и начал вдохновенно рассказывать приключившуюся с ним однажды историю.
Друзья уже слышали ее раньше и готовы были выслушать еще раз, потому что история была интересной.
Это был рассказ о Сан-Францнско, об окутывавшем его густом тумане, о таком тумане, какой жители средней полосы или южане вряд ли когда-нибудь видели. Рассказ об острове Ангела в заливе Сан-Франциско, об огромной скале с построенными на ней в несколько ярусов бетонными казармами гарнизона, о покрытой гравием дороге, идущей вокруг всего острова. Это был рассказ о китайской части города с многочисленными притончиками и ночными клубами и о слонявшемся по улицам совсем зеленом новобранце из долины Миссисипи, смотревшем на все это с благоговейным страхом и изумлением.
Однажды, когда Анди был в каком-то китайском ночном клубе, он разговорился с одним посетителем, прилично и со вкусом одетым, очень грустным и задумчивым. Узнав, что Анди играет на гитаре, тот пригласил его к себе домой, в настоящий холостяцкий домик. В доме был кабинет, и в этом кабинете — бар, а в баре целые пирамиды бутылок и бокалов. Стены, от пола до потолка, были заставлены полками с книгами и альбомами для пластинок. Раньше Анди ничего подобного не видел.
Как только Анди подходил в своем рассказе к месту, когда нужно было описать нм — никогда не слышавшим ничего подобного — ту самую, быстро плывущую, необычайно нежную, ласкающую слух, утонченную мелодию гитары, он терялся: описать ее было невозможно. Чтобы представить себе эту мелодию, ее надо обязательно слышать. Она слишком быстра, слишком оригинальна и слишком сложна, чтобы можно было запомнить ее. Андн не был профессиональным музыкантом, но он играл на гитаре и в музыке кое-что понимал. Американец Эдди Ланг, конечно, хорош, но француз Жанго — недосягаем для него как бог.
Все пластинки Жанго были французского или швейцарского производства. Анди после этого случая пытался достать их в магазинах, но продавцы никогда не слышали ни о каком Жанго, и вообще у них не было заграничных пластинок, к тому же Анди не мог назвать им фамилию гитариста. Эта ночь навсегда осталась в его памяти. Анди порой даже сомневался, а было ли это в действительности. Теперь он был очень доволен тем, что Слейд в какой-то степени подтвердил его рассказ.
История, рассказанная Анди, нравилась Прю: таинственная, неправдоподобная, почти фантастическая, и все же такая, которая подтверждает его, Прюитта, убеждение в том, что все люди, по существу, одинаковы, все они охотятся за красивыми призраками.
— А ты не знаешь, где можно достать эти пластинки? — спросил Анди Слейда.
— Нет. Я с удовольствием помог бы тебе, но не могу. Единственное, что я знаю об этом гитаристе, — это его имя, — добавил он с сожалением. — Я не знал, что он так много значит для тебя. Честно говоря, я никогда не слышал ни одной его пластинки, — смущаясь, признался Слейд.
Все промолчали.
— Слушай, сыграй-ка этот блюз еще раз, — попросил он Анди.
Анди вытер рот рукой и еще раз проиграл подобранную мелодию.
— Боже, до чего же хорошо, — тихо сказал Слейд. — Послушайте-ка, — начал он, — у вас ость теперь эта мелодия. Почему бы не написать к ной слова прямо здесь, сейчас?
— Анди запомнит мелодию, — ответил Прю, — а слова мы придумаем потом, когда вернемся в казармы. Ты ведь не забудешь мотив, Анди? — спросил он.
— Не знаю, — печально ответил Анди. — Не такой уж он хороший, чтобы обязательно запомнить его.
— Да нет же! — воскликнул Слейд. — Если ты отложишь это дело, то забудешь мотив. Проснешься завтра и ничего не вспомнишь.
— Но ведь у нас нет ни бумаги, ни карандаша, — заметил Прю.
— У меня есть записная книжка и карандаш, — сказал Слейд, проворно доставая их из кармана. — Я всегда ношу их с собой, чтобы записывать то, что в голову иногда приходит, — смущенно добавил он. — Ну, давайте начнем писать?
— Вот порт, — пробормотал Прю. — А с чего же начать?
— Ну, подумай, подумай, — предложил Слейд нетерпеливо. — Можно придумать. Ведь это о сверхсрочнике, так? Для начала можно, например, что-нибудь о парне, которого увольняют и который получает последнюю получку.
Анди взял гитару и начал медленно наигрывать мелодию. Слейд заразил всех своим энтузиазмом; его нетерпение передалось и другим.
— Дай-ка твой фонарик, — обратился Прю к Слейду.
— А ничего, что мы зажжем свет? — спросил Слейд.
— Ничего особенного, — ответил Прю. — Если лейтенант включает свой фонарь, значит, и нам можно. — Прю направил луч фонаря на записную книжку. — Что, если начать вот так? — предложил он. — «В понедельник меня рассчитали». Запиши это. Мы начнем с понедельника, когда солдата рассчитали, а потом скажем о каждом дне недели, до следующего понедельника, когда он останется на сверхсрочную.
— Отлично! — воскликнул Слейд и принялся записывать первую строчку. — Дальше?
— «И я больше теперь не солдат», — тихо предложил Анди, не прекращая игры на гитаре.
— Превосходно! — снова воскликнул Слейд, записывая вторую строку. — Дальше?
— «И все деньги, которые дали, — предложил Кларк, улыбаясь, — у меня по карманам шуршат».
— «Денег больше, чем хочу, и за все я заплачу», — предложил Прю в качестве припева.
— Прекрасно! — воскликнул восхищенный Слейд. — Замечательно! Подождите, я запишу. Я не успеваю записывать.
— Что, если написать дальше: «Во вторник я в город поеду», — предложил Слейд.
— «В отеле побуду денек», — добавил Кларк.
Радостное возбуждение охватило теперь всех. Казалось, электрические искры срывались с парней и перелетали с одного на другого.
— «Работу потом я добуду», — предложил Прю следующую строку.
— «А пока… веселись, паренек», — закончил Анди, не прерывая игры на гитаре.
— А здесь опять припев, — весело сказал Слейд. — «Денег больше, чем хочу, и за все я заплачу». — И тут же записал эти слова.
— «В среду в барах меня принимают, — продолжал Прю. — В самом лучшем отеле я сплю».
— «Китаянка вино наливает. Обнимая, мне шепчет: «Люблю», — предложил с улыбкой Кларк.
— «Денег больше, чем хочу, и за все я заплачу», — весело пропел Анди под собственный аккомпанемент.
— Подождите, подождите, — закричал Слейд. — Дайте же мне записать. Вы уж слишком быстро начали придумывать.
Они подождали, пока Слейд торопливо записывал. Потом так же быстро, удивленно посматривая друг на друга, не веря самим себе, что это так легко, сложили еще два четверостишия, и Слейд снова взмолился, чтобы сделать перерыв, пока он запишет придуманное.
— Дайте же мне записать! — радостно кричал он. — Вот, — сказал он через несколько секунд, — давайте теперь я прочту. Слушайте, что получается…
— Ну ладно, давай читай, — самодовольно разрешил Прю, нервно, до хруста сжимая пальцы обеих рук.
Анди продолжал тихо, как бы для самого себя, наигрывать мелодию. Кларк поднялся на ноги и нетерпеливо начал ходить около него взад и вперед.
— О’кей! — сказал Слейд. — Ну вот, слушайте: «Блюз сверхсрочника»…
— Эй! Подожди минутку, — перебил его Кларк, устремив взгляд куда-то вниз, по направлению к лагерю. — По-моему, сюда кто-то идет… Смотрите…
Все повернулись и посмотрели вниз. В густой темноте, в том месте, где от дороги отходила тропинка, ведущая к железнодорожной насыпи, мелькали яркие лучи нескольких карманных фонарей. Один из них отделился и поплыл по тропинке в их сторону.
— Это, наверное, Вири Рассел, — заметил Анди. — Идет за мной, пора возвращаться на этот проклятый командный пункт.
— Вот черт! — озабоченно воскликнул Кларк. — Что же мы, так и не закончим песенку?
— Вы можете закончить ее и без меня, — сказал Анди с огорчением. — А завтра покажете мне.
— О нет, — возразил Прю, — мы вместе начали сочинять ее, вместе должны и закончить. Вири может и подождать немного.
Анди поморщился:
— Нет. Вири-то, конечно, и подождал бы, но вот лейтенант ждать не будет.
— Да брось ты, — сказал Прю раздраженно, нахмурив брови. — Ты же знаешь, как они собираются. Минут тридцать слоняются без дела, прежде чем уехать. Давай, — торопливо сказал он Слейду, — читан, что написано.
— О’кей, — сказал Слейд. — Значит, так: «Блюз сверхсрочника»… — Он держал записную книжку и включенный фонарик у самого лица. Потом неожиданно уронил книжку и с негодованием шлепнул себя ладонью по шее. — Москиты, — сказал он виновато. — Прошу прощения.
— Ну чего же ты, — поторопил его Прю. — Давай я буду держать фонарь. Читай скорее, а то мы не успеем закончить.
— О’ коп. Значит, «Блюл о сверхсрочной службе». — Слейд обвел всех торжествующим взглядом и еще раз сказал: — «Блюз сверхсрочника»…
— Бот это да! — воскликнул Слейд с ликованием. — Пусть кто-нибудь попробует сказать, что плохо! Очень здорово! Давайте дальше.
Прю нервно хрустел пальцами.
— «А в субботу попал за решетку…» — предложил он следующую строку. — Что же дальше? — спросил он в раздумье, пока Слейд записывал эти слова.
— Эй! — прервал его Кларк. — Это совсем не Вири!
Все снова повернулись в сторону приближавшегося огонька и внимательно присмотрелись. Это был не Вири Рассел. Анди в одно мгновение бросил бутылку — почти пустую теперь — вниз, на другую сторону насыпи. Слейд направил луч своего фонарика на приближавшуюся фигуру. В луче света на плече идущего блеснули два золотых прямоугольника. Растерявшийся Слейд бросил вопросительный взгляд на Прю.
— Смирно! — громко скомандовал Прю.
— Какого черта вы торчите здесь в такой час? — спросил лейтенант Калпеппер.
— Играем на гитарах, сэр, — ответил Прю.
Лейтенант подошел к ним ближе.
— А зачем вам понадобилось включать фонарь?
— Чтобы записать некоторые ноты, сэр, — ответил Прю.
Остальные трое смотрели на него, как на своего адвоката.
Прю понял, что ни о каком окончании блюза сегодня не может быть и речи.
— По всему лагерю зажигали фонари, сэр, — оправдывался Прю. — Мы зажгли фонарь всего на несколько минут. Вряд ли это что-нибудь изменило.
— Вы слишком много знаете, Прюитт, — с насмешкой сказал лейтенант Калпеппер. — Вам предписано находиться здесь в условиях, приближенных к боевым, включая и повсеместное соблюдение полного затемнения.
— Слушаюсь, сэр, — сказал Прю.
— Фонари внизу включали лица, проверявшие несение караульной службы, — сказал лейтенант Калпеппер. — Они включают их только для того, чтобы проверить часовых на постах.
— Ясно, сэр, — сказал Прю.
— А они будут пользоваться фонарями для проверки постов в военное время? — неожиданно спросил дрогнувшим голосом Слейд.
Лейтенант Калпеппер презрительно посмотрел на него, повернув только голову.
— Когда вы обращаетесь к офицеру, солдат, — сказал он поучительным тоном, — то или в начале, или в конце вопроса полагается говорить «сэр».
— Слушаюсь, сэр, — сказал Слейд.
— Кто этот солдат? — спросил лейтенант. — Мне казалось, что я знаю всех солдат в роте.
— Рядовой Слейд, сэр, — доложил Слейд. — Из семнадцатой группы обслуживания военно-воздушной базы на аэродроме Хиккем, сэр.
— А что вы здесь делаете?
— Я пришел сюда, чтобы послушать музыку, сэр.
Лейтенант Калпеппер перевел луч своего фонарика с Прю на Слейда.
— Вы что, должны стоять на посту? — спросил он.
— Нет, сэр.
— Почему же вы не в своей части?
— Когда я не на посту, то могу распоряжаться своим временем, как хочу, — сказал Слейд, пытаясь оправдаться. — Я не нарушаю устава.
— Возможно, и не нарушаете, — сухо сказал лейтенант Калпеппер. — Но у нас, в пехоте, солдатам из других частей не разрешается болтаться по нашему лагерю. Тем более в полночь. Понятно? — спросил он, повысив тон.
Никто не произнес ни слова.
— Прюитт! — резко окликнул лейтенант Калпеппер.
— Слушаю, сэр.
— Вы здесь старший солдат, и вы отвечаете за все это. Внизу, в палатках, спят люди, а вы им не даете спать. Некоторым из них предстоит заступить на пост. Через тридцать семь минут, — добавил он, посмотрев на свои часы.
— Поэтому мы и поднялись сюда, сэр, — сказал Прю. — Пока никто не жаловался, что мы мешаем.
— Возможно, и не жаловались, но это вовсе не значит, что ваши действия не являются нарушением распорядка вообще, и моих приказаний в частности. Это такое же нарушение, как и то, что вы включили здесь, на возвышенности, фонарь. — Лейтенант Калпеппер перевел луч своего фонари со Слейда на Прюитта.
Никто ничего не ответил Калпепперу. Все думали в этот момент о своем неоконченном «Блюзе», о том, что закончить его теперь, конечно, уж не удастся, что для этого нужно особое настроение и что такого настроения, может, долго еще не будет. Такое дело сорвалось, и все из-за этого Калпеппера.
— Итак, если больше нет никаких вопросов и возражений, — сказал лейтенант насмешливым тоном, — то, я полагаю, мы закончим эту беседу. Если хотите, можете пользоваться своими фонарями, когда будете спускаться по тропинке вниз, — добавил он.
— Слушаюсь, сэр, — сказал Прю, взяв под козырек.
Лейтенант Калпеппер небрежно ответил ему. Как бы внезапно опомнившись, Анди, Слейд и Кларк тоже взяли под козырек. Лейтенант Калпеппер так же небрежно ответил им. Он подождал, пока они начали спускаться с насыпи, и последовал за ними на некотором расстоянии, освещая тропинку фонарем. Никто из солдат своих фонарей не включил.
— Вот дьявол! — бормотал на ходу Слейд. — Всегда они ведут себя так, что чувствуешь, как будто ты школьник и тебя бьют линейкой по рукам.
— Да? — громко спросил Прю. — Ну как, теперь тебе нравится пехота?
Его вопрос остался без ответа.
Около машины их встретил Вири Рассел.
— Я никак не мог предупредить вас, — прошептал он. — Он пошел к вам сразу же, как только увидел свет фонаря.
— Ничего. Обойдется. А чего это ты говоришь шепотом? — спросил его Прю.
К ним приблизился шедший сзади лейтенант Калпеппер.
— Прюитт, — сказал он, — не вздумайте отправиться туда снова, после того как мы уедем. Я уже приказал дежурному капралу, чтобы он проследил за вами.
— Слушаюсь, сэр, — сказал Прю и взял под козырек. — Думаю, что нам никому уже не захочется идти туда, сэр.
Лейтенант Калпеппер улыбнулся и начал усаживаться и машину.
— Рассел, а где сержант Уорден? — спросил он.
— Не знаю, сэр, — ответил Вири. — Он, кажется, собирался остаться здесь.
— А на чем же он поедет обратно?
— Не знаю, сэр, — ответил Вири.
— Ну что ж, — усмехнулся лейтенант Калпеппер, — это его дело. Он должен вернуться на командный пункт к побудке. Как бы ему не пришлось прогуляться пешочком. Садитесь, Андерсон. Поехали, — приказал он Расселу.
— Слушаюсь, сэр, — ответил Вири.
Машина развернулась и направилась к проезду в проволочном заграждении. В отраженном свете фар на заднем сиденье был виден Анди с гитарой в руках.
Кларк рассмеялся, как бы пытаясь заполнить образовавшуюся пустоту.
— Чудесно мы провели времечко, а?
— Вот, возьми, — сказал Слейд, протягивая Прю листочки из своей записной книжки.
— А ты не хочешь списать для себя? — спросил его Прю.
Слейд покачал головой.
— Я спишу потом, — заявил он. — Мне, пожалуй, лучше отправиться к себе в часть.
— Ладно, — сказал Прю. — Не унывай, все обойдется.
— Ты теперь будь поосторожней, — предупредил Кларк Слейда. — Здесь на глаза нашему лейтенанту больше не попадайся.
— Знаю, — согласился Слейд. — Ну ладно, пока. Как-нибудь увидимся, — добавил он и направился к проезду в проволочном заграждении.
— Как ты думаешь, — спросил Кларк у Прю, — будет он переводиться к нам?
— Нет, не думаю, — ответил Прю. — А ты бы перевелся? На, — продолжал он, протягивая Кларку листки с песенкой, — передашь Анди. Это он придумал мотив.
— Но мы же закончим ее! — сказал Кларк, пряча листки в карман. — Вернемся в казармы и закончим там, а?
— Да, — согласился Прю, — конечно закончим.
— А можно закончить сейчас, вдвоем, — предложил Кларк. — Пойдем в кухонную палатку и закончим там, а? Можно ведь и без музыки!
— Если хочешь, попробуй один, — вяло ответил Прю. — Я, пожалуй, пойду прогуляюсь немного.
Он направился к разрыву в проволочном заграждении, прошел через него и вышел на дорогу.
— А почему ты не хочешь закончить сейчас? — услышал он позади себя настойчивый вопрос Кларка.
Прю ничего не ответил ему.
Выйдя на гаревую дорожку, Прю остановился. До его слуха все еще доносились бормотания Кларка, оставшегося позади. Слейд ушел уже далеко вперед, и Прю потерял его из виду.
По гаревой дорожке Прю направился к главным воротам. В противоположной стороне, у склада утиля, на посту стоял часовой, сменивший Слейда. Он наверняка остановил бы Прю и спросил у него пароль, а Прю не хотелось сейчас ни с кем встречаться и разговаривать. Поэтому он и пошел к воротам. Прю шел медленно, чтобы не догнать шедшего впереди Слейда.
Грубые армейские ботинки глубоко врезались в гравий. Выпитое виски давало себя знать — энергия так и рвалась из Прю наружу. Ему страшно захотелось выпить еще, напиться до бесчувствия. Оказывается, ему нельзя было не только играть на горне, но и сочинять армейские песенки.
У него уже был в голове новый куплет, когда им помешал Калпеппер. В куплете говорилось о субботнем дне, проведенном в тюрьме. Теперь куплет, возможно, никогда не будет записан. У Прю не было ни карандаша, ни бумаги. И если бы они были в его распоряжении, Прю наверняка выбросил бы карандаш и разорвал бы листок с записями. Он вдруг почувствовал удовлетворение от того, что может лишить окружающий мир чего-то, что принадлежит только ему.
Да и что такое окружающий мир? Он не больше, чем скопище Калпепперов. Не успеет человек родиться, как они уже держат его за горло.
Прю медленно шел в темноте по гаревой дорожке, с грустью размышляя о горькой судьбе всех Прюиттов на этом; свете, не закончивших своих песенок.
Кларк остался далеко позади, и Прю теперь был наконец один. Всего несколько минут назад ему так хотелось побыть одному, а сейчас вдруг стало как-то скучно и одиноко. Он чувствовал себя маленьким человеком, которому не справиться с этим миром, никогда не уйти от калпепперов.
Прю остановился, а потом снова медленно зашагал, раздумывая над тем, удастся ли закончить песенку. Возможно, что и не удастся, если Слейда не переведут в Скофилд. Ведь только Слейд мог вдохновить Прю. И вдруг…
— Стой! Кто идет?
Прю остановился и замер. Он не ожидал встретить часового на этой дорожке.
Буквально в трех шагах от Прю в кустах послышался шорох и сверкнул металлический предмет, очень похожий на пистолет.
— Свой, — сказал Прю, как и полагалось по уставу.
— Вперед, — прогремел незнакомый голос.
Прю сделал два-три шага вперед.
— Стой! Кто идет? — снова раздался оклик.
Прю замер. «Что это такое?» — подумал он.
— Свой, черт возьми!
— Вперед!
Прю повиновался.
— Стой! — опять раздалась команда.
Теперь уже Прю разозлился и спросил:
— Какого дьявола тебе нужно?
— Молчать! — раздалось в ответ. В руках шедшего навстречу Прю человека что-то блеснуло. — Смирно! Вольно! Кругом! Равнение направо! Кто идет?
— Рядовой Прюитт, седьмая рота, — ответил Прю, уже почти догадавшись, кто перед ним.
— Ко мне, рядовой Прюитт. Сейчас я тебя прикончу, — прогремел голос из темноты.
— Ну хватит, Уорден, — взмолился Прю, шагнув вперед.
— Бах, бах! — раздалось в ответ. — Бах! Вот ты и готов. Бах!
— Прекрати валять дурака, Уорден, — зло произнес Прю. Теперь он отчетливо видел, что тот в руках держит совсем не пистолет, а бутылку.
— Ладно, — пьяно ухмыльнулся Уорден. На его лице расплылась довольная улыбка. — Напугал я тебя? Здорово, дружок. Что ты тут делаешь один? Разве ты не понимаешь, что тебя могут подстрелить в темноте?
— Ну а если я гуляю? — вызывающе спросил Прю.
— Да я шучу. Значит, гуляешь? Лейтенант, кажется, разогнал вашу компанию?
— Сукин сын он, этот лейтенант.
— Разве можно так говорить о Калпеппере? — укоризненно спросил Уорден. — Ведь несколько поколений Калпепперов служили нашей стране, участвовали почти во всех войнах. Что бы с нами со всеми было без Калпепперов?
— К чертям этих Калпепперов, — выругался Прю.
— Тсс, тсс, — снова предостерегающе произнес Уорден. — В тебе нет ни капли воспитания. Лучше всего было бы тебя прикончить. Бах! Бах! Что ты думаешь о моем новом пистолете? Посмотри. — Уорден протянул бутылку Прю. — Только осторожнее. Заряжено, может выстрелить.
— Да и ты тоже зарядился как следует, — ответил Прю.
— Хочешь выпить? — спросил Уорден.
— Не надо мне твоей выпивки.
Уорден стал тщательно разглядывать бутылку-пистолет.
— Он заряжен, — произнес Уорден. — А я ведь отличный стрелок. Хочешь, когда-нибудь посоревнуемся?
— Что это ты расхвастался? — Прю хорошо знал, что Уорден был отличным стрелком и вместе с Питом Карелсеном, сержантом О’ Бэнноном и капитаном Стивенсом входил в сборную команду стрелков полка.
— Я не хвастаюсь. Просто я слышал, что ты тоже неплохо стреляешь и в прошлом месяце на стрельбище показывал чудеса. Разве тебе не хочется потягаться с достойным соперником?
— Ну что ж, — сказал Прю. — Я готов. В любое время.
— Пусть это будет настоящее соревнование, — загорелся Уорден. — Давай договоримся о каком-нибудь пари. Ну, скажем, на сто долларов?
— Ого!
— Я дам тебе даже больше, если проиграю.
— Если я проиграю, я тоже дам тебе больше.
— Ну? — не поверил своим ушам Уорден.
— Когда же мы будем стрелять? — спросил Прю. — Не начать ли сейчас?
— Зачем же? Настоящее соревнование лучше провести на стрельбище, — добродушно улыбаясь, сказал Уорден. — Через месяц-два у нас начнутся стрельбы.
— О черт! А я-то думал, что мы займемся этим сегодня.
— Винтовки нет. Вот только эта бутылка. Придется подождать, пока в полку начнутся стрельбы.
— Ну, до того времени мало ли что может произойти.
— Например, ты можешь в тюрьму угодить.
— Правильно. А может, ты уже струсил? Струсил, а?
— Ага, я всегда так, — улыбаясь, ответил Уорден. С этими словами он уселся посреди гаревой дорожки, подогнув под себя ноги. — Ладно, дружище. Давай-ка выпьем.
— Давай. — Прю взял бутылку из рук Уордена. — Мне ведь все равно, чье виски, твое или Калпеппера.
— Ну и мне все равно, с кем пить, с тобой или Калпеппером, — парировал Уорден.
Виски как пламя обожгло желудок Прю. Он тихонько уселся рядом с Уорденом на дороге, протянул тому бутылку и вытер губы тыльной стороной ладони.
— Эх, проклятая наша жизнь, — с горечью сказал Прю.
— Несчастные мы люди, — вторил ему Уорден, отпивая из бутылки, — самые несчастные.
— Никакой радости в жизни.
— Никакой. А теперь ты еще попал в черный список к Калпепперу.
— А я у всех в черном списке. Пусть уж и у него буду.
— Правильно. Полный комплект — это хорошо. Хорошо, когда все карты одной масти… Можно взять весь кон.
— Вот именно.
— Я и сам попал в черный список к Старку. Наверно, меня скоро совсем не будут кормить в нашей столовой, — пожаловался Уорден.
— Да ну? Это с какой же статн? — удивился Прю. Оп снова отпил глоток и вернул бутылку Уордену.
— Какое это имеет значение? Ерунда всякая!
— Значит, ты мне не доверяешь? А я вот тебе доверяю.
— Речь сейчас идет о тебе, а не обо мне, — возразил Уорден. — Зачем ты все время лезешь на рожон?
— Не знаю. Наверное, у меня это просто в крови.
— Дурак ты. Самый настоящий оболтус, — серьезно сказал Уорден. — Ты не согласен со мной?
— Да чего там… — пробормотал в ответ Прю.
— Конечно дурак. Выпьем еще. — Пока Прю пил, Уорден внимательно разглядывал своего собеседника, — Ты отправишься в тюрьму, а я… Меня вот-вот разжалуют в рядовые. Сидим мы здесь посреди дороги… А что, если какая-нибудь машина возьмет да и придавит нас в темноте?
— Это было бы все-таки ни к чему, — произнес Прю.
— И никто не пожалел бы о нас. Никто. Но тебе погибать незачем.
— А тебе? — тихо спросил Прю, возвращая ему бутылку. — Ведь твоя жизнь важнее моей. Твоя жизнь нужна роте. Кто еще позаботится, о нас, кроме тебя?
— Я уже старик, — ответил Уорден, сделав глоток из бутылки. — Моя жизнь уже позади, а ты молод. У тебя все впереди.
— Но ждать-то мне нечего от жизни, — упорствовал Прю. — Ты же важная фигура. Недаром же Гитлер сказал, что, если бы не сержанты, у него не было бы армии. А армия нам нужна, правда ведь? Что стали бы делать все наши калпепперы, если бы не было армии? Нет, конечно, это тебе нужно беречь жизнь. Так что давай-ка двигайся с дороги.
— Наплевать мне на жизнь. Через каких-нибудь пять лет я буду такая же развалина, как Пит. Никуда я не пойду, а ты давай уходи.
— Нот, я тоже с тобой останусь. Нельзя покидать друга в беде. Буду с тобой до конца.
— Тогда погибнем вместе, — твердо сказал Уорден.
— Я все равно не мог бы сейчас встать, — сонно пробормотал Прю.
— И я тоже, — ответил Уорден.
Они допили остаток виски, выбросили бутылку в кусты и улеглись прямо на дороге, заснув безмятежным сном.
Тут и нашел их Вири Рассел, возвращавшийся на аэродром на своем транспортере, чтобы привезти Уордена в роту. Каким-то чудом он разглядел в темноте распростертые на дороге тела и сумел затормозить буквально в двух шагах от них.
— Боже мой, — ужаснулся Рассел.
Уорден был совершенно пьян и спал беспробудным сном, но Прюитта Расселу удалось кое-как привести в чувство.
— Очнись же ты, черт! — крикнул Рассел. — Ведь ты не так уж пьян. Помоги-ка лучше погрузить Уордена в машину. Если Дайнэмайт когда-нибудь узнает об этом, он сразу же выгонит его.
— Не выгонит, — пробормотал Прю.
— Неужели?
— Конечно нет, — зло ответил Прю. — Кого же он назначит старшиной?
— Не знаю, — задумчиво произнес Вири. — Может, и не выгонит. Ладно, помоги-ка погрузить Уордена. Что бы вы, черти, стали делать, если бы кто-нибудь другой наткнулся на вас? Да и я ведь мог задавить вас. Давай-ка помоги мне.
— Ладно, — твердо сказал Прю. — Я не хочу, чтобы с моим другом Уорденом что-нибудь случилось.
Прю встряхнулся и поднялся на ноги, опираясь на руку Вири.
— Помоги мне положить друга в машину, — пьяно покачиваясь, сказал Прю. — Надо о нем позаботиться. Он ведь лучший солдат в роте. Единственный настоящий солдат.
Прюитт двинулся к распростертому на дороге телу спящего Уордена, нагнулся над ним и тут же упал.
— Так ничего не получится, — раздраженно сказал Вири. Он помог Прюитту подняться, а потом они вместе потащили все еще спавшего Уордена к машине. Не успели они погрузить его в кузов, как Уорден открыл глаза.
— Это ты, Рассел? — пробормотал он. — Прошу тебя, сделай мне любезность, отвези этого человека домой, в лагерь.
— Ладно, только перестань притворяться пьяным. Хватит того, что тебе и так удалось провести меня и заставить тащить в машину. Ведь ты совсем не так пьян. Он и то больше пьян.
— Правда? — ухмыльнулся Уорден. — Да, вот еще что. Когда доставишь его домой, скажи командиру его отделения, что старшина приказал освободить Прюитта от несения службы до конца дня за оказанную помощь в рекогносцировке.
— Это уж слишком, старшина, — пожимая плечами, ответил Вири.
— Надо о нем позаботиться. Он лучший солдат в роте. Единственный настоящий солдат.
— Что это с вами? — прошептал Вири. — Рассыпаетесь в комплиментах друг другу.
— Надо о нем позаботиться. Понял? — резко спросил Уорден.
— Ладно. А теперь спи.
— Обещаешь? — спросил Уорден.
— Да, обещаю, — устало ответил Вири. — Спи.
— О’кей, — довольно сказал Уорден. — Только не забудь. Это очень важно. — Он повернулся на бок, поудобнее устраиваясь прямо на полу машины.
Вири взглянул на него, покачал головой, закрыл дверцу и повел машину к лагерю. В машине лежали двое пьяниц, и каждому из них смутно представлялось, что когда-то и где-то ему удалось на какой-то момент тронуть душу другого человека и понять его.
Это случилось через день после их возвращения с аэродрома Хиккем.
В тот день Прю собирался отправиться на склоны Мауналани к Альме.
В казармы рота возвращалась в конце дня. Разгрузка автомашин продолжалась до темноты, а затем весь вечер солдаты чистили свое снаряжение и личное оружие. Никому эта работа не правилась, том более что на следующий день намечалась генеральная уборка помещений и чистка ротного имущества и снаряжения в порядке подготовки к инспекционному осмотру.
К всеобщему удивлению, рядовой первого класса Блюм стоял на крыльце казармы среди других членов боксерской команды, вышедших поглядеть па вернувшуюся с полевых занятий роту. Оказывается, неделю назад Блюм был отчислен из школы подготовки сержантского состава. Рассказывали, что на первом же занятии в школе Блюму поручили командовать отделением, отрабатывавшим ружейные приемы. Вместо одной команды Блюм дал другую, совершенно дурацкую. Строй сразу же смешался, поднялся всеобщий хохот. Блюма отстранили от командования, а вечером он уже был отчислен из школы.
Эта новость оживленно обсуждалась только что вернувшимися солдатами. Рядовые, не занимавшиеся спортом, радовались отчислению Блюма и тому, что Дайнэмайт, везде и всюду выдвигавший спортсменов, па этот раз сел в лужу. Спортсмены, со своей стороны, приводили в пример Мэлло, нового чемпиона роты в легком весе, который не только остался в школе, но и командовал там взводом.
Сам Блюм пытался найти причину своей неудачи в каких-то неизвестных ему соображениях командования школы, но никто из солдат не хотел верить ему.
Весь вечер, пока шла разгрузка автомашин, и на следующее утро Блюм бездельничал, переходил от одной группы работавших солдат к другой, но нигде не встречал сочувствия. От работы Блюм был освобожден, так как в этот вечер ему предстояло выступать в открывающемся первенстве роты но боксу.
Впервые Блюм собирался выступить в среднем весе. Право участвовать в соревнованиях на первенство роты Блюм завоевал как участник прошлогоднего розыгрыша кубка. Тогда, чтобы выступить в легком весе, Блюму пришлось три дня просидеть па суровой диете и работать в зимней одежде, чтобы согнать вес.
Устав от бесплодных попыток доказать товарищам по роте свою невиновность в отчислении из школы, Блюм отправился на дневной сеанс в полковой кинотеатр. Он был в расстроенных чувствах и решил, что ему нужно хорошенько отдохнуть перед вечерним выступлением на ринге.
Прю вместе с другими солдатами своего отделения занимался уборкой походной кухни. Когда Блюм подошел к ним, Прю постарался не вступать в разговор. Ему были совершенно безразличны всякие переживания Блюма. Мысли Прю были сосредоточены на желании поскорее освободиться от работы и отправиться к Альме.
Прицеп с кухней стоял посредине двора перед казармой роты. Работа по уборке кухни близилась к концу, оставалось лишь вымыть холодильник. Блюм только что ушел, под улюлюканье работавших солдат, как появились сержанты Чэмп Уилсон и Лиддел Гендерсон с группой солдат — участников соревнований по боксу. Сержант Уилсон и окружавшие его солдаты тоже не участвовали в работах, так как на занятия в поло не выезжали. Сержант Гендерсон не был боксером, но он оставался в казарме по распоряжению капитана Холмса, чтобы присмотреть за его лошадьми.
Именно Гсндерсону вдруг пришла идея позабавиться с небольшой собачкой по кличке Лэди, принадлежавшей Блюму.
— Давайте поможем этой милой собачке стать матерью, — предложил Гендерсон. — Наш полицейский бульдог вот уже педелю обхаживает эту сучку. Обрадуется же Блюм, когда его Лэди вдруг выложит ему па подушку маленьких полицейских щенят.
— Мне никогда не нравился этот Блюм, — угрюмо сказал Уилсон. Он всегда был угрюмым. Впрочем, на это имелись свои причины. Уилсон давно уже являлся чемпионом округа по боксу и, как ему казалось, не должен был никогда проявлять радостных чувств. Он схватил собачонку и крепко стиснул ей руками передние лапы.
Блюм подобрал Лэди в соседнем армейском лагере и старательно ухаживал за собакой, оберегая ее от посягательств других собак, среди которых Блюм больше всего не любил полицейского бульдога.
Затеянное Уилсоном и Гендерсоном развлечение сначала не вызвало никакой реакции у Прю. В конце концов, собака ведь принадлежала Блюму. Но затем Прю вдруг охватила злоба. Он всегда питал отвращение к таким, как Уилсон и Гендерсон, старавшимся под различными предлогами увильнуть от работы и занятий в поле.
Прю решительно шагнул вперед, протиснулся сквозь толпу, окружавшую Уилсона и Гендерсона, подошел к последнему и толкнул его ладонью и плечо.
От неожиданности Гендерсон выпустил собаку из рук, и она тотчас же убежала прочь, преследуемая полицейским бульдогом. Но погоня была недолгой. Лэди один-два раза больно укусила бульдога, и тот отстал.
— Какого черта тебе нужно? — резко спросил Гендерсон, повернувшись к Прю.
— Мне но нравится, когда я вижу человека большей сволочью, чем он есть на самом деле, — ответил Прю. — Возвращайся-ка в стойло к своим лошадям.
Гендерсон злобно улыбнулся и сунул руку в карман.
— В чем дело, Прюитт? Тебе что, собачку жалко? Откуда такое целомудрие?
Прю внимательно следил за рукой Гендерсона, что-то нащупывавшей в кармане.
— Не пытайся угрожать мне ножом, сволочь. От этого ножа ты и подохнешь.
Улыбка сошла с лица Гендерсона, но Уилсон, всегда умевший хранить хладнокровие, уже подскочил к своему другу и постарался успокоить его.
— Пошли, пошли, Лиддел, — твердо сказал он, взял Гендерсона за руку и потянул за собой к казарме.
— Ты заходишь слишком далеко, Прюитт, — прошипел Гендерсон. — Когда-нибудь я устрою тебе кровавую баню.
— Когда же? — насмешливо спросил Прю.
— Хватит, Лиддел, — скомандовал Уилсон. — А ты, Прюитт, лучше придержи язык за зубами. Или попадешь в такой переплет, что не выберешься из него.
С этими словами Уилсон повел за собой все еще пытавшегося огрызаться, но несопротивлявшегося Гендерсона к казарме. Прю пошел обратно, к кухне. Толпа начала расходиться, разочарованная тем, что драка не состоялась.
Об этом случае быстро забыли — такие стычки между солдатами были частым явлением. Однако на этот раз дело обернулось иначе, и виновником новой ссоры стал не кто иной, как Блюм.
За ужином Блюм сидел рядом с Прю.
— Я хотел поблагодарить тебя за заботу о собаке, — произнес он.
— Ну что ж. Особого труда мне это не стоило. — Прю протянул руку за чашкой с кофе.
— Я очень и очень обязан тебе. Ты ведь сам знаешь, как я люблю эту Лэди.
— Да брось ты. Ничего особенного я не сделал. Я бы также заступился и за другую собаку. Мне не нравится, когда мучают животных, — сказал Прю. — Между прочим, я даже по знал, что эта собака твоя.
— Как же так? Здесь каждый знает, что Лэди — моя собака, — удивился Блюм.
— Нет, не каждый. Я, например, не знал этого. Если бы я знал, что собака твоя, то не стал бы вмешиваться. Значит, ты мне ничем не обязан, — ответил Прю. — И отстань от меня, пожалуйста. — Прю встал и взял свою посуду, намереваясь отнести ее к посудомойке.
— Да разве так обращаются с человеком, который хочет поблагодарить тебя? — укоризненно спросил Блюм, собирая со стола свою посуду.
— А я не нуждаюсь в твоей благодарности, — вызывающе бросил Прю.
— Кто ты такой? Английский король, что ли? Что ты из себя представляешь? И кто тебя просил вмешиваться в это дело? Я тебя просил или моя собака? И чего ты нос задираешь, сволочь?
Вместо ответа Прю изо всех сил швырнул чашку, которую он держал в руке, прямо в лоб Блюму. Блюм закрыл лицо руками и громко застонал.
Прежде чем Блюм бросился на Прю, между ними встал Старк.
— Только не здесь, не в столовой, — резко сказал он. — Если ходите подраться, идите во двор. В столовой эго ни к чему. Здесь люди едят. Хорошо, что ты не разбил чашку, Прюитт, иначе тебе пришлось бы недосчитаться нескольких десятков центов в получку.
На лбу у Блюма появилось небольшое кровавое пятно.
— Выйдем во двор? — спросил он Прю.
— А почему бы и нет. Пошли.
Блюм решительно шагнул к двери, на ходу расстегивая рубашку. Прю последовал за ним к выходу, а затем к той части двора, где еще со вчерашнего дня оставались для просушки палатки. Солдаты гурьбой повалили за ними и образовали плотное кольцо вокруг Блюма и Прюитта.
Схватка продолжалась около полутора часов. Когда она началась, было около половины шестого и на улице еще не стемнело. Соревнования по боксу в тот вечер должны были начаться в восемь часов, а Блюму предстояло выступить около десяти вечера. Драка между ним и Прюиттом все еще продолжалась, когда на спортплощадке начали устанавливать помост для ринга.
Блюм регулярно тренировался, начиная с декабря, и был в хорошей форме. Но Прюитт знал, что Блюм очень медлителен, и рассчитывал на свою быстроту. Поначалу Прюитту удавалось уклоняться от ударов Блюма, но минут через десять он уже здорово устал.
Удары Прюитта, хотя и довольно сильные, почему-то но действовали на Блюма. Несколько раз Прюитт наносил удары в живот Блюму, но, убедившись в бесплодности своих попыток сразить противника такими ударами, стал целиться ему в лицо.
Первым же ударом в лицо Прюитт разбил нос Блюму, но тот продолжал бой, пренебрегая кровотечением и явно демонстрируя свое безразличие к ударам Прюитта.
В большинстве же случаев Блюму удавалось уклониться от ударов Прюитта и наносить резкие контрудары правой рукой. Блюм не раз имел возможность решить исход схватки в свою пользу ударом левой руки, но почему-то не использовал этот шанс и продолжал действовать только правой рукой.
Толпа вокруг дерущихся непрерывно увеличивалась, солдаты с явным удовольствием наблюдали за боем. Прю начал уставать. Ноги уже не слушались его, руки в локте и у плеча побаливали от ударов. А Блюм по-прежнему крутился около пего, выжидая возможность нанести решающий удар правой. Особенно тяжело приходилось Прю, когда Блюму удавалось прижать его к толпе. В одном из таких случаев Прюитт упал после сильного удара в лоб. Во второй раз Блюм прижал Прю к толпе и наносил удары до тех пор, пока его противник не упал под ноги одному из зрителей. В толпе сразу же раздались возгласы, что Блюм ведет бой нечестно, нарочно прижимает Прюитта к толпе. Особенно горячился Старк. Толпа его поддерживала, не желая лишиться наслаждения настоящим боксом и опасаясь, что схватка перерастет в драку на земле.
Не успел Прюитт подняться, как Блюм снова попытался нанести удар. Однако Прюитт успел уклониться и, сделав резкое движение вперед, ударил Блюма ногой в голеностоп. Блюм замер от боли, и, воспользовавшись этим моментом, Прюитт сильно ударил его в лицо, по разбитому носу. Блюм инстинктивно поднял руки, защищая лицо, и тогда Прюитт ударил его ниже пояса в живот, а затем в горло.
Блюм сначала медленно опустился на колени, а затем растянулся во весь рост на земле. У него началась сильная рвота. Однако мгновение спустя Блюм вскочил и бросился на Прюитта. Встречный удар в лицо бросил Блюма снова на землю.
Неизвестно, чем бы закончился этот поединок, если бы сквозь толпу в центр круга не протиснулся капеллан Дик.
И Прюитт и Блюм были рады его появлению.
— Ребята, — сказал капеллан, — мне кажется, что вы зашли слишком далеко. Так бой не ведут. Кроме того, Блюму предстоит сегодня выступать в соревнованиях. Если поединок будет продолжаться, у Блюма не останется времени переодеться перед выходом на ринг.
В толпе раздался громкий смех, капеллан огляделся, и улыбка засияла па его лице. Одной рукой он обнял Прюитта, а другой — Блюма.
— Пожмите друг другу руки, — сказал он. — Небольшой поединок всегда полезен. Он прочищает мозги. Но совсем ни к чему превращать хороший бокс в драку, не так ли?
Блюм и Прюитт пожали друг другу руки. Прюитт, пошатываясь, пошел к казарме, а Блюм к рингу, чтобы подготовиться к соревнованиям.
Прю долго сидел в одиночестве в комнате, где размещалось его отделение. Он решил сегодня не ездить в город. Чувствовал он себя отвратительно. Его мучила рвота, побаливало сердце, и ноющая боль в затылке, куда пришелся один из ударов Блюма, не давала Прю покоя весь вечер. Ему казалось, что он не в состоянии даже поднять рук, а при каждом шаге у него подкашивались ноги в коленях. Мысль о том, что он мог бы сегодня побывать у Альмы, вызывала у Прю чувство бессильного отчаяния.
Прошло около часа, когда Прю услышал приветственные крики зрителей, собравшихся у ринга. Прю принял душ, переоделся и вышел из казармы.
За одним из столиков полковой пивной сидел Чоут. Он взглянул на подошедшего Прюитта и доброжелательно сказал:
— Присаживайся. Ну и вид у тебя.
Прю присел за столик, взглянул на улыбающееся лицо Чоута и сказал:
— Да, вид у меня, наверное, так себе.
— Выпей пива, — предложил Чоут и пододвинул к Прю одну из бутылок. — По-моему, ты дрался неплохо, особенно если учесть, что у тебя не было настоящей подготовки.
Прю взглянул на Чоута и понял, что тот говорит вполне искренне и не пытается острить. Это сразу подняло настроение Прю.
— Не понимаю, — сказал Прю, — как он только сможет выступать сегодня на ринге. Ему, наверное, и взобраться на помост будет трудно, а драться… Как ты думаешь, сможет он драться?
— Сможет, — ответил Чоут. — Это же не человек, а лошадь. Уж очень ему хочется стать сержантом.
— Мне совсем не хотелось лишать его возможности выступить на соревнованиях. Правда.
— По тому, как ты дрался, этого нельзя было сказать, — улыбаясь, сказал Чоут.
Прю тоже улыбнулся и взял в руки бутылку с пивом. Сделав большой глоток, он поставил бутылку обратно и с удовольствием прокашлялся.
— Ну что же. Блюм этого заслужил. Он давно напрашивался на ссору, с тех самых пор, как меня перевели в эту роту.
— Ты прав, — с готовностью согласился Чоут.
— Но все-таки лишать его возможности выступить на соревнованиях я не хотел.
— Он будет выступать, — сказал Чоут. — Он упрям и настойчив, да и силы у него хоть отбавляй. Ему бы только ума побольше, тогда он, возможно, и чемпионом округа стал бы.
— Он трусоват и медлителен, — возразил Прю.
— Вот об этом я и говорю, — сказал Чоут. — Но он будет выступать сегодня и может даже выиграть бой. Его противник — молодой парень из девятой роты. А вот трепать языком после этих двух боев ему будет трудновато. Дня на два придется заткнуться.
— Готов биться об заклад, что придется! — радостно воскликнул Прю.
— Но он тебе это припомнит.
— И Дайнэмайт тоже.
— Это ничего не меняет. Ты давно уже состоишь в его черном списке. Но под трибунал он тебя не отдаст за этот честный бой на дворе, хотя именно в этом и состоит, наверное, его конечная цель.
— Не могу себе представить, как он сможет этого добиться, — сказал Прю.
— Хочешь еще пива? — спросил Чоут.
— Нет, теперь моя очередь раскошеливаться. Деньги у меня есть.
— Я давно заметил, что ты теперь все время ходишь при деньгах. Наверно, неплохо устроился у этой девочки в городе?
— Неплохо, очень даже неплохо. Одна только беда — она хочет, чтобы я женился на ней.
— Ну и что же? Если у нее так много денег, ты мог бы и жениться на ней.
— Нет, дружище, — ответил Прю. — Это не по мне. Ты ведь знаешь, я убежденный холостяк.
Прю вразвалку направился к бару. «Ну, брат, и горазд же ты врать, — раздумывал он про себя. — Впрочем, имеет же человек право помечтать».
— Эй, Джимми! — громко крикнул Прю, подойдя к стойке. — Дай-ка мне четыре пива!
— Сейчас, сейчас, — ответил бармен. — Вот твое пиво. Ты что же, сегодня в соревнованиях по участвуешь?
— Нет. Я побаиваюсь, что меня там сильно изобьют.
— Ну это ты брось! Я слышал, что ты только что нокаутировал этого верзилу Блюма, и видел, как ты дрался в прошлом году. Ты неплохой боксер. И не трус.
— Ну ладно, ладно. Лучше я буду пить пиво. Сколько я должен?
— Выпей за мой счет. Я уверен, что ты еще раз побьешь этого еврея. Черт бы побрал этих евреев! Они слишком многого хотят. Но нас, американцев, они не одолеют. Духу у них на это не хватит.
— Конечно не хватит. Конечно нот, — пробормотал в ответ Прю. Он вдруг почувствовал боль в желудке и, прижав к груди бутылки, направился с ними к столику. «Нет, — подумал он, — я ведь дрался с Блюмом не потому, что он еврей. И почему только люди любое дело превращают в расовую проблему? Придется, видно, разыскать Блюма и объяснить ему, что я дрался с ним но потому, что он евреи. Это нужно сделать сегодня же, сразу же после того, как Блюм окончит свой бои на ринге. Впрочем, если Блюм проиграет, то, наверное, сразу завалится спать, а если выиграет, то отправится с друзьями праздновать победу. Лучше отложить объяснение до завтра, по сделать это нужно обязательно».
Прю знал, что дрался с Блюмом только потому, что ему нужно было с кем-то подраться. Да и Блюм, очевидно, вступил с ним в драку по той же причине. У обоих были до предела взвинчены нервы, и они затеяли эту драку на потеху публике, а вовсе не ради собственного удовольствия. У Прю с Блюмом было, пожалуй, даже больше общего, чем у каких-нибудь двух других солдат роты между собой. Они дрались друг с другом потому, что это было легче, чем найти для драки настоящего врага. Ни Прю, ни Блюм не знали, кто их враг и где его искать.
Эти раздумья долго еще не покидали Прю, но в конце концов он понял, что не сумеет ничего толком объяснить Блюму. Тот все равно будет считать, что Прю вступил с ним в драку потому, что он, Блюм, еврей.
Соревнования закончились рано. Еще не было десяти часов, когда пивная начала заполняться солдатами. В тот вечер соревнования ознаменовались необычно большим числом нокаутов. Все три боксера из седьмой роты одержали победу, но больше всего разговоров было о победе Блюма. Он сумел нокаутировать своего соперника в первом же раунде. Теперь все возлагали на него большие надежды. Блюм вышел на ринг в ужасном виде — нос у него был разбит, под глазом расплылся огромный синяк, и полковой врач Даль хотел было снять его с соревнований. Однако Блюм сумел оправиться от потрясения и даже выиграть бой.
— А все-таки в этом парне что-то есть, — произнес Чоут без особого энтузиазма.
— Я рад, что Блюм не отказался сегодня участвовать в соревнованиях, — возбужденно сказал Прю. — Рад его победе.
— Блюм — лошадь, а не человек. Настоящая лошадь. Я и сам раньше был таким. Мог драться два-три раза в день и после этого был готов в любой момент снова вступить в бой.
— Для этого нужна сильная воля, — заметил Прю.
— Лошади ее иметь не обязательно, — угрюмо сказал Чоут.
Прю тяжело вздохнул. Изрядная порция пива, выпитая им, уже давала о себе знать.
— Пойду-ка я лучше спать. Что-то неважно себя чувствую. — устало произнес Прю. Он тяжело встал из-за стола и медленно направился к выходу из пивной, где по-прежнему было еще много народу.
Прю вышел на улицу. Свет в казармах уже был погашен, только на кухне дневальные продолжали уборку. Прю подумал, что хорошо бы никого не встретить у казармы: ему не хотелось сейчас никого видеть.
У самого входа в казарму перед Прю неожиданно выросла долговязая фигура Айка Гэловича. Он был пьян и едва держался на ногах.
— Ей-богу, замечательный сегодня вечер. Седьмая рота и капитан Холмс по праву празднуют победу, — счастливо улыбаясь, произнес Айк. — Разве можно этим но гордиться?
— Привет, Айк, — тихо сказал Прю.
— Это кто? — Улыбка сошла с лица Гэловича. — Неужели Прюитт?
— Так точно, — дружелюбно ответил Прю.
— Черт тебя побери, — выругался Айк. — Ты совсем обнаглел, ведешь себя как разбойник с большой дороги. Нечего тебе делать в казарме. Проваливай отсюда! Таких бунтовщиков, как ты, нужно выгонять из нашей страны или просто убивать.
— Ну, ты все сказал? — спокойно спросил его Прю. — А теперь убирайся с дороги. Я хочу спать.
— Нет, я не все сказал! — крикнул Айк. — Неблагодарная скотина! Такие, как ты, не ценят того, что делают для вас хорошие люди, вроде капитана Холмса. Тебя следовало бы проучить, чтоб ты знал, как надо платить за добро.
— Слушай, лучше отложи этот разговор до строевой подготовки, до завтра, когда я не смогу тебе возражать, а сейчас убирайся прочь с дороги. Я хочу спать.
— Ты настоящее дерьмо! Капитан Холмс столько сделал для тебя, а ты как отвечаешь на это? Может, мне самому тебя проучить, раз капитан Холмс не может сделать этого?
— Давай, — улыбаясь, ответил Прю. — Когда мы этим займемся? Завтра, во время строевых занятий?
— К черту занятия!
С этими словами Айк Гэлович вытащил из кармана нож. Сделал он это совсем не так профессионально, как Гендерсон, но достаточно быстро. В тусклом свете блеснуло лезвие ножа.
Прю с улыбкой на лице наблюдал за Айком. Вот он наконец, настоящий враг. Настоящий!
Когда Айк, пьяно покачиваясь, попытался нанести удар ножом, Прю ловко перехватил его руку своей левой рукой, мягко повернулся к Айку боком и, когда тот, потеряв равновесие, начал падать, нанес сильный удар Айку по подбородку, вложив в пего всю накопившуюся в нем злобу.
Этот удар отбросил Айка далеко в сторону, и он упал, ударившись о панель дорожки.
Прю остался стоять на месте и наблюдал за Айком, потирая руку. Айк не шевелился. Прю, подойдя к распростертому телу, наклонился и прислонился ухом к раскрытому рту Айка. Тот мирно спал, его дыхание было спокойно. Прю взял из руки Айка нож, легким ударом о землю спрятал лезвие и вложил нож обратно в руку Айка. Оглядевшись, Прю медленно шагнул к казарме и вскоре уже спал мертвым сном.
Уходя, Прю не заметил, как из-за крыльца казармы к тому месту, где остался лежать Айк, подошли сержанты Гендерсон и Уилсон. Впрочем, даже если бы Прю и заметил их, то ему было бы безразлично, что они могли подумать.
Прю проснулся оттого, что ему в лицо кто-то направил яркий свет ручного фонаря.
— Вот он, — раздался громкий шепот, и в свете фонаря мелькнул рукав гимнастерки с капральскими нашивками. — Вставай, Прюитт, одевайся, собирай своп вещи и выходи поживее.
— В чем дело? — сонно пробормотал Прюитт. Он все еще был немного пьян. — Да уберите вы этот проклятый фонарь.
— Не шуми, — прошептал кто-то в ответ. — Разбудишь всю роту. Вставай. — Это был голос капрала Миллера.
— В чем дело? — снова спросил Прюитт.
— Вставай. Ты арестован.
— За что?
— Не знаю. Это он, сэр, — обращаясь к кому-то, сказал Миллер. — Тот, кто вам нужен.
— Пусть встанет и оденется. У меня нет времени долго с ним возиться. Нужно еще проверить посты, — кто-то сухо ответил Миллеру.
И снова к еще лежавшему Прюитту протянулась рука с капральскими нашивками.
— Вставай, вставай, — приказал Миллер. — Одевайся. Ты же слышал, что сказал дежурный офицер.
Миллер хотел потрясти Прюитта за плечо, по тот резко отвел ого руку.
— Не трогай. Я и сам могу встать.
— Поторапливайся, — тихо, но резко сказал дежурный офицер. — И не возражай. Мы ведь можем вытащить тебя отсюда силой.
— Я не хочу скандала, — ответил Прюитт. — Но не трогайте меня. Я никуда не убегу. За что меня арестовывают?
— Это сейчас не имеет значения, — ответил офицер. — Делан, что приказывают. У тебя еще будет время все узнать.
— Разрешите взять бумажник из шкафчика, — спросил Прюитт, уже одевшись.
— К черту бумажник! — нетерпеливо бросил офицер. — За твоим имуществом присмотрят.
— Там деньги, сэр, — сказал Прюитт. — Если я оставлю бумажник здесь, то не найду денег, когда вернусь.
— Ну хорошо. Бери свой бумажник, только поживее.
Прю нагнулся, вытащил из под подушки ключ от шкафа и быстро достал бумажник.
Сопровождаемый капралом и офицером, Прю вышел из комнаты. На лестнице стоял незнакомый сержант, он присоединился к ним.
— Я не собираюсь убегать, — тихо сказал Прюитт.
— Прекратить разговоры! — скомандовал офицер.
Внизу, в коридоре, горел свет, и Прюитт сумел наконец разглядеть как следует офицера. Это был старший лейтенант Ван Вурхнс из штаба батальона, высокий круглоголовый человек с крупными чертами лица, три года назад окончивший училище в Вест-Пойнте.
— В чем меня обвиняют, сэр? — спросил его Прюитт.
— Не задавай вопросов, — оборвал его офицер. — Будет время — все узнаешь.
— Но имею же я право знать, в чем меня обвиняют? — настаивал Прюитт. — Кто отдал приказ о моем аресте?
Ван Вурхис зло взглянул на Прюитта и строго сказал:
— Лучше помолчи о своих правах. Приказ о твоем аресте отдал капитан Холмс.
В полковой гауптвахте Прюитту выдали одеяло и прямо из канцелярии провели через решетчатую металлическую дверь в камеру.
— Мы не запираем дверь камеры, — сказал офицер. — Караул все время бодрствует. Так что не пытайся безобразничать и лучше ложись спать.
— Слушаюсь, сэр, — ответил Прю. — Спасибо.
Сняв ботинки, он улегся на нары и укрылся с головой одеялом.
Теперь, когда потрясение уже почти прошло, Прюитт, подумав, решил: это, наверно, из-за Гэловича.
«Если бы Уилсон и Гендерсон, — размышлял Прю, — не начали тогда эту проделку с собакой Блюма, то Блюму не пришлось бы меня благодарить, и если бы я не подрался с Блюмом, то старина Гэлович не полез бы на меня с ножом».
Все было очень сложно и запутанно. Но Прюитт понимал, что главная причина случившегося вовсе не в этом стечении обстоятельств. В чем он провинился, Прю так и не мог понять.
Лейтенант Калпеппер был назначен защитником Прюитта. На второй или третий день после ареста Прюитта он явился в камеру, держа в руках новенькую кожаную папку, которую купил, как только узнал о своем назначении защитником но этому делу.
Обязанности защитника Калпепперу приходилось исполнять впервые, и он горячо взялся за дело.
— На меня возложили огромную ответственность, — сказал он Прю при первом посещении. — Мне предоставляется возможность на практике применить те юридические знания, которые я получил в Вест-Пойнте. Всем будет интересно посмотреть, как я справлюсь с задачей. Конечно, я постараюсь выполнить ее как можно лучше. Мне бы хотелось добиться самого справедливого решения и сделать все так, чтобы и ты был доволен.
Прю был смущен этой тирадой лейтенанта и молчал. Ничего не рассказал он лейтенанту о ноже, который, между прочим, не упоминался и в свидетельских показаниях, принесенных Калпеппером Прюитту для ознакомления. Прю не хотел разочаровывать лейтенанта в успехе его первого дела, но ни за что не хотел признать себя виновным.
— Конечно, это твое право, — с жаром заметил Калпеппер — Но я уверен, что ты изменишь свое решение, как только я познакомлю тебя со своими соображениями.
— Нет, не изменю.
— Пойми, что совершенно невозможно доказать твою невиновность, — настаивал лейтенант. — Уилсон и Гендерсон были свидетелями, да и в показаниях Гэловича, которые он дал под присягой, говорится, что ты был пьян и ударил его, когда он сделал тебе замечание за нарушение тишины после отбоя. Этого опровергнуть нельзя.
Калпеппер ознакомил Прюитта с обвинительным заключением. В нем говорилось, что Прюитт обвиняется в пьянстве и нарушении общественного порядка, неповиновении старшим и нанесении побоев сержанту при исполнении им служебных обязанностей. Дело Прюитта намечалось передать в специальный военный суд низшей инстанции.
— Как видишь, обвинения почти такие же, как и против Маггио, — проговорил лейтенант. — Только нет обвинения в сопротивлении аресту.
— А это они не могут мне пришить? — спросил Прюитт.
— К счастью, все это случилось в расположении части, — ответил Калпеппер. — Маггио же задержали в городе, и в дело вмешалась военная полиция. Обвинения против тебя выдвинуты только командиром роты капитаном Холмсом, и поэтому специальный военный суд низшей инстанции не может дать тебе больше трех-четырех месяцев тюрьмы, да еще лишит двух третей денежного содержания на этот же срок, и все.
— Слава богу, — заметил Прюитт.
— А если мы поведем дело умно, — продолжал Калпеппер, — то можно добиться и смягчения приговора. Но все доказательства у них в руках, и нет сомнения в том, что ты виновен. Кроме того, ты на заметке чуть ли не у каждого офицера в полку. Репутация у тебя неважная. А это не обещает ничего хорошего.
— Я понимаю, — грустно согласился Прю.
— Именно поэтому я прошу тебя признать себя виновным.
— Но ведь это мне ничего не даст, — упрямился Прюитт. — Я только…
— Минутку. Дай мне объяснить все, прежде чем ты примешь какое-нибудь опрометчивое решение.
— Во-первых, — сказал Прю, — я не был пьян. Во всяком случае, не настолько пьян, чтобы не отдавать себе отчет в поступках.
— Но на этом и строится мой план! — возбужденно заметил Калпеппер. — Был ты пьян или нет, не имеет значения. Важно, что свидетели утверждают, что ты был пьяи. И, признав свою вину и заявив, что был пьян, ты сумеешь повернуть против них то самое оружие, которым пользуются они для доказательства твоей вины. Важнее всего на суде свидетельские показания. Суд тебе не поверит, если ты станешь утверждать, что не был пьян. В суде привыкли считать, что обвиняемые всегда отрицают свою вину. Если ты поведешь себя так, то только облегчишь суду ведение дела против себя.
— Наверно, вы правы, — ответил Прю. — Но я…
— Одну минутку. Вот я написал здесь, что согласно твоим показаниям ты был пьян и не сознавал, что делаешь.
Лейтенант Калпеппер открыл свою папку с замком-«молнией» на трех сторонах, порылся в бумагах, извлек какой-то листок и протянул его Прюитту:
— Прочти внимательно и сам убедись, что я не хочу тебе ничего плохого. Когда убедишься, тогда и подпишешь. Подписанные тобой показания я предъявлю в суде и буду просить у суда снисхождения к тебе. Тогда они дадут тебе не больше одного месяца заключения, а может быть, ограничатся только лишением двух третей денежного содержания.
— Мне всегда говорили, что военные суды не принимают ходатайств о снисхождении, — сказал Прю.
— Правильно, — ответил Калпеппер. — Но ты получишь снисхождение. Это будет первый в истории случай. Я добьюсь этого.
— Но…
— Ты еще не выслушал меня до конца, — продолжал Калпеппер. — Никто в армии не считает пьянство за недостойное поведение или грех, не так ли? Ты знаешь, что это так. Пьют все. Большинство офицеров даже считают, что это за солдат, который не пьет и время от времени не совершает проступков. И относятся к таким подозрительно. Правильно?
— Я все же не понимаю, почему я должен признать свою вину, — тихо сказал Прюитт.
— Почему? Если ты признаешь, что был пьян, тогда нам удастся повернуть их же аргументы против них, так как пьянство считается больше достоинством, чем грехом, для солдата. Суд, который поймет это, не даст тебе и трех месяцев за то: ты для пего будешь просто разбитной парень.
Лейтенант Калпеппер победно взглянул на Прюитта и протянул ему свою автоматическую ручку «Паркер-51», но Прю ее не взял.
— Хотя все, что вы говорите, лейтенант, звучит неплохо, — тихо сказал Прю, — я все же должен разочаровать вас. Вы много потрудились, но я просто не могу подписать этого признания для вас.
— Но почему же? — не выдержал Калпеппер. — Эго ведь не мне нужно. Я же объяснил тебе, для чего это. Ключ ко всему делу о твоем признании. Если ты меня не послушаешь, то я ничего не смогу для тебя сделать.
— Ио я ни в чем не виноват, — спокойно сказал Прю. — Я не могу признать себя виновным, даже если бы это гарантировало мне оправдание в суде. Я очень извиняюсь, но такой уж у меня характер.
— Боже мой! — воскликнул Калпеппер. — Какое это имеет отношение к делу? Совершенно неважно, виновен ты на самом деле или нет. Но ни один суд не вынесет солдату максимальную кару за то, что он подрался с кем-то в пьяном виде, если обвиняемый сам во всем признается.
— Я не собираюсь упрашивать кого-то пожалеть меня. Если надо наказать меня, пусть наказывают. Я ни на кого не буду в обиде. Никогда и никого ни о чем не просил и не буду просить.
Лейтенант почесал в затылке кончиком ручки и положил ее в карман.
— Ну ладно, — спокойно сказал он. — Подумай о моем предложении. Уверен — ты в конце концов поймешь, что я прав.
— Я уже достаточно подумал обо всем, — ответил Прюитт. — Очень сожалею, что приходится разочаровывать вас, лейтенант, хотя вы проделали большую работу. Я не хочу признать себя виновным.
— Но ведь ты ударил человека, не так ли?
— Конечно. И готов сделать это еще раз.
— В таком случае ты виноват. Зачем же скрывать правду?
— Я никогда не признаю себя виновным, лейтенант.
— Никогда не видел такого упрямого болвана! — закричал Калпеппер, теряя терпение. — Если ты не думаешь о себе, то подумал бы обо мне. Ведь я но просил, чтобы меня назначали твоим защитником.
— Я знаю, — ответил Прюитт. — Мне жаль, что так получается.
Лейтенант тяжело вздохнул, положил листок с текстом показании Прюитта обратно в папку и встал.
— Ну хорошо, — улыбаясь, сказал он. — Так или иначе, подумай о моем предложении. Завтра я снова зайду.
Лейтенант вышел из камеры. Несколько минут Прюитт смотрел ему вслед, а затем уселся на нары и достал из-под подушки колоду карт.
В этот момент сквозь решетку Прюитт увидел входившего в помещение гауптвахты Уордена. В руках у пего был новенький комплект рабочей одежды.
— Можно мне передать эти вещи арестованному? — спросил Уорден капрала, дежурившего по гауптвахте.
— Конечно. А тебе не лень заниматься этим самому, сержант?
— А кто еще будет этим заниматься? Развернуть сверток или не надо? — спросил Уорден. — Может, я спрятал в нем что-нибудь неположенное для арестанта?
Капрал угрюмо взглянул па Уордена, усмехнулся и покачал головой.
— Да ладно, проходи.
Уорден зашагал вперед, к камере, где находился Прюитт.
— Не знаю, почему я трачу время на такого болвана, как ты, — сказал Уорден, бросив сверток с одеждой на нары рядом с Прюиттом. А потом, увидев разложенные вокруг карты, спросил: — Ну как, выигрываешь?
— Пока пет, — спокойно ответил Прю.
— Не отчаивайся. У тебя еще много времени, чтобы потренироваться.
— Неужели еще не назначен день суда? — спросил Прюитт, собирая карты в колоду.
— Я имел в виду твой тюремный срок.
— А может, у меня отнимут карты и я не смогу играть в тюрьме? — тихо сказал Прюитт. Он встал и начал переодеваться в принесенную Уорденом одежду.
— Может случиться и так, — заметил Уорден, наблюдая за Прюиттом. — Суд должен состояться в следующий понедельник, то есть через четыре дня.
Прюитт кончил переодеваться и снова сел на нары.
— Калпеппер сказал, что, по его мнению, мне дадут не больше трех месяцев с вычетом двух третей денежного содержания.
— Примерно так, если ты, конечно, не скажешь па суде чего-нибудь такого, что разозлит судей.
— Я намерен молчать.
— Позволь мне поверить этому только тогда, когда сам это увижу. Вот возьми. — Уорден протянул Прюитту несколько пачек сигарет.
— Спасибо.
— Меня благодарить не за что. Это Анди и Кларк просили тебе передать. Сам бы я покупать сигарет тебе не стал. Из-за тебя у меня порядочно прибавилось всякой писанины.
Прюитт улыбнулся и спросил:
— Скажи, пожалуйста, кто-нибудь из ребят говорил о ноже?
— О каком ноже?
— О том самом, которым Айк хотел ударить меня.
— А ты сам об этом кому-нибудь говорил?
— Нет.
— И ты можешь доказать, что он хотел ударить тебя ножом?
— Но знаю.
— Попробуй рассказать об этом Калпепперу. Ведь он очень хочет блеснуть своим юридическим талантом. Во всяком случае, стоит попытаться.
— Нет, Калпепперу я ничего не скажу. Они давно хотели отдать меня под суд и теперь добились своего. Если бы мне и удалось выскользнуть из их рук на этот раз, то они снова стали бы искать подходящий случай, чтобы придраться.
Уорден поднялся с нар, сделал два-три шага по камере и, как-то странно нахмурив брови, сказал:
— Может быть, ты и прав. Во всяком случае, это твое дело и поступай как знаешь.
Он дружески похлопал Прюитта по плечу.
— До свидания, дружище. — И направился к выходу.
Прюитт снова было разложил карты, но вдруг окликнул уходившего Уордена:
— Послушай, не выполнишь ли ты одно поручение для меня.
Уорден повернулся и сказал:
— Конечно, если смогу.
— Съезди в город в район Мауналани и объясни Лорен, почему я не могу прийти к ней. Вот адрес.
— Почему бы тебе не написать ей письмо? — спросил Уорден. — Мне не хочется туда ехать. Эти бабы мне надоели. Кроме того, я к тебе хорошо отношусь и не хочу рисковать: вдруг я понравлюсь этой Лорен?
— Ну хорошо. А по телефону ты ей можешь позвонить? — Прюитт назвал номер телефона.
— Если я позвоню, то она наверняка назначит мне свидание. А я боюсь, что не смогу отказаться.
— Ну тогда съезди в «Новый Конгресс», — настаивал Прюитт, — и расскажи ей обо мне. Если захочешь, замени там меня. Я но обижусь. Между прочим, когда я последний раз был в заведении мадам Кайпфер, она интересовалась, почему ты перестал у нее бывать, и просила передать тебе привет. Я просто забыл сказать тебе об этом раньше.
Уорден громко рассмеялся.
— Старая Герта? Кто бы мог подумать!
— Ну так что же? Позвонишь Лорен?
— Хорошо, но только я не обещаю тебе, что останусь верным нашей дружбе с тобой, если она попросит меня встретиться. — Уорден повернулся к выходу, но вдруг снова остановился и сказал: — Чуть не забыл. У меня для тебя есть новость. Блюм скоро станет капралом. Двое из наших старослужащих уезжают домой, в Штаты, и Блюм получает место одного из них. Сегодня я подготовил приказ но роте. В субботу об этом станет известно официально. Мне кажется, ты будешь доволен этой новостью.
— Блюм, наверное, будет доволен еще больше, — ответил Прюитт.
Уорден, ничего не сказав, быстро зашагал к выходу, а Прюитт взялся за карты.
Следующие четыре дня прошли однообразно. Кроме Калпеппера, ежедневно приходившего вечером, Прюитта навестили еще несколько солдат — Анди, Кларк, Тредуэлл, Нэйр и Чоут. Прюитт не знал, что у него так много друзей. Вскоре он понял, что, так же как и Анджелло, стал вдруг знаменитостью в роте.
В тюрьме он не был знаменитостью. Конечно, там ничего не знали о сенсационном судебном разбирательстве. Прюитт в душе надеялся, что об этом никогда и не станет известно. Процесс прошел но всем правилам, суд сработал как хорошо налаженный механизм. Три свидетеля дали четкие и ясные показания. Обвинитель так же четко изложил суть допущенных обвиняемым нарушений и определил полагающуюся по закону меру наказания. Обвиняемому было предоставлено последнее слово, от которого он отказался. Все шло спокойно, пока Калпеппер в своем выступлении вдруг не попросил у суда снисхождения к обвиняемому на том основании, что все хорошие солдаты — пьяницы. Суд равнодушно выслушал защитника и удалился на совещание для выяснения приговора — три месяца каторжных работ и лишение двух третей денежного содержания на тот же период.
Прюитт почувствовал огромное облегчение, когда его отвели назад на гауптвахту, где ему уже больше не нужно было видеть Калпеппера и предстояло только ждать отправки в тюрьму.
За ним пришли вечером. Конвоиры расписались в книге арестованных на гауптвахте, посадили Прюитта в машину и отвезли в тюрьму.
Сначала его отвели в помещение склада. Конвоиры, доставившие Прюитта с гауптвахты, в пути не проронили ни слова. Молчали они и сейчас. Склад находился в конце длинного коридора, из которого дверь направо вела к трем тюремным баракам. Прюитта встретил одетый в робу человек, видимо, один из заключенных. Он злобно улыбнулся и сквозь зубы сказал:
— С прибытием.
— Выдай ему все, что полагается, — сказал один из конвоиров.
— Слушаюсь, сэр, — улыбаясь, ответил кладовщик. — У нас свободна прекрасная угловая комната на десятом этаже, — продолжал он, подражая администратору отеля, — с ванной и емкими шкафами. Прекрасный вид па парк. Надеюсь, что новенькому там будет удобно.
— Хватит паясничать. Мне не до шуток, — строго сказал конвоир.
Пока кладовщик выдавал Прюитту предметы личной гигиены, конвоиры стояли у стены и курили. Потом один из них, Хэнсон, подошел к Прюитту и вытащил у него из кармана бумажник. Порывшись в нем, он тщательно сосчитал деньги, а потом написал какую-то записку, вложил со в бумажник, а деньги спрятал себе в карман. Второй конвоир молча следил за действиями своего коллеги.
В это время кладовщик взял у Прю одежду, в которой его привезли, и выдал ему другой комплект. Сзади на гимнастерке Прюитт увидел большую букву «
— Это нужно для того, чтобы уже сегодня ты мог отправиться на работу, не дожидаясь, пока мы разрисуем твою гимнастерку, — объяснил кладовщик. — А твою гимнастерку мы выдадим потом кому-нибудь другому.
Выданная Прюитту гимнастерка оказалась слишком велика, но кладовщика это не смутило.
— Ничего не могу сделать, — все так же с усмешкой сказал он. — Другой у меня пока нет. Может, потом когда-нибудь обменяем.
— Ладно, — тихо ответил Прюитт.
— Так или иначе, женщин вокруг нет. Разве только офицерские жены иногда будут проезжать мимо каменоломни, но на них тебе нечего рассчитывать. Значит, беспокоиться не о чем.
— Спасибо, я и не беспокоюсь.
— Ну попереживать тебе, конечно, придется, но это скоро пройдет, — доверительно сказал кладовщик.
Один из конвоиров ухмыльнулся. Прю вдруг вспомнил об Альме и почувствовал острую обиду. Он не видел ее уже больше двух недель, а три месяца — это еще шесть раз по две недели. Четырнадцать недель разлуки!
Прюитт вспомнил, что просил Уордена позвонить Альме, но ему теперь хотелось надеяться, что тог не выполнил его просьбу. Ведь всякое может случиться. Человек есть человек. А Уорден — красивый парень, рослый и сильный. Одним словом, интересный мужчина.
Эти размышления Прюитта прервал голос одного из конвоиров.
— Чего это ты так уставился на меня?
— Нет, я ничего, — пробормотал Прюитт, находясь все еще во власти своих мыслей.
— Вот тебе шляпа, — сказал кладовщик и передал Прюитту рабочую шляпу очень странной формы. — К сожалению, пилоток мы здесь не выдаем. Видно, снабженцы забыли о нас.
Конвоиры громко рассмеялись.
Прюитт примерил шляпу. Он старался сохранить спокойствие и считал, что лучшее средство для этого — смеяться вместе со всеми. Шляпа, как и гимнастерка, была здорово велика Прюитту и сразу провалилась до ушей.
— Ты отлично выглядишь, дружище, — весело сказал кладовщик. — Особенно если надвинешь шляпу еще пониже… Ну как представление, нравится? — спросил кладовщик, повернувшись к конвоирам. Те дружно расхохотались.
— Ну ладно, хватит, — сказал Хэнсои и, обращаясь к Прюитту, скомандовал: — Пошли.
Кладовщик опередил конвоиров и выглянул в коридор. Там никого не было.
— Угостил бы сигаретой, Хэнсон. В благодарность за представление.
Хэнсон тоже выглянул в коридор. Там действительно никого не было. Он быстро сунул руку в карман гимнастерки, вытянул из пачки сигарету и бросил ее к ногам кладовщика. Тот жадно схватил сигарету и спрятал за кучу одежды. Хэнсон дал пинка Прюитту и толкнул его к двери.
— Ну давай пошли, — решительно сказал Хэнсон. И все трое зашагали по коридору к тюремным баракам.
— Ты, Хэнсон, когда-нибудь попадешься, — проговорил шедший рядом с ним второй конвоир.
— Не попадусь, если ты меня не выдашь, Турнипхэд?
— Я честный человек.
— А разве не ты выдал заключенного на прошлой неделе, когда тот курил опиум?
— Там совсем другое дело, — ответил Турнипхэд. — Кроме того, тот парень был настоящее дерьмо.
Видно, Хэнсону нечего было ответить, и разговор оборвался.
Двойные двери тюремных бараков были широко открыты. Конвоиры привели Прюитта в ближайший из трех бараков, расположенный ближе к западу. В нем было пусто. Это было продолговатой формы помещение с окнами по обеим сторонам. На окнах висели плотные металлические решетки. На полу в два ряда стояли двухъярусные пары. Над нарами висели прикрепленные к стене полки. Здесь хранились личные вещи заключенных, причем соблюдался строгий порядок их размещения па полке. В самом низу лежал комплект рабочего обмундирования, потом шляпа, комплект нижнего белья и гетры. Рядом — предметы туалета: бритва, кисточка для бритья и мыльная палочка, мыльница и сложенное вчетверо полотенце. Все эти предметы были уложены у всех одинаково, в строго определенной последовательности.
Прюитту показали его место на нарах, и, пока он застилал свою постель, конвоиры спокойно покуривали. Когда Прюитт кончил работу, Хэнсон подошел и внимательно осмотрел все вокруг.
— Постель убрана хорошо, а полка не в порядке.
— Мне кажется, здесь все хорошо, — возразил Прюитт.
— Посмотри па другие полки.
— Никакой разницы не вижу, — настаивал Прюитт.
— Ты давно в армии?
— Пять лет.
— В общем, это твое дело, — сказал Хэнсон. — Ты готов? — Он направился к выходу. Прюитт почувствовал опасность и остался на месте.
— Подождите, — сказал он. — Я хочу, чтобы все было в порядке.
Турнипхэд расхохотался. Хэнсон, улыбаясь, подошел к Прюитту и дружелюбно сказал:
— Майор Томпсон проверяет порядок каждое утро. В кармане у него всегда имеется отвес.
Прю посмотрел на полку, подошел к ней и снял уложенную в кипу одежду. Потом снова начал укладывать по порядку, а Хэнсон внимательно наблюдал за ним.
— Бритва, кисточка для бритья и мыльная палочка должны находиться строго на одной линии. Мыльницу нужно положить в центре полотенца.
Прю уложил все, как требовалось, и отошел в сторону, критически оценивая свою работу.
— Ты знаешь, что такое отвес? — спросил Хэнсон.
— Да.
— А я узнал это только, когда попал сюда, — сказал Хэнсон. — Им пользуются плотники.
— Да, — ответил Прю. — И каменщики.
— А для чего?
— Не знаю. Кажется, чтобы проверять правильность укладки кирпичей но вертикали. Чтобы стена была прямой сверху донизу.
— Ну вот, — сказал Хэнсон, обращаясь к Турпипхэду, — я же говорил тебе, а ты уверял меня, что эту штуку изобрел майор Томпсон, чтобы проводить осмотр.
— Я раньше ни о каком отвесе никогда ничего не слыхал, — зло заметил Турнипхэд. — А он такой человек, что мог бы эту штуку сам придумать. Я и сейчас не уверен, что ее придумали другие.
— Перестань болтать чепуху, — раздраженно сказал Хэнсон. — Ты же слышал, что сказал этот парень.
— Мало ли что он может сказать.
Спор продолжался бы, если бы не Прюитт, который, уложив в это время вещи на полке, как требовалось, спросил:
— Ну как теперь? По-моему, я уложил отлично.
— По-моему, тоже, — согласился Хэнсон, но потом, подумав, сказал: — Только я не гарантирую тебе, что майор Томпсон останется доволен. А теперь пошли, а то сейчас сюда могут прийти.
Прюитт обратил внимание па то, что входы в каждый барак были тщательно изолированы друг от друга. Расстояние между бараками не превышало десяти футов.
— В среднем бараке мы содержим наиболее опасных преступников. Пространство между этим бараком и остальными круглосуточно освещается прожекторами, — пояснил Хэнсон.
— Наверно, отсюда трудно убежать, — заметил Прюитт.
— Да, нелегко, — согласился Хэнсон.
— И пулеметы есть?
— Есть, и не одни.
— Суровая система, — сказал Прю.
— Суровая, — подтвердил Турнипхэд.
Хэнсон, слегка тронув Прюитта за плечо, сказал:
— Подожди-ка.
Прюитт остановился, раздумывая над тем, что эти парии не так уж плохо с ним обошлись. У него даже появилась надежда, что и с остальным тюремным персоналом ему удастся тоже поладить.
Они остановились у доски объявлений. В самом центре, на почетном месте, среди напечатанных на пишущей машинке приказов и инструкций, был прикреплен рисованый портрет Джона Диллинджера в картонной рамке. Под портретом крупным шрифтом была сделана следующая надпись:
«Джон Днллпнджер впервые отбывал тюремное заключение в Скофилдской гарнизонной тюрьме на Гавайских островах. Тюрьма находится в ведении Скофилдской роты военной полиции и считается одной из самых строгих тюрем в американской армии. Режим был настолько строгим, что после освобождения из тюрьмы Джон Диллинджер поклялся отомстить правительству США, даже если правительство когда-ни-будь и добьется его смерти».
Под этим текстом следовала подпись, сделанная карандашом, но очень заметная: «Оно этого добилось».
Прю снова взглянул на последние слова и рисунок. Приступ глухого ожесточения охватил его. Конвоиры, улыбаясь, наблюдали за ним, и Прюитт почувствовал, что должен сдержаться, чтобы не наговорить каких-нибудь дерзостен.
— Зачем вы мне это показываете? — спросил он.
— Мы знакомим с этим каждого новичка. Таков приказ майора Томпсона, — ответил Хэнсон.
— Я уже все прочитал. Куда теперь?
— Сейчас мы отведем тебя к майору Томпсону, — сказал Хэнсон. — А потом на работу.
Прюитт внимательно посмотрел на Хэнсона. В его улыбке он не находил издевки. Конвоир просто развлекался, как будто наблюдал за ребенком, который пытается произнести трудное, незнакомое ему слово.
— Пошли, — сказал Прюитт. — Чего мы ждем?
— Майор Томпсон гордится этим рисунком и подписью к нему, — тихо заметил Турнипхэд. — Можно подумать даже, что это его рисунок. Оп считает, что по реакции заключенного на этот рисунок можно судить о его характере.
— Пошли, пошли, — дружески улыбаясь, произнес Хэнсон. — Но теперь нужно идти строевым шагом.
Они подошли к административному зданию, прошли вдоль коридора к первой двери справа.
— Направо! — четко скомандовал Хэнсон.
Конвоиры застыли на месте, пока Прюитт выполнял команду, а потом вслед за ним, двигаясь на расстоянии полушага, справа и слева от него, вошли в кабинет майора Томпсона.
— Стой! — прозвучала команда Хэнсона. Это был красивый, блестяще выполненный строевой момент. Прю стоял в двух шагах от массивного дубового стола Томпсона, а за ним замерли но стойке «смирно» два конвоира.
Майор Томпсон одобрительно взглянул на конвоиров, потом взял со стола несколько бумаг и стал рассматривать их сквозь очки в позолоченной оправе.
Майор Томпсон небольшого роста, широкогрудый человек. С левой стороны на гимнастерке виднелась колодка орденских планок. Это был кадровый офицер, служивший в армии еще с 1918 года.
— По документам ты из Кентукки, — сказал Томпсон. — Твоих земляков у нас здесь совсем мало. Я бы даже сказал, что они у нас пользуются особым спросом. Многие из них шахтеры, но, судя по твоей комплекции, ты не шахтер.
— Нет, я но шахтер… — начал было Прю, но в этот момент почувствовал сильный удар сзади в область почек, — сэр, — быстро добавил он.
Майор Томпсон одобрительно Кивнул, сверкнув оправой очков.
— Это уже лучше, — сказал он. — Наша цель — воспитать у людей трудолюбие и научить их правильно мыслить. Мы хотим, чтобы они снова обрели желание исправно выполнять солдатский долг. Думаю, что и ты не захочешь сойти с правильного пути?
Прю промолчал. Он ощущал сильную боль в спине и отнесся к вопросу Томпсона с безразличием. Новый удар полицейской дубинки в то же самое место убедил Прю в том, что он ошибся в своей оценке важности вопроса.
— Ну, — спросил майор Томпсон.
— Нет, сэр, не захочу, — быстро сказал Прюитт. Он уже успел извлечь нужный урок.
— Мы считаем, — продолжал Томпсон, — что если бы все вы не относились пренебрежительно к труду и солдатскому долгу, то не оказались бы здесь. Поэтому все наши усилия направляются на перевоспитание вас в кратчайшее время. Ни вам, ни правительству невыгодно терять время зря. Это наш общий долг перед налогоплательщиками, которые содержат нашу армию. Не так ли?
— Так точно, сэр, — быстро ответил Прю.
— Мне кажется, ты будешь примерным заключенным, — сказал майор Томпсон и сделал паузу.
— Надеюсь, что будет так, сэр, — поспешил ответить Прю.
— Может показаться, что мы несколько грубоваты в обращении, — продолжал Томпсон, — но самый быстрый и эффективный способ научить человека чему-нибудь — наказывать его за каждый промах. Тогда человек научится делать все как следует. Точно так же учат любое другое животное, например собак. Наша страна создает сейчас добровольческую армию, чтобы защищать себя в самой большой войне, которую когда-либо знала история. Единственный путь к решению этой задачи — заставить людей радиво относиться к солдатской службе. Быть хорошим солдатом — значит любить военное дело больше, чем что-нибудь другое.
Бесед капелланов о патриотизме и учебных фильмов для этого недостаточно. Может быть, если бы в людях было меньше эгоизма, мы этим и ограничились. Но пока дело обстоит иначе. Здесь мы не ведем бесед о патриотизме. Нерадивому солдату мы доставляем столько боли, что он скоро начинает хотеть быть настоящим солдатом. Моя цель состоит в том, чтобы солдат, выходя из тюрьмы, был настроен сделать что угодно, даже умереть, чтобы не вернуться сюда. Понимаешь?
— Так точно, сэр, — четко ответил Прю. Боль в спине начала потихоньку ослабевать.
— К нам иногда попадают люди, которые из-за своих личных слабостей или недостатка воспитания никогда не смогли бы стать хорошими солдатами. Таких людей мы быстро выявляем. Если для них хуже быть солдатами, чем оставаться в этой тюрьме, то они бесполезны для армии, и мы принимаем меры, чтобы отделаться от них прежде, чем они разложат остальных. Пх увольняют со службы. По прежде всего мы должны убедиться, что эти люди действительно неспособны быть солдатами. а не притворяются такими. Понимаешь, о чем я говорю?
— Так точно, — быстро согласился Прю.
— У нас отработана четкая система, — сказал Томпсон. — И нас не обманешь. Мы сумеем выяснить, можешь ли ты быть солдатом. — Майор повернулся к сидевшему за другим столом сержанту. — Не так ли, сержант Джадсон?
— Да, сэр, — прогремел голос человека, сидевшего за другим столом.
Прю повернул голову, чтобы посмотреть на него, по конец полицейской дубинки снова уперся в больное место па спине. Прю быстро повернул голову, но успел все же увидеть, крупную, мускулистую фигуру сержанта Джадсона. Тот угрюмо глядел на Прю.
— У пас существуют определенные правила, — сказал Томпсон. — Все они имеют одну цель — узнать, насколько велико у человека нежелание быть солдатом. Одно из этих правил: в присутствии старших заключенный может двигаться только по команде. Особенно здесь, в моем кабинете.
— Слушаюсь, сэр, — быстро проговорил Прю. — Простите, сэр. — Боль в спине снова усилилась, и Прю очень захотелось потереть больное место рукой, но он сдержался.
Пока майор Томпсон перечислял правила, Прю все время думал о нестерпимой боли в спине и очень боялся допустить какую-нибудь ошибку, за которой, как он теперь зпал, немедленно последует новый удар дубинкой.
— Посетители к заключенным не допускаются. Курить сигареты запрещено, — продолжал Томпсон. — Заключенным выдается один пакет табаку в день. Мундштук или трубку иметь не разрешается — это нарушение порядка.
Прю уже начал понимать, что такое «порядок»…
— Ежедневно в бараках проводится проверка, — говорил Томпсон. — Не только но субботам, а ежедневно. Беспорядок в хранении личпого имущества считается нарушением, и заключенного за это наказывают. Повторные нарушения влекут за собой арест и содержание в одиночной камере. По воинскому званию заключенных не называют, и даже солдатами их звать не разрешается. Старший сержант Джадсон является моим заместителем, и в мое отсутствие его решение — окончательно. Понятно?
— Так точно, сэр — быстро ответил Прю.
— Ну, тогда все. Вопросы есть?
— Нет, сэр.
— Хэнсон отведет тебя на работу.
— Слушаюсь, сэр. — Прю приложил руку к виску в знак приветствия. Немедленно последовал удар в спину по больному месту.
— Заключенным не разрешается отдавать приветствие, — объяснил Томпсон. — Этим правом пользуются только солдаты.
— Слушаюсь, сэр, — сказал Прю и вздрогнул, опасаясь нового удара.
— Теперь совсем все, — сказал Томпсон и скомандовал: — Заключенный, кругом! Вперед шагом марш!
Под конвоем Хэнсона Прюитт четким строевым шагом вышел из кабинета, потом прошел по коридору к инструментальному складу. Оп даже не заметил, куда и когда исчез Турнипхэд. Острая боль в спине приводила Прюитта в ярость.
Кладовщик выдал Прюитту тяжелый молоток, и они двинулись дальше к оружейному складу. Здесь Хэнсон поменял полицейскую дубинку на карабин и повел Прюитта к грузовому автомобилю, стоявшему у ворот.
— Ты легко отделался, — сказал Хэнсон, улыбаясь, когда они забирались в кузов машины. — Только четыре удара, да?
— Только четыре.
— Это неплохо. Другие получали по десять — двенадцать ударов на этом первом приеме. Некоторые даже не выдерживали, и их приходилось вытаскивать на себе. Только один отделался двумя ударами: его зовут Джек Мэллой. Я считаю, что ты прошел через испытание блестяще.
— Приятно слышать, — сказал Прюитт. — А я уж думал, что провалился на этом экзамене.
— Нет, я был даже горд за тебя. Четыре ошибки — это отлично, а если не считать ошибки с приветствием, то даже три. Эту ошибку допускают все. Даже Мэллой получил за это Удар.
Автомашина доставила их к каменоломне, находившейся в сотне метров от вершины перевала. Хэнсон передал Прюитта караульному, встретившему машину на дороге.
— До свидания, дружище, — улыбаясь, сказал Хэнсон, усаживаясь рядом с водителем в машину.
Прю с минуту смотрел вслед удалявшемуся грузовику, размышляя о том, что его ждет в тюремной жизни. Но мысли его оборвал грозный окрик караульного.
— Иди сюда! Будешь работать здесь! Впрочем, становись где хочешь, только не лентяйничай.
Каменоломня была старой, давно заброшенной. Кроме караульного, встретившего его на дороге, Прюитт заметил еще четверых, наблюдавших за заключенными со всех сторон участка работ.
Прю тихо зашагал к одной из групп заключенных. Небольшого роста парень, очень похожий на гнома, опустил кувалду и пристально взглянул на Прюитта.
— Привет, дружище, — сказал Анджелло Маггио. — Как самочувствие?
— Спина болит, — ответил Прю с улыбкой.
— Ты бы видел мою спину! Синяки не проходили две недели. Как мочиться, так хоть волком вой.
Прюитт засмеялся, опустил кувалду на землю, и они с Маггио пожали друг другу руки.
— Значит, и ты сюда же. А я все время думал, когда-то нам придется встретиться, — радостно сказал Анджелло.
— А ты неплохо выглядишь, насколько я могу тебя разглядеть под этим слоем пыли, — ответил Прю.
— Эй вы! — крикнул караульный с дороги. — Почему бездельничаете?
— Пожимаем друг другу руки! — прокричал в ответ Маггио. — Так принято у людей, давно не видевших друг друга. Тебе бы нужно знать это. Жест цивилизованных людей.
— Придержи язык, Маггио! — снова крикнул караульный. — Давайте работайте, а здороваться будете позже. Вам же известно, что здесь разговаривать не разрешается.
— Брось выслуживаться! — зло ответил Маггио и, обращаясь к Прюитту, прошептал: — Давай сделаем вид, что работаем.
Маггио слегка приподнял кувалду и позволил ей под тяжестью собственного веса упасть на скалу.
— Иди сюда, Прю. Этой скалы хватит для двоих. — Маггио снова приподнял и опустил кувалду без всяких усилий.
Прюитт занял место рядом с Маггио. Он попытался отколоть большой кусок камня, но удар не получился.
Анджелло наклонился и посмотрел на то место скалы, по которому только что ударил два раза.
— В этом месте камень какой-то слишком твердый, — сказал он, усмехаясь.
— Работать, работать! — снова послышался окрик караульного. — Эй вы там, двое, довольно болтать.
— Слушаюсь, сэр, — прокричал в ответ Маггио. — Спасибо, сэр.
— Здесь, наверное, не разрешат снимать гимнастерку? — спросил Прюитт.
— Нет, что ты! Конечно нельзя. Нельзя снимать даже шляпу. Сзади на гимнастерке опознавательный знак — буква «
Прю рассказал обо всем, что с ним случилось.
— Ну и ну. Значит, ты здорово разукрасил Блюма?
— Нет. Бон был примерно равным. Может быть, только небольшой перевес оказался на моей стороне, — ответил Прю.
— Но он не смог выступить в тот вечер в соревнованиях?
— Он выступал и даже победил, в первом раунде.
— Черт его возьми! А старину Айка ты, значит, излупил, когда он попытался ударить тебя ножом?
— Да.
— И все эти удовольствия тебе стоили только трех месяцев тюрьмы и двух третей содержания? — спросил пораженный Маггио. — Даже вдвое больший срок можно из-за этого высидеть. Я лично не возражал бы хоть сейчас воспользоваться такой возможностью.
— Узнаю тебя, Анджелло, — улыбаясь, произнес Прю.
— Значит, ты уже знаком с отцом Томпсоном? — спросил Маггио. — Ну а старину Фэтсо ты тоже видел?
— Ты имеешь в виду старшего сержанта Джадсона?
— Его. Оп правая рука начальника и точно выполняет все его приказы. Да и своих идей у него хватает. Постарайся держаться от него подальше. Если он прикажет тебе есть дерьмо, ешь и говори, что тебе оно правится. Понимаешь?
— Может, и съем, но вряд ли оно мне понравится.
— У Фэтсо ты сразу все полюбишь.
— В каком ты бараке? — спросил Прю. — Я в западном.
— А я в среднем, — улыбаясь, ответил Маггио.
— Вот черт. Это досадно.
— Да. Я ведь уже и в карцере сидел — три дня. Придет время, и ты с ним познакомишься.
— Особого желания не имею…
— Послушай. — Глаза Анджелло вдруг загорелись. — У меня есть план…
Он внезапно замолчал и тревожно огляделся. Никто из караульных не смотрел в их сторону. Но Анджелло это, видимо, не успокоило, и он зло сказал:
— Слишком много ушей вокруг. Расскажу тебе потом. План у меня уже целиком разработан, понял? Джек Мэллой говорит, что я придумал все гениально. Кроме него и меня, никто ничего не знает. Тебе расскажу, но смотри…
И тут Прю увидел, что перед ним совсем другой Маггио — не тот, которого он знал раньше. Маггио сейчас был похож на владельца дорогого бриллианта, который дрожит над своим сокровищем, все время опасаясь, что кто-то отнимет у него этот дорогой камень. И на Прюитта он смотрел сейчас с каким-то затаенным подозрением. Но потом Маггио постепенно переменился и стал прежним человеком.
— Знаешь, — сказал он, — когда я вышел из карцера, меня поместили во второй барак, к самым отчаянным ребятам. Сначала я испугался, а потом увидел, что они отличные парни. По втором бараке и Джек Мэллой. Ты тоже должен перейти к нам как можно быстрее.
— А как это сделать?
— Лучший способ — пожаловаться насчет питания. Это всегда дает результаты. Так к нам попал Джек Мэллой. На первый раз тебе простят, потому что ты новичок, но потом обязательно посадят в карцер на пару дней и переведут во второй барак. Джек Мэллой — мой друг, хороший парень. Вот подожди, я тебя с ним познакомлю. Уверен, что он тебе тоже поправится.
— Кто такой Джек Мэллой? — поинтересовался Прюитт. — Все кругом о нем твердят! Я уже слышал о нем от конвоира Хэнсона.
— О нем все говорят, — подтвердил Анджелло. — Он самый сильный тут и самый умный.
— Одним словом, супермен? — насмешливо спросил Прю.
— Он самый честный и умный парень, какого мне когда-либо приходилось встречать, — твердил Анджелло.
— Неужели? — поддразнивал его Прю, которого ужо начало охватывать чувство ревности. — Ладно, хватит о нем! Надоело.
Анджелло удивленно взглянул на Прюитта.
— Джек очень талантливый парень, — твердо сказал он.
— А почему его нет здесь, среди вас?
— По профессии Джек механик, — объяснил Анджелло. — Он работает в тюремном гараже. Конечно, когда не сидит в карцере. Поэтому его и нет здесь. Оп говорит, что теперь его никогда не выпустят из тюрьмы: он единственный, кто может содержать тюремные автомашины в исправности.
— Этот Джек действительно какое-то чудо.
— Вот познакомишься с ним, тогда и сам поймешь, что он за человек, — торжествующе сказал Анджелло.
— Наверное, пойму.
— Тогда ты сразу захочешь перейти к нам в барак.
— Наверно, мне и вправду падо поскорее на что-нибудь пожаловаться.
— Конечно, это тебе будет стоить неприятностей. Никто не может сказать, что они придумают в наказание. Особенно Фэт-со. Но ты не пожалеешь об этом.
— Похоже, что мое место действительно с вами, во втором бараке.
— Я знал, что ты поймешь меня. Мы провернем это дело завтра днем, и, когда ты выйдешь из карцера, твои вещи уже будут у нас в бараке.
— А почему бы не проделать все это сегодня же? — спросил Прю.
— Я хочу сначала посоветоваться с Джеком, — ответил Анджелло. — Рисковать не стоит. Прежде чем сделать этот шаг, надо получить «добро» от Джека.
— Мне вовсе не нужно его разрешение, чтобы пожаловаться на питание.
— Подожди, не торопись, — спокойно сказал Маггио. — Джек Мэллой знает, что нужно сделать, лучше нас. Торопиться тут не стоит. У тебя впереди еще целых три месяца.
— Ладно, — согласился Прю. — Действуй как знаешь. Тебе виднее. Если хочешь, подождем неделю. Мне все равно.
— Мы сделаем это завтра, — сказал Маггио. — День-другой для тебя не имеет значения. Но все нужно обдумать как следует.
Маггио снял свою помятую шляпу и вытер ею лицо. Шляпа сразу же стала темной от грязи, лицо Маггио нисколько но посветлело.
— Черт бы побрал эти шляпы! Как я их ненавижу. Даже на подтирку в туалете я бы не стал их использовать, — проворчал он.
— Хватит трепаться, давай поработаем, — сказал Прю. — А то заметят.
Как бы в ответ прозвучал окрик караульного:
— Эй вы там, Маггио и новичок! Почему не работаете? Для первой встречи вы уже достаточно поговорили.
— Вот видишь, — тихо сказал Прю.
— Наплевать на них, — сердито ответил Анджелло.
В разговорах Маггио и Прю провели всю вторую половину дня, пока работали в каменоломне. Время прошло незаметно.
За последние два месяца Анджелло Маггио очень изменился внешне. На его лице не осталось и тени прежнего мальчишеского задора и наивности. Не было в Маггио и той горячности, которая сразу выдавала в нем итальянца. Его длинный с горбинкой нос был перебит, лицо покрывали многочисленные свежие шрамы, еще не успевшие зарубцеваться. Особенно выделялся глубокий шрам па подбородке и лбу. Кончик левого уха был оторван, на месте трех верхних зубов зиял широкий провал. Все это придавало Маггио вид боксера неудачника и забулдыги.
Рабочий день кончился. Направляясь к машинам, которые должны были доставить каждого из них в свой барак, Маггио успел многозначительно подмигнуть Прю, напомнив этим об их планах на завтра.
Однако на следующий день Маггио на работе в каменоломне не появился. Прю почувствовал себя очень одиноким, ведь никого, кроме Маггио, он здесь не знал.
Камни карьера под жгучими лучами солнца так раскалялись, что пламенем обжигали работавших в каменоломне людей. Прю работал усердно, и от усталости ему вскоре стало казаться, что все его вчерашние разговоры с Маггио были просто сном. Лишить человека всего, что он любит, заставить работать в каменоломне по девять часов в день в течение трех месяцев — это казалось Прю настоящим кошмаром. Он отказывался верить в происходящее. Он был уверен, что вот сейчас к нему подойдет конвоир и, похлопав по плечу, скажет, что произошла ошибка, что можно бросить эту кошмарную работу и вернуться к той нормальной жизни, которой живут все люди.
Прю не хотелось думать, что Маггио избегает встречи с ним. Наверняка в том, что он не пришел, виноват этот тип, Джек Мэллой.
Не оставляя мыслей о Маггио, Прю продолжал размахивать киркой, чувствуя, как с каждым ударом тело наливается усталостью, как силы покидают его. Совершенно неожиданно перед ним выросла долговязая фигура Бэрри — заключенного из второго барака. Соблюдая строжайшую осторожность и как будто стремясь сохранить в тайне важную новость, Бэрри сообщил Прю, что Маггио снова посадили в карцер.
— А что он сделал? — спросил шепотом Прю.
— Караульный донес начальству, что вчера во время работы Маггио много болтал. За ним пришли уже после отбоя, избили прямо в бараке и посадили на двое суток в карцер. Маггио велел передать тебе привет. И еще сказал, что придется отложить задуманное дело.
— Ладно, — ответил Прюитт. — Спасибо.
— Не меня нужно благодарить, а Мэллоя, — неожиданно сказал Бэрри.
— За что?
— Это ведь Мэллой все рассказал мне и просил об этом передать тебе.
— Ну хорошо. Я поблагодарю его, когда встречусь с ним.
— Он самый буйный парень, но у него сердце доброе, как у ребенка. Маггио сажают в карцер уже пятый раз, — продолжал Бэрри. — Ты об этом знаешь?
— Пет, об этом он мне не говорил. Но у него все лицо в шрамах.
— У него не так уж много шрамов. Посмотри па меня. Это все Фэтсо. Когда-нибудь я убью его.
— А он об этом знает?
— Конечно. Я сам ему об этом сказал.
Прюитт почувствовал, как у него мурашки пробежали по всему телу. Оп вспомнил злой взгляд Фэтсо и спросил:
— А что он тебе ответил?
— Ничего. Только избил меня снова.
— Интересно, почему они не забрали и меня? Ведь Маггио болтал со мной!
— Им нужен пока Маггио, — прошептал в ответ Бэрри. — Он же не дает им спуску. Твердый парень.
— Я его знаю. Он из моей роты.
— Маггио отличный парень. Ну ладно, пойду работать, пока меня не засек кто-нибудь из караульных. Они сегодня злые как собаки.
Прюитт внимательно посмотрел на Бэррн. «Видно, Анджелло хорошенько потрудился и заслужил такое отношение к себе со стороны Бэрри», — подумал он.
Легкое чувство зависти охватило Прюитта. И в то же время он почувствовал, что но одинок, что рядом с ним — друзья.
Прюитт быстро осваивался с обстановкой в тюрьме. Он уже был один раз свидетелем утренней проверки. Сигнал подъема в тюрьме звучал в четыре тридцать утра. Завтракали заключенные в половине шестого, а в шесть часов начиналась проверка, обычно продолжавшаяся до семи утра.
Майор Томпсон и старший сержант Джадсон медленно двигались вдоль рядов пар. Томпсон был в белых парадных перчатках. В левой руке он держал отвес, на правой руке — на ремне — висела полицейская дубинка. В этой же руке он держал журнал нарушений. Томпсона и Джадсона сопровождали два вооруженных карабинами солдата из роты охраны.
В этот день в бараке Прюитта оказалось три нарушителя. В ход были пущены полицейские дубннкп.
Первый из трех нарушителей оказался виновным в том, что носки его ботинок на несколько сантиметров выступали вперед по сравнению с общей линией строя. Проходя мимо него, майор Томпсон только сделал движение дубинкой и подошел к полке, чтобы осмотреть личное имущество этого заключенного. Бедняга поспешил было поправить ногу, но Джадсон, шедший в двух шагах за майором, ловко ударил его по ноге, а потом сделал соответствующую запись в журнале нарушений. К счастью для нарушителя, его полка оказалась в порядке, и майор, сопровождаемый сержантом Джадсоном, двинулся дальше вдоль рядов нар.
Второй нарушитель оказался виновным в том, что, стоя в строю, слишком далеко выпятил толстый живот. Майор Томпсон, проходя мимо него, сильно ткнул заключенного дубинкой в живот и, не оборачиваясь, скомандовал: «Подтяни брюхо». Вместо того чтобы выполнить команду, толстяк что-то проворчал и схватился руками за живот. Сержант Джадсон, следовавший в двух шагах за майором, взмахнул дубинкой и ударил заключенного ниже пояса, небрежно бросив:
— Команды «Вольно» не было. Подтяни брюхо.
Толстяк пошатнулся, но быстро принял стойку «смирно».
По его лицу побежали струйки слез, губы задергались в глухом плаче. Прюитт не выдержал этого тяжелого зрелища и отвел взгляд в сторону. К этому времени майор и сержант Джадсон уже прошли дальше.
Третий нарушитель, молодой фермер из Индианы, осмелился следить краем глаз за майором, когда тот осматривал его полку. Там было все в порядке, но Джадсон заметил, как заключенный перевел взгляд на майора, и резко сказал:
— Была команда «Смирно», и нечего пялить глаза по сторонам.
Мгновение спустя Джадсон взмахнул дубинкой и ударил заключенного по голове. Колени его подогнулись, и он упал лицом вниз на пол барака. Не отрывая взгляда от журнала, куда он делал очередную запись, Джадсон скомандовал конвоирам:
— Поднимите его.
Конвоиры бросились выполнять команду, но заключенный не мог сам держаться на ногах. Конвоиры подхватили его под мышки и повернули лицом к сержанту. Из раны на голове густыми струйками текла кровь и крупными каплями падала на пол. Сержант Джадсон, взглянув на заключенного, сказал:
— Возьми тряпку, Мурдок, и вытри кровь.
Заключенный повернулся к своей полке, но там никакой тряпки не было, и он замер. Потом он нашел выход из положения— вынул из кармана носовой платок цвета хаки и начал быстро вытирать кровь попеременно с лица и с пола. К этому времени майор и сержант уже закончили осмотр нар и полок и направились к выходу.
Сержант Джадсон задержался на минуту у двери и, не посмотрев даже, вытер ли Мурдок кровь с пола, скомандовал «Вольно», а затем вышел из барака. Вздох облегчения пронесся по бараку.
Сначала осторожно, как жертвы аварии, которые сами еще не знают, получили ли они какие-нибудь повреждения или нет, потом все увереннее люди начали двигаться. Движения их были напряженными, скованными. Постепенно тишина, воцарившаяся после ухода начальства, стала нарушаться громкими голосами, в воздухе замелькали облачка дыма от табачных самокруток.
Прю стоял одиноко в стороне, в его душе кипела злоба, но он не мог понять, на кого он злится — на окружающих его людей или на майора Томпсона и сержанта Джадсона, а может быть, и на самого себя. Однако теперь Прюитт понял, почему Анджелло, Джек Мэллой и Бэрри не только предпочитали находиться во втором бараке, но и гордились этим. Прюитт тоже был бы горд этим, и теперь ему хотелось побыстрее оказаться во втором бараке.
Прюитт молча сидел на полу около своей койки, пока не раздался сигнал о выходе на работу. Окружавшие его, видимо, чувствовали его пренебрежительное к ним отношение и не вступали с ним в разговор.
Никто из заключенных не разговаривал с пострадавшими. Впрочем, сами пострадавшие были, видимо, рады тому, что их оставили в покое. Толстяк после ухода Джадсона вдруг повалился на нары и громко зарыдал. Первый из пострадавших, которого Джадсон ударил по ноге, сразу же после ухода начальства сел на нары, разулся и долго тер больную ногу, время от времени негромко поругиваясь.
Фермер из Индианы задумчиво глядел на свою полку, как бы раздумывая, почему там не оказалось нужной тряпки.
Прюитт холодно наблюдал за всеми тремя, размышляя над тем, как сложится судьба этих людей в дальнейшем. Он твердо решил проследить за этим.
Неделю спустя толстяка назначили работать на кухне помощником повара. Еще через пару дней его перевели в первый барак, где размещались завоевавшие доверие начальства заключенные, и Прюитт его больше не видел.
Заключенный с больной ногой два дня спустя набрался смелости пойти в лазарет, и там выяснилось, что у него перелом кости на ступне. Врач, осмотрев заключенного, отправил его в тюремный госпиталь, написав в справке, что перелом явился следствием удара камнем во время работы в каменоломне. Через четыре дня этого парня вернули в барак, и в конце концов он оказался вместе с Прюиттом во втором бараке, где они крепко подружились.
Парень из Индианы весь день оставался в трансе. Его пришлось вести на работу и даже в столовую. В каменоломне ему вложили в руки кувалду, и он простоял весь день на одном месте, размахивая ею как безумный. На следующее утро он вдруг затеял драку, но его успели быстро скрутить. После этого успокоился и больше уже никому хлопот не доставлял.
Так закончилась эта история. Потом Прюитт стал свидетелем нескольких других случаев наказания заключенных, и чувство пренебрежения к товарищам по бараку начало у него постепенно исчезать. Именно это и испугало Прюитта — он стал бояться, что ему уже не захочется во второй барак. Прюитт презирал майора Томпсона и Фэтсо, презирал и боялся их. Он презирал и наказанных заключенных за то, что они безропотно позволяли над собой измываться. Он никак не мог понять происходящее, не мог понять, кто виноват во всем этом. Анджелло, тот винил армейские порядки и ненавидел службу в армии. У Прюитта этой ненависти к армии не появилось даже здесь, в тюрьме. Прюитт вспомнил, как однажды один человек утверждал, что виной всего зла — социальная система. Но разве существующая в стране социальная система не самая лучшая в мире? Нет, на этот счет у Прюитта не возникало сомнений. Но он чувствовал, что если в ближайшее время не найдет главного источника зла, то станет ненавидеть всех вокруг.
Когда на третий день утром Анджелло выпустили из карцера, Прюитт поделился этими мыслями с ним и признался, что у него пропадает презрение к товарищам по бараку и что это его серьезно беспокоит.
— Я понимаю, — с улыбкой на израненном лице сказал Маггио. — То же самое было со мной. Я даже стал опасаться, что окажусь в числе примерных заключенных.
— Точно, — подтвердил Прюитт.
— Все это пройдет, когда ты сам окажешься пострадавшим, — убеждал друга Маггио.
— Но со мной пока ничего не случилось, если не считать первого разговора с Томпсоном.
— Я рад, что нахожусь во втором бараке, — сказал Маггио. — По крайней мере они зпают, кто я такой. И когда ты попадешь во второй барак, с тобой тоже будет полная ясность. И никаких угрызений совести у тебя не останется. Избежать наказаний здесь нельзя.
Анджелло зло улыбнулся, и на его лице отчетливо проступил новый шрам, только что полученный им в карцере. Левая бровь был рассечена, и глубокая борозда пролегла вдоль всей щеки. От этого левая бровь казалась как-то неестественно вздернутой вверх.
— Поэтому тебе, Прю, нужно побыстрее оказаться во втором бараке. Тогда ты успокоишься.
Анджелло посоветовался с Джеком Мэллоем насчет перевода Прю во второй барак, и Мэллой полностью согласился с его планом. Ои сказал, что это лучший вариант, чтобы попасть во второй барак. По его мнению, за беспорядок на полке могли наказать и даже посадить в карцер, но не обязательно перевести во второй барак. Предложенный Маггио план не мог окончиться неудачей потому, что тюремные власти строго относились к любым жалобам на питание. Это значило, что не придется повторять жалобы несколько раз, «чтобы добиться перевода. Мэллой был в этом абсолютно уверен.
— Мэллой дал мне пару хороших советов, которые помогут тебе провернуть дело, — сказал Маггио. — Во-первых, не подавай виду, что очень хочешь попасть во второй барак. Они должны считать, что для тебя побои и карцер просто рай по сравнению с переводом во второй барак.
— О, нет.
— Но главное, — продолжал Анджелло, — ни в коем случае не сопротивляйся, когда тебя будут бить. Молчи, и все.
— А почему не сопротивляться? — спросил Прю.
— Потому что они только сильнее изобьют тебя, и ты ничего не добьешься.
— Но мне не хочется, чтобы меня считали трусом.
— Тогда, конечно, ты наверняка будешь сопротивляться, хотя делать этого не следует.
— Но ведь и ты, и Бэрри всегда сопротивляетесь, — продолжал допытываться Прюитт.
Анджелло горько усмехнулся и спокойно сказал:
— Конечно. И не только мы так поступаем. Но это наша ошибка, и тебе ее повторять не нужно. Мэллой всегда нас за это ругает, и он прав, но у меня не хватает терпения, да и у Бэрри тоже.
— А может, и у меня не хватит терпения? — сказал Прюитт. Ему хотелось поскорее окончить разговоры на эту тему и перейти к делу.
— Мэллой считает, что лучший способ сопротивления — упрямство. Оно их страшно злит. Мэллой отлично умеет пользоваться этим средством. Я сам убедился в этом. А мне просто не хватает способностей и терпения, чтобы пользоваться методом Мэллоя.
— А почему ты считаешь, что мне удастся делать то, что сам ты не можешь делать?
— Потому, что я знаю тебя, — гордо ответил Анджелло. — Я никогда не видел тебя на ринге, но слышал, что дерешься ты отлично. Ты хороший солдат, так же как и Мэллой. А чтобы справиться с другим хорошим солдатом, таким, как Фэтсо, нужно быть не хуже его. Тем более что у Фэтсо все карты в руках. Согласен?
— Брось ты расхваливать меня! — попросил Прю.
— Ты же сам спросил меня, а я-отвечаю тебе на вопрос, — твердо сказал Анджелло.
— Ну ладно, ладно. Что еще?
— Знаешь, как надо вести себя в карцере?
— В карцере? Ведь там приходится быть одному.
— Точно. Именно это и плохо. Мэллой утверждает, что и карцер нипочем, если действовать правильно. Прежде всего нужно совершенно успокоиться. Тебя могут посадить в карцер па два-три дня.
Первые полчаса там не так трудно. Если тебя изобьют, сможешь там отлежаться. Но забытье пройдет через полчаса, и твой мозг снова начнет работать. Делать абсолютно нечего, в карцере темно, а от мыслей некуда деваться.
— Дальше, — пробормотал внимательно слушавший товарища Прю.
— Я сам не знаю, почему так получается, по очень скоро начинает казаться, что стены ходят ходуном, надвигаются на тебя, и дышать становится нечем. Видишь ли, в карцере нельзя стоять во весь рост. И сделать можно не больше трех шагов. Так что ходьбой не отвлечешься. Вот и приходится только сидеть или лежать, оставаясь один на один со своими мыслями. Когда я первый раз попал в карцер, мне казалось, что я задохнусь. С большим трудом я удержался, чтобы не закричать. А кричать бесполезно, только голос сорвешь. Самое лучшее — спать, но большинство попавших в карцер уснуть не могут. Да и спать-то не на чем. Ни матраца, ни одеяла.
— И это все? — спросил Прю.
— Мэллой утверждает, что со всем этим можно справиться, если действовать правильно, если взять себя в руки. Я лично этого никак не могу сделать. И я все время там задыхаюсь.
— И так каждый раз?
— Да. А кроме того, мне всегда там хочется есть, а дают только ломтик хлеба и чашку воды три раза в день. Мэллой никогда не ест в карцере, а только пьет. Он говорит, что если перетерпеть первый день, то потом голод не мучает. И мыслями легче управлять. А я всегда чувствую голод и ем хлеб, и от этого только сильнее хочется есть.
— А о чем лучше думать, когда сидишь в карцере? — наивно спросил Прю.
— Мэллой считает, что лучше всего ни о чем не думать. Он говорит, что может лежать в карцере три-четыре дня и ни о чем не думать. Оп прочитал где-то о йогах и попробовал делать, как они, когда его сажают в карцер. Обычно он лежит в темноте неподвижно и смотрит на какое-нибудь воображаемое пятно перед собой. Все мысли он от себя гонит прочь.
— Черт возьми, — произнес Прюитт. — Этого я сделать не смогу. Ты хочешь сказать, что Мэллой впадает в транс?
— Нет. Просто он усилием воли держит в узде свои мысли.
— А ты умеешь это делать? — с сомнением спросил Прю.
— Нет, — ответил Анджелло. — Мэллой хотел меня научить, но я так и не смог. Ну а ты, может быть, и сумеешь.
— Ну нет. Только не это.
— Подожди говорить, сначала попробуй.
— А у меня свой метод.
— Какой?
— Во-первых, я устраиваю игру, понимаешь?
— Какую?
— Игру между ними и мной. Они стараются сломить меня, а я не уступаю.
— В этом и состоит игра?
— Да. А во-вторых, я вспоминаю отдельные эпизоды из своей жизни.
— Это и я смогу.
— Но не надо вспоминать при этом дорогих людей и разные интересные эпизоды.
— Не понимаю.
— Иначе тебе станет еще тяжелее. Ты все время невольно будешь возвращаться к мысли о карцере.
— Понятно, — согласился Прю и сразу вспомнил о Виолетте и Альме.
— Главное — не дать себе думать о карцере.
— А как это сделать?
— Размышляй о природе. О деревьях, озерах и горах, которые довелось видеть. Вспоминай зиму и осень. А когда в эти картины начинают попадать дорогие мне люди, я сразу же переключаюсь на игру, о которой уже говорил. Потом снова возвращаюсь к воспоминаниям.
— Какой у тебя был самый большой срок в карцере? — поинтересовался Прю.
— Шесть суток, — гордо ответил Маггио и сразу же перешел к первоначальной теме. — В общем, сейчас самое главное, чтобы ты поскорее перешел к нам.
— Я готов это сделать в любое время, — твердо сказал Прю, размышляя о шести днях, проведенных Анджелло в карцере. — Когда начнем?
— Сегодня, — без колебаний ответил Анджелло. — Давай сегодня в обед. Да, знаешь, о карцере меня заставил рассказать тебе Мэллой. Я бы сам, наверное, не стал этого делать. Зачем раньше времени настраивать человека на это? Я бы наверняка струсил, если бы мне заранее рассказали о том, что такое карцер.
В этот момент раздался свисток караульного, возвещавший об окончании работы.
— Дня через два-три мы будем с тобой встречаться не только здесь, в каменоломне, но и у нас в бараке, — сказал Анджелло, когда они с кувалдами в руках шли к грузовикам, доставлявшим заключенных из каменоломни в тюрьму.
— Пока.
— Пока.
Прю ехал в грузовике вместе с заключенными из первого барака. Они, конечно, не могли понять его мыслей и уж, конечно, не поступили бы так, как собирался поступить Прю.
Но Прю был полон решимости. Он знал, что сделает то, что задумал, потому что ему хотелось быть вместе с Анджелло и Джеком Мэллоем, хотелось считать себя человеком, а путь к этому лежал только через осуществление задуманного плана.
«Какая скука!» — думал капрал Исаак Натан Блюм, выходя из столовой в полдень того же дня. Он поднялся в казарму и присел на свою койку. Как всегда, в казарме было пусто. В течение двух недель Блюм все время первым кончал есть, первым возвращался в казарму, и всегда здесь было пусто, хотя Блюм и надеялся, что ему удастся застать здесь людей. Сегодня был жаркий день, и Блюм, идя в казарму, думал о том, что наверняка в казарме окажется кто-нибудь, из-за жары отказавшийся обедать. Блюм не понимал, как можно набрасываться на горячий обед в такую ужасную жару. Сам он буквально давился едой, насильно заставляя себя глотать горячую пищу. Он заставлял себя ость потому, что, как боксер, должен был поддерживать свое здоровье и потому, что ему не хотелось выделяться среди остальных, которым почему-то даже в такую жару все равно хотелось есть. Съеденный обед камнем лежал в желудке Блюма.
Он лениво снял гимнастерку, ботинки и носки и улегся на постель. «Проклятая жара, — размышлял он. — Это из-за нее пропадает аппетит. А человек только тогда здоров, когда у него хороший аппетит. Почему бы не перенести обед на вечор, как это делают богачи? Вот и офицеры никогда не обедают днем».
Блюм лежал на спине, уставившись взглядом па серый бетонный потолок, и пытался понять, в чем дело. Раньше такого с ним не случалось. Аппетита у него не было ни в завтрак, ни в обед, ни в ужин. Значит, причина вовсе не в жаре. Нужно что-то предпринять, иначе скоро превратишься в скелет. Чтобы сохранить силу, чтобы оставаться боксером, нужно как следует есть. Последнее время, после приказа о присвоении ему звания капрала, Блюм чувствовал себя явно не в своей тарелке. Через две недели должны были возобновиться соревнования по боксу, и это не на шутку тревожило Блюма. Бокс всегда требовал от него большого нервного напряжения, может быть, даже слишком большого. Возможно, это и служило причиной того состояния, в котором он сейчас находился.
«Еще две недели, — размышлял он, — только две недели. А потом до декабря никаких соревнований но будет».
Блюма радовало это. В душе он был человеком миролюбивым, и ему приятно было думать о пятимесячном перерыве в бурных схватках на ринге. Как ни странно, но ему уже было обеспечено звание чемпиона полка в среднем весе, независимо от того, будет он участвовать в двух последних боях или пет. Сейчас Блюму казалось глупым участвовать в двух последних боях, поскольку он уже набрал достаточное количество очков и вполне мог бы наслаждаться отдыхом. Он не был трусом. Он провел на ринге больше боев, чем кто-нибудь другой в роте. Но он был миролюбивый человек, он не любил бокса и всегда участвовал в соревнованиях против своей воли. Вот Прюитт — совсем другое дело, тот любил бокс. И сейчас Блюм был бы рад, если бы все поскорее закончилось. Может тогда и аппетит к нему вернется.
Все еще лежа на койке, Блюм услышал, как из столовой вышла группа солдат. Они поднимались наверх. В казарме солдаты разошлись по своим койкам. Трое из них сели рядом и стали играть в кости на сигареты. У каждого из них появились в руках пачки сигарет разных марок, причем таких, которые сами они не курили.
Блюм присел на койке, сделал вид, что собирается присоединиться к играющим, а потом, вспомнив, что у него нет сигарет, снова улегся на постель.
Он ощупал карманы брюк, подумав о том, что, будь у него деньги, он отправился бы в заведение мадам Сью в Вахиаве. По тут же вспомнил, как Сью назвала его еврейчиком перед всеми девицами, и лицо его передернулось от злости. Он поклялся больше не оставлять своих денег в этом заведении, но тут же сообразил, что тогда еще не был капралом, а если, как обещал Дайнэмайт, он через месяц станет сержантом, то… то все изменится. И мадам Сью будет себя вести с ним иначе, и курить можно будет только первосортные сигареты.
Блюм повернулся на бок и увидел Кларка, выходившего из войсковой лавки со стаканчиком мороженого в руках. Блюм не без зависти посмотрел на него. Какой-то рядовой может позволить себе купить мороженое, а он, капрал, — полный банкрот. И тут у Блюма мелькнула мысль: не отсутствие ли денег — причина потери им аппетита. Он ужасно разозлился на свой желудок за то, что он так подвел его в трудную минуту.
Кларк ходил в войсковую лавку за кремом для чистки обуви, заняв пятьдесят центов у Никколо Лева. Он был удивлен, что так много солдат уже вернулось в казарму после обеда, и их присутствие усилило в нем чувство одиночества. Анди был в карауле, а Прю — в тюрьме. Кларк остался один. Правда, наедине с самим собой он никогда не чувствовал себя одиноким, но стоило ему оказаться среди множества людей, как его охватывало чувство одиночества.
Крем для обуви Кларк не купил. Он истратил пятнадцать центов на мороженое и еще столько же на журнал, который собирался почитать в кафе при войсковой лавке за порцией только что купленного мороженого. Пока все было в порядке — у него оставалось двадцать центов на обувной крем. Но когда порция мороженого была съедена, журнал все еще не был прочитан, Кларк решил купить еще порцию мороженого, чтобы не чувствовать себя неловко в кафе, сидя только за чтением журнала. Об обувном креме Кларк даже не вспомнил. И, только закончив читать журнал, Кларк вдруг понял, что у него остался всего пятак, а обувного крема он так и не купил. И он подумал, что зря истратил пятнадцать центов на этот журнал. Лучше бы купить пачку сигарет, а потом выиграть в кости целый блок. Из войсковой лавки Кларк отправился прямо в казарму и, стараясь ни на кого не смотреть, бросил журнал на койку, сел на нее и закурил. Вспомнив о журнале, он подумал, что Прюитт, наверное, никогда бы не стал покупать такой журнал. И сейчас непременно выручил бы его, Кларка, и дал бы ему крем для обуви. У Прюитта всегда имелась в запасе банка с кремом.
Когда сознание собственной глупости стало для Кларка невыносимым, он бросил окурок в банку с водой, стоявшую у него под койкой, и взялся за гитару, за свою старую любимую гитару. Поступая на службу в армию, Кларк мечтал вернуться домой загорелым, обветренным молодцом, побывавшим везде и всюду, опытным и знающим, уважаемым человеком. И вот прошло полтора года, а Кларк не находил в себе никаких перемен.
Он изо всех сил ударил по струнам гитары. Зазвучала мелодия известной песенки, а затем Кларк стал наигрывать песенку о сверхсрочнике, которую они тогда вместе сочинили. «Когда-нибудь, вернувшись домой, — думал Кларк, — я сыграю эту песню отцу и всем соседям. А может, даже выступлю с ней на сцене».
Кларк энергично ударял по струнам гитары, стараясь четко и безошибочно сыграть каждую музыкальную фразу. Звуки неслись по всей казарме, нарушая тишину, обычно царившую здесь в послеобеденные часы.
Блюм, старавшийся забыться и уйти от докучавших ему мыслей, с каждой минутой все больше и больше раздражался, слушая Кларка. Сначала он ждал, чтобы кто-нибудь другой из солдат одернул Кларка, но так и не дождался и разозлился еще больше. Неужели этому идиоту неясно, что люди хотят отдохнуть? Последнему дураку и то понятно, что сейчас не время шуметь. Сам-то он свободен этим вечером, но ведь другим-то предстояло идти работать после обеденного перерыва. Должны они отдохнуть?
— Ради бога, — крикнул Блюм, потеряв терпение, — прекрати этот шум! Дай людям хоть немного вздремнуть. Неужели непонятно?
Кларк не слышал окрика. Он был так увлечен игрой, что не замечал ничего. Блюм вскочил с койки, стремглав бросился к Кларку и вырвал у него гитару из рук.
— Я же сказал тебе: прекрати шум! — прогремел Блюм. — Это приказ, приказ капрала, и он касается тебя. Если попробуешь снова бренчать, я разобью гитару о твою голову.
— Что такое? — удивленно спросил Кларк. — В чем дело?
— Я покажу тебе, в чем дело! — крикнул в ответ Блюм, размахивая гитарой. — Люди отдыхают, им вечером работать, а ты… Тебе старший приказал прекратить игру, и ты должен выполнять приказ.
— Я не слышал твоего приказа, Блюм, — сказал Кларк. — Осторожнее, не разбей гитару.
— Ты прекрасно слышал, что я говорил! — зло крикнул Блюм. — Не выдумывай.
— Честное слово, Блюм. Я не слышал, — взмолился Кларк. — Дай сюда гитару.
— Сначала я разобью ее о твою голову! — продолжал кипятиться Блюм. — Я обязан обеспечить людям отдых после обеда. Это мой долг, и я его выполню.
Блюм схватил было Кларка за грудки, но неожиданно сзади услышал чей-то голос:
— Да перестань ты, Блюм. От тебя больше шума, чем от его гитары.
Блюм резко обернулся и увидел прямо перед собой хмурое лицо капрала Чоута. Тот приподнялся на койке и строго сказал:
— Отстань от него и иди ложись на свое место.
Блюм ничего не сказал, но послушался командира. Он бросил гитару Кларка ему на койку и зашагал к своей. Инцидент, казалось, был исчерпан.
Блюм спокойно лежал, закрыв глаза руками, делая вид, что спит. Но на душе у него было неспокойно, его все время тянуло куда-то прочь из казармы. Это желание усилилось, когда он увидел сквозь пальцы, закрывавшие лицо, как Кларк, крадучись, прошел мимо него с гитарой.
Но вот прозвучал сигнал об окончании послеобеденного отдыха. Солдаты гурьбой повалили из казармы. Полчаса спустя до слуха Блюма донеслись звуки команд на строевом плацу. И опять Блюм остался один в казарме.
Да, он был Исааком Натаном Блюмом. Он был евреем. Никакого значения не имело то, что он капрал, унтер-офицер. Никакого значения не имело и то, что он чемпион полка по боксу в среднем весе. Все равно Блюм оставался Блюмом, оставался евреем. Никакого значения не имело, что он скоро станет сержантом, что он надежда полка в предстоящем чемпионате дивизии по боксу, что о нем писали в местных газетах как о первоклассном боксере. Все равно он оставался Исааком Натаном Блюмом, евреем.
А ему так хотелось, чтобы к нему хорошо относились. Когда он увидел, каким уважением в роте пользуются боксеры, то решил стать боксером. Когда узнал, каким уважением пользуются унтер-офицеры, стал унтер-офицером. Ни тем, ни другим ему не хотелось быть, но он сделал все, чтобы добиться этого. Когда Блюм увидел, каким признанием пользуются чемпионы полка и дивизии по боксу, он поставил перед собой цель добиться этих званий и менее чем через год стал чемпионом полка и верным кандидатом в чемпионы дивизии. Когда он понял, что надо быть достаточно развращенным, то и тут он решил не оставлять насмешникам никаких шансов. Все это давалось ему не легко. Он упорно добивался поставленных целей. Ему хотелось быть похожим на всех остальных, хотелось, чтобы его перестали считать евреем.
Но в итоге оказалось, что все его усилия были тщетны. И даже наоборот: чем больше наград он получал, тем более ненавистным становился для окружающих. И как можно было с этим бороться?
Блюм считал, что в армии все будет иначе, а оказалось, нет. Блюм упрямо шел навстречу судьбе, но все получалось не так, как ему хотелось. Прюитт избил его запросто. Из школы сержантов его выгнали. Товарищи без конца его поддразнивали, а в последнее время стали распространяться слухи о его психической неполноценности.
Тогда, в драке с Прюиттом, им помешал капеллан. В этот же вечер Блюм вышел на ринг и выиграл бой. И все же все запомнили только одно — Прюитт избил Блюма.
На пего, Блюма, пали подозрения в гомосексуализме. Почему не заподозрили других? Выходит, другие все чистенькие? Все оскорбления достались только ему.
Блюм всегда старался доказать, что еврей ничем не отличается от других людей. Он старался хотя бы раз добиться признания, но все было напрасно. Блюм был бессилен. Вот если бы он побил Прюитта, если бы он закончил школу сержантов если бы не это обвинение в гомосексуализме…
Все эти мысли опрокинулись на Блюма как ушат холодной воды. Он поднялся с койки в опустевшей казарме и подошел к пирамиде с винтовками. «Перестрелял бы я всех этих негодяев!.. — подумал Блюм. — Это единственный способ чего-нибудь добиться в жизни для таких, как я».
Его винтовка была третьей в первом ряду, но сейчас она почему-то была четвертой. «Вот так всегда, даже винтовка на одно место дальше, чем следует».
Блюм взял винтовку и, положив ее к себе па колени, уселся на койке. Потом он достал из своей тумбочки три патрона, которые ему удалось сохранить после недавних стрельб. Открыл затвор винтовки, вложил один патрон и снова щелкнул затвором. Поставив спуск па предохранитель, Блюм осторожно положил винтовку на колени.
Он провел рукой по носу и немного поморщился: нос все еще побаливал в том месте, куда нанес ему удар Прюитт. Блюм подумал, что теперь, наверно, нос у пего не похож на еврейский, но тут же явилась мысль о том, что все равно ему никуда не уйти от себя, что он по-прежнему Исаак Блюм, еврей. Во всем мире не было человека, который бы любил его таким, какой он есть.
Проверив предохранитель, Блюм сунул ствол винтовки в рот. Ему пришлось засунуть дуло винтовки довольно глубоко, пока мушка не оказалась во рту. Он ощутил на языке маслянистый вкус. Блюм протянул руку к курку, но не сумел достать даже до дужки спускового крючка. Попытался было дотянуться до курка хотя бы одним указательным пальцем, но и это не удалось.
Оп вынул винтовку изо рта и снова положил ее на колени. Оп был потрясен тем, что ему не удалось осуществить задуманное. И вдруг мысль как молния мелькнула в его голове.
Блюм нагнулся, снял ботинок с правой ноги, чувствуя себя преисполненным решимости. Затем он опять взял в рот ствол винтовки и вложил большой палец ноги в скобу курка, по курок не двинулся.
Блюм снова положил винтовку на колени. В казарме стояла гробовая тишина, и ему вдруг захотелось, чтобы кто-нибудь вошел.
Тогда солдаты наверняка стали бы смеяться над ним. Впрочем, над ним смеялись всегда, всю жизнь. Он стремился сделать все, чтобы предстать перед людьми сильным, суметь показать им, на что он способен. Но всегда оказывался поверженным, всегда уступал под внешним давлением.
Ему очень хотелось сейчас, чтобы кто-нибудь вошел в казарму и нарушил гнетущую тишину. Он представил себе, что произойдет, если люди придут в казарму слишком поздно. Они будут, конечно, потрясены случившимся, станут жалеть погибшего. И лица у них будут печальные. Но тогда уже будет поздно. Зато они не будут считать его трусом, и кончатся раз навсегда все их шуточки.
Блюм снова взял винтовку, положил дуло в рот и поднял ствол на вытянутой руке. Поразмыслив, он опустил винтовку и оперся прикладом о пол. Достать до курка он опять не смог, и ему пришлось вынуть дуло изо рта. В мозгу Блюма на какое-то мгновение мелькнула мысль, что ему не хватит силы воли, чтобы снять спусковой крючок с предохранителя.
«Раз задумал дело, доведи его до конца, иначе люди справедливо будут считать тебя тряпкой. Ты недостоин жить».
Рука Блюма скользнула к предохранителю. Оп взял дуло в рот и пальцем ногн нажал на курок. В тишине раздался грохот выстрела. Блюм упал замертво.
Первым убитого Блюма обнаружил Кларк. Он стоял у крыльца казармы, когда раздался выстрел. Бросившись вверх по лестнице, он опередил Никколо Лева, который выскочил из помещения склада. Вслед за ними из канцелярии прибежал Уорден. Потом казарму заполнили солдаты из наряда, работавшего па кухне, и все остальные, кто слышал выстрел и мог быстро прибежать в казарму.
Блюм лежал поперек постели в безжизненной позе. Винтовка валялась рядом с койкой на полу. Зрелище было ужасное, и почти никто не мог его вынести без острого приступа рвоты.
Кларк молча, спокойно глядел на труп человека, еще совсем недавно грозно бранившего его.
— Ну ладно, — вдруг произнес Уорден. — Давайте все отсюда… Нечего здесь делать. Возвращайтесь на работу.
Никто не пошевельнулся.
— Слышали, что я сказал?! — прогремел голос Уордена. — Уходите все отсюда. Поглядели, и хватит. Ничего не трогать, пока не придет дежурный офицер.
Солдаты неохотно двинулись из казармы. Лица у всех были недовольные, злые. Они были недовольны не Уорденом, а Блюмом.
— Он но имел права этого делать, — проворчал один.
— По крайней мере здесь, в казарме, — вторил ему другой.
У солдат был такой вид, что казалось, если бы Уорден не сдержал их, когда они столпились вокруг Блюма, они избили бы мертвеца за то, что тот напомнил им о самом страшном, о чем каждый старался не думать.
— И как только у него хватило решимости! — заметил Кларк. — Удивляюсь.
Уорден резко оборвал его и сказал все еще толпившимся вокруг солдатам:
— Ну что ж, если хотите здесь оставаться, так принимайтесь за дело. Берите ведра и мойте пол.
Раздался взрыв недовольства, и солдаты одни за другим стали выходить из казармы.
— Убирать за самоубийцей! Ну уж нет! — бросил один из них.
— Пусть убирает кто хочет, — поддержал его другой.
— Как хотите, — резко сказал Уорден. — Здесь ведь вам ночевать.
Толпа быстро рассеялась. В казарме остались только Уорден и Кларк, потом к ним подошел Никколо Лева.
— Подумать только, ведь всего пару часов назад я ему выдавал ботинки, — горько сказал Лева.
— Как ты думаешь, почему он это сделал? — спросил Кларк.
— Откуда я знаю, — ответил Уорден. — Мне самому иногда хочется повеситься, чтобы не служить в этой дыре. Послушай, Никколо, после того как труп осмотрит дежурный офицер, поручи кому-нибудь из солдат прибрать здесь.
— Я сделаю все сам, — предложил Кларк.
— Один ты не справишься, — ответил Уорден. — Тебе поможет Никколо.
— Ладно, — согласился Кларк. — Хотел бы я знать, зачем он это сделал. Ведь он был чемпионом, получил звание капрала и скоро стал бы сержантом. Я просто не пойму, почему он застрелился.
— Перестань болтать, — оборвал его Лева.
— Сколько же для этого надо силы воли! — продолжал удивляться Кларк. — Мне бы этого не сделать. Интересно, что сказал бы об этом Прюитт?
Прюитт узнал о случившемся три дня спустя, когда его выпустили из карцера. В этот день состоялись похороны Блюма.
Прю выпустили в половине седьмого вечера, как раз после ужина. Пошатываясь от голода и щурясь от света сорокасвечовых ламп, он вышел в караульное помещение, ровно через трое суток и семь часов, после того как сел за стол в столовой, сделал для виду первый глоток и потом стукнул вилкой по тарелке. Теперь Прюитт был совсем иным, чем тогда, когда его посадили в карцер, и его очень удивило, что окружающий мир нисколько не изменился.
Все, что произошло, оказалось не таким страшным, как представлял себе это Прюитт. Он с честью выдержал испытание и гордился этим.
Каждому бараку было назначено определенное время обеда, ужина и завтрака. Тюремным расписанием отводилось всего полчаса на прием пищи. («Времени больше чем достаточно, чтобы поесть», — говорил майор Томпсон.) Поскольку в тюрьме было три барака, то в распоряжении каждого барака имелось всего десять минут. Фактически же было не десять, а только пять, если учесть время на построение до и после еды. Многим заключенным этого времени оказывалось недостаточно, но они знали, что тюрьма не курорт, и все шло своим чередом, точно по тюремному расписанию.
Мэллой советовал Прюитту одно из двух: или быстро съесть обед и попросить добавки — в этом случае ему пришлось бы быстро съесть еще две порции и получить изрядную порцию касторки; или только попробовать еду и сразу же пожаловаться, что она никуда не годится. В этом случае его тоже заставили бы съесть две порции и дали бы касторки. Поэтому Прюитт заранее выбрал второй вариант, рассчитывая, что так легче перенести действие слабительного.
Прюитт еще не справился со второй порцией, когда в столовой появились заключенные из второго барака. Они уселись за стол, не обращая внимания на Прюитта.
Сержант Джадсон лично принес касторку для Прюитта, как только тот кончил есть. По заведенному Фэтсо порядку наказанного заключенного вытаскивали за волосы из-за стола и насильно, сквозь сжатые губы, вливали в него слабительное. Следуя совету Мэллоя, Прюитт не сопротивлялся, и караульным не пришлось держать его за руки, пока Фэтсо вливал ему в рот касторку. Прюитт спокойно выпил все, что было в бутылке. И потом, когда караульные отвели его в «яму», Прюитт твердо продолжал выполнять советы Мэллоя.
В «яме», небольшой комнате, располагавшейся в конце Т-образного коридора, где обычно заключенные подвергались побоям, Фэтсо поинтересовался самочувствием Прюитта. И когда тот ответил, что у него побаливает живот, Фэтсо резко ударил его кулаком по животу. От удара у Прюитта началась рвота — вся доза касторки и весь обед оказались на полу. Пока Прюитт вытирал пол тряпкой, его несколько раз ударяли по лицу, но сильной боли от этих ударов он не почувствовал. Тогда его поставили спиной к оконной решетке, и Фэтсо, которому помогали Турнипхэд и Хэнсон, стал методично избивать его кулаком. К дубинке он прибег только раз, когда Прюитт, упавший от ударов на пол, по смог подняться по приказу Фэтсо и тот дубинкой нанес сильный удар в пах. Па лице Прюитта следов побоев не было, если но считать небольшой царапины. Из «ямы» его сразу отвели в карцер.
Были такие моменты, когда становилось очень трудно сдерживаться и молчать, но Прюитт все время помнил, что это же он сам, а не Анджелло или Мэллой, захотел попасть во второй барак.
Карцер находился в конце правого крыла Т-образного коридора, неподалеку от «ямы». Здесь было всего четыре камеры. В каждой из них имелись кровать из металлических труб и банка, служившая парашей. Три раза в день заключенным приносили хлеб и воду в металлической кружке.
Именно карцера больше всего боялся Прюитт, потому что, как и Анджелло, он не умел действовать по методу Мэллоя. Тяжесть одиночества почувствовал сразу же, как только караульные удалились из камеры. Воцарившаяся тишина тяжелым камнем навалилась на него. Он мог слышать только, как колотилось сердце, как тяжело вздымалась грудь при вдохе. Раньше Прюитт не представлял себе, сколько шума создает живой человеческий организм, и теперь он был напуган.
Вечером, когда ему в первый раз принесли еду, Прюитт решил все же попытаться применить метод Мэллоя. Он решил отказаться от еды и только пить воду.
Отказ от еды не вызвал у Прюитта никаких трудностей. Позже он объяснял это тем, что очень устал и ему было все равно что делать. Правда, сначала ему никак не удавалось отогнать ненужные мысли, но в конце концов он с этим справился. Последняя мысль, которую Прюитт отогнал, была мысль о том, как легко ему удалось воспользоваться методом Мэллоя и как странно, что этого не мог сделать Анджелло. В следующую минуту Прюитт впал в забытье.
Несколько минут спустя кто-то открыл дверь карцера и потряс Прюитта за плечо. Он очнулся. Открыв глаза, Прюитт увидел перед собой сержанта Джадсона.
— Привет, Фэтсо, — улыбнулся он.
За спиной Фэтсо кто-то кашлянул. Фэтсо сильно ударил ладонью по лицу Прюитта.
— Упрямец, — резко сказал он. — Еще один упрямец. А как тебе поправится пробыть здесь еще три дня?
Прюитт усмехнулся.
— Можно и еще три дня. Ведь прошли, кажется, всего одни сутки? Мне снился такой приятный сон…
— Упрямый болван! — сказал Фэтсо и снова дал Прюитту сильную пощечину. — Вставай, хватит валяться!
Когда Прюитта вывели из карцера, он увидел у двери девять кусочков хлеба и понял, что трое суток уже истекли.
— Запомни, упрямый болван, — сказал шедший рядом с Прюиттом Фэтсо, — я видел и не таких, как ты. Не думай, что голодовка сокращает срок пребывания в карцере. Все равно будешь сидеть столько, сколько заслужил. Ты отсидел трое суток, — подчеркнул Фэтсо, — да еще три часа лишних, потому что я был занят и не мог прийти за тобой. Будь моя воля, ты сейчас снова отправился бы на трое суток. А голодовкой нас не испугаешь. Нам этот прием известен.
Прюитта поставили у стены в «яме» и бросили к его ногам одежду (в карцере заключенные содержались нагишом). Одеваясь, Прюитт впервые заметил, что рядом с Фэтсо стоит Хэнсон. «Видимо, это он тогда кашлянул за спиной Фэтсо в карцере», — подумал Прюитт. Хэнсон улыбался ему, и в этой улыбке сквозило одобрение его, Прюитта, действий. Несколько минут спустя, когда Прюитта втолкнули во второй барак, ему горделиво улыбнулся Анджелло. Оба они были довольны, что операция выполнена отлично.
Вещи Прюитта были уже перенесены во второй барак и уложены, как полагалось. Даже койка была накрыта. Здесь собрались люди не только упрямые, но и гордые. Они гордились своим пребыванием во втором бараке и так же ревниво берегли свою честь, как берегут ее члены масонской ложи. Появление в бараке новичка каждый раз для них было торжественным случаем, свидетельством очередной победы в борьбе с тюремными властями. Они сделали для Прюитта все, что могли.
Анджелло присел на пары рядом с Прюиттом и поздравил его с успешным выполнением операции. Затем к койке Прюитта потянулись остальные заключенные и с интересом слушали его рассказ о том, как он провел трое суток в карцере. Последним к Прюитту подошел высокий с проницательным взглядом человек, до этого спокойно сидевший на нарах неподалеку и внимательно прислушивавшийся к рассказу Прюитта.
Прюитт лежал па нарах, закутавшись в одеяло, и с радостью принимал поздравления от товарищей по бараку. Он был страшно доволен тем, что сумел перенести истязания в карцере и теперь мог считать себя равным с Анджелло и остальными заключенными в этом бараке.
В паузах между поздравлениями Анджелло успел рассказать Прюитту о том, что произошло с Блюмом. В тюрьме об этом стало известно к вечеру того же дня, когда это случилось, спустя шесть часов, после того как Прюитта отправили в карцер. Всех подробностей тогда еще не знали, но очень скоро Бэрри сумел через конвоиров выведать обо всем, что произошло в гарнизоне.
Заключенные реагировали на случившееся в общем так же, как и солдаты роты. Кроме Прюитта и Анджелло в тюрьме отбывали наказание еще несколько солдат из их полка, и они тоже знали Блюма. Все, без исключения, осуждали его. По их высказываниям можно было понять, что, будь у них то, что имел Блюм, они никогда не пошли бы на самоубийство. Большинство заключенных поступок Блюма очень разозлил.
Прюитту рассказ Анджелло показался чем-то потусторонним. Он никак не мог себе представить, что и как произошло.
— Ты говоришь, он сунул ствол винтовки в рот и пальцем ноги нажал курок?
— Да, — ответил Анджелло.
— И ему разнесло полчерепа?
— Ну конечно.
— Его будут здесь хоронить?
— Да. На солдатском кладбище. Никто не знает, где его родители.
— Не очень-то приятно лежать на солдатском кладбище. Ты когда-нибудь был там? Кладбище находится за гарнизонной прачечной.
— Нет, никогда не был и не пойду. Делать там нечего.
— Хотел бы я знать, что заставило Блюма застрелиться, — сказал Прюитт.
— Наверное, все-таки он был чокнутый.
— Он не был чокнутый.
— Был.
— Блюм меньше всего был похож на чокнутого. Какого черта вы так думаете о нем?!
— Наверное, он очень переживал, когда его стали подозревать в гомосексуализме.
— На гомика он тоже совсем не похож.
— Знаешь, мне хотелось поговорить с ним тогда, после нашей драки, — признался Прюитт. — Сказать ему, что я дрался с ним не потому, что он еврей, и не по каким-то там личным мотивам. Я собирался это сделать на следующий день, а ночью меня арестовали.
— Ты зря думаешь, будто он застрелился из-за того, что ты уложил его тогда.
— Я мог бы и не уложить. Мне просто повезло.
— Знаешь, Хэл давно предсказывал, что Блюм когда-нибудь покончит с собой.
— Бой у нас был равным, я бы даже сказал, что мне досталось больше. Если бы нас не остановили, мне бы туго пришлось. Мне очень не хочется думать, что я в какой-то мере повинен в смерти Блюма.
Они оба замолчали.
— Странно… — вяло произнес Анджелло. — Был человек, и вдруг нет его.
— Да, странно, — ответил Прюитт. — Не могу понять, что заставило Блюма так поступить.
Эти слова были сказаны как раз в тот момент, когда к койке Прюитта подошел высокий человек с проницательным взглядом и сел рядом с Анджелло. Без всяких усилий со своей стороны он притягивал к себе внимание всех, подобно магниту.
— Каждый человек имеет право убить себя, — мягко произнес он. — Это единственное неотъемлемое право, которое имеет человек, — право распоряжаться своей судьбой. И этого права никто у него отнять не может. Но к сожалению, судьба — единственное, чем может распоряжаться человек.
— Мне этого не понять, — заметил Прюитт.
— Почему же? Ведь это истина. Впрочем, может, ты и прав в том отношении, что и судьбу свою человек не выбирает.
— Я не это имел в виду, — сказал Прю.
— Знаю, — спокойно продолжал «философ», как уже успел назвать незнакомого ему человека Прюитт. — Скажи, пожалуйста. ты католик?
— Ну, я католик, — вместо Прюитта ответил Анджелло. — А что?
— Ничего. Ведь я говорил не о моральном, а о физическом праве, о возможности… Никакие законы и верования не в силах отнять у человека физического права убить себя, если он захочет это сделать. Ну, а для католика сразу же встает вопрос не о физическом, а о моральном праве.
— Разве это неверно? — спросил Анджелло.
— Все зависит от того, как подойти к вопросу. Как ты думаешь, пионеры христианской веры совершали самоубийства?
— Нет.
— От тебя, как от католика, я другого ответа и не ожидал. Но разве не католиками были рыцари крестовых походов?
— Эти рыцари не были самоубийцами. Их убивали.
— Но ведь они знали, на что идут, и принимали смерть по своей воле, не так ли?
— Конечно, но…
— Разве это не самоубийство?
— Но у них для этого были причины.
— Наверное, они надеялись таким путем получить путевку в рай.
— Блюм и рыцари крестовых походов — не одно и то же.
— Разница состоит только в том, что они шли на смерть целыми армиями, а Блюм покончил с собой в одиночку, по личным мотивам, о которых никто никогда не узнает. А пока эти мотивы неизвестны, нельзя сказать, прав или не прав Блюм. Ты, Анджелло, конечно, мог бы спросить, прав ли Блюм с моральной точки зрения, но это вопрос другой.
— Именно это меня и интересует.
— Самоубийство всегда считалось аморальным поступком. Так считают и считали при любом общественном строе. Представь себе, если бы каждый раз во время кризиса безработные отправлялись в Вашингтон или Лондон и совершали самоубийства на центральных площадях столицы. Что бы тогда было?
— Но ведь это было бы сумасшествием!
— Конечно, а ведь именно так поступали твои рыцари крестовых походов.
— Тогда время другое было.
— Ты хочешь сказать, что в те времена люди меньше хотели жить, чем сейчас?
— У нас сейчас больше причин ценить жизнь.
— Ну, конечно, — кино, автомашины, поезда, автобусы, самолеты, ночные клубы, бары, спорт, учебные заведения, предприятия, радио. Ты это имеешь в виду?
— Да.
— А что бы ты сказал о человеке, покончившем жизнь самоубийством в нацистском концлагере? Прав он или нет?
— Думаю, что прав.
— А почему же не прав наш американский служащий, работающий где-нибудь в тресте?
— Его же там не истязают!
— Ты так полагаешь? А как в отношении рядовых американской армии или заключенных в военной тюрьме, которых истязают?
— В общем-то все это правильно, — сказал Прюитт, удивляясь, как легко и просто рассуждал этот человек с таким проницательным и согревающим душу собеседника взглядом.
— Это Джек Мэллой, — сказал Анджелло Прюитту. — Ты еще услышишь здесь и не такие разговоры.
— Я много о тебе слышал, — сказал несколько смущенно Прю.
— И я о тебе много слышал, — тепло ответил Мэллой. — С удовольствием пожму твою руку. Из всех, кто здесь находится, ты один послушался моих советов и точно их выполнил.
Мэллой окинул взглядом остальных заключенных второго барака, расположившихся лениво на полу вокруг того места, где лежал на нарах Прюитт. Те молча опустили глаза. Мэллой как-то по-особенному подмигнул Прюитту.
— Если бы тут набралось с дюжину таких, как ты, то за какие-нибудь три месяца мы сумели бы упрятать в сумасшедший дом и Томпсопа и Фэтсо. Конечно, на их место пришлют таких же двух других, и все начнется сначала. Но эта тюрьма в американской армии стала бы самым тяжелым местом службы для таких людей, как Томпсон и Фэтсо. В конце концов нм пришлось бы закрыть это заведение и распустить нас по домам.
Прюитта очень заинтересовало, какой смысл вложил Мэллой в слова «по домам» — возвращение в часть или увольнение со службы, но он почему-то не спросил его об этом.
Мэллой снова с минуту помолчал. Все слышали его последние слова, и, хотя никто не откликнулся на них, складывалось впечатление, будто все были уверены в том, что он знал, что говорил.
Прю заметил, что здесь, по втором бараке, существовало правило, которого не было в первом бараке. Здесь каждый мог сказать вслух все, что думал. Прюитту это пришлось по душе.
— Закуривай, — предложил Мэллой, вынув из кармана пачку первосортных сигарет.
— Э, да у тебя роскошные сигареты, — смущенно заметил Прюитт. — Спасибо.
— Этого добра у меня много, — сказал Мэллой. — Могу угостить в любое время. Если бы вот этот чертенок, — Мэллой кивком головы показал па Анджелло, — послушался моих советов, как это сделал ты, то сумел бы провернуть свой план и еще месяц назад вырвался бы отсюда.
— Ты прав, — подтвердил Маггио, беря предложенную ему сигарету. — Но подожди еще, я сделаю это.
Прюитт заметил, как блеснули глаза Анджелло. Так случалось каждый раз, когда кто-нибудь упоминал о его тайном плане, но сейчас во взгляде Анджелло не было той злобной подозрительности, которую всегда чувствовал Прюитт, когда они вели разговоры в каменоломне.
— Я просто выжидаю, — сказал Анджелло. — Но не беспокойтесь, я все равно добьюсь своего.
— Конечно, дружок. Ты своего добьешься, — поддержал его Мэллой. — Но ты мог бы избежать многих неприятностей, если бы послушался меня.
— Я тебя слушаю, — энергично возразил Анджелло. — Много раз я уже пытался следовать твоим советам, но пока у меня ничего не получается, Джек.
— А вот у него получилось, — заметил Мэллой.
— Я и сам не знаю, как это вышло, — признался Прюитт.
— Неважно, — сказал Мэллой. — Главное — что у тебя это вышло.
— Ну хорошо. Пусть у Прюитта вышло. Но какое это имеет значение для меня? — спросил Маггио.
— К сожалению, никакого, — сказал Мэллой. — Но ты смог бы выполнить то, что задумал, если бы только поверил в свои силы.
— Нет, пока это мне но под силу.
— А что это за тайный план? — спросил Прюитт. — Вот уже неделю я слышу о нем, но так и не знаю, в чем он заключается.
— Пусть он сам тебе расскажет, — ответил Мэллой. — Это его план. Он сам все придумал.
Он взглянул на Анджелло, и Прюитт увидел, сколько тепла было в этом взгляде. «Чтобы оказаться среди таких людей, — подумал Прю, — стоило отсидеть в карцере даже десять суток».
— Ну что же, пойдем вон туда, где никого нет, — обратился Анджелло к Прюитту.
— А может, здесь расскажешь? — предложил Мэллой.
— Ни в коем случае, — хмуро ответил Анджелло.
— Может быть, Прюитт еще неважно себя чувствует, чтобы вставать, — настаивал Мэллой.
— Тогда ему придется подождать, — резко сказал Анджелло. — Я могу говорить об этом только там, где никто не может подслушать.
— Я нормально себя чувствую, — сказал Прюитт. Он поднялся с нар, и все трое отошли в дальний угол. Анджелло начал рассказывать.
Остальные заключенные во главе с Бэрри в знак уважения к чужим секретам направились в противоположный угол барака.
— Я поделился своими планами только с Бэрри и Мэллоем, — объяснил Анджелло. — О них не знает больше ни одна душа. Правда, Джек?
— Правда.
— Если бы кто-нибудь узнал о моем плане, я убил бы этого человека. Ведь он наверняка попробовал бы раньше меня осуществить его. А шансы на успех будут только у того, кто первым сделает попытку. Томпсон и Фэтсо не дураки. Я сам придумал этот план и должен первым попытаться его выполнить.
— Ты прав, Анджелло, — сухо произнес Мэллой.
— Если ты, Прюитт, захочешь повторить то, что сделаю я, пожалуйста… Но никто не гарантирует тебе успех.
— По правде говоря, никто, кроме тебя, и не может выполнить то, что ты задумал, — заметил Мэллой.
— Брось шутить, — кипятился Анджелло.
— Я не шучу. Я знаю, что ни у кого, кроме тебя, не хватит на это способностей.
— В общем, — продолжал Анджелло, — план состоит вот в чем. Любого, кто пробудет в карцере двадцать один день подряд, отправляют в психиатрическое отделение гарнизонного госпиталя. Я, правда, еще не слыхал, чтобы кого-нибудь туда отправили, но точно знаю, что такой порядок существует.
— А я слышал о таких случаях, — прервал Анджелло Мэллой. — Их было два за то время, пока я здесь нахожусь. Идея тут вот какая: всякого, кто буйствует, сажают в карцер, но, если и по истечении трех недель он продолжает буйствовать, человека считают уже настоящим сумасшедшим и списывают в госпиталь. Мне известны два таких случая, но оба раза парни действительно сходили с ума. А вот Анджелло хочет разыграть роль буйного сумасшедшего.
— Точно, — живо проговорил Анджелло. — Я разыграю спектакль в каменоломне. Возьму да и замахнусь молотком па караульного.
— Но ведь он в тебя сразу же выстрелит, — заметил Прюитт.
— В том-то и состоит риск. Но мне кажется, что если я Прошусь на караульного с молотком, а не просто побегу куда-нибудь, то он не станет стрелять. Он просто ударит меня прикладом. Фокус должен состоять в том, чтобы сделать вид, будто я хочу ударить караульного.
— Ну а потом, в карцере, тебе ведь крепко достанется, — заметил Прюитт.
— Конечно, — признался Анджелло. — Но хуже, чем было уже не раз, не будет. Возможно, они будут бить меня дольше, чем всегда, и все.
Прюитт удивленно глядел на Анджелло. Неужели он будет в силах выдержать двадцать один день в карцере, двадцать один день без горячей пищи, двадцать один день одиночества, двадцать один день без света?
— Человек не может вынести таких испытаний, — сказал Прюитт, обращаясь к Мэллою. — Как ты думаешь?
— Не знаю. Я читал, что некоторым и дольше приходилось пробыть в одиночке в таких же условиях, и ничего, — ответил Мэллой. — Но лично я не стал бы даже и пытаться…
— А что ты, Анджелло, будешь делать потом, когда тебя выпишут из гарнизонного госпиталя и уволят со службы с желтым билетом? — спросил Прюитт. — Ты же нигде не найдешь работы.
— На прежнее место в магазин Гимбела, конечно, меня не возьмут, да я туда идти и не собираюсь. Я переберусь в Мексику, стану ковбоем.
— Ну, не буду тебя разубеждать. Это дело твое. Желаю удачи, — спокойно сказал Прюитт.
— Не считаешь ли ты меня сумасшедшим? — улыбаясь, спросил Анджелло.
— Нет, нет. Но я бы, например, не мог уехать из родной страны. Мне в ней нравится.
— Мне тоже, — сказал Анджелло. — Я люблю Америку, так же как и ты. П в то же время я ее ненавижу. Что она мне дала? Право голосовать за людей, которых я не могу выбирать? Право работать там, где я не хочу? Нет, я лично этого больше не могу выдержать. С сегодняшнего дня я считаю свой союз с Соединенными Штатами расторгнутым. По крайней мере до тех пор, пока у нас человек не получит возможность пользоваться хотя бы минимумом из того, о чем пишут в школьных учебниках.
— Ну что же. Я могу только пожелать тебе успеха, — сказал Прюитт.
— Я знал, что ты поддержишь меня. Поэтому-то и рассказал тебе все. Теперь у меня больше сомнений нет. Ну, хватит об этом. Пошли обратно на твои нары.
Прюитт посмотрел вслед Анджелло. «Бедная жертва двадцатого века… — подумал он, глядя на жалкую фигуру друга. — И он хочет бежать в Мексику, чтобы стать ковбоем!.. Если бы его отец был часовщиком, пли автомехаником, пли слесарем-водопроводчиком и он, Анджелло, унаследовал бы эту профессию, тогда он больше мог бы рассчитывать па место в обществе. А если бы он был сыном миллионера, то тогда и вовсе все было бы в порядке. Бедный наш Анджелло Маггио! И беда его в том, что он не родился Калпеппером».
— А другие знают о плане Анджелло? — спросил Прюитт у Мэллоя, как только Маггио отошел от них.
— В таком месте секретов быть не может.
— А они не разболтают?
— Нет.
— Ты не пытался его отговорить?
— Нет. Бывают такие дела, от которых не стоит человека отговаривать.
— Верно. Ну пошли.
— Пошли.
Анджелло уже сидел на нарах Прюитта. Сам Прюитт с удовольствием снова залез на нары и закутался в одеяло. Бэрри и остальные заключенные начали шагать из угла в угол. Здесь собрались упрямые, вольнолюбивые люди, готовые бороться за свое достоинство. Большинство из них уже успели немало поездить по стране, поработать на разных работах, и только начавшийся кризис заставил их отказаться от гражданской жизни и вступить в армию. А во время бума они трудились па бумажных фабриках в Северной Каролине, рубили лес в Вашингтоне, выращивали овощи во Флориде, работали па шахтах в Индиане, варили сталь в Пенсильвании, собирали урожаи пшеницы в Канзасе и фруктов в Калифорнии, работали грузчиками в портах Сан-Франциско и Сиэттла, бурили нефтяные скважины в Техасе. Они хорошо знали свою страну и, несмотря ни на что, любили ее. Их отцы и деды, во многом похожие на них, пытались изменить порядки в стране, они действовали организованно, теперь же никакой организации не существовало, да людям и не хотелось вступать ни в какие организации. Это было другое поколение. Разразившийся кризис пустил их в плавание по жизни, оно-то и привело этих людей в армию, как к последнему пристанищу. В армии они снова прошли процесс отбора и оказались сначала просто заключенными, а потом заключенными из второго барака.
Милтон Энтони Уорден, каждый вечер встречаясь с Карен Холмс, больше не задумывался над причинами, побудившими Блюма к самоубийству. Достаточно было самого по себе факта, что это случилось.
Уорден стал встречаться с Карен каждый вечер, после того как освободился от дел, связанных с расследованием обстоятельств самоубийства Блюма. И Уорден и Карен считали послеобеденное время наиболее удобным для встреч. Оба они хотели одного — чтобы свидания их были регулярными и вполне безопасными. Если у Уордена оказывалась какая-либо работа на вечер, он всегда поручал ее Маззиоли. На складе все содержалось в полном порядке усилиями Лева, а в кухне Уорден всю власть передал Старку. Он встречался с Карен в городе, на одной из переполненных туристами улиц, усаживался в старый открытый «бьюик», принадлежавший мужу Карен, и они отправлялись кататься по острову. Маршрут их обычно пролегал по тихим улочкам и вдоль побережья.
Между ними не было ни ссор, ни споров, поскольку с самого начала они договорились, что Милт подаст рапорт о зачислении его на заочные офицерские курсы.
Карен совершенно ясно дала понять, что она никогда не станет об этом напоминать Уордену, поскольку он сам, по собственной инициативе, решил подать рапорт. Уорден считал слоим долгом сделать это ради Карен и все время говорил об этом, хотя на самом деле ничего не предпринимал — ему не хотелось лишать себя удовольствия встреч с Карен из-за необходимости заниматься на курсах.
Когда Карен все-таки спрашивала Уордена, как у него дела, тот отвечал, что уже отправил рапорт. Про себя он в это время думал, что действительно надо бы подать рапорт Холмсу на подпись, но все равно не делал этого. А устроить все можно было легко: ведь Карен уже не раз заводила разговор об этом с мужем, и Холмс тоже уговаривал Уордена. А Уорден так ничего и не делал. Занятия на офицерских курсах казались ему журавлем в небе, а ежедневные встречи с Карен — синицей в руках. Думать о будущем ему не хотелось — слишком прекрасным было настоящее.
Между тем служебных дел у Уордена все прибавлялось. Па следующей неделе предстояло сдать старые винтовки и вместо них получить новые, недавно принятые па вооружение. Оформление различных документов на выдачу новых винтовок требовало огромной работы, и Лева один с этим справиться не мог. Из военного министерства поступила директива о введении нового штатного расписания, согласно которому все унтер-офицеры повышались в звании на одну ступень. В связи с этим Уордену нужно было подготовить ряд приказов по роте, внести изменения в личные дела, подготовить к выдаче новые нашивки для унтер-офицеров. О’Хейер, конечно, был не в силах все это сделать один.
Однако, несмотря на все эти дела, не было вечера, чтобы Уорден не встретился с Карен.
Если правительство и готовилось вступить в войну, то до фактического ведения войны было еще, далеко. То, что война в конце концов обязательно начнется, не значило, что это случится завтра. Требовалось еще многое, чтобы страна была готова начать войну.
По расчетам Милта Уордена, это должно было случиться нескоро. Работа, которая ждала его в канцелярии роты, не особенно обременяла, и он надеялся, что и в дальнейшем сумеет находить время для своих развлечений.
Уорден тогда, конечно, не мог предвидеть, что какой-то дурак из его роты решит покончить жизнь самоубийством. Самоубийство — это было нечто новое. Уордену еще не приходилось иметь дело с таким явлением. Самоубийство в армии считалось более серьезным происшествием, чем убийство. От ротного начальства потребовали множества докладных, и все они имели целью доказать, что во всем виновен сам погибший солдат.
Помимо составления докладных нужно было разобраться в личных вещах погибшего и подготовить их к отправке родным, сделать окончательный расчет по денежному содержанию и вместе с личными вещами погибшего переслать деньги родным, организовать похороны, внести соответствующие изменения в списки личного состава роты и различные ведомости.
В тот вечер, когда Блюм покончил с собой, Уордену удалось выкроить время, чтобы позвонить Карен по телефону. Как только дежурный офицер официально зафиксировал смерть Блюма, Уорден стремглав бросился к телефону, который был в винном магазине, находившемся неподалеку от военного городка. Хозяин магазина хорошо знал Уордена и часто разрешал ему пользоваться своим телефоном. Карен он едва застал дома — она уже собиралась отправляться в город, к нему на свидание.
Сначала она очень рассердилась на Уордена за то, что он осмелился звонить ей по телефону домой. Дело в том, что квартирные телефоны офицеров обслуживались коммутатором гарнизона и операторы любили подслушивать, о чем говорят в офицерских семьях. Поэтому Карен и Уорден избегали пользоваться телефоном, а когда это было необходимо, пользовались условным кодом.
Карен немного успокоилась, когда узнала, что Уорден звонит из винного магазина, но все же заставила его ждать там се звонка, пока она найдет место вне дома, откуда можно было бы спокойно поговорить.
Уорден, конечно, подождал, пока Карен не позвонила ему из городского автомата. Ему было очень трудно объяснить ей, что случилось, потому что в их кодовом языке но предусматривалось такого случая, как самоубийство Исаака Блюма.
— Я попытаюсь закончить всю работу за неделю, — сказал под конец разговора Уорден.
— Это было бы прекрасно.
— Буду ждать тебя там, где всегда, — пообещал Уорден. — И тогда мы устроим настоящее веселье. Там, где всегда. Ты поняла? Через неделю мы встречаемся на том же месте.
— Да, да, — донеслось в ответ.
Уорден повесил трубку и, покачиваясь, вышел из винного магазина, не забыв, как всегда, остановиться у бара и выпить стакан виски. «Если от меня будет исходить запах спиртного, легче будет оправдать неожиданное исчезновение из казармы», — подумал он.
Размышляя о предстоящих делах, о том, что нужно ухитриться закончить все за неделю, Уорден медленно направился назад в городок.
В роте царил хаос. Никто не знал, что делать. Все обращались к Уордену. Он вынужден был за все браться сам, то и дело заглядывая в толстые папки с инструкциями.
Уорден уговорил Холмса послать не письмо, а телеграмму родным Блюма. Телеграмма вернулась с пометкой: «Не доставлена. Адресат выбыл из города».
Уорден расценил это как огромную удачу. Он выиграл по крайней мере две недели, не говоря уже о том, что избежал томительной переписки. Блюма похоронили три дня спустя.
Каждый вечер, ложась в постель около полуночи, Уорден с трудом отгонял от себя мысли о Карен. Что, если взять положенный отпуск и весь месяц провести вместе с Карен?!
Они могли бы поехать на остров Коно или самолетом отправиться в Хило. Они могли бы нанять рыбацкую яхту и провести месяц в море.
Или…
Если она не захотела бы быть на лоне природы, можно было бы отправиться в Мауи. Там Уорден никогда не бывал, но слышал, что это неплохое место для отдыха и развлечений, там множество отличных гостиниц, ресторанов и кафе.
Или…
Или еще что-нибудь. У него еще сохранились шестьсот долларов, которые он выиграл в карты, и Уорден готов был истратить все эти деньги.
А пока он каждую ночь не мог заснуть, молча лежал на своей койке, заложив руки за голову, и строил планы один прекраснее другого.
Не прошло и трех дней после похорон Блюма, как возникло новое затруднение.
Никколо Лева привел в исполнение свою давнюю угрозу и добился перевода в одиннадцатую роту на должность заведующего снабжением.
Уорден составлял для Холмса рапорт о самоубийстве Блюма, когда в канцелярию вошел Никколо и рассказал ему, что его наконец переводят в другую роту.
— Все документы уже готовы и подписаны. Осталось подписаться только мне. Капитан Гилберт остановил меня вчера во дворе и показал приказ. Полковник Дэвидсон обещал ему обо всем договориться со стариной Делбертом. Я и сам не ожидал, что у меня все так быстро получится. Мне казалось, что Джейк не согласится. Но теперь уже, кажется, все позади.
Уорден, которому нужно было закончить составление целой кучи документов к следующему дню, тяжело вздохнул и, глядя прямо в глаза Лева, сказал:
— Ну и время же ты выбрал для перехода.
— Знаю, — тихо согласился Лева. — Но другой возможности у меня не будет.
— Новое штатное расписание вступает в силу через неделю. Два вагона с новыми нашивками уже прибыли на склад.
— Ну и что?
— Вряд ли стоит просить тебя подождать еще несколько недель…
— Именно по тем же причинам и Гилберт хочет, чтобы я побыстрее перешел в одиннадцатую рогу. Ведь у них в роте тоже кто-то должен делать всю эту работу.
— Да, конечно. Сейчас я думаю только о том, что Блюм мог бы и подождать со своим самоубийством хотя бы месяц.
— Знаешь, Милт, если бы я не согласился на предложение Гилберта, то вместо меня взяли бы другого. Гилберт так и сказал мне.
— Этот Гилберт ловкач, — зло бросил Уорден. — Не знаю только, где его научили так здорово подставлять палки в колеса своим же коллегам — в Вест-Пойнте или еще где. А может, он сам превзошел эту науку?
— Гилберту же нужен заведующий снабжением. — Встал на защиту своего будущего начальника Лева.
— Он и нашей роте нужен.
— Но Гилберт обещал назначить меня сейчас же.
— Ты бы мог получить такое же место и в нашей роте. Я ведь обещал, что ты получишь повышение, если останешься. На это нужно время, но ведь я еще ни разу не подвел тебя, Никколо.
— Я уверен, что ты меня и на этот раз не подвел бы. Но обстановка меняется, и время сейчас очень дорого. Ведь война на носу, Милт, и ты это лучше меня знаешь. Мне сейчас почти сорок. Чтобы выйти в отставку в звании старшины, мне нужно быть по крайней мере старшим сержантом к началу войны.
Ошеломленный железной логикой рассуждений Лева, Уорден не нашел слов, чтобы хоть что-то возразить ему. Он только пригладил рукой волосы и тяжело вздохнул, вспомнив, что совсем недавно Карен в разговоре заметила ему, что он лысеет.
— Все наши старослужащие в полку, наверно, к концу войны получат временные офицерские звания, — продолжал рассуждать Лова. — Ты вот будешь майором, а мне советуешь оставаться рядовым?
— Никаким майором я не буду. Майором скорее станешь ты, Никколо, — резко возразил Уорден. Но Лева знал, что Уорден не хочет его обидеть и злится только по инерции.
— Ладно, решай сам, — продолжал Уорден.
— Я уже решил, — ответил Лева. — Еще раньше, чем пришел сюда, к тебе.
— Я тебя не удерживаю. Ты прав, терять такую возможность нельзя.
— Наверно, пройдет еще пара дней, пока все будет оформлено.
— Может, и больше.
— Нет, не больше. Еще дня два-три.
— Какая разница?
— Я постараюсь привести склад в полный порядок.
— Делай как знаешь.
— Ты-то что взъерепенился?
— Ничего я не взъерепенился.
— Ну ладно, Милт. До свидания. Пойду, пожалуй. — Лева остановился у двери и с грустью взглянул на Уордена. И вдруг почувствовал себя виновным в том, что бросает друга.
— Да, до свидания в какой-нибудь пивной, — прозвучал голос Уордена.
— Почему именно в пивной?
— У меня работы будет по горло, — ответил Уорден.
— Милт, неужели ты хочешь, чтобы я остался и всю жизнь был рядовым в твоей роте? А?
Уорден задумчиво посмотрел на Лева.
— О’кей, — решительно произнес Лева. — Если хочешь, я останусь.
— Нет. Это не годится.
— Я скажу Гилберту, что отказываюсь.
— Не спрашивай меня ни о чем. Решай все сам.
— А мне совсем и не надо, чтобы ты решал за меня.
— Ну тогда или уходи, или оставайся.
— А как бы ты поступил на моем месте? Отказался бы?
— Я, право, не знаю, Никколо. — Уорден уже успокоился и даже пожалел, что вел разговор в таком раздраженном тоне. — Ей-богу, не знаю.
— Спасибо тебе, Милт, — с доброй улыбкой сказал Лева. — До свидания.
— До свидания, дружище. Желаю тебе удачи.
Уорден грустно посмотрел вслед удалявшемуся. Теперь скоро он станет сержантом Никколо Лева. Сержант после двенадцати лет службы. «Мне нисколько не обидно, что Никколо станет сержантом, что покинул меня, — размышлял Уорден. — Но я никогда не думал, что он подведет меня и решится на такой шаг».
В гот же вечер, так и не закончив работу, которую намеревался сдать на следующий день, чтобы вечером встретиться с Карен, Уорден отправился в близлежащую пивную и напился до бесчувствия.
Лева не потребовалось ждать приказа и двух дней. Капитан Гилберт сумел все провернуть за один день. Очевидно, старина Делберт был рад оказать услугу командиру третьего батальона подполковнику Джиму Дэвидсону.
На следующее утро о решении Делберта узнал капитан Холмс, который сразу же обратился с вопросом к Уордену: как выйти из положения? Уорден, еще не пришедший в себя от попойки, только ухмыльнулся и ничего не ответил. Пока Лева укладывал свои вещи, в канцелярию пришел О’Хейер и попросил Холмса перевести его в строевые. Холмс не возражал и спустя полчаса решил назначить заведующим снабжением Чэмпа Уилсона. Однако, явившись по распоряжению Холмса в канцелярию, Уилсон наотрез отказался принять назначение, даже если это грозило бы разжалованием в рядовые. Без лишних слов Холмс согласился удовлетворить и эту просьбу. Наконец нашлась подходящая кандидатура. Ею оказался Айк Гэлович, весьма обрадовавшийся высокому назначению. Он заверил Холмса, что не забудет оказанного доверия.
Милт Уорден все это время хранил гробовое молчание. Он наблюдал за происходящим с таким же чувством, какое испытывает мальчик, целую неделю возившийся над моделью самолета и видящий, как она горит от поднесенной к ней спички.
Как только суета в канцелярии утихла, Уорден сразу отправился в город. Карен выглядела прекрасно, когда он встретил ее на уединенной скамейке в парке Аала. Но Уорден почему-то уже не чувствовал к ней прежнего влечения, и это испугало его. Он равнодушно сел за руль машины и закурил, охваченный горьким сознанием, что наступил конец всему, к чему он раньше так стремился. Теперь, увидев Карен, Уорден убедился в этом окончательно. Он даже не поздоровался с ней.
Карен Холмс готовилась к этой встрече почти неделю. В тот день, когда Милт звонил ей по телефону, из разговора с мужем она узнала не только о самоубийстве Блюма, но и о том, что она давно подозревала: старший сержант Уорден не подавал рапорта о зачислении на курсы подготовки офицерского состава. Рассказав Карен о случившемся с Блюмом, ее муж стал высказывать ей свое недовольство поведением Уордена, поскольку зачисление одного из сержантов роты на офицерские курсы могло бы несколько сгладить впечатление от тех неприятностей, которые преследовали роту. Именно эту надежду питал капитан Холмс несколько недель назад, когда по совету жены решил ходатайствовать о зачислении Уордена на офицерские курсы, чтобы после суда над Прюиттом как-то скрасить мрачную обстановку в роте.
— Что за странные времена! — возмущался Холмс. — Офицер должен уговаривать сержанта стать офицером, а тот еще упрямится и, наконец, наотрез отказывается.
Узнав все, что ей было нужно, убедившись, что ее подозрения подтвердились, Карен пропустила мимо ушей все остальные разглагольствования мужа. Она поняла, что попалась па удочку: две недели Уорден водил ее за нос.
Направляясь на свидание с Уорденом, Карен жила счастливой мыслью о том, как она отомстит ему за обман, изольет ему всю накопившуюся в душе обиду, прежде чем он сумеет как-то оправдаться. Но когда Уорден уселся рядом с ней в машину и бросил на нее полный злости взгляд, даже не поздоровавшись, Карен почувствовала, что произошло что-то непоправимое, и забыла о своем желании отомстить ему. Ее охватило чувство любви и материнской нежности к нему. Она теперь ненавидела все то, что заставляло Уордена страдать.
Машина обогнула парк и свернула на дорогу к морю. За все это время ни Карен, ни Уорден не проронили ни слова. Она рассеянно поглядывала по сторонам, а Уорден, внимательно следя за дорогой, не прекращал курить. Они почти выехали за город, когда Уорден решительным жестом бросил окурок и заговорил.
Но вот машина подъехала к пляжу и остановилась. Невдалеке у самого моря резвилась группа ребятишек. Они что-то громко кричали, бегали друг за другом по песчаному пляжу.
Уорден опять вернулся к тому, с чего начал свой рассказ. На этот раз Карен все время прерывала его, задавая то один, то другой вопрос.
— И вот этот сукин сын взял и устроил себе перевод в другую роту, — сказал в заключение Уорден.
— А ты не мог сделать что-нибудь, чтобы не допустить этого? — спросила Карен.
— Ну я мог бы отговорить его, как и случалось уже не раз.
— Нет, это тебе не удалось бы, — решительно возразила Карен.
Уорден раздраженно взглянул на нее.
— Ты ошибаешься. Мне не раз удавалось сделать так, как мне хотелось.
— Почему же ты этого не сделал теперь? — спросила Карен.
— Почему? Потому что я хотел узнать, откажется ли он сам от сделанного ему предложения. Ну и, конечно, он не отказался.
— Это значит, нам придется надолго отложить наши вечерние свидания. Не так ли?
Уорден натянуто улыбнулся.
— Видимо, так.
— И надо же этому случиться как раз тогда, когда у нас уже все пошло на лад. Неужели ничего нельзя сделать?
— Я ничего не могу придумать. Может быть, ты иногда сможешь выбираться из дому по вечерам?
— Ты же знаешь, что это невозможно.
— Но ты говорила, что, если я стану офицером, ты сможешь находить время для наших свидании.
— Тогда другое дело. Я бросила бы Холмса совсем.
— Что же ты теперь предлагаешь?
— Может быть, ты смог бы выполнять большую часть работы утром?
Уорден вспомнил, как много ему пришлось потрудиться в минувшую неделю, и усмехнулся.
— Конечно, я смог бы поработать утром. Дело не в этом.
Мне трудно будет объяснить отсутствие в части в рабочее время. Ведь работы много, и каждый должен быть на месте да еще и смотреть за тем, как работают другие.
Наблюдая за Уорденом, Карен вдруг снова почувствовала желание мстить, но только теперь не Уордену, а своему мужу, который довел дело в роте до такого идиотского состояния. Она решила устроить мужу такую сцену, чтобы он на всю жизнь запомнил этот день.
— Я, конечно, не знаю ваших дел так хорошо, как ты, — сказала Карен, — но мне кажется, что этот Айк Гэлович как снабженец никуда не годится.
— Ты права. Но его так просто не отстранишь. Холмс согласится снять Гэловича только через месяц, не раньше, и только когда Гэлович подведет его лично.
— Он сделает это раньше, если я возьмусь за дело, — решительно заявила Карен. — Кого бы ты хотел видеть на месте Гэловича?
— Пита Карелсена, — без колебаний ответил Уорден, явно сожалея, что но использовал этой блестящей возможности управлять делами в роте раньше. — Он единственный, кто хоть сколько-нибудь знаком со снабженческим делом.
— Он, конечно, будет лучше, чем сержант Гэлович, — согласилась с ним Карен. — С ним и тебе будет лучше. Во всяком случае, другого выбора нет.
— Карелсен, конечно, тоже не находка.
— И все же это выход. Дай мне неделю, только неделю, и Карелсен будет назначен вместо Гэловича. Может быть, потребуется даже меньше недели.
— Это хорошо. Но ведь все равно нужно несколько месяцев, чтобы уладить дела.
— К сожалению, это все, что я могу сделать. С Карелсеном будет лучше, по крайней мере тебе и мне. А пока нам все-таки предстоит разлука, и нужно набраться терпения. Потерпим месяц-другой. Во имя нашего будущего.
— Конечно, месяц-другой — срок небольшой, но ты забываешь, что в следующем году мы вступим в войну.
— С этим я ничего поделать не могу, — спокойно сказала Карен.
— Можешь записать где-нибудь на календаре. Двадцать третьего июля тысяча девятьсот сорок первого года Милт Уорден сказал, что год спустя мы вступим в войну. Увидишь, что я окажусь прав. Возможно, мы начнем воевать даже раньше.
— Предположим, что все произойдет, как ты говоришь, и война начнется раньше чем через год. Что это значит для нас? Значит ли это, что мы должны совершенно отказаться от наших планов на будущее.
— Знаешь, мне просто кажется неразумным жить планами на будущее, когда неизвестно, доживешь ли до этих дней. Неужели планы на будущее важнее, чем то, что можно получить сейчас?
— Но ведь «получить» что-то «сейчас» — значит рисковать и ставить под угрозу будущее счастье.
— Мы не можем сейчас встречаться в послеобеденное время, как раньше. Значит, нужно хоть иногда видеться вечером, — сказал Уорден, чувствуя, что затрагивает вопрос, которого оба, и он и Карен, ждали. — Это немного опаснее, но год спустя может и этого не быть.
— Ты же знаешь мое мнение.
— И мое мнение тебе тоже известно.
— Мне безразлично, что думаешь ты, — зло ответила Карен. — Если что случится, то пострадаю прежде всего я. Но сейчас речь идет не обо мне, а о тебе. Что будет с тобой, с сержантом, если узнают о твоих любовных похождениях с женой офицера, и не просто офицера, а непосредственного начальника?!
— Плевать я хотел на все! — так же зло сказал Уорден. — Со мной ничего не могут сделать хуже, чем может случиться на войне. Раз вот-вот начнется война, нужно наслаждаться жизнью сейчас. Если ты была бы в Китае, когда мне пришлось там быть, ты поняла бы это.
— Возможно, ты прав, — холодно заметила Карен. — Но разреши мне узнать, не эта ли твоя философия удержала тебя от того, чтобы подать рапорт о зачислении на офицерские курсы? Ведь ты обещал мне это. Не так ли?
До сих пор Уордену казалось, что все его доводы были убедительны и ему удастся уговорить Карен. Теперь все рушилось.
Воцарилось молчание.
Карен устремила на Уордена такой же холодный взгляд, каким, в его представлении, она, наверное, обычно встречала Холмса.
— Да, именно в этом причина, — с трудом выдавил из себя Уорден.
— Тогда я не понимаю, как ты можешь ожидать от меня, что я пойду на риск только для того, чтобы провести несколько ночей с тобой в постели. И разреши мне еще сказать тебе несколько слов, мой друг…
Мужчина всегда больше думает о настоящем, чем о будущем. Женщина не может себе этого позволить. Слишком много опасностей ей грозит на каждом шагу. Что ты предлагаешь мне в настоящем? Не хочешь ли ты, чтобы я отказалась от мысли стать женой офицера, повторяю, женой офицера, а не любовницей сержанта?
— Нет, нет. Этого у меня и в мыслях не было. Но мне очень тяжело отказаться от тех встреч, которые были у нас. А ведь если бы я попал на офицерские курсы, то тогда эти встречи стали бы совершенно невозможны в течение долгого времени. Вот в чем дело.
— Почему же ты мне этого не сказал раньше? Почему ты обманывал меня?
— Потому что я знал, как ты будешь на это реагировать. Только поэтому я и говорил неправду.
— Но если бы ты честно во всем признался, я, возможно, и не обиделась бы.
— Нет, ты все равно была бы недовольна.
— Ты ведешь себя как муж, который считает, что жена должна знать только такую долю правды, которая его устраивает. И это тогда, когда ты еще не стал мужем. Не кажется ли тебе, что твое поведение несколько опережает события?
— Я не многим больше опередил события, чем ты, — резко ответил Уорден. — Ты меня отчитываешь сейчас так, будто уже стала моей женой.
— Что ж! Если тебе не нравится, никто не заставляет тебя это терпеть.
— Но и ты можешь отказаться от меня, если тебя не устраивает мой характер.
— Ну вот, мы и договорились. Выходит, и брак и развод у нас уже позади.
— Точно.
— Не делай такой виноватой мины, — раздраженно сказала Карен.
— Я и не пытаюсь.
— По крайней мере теперь тебе не придется объяснять свой отказ подать рапорт о зачислении на офицерские курсы желанием видеться со мной днем.
— Рапорт я, конечно, подам. Не думай, что я решил совсем этого не делать, — сказал Уорден, чувствуя, как злость постепенно его покидает.
— Не знаю, что с тобой случилось. Раньше ты Всегда был честным. Именно твоя честность и покорила меня. Ты всегда говорил правду, даже самую горькую. И мне это нравилось. А теперь ты стал другим. Я знаю, что обманывала Дайнэ, а теперь, оказывается, я обманывалась и сама.
— А когда я впервые узнал тебя, ты была твердой как кремень, гордой, как львица. А теперь? Теперь ты превратилась в слезливую девицу, которой нельзя сказать правду потому, что правда вызовет слезы.
— Значит, нам придется расстаться?
— Наверное, другого выхода нет.
— Ты думаешь, что все это так просто. Тебе все нипочем. Твоя ошибка состояла в том, что ты позволил мне поверить тебе. Сколько раз я замечала, с каким интересом ты смотрел на встречавшихся нам на улице девиц, и знала, что в тот момент ты готов бросить меня и уйти с какой-нибудь из них.
— Ты меня напрасно обижаешь.
Карен усмехнулась, а Уорден продолжал:
— Я хотел сказать, что одно к другому никакого отношения не имеет… А сколько раз я видел, как ты уезжаешь па машине домой, и понимал, что возвращаешься к этому подлецу, своему мужу. Ты думаешь, это не приносило мне страданий.
— Чудак ты, чудак. Как все вы можете думать, что у меня с Дайнэ обычные супружеские отношения?! У нас с ним только дружеские отношения, и все. А супружеской жизни пет, она кончилась. Я никогда не вернусь к человеку, который хоть раз обидел меня. Гордость мне не позволяет этого сделать.
Разговор как-то вдруг оборвался, как будто все взаимные претензии были высказаны и разрешены. Они сидели молча около получаса. Каждый искал в другом симпатии, но не желал показать эти чувства.
— Ты знаешь, — возобновил разговор Уорден, — мы с тобой очень похожи друг на друга, хотя и очень разные.
— И ты и я стараемся представить, что нас обманывают, и не можем попять, что на самом деле очень уважаем чувства друг друга.
— Мы ругаем друг друга за одно и то же. Оба ревнуем, но не хотим признаться в этом.
— Воображаем друг о друге разные ужасные вещи, и каждый из пас думает, что другой не стоит его.
— Я никогда в жизни не чувствовал себя таким несчастным, каким чувствую себя с тех пор, как встретился с тобой.
— У меня такое же чувство.
— Мы взрослые люди, а ведем себя так… глупо.
— Да.
— И все же мне не хотелось бы расстаться с тобой, Карен.
— В наши годы любовь всегда трудна, — сказала Карен, глядя на Уордена широко раскрытыми, полными слез глазами. — Мы оба знаем об этом. Жизнь не прощает ошибок и стремится в таких случаях разрушить любовь. Поэтому нужно бороться, чтобы сохранить чувство, уберечь его от опасностей.
— Ты права.
— Но у нас, Милт, только один путь. Мы не можем открыть своей любви, мы должны сохранять наши чувства в тайне, иначе все будет кончено. Погибнет и наша любовь, погибнем и мы.
— Значит, чтобы сохранить нашу любовь, я должен найти путь к успеху, к материальной обеспеченности.
Всю свою жизнь, с тех пор как мой брат стал священником, я боролся против мещанского стремления к обеспеченности. Я боролся против всего, к чему изо всех сил стремится средний класс.
А теперь ты требуешь от меня стать офицером, стать самому членом этой касты, которую я так ненавижу. Ты требуешь от меня этой жертвы ради себя. Фактически, ты стала приманкой, которую общество всегда готово бросить таким людям, как я. Что делает мать, когда сын, окончив школу, начинает сомневаться в справедливости существующих в стране порядков? Обычно в таких случаях парню стараются подсунуть богатую, красивую невесту, чтобы таким образом подсластить пилюлю и заставить забыть о своем протесте.
— Но я не приманка, — сказала Карен. — И никогда ею не буду.
— А ты думаешь, поросенок, которого привязывают в ловушку для тигра, хочет быть приманкой?
— Неужели ты в самом деле так обо мне думаешь, Милт?
— А ты как думаешь? Всю жизнь я боролся за то, чтобы быть честным человеком. А теперь ты предлагаешь мне стать офицером. Ты когда-нибудь видела в нашей армии честного офицера или честного человека, который остался бы офицером?
— Таким человеком можешь стать ты.
— Могу. — Уорден улыбнулся. Теперь, когда Карен смотрела на пего влюбленными глазами, он почувствовал силу в себе. — Я сделаю все, что им нужно. Только утащу приманку из капкана так, что он не успеет сработать.
— Дорогой мой, я не хочу быть приманкой. Я люблю тебя и хочу помочь тебе, а не навредить.
— Послушай, — с воодушевлением сказал Милт, — мне положен месячный отпуск. У меня на счету в банке шестьсот долларов. Мы с тобой отправимся в отпуск, в любое место на островах, куда тебе захочется. Никто и ничто не разлучит нас на это время. Ни война, ни наводнение.
— О, Милт, это было бы прекрасно. Если бы только удалось.
— А что может помешать нам?
— Ничто и никто, кроме нас самих.
— Значит, все в порядке?
— Как ты не поймешь, Милт! Ну разве я смогу так надолго уехать из дому? Все, что ты говоришь, — прекрасный сон, и мне очень хотелось бы, чтобы он сбылся наяву. Но вряд ли это возможно. Я просто не смогу оставить сына одного на такой большой срок.
— Почему? Ведь придется же тебе его оставить совсем когда-нибудь?
— Да. Но тогда все будет иначе. Пока я не разошлась окончательно с Холмсом, я чувствую себя обязанной позаботиться о ребенке. Ему ведь и так предстоит несладкая жизнь. О, Милт, все это пока только сон. Нам не удастся превратить его в действительность. Как я смогу объяснить мужу свое отсутствие в течение целого месяца? Дайнэ и теперь что-то подозревает, а тогда…
— Ну и пусть подозревает. Разве он не изменяет тебе?
— И все-таки нам нужно все хранить в тайне, пока ты не станешь офицером и но уйдешь из роты, которой командует муж. От этого все зависит. Разве ты не понимаешь?
— Я никогда не прятался от Холмса, — упрямо твердил Уорден. — Кто он такой, чтобы мне прятаться от него?
— Он твой начальник. В этом-то все и дело. И если меня не будет как раз в то время, когда ты будешь в отпуску…
— Я все понимаю, — угрюмо сказал Уорден. — Только иногда мне все становится противным.
— Нет, нам не удастся сделать то, что ты предлагаешь, Милт. А если это и будет, то не месяц. Хорошо бы хоть десять дней выкроить. Мне, может, и удастся удрать дней на десять, но не на месяц. Ты возьмешь отпуск, а неделю спустя я приеду к тебе, пробуду с тобой десяток дней и вернусь раньше тебя.
Уорден попытался отделить от своей мечты одну третью часть… За десять дней нельзя будет даже израсходовать шестьсот долларов. Он ничего не ответил на предложение Карен.
— О, Милт, — продолжала Карен, — только представь себе, как будет хорошо! Но только не месяц, это невозможно.
— Ну что ж. Ты, как всегда, права.
— Когда же кончится эта мука, Милт? Эта жизнь в постоянном страхе. Ведь мы скрываемся как преступники.
— Успокойся, Карен. Десять дней тоже неплохо. Все будет в порядке, — тихо сказал Уорден, нежно поглаживая ее по затылку.
— Я больше так не могу, дорогой Милт, — сказала Карен, прильнув головой к груди Уордена. — Ведь я не могу сходить даже в войсковую лавку, не чувствуя на себе подозрительных взглядов. Мне никогда в жизни не приходилось испытывать такое унижение.
— Ну ладно, ладно. Не расстраивайся. Знаешь, пойдем-ка к морю, выкупаемся и поедем куда-нибудь поразвлечься. — И тут же Уорден понял, что этого говорить не следовало.
Карен приподнялась и зло взглянула на Уордена. По щекам у нее катились слезы.
— Милт, скажи мне, ты ведь любишь меня? Или для тебя главное — позабавиться со мной, как с игрушкой, и бросить?
— Нет, Карен. Я люблю тебя, и ты для меня не игрушка, которую можно бросить. Ты мне дорога, и без тебя я пропаду. Пойдем купаться.
— А разве тебе не пора возвращаться? — озабоченно спросила Карен.
— Наплевать.
— Нет, этого я не допущу. Давай-ка я подвезу тебя обратно в город, и там ты найдешь такси, чтобы вернуться в казармы.
— Ладно, — согласился Уорден. Еще несколько минут назад он страстно стремился обладать ею, а сейчас это желание исчезло. Он чувствовал смертельную усталость.
Карен села за руль, а Уорден перебрался на сиденье рядом с пей. Машина тронулась.
— Ты можешь написать мне, когда получишь отпуск, — сказала она. — Положи письмо в обычный конверт, только обратного адреса не указывай. И прошу тебя, не звони по телефону. Ладно?
— Хорошо.
Карен настояла на том, чтобы подвезти Уордена поближе к стоянке такси, и видела, как он садился в машину, чтобы ехать в казармы. У Уордена не осталось даже шанса забежать в бар.
Уже в течение долгого времени Милту Уордену казалось, что Дайнэ втайне смеется над ним. После знакомства с Карен Уорден всегда в своих размышлениях называл Холмса Дайнэ. У Дайнэ были основания подсмеиваться над Уорденом, что и говорить.
Карен была женой Дайнэ, законной его супругой. От него у нее был ребенок, от него она зависела в материальном отношении. Деньги поступали ежемесячно из года в год, а не от случая к случаю, как это бывало у Уордена, когда он выигрывал в покер. Уорден не мог в такой мере обеспечить благосостояние Карен, как Холмс, не мог предоставить ей такой свободы, как нынешний супруг.
Поэтому не удивительно, что Дайнэ мог подсмеиваться над Уорденом. Пусть Карен любила Уордена, но Дайнэ Холмс служил для нее базой, опираясь на которую она могла встречаться с Милтоном Уорденом. И хотя она каждый день ходила на свидание к Уордену, тем не менее всегда была дома не позднее девяти вечера. Получалось так, будто все трое Заключили сделку…
Дайнэ Холмс имел возможность посмеяться над Уорденом. Милт чувствовал это каждый раз, видя, как Карен в машине мужа после свидания направлялась домой.
Беда Уордена состояла в том, что он признался и себе и Карен в любви к ней. В этом и была его ошибка. Таким образом, Уорден оказался во власти Карен. Она могла заставить его делать все, что угодно, даже стать офицером.
Но все эти мысли возникали у Уордена только тогда, когда он видел, как Карен уезжает домой. Рядом с ней он думал лишь о любви к ней.
В тот день он вернулся в казармы рано и сумел еще до ужина написать рапорт о зачислении на курсы подготовки офицеров и закончить составление документов по делу Блюма.
Прошла неделя. Айк Гэлович был самым бесцеремонным образом смещен с должности заведующего снабжением, и на его место назначили сержанта Пита Карелсена. Холмсу пришлось долго его уговаривать, даже прибегать к угрозе лишить сержантского звания. В конце концов Карелсен согласился, но только после того, как Холмс обещал ему при первой же возможности назначить вместо него на это место новичка из школы сержантов. В течение двух недель Карелсен не разговаривал с Уорденом.
Большую радость доставил Холмсу рапорт Уордена о зачислении на офицерские курсы. По этому поводу он даже предоставил Уордену трехдневный отпуск, но тот отказался от поощрения, сказав, что дела не позволяют ему отлучиться даже на один день. Это обрадовало Холмса еще больше, и в течение нескольких дней он всем ставил Уордена в пример.
Через день, после того как Карелсен принял дела заведующего снабжением, Уорден подал рапорт об отпуске. Холмс отнесся к этому отрицательно.
— Тридцать дней? Это невозможно, сержант. Я с удовольствием разрешил бы тебе отпуск на три и даже на шесть дней, в качестве поощрения. Это даже не было бы в зачет причитающегося тебе отпуска. Но тридцать дней, да еще в такое время! Нет, это немыслимо.
— Сэр, этого отпуска я жду целый год. Если мне не удастся его получить сейчас, то я никогда не получу его.
— Официально ты уже потерял право на отпуск. Нужно было брать его раньше.
— Вы же знаете, сэр, что я не брал отпуска только потому, что хотел все дела привести в порядок. Это не моя вина.
— Так или иначе, я не могу сейчас дать тебе отпуск на месяц. Это невозможно.
— Я же все делал ради того, чтобы в роте был порядок, — настаивал Уорден.
Дайнэмайт сдвинул шляпу на затылок и уселся на стол напротив Уордена.
— Послушай, сержант, — доверительно сказал он. — Скоро ты сам станешь офицером, и нам сейчас ни к чему сохранять официальный тон в разговоре. Скажу тебе по секрету, что я не собираюсь долго пробыть в полку. Через месяц-два меня обещали назначить в штаб бригады порученцем генерала Слейтера. Главное, что должен уметь офицер, — выходить сухим из воды и еще — предвидеть, куда дует ветер.
— Понятно, сэр. Спасибо.
— Не пройдет и двух месяцев, как я получу назначение. Тебе я рассказываю об этом только потому, что ты сам скоро будешь офицером и тебе пригодится мой совет. И вот мое предложение: как только меня назначат на новую должность, я добьюсь, чтобы ты получил двухнедельный отпуск. Ну как?
— Мне бы хотелось получить отпуск сейчас, — сказал Уорден. — И не две недели, а месяц. Мне они положены по закону.
Дайнэмайт покачал головой.
— Я даю тебе хороший совет. Мое предложение вполне резонно. Сейчас я отношусь к тебе как к равному, как к офицеру без пяти минут. Это все, что я могу сделать. Мне, так же как и тебе, нет никакого дела до того, что случится с ротой, но, если я сейчас попрошу для тебя отпуск, тебе все равно откажут.
Уорден, прищурив глаза, наблюдал за Холмсом, испытывая неловкость от его панибратства.
— Ну, что скажешь? — спросил Дайнэмайт. — Четырнадцать дней. Через два месяца. Это лучшее, что можно сделать для тебя при данных обстоятельствах.
— Согласен, — ответил У орден.
— Отлично. Значит, мы договорились. Конечно, при условии, что никто не будет знать о предстоящем моем назначении и твоем отпуске.
— Да, сэр.
— Тогда до свидания, — довольно сказал Холмс. — У меня есть кое-какие дела в штабе.
Уорден увидел в окно, как Холмс прошел по двору казармы, и подумал, сколько раз он видел люден, проходивших мимо канцелярии. Но то были другие люди, не офицеры. Так вот что значило быть офицером! Больше всего удивляло Уордена то, что все могло случиться так просто, буквально в мгновение ока человек становился другим, совершенно противоположным тому, кем он был. И для этого требовалось всего-навсего подписать небольшой клочок бумаги.
Два месяца, думал Уорден, целых два месяца ждать. Теперь уж наверняка Герта Кайпфер заработает на нем еще солидную сумму. Такова уж судьба… Мог бы иметь тридцать дней отпуска, а соглашаешься на десять, мог встречаться с Карен когда угодно, а соглашаешься видеться с ней, только когда это возможно, мог бы иметь месячный отпуск сейчас, а соглашаешься на двухнедельный, и через два месяца. Даже Магомет пришел к горе, когда гора отказалась идти к нему. Так поступил Магомет, а ведь ты простой солдат и должен поступать так, как от тебя требуют.
Каждый вечер после ужина заключенные начинали игру. С пустовавших нар снимали матрац и подвешивали его на сетке, закрывавшей центральное окно. Затем один из заключенных, обычно самый небольшой по росту, если не было добровольцев, становился спиной вплотную к матрацу, а остальные участники игры выстраивались по росту и по очереди бросались на стоявшего человека, стремясь плечом прижать его к матрацу.
Поскольку играть в карты или в кости не разрешалось, игра с матрацем была главным развлечением для заключенных второго барака. В других бараках эта игра не привилась, а во втором никто не имел права отказываться от участия в ней.
Игра была грубой, но здесь жили крепкие, мужественные люди. Если человек, стоявший у матраца, выдерживал нападение всех участников, он считался победителем и ему предоставлялось право совершить нападение на каждого из участников. Не многим удавалось выиграть. К тому времени, когда Прюитт оказался во втором бараке, только двое — Джек Мэллой и Бэрри — выигрывали игру. Оба они были большого роста, и, видимо, это помогало им выдерживать испытание. Маггио несколько раз пытался устоять, но его сбивали. Впервые приняв участие в игре, Прюитт выдержал нападение всех, но последний, им оказался Мэллой, сбил его. Однако все, как один, признали, что для человека такого невысокого роста, как Прюитт, это большое достижение. Неделю спустя Прюитт снова предпринял попытку выиграть и выиграл, хотя воспользоваться победой смог только после того, как немного отдохнул.
Помимо этого играли в спичечный коробок, подбрасывая его кверху и стараясь, чтобы он упал на самую маленькую свою грань. Ставкой в этом соревновании была суточная норма табака. Устраивались разные состязании в силе. Одно из них носило название «Выдержишь ли» и состояло в том, что соревнующиеся ударяли поочередно друг друга в живот, пока один из них не сдавался. У бойскаутов было заимствовано состязание, в котором соперники усаживались за стол и, упершись локтями, стремились заставить противника согнуть руку. Для большей остроты ощущений позади локтя, чтобы нельзя было его свободно сдвинуть, клали горящую сигарету. Однако из всех развлечений игра с матрацем была главной.
Джек Мэллой изобрел эту игру, когда первый раз оказался в тюрьме. С тех пор она стала неотъемлемой частью быта заключенных второго барака. Мэллой, отбыв срок наказания, вернулся в свою часть, а когда его снова арестовали, то, к своему удивлению, он обнаружил, что игра не забыта и правила ее не претерпели никаких изменений. Сам Мэллой всегда играл в эту игру с большим задором и проигрывал очень редко. Если Джек становился у матраца, соревнование приобретало необычный характер. Тогда речь шла уже не о том, выдержит ли Мэллой, а о том, сумеют ли его сбить нападающие. Прюитту это однажды удалось, и тогда он почувствовал, будто совершил настоящий подвиг.
Для заключенных второго барака Джек Мэллой был такой же загадкой, как все те живые идолы, которым поклоняются люди. Пока Анджелло находился в карцере, Прюитт очень хорошо узнал Мэллоя, узнал его больше, чем другие. Он узнал Мэллоя достаточно, чтобы понять, почему тот разрешил ему заглянуть в глубину той тайны, которая окружала прошлое Мэллоя. Оказалось, что это случилось вовсе не потому, что Мэллой считал Прюитта равным себе, а по той причине, что Прюитт представлялся ему очень нуждающимся в его, Мэллоя, помощи.
Все время, пока Анджелло отбывал свой месячный срок в карцере, Прюитт мучился от сознания, что скоро наступит решительный день для Анджелло и придется с ним распрощаться. Но когда этот день наступил, все произошло иначе.
Во-первых, в течение целого месяца после освобождения из карцера Анджелло никак не мог решиться на осуществление своего плана. Каждый раз возникали какие-то обстоятельства, из-за которых Анджелло откладывал свершение задуманного.
Даже у такого отважного человека, как Анджелло, не хватало мужества преодолеть страх перед предстоящими мучениями. А мучения действительно грозили быть страшными, и Анджелло знал это. Когда же все случилось, то для всех его поступок оказался неожиданным, как бы происшедшим помимо воли Анджелло.
Караульный Турнипхэд давно уже придирался к Анджелло. При каждой его встрече с Анджелло между ними возникали перебранки и стычки. Однажды утром, когда Турнипхэд нес службу в карьере каменоломни, считавшемся среди караульных самым тяжелым местом из-за непрерывно поднимавшихся в воздух столбов пыли, караульный, как обычно, начал придираться к Анджелло, всячески выискивая повод для наказания. Так продолжалось до тех пор, пока в какой-то момент Турнипхэд не подошел к Маггио и не ударил его по лицу якобы за отказ прекратить разговоры. Прюитт находился неподалеку от Маггио и был свидетелем этого инцидента. Впервые с того момента, когда Прюитт познакомился с Маггио, он увидел в глазах итальянца такой гнев и злобу. Но Маггио был сосредоточен. Он, видно, понял, что желанный момент настал. Или сейчас, или, может быть, никогда… У Маггио было такое выражение лица, какое бывает у человека, оказавшегося перед выбором сделать решительный шаг или признаться в собственной трусости.
Турнипхэд сделал только шаг в сторону, чтобы взглянуть, какой эффект произвело наказание на заключенного, как вдруг Анджелло бросил молоток и вцепился руками в горло караульного, искусно проимитировав при этом крик сумасшедшего. Турнипхэд не ожидал нападения, и поэтому Маггио удалось сразу же повалить его на землю. Группа заключенных, в том числе и Прюитт, спокойно стояла в стороне и наблюдала за происходящим, Турнппхэду удалось в конце концов освободиться и встать. В следующий момент ударом приклада своего карабина Турнипхэд сбил Маггио с ног, и тот упал без сознания.
Турнипхэд, тяжело дыша, стоял над лежавшим у его ног Маггио и в воцарившейся мертвой тишине настороженно поглядывал на заключенных. Никто из них не пошевельнулся.
— Попробуйте только хоть шаг сделать, — резко сказал Турнипхэд. — Только попробуйте.
Заключенные молчали.
— Пусть только кто-нибудь шевельнется, — продолжал караульный, — сразу же пристрелю. Вы же видели, как этот сумасшедший бросился на меня, и ни одна сволочь не пришла мне на помощь.
Заключенные по-прежнему молчали.
— Отнесите его к дороге, — сказал Турнипхэд. — К сожалению, он еще жив. Ну, быстрее.
Никто из находившихся здесь заключенных второго барака не двинулся с места, и, только поймав на себе злобный взгляд караульного, двое из третьего барака шагнули вперед.
— Быстрее! А остальные — за работу! — скомандовал Турнипхэд.
На гребне карьера появились двое караульных, видимо услышавших шум и прибежавших на помощь.
— Тут у меня чуть было бунт не начался, — сказал Турнипхэд, обращаясь к караульным. — Присмотрите пока…
Когда заключенные подняли Маггио, Прюитт увидел на голове друга глубокую рану, из которой струилась кровь. «Вот и еще одна отметина у Маггио», — подумал он, но тут же мысль о том, что Маггио предстоит провести в карцере тридцать дней, вытеснила все остальное.
Турнипхэд проследил за тем, как заключенные отнесли Маггио к дороге, отправил нх обратно в карьер, а сам пошел к полевому телефону, чтобы позвонить в тюрьму.
Все это время двое караульных внимательно следили за заключенными, и тем ничего не оставалось, как возобновить работу. Последний раз Прюитт увидел Маггио, когда двое военных полицейских, вызванных Турнипхэдом, бросили безжизненное тело его друга в кузов грузовика, тотчас отправившегося к тюрьме.
Давно уже ни один человек не производил на Роберта Прюитта такого сильного впечатления, как Анджелло Маггио, конечно, если не считать Джека Мэллоя и Уордена. Но Мэллой и Уорден были людьми какой-то особой категории, двигались каждый по своей особой орбите, а Анджелло Маггио, итальянец из Бруклина, ярый ненавистник строгих порядков, казался Прюитту родным и близким, намного ближе, чем Мэллой или Уорден. Именно поэтому Маггио оставил в душе Прюитта такой глубокий след.
Прюитт не сомневался, что ему не придется встретиться с Маггио, после того как итальянца демобилизуют. Такова была судьба любой дружбы, родившейся в армейских условиях. Не сомневался Прюитт и в том, что ему не удастся увидеть Маггио, прежде чем того отправят в карцер, и даже потом, когда его переведут в психиатрическое отделение гарнизонного госпиталя. Существовало только два варианта: либо Анджелло умрет в карцере, либо его демобилизуют. Зная Анджелло, Прюитт не верил, что он умрет. Но никакая уверенность не могла помочь ему пережить утрату друга. И как раз в это время на помощь ему пришел Джек Мэллой.
В действительности Маггио не пробыл в карцере тридцати дней. Однако, за исключением этого, разработанный им план оказался правильным. Двадцать четыре с половиной дня Маггио продержали в карцере, а затем отправили в психиатрическое отделение тюремной больницы на обследование. О всех перипетиях дела Маггио заключенным рассказывал караульный Хансон. Именно ему обычно поручалось запирать на ночь второй барак, и вот тогда-то он и сообщал заключенным обо всем, что произошло за истекшие сутки. Других новостей заключенные не получали. От самого Маггио, находившегося в карцере, не было никакой весточки.
Хэнсон не знал и даже ничего не подозревал о плане Маггио. Он был уверен, что итальянец действительно сошел с ума, и в то же время отдавал должное ого стойкости.
— Им можно только восхищаться, — говорил Хэнсон, запирая двери барака. — Просто трудно поверить, что у человека может быть столько сил и упорства. Если все сумасшедшие такие, то побольше бы их нам в армии. Маггио — первый такой заключенный за все время, пока я здесь служу. Мне рассказывали о других случаях, но сам я никогда ничего подобного не видел. А вот ты, Джек, кажется, был уже свидетелем таких случаев?
— Да, двух, — ответил Мэллой. — Оба они произошли, когда я отбывал свой первый срок.
— Одним словом, я вижу такое впервые, — продолжал Хэнсон. — И должен вам сказать, что нужно все видеть самому, чтобы поверить. Просто невероятно, чтобы у человека было столько упорства.
— Ты прав, — заметил Мэллой.
— Очень жаль, что нашей армии приходится терять людей, обладающих таким упорством. Ведь настоящие солдаты и должны быть такими.
— Верно, — поддержал Хэнсона Мэллой.
— Для Фэтсо это тоже первый случай, не так ли, Джек?
— Да, Фэтсо недавно здесь. Он сменил сержанта, уволенного в запас.
— Фэтсо утверждает, что сумеет справиться с Маггио, — сказал Хэнсон. — Он говорит, что еще не видел человека, здорового или сумасшедшего, который, побывав у него в руках, не стал бы шелковым.
— Может быть, ему это и удастся доказать, — высказал предположение Мэллой.
— Не думаю, — ответил Хэнсон. — Может, Фэтсо и сумел бы это сделать, если бы на месте Маггио оказался кто-нибудь другой.
— Маггио был хороший человек, — сказал Мэллой.
— Оп хорошим и останется, независимо от того, здоров он или болен, — решительно заметил Хэнсон.
— А что говорит по этому поводу Томпсон? — поинтересовался Мэллой.
— Ничего. Он все доверил Фэтсо, — ответил Хэнсон. — Он только сказал, что ни в коем случае нельзя допустить убийства Маггио. В остальном Фэтсо может делать все, что хочет. Но Фэтсо ничего не добьется. Это уж точно.
Заключенным всегда приходилось прибегать к хитрости, чтобы узнать от Хэнсона какие-нибудь подробности относительно поведения и самочувствия Маггио. Караульный в основном только восхищался выдержкой итальянца, и с большим трудом удавалось заключенным заставить его рассказать то, что их интересовало. Постепенно они довели тактику своих разговоров с Хэнсоном до полного совершенства и узнавали от него все, что хотели.
В первый день Фэтсо самому пришлось заняться тем, чтобы принести Анджелло в чувство. Именно Фэтсо разговаривал с Турнипхэдом по телефону и поэтому знал, что произошло в каменоломне. Тогда Фэтсо и решил на практике проверить действенность своих методов. Вместе с тремя караульными, в числе которых был Хэнсон, он отнес Маггио в «яму» и начал его избивать. Впервые ему приходилось иметь дело с заключенным, которого доставили в карцер в бессознательном состоянии. Фэтсо сразу попытался добиться от Маггио признания, что он притворяется, но итальянец в ответ только громко смеялся и что-то причитал. Три первые попытки Фэтсо успеха не имели, и после четвертой попытки он наконец решил, что Маггио действительно сошел с ума, так как иначе, по его мнению, заключенный не мог бы вынести истязаний.
План Фэтсо был основан на стремлении добиться от заключенного признания в притворстве. Он разработал настоящий график, по которому сначала появлялся перед заключенным через каждые восемь часов, потом через каждые четыре часа, рассчитывая, что такая пунктуальность сломит волю заключенного и страх перед побоями заставит его признаться. Когда этот план не удался, Фэтсо стал являться в камеру неожиданно для Маггио, стараясь создать у него впечатление, что он может подвергнуться побоям в любое время, через час или даже через четверть часа, днем и ночью и даже круглые сутки. Действовал Фэтсо с большим знанием дела. Он выдвигал перед Маггио одно заманчивое предложение за другим: перевести его в число доверенных, сократить срок заключения и даже пересмотреть приговор вообще — ради того, чтобы он признался в притворстве. Маггио только посмеивался, корчил рожи и нес всякую чепуху. Фэтсо был убежден в притворстве Маггио, как и тех, кого пришлось раньше уволить со службы в армии и освободить из тюрьмы но статье восьмой. Фэтсо не останавливался ни перед чем, даже перед применением настоящих орудий пытки. Обо всем этом рассказывал заключенным второго барака Хэнсон. Каждый раз он сообщал, что Маггио не сдается, хотя истязания становятся все более изощренными. Даже Джек Мэллой не мог предполагать о таком. Именно тогда у Прюитта родилась ненависть к сержанту Джадсону, и размышления над планами убийства истязателя начали занимать все свободное время Прюитта. Если бы размышления об убийстве считались таким же преступлением, как и убийство, то Прюитта нужно было бы пятьдесят раз подвергнуть смертной казни на электрическом стуле.
И вот однажды вечером Хэнсон принес новость о том, что в полдень Маггио перевели из карцера в тюремную больницу. Одновременно он сказал, что повышение сержанта Джадсона в звании временно отсрочено. Прюитт сразу же высказал пожелание, чтобы об этом узнал Анджелло, но, видимо, этому не суждено было осуществиться.
О том, что произошло с Маггио в тюремной больнице, заключенные второго барака узнали от вернувшегося оттуда заключенного по имени Джексон. Он был помещен во второй барак примерно через месяц после того, как Маггио очутился в больнице. Выяснилось, что Маггио поместили в. одиночную палату для буйных больных. В первые дни при каждом появлении санитаров Маггио забивался в угол и умоляюще просил, чтобы его не били. В дальнейшем он стал вести себя так же и в присутствии старшего медицинского персонала — психиатров, невропатологов и терапевтов. Джексону удалось поговорить с Маггио только одни раз, после того как тот побывал на комиссии и вопрос о его увольнении из армии был решен. Маггио сначала отнесся к Джексону с явным подозрением, но когда тот доказал, что тоже был заключенным второго барака, улыбнулся и просил передать товарищам, что все в порядке, что его скоро уволят из армии. Все тело Маггио было покрыто шрамами, и он выглядел как какой-нибудь уличный громила, погромщик.
После комиссии Маггио продержали в тюремной больнице еще две недели, а затем отправили в Штаты. Комиссия рекомендовала уволить Маггио без выходного пособия на том основании, что он умственно недоразвит и отличался этим еще до зачисления на службу.
В течение того времени, пока Маггио был в карцере и пока Джексон не принес во второй барак весточку о нем из тюрем ной больницы, Джек Мэллой всегда был рядом с Прюиттом, старался во всем ему помочь. В трудную минуту Прюитт изливал ему душу, и Мэллой с готовностью выслушивал его. Но в большинстве случаев говорил Мэллой. Он рассказывал Прюитту о своей жизни в армии и о прошлом. В эти дни Прюитт узнал о Мэллое больше, чем знал кто-нибудь другой из заключенных.
Где только не успел побывать Мэллой в свои тридцать шесть лет и где он только не работал! А сколько всего он прочитал! Он мог рассказать подробную биографию чуть ли не любого государственного, политического или военного деятеля, начиная от Джона Рокфеллера и кончая губернатором Филиппинских островов генералом Макартуром. Он часто цитировал книги, о которых никто из заключенных даже не слышал. Как можно было его не уважать! Мэллою не приходилось завоевывать себе авторитет среди товарищей по бараку — это выходило само собой.
Анджелло еще находился в тюремной больнице, и о нем ничего не было известно заключенным второго барака когда туда перевели молодого парня родом из штата Индиана. Прюитт сразу вспомнил, что именно этого парня избили Томпсон и Фэтсо в одни из. первых дней пребывания Прюитта в первом бараке. Тогда Прюитт никак не мог предположить, что этот парень попадет во второй барак, и вот, отсидев трое суток в карцере, он оказался здесь.
Слух о том, что его переведут во второй барак, распространился среди заключенных сразу после того, как Анджелло попал в карцер. Подавленное состояние, в котором он находился после побоев, быстро проходило, и парень впадал в буйство. При каждой нервной вспышке он бросался на любого, кто оказывался рядом с ним. Дважды нападал на караульных во время работы в каменоломне, как-то раз в столовой опрокинул тарелку с бобами на голову сидевшего рядом заключенного и попытался перерезать ему горло ножом. К счастью, нож оказался тупым и убийства не произошло. За этот проступок парня посадили па три дня в карцер. Там он вел себя спокойно, но, как только его выпустили, сразу же набросился на одного из заключенных во время работы в каменоломне. По ночам он набрасывался на своих товарищей по бараку, и его с трудом удавалось утихомирить. Заключенные скрывали эти поступки от тюремного начальства и даже установили ночное дежурство, чтобы следить за разбушевавшимся парнем. Конец его пребыванию в первом бараке наступил, когда он накинулся на самого Фэтсо. После жестоких побоев в «яме» парня перевели во второй барак, к самым отчаянным заключенным.
Парень однако воспринял это вполне спокойно. Он узнал Прюитта и привязался к нему. Очень быстро он полюбил и Джека Мэллоя, став буквально его тенью? Во время вечерних игр заключенных он старался изо всех сил, стремясь ни в чем не уступить другим. Однажды, когда заключенные, как обычно, играли в игру с матрацем, парень сумел выдержать нападение пяти первых человек, и заключенные от всей души приветствовали его успех. Он был первым, кому разрешили не участвовать в игре с матрацем, но он отказался от этого права.
Во втором бараке к нему отнеслись покровительственно. Нервные припадки, которые иногда случались с парнем, не вызывали ни у кого особого беспокойства. Здесь каждый, когда нужно, умел постоять за себя. Если парень нападал на кого-нибудь, то пострадавший быстро справлялся с ним, одним ловким ударом сбивал его с ног и относил на нары. И тот успокаивался.
Все произошло совершенно неожиданно, вечером в каменоломне. После перевода во второй барак парень все больше и больше озлоблялся. Причина озлобления так и осталась невыясненной. Возможно, она состояла в том, что за проступки в первом бараке парню продлили срок заключения на месяц, возможно, он просто старался подражать во всем своим новым товарищам, считавшимся отъявленными бандитами.
В тот вечор он был сначала совершенно спокоен. Но вдруг какая-то вспышка бешенства охватила его. Прюитт, Бэрри и Джексон, работавшие рядом с ним, сразу поняли, что с парнем творится что-то неладное. Они втроем бросились на него и прижали к земле. Прошло несколько минут, парень, успокоился, и все четверо снова взялись за работу. Никто даже и не вспоминал о происшедшем, так как подобные вспышки у парня стали уже обыденным явлением.
Прошло еще несколько минут, и парень из Индианы вдруг подошел к Прюитту, Джексону и Бэрри. С самым решительным видом он попросил, чтобы кто-нибудь из них сломал ему руку.
— Зачем тебе это нужно, Френсис? — спокойно спросил Прюитт.
— Я хочу попасть в госпиталь, — последовал ответ.
— А зачем тебе госпиталь?
— Я болен, и мне надоело здесь все, — жалостливо ответил парень. — Я отсидел месяц, и мне отце предстоит провести в тюрьме двадцать шесть дней.
— А что ты стал бы делать на моем место, если бы тебя приговорили к шестимесячному заключению? — спросил Джексон.
— Со сломанной рукой все равно тебя не выпустят раньше, — заметил Прюитт.
— Зато хоть я недели две или три проболтаюсь в госпитале.
— А как это можно сделать — сломать тебе руку? Просто взять, как палку, и сломать? Руку так не сломаешь, Френсис, — сказал Прюитт.
— Да нет же, это просто, — настаивал парень. — Я положу руку между двух камней, и кто-нибудь из вас ударит по ней кувалдой. Рука сразу сломается, и я на две недели попаду в госпиталь.
— Я не стану этого делать, Френсис, — сказал решительно Прюитт.
— А ты, Джексон? — спросил парень.
— Не понимаю, зачем ты хочешь попасть в госпиталь? — уклонился от прямого ответа Джексон. — Поверь мне, там ничуть не лучше, чем здесь.
— Там по крайней мере не будет Фэтсо и не придется работать в этой проклятой каменоломне.
— Это конечно, — продолжал Джексон. — На когда ты проведешь там пару дней, то будешь молить бога, чтобы тебя скорее отправили в каменоломню.
— Значит, ты отказываешься? Не хочешь помочь мне?
— Если ты настаиваешь, то я, конечно, сделаю это для тебя. Но пойми, мне просто жаль тебя, — ответил Джексон.
— Давай я тебе сделаю это, Френсис, — вмешался в разговор Бэрри. — Когда ты хочешь?
— Сейчас, — решительно сказал парень.
— Где?
— В том месте, где я работаю, есть два отличных камня.
— О’кей. Пошли, — сказал Бэрри. Он огляделся и, обращаясь к остальным, спросил: — Знаете, почему я согласился? Я представил себе, что и мне, может, когда-нибудь придется просить вас о такой же услуге.
— Как хочешь, — ответил Прюитт. — Сам я этого делать не буду.
— Я тоже, — поддержал его Джексон.
— Я скоро вернусь, — сказал Бэрри. — Посматривайте за караульными.
Караульный в карьере не мог видеть заговорщиков, но два караульных наверху могли прекрасно видеть все, что происходило.
— Смотри, как бы кто не увидел, — сказал Прюитт.
— Не беспокойся. Я думаю, никто ничего не увидит, — бодро ответил Бэрри.
Он взял свою кувалду и пошел вслед за Френсисом к тому месту, где лежали два выбранных им камня. Парень встал на колени и положил левую руку так, что кисть оперлась па один камень, а локоть оказался на другом.
— Понимаешь, так не сломаются суставы, — объяснил он Бэрри. — Лучше сломать левую руку. Тогда я смогу есть и писать письма. Ну давай, бей.
— Сейчас. — Бэрри подошел поближе, прицелился и с удивительной точностью нанес сильный и резкий удар но руке.
Френсис вскрикнул так, будто не ожидал удара, будто он был сражен притаившимся в засаде снайпером. За этим криком никто не услышал треска сломанной кости. Побледнев, Френсис несколько секунд оставался на коленях, затем встал и подошел к Прюитту и Джексону, чтобы показать сломанную руку.
— Мне кажется, кость сломалась пополам, — довольный, произнес он. — Значит, я пробуду в госпитале по крайней морс три недели, а может, и больше.
Он вдруг замолчал, опустился на колени. У пего началась сильная рвота.
— Ужасно больно, — гордо произнес он, поднимаясь на ноги. — Не думал я, что будет так больно. Ну, Бэрри, спасибо тебе.
— Не стоит благодарности.
Пожалуй, пойду покажу руку караульному, — счастливо улыбаясь, сказал Френсис. — До свидания.
Френсис поднялся на гребень карьера, осторожно поддерживая сломанную руку другой рукой.
Просто удивляться приходится его выдержке, — сказал Прюитт, чувствуя, как на спине у него выступил холодный пот.
— Я бы этого никогда не сделал, — заметил Джексон. — Даже если бы кто-нибудь пообещал выпустить меня из тюрьмы.
— Действительно, такие случаи можно увидеть разве только в кино, — не переставал удивляться Прюитт.
— Я тоже нигде не видел, — сказал Джексон.
— А по-моему, это все очень просто, — проговорил Бэрри.
Они видели, как караульный разговаривал с кем-то по телефону, а Френсис стоял рядом с ним. Вскоре к карьеру подошла машина, и Френсис забрался в кузов, старательно оберегая сломанную руку от новых ушибов.
— Видишь, — сказал Бэрри, — все очень просто. Я уже начинаю думать, не сделать ли мне то же самое.
— Если таких, как Френсис, окажется сразу двое, у них наверняка возникнет подозрение, что здесь что-то нечисто, — заметил Прюитт.
— Да. Только поэтому я и воздерживаюсь пока.
Вернувшись вечером в барак, они узнали, что Френсис Мурдок уже отправлен в тюремную больницу в связи с переломом руки во время работы в каменоломне. Рука оказалась сломанной только в одном, а не в двух местах, как надеялся Френсис.
Разговоров на эту тему больше не было, и казалось, что жизнь в бараке пойдет и дальше своим чередом. По после ужина, как раз перед отбоем, во второй барак явились Томпсон и Фэтсо, оба здорово злые.
Заключенные выстроились у своих пар, а у входа застыли с карабинами в руках двое караульных.
— Мурдок сегодня вечером сломал руку в каменоломне, — начал Томпсон. — Он сказал, что это случилось, когда он, поскользнувшись, упал. Его отправили в тюремную больницу. Но, между нами говоря, все произошло не так, как утверждает Мурдок. Кто-то сломал ему руку. И Мурдок и его сообщник виновны в попытке уклонения от работы. Мы не можем отнестись к этому проступку безразлично. Срок наказания для Мурдока будет увеличен, а когда он вернется в тюрьму, то ему еще покажут где раки зимуют. А теперь пусть выйдет из строя тот, кто сломал ему руку.
Никто не шевельнулся. Все молчали.
— Так, так, — продолжал майор. — Вы все здесь, во втором бараке, злостные нарушители дисциплины и порядка. У меня нет к вам никакой жалости, и я покажу вам, кто хозяин в тюрьме. Повторяю последний раз: пусть сообщник Мурдока выйдет из строя.
Никто не шевельнулся.
— Приступайте, сержант, — резко подал команду Томпсон.
Джадсон подошел к первому в ряду заключенному и спросил:
— Кто сломал руку Мурдоку?
Небольшого роста солдат из артиллерийской батареи, не мигая, глядел на Фэтсо. Хотя он и не был свидетелем происшедшего в карьере, но знал все и тем не менее ответил:
— Я не знаю, сержант.
Фэтсо ударил его полицейской дубинкой в грудь и снова задал свой вопрос. Ни один нерв не шевельнулся на лице заключенного, и он по-прежнему, не мигая, глядел прямо на Фэтсо. Сержант наносил ему один удар за другим, но ничего не добился.
Ничего не дали побои и других заключенных. Очевидно, во втором бараке методы, к которым прибегал Фэтсо в первом бараке, не давали эффекта. Пройдя вдоль рядов заключенных, Фэтсо вернулся к Томпсону, и они сразу подошли к Бэрри.
— Кто сломал руку Мурдоку? — спросил Томпсон.
Все сразу поняли, что Томпсону известен сообщник Мурдока.
Бэрри ничего не ответил. Фэтсо ударил его.
— Ты сломал руку Мурдоку? — снова спросил Томпсон.
Бэрри молчал. Фэтсо ударил его в живот.
— Ты сломал руку Мурдоку? — повторил вопрос Томпсон:
Бэрри ничего не ответил, и Фэтсо ударил его в бок.
— Нам хорошо известно, кто сломал руку Мурдоку по его просьбе, — сказал Томпсон.
Бэрри ухмыльнулся. Фэтсо снова ударил его дубинкой в живот.
— Два шага вперед, — скомандовал Томпсон.
Бэрри повиновался.
Фэтсо ударил его дубинкой по переносице, и Бэрри опустился на колени, а несколько секунд спустя снова встал. Кровь ручьем текла у него из носа, но он не поднял руки, чтобы утереться, и по-прежнему глядел куда-то вдаль, на стену барака. Он только облизал губы и улыбнулся майору.
— На твоем примере, Бэрри, я покажу остальным, что ждет каждого, кто слишком высоко задирает нос, — зло произнес Томпсон. — Я научу тебя низко кланяться. Еще раз тебя спрашиваю, ты сломал руку Мурдоку?
— Пошел к дьяволу, — выругался Бэрри.
На этот раз Фэтсо ударил его дубинкой прямо в рот. Бэрри покачнулся, но удержался на ногах. Его взгляд помутнел, но был по-прежнему обращен куда-то на стену. Выпрямившись, он пошевелил языком во рту и выплюнул два зуба прямо под ноги Фэтсо.
— Я убью тебя, Фэтсо, — сказал Бэрри, улыбаясь. — Если я когда-нибудь выйду отсюда, то тебе не избежать смерти. Поэтому лучше постарайся убить меня, иначе считай себя покойником.
На Фэтсо эти слова не произвели никакого впечатления. Оп снова поднял дубинку, замахнулся и хотел было ударить Бэрри, но его остановил Томпсон.
— Отведите его в «яму», — сказал майор. — Незачем пачкать барак.
Фэтсо схватил Бэрри за руку и потянул его к двери. Но Бэрри вырвал руку и сказал:
— Убери свои грязные лапы. Я сам могу идти.
Караульный открыл дверь. Бэрри вышел, а за ним следом двинулся Томпсон, сопровождаемый караульными.
— Сумасшедший парень, — произнес Джек Мэллой, как только закрылась дверь барака. — Их этим не возьмешь. Я же говорил ему не раз: не стоит так вести себя.
— А может, он больше не в силах был терпеть? — сказал Прюитт.
— Ему придется теперь еще тяжелее. Они не шутят.
Впервые они услышали крик заключенного, попавшего в «яму». Тот факт, что этим заключенным наверняка был Бэрри, свидетельствовал лишь об одном — Томпсон и Фэтсо действительно не шутили, решив во что бы то ни стало добиться своего. Было уже половина десятого, а свет в бараке все не выключали. Это могло значить только, что все представление еще впереди. От проходившего мимо двери рядового Хэнсона они узнали, что Бэрри выдал один из находившихся на верху карьера караульных.
В половине двенадцатого в бараке снова появился Томпсон, сопровождаемый па этот раз десятком вооруженных карабинами караульных.
Заключенных выстроили в. колонну по два и новели в «яму». Вдоль всего коридора стояли вооруженные караульные с винтовками наизготовку. Заключенных поставили вдоль стен «ямы», и за спиной у них встали караульные.
Бэрри стоял у боковой стены, все еще пытаясь изобразить улыбку на распухшем от побоев лице. Он был неузнаваем. Перебитый нос распух, и из него жирной струей текла кровь. При каждом покашливании кровь вытекала и изо рта. Глаза были почти полностью закрыты. От ударов дубинкой надорвались ушные раковины. Все его белье было в крови.
— Он мертв, — шепнул кто-то Прюитту.
Фэтсо и два караульных стояли прямо против Бэрри, а Томпсон несколько в стороне в углу.
— Мы хотим показать вам, что бывает с людьми, которые слишком высоко о себе думают, — резко сказал Томпсон. — Сержант, начинайте.
— Повернись лицом к стене, — приказал Фэтсо Бэрри.
— Лучше убей меня, Фэтсо, — прошептал Бэрри. — Лучше убей. Если ты этого не сделаешь, я убью тебя, как только выйду отсюда.
Фэтсо шагнул вперед и ударил Бэрри ногой в пах. Бэрри вскрикнул.
— Повернись к стене, — снова раздалась команда, и Бэрри на этот раз повиновался.
— Сукин ты сын, — прошептал он. — Лучше убей меня. Иначе будешь покойником сам.
Казалось, у Бэрри осталась всего одна-единственная мысль, и он сосредоточенно высказывал ее снова и снова.
— Ты сломал руку Мурдоку? — спросил Фэтсо.
Бэрри пробормотал что-то невнятное.
— Бэрри, слышишь меня? Ты сломал руку Мурдоку? — повторил вопрос Фэтсо.
— Я слышу тебя, Фэтсо, — тихо сказал Бэрри. — Лучше убей меня, или я убью тебя. Лучше не медлп, убей.
— Браун, дай-ка ему, — приказал Фэтсо одному из караульных.
Браун шагнул вперед, взмахнул дубинкой и нанес Бэрри страшный по силе удар в область почек. Бэрри дико закричал, затем закашлялся, и кровь полилась у него изо рта.
— Ты сломал руку Мурдоку? — спросил Фэтсо.
— Будь ты проклят, — прошептал Бэрри в ответ. — Или убей меня, или я убью тебя.
Заключенных продержали в «яме» пятнадцать минут, а затем под конвоем караульных отправили обратно в барак и сразу дали отбой. Из «ямы» то и дело раздавались крики, и никто не мог уснуть. Тем не менее без пятнадцати минут пять прозвучал сигнал подъема.
Во время обеда стало известно, что Бэрри отправили в тюремную больницу. В сопроводительном письме было сказано, что в результате падения с машины он получил тяжелые травмы спины и головы.
Около полудня на следующий день Бэрри умер «от внутреннего кровоизлияния и травм, вызванных, — как говорилось в официальном сообщении, — падением из кузова автомобиля, двигавшегося с большой скоростью».
Прюитт не говорил Мэллою о своих намерениях, пока не пришло известие о смерти Бэрри. Он все решил, когда Бэрри был еще жив, но не хотел пока ни с кем делиться своими планами.
— Я убью его, — сказал Прюитт Мэллою. — Только подожду своего освобождения из тюрьмы, а потом где-нибудь подкараулю и убью. Конечно, я не собираюсь ему объявлять об этом, как Бэрри. Буду пока помалкивать и ждать подходящего момента.
— Его, конечно, следует убить, — ответил Мэллой, — хотя вряд ли этим чего-нибудь добьешься.
— А я ничего особенного и не хочу добиваться. Только я чувствую, что, убив его, снова стану человеком.
— Надеюсь, ты не собираешься нападать на него неожиданно, из-за угла? — поинтересовался Мэллой.
— Нет, не собираюсь. Он даже сможет защищаться. Мне рассказывали, что Фэтсо часто посещает один бар в городе и что у него всегда при себе нож. Я убью его ножом. У нас будут равные шансы, но ему не удастся убить меня. Я убью его, и никто но узнает, как все произошло.
— Ничего ты не добьешься, убив Фэтсо.
— Я сделаю это в память о Бэрри, которому так хотелось это сделать, но не пришлось.
— Да и Бэрри ничего не добился бы. Его судьба была предрешена с того дня, как он родился.
— Судьба Фэтсо тоже предрешена.
— Конечно. Могло случиться так, что Бэрри оказался бы на месте Фэтсо, а Фэтсо на его месте. Если ты хочешь убить, так убей тех, кто сделал Фэтсо таким, какой он есть. Он ведь только выполняет свой служебный долг.
— Вот и я свой долг выполню. Только я вижу свой долг совсем не в том, в чем видит его Фэтсо.
— Если бы убийство Фэтсо могло что-нибудь дать нам, я бы, не колеблясь, поддержал тебя. Не дело-то в том, что если ты и убьешь его, то на его место придет другой. Почему, например, ты не хочешь убить Томпсона?
— И вместо него назначат другого.
— Конечно. Но ведь Фэтсо выполняет его приказы.
— Не знаю, но у меня почему-то нет такой ненависти к Томпсону, как к Фэтсо. Майор Томпсон — офицер, от него можно всего ожидать. Но ведь Фэтсо человек нашего круга. А раз так, значит, он предатель.
— Понимаю. И все же ты не прав, собираясь его убить. Это ни к чему не приведет.
— Может быть. Но я уже принял решение, и оно окончательно.
— Ну что же. Пусть будет так, но это совсем не тот вывод, к которому ты должен был бы прийти, если бы прислушивался к моей теории пассивного сопротивления. Ты ничего не понял, как не поняли меня Бэрри и Анджелло. Ни тот, ни другой не использовали моего метода. Их сопротивление было активным, а не пассивным. У них просто не было оружия.
— И все же я убью Фэтсо. Иного выхода для меня нет. Такой, как Фэтсо, жить недостоин.
Мэллой пожал плечами, взглянул куда-то в сторону. Свет уже давно был выключен, и заключенные спали. Мэллой и Прюитт сидели друг против друга и молча курили. С общего согласия заключенных Прюитт перебрался на нары рядом с Мэллоем, сразу после того как Анджелло забрали в тюремную больницу.
— Ну, хорошо, — сказал Мэллой. — Я давно хотел рассказать тебе кое о чем, а сейчас, когда ты поделился со мной своими планами, считаю, что откладывать это не стоит. Так вот, меня скоро здесь не будет.
— Почему? — удивленно спросил Прюитт.
— Но знаю, смогу ли объяснить тебе это, — медленно произнес Мэллой. — Со мной творится что-то странное.
— Ты болен?
— Нет, не болен. Но я чувствую, что мне не хватает сил, чтобы до конца выдержать свою линию. Я чувствую себя виновным в том, что произошло с Анджелло и Бэрри.
— Не говори ерунды, Джек.
— Это не ерунда, это правда. И Анджелло и Бэрри попытались следовать моим советам и потерпели неудачу. Я всегда хотел дать людям полезный совет, но ничего хорошего из моих советов у них не получалось. Видимо, виной всему я. Если бы Анджелло и Бэрри не слушали моих проповедей, то с ними не случилось бы такой беды. Значит, если я останусь здесь, то и другие могут оказаться в беде. Ты вот, например, уже стоишь на краю пропасти. Больше этого я вынести не могу.
— Мне кажется, ты не прав, Джек, — сказал Прюитт, досадуя, что в голову не приходят никакие убедительные доводы, чтобы опровергнуть сказанное Мэллоем.
— Нет, я прав. И поэтому мне нужно отсюда убираться.
— Как же ты хочешь это сделать? — спросил Прюитт.
— Просто, — ответил Мэллой. — Я могу достать в мастерской необходимые инструменты, чтобы проломать стену и устроить себе побег.
— А прожектора?
— Никто меня не увидит.
— Но ведь в проволочной ограде пропускают ток, поднимется тревога.
— Я достану кусачки с изолированными ручками, и тогда ток мне не страшен. Но легче всего совершить побег из мастерской. Там никто не помешает мне. И там я смогу достать какой-нибудь комбинезон, чтобы не появляться в городе в тюремной одежде.
— А деньги?
— Мне деньги не нужны. У меня в городе есть друзья, которые помогут мне укрыться, пока здесь все не успокоится, а потом устроят на какой-нибудь корабль, отплывающий в Штаты.
— Скоро начнется война.
— Я знаю. Возможно, что я снова поступлю на службу в армию, но под другой фамилией. А здесь я больше не останусь. Пока не началась война, я должен кое-что предпринять.
— Возьми меня с собой, — попросил Прюитт.
— А как же с Фэтсо?
— Черт с ним, пусть пока живет.
— Ты не представляешь себе, в какое дело ввязываешься. Мне уже приходилось скрываться от властей.
— И мне тоже.
— Но тебе не приходилось бегать из города в город, скрываться то от одного, то от другого шерифа. Сейчас у меня немного шансов бежать с островов и перебраться в Штаты. Ничего романтического в этом нет, да и трудностей немало.
— Ты же сам сказал, что будет легко бежать отсюда.
— Это да, но главная трудность не в побеге отсюда. Труднее будет потом, а вдвоем — вдвое труднее. Нам потребовалось бы не меньше недели, чтобы добраться до города, не выдав себя.
— И все равно я бы пошел с тобой, — сказал Прюитт.
— Я знаю, как себя вести, чтобы не вызывать подозрений у окружающих. У меня есть опыт. Я могу выдавать себя за богатого путешественника, а ты? С тобой мы попадемся в первый же день.
— Я быстро всему научусь. Конечно, сначала я буду обузой, но не долго. А потом, я тебе пригожусь в тех делах, которые ты замышляешь.
— А откуда ты знаешь, что я замышляю?
— Я просто догадываюсь.
— Зря ты догадываешься. Я и сам еще не знаю, что буду делать.
— Ладно, не стану навязываться. Но мне очень хотелось бы быть с тобой, вот и все.
— Тебе со мной не по пути. Твое место в армии.
— Но я искренне хочу тебе помочь.
— В чем?
— Не знаю.
— Помочь изменить мир?
— Может быть.
— Конечно, нашими общими усилиями можно изменить мир, — спокойно сказал Мэллой. — Но эти изменения скажутся только лет сто спустя, когда нас уже не будет в живых.
— И все же мир изменится.
— Может быть, и нет. Именно поэтому я и сказал, что ты мне не пара. Ты романтик, и тебе скоро все надоест. Я же поставил перед собой цель и иду к ней и не жду, чтобы мне достались плоды скорой победы.
Ты совсем не знаешь меня, — продолжал Мэллой. — Все вы думаете обо мне лучше, чем я есть, смотрите на меня как романтики. А ведь я в своей жизни никогда ничего по-настоящему не любил. Вот в чем моя беда. Я не люблю становиться слишком близко к другому человеку и видеть таким образом его недостатки. Если когда-нибудь это случается, то у меня сразу пропадает любовь к этому человеку, и в конце концов я начинаю испытывать чувство ненависти к нему.
— Этому я не поверю. Ты просто наговариваешь на себя, — возразил Прюитт.
— Если бы ты пошел со мной, то скоро бы в этом убедился сам. Поверь мне, я говорю правду. Ты другой человек, чем я. Ты любишь армию, действительно любишь. Здесь твое место. Я же никогда ничего реального не любил. Все мои привязанности были слишком оторваны от жизни, слишком идеалистичны.
Я бы отдал все, что угодно, только за то, чтобы найти наконец такой предмет любви, какой ты нашел в армии. Мой тебе совет: никогда не покидай армии. Если человеку удалось найти предмет любви, он должен оставаться с ним во что бы то ни стало, даже если нет ответной любви. Человек должен быть благодарен судьбе за то, что она послала ему способность любить. В этом весь секрет.
Прюитт молчал. Он по-прежнему не верил ни одному слову Мэллоя, но был не в силах вступить с ним в спор.
— Я не могу даже попрощаться с тобой, — тихо продолжал Мэллой, — потому что не знаю точно, когда уйду отсюда. Мне придется подождать, пока наступит подходящий момент.
— Можно подумать, что вся жизнь состоит в том, чтобы здороваться с людьми, которые нам неприятны, и прощаться с теми, кого мы уважаем, — хмуро сказал Прюитт.
— Брось эти сентиментальности. Я этого не люблю. Просто ты сейчас попал в полосу прощаний. Это у каждого бывает. Ну, на сегодня хватит! Давай-ка спать.
— Давай, — согласился Прюитт. Он бросил окурок в урну и забрался па пары под одеяло. В наступившей тишине он неожиданно почувствовал какое-то отвращение к Мэллою с его заумными речами.
Прошла неделя, прежде чем Мэллою представился удобный момент для побега. Все это время Прюитт ежедневно видел его после работы и каждый день думал, что назавтра не увидит его. И вот однажды вечером Мэллой не пришел в барак. Хэнсон, запирая барак на ночь, рассказал, что Мэллой бежал из тюрьмы, захватив в мастерской комплект спецодежды вольнонаемных рабочих. Хэнсон, с большим уважением относившийся к Мэллою, очень обрадовался происшедшему, но высказал сомнение в том, что Мэллою удастся добраться до города. Для поисков беглеца были высланы моторизованные наряды военной полиции, о побеге сообщили в гарнизон, а военная полиция в окрестных городах получила сведения о внешнем облике беглеца. Это был первый случай побега из Скофилдской тюрьмы. Правда, десять лет назад трое заключенных совершили побег, но их задержали и вернули в тюрьму через двенадцать часов. Мэллой оказался более удачлив, его так и не нашли.
Спустя две недели о побеге Мэллоя, который сначала вызвал у заключенных интерес, сравнимый разве только с вниманием к состязаниям на первенство мира по бейсболу, забыли, и постепенно это событие ушло в прошлое.
В тюрьме, что бы ни случалось, заключенные должны были работать. Ежедневно их отправляли в каменоломню, где они дробили камень и грузили его на автомашины. Для них это был беспросветный, бесконечный и унизительный труд. Руки покрывались мозолями, кожа лопалась, и открывшиеся раны кровоточили. Заключенные знали, что стоит им очистить от камня один карьер, как саперы сразу же приготовят другой. От изнурительного труда болели и становились тверже мышцы, Болела и ожесточалась душа заключенных.
Всего, считая дополнительный срок за арест в карцере и перевод во второй барак, Прю пробыл в тюрьме четыре месяца и восемнадцать дней. За это время в седьмой роте произошли большие изменения.
Уорден получил отпуск на две недели. Лева служил уже в одиннадцатой роте, сержант Старк получил повышение в звании, командиром роты вместо Дайнэмайта Холмса, переведенного в штаб бригады и получившего звание майора, временно стал лейтенант Калпеппер. Холмс забрал с собой О’Хейера. Новый командир роты должен был вот-вот приехать из Штатов. Одним словом, все в роте стало по-другому.
Прюитт вышел из тюрьмы в той же форме, которая была па нем во время суда. Он чувствовал себя в ней неловко, после того как почти пять месяцев проходил в тюремной одежде значительно большего, чем нужно, размера.
Он получил постельные принадлежности и другое имущество в том самом виде, в котором оставил их перед отправкой в тюрьму, но эти вещи сейчас казались ему совершенно новенькими. Это были те же самые одеяла, ремень, ранец и котелок, но только выданы они были не Лева, а добродушно улыбавшимся сержантом Малло, совсем недавно назначенным заведующим складом. Здесь же на складе Прюитт встретил еще одного сержанта — Пита Карелсена, назначенного заведовать снабжением. Очевидно, для сослуживцев Прюитт все еще оставался знаменитостью. Его расспрашивали о Маггио, но Прюитт дал себе слово ничего не рассказывать в течение девяти дней.
В канцелярии Прюитта встретил сержант Болди Доум, заменивший Уордена на время отпуска. Он отложил в сторону дела и с улыбкой на лице протянул Прюитту руку. Новый писарь, еврей, по фамилии Розенберри, сделал вид, что не замечает Прюитта, и продолжал что-то писать, только искоса поглядывая на пришельца.
Розенберри, как потом выяснил Прюитт, был совсем недавно призван на службу. Он занял место Маззиоли, которого вместе с другими писарями рот перевели в полковую канцелярию, присвоив им звание сержанта.
За ужином помимо Розенберри Прюитт увидел еще много новичков. Их оказалось даже больше, чем старых знакомых. Рота значительно пополнилась личным составом, прежде всего за счет вновь прибывших.
После ужина Прюитт принялся за чистку винтовки. Это была совершенно новенькая винтовка, на ней даже оставалась заводская смазка. Прюитт молча трудился, время от времени поглядывая по сторонам в надежде увидеть старых знакомых. Один за одним подошли к нему и поздоровались Чоут и другие новоиспеченные командиры отделений и взводов. Только Айк Гэлович воздержался от встречи с Прюиттом. По-прежнему чувствовалось, что Прюитт — знаменитость в роте, и каждый, кто подходил к нему, обязательно интересовался судьбой Маггио. Но Прюитт дал себе слово ничего не рассказывать еще девять дней.
После ухода капитана Холмса рота перестала быть подразделением, в котором главными привилегиями пользовались боксеры. Все, что раньше служило причиной и поводом для различного рода происшествий, теперь кануло в прошлое. Прибытия нового командира роты ждали со дня на день. Прюитт чувствовал себя как человек, которому на краю обрыва хоть и слитком поздно, но бросили веревку, чтобы он мог спастись от падения в пропасть.
Он не обращал никакого внимания на окружающих. В его памяти слишком свежи были воспоминания о времени, проведенном в тюрьме. Мысли о тюрьме не покидали Прюитта ни на минуту, и грусть рассеивалась только тогда, когда около пего появлялись Анди и Кларк. Они обычно усаживались с ним рядом, пели и играли на гитаре. Остальные солдаты поглядывали на Прюитта с опаской. Анди и Кларк горделиво встречали пугливые взгляды новичков. Ведь Прюитт был знаменитостью, а они — его друзья.
У Анди и Кларка оказался для Прюитта сюрприз. Два месяца назад они купили электрогитару и динамик. Покупка обошлась им в двести шестьдесят долларов, из которых двести им еще предстояло уплатить. Теперь они с радостью показывали гитару Прюитту.
Девять дней подряд Прюитт не покидал казармы, даже к Альме Шмидт ему не хотелось идти. Всеми своими мыслями он был еще там, в тюрьме.
Новый командир роты оказался не капитаном, как ожидалось, а первым лейтенантом. Он прибыл па пятый день после возвращения Прюитта из тюрьмы. Звали нового командира роты Росс. Он был призван из запаса после окончания офицерских курсов при колледже. Лейтенант Калпеппер, отец и дед которого сделали свою карьеру в этом полку, был не очень-то рад появлению Росса. По его мнению, командовать должен был офицер в звании не ниже капитана. И вообще он сомневался в командирских способностях Росса. Что касается Прюитта, то ему было совершенно все равно, какое воинское звание у командира его роты.
Пока наибольшее беспокойство у Прюитта вызывал тот интерес и любопытство, которое проявляли к нему новички. Ему вовсе не хотелось быть знаменитостью. Ведь ему нужно было не просто здесь жить — он предполагал всю свою жизнь посвятить армии.
Девятидневный карантин Прюитт установил для себя не случайно. Во-первых, за эти дни, но его подсчетам, из тюрьмы должны были выйти еще шесть человек. Во-вторых, число «девять» никто бы не счел круглым. Во всяком случае, девять дней — это не столь заметный срок, как неделя или две недели. А что касается Фэтсо, то он каждый вечер бывал в баре «Лонг Кэбин», и поэтому Прюитт мог не торопиться с осуществлением своего плана.
В тот вечер, когда он впервые после освобождения из тюрьмы отправился в город, Прюитт приобрел нож в небольшой лавке, принадлежавшей китайцу. Как и в других лавках, окружавших гарнизон, здесь можно было купить разные мелочи, военную галантерею, отремонтировать обмундирование.
Приобретенный Прюиттом нож ничем не отличался от дюжины других, услужливо показанных ему хозяином. Такие ножи солдаты покупали так же часто, как и разные сувениры, значки, которые разрешалось солдатам иметь в личном пользовании по инструкции о внутренней службе. И в тот день хозяин наверняка продал не один такой нож.
Бар «Лонг Кэбин» был одним из заведений, который часто посещали солдаты и офицеры местного гарнизона. Он располагался в узеньком переулочке, среди складских помещений и бакалейных лавок. В тридцати шагах от бара переулок резко сворачивал вправо, а затем выходил в небольшой тупик.
Прюитт зашел на несколько минут в бар, убедился в том, что Фэтсо пришел, и, выпив у стойки несколько рюмок подряд, вышел на улицу и стал ждать.
Перед самым закрытием бара, около часу ночи, в дверях появился Фэтсо. Вместе с ним были два моряка, с которыми он, видимо, познакомился в баре. Один из моряков бросил какую-то остроту, Фэтсо и другой моряк громко засмеялись. Впервые Прюитту довелось услышать смех Фэтсо.
Компания двинулась в противоположную от Прюитта сторону, и ему пришлось догонять их.
— Постой, Фэтсо! — крикнул Прюитт, зная, что тюремная кличка должна ошеломить сержанта.
Сержант Джадсон остановился и повернулся к Прюитту. Остановились и моряки. В слабом неровном свете, проникавшем через шторы из бара, Джадсон увидел Прюитта.
— Ах это вот кто, — улыбнулся Фэтсо. — Вы, ребята, идите. Увидимся на следующей неделе. Это мой старый сослуживец.
— Пока, Джад, — сказал один из моряков. — До встречи.
— Спасибо, — вымолвил Прюитт, когда Фэтсо подошел поближе к нему.
— За что? — спросил сержант. — Мне лично моряки не нужны. У тебя ко мне какое-то дело, Прюитт?
— Да. Давай пройдем за угол в тупик, там можно поговорить без помех.
— К твоим услугам, — улыбнулся Фэтсо.
Он пошел за Прюиттом к углу переулка, держа руки согнутыми, как это делает боксер в предвидении нападения соперника.
— Как ты чувствуешь себя на свободе? — дружелюбно спросил Фэтсо.
— Нормально, — ответил Прюитт.
Из двери бара, которую они с Фэтсо только что прошли, в переулок вывалилась большая компания подвыпивших солдат.
— Ну ладно, — сказал Фэтсо, остановившись неподалеку от угла. — Какое у тебя ко мне дело? Я тороплюсь.
— Вот, — тихо сказал Прюитт, вынимая из кармана нож. — Я слышал, что у тебя всегда при себе нож. Так воспользуйся им.
— А если у меня нет ножа?
— Врешь.
— Ну а если мне не хочется пользоваться им?
— Я все-таки советую тебе воспользоваться.
— А если я возьму и убегу?
— Я тебя поймаю.
— Тебя увидят. А что, если я позову полицию?
— Меня тогда, конечно, схватят, но тебе от этого будет не легче.
— Ага, ты все рассчитал заранее?
— Да, почти все.
— Ну, если хочешь, пожалуйста… — прошипел Фэтсо. Он сунул руку в карман и вытащил нож. Сделал он это очень быстро и ловко, буквально в одно мгновение приготовившись к бою.
У Фэтсо был точно такой же нож, как и у Прюитта. Как заправский фехтовальщик, он двинулся на Прюитта, выставив правую руку с ножом несколько вперед, а левой приготовившись защититься от удара противника.
Прюитт пошел навстречу Фэтсо. На какое-то мгновение он вдруг пожалел, что все получается так, а не по-другому, пожалел, что не посоветовался с Уорденом. Затем это чувство исчезло, и его сменила отчаянная ненависть к противнику.
Бой продолжался недолго. Только в кино могут показывать, как мелькают в воздухе ножи, как драка переносится с одного места на другое. В действительности же решающий удар наносится если не с первой, то со второй или максимум с третьей попытки.
Движения Фэтсо с ножом во многом были похожи на движения боксера. Он сделал вид, что хочет ударить Прюитта левой рукой в лицо, и, когда тот поднял левую руку, чтобы защититься от удара, нанес удар ножом в левый бок, чуть сзади руки.
Если бы Прюитт не сделал шага вперед одновременно с ударом Фэтсо, если бы он хоть чуточку испугался, если бы он не был испытанным бойцом, то Фэтсо, вероятно, успел бы нанести еще один, решающий удар и убил бы Прюитта. Но годы занятий боксом не прошли для Прюитта даром, его реакция была быстрой и точной. Он нанес Фэтсо удар в живот, в самое солнечное сплетение.
Секунду пли две они стояли друг против друга не двигаясь. Закусив губу, Прюитт изо всех сил надавил на нож, пока он не вошел в тело Фэтсо на половину лезвия. Фэтсо попытался было снова ударить Прюитта, но силы уже оставили его, и он, выронив нож из рук, стал медленно опускаться на землю.
— Ты убил меня. За что? — прошептал Фэтсо и тут же умер. На лице его так и осталось это застывшее удивление: он так и не понял, за что погиб.
Прюитт долго смотрел на убитого, и в ушах его все раздавался вопрос Фэтсо — его последний в жизни вопрос. За углом послышался звук запираемых дверей бара.
Прюитт двинулся вперед. Он вытер нож, сложил его, завернул в носовой платок и спрятал в карман. Кровотечение из раны в боку усилилось. Прюитт вытащил из кармана еще один, чистый новый платок, приложил его к ране, как тампон, и прижал рукой. Затем он медленно зашагал по темному переулку, направляясь к городской черте.
Пройдя два квартала, Прюитт остановился, потом подошел к стене и прижался к ней спиной, мучительно обдумывая план дальнейших действий. Было бы глупо сейчас возвращаться в Скофилд в таком виде. Его сразу бы схватили в казарме утром, как только был бы найден труп Фэтсо. Единственный выход состоял в том, чтобы как-нибудь добраться до квартиры Альмы. Тогда вое было бы в порядке.
От дома, где жила Альма, его отделяло около восьми километров. Прюитт не мог и мечтать о том, чтобы в таком виде, с кровоточащей раной в боку, сесть в автобус или трамвай. Трудность заключалась еще и в том, что он не мог идти ближайшим путем, через центральные улицы города, — надо было пробираться по самым темным переулкам в той части города, которую он знал плохо. И тем не менее ничего другого не оставалось, только у Альмы он мог рассчитывать найти безопасное убежище.
По-прежнему сидя у стены, Прюитт закурил на дорогу. Сигарета показалась Прюитту самой вкусной из всех, которые он курил в своей жизни. Он медленно делал одну затяжку за другой, чувствуя себя в полной безопасности здесь, в темном переулке. Ему показалось даже смешно, что вовремя выкуренная сигарета поднимает настроение, позволяет забыть о горестях и трудностях.
Ему было нелегко найти в себе силы покинуть этот уютный уголок в переулке, но он сразу же напомнил себе, что нужно все-таки трогаться в путь, чтобы окончательно не расслабиться, пока еще боль в боку не была такой сильной.
На следующем перекрестке Прюитт заметил дорожный указатель и с удовольствием прочитал на нем знакомое название улицы — теперь он уже мог быть спокоен, что не заблудится и найдет дорогу к дому Альмы.
Мысли одна за другой мелькали у него в голове, но самой навязчивой была мысль о том, что произойдет завтра, когда его не найдут в казарме и обнаружат труп Фэтсо. Всем наверняка станет ясно, кто убийца. «На этот раз, — размышлял Прюитт, — тебе не удастся отделаться наказанием в рамках дисциплинарных прав командира роты. Теперь ты уже убийца и дезертир».
Вдруг Прюитт вспомнил, что нужно отделаться от такой важной улики, как нож, который сразу после драки он сунул в карман. Подходящего места, чтобы бросить нож, долго не находилось, и только совсем неподалеку от дома Альмы Прюитт заметил канализационный люк и бросил туда нож.
Еще одна мысль отчетливо проступала в его сознании. У него, должно быть, будет хорошенький шрам на месте зажившей раны. Шрамы на теле человека — это своего рода история его жизни. Каждый из них связан с определенным событием, каждый вызывает определенные воспоминания. Фэтсо наверняка имел не один шрам.
У самого Прюитта был тоненький шрам на левой брови. Это память о выступлении на ринге в Майере. Прюитт вспомнил, что тогда все хотели прекратить бой, но ему удалось отговорить судей и выиграть встречу. После боя врач собирался наложить ему шов, но, по совету своего тренера, Прюитт не дал этого сделать и лишь заклеил рану пластырем.
Несколько шрамов появилось у Прюитта после возвращения из тюрьмы. Все эти шрамы были своеобразной биографией и послужным списком рядового первого класса Роберта Прюитта.
Когда Прюитт подошел к дому, где жила Альма, там еще горел свет. Это означало, что он наверняка получит убежище. У Прюитта когда-то был свой ключ от квартиры Альмы, но сейчас он никак не мог вспомнить, куда его подевал.
Прюитт постучал, и дверь ему открыла сама Альма. У нее за спиной показалась Жоржетта.
— Боже мой! — вскрикнула Альма, увидев, в каком виде явился к ней Прюитт.
— Да он же весь в крови, — добавила Жоржетта.
— Привет, детки. Давно я вас не видел, — улыбаясь, сказал Прюитт и тут же упал.
Прюитт почувствовал сильную боль в ране только на следующее утро, хотя это уже не была та острая боль, которая бывает от только что полученной раны.
Боль он переносил без труда. Для него она была не больше, чем старый знакомый, которого он давно не видел. Он знал, что с болью можно бороться, если только будешь спокойно лежать, попытаешься забыть о ней.
Прюитт очнулся от беспамятства около половины шестого. Во сне ему привиделось, что его посадили в тюрьму за убийство Фэтсо, на этот раз не на какие-нибудь несколько месяцев, а пожизненно. Он даже во сне пытался прогнать эти мысли, но сделать этого так и не сумел, пока не проснулся.
С дивана, где он лежал, Прюитт увидел Жоржетту, сидевшую в кресле и не отрывая глаз смотревшую на него, а неподалеку и Альму, дремавшую в шезлонге.
Прюитт не знал, но понял, что, пока он спал, девушки раздели его, обмыли рану и наложили на нее компресс, а затем туго забинтовали.
— Сколько времени? — спросил он.
— Около половины шестого, — ответила Жоржетта и встала.
Альма тоже сразу проснулась и вслед за Жоржеттой подошла к дивану, где лежал Прюитт.
— Как ты себя чувствуешь? — поинтересовалась Жоржетта.
— Болит рана. Повязка, наверное, очень тугая.
— Мы нарочно затянули повязку потуже, — сказала Альма, — ты потерял много крови. Завтра мы снимем повязку и не будем больше затягивать так туго.
— А как рана?
— Ничего страшного, — сказала Жоржетта. — Могло быть и хуже. Мышца не перерезана. В общем, тебе повезло.
— У тебя будет приличный шрам, — заметила Альма. — Но все заживет через месяц-два.
— Вы настоящие медицинские сестры.
— Нам это по профессии нужно знать, — улыбаясь, сказала Жоржетта. — Каждая настоящая проститутка должна уметь перевязать рану.
Прюитт заметил в выражении лиц девушек что-то новое, такое, чего он раньше никогда не замечал.
— А что с другим парнем? — спросила Альма.
— Убит, — ответил Прюитт. — Я убил его.
Улыбки на лицах девушек исчезли, и с минуту они молчали.
— А кто он? — поинтересовалась Жоржетта.
— Сволочь, — сказал Прюитт, а затем неохотно добавил: — Он был начальником караула в гарнизонной тюрьме.
— Пойду приготовлю тебе чашечку бульона, — сказала Жоржетта. — Подкрепиться нужно.
Альма посмотрела ей вслед, а когда она скрылась на кухне, спросила:
— Ты умышленно это сделал?
— Да, — признался Прюитт.
— Я так и думала. Поэтому-то ты сюда и пришел. Не так ли?
— Я собирался вернуться в гарнизон, чтобы меня никто ни в чем не заподозрил. А сюда бы я пришел потом, когда все улеглось бы.
— Давно тебя выпустили из тюрьмы?
— Девять дней назад.
— Больше недели прошло, а ты даже не позвонил мне.
— Мне хотелось все сделать чисто, да и ни к чему ставить тебя под угрозу. Я совсем упустил из виду, что могу быть ранен и не сумею вернуться в казарму.
Альму, видимо, это объяснение не очень удовлетворило.
— Разве Уорден с тобой не разговаривал? — продолжал Прюитт. — Ведь я его просил.
— Он со мной виделся в городе, от него я и узнала, что ты в тюрьме. Разве ты не мог написать мне письмо?
— Мне нельзя было писать писем.
— Ну, если нельзя было, тогда…
— А Уорден?.. — прервал Альму Прюитт, но не договорил.
Она взглянула на Прюитта, ожидая вопроса, но он молчал, и Альма сказала:
— Уорден вел себя как настоящий джентльмен, если ты это имеешь в виду.
Прюитт попытался себе представить Уордена джентльменом.
— Он джентльмен просто на редкость, больше чем кто-нибудь другой, — добавила Альма.
— Уорден неплохой парень.
— Очень неплохой.
Прюитт хотел было что-то возразить, но потом передумал и сказал:
— Ты не знаешь, как там было, в тюрьме. Тебе даже представить трудно. Все четыре месяца я только и знал, что дожидался, как бы поскорее заснуть, чтобы забыться.
Тень жалости к Прюитту скользнула по лицу Альмы, она нежно улыбнулась и сочувственно прошептала:
— Тебе, конечно, пришлось нелегко. Извини меня, если я чем-нибудь тебя сейчас обидела. Это вышло как-то помимо моей воли. Ведь я тебя очень люблю.
Прюитт взглянул на Альму и подумал, что она, наверное, действительно сильно любит его. Такие, как Альма, редко признаются мужчинам в своих чувствах и еще реже бывают искренними. А сейчас Альма произнесла слова любви так нежно, что никаких сомнений в ее искренности и быть не могло.
— Поцелуй меня, — осторожно попросил Прюитт. — Я здесь уже давно, а ты ни разу не поцеловала меня.
— Ты ошибаешься, — сказала Альма. — Ты спал и ничего не почувствовал.
Альма придвинулась к Прюитту и поцеловала его в лоб.
— Да, тебе пришлось нелегко, — сказала она.
— Но другим было еще труднее, — ответил Прюитт, вспомнив о Бэрри и Анджелло Маггио. — Видно, мне больше не суждено служить в армии. Даже поправившись, я не смогу вернуться в гарнизон. Сегодня им все будет ясно, и они станут искать меня.
— Что же ты намерен делать?
— Не знаю.
— Здесь ты будешь в безопасности. Нас никто не знает, и ты можешь оставаться здесь, сколько пожелаешь, — сказала Альма и бросила вопросительный взгляд на Жоржетту, выходившую из кухни с чашкой бульона в руках.
— Я не против. Пусть остается, — улыбаясь, сказала Жоржетта. — Ты об этом хотела меня спросить, Альма?
— Спасибо, ты настоящий друг, Жоржетта, — обрадованно ответила Альма.
— Меня будут искать как убийцу, — задумчиво произнес Прюитт, а Жоржетта, как будто не расслышав, что он сказал, спросила:
— Ты сможешь сесть, чтобы выпить бульон?
— Конечно, — ответил Прюитт и, резким движением откинув одеяло, спустил ноги с дивана на пол. На лбу его сразу же выступили капельки пота.
— Вот глупец! — зло крикнула Альма. — Ты хочешь, чтобы снова началось кровотечение? Ложись, я тебя покормлю.
— Теперь уж я посижу. Поможешь мне потом лечь.
— Сегодня будешь весь день нить только бульон, — тихо сказала Жоржетта. — Даже если он тебе опротивеет.
— Пока он мне очень нравится.
— А завтра приготовим тебе хороший бифштекс.
— С луком, — добавила Жоржетта.
И обе улыбнулись.
— Вы тут меня, девушки, совсем закормите, — шутливо произнес Прюитт. — Теперь бы еще сигарету выкурить.
Альма взяла из пачки сигарету, закурила и протянула ее Прюитту. Это доставило ему огромное удовольствие, даже большее, чем тогда, в переулке. Он глубоко затянулся, но тотчас же сморщился от острой боли в боку.
Боль остро ощущалась и тогда, когда подруги укладывали его снова в постель. Прошло немало времени, прежде чем боль немного успокоилась и Прюитт смог перевести дух.
— Теперь, кажется, лучше, — тихо сказал он. — А вы бы ложились спать.
— Просидели почти всю ночь, до утра осталось совсем недолго, — ответила Альма.
— Ложитесь, ложитесь. Делать пока ведь нечего, — настаивал Прюитт.
— Лучше не болтай и спи сам, — приказала Альма.
— А разве вам не интересно послушать, как мы дрались? — не отставал Прюитт.
— Завтра все узнаем из газет, — заметила Жоржетта.
— О’кей. Я буду спать и вам советую.
— Дать тебе снотворное? — предложила Жоржетта.
— Не потребуется, — ответил Прюитт, укладываясь поудобнее. Альма подошла к выключателю, потушила свет в комнате и направилась к креслу. Жоржетта заняла ее место в шезлонге.
При тусклом свете ночной лампы Прюитт разглядел небольшой приемник на столике у противоположной стены комнаты и проигрыватель у двери на террасу. Он хорошо слышал мерное дыхание спавших девушек, и ему самому захотелось поскорее забыться и уснуть, чтобы не чувствовать ноющей боли в боку.
На следующее утро боль не утихла, а наоборот, усилилась. Альма и Жоржетта встали раньше его, уже успели сбегать в магазин за бифштексом и купить утреннюю газету. Там никаких сообщений об убийстве Фэтсо не было. Прюитту совсем не хотелось есть, но подруги заставили его плотно позавтракать. Альма разрезала бифштекс на мелкие кусочки и кормила Прюитта с вилки. Чуть ли не каждый час Прюитт выпивал по стакану бульона, и скоро при виде его, как и предсказывала Жоржетта, Прюитта начало тошнить.
Альма по телефону позвонила мадам Кайпфер и получила от нее отпуск на три дня. Конечно, мадам Кайпфер не поверила, что Альма больна, но любимчики всегда пользовались льготами у хозяйки.
Подруги все свое время проводили у постели Прюитта. Он оставался на диване до вечера, а потом его перенесли на кровать Альмы. Повязка на ране беспокоила Прюитта, но Альма и Жоржетта наотрез отказались делать перевязку, считая, что ране нужно дать покой.
На второй день в газетах появилось сообщение об убийстве Фэтсо. Подруги прочитали это сообщение, еще до того как Прюитт проснулся. Снова накормив его бифштексом, они показали ему газетное сообщение, но Прюитт отнесся к нему без интереса.
Он предполагал, что убийству будет посвящена чуть ли не вся первая полоса газеты и что на ней он увидит свое имя как разыскиваемого убийцы. Однако заметка была помещена лишь на четвертой полосе и в ней ничего не говорилось о нем, Гоберте Прюитте. Какой-то репортер писал, что утром был найден труп сержанта Джадсона с ножевой раной в животе. Высказывалось предположение, что бывший начальник караула тюрьмы убит из мести бывшим заключенным, вероятнее всего недавно бежавшим из тюрьмы рядовым Джоном Мэллоем, задержания которого командование армии ожидает в ближайшее время. В заметке указывалось, что убитый не имел при себе оружия и, вероятно, не ожидал нападения. Никаких свидетелей не нашлось. Служащие бара «Лонг Кэбин» опознали в убитом своего постоянного клиента, но не могли сказать, когда и с кем он ушел из бара в тот вечер.
Боль в боку мешала Прюитту сосредоточиться и полностью осознать вое, что было сказано в газете об убийстве Джадсона. Однако он все же усвоил, что ни моряки, вышедшие вместе с Джадсоном из бара, пи служащие бара не хотели связываться с делом и предпочли молчать. Кроме того, видимо, кто-то нашел убитого раньше полиции и забрал нож Фэтсо. И еще, конечно, Прюитт понял, что бежавший заключенный Джон Мэллой, о котором упоминалось в заметке, есть не кто иной, как Джек Мэллой. Именно его предлагалось читателям считать убийцей.
Внезапно Прюитту пришла мысль о том, что ведь это только газетное сообщение, а в действительности власти могут располагать другой информацией, которая до поры до времени сохраняется в тайне от рядовых читателей прессы. Прюитт знал, что газеты иногда публикуют неверные сведения только для того, чтобы ослабить бдительность преступника, чтобы, как в случае с ним, Прюиттом, он мог подумать, что вся его вина заключается в отсутствии на службе без разрешения начальства. В этом могла быть ловушка, расставленная для него.
— Дела не так уж плохи, — сказала Жоржетта.
— Ничего. Только зря они рассчитывают, что смогут усыпить мою бдительность и выманить меня из этой берлоги.
— А тебе и не нужно из нее вылезать, — заметила Жоржетта.
— А кто-нибудь тебя видел у бара? — спросила Альма.
— Он вышел оттуда с двумя моряками. Я знаю, что они видели меня, но не уверен, сумеют ли они точно описать мою внешность. Было ведь уже темно.
— Так или иначе, пока они молчат, — с надеждой произнесла Альма. — Похоже, что они не хотят связываться с этим делом.
— Конечно, это так, если верить газете. Но полиция, может быть, их уже задержала…
— Будем надеяться, что все обойдется, — успокаивала его Жоржетта.
— Если бы, поправившись, я вернулся в часть, то все равно меня бы арестовали и посадили в тюрьму не меньше чем на полгода. Но этого не будет, я не хочу больше в тюрьму ни на один день.
— Да, конечно. После того, что ты рассказал о тюрьме… — согласилась с ним Жоржетта.
— Давай-ка лучше уйдем, Жоржетта, и дадим ему отдохнуть, — перебила подругу Альма. — Как ты себя чувствуешь, Прю?
— Ничего, только побаливает рана. — Прюитт попытался улыбнуться, но улыбка не получилась.
— Дать тебе снотворного? — спросила Альма.
— Не люблю я этих лекарств, — почти шепотом сказал Прюитт.
— Они ведь безвредны.
— Сейчас я все равно не усну. Лучше приму снотворное вечером.
— Мне, кажется, он прав, Альма, — поддержала Жоржетта Прюитта.
— А мне больно смотреть на его мучения, — настаивала Альма.
— Не надо спорить, — успокоил подруг Прюитт. — Сейчас мне явно лучше. Давайте-ка я расскажу вам что-нибудь.
Подруги переглянулись и быстро вышли из комнаты. Они видели, что Прюитт устал и не может скрыть сильной боли. То и дело его лоб покрывался испариной, Прю морщился при каждом движении.
Он посмотрел вслед девушкам и закрыл глаза.
Вечером Альма дала Прюитту сразу три таблетки снотворного. Утром следующего дня он уже почувствовал, что кризис прошел и началось выздоровление. Этот вывод он мог сделать потому, что впервые за три дня ему захотелось встать с постели. Для того чтобы подняться на ноги, ему пришлось собрать в кулак всю свою волю и перетерпеть боль в боку. Прюитт считал, что сейчас важно не то, что боль по-прежнему беспокоит его, а то, что ему очень хочется встать с постели.
Пошатываясь, Прюитт вошел в гостиную. Тут он увидел, что Альма перебралась на диван, видимо для того, чтобы сразу же услышать, если бы ему что-нибудь потребовалось ночью.
Прюитт почему-то считал, что Альма спит в другой комнате, вместе с Жоржеттой, и поэтому, увидев ее в гостиной, удивился и был растроган. На глазах у него выступили слезы, он вдруг почувствовал, что очень любит Альму. Он подошел к дивану, присел рядом с Альмой, нагнулся и поцеловал ее.
Альма сразу же проснулась и стала ругать его за то, что он встал. Она не только требовала, чтобы он вернулся в постель, но и обязательно хотела помочь ему добраться до места.
— Полежи здесь со мной, — улыбнулся Прюитт, садясь на кровать.
— Ни в коем случае, — резко ответила Альма.
Пока она готовила завтрак, он лежал в кровати, полностью отдавшись мыслям о скором своем выздоровлении.
После обеда в тот день ему наконец сменили повязку на ране и, наложив новую, затянули ее не так туго. Компресс, присохший к рапе, они не тронули. И сняли его только два дня спустя. Тогда уже стало заметно, что рана потихоньку затягивается, на ее месте образуется светло-розовый шрам. Перевязки были довольно болезненны, но больше Прюитта мучила все еще не проходившая общая слабость.
Они продержали его в постели целую неделю. Даже меняя постельное белье, Альма и Жоржетта не разрешали ему вставать. С их лиц не сходила нежная, материнская улыбка, та самая улыбка, которая так поразила Прюитта в первый день его пребывания в доме. Они ухаживали за ним, как за малым ребенком, и это новое занятие захватило их целиком. Нашли себе предмет материнских забот, думал о них Прюитт. Сначала ему нравилась их забота о нем, но теперь он стал противиться их хлопотам, боясь, как бы они не сочлн его инвалидом на всю жизнь.
Конечно, как только Альма и Жоржетта уходили из дому, Прюитт тотчас же поднимался с постели, натягивал на себя брюки и рубашку и начинал расхаживать туда-сюда по квартире. Он считал, что такая тренировка позволит ему быстрее набраться сил. Он вовсе не хотел превратиться в инвалида, только ради того чтобы Альма и Жоржетта могли наслаждаться новыми, приятными им обязанностями сестер милосердия.
Прюитту нравилось оставаться дома одному. Сначала ему стоило немало трудов одеться, по каждый день он заставлял себя проделывать эту процедуру и стал замечать, что постепенно ему становится все легче и легче. К началу второй недели, когда девушки разрешили наконец ему встать — очень удивленные его быстротой и ловкостью — и помогли надеть купленный в подарок халат, он уже мог оденься и раздеться так быстро, как будто у него и не было никакой раны.
Встав с постели в отсутствие Альмы и Жоржетты, он обычно выпивал хорошую дозу коньяка (подруги не давали ему спиртного), выходил на балкон (они не хотели выпускать его на улицу, опасаясь простуды), садился на стул и читал (у Жоржетты была неплохая библиотека, которую она собирала к тому дню, когда бросит свою профессию и займется домоводством). Ко времени возвращения подруг домой Прюитт всегда укладывался в постель и дремал, так что девушки ни о чем не догадывались. Секрет Прюитта был раскрыт только в конце второй недели, когда Альма вернулась домой раньше обычного. Она наклонилась к нему, чтобы его поцеловать, но тут же почувствовала вкус спиртного у него на губах и долго ругала его за непослушание.
Так или иначе, секрет был раскрыт, и Прюитт решил продемонстрировать подругам, как ловко он передвигается по квартире, как легко может одеться без посторонней помощи. Девушек это обрадовало, они восприняли все это как вполне естественный результат выздоровления. И все-таки они наблюдали за тем, как одевался и раздевался Прюитт, с болью в сердце; с такой болью мать смотрит на сына, вернувшегося домой пьяным, так что ей ничего другого не остается, как признать, что он стал взрослым. Теперь все ограничения с Прюитта были сняты, и жизнь вошла в нормальное для всех обитателей квартиры русло.
И все же Прюитту больше нравилось оставаться в квартире одному. Оп расхаживал по комнатам, испытывая удовольствие от мыслей, что не нужно торопиться, как раньше, в казарму, что не наступит завтра новый будничный день, похожий на прошедшие.
Прюитт подходил к проигрывателю, прослушивал одну за другой несколько пластинок, потом брался за книги, а вечером сам с удовольствием готовил себе ужин.
Большую радость приносили ему и минуты, проведенные у буфета с баром. Здесь он священнодействовал, приготовляя различные коктейли, наслаждаясь своим искусством бармена.
Прюитт отсутствовал в части уже два дня, когда Уорден возвратился из отпуска.
В армии давно считалось, что отпускники возвращаются в свою часть, чтобы отдохнуть от отдыха. И Милт Уорден не был исключением. Он появился в канцелярии роты после двух дней беспробудного пьянства. Его дорогой светло-синий костюм был измят и выпачкан грязью. Исполнявший обязанности старшины роты Болди Доум встретил его в канцелярии шутливым заявлением о том, что Уорден опоздал на четыре часа и уже числится в самовольной отлучке.
У Уордена не оказалось сил даже отреагировать на эту шутку. Целых два дня он пил, но и теперь все еще не мог отделаться от желания напиться до потери сознания. Беспробудное пьянство в течение двух суток означало признание в том, что десятидневная идиллия с будущей женой в действительности вылилась в настоящий скандал. Не очень приятно было Уордену сознавать и то, что за время его отсутствия хозяйством роты ведал такой болван, как Болди Доум.
Не успел еще Уорден усесться в свое вращающееся кресло, а Болди уже заговорил об особенностях характера нового командира роты и его указаниях. Видно, Болди не хотелось оставаться в должности старшины и он стремился поскорее переложить все дела на Уордена.
Уорден слушал Болди с явным раздражением. Дайнэмайт устроил отпуск для Уордена за день до своего перевода в штаб бригады, и поэтому Уордену не удалось встретиться с первым лейтенантом Россом. Он даже не знал тогда, кто будет командиром роты. Не знал ни звания, ни фамилии, ни того, что новый командир роты — еврей. Впрочем, Уорден сразу понял, что это типичное для него невезение — не успел он избавиться от одного еврея, доставлявшего столько хлопот, но сообразившего покончить жизнь самоубийством, как появился другой. И па этот раз офицер, командир роты.
Едва Уорден переварил эту новость, как Болди сообщил ему еще одну, не менее потрясающую: Прюитт в течение двух суток отсутствует в части.
— Но ведь этот сукин сын был еще в тюрьме, когда я уезжал?
— Ну и что же. Его выпустили через три дня после твоего отъезда в отпуск. Он вел себя как ягненок. А всего он провел здесь только девять дней.
Уорден почувствовал, что надвигается более сложная проблема, чем взаимоотношения с евреем Россом. У него было сейчас такое чувство, будто черная туча внезапно закрыла солнце на фоне голубого неба.
— Черт тебя побери, Болди! Ну и дела у тебя тут! Неужели я не имею права даже в отпуск спокойно съездить? — проворчал Уорден.
— Я в этом не виноват, — тихо ответил Болди.
— Конечно, — зло сказал Уорден. — А кто же, по-твоему, должен был присмотреть за Прюиттом после его возвращения из тюрьмы? Ну, теперь уж поздно об этом говорить. Ты хоть снял его с довольствия и внес в список отсутствующих?
— Пока нет, — признался Болди. — Видишь ли…
— Что? — вскрикнул Уорден. — Что значит «пока»? Сколько же времени тебе нужно на это? Ведь Прюитт отсутствует уже двое суток!
— Подожди. Я хочу все объяснить, — оправдывался Болди. — Росс никого не знает в роте, кроме нескольких сержантов.
— Какое отношение это имеет к Прюитту?
— Видишь ли, Чоут отметил, что Прюитт присутствовал на утренней поверке в первый день. Поэтому я узнал о его отлучке только вчера.
— Ну и что же? Здесь пехотная рота, Доум, — раздраженно сказал Уорден, — а не какое-нибудь офицерское училище.
— Ты должен был сегодня вернуться, и я решил, что еще один день ничего не будет значить, — виновато опустив голову, сказал Болди. — Я даже надеялся, что Прюитт вернется раньше тебя.
— Неужели?
— Точно.
— Скажи пожалуйста, Болди, зачем ты все это затеял? С каких пор Прюитт стал таким хорошим другом тебе?
— Он мне вовсе не друг.
— А зачем же ты покрываешь его?
— Я просто думал, что он вернется к твоему приезду.
— А его все нет?
— Пока нет. — Болди повел плечами и виновато взглянул на Уордена. — Мне казалось, что ты обрадуешься, узнав, что я подождал твоего возвращения с решением этого дела.
— Обрадуюсь? Как же мне теперь оформить все задним числом, как отметить отсутствие Прюитта в рапортичке за вчерашний и позавчерашний день?
— Я хотел тебе только добра, Уорден.
— Ничего хорошего не получилось. А как же тебе удалось все скрыть от остальных?
— От кого? — спросил Болди.
— Уж не хочешь ли ты сказать, что никто не заметил отсутствия Прюитта?
— Я как-то об этом не думал, — ответил Болди. — Но мне кажется, ребята знают все. Что касается Росса, то он никого не знает и ему никто ничего не рассказывает. Калпепперу же, как тебе известно, никакого дела до солдат нет.
— А как же Чоуту удалось провести Гэловича? Неужели и он в сговоре с тобой?
— Нет. Но я забыл тебе сказать, что Гэлович уже не командует вторым взводом. Его сняли.
— Сняли? Кто же это сделал?
— Росс.
— За что?
— За служебное несоответствие.
— Что же Гэлович такого натворил?
— Ничего.
— Ты хочешь сказать, что Росс снял его с должности просто за служебное несоответствие, ничего не объяснив?
— Да.
— Нет, Болди, — уверенно сказал Уорден. — Так не могло быть.
— Я видел, как Росс однажды следил за занятиями по строевой подготовке во взводе Гэловича, — вспомнил вдруг Болди.
— Вот в этом-то, наверное, и дело, — воскликнул Уорден. — Кто же назначен вместо Гэловича?
— Чоут.
— Еще одно чудо, — улыбнулся Уорден.
— Теперь ты понял, что я ничего не мог сделать. Кто бы мог подумать, что Чоут решит помочь Прюитту! — снова начал оправдываться Болди. — Ты же знаешь Чоута. Он всегда ко всему равнодушен. Так что я не виноват.
— Ладно. Какие еще новости?
— Кажется, все, — ответил Болди, вставая. Ему уже явно надоел весь разговор, и он спешил поскорее освободиться. — Не возражаешь, если я сейчас уйду из казармы?
— Почему? Что ты такого сделал, чтобы получить отпуск? — зло спросил Уорден.
— Скоро полдень. Пока я переоденусь и доберусь до строевого плаца, пора будет возвращаться. — Болди остановился около двери и взглянул на Уордена. — Еще одно дело. Ты читал сегодня газету?
— Я газет вообще не читаю, Доум.
— Так вот. Фэтсо Джадсон, начальник караула в тюрьме, сегодня ночью убит у бара «Лонг Кэбин». Кто-то зарезал его.
— Какое мне дело до этого?
— Мне казалось, что ты с ним знаком.
— Конечно, я слышал о нем, но лично его не знаю.
— Значит, я ошибался. О Гэловиче я тебе уже говорил?
— Да.
— Тогда, значит, все. Так разреши мне уйти сейчас, — попросил Болди. — Мне нужно сделать кое-какие личные дела.
— Послушай, Доум, — официальным тоном произнес Уорден. — Я не знаю, чем забита твоя глупая башка, но мне кажется, ты должен это понять: нельзя считать присутствующим в части солдата, если в действительности его нет. Даже в авиации и то такого не допускают. За свою жизнь я немало повидал канцелярцй, хороших и плохих. Но я никогда не видел такой, в какую ты превратил канцелярию этой роты. Возможно, ты и не плохой строевой солдат, а вот обязанностей старшины роты не знаешь, в этом деле ты не только сержантом, но и рядовым первого класса быть не достоин. Мне потребуется не меньше двух месяцев, чтобы выправить все, что ты натворил за время моего двухнедельного отпуска.
Уорден умолк, тяжело вздохнул и окинул Болди, стоявшего у двери, таким презрительным взглядом, что тот даже съежился. Уордену очень хотелось посильнее задеть Болди, но он не знал, как это сделать.
— Я хочу, чтобы ты знал: мне никогда не приходилось видеть такой запущенной канцелярии, как у тебя.
Доум промолчал.
— Ну ладно. Можешь на сегодня быть свободным. Все равно от тебя никакого толку не будет.
— Спасибо, старшина.
— Иди к черту! — сердито сказал Уорден, глядя вслед выходившему из канцелярии Болди.
Болди Доум, огромного роста и мощного телосложения сержант, был женат на тучной филиппинке, являлся отцом многочисленных смуглолицых ребятишек. В полку он был известен как тренер самой плохой в истории полка команды боксеров. Он служил в армии уже восемнадцать лет и из-за женитьбы на филиппинке был обречен пожизненно на службу вне территории Соединенных Штатов. При Дайнэмайте он пользовался большими привилегиями, всегда свысока смотрел на тех, кто не хотел заниматься боксом. Ему была поручена обработка непокорного Прюитта. И вот теперь этот человек взял на себя инициативу прикрыть проступок Прюитта.
Глядя вслед удалявшемуся Доуму, Уорден подумал, что его поведение в отношении Прюитта, видимо, объяснялось просто порывом сентиментального настроения, желанием помочь одному из тех старослужащих, которых в роте с каждым днем становилось вое меньше.
С уходом Доума в канцелярии воцарилась тишина, нарушаемая только легким поскрипыванием пера рядового Розенберри, усердно трудившегося над какими-то бумагами.
— Розенберри! — крикнул Уорден.
— Слушаю вас, сэр, — спокойно сказал Розенберри. Он продолжал сидеть и раскладывать документы по папкам.
Спокойный этот парень Розенберри. Именно руководствуясь этим качеством, Уорден взял его к себе в канцелярию после ухода Маззиоли.
— Розенберри, сходи в канцелярию полка и принеси сегодняшнюю почту. А я пока попытаюсь навести здесь порядок. Возвращайся поскорее и подшей все документы, которые накопились за эти дни.
— Я все уже сделал, сэр, — ответил Розенберри.
— Тоща сходи в отделение кадров и принеси личное дело Айка Гэловича. В общем, иди куда хочешь, только не торчи здесь. Надоела мне твоя морда.
— Слушаюсь, сэр.
— В отделении кадров захвати личные дела всех, у кого произошли изменения в служебном положении за время моего отсутствия.
— А личное дело Прюитта? — спросил Розенберри.
— Выполняй то, что приказано! — закричал Уорден. — Если бы мне было нужно личное дело Прюитта, я бы так и сказал. И но лезь не в свое дело, ты ведь солдат, а не какая-нибудь гражданская канцелярская крыса.
— Слушаюсь, сэр.
— Ну иди и не называй меня «сэр». Так обращаются только к офицерам. Делом Прюитта я займусь позже, когда появится настроение.
— Слушаюсь.
— Мне нужно разобраться во всей этой путанице, прежде чем заниматься Прюиттом, — пояснил Уорден.
Уорден посмотрел вслед уходившему Розенберри и подумал, что не ошибся в выборе писаря. Он оказался действительно очень спокойным парнем и уважительно относился к своему непосредственному начальнику.
Такое поведение Розенберри было вполне оправданно. Видимо, он уже слышал, что Уорден подал рапорт о зачислении на офицерские курсы и скоро станет офицером. Об этом ведь было известно всей роте. Только Розенберри в отличие от остальных солдат и сержантов не подсмеивался над Уорденом, а, наоборот, был подчеркнуто вежлив с ним. «Возможно, он даже проникся уважением ко мне, за то что я скоро стану офицером, — размышлял Уорден, откинувшись в кресле и закуривая смятую сигарету. — Интересно, что сказал бы Прюитт, узнав, что я подал рапорт о зачислении на офицерские курсы?»
Очнувшись от этих размышлений, Уорден взглянул на приготовленный Доумом журнал утренних рапортичек, и снова злость вспыхнула в нем. По опыту Уорден знал, что сумеет скрыть отсутствие Прюитта в течение десяти — пятнадцати дней, если, конечно, не случится что-нибудь необычное, если не начнутся в этот период учения. Кроме того, Уорден рассчитывал, что Прюитт обязательно вернется за это время. Ведь Прюитт завербовался в армию на тридцать лет, а такие не дезертируют — для этого просто нет причин.
Уорден считал маловероятным, что в связи с убийством Джадсона в часть пришлют следователя из военной полиции. Ведь таких, как Джадсон, в любой части много, и никто всерьез не станет заниматься этим делом. Конечно, начальник тюрьмы мог бы возбудить расследование, но тут Уорден сразу успокоил себя. Майор Томпсон был не из тех людей, которые стали бы это делать. Он быстро найдет замену Фэтсо, тем более что кандидатов на должность начальника караула в тюрьме, с точки зрения Уордена, было предостаточно. Взять хотя бы Гендерсона или Уилсона. Их только немного подучить, и они с успехом заменят Фэтсо.
Но даже на тот случай, если бы расследование началось, Уорден считал себя в безопасности. День, в который они начнут расследование, будет днем, когда он, Уорден, узнает, что Прюитта нет. А если они даже и установят факты, он все равно может прикрыться тем, что был в отпуске. Чоут и Доум начали все это, пусть они и отвечают. Судя по тому, что рассказал Доум, никто в роте не собирался выдавать отсутствие Прюитта. Это мог сделать только Айк Гэлович, но кто бы стал слушать его сейчас, когда Гэловича самого только что сняли с должности за служебное несоответствие. Да и вряд ли Гэлович осмелится доносить начальству, зная, что все в роте настроены против него.
Удовлетворившись этими выводами, Уорден погасил сигарету, встал из-за стола и подошел к шкафчику, где у него всегда хранилась бутылка виски. Еще перед отпуском Уорден сделал отметку на бутылке, и сейчас внешне никаких изменений в количестве жидкости не было заметно. Испытывая острое желание опохмелиться после сильной попойки, Уорден налил себе солидную порцию и выпил залпом.
На вкус виски показалось ему слабым. «Неужели это Розенберри разбавил виски водой? — подумал Уорден. — Нет, скорее, Доум».
Уорден налил еще порцию, выпил и снова уселся в свое кресло. «Конечно, — подумал он, — здесь никому доверять нельзя. Подсовывают мне заведомо ложную рапортичку, разбавляют мое виски. Нет, никому верить нельзя. Даже самому себе».
Гостиница, в которой остановился Уорден во время отпуска, находилась в долине Канеохэ, у подножия одной из многочисленных окружавших ее возвышенностей. Уорден выбрал это место по двум причинам: во-первых, местность здесь была довольно красивой, во-вторых, здесь он и Карен могли себя чувствовать в безопасности. Они приехали сюда на машине из Кауайпа, куда Карен с согласия Холмса отправилась навестить сестру.
Еще из машины Уорден показал Карен гостиницу у подножия утопавшей в зелени возвышенности. Это была туристская гостиница, но по комфорту она могла сравниться с лучшими столичными отелями, так что о ней было известно только самым богатым туристам. Уорден узнал о ней давно, когда ему случилось как-то быть в этом районе в командировке. На этот раз он заранее заказал номер из двух комнат на третьем этаже в торце здания. Из номера открывался прекрасный вид на долину с одной стороны и на возвышенности — с другой. Ему хотелось, чтобы все было на высшем уровне, чтобы были обеспечены полное уединение и комфорт.
Комнаты их номера оказались отличными. Они служили прекрасным, комфортабельным приютом для влюбленных, предоставляли полную возможность наслаждаться уединением, к которому Уорден так стремился, выбирая место для своего отпуска. Даже когда Уорден и Карен спускались в ресторан, отказываясь от того, чтобы их обслуживали прямо в номере, их все равно не покидало приятное ощущение интимности, столь характерное для обстановки в этой гостинице.
Часто Уорден и Карен совершали прогулки в горы или отправлялись на пляж, но в их памяти оставались уютные комнаты номера. Восемь роскошных стен отделяли их от всего мира, отделяли наглухо.
Уорден давно стремился к такой изоляции и сделал все, чтобы ее добиться. Изоляция действительно оказалась полной, прямо как в могиле. Когда истекли десять дней, для Уордена уже не было ничего более ненавистного, чем избранная им гостиница и их номер в ней.
Уорден истратил меньше половины своих шестисот долларов, хотя и на это потребовалось много труда, поистине каторжных усилий. Карей каждый день устраивала скандалы по поводу его расточительности, словом, вела себя как настоящая жена.
Возможно, все было бы не так, проведи они больше времени вместе. Хотя, впрочем, дело было не во времени. Если они и чувствовали в чем-то излишек, так именно во времени. Прошло всего два дня, а у каждого из них было уже на языке предложение вернуться домой. Уордену стоило большого труда, чтобы не упаковать вещи и не возвратиться из отпуска раньше времени. Отпуск превратился в сплошной семейный скандал.
Они все время заставляли друг друга за что-то расплачиваться. Ты ранишь мою гордость — я раню твою. Ты злишь меня — я злю тебя.
Она добивалась от него расплаты за то, что он заставил ее потерять голову от любви, бросить дом и ребенка.
Он добивался от нее расплаты за то, что она навязала ему любовь к ней, заставила его бросить роту, оставить ее в руках этого болвана Доума.
Она добивалась от него расплаты за то, что из-за него иногда чувствовала себя проституткой.
Он добивался от нее расплаты за то, что она захотела сделать его офицером.
Восемь роскошных стен в двухкомнатном номере оставались восемью роскошными стенами, но будь они и еще более роскошными, ничто не изменилось бы в отношениях Уордена и Карен.
Им обоим это было известно. Только ни тот ни другой не хотел в этом признаваться, хотя каждый чувствовал себя виноватым в том, что добивался расплаты от другого. В их отношениях не было никаких других критериев, никакого другого эталона, кроме одного — любви. Они знали, что их главная и конечная цель — любовь, но не умели найти настоящего пути к этой цели.
За все десять суток, проведенных вместе, они единственный раз почувствовали подлинную свободу друг от друга. Это было в тот вечер, когда они отправились в город, в местный кабачок.
Уорден снова вынул бутылку виски из шкафчика и сделал большой глоток. Тут ему вдруг пришла в голову интересная мысль — он подошел к столу и поставил бутылку на угол, решив больше не убирать ее в шкаф.
Затем он тяжело опустился в кресло, закинул руки за голову и положил ноги на стол. Так, удобно устроившись и хитро поглядывая на стоящую на углу стола бутылку, он стал ждать прихода Росса. «Может быть, это он подливал воду в мое виски? — думал Уорден. — что он может сделать, увидев меня в таком виде? Перевести в другую роту? Снять с должности, как он это сделал с Айком Гэловичем?»
Старший лейтенант Росс, войдя в канцелярию, как будто и не заметил бутылки на столе Уордена. Он подошел к Уордену, протянул ему руку и представился, не обратив внимания на гражданский костюм старшины роты и на весь неопрятный вид Уордена.
«Он знает, что без меня ему не справиться с ротой», — г- с удовольствием отметил про себя Уорден.
— У меня для тебя новости, старшина, — фамильярным тоном произнес Росс, вынимая из кармана какой-то листок бумаги. — Тебе не потребуется проходить обучение на офицерских курсах. Ты можешь просто сдать экзамен. Начальство учло твой опыт и долголетнюю службу. Полковник Делберт написал рапорт и просил за тебя.
Уорден промолчал. «Интересно, — подумал он. — Неужели они рассчитывают, что я обрадуюсь этому?»
— Вот вопросник к экзаменам, которые состоятся в следующий понедельник, — продолжал Росс и протянул Уордену листок.
— Спасибо, — лениво сказал Уорден. — Мне это по потребуется. Не хотите ли выпить, лейтенант?
— Не возражаю, — ответил обрадованно Росс. — Полковник Делберт угадал, когда сказал мне, что ты именно так и поступишь. Он сказал, что ты наверняка откажешься взять вопросник, но все равно велел отдать его тебе, чтобы ты знал: мы все поддержим тебя.
Уорден со злостью наблюдал за тем, как Росс взял бутылку и откупорил пробку.
— Что-то виски слабое, — заметил Росс.
— Какая-то сволочь развела его водой, пока я был в отпуску, — сказал Уорден, уставившись строгим взглядом на Росса.
— Жаль.
— Знаете, — улыбнулся Уорден, — я удивляюсь старине Делберту. Мне казалось, что он готов сделать все что угодно, чтобы выгнать меня из части. Вместо этого он помогает мне. Особенно странно это выглядит, поскольку в последние три или четыре месяца отношения между ним и Холмсом были очень натянутые.
— Насколько я могу понять, — сказал Росс, — полковник высоко ценит тебя как солдата. Настолько высоко, что даже личные соображения не могли удержать его от того, чтобы не содействовать тебе в получении офицерского звания.
— Но ведь это и в его интересах?
— Конечно. И в моих тоже.
Уорден молчал. Сказать ему было нечего. Он презрительно взглянул на Росса, но и это ничего не изменило. Очевидно, подумал Уорден, все пойдет точно так же, как было с сержантом Уэлманом из первой роты, который подал рапорт о зачислении на офицерские курсы в январе. Тогда все офицеры батальона помогали сержанту выполнять задания, а сам Уэлман так и не научился различать колонну от цепи. Сейчас он был уже вторым лейтенантом и служил в девятнадцатом полку.
— Жаль, что так получилось с твоим виски, — сказал Росс, взглянув на часы. — Мне, пожалуй, пора на завтрак в офицерский клуб. Увидимся после обеда. Если у тебя возникнут какие-нибудь вопросы при подготовке к экзаменам, рад буду помочь.
После того как Росс ушел, Уорден взялся за изучение вопросника. «Понятно, почему в офицерах ходят всякие болваны, — размышлял Уорден, — раз на экзаменах им задают такие детские, наивные вопросы». Уорден мог дать исчерпывающий ответ на любой из вопросов, которые значились в вопроснике. «Если у тебя возникнут какие-нибудь вопросы…» Этот Росс, наверное, дрянь», — продолжал размышлять Уорден. Он сунул листок в карман, взглянул в окно и увидел, как Росс идет по двору казармы. «Даже форму-то носить не умеет как следует. Тоже мне офицер, — злился Уорден. — Старается показать себя джентльменом, манерами своими красуется».
Уорден встал, взял со стола бутылку и спрятал ее снова в шкафчик. «Пошли вы ко всем чертям с вашими экзаменами!» — проворчал он.
Но вечером, когда Пит куда-то ушел по своим делам, Уорден снова стал внимательно изучать вопросник. В понедельник утром в штабе полка состоялись экзамены. Уорден взял контрольный листок и аккуратно ответил на все вопросы. Ему потребовалось на это менее половины отведенного двухчасового времени. Сдав контрольную работу второму лейтенанту, в задачу которого входила регистрация затраченного на экзамены времени, Уорден отправился обратно в канцелярию роты.
Не успел он прийти, как Розенберри вручил ему текст директивы военного министерства о том, что осенние учения должны начаться двадцатого числа, то есть через два дня.
До самого дня отбытия на учения Уорден не указывал в рапортичках, что Прюитт отсутствует в части. Но в последний день он отметил, что Прюитт находится в самовольной отлучке. Таким образом, у Прюитта, по расчетам Уордена, было бы всегда алиби на неделю, если бы кто-нибудь вздумал заняться расследованием убийства Фэтсо Джадсона. Уорден считал, что он сделал все, что мог.
Вечером, перед выступлением полка на учения, Уорден отправился в кафе «Голубой шанкр», находившееся неподалеку от заведения мадам Кайпфер. Здесь всегда бывали солдаты из местного гарнизона, но в этот вечер в кафе было пусто — все готовились к выступлению на учения.
Уорден пробыл в кафе около четырех часов, разговаривая с официанткой Розой.
Прюитт не появлялся. Роза рассказала, что она не помнит, чтобы он приходил сюда в последние дни, но про себя Уорден подумал, что даже если бы Прюитт и был тут, то Роза все равно ничего не сказала бы об этом ему, Уордену. И она и бармен хорошо знали дела каждого солдата, чуть ли но лучше, чем офицеры части.
И все-таки Уорден надеялся, что Прюитт появится в кафе. Конечно, он мог больше не вернуться в часть, но вряд ли он удержится, чтобы не попытаться узнать о новостях в роте.
Утром полк выступил на учения, и Уорден сразу снял Прюитта с довольствия, как находящегося в самовольной отлучке. Росс, сильно нервничавший по поводу подготовки к первым за время его службы учениям, сначала очень разозлился, узнав о проступке Прюитта. Он готов был тут же отдать его под суд. Уордену пришлось объяснить Россу, что Прюитт, видимо, просто напился и наверняка возвратится через день-два. Только тогда Росс согласился обойтись в отношении Прюитта наказанием в рамках своих дисциплинарных прав как командира роты. «Да, Россу придется попотеть, чтобы усвоить законы армейской жизни, — думал Уорден. — Я мог бы многому его научить за эти два месяца, пока мне не присвоят офицерского звания».
Уорден рассчитывал, что Прюитт, узнав о начавшихся учениях, поспешит вернуться. В том, что он узнает об учениях, Уорден не сомневался, об этом на Гавайских островах знали все. Колонны военных грузовиков двигались через город, создавая пробки на улицах, а во всех важнейших зданиях были установлены пулеметные посты. Такой бывалый солдат, как Прюитт, не мог этого не заметить.
Уорден занялся оборудованием командного пункта на берегу залива Ганаума и ждал появления Прюитта, сам удивляясь тому, что судьба этого парня так его волнует. Откуда такие сентиментальности? Почему ему так хотелось спасти от наказания человека, которого он с первого дня появления в роте считал круглым болваном?
Когда прошло несколько дней и Прюитт не появился, Росс пришел в ярость. Уорден переносил случившееся так, будто речь шла не о Прюитте, а о нем лично.
Он решил, что Прюитт не возвращается потому, что все еще опасается ареста за убийство Фэтсо. В этом он видел главную причину отсутствия Прюитта. «Как же сообщить ему, что с делом Фэтсо все кончилось?» — раздумывал он. Но, чтобы сделать это, нужно было прежде всего знать, где находится Прюитт. Конечно, если бы не учения, то это не составило бы большого труда, но…
Учения начались точно так же, как в минувшем году и как начинались много лет подряд. Ничего нового в них не было. Войска на автомобилях выдвигались к побережью, оборудовали оборонительные позиции согласно заранее намеченному плану и ждали приказа начать «боевые действия». Седьмой роте предписывалось оборонять участок побережья, между островом Сэнд в бухте Гонолулу до мыса Макапуу. Это был один из самых лучших участков на острове. Здесь находилось множество богатых поместий, день и ночь работали бары и кафе, где солдаты легко и просто заводили знакомства с прислугой. Но поскольку всем было известно, что сразу после начала «боевых действий» рота должна будет покинуть этот район, никто из солдат дальних планов не строил.
В этом году задача учений сводилась к тому, чтобы отразить нападение десанта «противника» на северной оконечности острова. В составе сил «противника» действовали два пехотных полка и один артиллерийский дивизион. «Обороняющиеся» были представлены двумя пехотными полками, а также подразделениями полевой и береговой артиллерии. «Противник» высадил десант на третий день учений.
Два дня ушло на то, чтобы совершить тридцатипятикилометровый марш через Вахиаву и Вапялуа, где рота соединилась с другими подразделениями полка и заняла оборону. Весь первый день после прибытия в новый район солдаты рыли траншеи, а потом их посадили в автомашины и отвезли на другой конец острова, в резерв.
На совершенно открытой местности, где нельзя было ни на минуту укрыться от солнца и пыли, солдаты роты снова рыли траншеи и готовились к инспекторскому смотру. Наконец этот смотр состоялся, но и после него, в течение двух недель, рота оставалась в том же районе и ни в каких действиях не участвовала. Целыми группами солдаты слонялись без дела, играли в карты, рассказывали друг другу о своих наметившихся знакомствах с девочками в прибрежном районе и ждали, когда их снова туда отправят. Так продолжалось, пока не пришло известие, что «боевые действия» закончились, нападение «противника» отражено. Рота снова погрузилась на автомашины, чтобы отправиться обратно в свой гарнизон, где хоть и не было прибрежных красоток, но был долгожданный душ. Словом, все шло так, как всегда было на учениях.
И вдруг картина переменилась. Вместо того чтобы направиться в Скофилд, автомашины доставили роту обратно на прибрежные позиции. Одновременно из Скофилда прибыли грузовики с шанцевым инструментом и мешками цемента. На одном из грузовиков оказалось даже тридцать отбойных молотков.
Никто не мог понять, зачем все это делается.
И тут пришел приказ строить долговременные огневые точки. Вместо полевых палаток, привезенных с учений, начали устанавливать пирамидальные палатки стационарного типа с противомоскитными сетками. Все это тоже было доставлено из Скофилда.
Уорден во второй раз отправился к заливу Ганаума, где оборудовался командный пункт, а Прюитт все еще не возвращался в часть.
Даже такой старожил, как Пит Карелсен, не помнил ничего подобного. Раньше рота всегда выезжала к побережью, оборудовала тем небольшой палаточный лагерь и несколько дней спустя возвращалась обратно в казармы. Так было всегда, и предполагалось, что так будет и на этот раз. Все хорошо понимали, что если противник появится в этом районе с моря, то ему не составит труда уничтожить роту и другие подразделения, располагавшиеся без всяких укрытий, но никто не придавал значения такой опасности. Люди считали, что никакой враг не нападет на этот остров.
Большое удовольствие доставляла солдатам возможность приводить в лагерь женщин, якобы для знакомства с военной техникой. Женщины, приходившие в лагерь, не без любопытства посматривали на пулеметы, слушали хвастливые пояснения солдат о смертоносности их огня, иногда даже получали разрешение взяться за рукоятки пулемета и покрутить их, изображая стрельбу по цепи врага. Устоять перед таким соблазном не могла ни одна женщина из окрестных поселений, ни американка, ни филиппинка.
По слухам, доходившим до солдат роты, остальные пехотные подразделения занимались такой же работой — строили долговременные огневые точки. Ио только у солдат седьмой роты имелись все условия, чтобы как следует поразвлечься.
Если кто в роте и смотрел на все происходящее с недоумением, так это Милт Уорден. Он одни не пользовался предоставившейся возможностью поразвлечься. Он один задавал себе тревожный вопрос: по означают ли все эти приготовления начала войны? Ему всегда хотелось узнать, как начинаются войны, но ни в одной книге почему-то об этом не писалось. Авторы, все как один, избегали этого вопроса. Ие решался его поднять и Уорден. Он опасался представить себя в глупом виде. Кроме того, он считал бессовестным портить веселье, которым пользовались все, кроме него.
Работа продолжалась целый месяц. Это было прекрасное время, хотя был отдан приказ, запрещавший выдавать увольнительные. Но кому нужна была увольнительная в этих условиях? Саперные роты доставляли необходимые строительные материалы, готовые броневые колпаки для дотов. Строительно-монтажные работы вели солдаты саперной роты. По ночам солдаты были полностью предоставлены самим себе. Офицеры редко приходили на строительную площадку днем, а ночью этого вообще никогда не случалось. Солдаты старались не очень утомлять себя работой днем, чтобы сохранить силы на ночные развлечения. После ночных попоек они чувствовали себя настолько разбитыми и уставшими, что при всем желании не могли бы работать усердно. Поэтому-то работа и затянулась на целый месяц.
Иначе было на строительстве позиции номер двадцать восемь у мыса Макапуу. Здесь было совсем не так хорошо. Тридцать отбойных молотков предназначались именно для этого участка. А поскольку для работ здесь назначили целый взвод, то с солдатами неотлучно находился офицер. Женщин можно было встретить только в десяти — пятнадцати километрах отсюда. Ни баров, ни других увеселительных заведений поблизости не имелось.
Мыс Макапуу являлся самым уязвимым участком в районе обороны. Если бы противник высадился у Канеохе, то он смог бы двигаться к Гонолулу только по двум дорогам — дороге Пали и шоссе Каланианаоле, у мыса Макапуу. Позиция у мыса оборонялась взводом оружия под командованием Пита Карелсена и пехотным взводом. Солдаты обоих взводов трудились, как рабочий батальон.
Постепенно, но мере того как заканчивалась работа на других участках, а у Макапуу дела не двигались с места, сюда перебрасывалось все больше и больше людей. Наконец здесь собралась вся рота и работать начали в три смены, круглые сутки. Работали с энтузиазмом. Особенно высокой производительности добилась ночная смена, которой руководил Уорден. Повара добровольно оставались работать на ночь, чтобы готовить людям бутерброды и кофе. Маззиоли, приехав сюда из Скофилда на два дня, надел свой рабочий комбинезон, которым никогда раньше не пользовался, и удивил всех своими способностями землекопа. Люди обвертывали стертые до крови руки носовыми платками и продолжали трудиться, не жалея сил.
За месяц все было сделано, и рота отправилась обратно в казармы. У многих болели плечи, распухли кисти рук, ныли суставы.
Так было двадцать восьмого ноября тысяча девятьсот сорок первого года.
В те шесть недель, с шестнадцатого октября по двадцать восьмое ноября, когда рота находилась на учениях и солдатам приходилось много трудиться, Роберт Прюитт все еще наслаждался свободой, правда приобретенной довольно дорогой ценой.
Ко времени начала учений он чувствовал себя еще неважно, рана побаливала, особенно но ночам. Не раз он вынужден был вставать ночью и ходить по комнате или курить, сидя в кресле, чтобы как-то отвлечься.
Когда в учениях наступили самые горячие дни, когда «обороняющиеся» отражали высадку десанта «противника», Прюитт в это время почувствовал себя лучше. Но он понял, что пятьдесят процентов удовольствия, получаемого от свободы, которой он пользовался, теряется из-за того, что перед ним все время стоит перспектива возвращения в часть.
Прюитт, конечно, знал о начавшихся учениях. О них ему рассказали подруги еще за два дня до начала учений. Кроме того, об учениях писали газеты, и Прюитт каждый день внимательно знакомился со всеми новостями.
Обычно он не очень доверял газетным сообщениям и раньше газет практически не читал, а здесь, в доме Альмы, чтение газет стало для него необходимым занятием. Ради чтения газет Прюитт отказывался от слушания пластинок, приготовления коктейлей и прогулок на балконе.
Подруги еще крепко спали, когда Прюитт вставал, готовил себе завтрак, а затем усаживался в кресло и погружался в чтение газет. Как правило, на это у него уходило все утро, особенно если в газете оказывался интересный кроссворд. К этому времени девушки вставали, и Прюитт завтракал вместе с ними второй раз. По воскресным дням газет хватало Прюитту до трех-четырех часов дня, и он был невероятно рад этому.
В газетах, конечно, ничего не говорилось о строительстве оборонительных сооружений во время учений, и Прюитт ничего не знал о тех трудностях, которые выпали на долю роты, пока наконец он не отважился побывать в кафе «Голубой якорь» и поговорить с Розой.
Чтение книг по-прежнему оставалось главным времяпрепровождением Прюитта. Увлечение книгами не было для него чем-то новым. У Прю уже был такой период, когда он читал запоем, — во время пребывания в госпитале в форту Майер. Там имелась небольшая, но хорошая библиотека, и Прюитт прочитал чуть ли не все книги, тем более что других занятий не находилось. Он набрасывался на книгу, как голодный на еду. Как, попробовав небольшую порцию какого-то вкусного блюда, человек загорается желанием наесться до отвала, так и с книгой, — прочтя страницу, человек не может успокоиться, пока не дочитает всю книгу до конца.
Прюитт прочитал от корки до корки все книги, которые имелись в библиотеке Жоржетты, даже самые плохие из них, далекие от реальной жизни, — эти книги тоже нужны были Прюитту: он читал их, чтобы убить время.
Прюитт проводил за чтением чуть ли не круглые сутки. Если девушки просыпались в полдень или возвращались домой поздно ночью, они всегда находили его за чтением книг или газет. Он обычно сидел в кресле, а рядом на столике стояла бутылка. Прюитт даже установил, что если выпить три-четыре рюмки, то книги приобретают больший интерес, их содержание кажется более реалистичным. Чтение настолько захватывало его, что даже на вопросы подруг он отвечал односложно, как будто недовольный тем, что его отрывают от важного дела.
Альме все это было не по душе. Она пыталась вступить с ним в разговор, но он никак не реагировал на ее попытки, продолжал сидеть, уткнувшись в книгу. Тогда Альма обиженно уходила в другую комнату и включала проигрыватель на полную громкость. А вообще Альма очень редко включала проигрыватель.
За три дня второй недели своего пребывания в доме подруг Прюитт прочел все, что было в коллекции Жоржетты, и стал теперь каждый день напиваться до бесчувствия. Обычно ему удавалось прочитать две-три книги в день, и он как-то не задумывался над тем, что запас книг истощается. А теперь, оказавшись без дела, он впал в глубокий запой. Пьяному, ему вдруг начинало казаться, что Жоржетта очень похожа па героинь тех книг, которые она так старательно собирала.
Когда Альма вернулась с работы и нашла его лежащим у дивана в совершенно бесчувственном состоянии, она подняла страшный скандал, излила на него всю злость, накипевшую у нее с тех пор, как он увлекся чтением. Скандал закончился примирением. Прюитт обещал бросить пить, если она будет приносить ему книги из библиотеки. Ни у Альмы, ни у Жоржетты не было карточки в библиотеке, но Альма как-то сумела ее добыть и стала регулярно приносить ему книги. В основном это были различные детективы. Оказавшись в положении убийцы, Прюитт заинтересовался всем, что связано со свершением и раскрытием преступлений. Он прочитал огромное множество детективов, но ни в одном из них так и не сумел найти что-нибудь похожее на свои собственные переживания. Скоро все уголовные романы и повести ему надоели.
Прюитт вспомнил вдруг, как много и часто Мэллой рассказывал о Джеке Лондоне. К удивлению Альмы, он попросил ее взять в библиотеке книги этого писателя и по-настоящему увлекся ими.
Хотя при чтении книг Лондона Прюитту пришлось прибегнуть к помощи словаря, он все же читал их быстрее, чем другие книги. Ему казалось, что автор пишет об очень простых и близких ему вещах. Теперь он понял, почему Мэллой так высоко ценил Лондона.
Читая роман «Мартин Иден», Прюитт сделал для себя вывод, что совсем неплохо вести список книг, которые следовало бы прочитать, как это делал Мартин. Среди произведений Лондона оказалось очень много таких книг, которые Прюитт взял себе на заметку, о которых он раньше никогда не слыхал. Свои записи Прюитт вел в маленьком блокнотике, который Альма купила по его просьбе. Заглядывая в блокнот, Прюитт, как ребенок, радовался все увеличивавшемуся списку. Он дал себе клятву прочитать эти книги во что бы то ни стало и с гордостью думал, что при следующей встрече с Мэллоем ему уже не нужно будет лишь слушать его раскрыв рот — он сможет возражать ему, спорить с ним.
Альма принесла книжку Томаса Вульфа, и из нее Прюитт снова выписал в свой блокнот целый список книг, которые нужно прочитать. Скоро в его блокноте оказалось записано столько книг, что, даже по самым строгим подсчетам, ему потребовалось бы больше года, чтобы прочитать их.
Однажды Прюитт вдруг остро почувствовал, что не сможет прочитать всю намеченную литературу, и сразу же потерял вкус к чтению. Другой причиной, положившей конец его увлечению книгами, явилась бурная сцена, которую ему устроила Альма.
Однажды утром она встала раньше обычного и, пока Жоржетта спала, взяла Прюитта в оборот. В то утро он, сидя в кухне, читал еще одну книгу Томаса Вульфа, ту самую, где рассказывалось о молодом пареньке, приехавшем в Нью-Йорк из провинции, чтобы стать писателем. Этой книги Прюитт так и не кончил, не узнал, как сложилась судьба паренька. Войдя в кухню, Альма тут же ринулась в бой.
— Я хочу знать, что ты намереваешься делать? — спросила она, снимая с конфорки кофейник, в котором Прю варил себе кофе.
— Когда? — спросил он.
— Сейчас, завтра, в любое время. — Альма строго взглянула на увлекшегося чтением Прюитта и сказала: — Закрой книгу и выслушай меня. Что ты намерен делать?
— О чем ты говоришь?
— О наших делах, — продолжала Альма. — И хватит тебе читать. Мне надоело все время разговаривать с книжной обложкой.
— А что плохого в наших делах?
— А что хорошего? — ответила Альма. — Мы с тобой почти не разговариваем. Ты смотришь на меня как во сне, как будто даже не знаешь меня. Меня зовут Альма, помнишь? Или совсем забыл? Ты не приходил сюда почти полгода, а потом явился раненый…
— Может быть, это хорошо, что меня ранили. Именно тогда я и вспомнил о тебе, — попробовал отшутиться Прюитт, но шутка получилась невеселой.
— Не можешь же ты рассчитывать жить вот так у нас всегда, — зло сказала Альма. — Мне кажется, настало для тебя время что-то решить. Вернешься ли ты в часть, останешься ли жить и работать здесь, попытаешься ли вернуться в Штаты? Вот я и спрашиваю, что ты намерен делать?
Прюитт оторвал кусочек газеты и сделал из него закладку в книге, там, где кончил читать.
— Честно говоря, я еще ни о чем не думал. А разве это так срочно?
— Ух, какой у тебя невкусный кофе, — произнесла Альма. Прюитт уловил в ее голосе явное раздражение и понял, что она, конечно, недовольна не кофе, а им самим. — Надо было как следует вымыть кофейник. — Альма вылила кофе из своей чашки в раковину, потом вымыла кофейник и, сделав новую заправку, поставила его на нлнту.
Прюитт внимательно следил за ее ловкими движениями. Волосы Альмы все еще были не причесаны после сна, на полотняном халатике виднелись следы пудры. Прюитту захотелось снова взяться за чтение, но он взглянул на строгое лицо Альмы и отодвинул от себя книгу подальше. Альма села напротив него за стол и повторила свой вопрос:
— Ну, так что же ты собираешься делать?
— Ничего. И зачем мне пока беспокоиться? У меня все в порядке.
— Конечно в порядке. Но меньше чем через год я уеду отсюда в Штаты, и ты за это время должен что-то решить.
— Хорошо. Я подумаю. Время еще есть. А пока почему бы тебе не оставить меня в покое?
— Ты, конечно, не поедешь со мной в Орегон, — холодно, даже слишком холодно сказала Альма, — если ты имеешь в виду это.
Прюитт действительно об этом думал, но не сейчас, а давно.
— Разве я просил тебя взять меня с собой?
— Нет, но я не удивлюсь, если увижу, что ты уже собрал вещи, чтобы отправиться в путь.
— Почему бы тебе не подождать, пока я не попрошу тебя об этой милости? Вот тогда бы ты и могла отказать мне.
— Потому что мне вовсе не хочется, проснувшись в каюте лайнера, увидеть тебя рядом.
— Хорошо. Этого не случится. Поверь мне. А теперь успокойся и перестань мучить себя раздумьями о том, что будет со мной. Я уже сказал: у меня все в порядке.
— Конечно. За последние три недели ты только и занимался тем, что сидел дома и почитывал книжечки, напивался и волочился за Жоржеттой. У тебя действительно все в порядке.
— Это тебя и беспокоит?
— Может быть, ты собираешься остаться здесь, после того как я уеду, и переключиться на Жоржетту?
Прюитт уже думал об этом раньше, но его страшно разозлило, когда об этом заговорила Альма.
— Неплохая идея, — ответил он.
— Да, неплохая, но только на первый взгляд. Жоржетта может оказаться не в состоянии жить в этой квартире и содержать тебя так, как ты привык. Ведь и сейчас ты обходишься нам недешево. Я, например, уже выхожу за рамки своего бюджета.
— Мы как-нибудь устроимся, — поддразнивал Альму Прюитт.
— Если у тебя такие планы, — продолжала Альма, — то убирайся сейчас отсюда ко всем чертям и не возвращайся сюда, пока я не уеду! Я не хочу так больше жить! И уж если дело дошло до этого, то мне кажется, Жоржетта все-таки предпочтет остаться со мной, а не с тобой.
— Может быть. Вы ведь старые друзья.
— Я лично не сомневаюсь в этом. Тем более что в плате за квартиру есть и моя доля…
— О’кей, — Прюитт с трудом выкарабкался из-за стола и встал. — Ты хочешь, чтобы я ушел сейчас же?
Глаза Альмы расширились, она тяжело вздохнула, но промолчала.
Прюитт взглянул на нее и победоносно улыбнулся.
— А куда ты пойдешь? — спросила Альма.
— Какая разница!
— Будь благоразумен, — зло сказала Альма.
Прюитт снова улыбнулся, сознавая, что преимущество переходит постепенно к нему. Теперь уже их беседа стала напоминать игру в теннис — один сет за мной, один — за тобой.
— Я могу пойти куда угодно, — сказал он, твердо решив не уступать полученного преимущества. — Могу, например, пойти на пляж. Могу найти себе какую-нибудь девчонку и жить у нее. Могу даже вернуться в часть, ведь там никто не знает наверняка, что Фэтсо убил я.
— Ты же сам накинешь на себя петлю, — зло сказала Альма. — И хорошо это знаешь. Я не хочу, чтобы ты уходил отсюда раньше, чем найдешь подходящее место. За кого ты меня принимаешь? Ты же знаешь меня… И ты можешь вовсе не уходить отсюда, если не хочешь. Я бы хотела, чтобы ты остался.
— Это видно по тому, как ты сейчас со мной разговариваешь.
— Мне просто больно видеть, как ты заигрываешь с Жоржеттой, знать, что ты вынашиваешь планы перебраться к ней, как только я уеду. Или ты думаешь, что мне это безразлично?
— А какого черта ты от меня хочешь? Хочешь, чтобы я оставался тебе верным, пока ты считаешь возможным терпеть меня, а потом проводил тебя в Штаты и благословил на выгодное замужество? Интересно, как, по-твоему, я должен себя чувствовать при этом? Плакать? Ты хочешь от меня слишком многого.
— Мне кажется, совсем немного просить тебя оставаться верным, — взволнованно сказала Альма, — пока я здесь. Разве эта моя просьба такая уж невыполнимая?
— Очень трудно оставаться верным женщине, если она наотрез отказывается от ласк.
— Еще труднее ласкать мужчину, который не верен тебе и не ценит тебя как женщину, — парировала Альма. — Если он все время смотрит на тебя каким-то туманным взглядом, как будто откуда-то издалека.
— Ну так как? Ты хочешь, чтобы я ушел, или не хочешь?
Преимущество снова стало переходить на ее сторону, и он спешил восстановить положение, будучи твердо уверен в своих силах. Но и Альма знала, что Прюитт просто упрямится, чувствовала, что может добиться своего, если проявит твердость.
— Еще раз говорю тебе: будь благоразумен, — решительно произнесла Альма. — Я не хочу, чтобы ты уходил, я сказала тебе об этом. Но Жоржетта — моя подруга, и если ей придется выбирать между мной и тобой, то мне кажется, она останется верна нашей дружбе. Имей это в виду.
Прюитт снова сел за стол.
— Но она никогда с тобой больше не встретится, после того как ты уедешь, — сказал он, только чтобы показать Альме, что не желает уступать своих позиций.
— Когда я уеду, можешь делать что хочешь.
— Черт знает что! Лучше я вернусь в часть и буду служить, как служил. В армии все-таки легче, чем с тобой.
Альма встала из-за стола, сняла кофейник с конфорки и потушила плиту. Затем она вернулась к столу и молча смотрела, как бурлит в кофейнике кофе.
— О, Прю, — сказала она, резко повернувшись к Прюитту, — зачем тебе нужно было это? Зачем ты убил его? Нам было так хорошо до этого. Зачем ты все испортил?
Прюитт сидел, опершись локтями о стол, и спокойно смотрел на Альму.
— У меня всегда так, — просто, без всяких эмоций произнес он. — Я всегда портил все, к чему прикасался. Не знаю, почему так происходит, по факт остается фактом.
— Мне иногда кажется, что я совсем не знаю тебя. Бывает, что ты для меня становишься совсем чужим. Когда Уорден приходил ко мне, то он сказал, что ты и в тюрьму попал просто из-за упрямства. Он уверял, что если бы ты захотел, то все обошлось бы.
Прюитт вздрогнул от неожиданности и резко спросил:
— Он что, приходил к тебе снова?
— Нет, он был здесь всего один раз, когда тебя посадили в тюрьму. А почему ты так… испугался?
— Сам не знаю, — ответил Прюитт.
— А разве он мог бы тебя выдать? — спросила Альма. — Неужели он способен на это?
— Не знаю, — тихо произнес Прюитт, разглядывая ногти на руках. — Честно говоря, не знаю. Не могу понять, что за человек этот Уорден… Знаешь, — продолжал Прюитт, — иногда я жалею, что уже не в тюрьме. Там было все очень просто. Там я знал, кого ненавидеть. Знал, на кого опереться. Я мог ненавидеть своих врагов и не мучить себя мыслями о том, как отомстить им. Ведь отомстить все равно не было никакой возможности.
— После того как тебя выпустили, ты даже не позвонил мне. Девять дней сидел в казарме и не пришел ко мне, — сказала Альма, возвращаясь к прежней теме разговора.
— Да я же просто оберегал тебя.
Альма встала из-за стола, подошла к нему и прижала рукой его голову к себе. Впервые за все время пребывания Прюитта в ее доме она почувствовала такой прилив нежности к нему.
— О, Прю, Прю, — ласково прошептала она, — милый.
И на этот раз все было так, как всегда, когда между ними возникала ссора и когда они, вдоволь изругав друг друга, мирились. Нужно было сильно разозлиться, чтобы под конец понять. что они нужны друг другу. Это был довольно неприятный путь к взаимной близости…
Они услышали, как Жоржетта встала с постели. Они сидели за столом и пили кофе и чувствовали себя почему-то двумя стариками, и это давало нм ощущение такой близости, какой они не испытывали даже в самые интимные моменты.
Жоржетта, легко неся свое грузное тело, буквально ввалилась в кухню. Прюитту она сразу опять напомнила героинь книг из ее библиотеки.
Альма ревниво взглянула на Прюитта, а он старался не смотреть на Жоржетту. Даже разговаривая с ней, он смотрел либо на Альму, либо куда-то в сторону.
Спустя полчаса Жоржетта встала из-за стола и, надув губы, ушла к себе в комнату одеваться. В этот день она раньше обычного отправилась на работу, сказав, что ей нужно еще зайти в магазин.
Альма тоже ушла рано. Оставшись один, Прюитт попытался было взяться за чтение, но утренний разговор с Альмой, видимо, прикончил увлечение книгами, которое и так уже начинало исчезать. Прюитт только перелистал книжку — и все. Даже несколько рюмок виски не вывели его из того подавленного состояния, в котором он находился с утра.
«Что же делать?» — подумал он.
У Альмы был подаренный полицейским пистолет, который вместе с пачкой патронов она хранила в столе. Прюитт решил, что оружие ему не помешает.
Как бы там ни было, он никогда не вернется в тюрьму. Вернуться в старую тюрьму, быть там вместе с Анджелло, Мэллоем, Бэрри и остальными — это было бы еще туда-сюда, но попасть в новую тюрьму, где не будет прежних друзей и где наверняка окажется новый Фэтсо — этого он ни за что не хотел.
Прюитт извлек из пистолета патроны, видимо находившиеся там уже несколько лет, и перезарядил его новыми, положив себе в карман еще несколько штук. Затем он взял деньги, которые Альма хранила здесь же, в столе, вышел из дому и направился в город, решив нанести визит Розе, в «Голубой якорь».
Он испытывал огромное удовольствие от пребывания на улице, на свежем воздухе, и хотя рана еще чуть-чуть побаливала, это не мешало ему идти. Прюитту пришлось надеть куртку, чтобы скрыть висевший у пояса пистолет, но это была легкая куртка, и Прюитт даже на солнце не чувствовал жары.
Проехав на автобусе несколько остановок, он вышел неподалеку от бара «Лонг Кэбин». Здесь все выглядело точно так же, как несколько недель назад.
Когда Прюитт вошел в «Голубой якорь», там было пусто. Только несколько моряков сидели за стойкой, пили пиво и болтали с Розой. Никого знакомых Прюитт не видел.
Он уселся за столик и заказал виски с содовой, стараясь не привлекать к себе внимания. Рядом с ним уселся и бармен. От него Прюитт узнал, что вся рота находится у мыса Макапуу и занята строительством дотов. Поэтому здесь никого из роты не было, с того дня как начались учения.
Спустя некоторое время к пому подошла Рола и, улыбаясь, спросила, как он чувствует себя в штатской одежде. Сначала это его испугало и удивило, но он сразу взял себя в руки и принял ее вопрос в шутку, громко рассмеявшись. Никто не спрашивал его о Фэтсо, и это окончательно успокоило Прю. Еще около получаса он разговаривал с Розой, и все время разговор вертелся вокруг того, как хорошо быть свободным, штатским человеком.
Прюитт и сам не мог точно сказать, зачем он пришел в «Голубой якорь». Может быть, он рассчитывал встретить здесь кого-нибудь из своей роты, но он не знал, что рота выехала на учения к мысу Макапуу. Он знал, что это большой риск — явиться сюда, но считал, что никто из солдат-сослуживцев не выдал бы его, разно только Айк Гэлонич, но тот никогда не приходил и «Голубой шанкр».
От Розы Прюитт узнал, что Айка сняли с должности примерно па следующий день, после того как Прюитт ушел из части. Роза рассказала ему и о том, что Уорден представлен к присвоению офицерского звания, но пока его не получил. Новый командир роты, как сказала Роза, оказался не таким уж плохим парнем, как этого ожидали.
Чем больше они разговаривали, тем сильнее становилось у Прюитта желание снова увидеться с товарищами по службе. Он был убежден, что им сейчас приходится нелегко на строительных работах, но, вместо того чтобы радоваться своему отсутствию там, у мыса Макапуу, он всей душой жалел об этом.
Прюитт пробыл в «Голубом якоре» примерно до десяти часов, съел хорошую порцию котлет, примерно па одну треть приготовленных из каши, но остался едой очень доволен, сказав, что за последние три недели ничего вкуснее не ел.
За столиками становилось все больше и больше народу, но в основном это были матросы — солдаты в последнее время здесь почти не появлялись.
Незадолго до того, как Прюитт собрался уходить, Роза снова подошла к нему и сказала, что еще до начала учений сюда приходил Уорден и интересовался, не появлялся ли он, Прюитт. Роза спросила, что ей сказать Уордену, если он снова сюда придет.
— Скажи ему, что я был здесь, что соскучился по нему, — ответил Прюитт. — Скажи, что я хочу увидеться с ним.
Ответ Прюитта не удивил Розу. Она хорошо знала солдат и понимала пх чувства.
Прюитт вернулся домой около двенадцати. Он снопа ехал и автобусе, а не и такси. Может быть, он отказался от такси потому, что чувствовал себя в автобусе свободнее, находясь среди людей, спокойно следовавших по своим делам, не вздрагивая каждый раз, когда автобус на перекрестке проезжал мимо полицейского.
Дома Прюитт положил пистолет обратно в ящик. Он уже спал, когда Альма и Жоржетта вернулись домой около половины третьего.
Именно после того как Роза рассказала ему об Уордене, Прюитт решил еще раз побывать в «Голубом шанкре». Он знал, что это рискованно, что искушает судьбу, и все-таки принял такое решение.
Четыре раза он приходил в кафе, но только на пятый ему удалось встретить Уордена. Каждый раз он брал с собой пистолет и каждый раз, возвращаясь к Альме, клал его обратно, в ящик стола. Жоржетта и Альма даже не догадывались, что он выходил из дому. Они заметили, что у него поднялось настроение, но не могли понять причины.
Три раза Прюитт никого из знакомых в кафе не встретил. Рота все еще находилась на строительстве дотов у мыса Макапуу.
Четвертый раз Прюитт отправился в кафе двадцать восьмого ноября, в тот день, когда рота вернулась с учений. Он сразу встретил массу знакомых. Все они были загорелые, чисто выбритые, имели бравый, довольный вид. Среди них были Чоут, Анди и Кларк, сержант Линдсей, капрал Миллер, Пит Карелсен, сержант Мэлло и несколько новичков. Прюитту показалось удивительным, что новички, прибывшие в роту за время его отсутствия, так быстро вошли в ритм солдатской жизни и сразу же облюбовали «Голубой шанкр», сделав его пристанищем на свободное время.
Старые знакомые очень обрадовались Прюитту. Они дружески похлопывали его по спине, разговаривали с ним так, будто он только что выиграл крупнейшие соревнования, стал чемпионом, известным всему полку. Среди сослуживцев Прюитт не увидел только Старка, а его Прюитту почему-то хотелось видеть обязательно. Не появлялся здесь и Уорден, но Прюитт не стал ничего о нем спрашивать.
На следующий вечер Прюитт решил рискнуть и снова отправился в кафе. Он считал, что никто из видевших его старых знакомых не станет болтать лишнего. Вместе с тем Прюитт надеялся, что Уорден узнает о его появлении в кафе и придет туда.
Сидя за столиком и потягивая пиво, Прюитт все время следил за дверью. Солдаты входили и выходили из кафе, но Уорден не появлялся, а Прюитт не решался спросить о нем.
Наконец Прюитт увидел Уордена через стеклянную дверь, но тот не вошел в кафе, а скрылся где-то за углом здания, даже не заглянув внутрь кафе. Очевидно, никто из присутствующих, кроме Прюитта, не видел его. Прюитт выждал несколько минут, допил пиво и вышел из кафе.
Уорден стоял на углу переулка и курил.
— Смотрите-ка, кто появился, — сказал он. — Я думал, что ты уже в Штатах.
— А ты Розу видел?
— Сегодня днем. И подумал, что ты должен прийти.
— Послушай, как мои дела?
— Пойдем в бар напротив, — предложил Уорден. — Здесь не место для разговоров, особенно для тебя.
— У меня есть увольнительная.
— Все увольнительные были отменены в день начала учений. А сейчас даже бланки сменили. Кроме того, мне не хотелось бы, чтобы новички видели меня с тобой. Ведь они знают, что ты в самовольной отлучке.
Уорден повел Прюитта в бар на противоположной стороне переулка. Здесь было много солдат, но никто из седьмой роты сюда не ходил. Они заказали виски, и Уорден заплатил за выпивку.
— Почему ты не вернулся после того, как начались учения? — строго спросил Уорден. — Я бы тогда все устроил.
— Не мог. Мне нужно было залечить рану. А что известно по делу Фэтсо? Меня по этому делу не разыскивают?
— Кто такой Фэтсо?
— Фэтсо Джадсон, — сказал Прюитт. — Ты знаешь, о ком я говорю. Фэтсо Джадсон. Не притворяйся.
— Никогда о ием не слыхал.
— Слыхал! — настаивал Прюитт. — Не хочешь ли ты сказать, что и начальство ничего о нем не знает? Что ты притворяешься? Не разыгрывай из себя тайного агента. Я тебя спрашиваю серьезно.
Они разговаривали почти шепотом, сидя за столиком в окружении каких-то подвыпивших артиллеристов. Уорден оглянулся вокруг и тихо сказал:
— Я все расскажу тебе, как есть. Ты можешь поступать как знаешь. Но прежде всего спрячь подальше пистолет. Рукоятку видно из-под куртки.
Прюитт вздрогнул от неожиданности, осмотрелся и тихонько протолкнул пистолет дальше к спине.
— Ну ладно, вернемся к делу, — серьезно сказал Прюитт.
— Хочешь еще пива? — спросил Уорден.
— Хватит тебе дурака валять, давай рассказывай.
— Ты решил вернуться? — задал ему вопрос Уорден.
— В тюрьму я не пойду. Это я точно знаю.
Уорден подозвал официантку и заказал еще две порции виски.
— Никто о Фэтсо ничего у нас не знает. По крайней мере твое отсутствие с этим не связывают, — сказал Уорден.
— Откуда тебе это известно?
— Конечно, точно я этого не знаю, — признался Уорден. — Но никто из военной полиции о тебе не спрашивал. Если бы твое отсутствие в части связывалось с убийством Фэтсо, то полицейские наверняка побывали бы у нас.
— Значит, я могу вернуться, — сказал Прюитт. — Если бы ты знал, друг, как мне надоело скрываться.
— Я должен тебя предупредить, — заметил Уорден. — Если бы ты вернулся через два-три дня после начала учений, то я бы все уладил, и ты мог бы отделаться несколькими нарядами вне очереди. Но ты же отсутствовал полтора месяца. Даже такому болвану, как Росс, я никак не смогу объяснить это. Тебе придется предстать перед дисциплинарным судом.
— В тюрьму я больше не пойду, — заявил Прюитт. — Даже если мне придется скрываться всю жизнь.
— Скажу тебе все напрямик. Я бы мог обещать тебе, что ты отделаешься арестом на гауптвахте, но не стану этого делать. Тебе посчастливится, если тебя отдадут под дисциплинарный суд. Но и в дисциплинарном суде ты наверняка получишь максимум.
— Месяц тюремного заключения?
— Да. И штраф в две трети жалования. Ну а если попадешь под суд военного трибунала, то получишь два месяца тюремного заключения и такой же штраф.
— Но ведь мне могут дать и шесть месяцев тюрьмы?
— Нет, — ответил Уорден. — Я могу тебе обещать, что больше двух месяцев ты не получишь. И потом, я надеюсь, что все обойдется дисциплинарным судом.
— В таком случае, мне незачем возвращаться.
— Не знаю, чего ты хочешь. Пойми, ведь ты был в самовольной отлучке полтора месяца.
— Я и сам не знаю, на что рассчитываю. Знаю только одно: в тюрьму я но пойду, даже на месяц.
Уорден выпрямился на стуле.
— Ну что ж. Поступай как знаешь. Ничего другого я сделать не могу. Росс зол на тебя — он думает, что ты сбежал из-за учений.
Эти слова Уордена ошеломили Прю.
— Но ведь я ушел еще до того, как начались учения. На неделю раньше.
— Об этом Росс не знает.
— Почему?
— Болди Доум, — ответил Уорден, — отмечал, что ты присутствовал это время. Я был в отпуску, а он оставался вместо меня. Когда я вернулся, Болди все еще не отметил тебя в числе отсутствующих. И мне пришлось сделать вид, что я ничего но заметил.
— Но ты же вернулся из отпуска через три дня после того, как я ушел из части?
— Не обольщайся, — раздраженно ответил Уорден. — Я сделал это не для тебя. Будь я на месте, я сразу же сообщил бы о твоем отсутствии. Я всегда считал тебя болваном и сейчас считаю. Не знаю, зачем я только трачу время на тебя?..
— А может, тебе просто совестно, что ты становишься офицером? — улыбаясь заметил Прюитт.
— Я никогда ничего не делаю такого, чтобы потом могло быть совестно, — проворчал Уорден.
Прюитт промолчал. Он больше не пытался узнать, почему Уорден в течение четырех суток скрывал его отсутствие в части.
— Ты считаешь меня неблагодарным? — тихо спросил он.
— Все люди неблагодарны, — зло бросил Уорден. — Я тоже неблагодарен сам себе за все, что делаю для себя.
— Но ведь человек имеет право сам решать, как ему поступить, — спокойно продолжал Прюитт.
— Конечно, каждый сам за себя все решает. И в большинстве случаев решает неправильно, — убежденно сказал Уорден.
— Ты не был в той тюрьме, а я видел, как там убили человека. Его били, пока он не умер.
— Он, наверно, сам виноват.
— Дело не в этом. Никто не имеет права так обращаться с людьми.
— Возможно, ты прав, но это ничего не меняет, — сказал Уорден. — Ничего.
— Тот парень, конечно, сам виноват, но они все равно но имели права убивать его. Парень был моим другом, а убил его Фэтсо Джадсон.
— Ты мне, пожалуйста, о своих горестях не рассказывай, — оборвал Прюитта Уорден. — У меня своих забот хватает. Я тебе сказал все. Больше я ничего сделать для тебя не могу.
— Но ты можешь понять, почему я не хочу снова попасть в тюрьму?
— Нет, не могу! Ну а ты можешь сказать, почему я должен стать офицером?
— Конечно, — сразу ответил Прюитт. — Конечно могу. Я и сам был бы не против стать офицером. Из меня бы вышел неплохой офицер.
— Значит, ты все понимаешь лучше меня, — зло ответил Уорден. — Пошли-ка отсюда, здесь делать больше нечего.
Они встали из-за стола, с трудом протолкались к двери и остановились у выхода, чтобы закурить. На противоположной стороне переулка ярко горели неоновые огни кафе «Голубой якорь». На тротуаре толпились солдаты из Скофилда.
— Красиво, — сказал Прюитт. — Мне всегда нравились неоновые рекламы. Я люблю стоять на углу улицы и смотреть вдоль нее на огни реклам.
Уорден промолчал.
— Хотелось бы мне вернуться в роту, — проговорил Прюитт. — Очень хотелось бы, только не такой ценой, как ты говоришь.
— Тебе не придется сидеть в тюрьме положенный срок только в том случае, если японцы — или кто-нибудь еще — начнут войну. Тогда всех заключенных выпустят.
— Спасибо на добром слове, — ответил Прюитт.
— Ты бы лучше не ходил в «Голубой якорь» и вообще в эту часть города, — сказал Уорден. — После окончания учений в городе все время проверяют увольнительные.
— О’кей. Спасибо. До свидания.
— До свидания.
Уорден перешел улицу и направился к «Голубому якорю», а Прюитт свернул за угол и пошел к центру города. Никто из них даже не оглянулся.
Прюитт хорошо запомнил все, что сказал Уорден о шансах на благополучный исход дела. «Ничего себе… — подумал он. — Если только начнется война…»
На одном из перекрестков Прюитт столкнулся с Родесом и Нэйром. Обнявшись и пьяно покачиваясь, они подошли к нему и предложили выпить по рюмке виски.
— Мы только что из «Ритца», — счастливо улыбаясь, сказал Нэйр, когда они подошли к бару. — Там не так роскошно, как у мадам Кайпфер, но это мне и нравится.
— Я ходил в «Ритц» раньше, до того как перевелся в седьмую роту, — ответил Прюитт. — Там действительно хорошо.
— А когда ты собираешься вернуться? — спросил Нэйр, выходя из бара.
— Не знаю, — ответил Прюитт. — Мне еще пока не надоела вольная жизнь.
— Жаль, что у меня не хватает смелости сбежать в самоволку, — мечтательно произнес Родес. — Да и денег нет.
— А здорово сегодня было в «Рптце»? — пьяно улыбаясь, сказал Нэйр.
Родес рассмеялся.
— Пошли-ка лучше еще выпьем, — предложил он и, когда Прюитт наотрез отказался, взял Нэйра под руку и потянул за собой.
— До свидания, Прю. — Нэйр дружески хлопнул Прюитта по плечу. — Увидимся, когда вернешься. Жаль, что ты не хочешь идти с нами.
Прюитт посмотрел вслед удалявшимся друзьям. Неожиданно острый приступ злости охватил его. Ему захотелось избить первого же попавшегося под руку человека.
Когда Нэйр и Родес исчезли из виду, Прюитт свернул в переулок и, вместо того чтобы пойти к остановке автобуса, направился к «Ритцу».
Публичный дом был переполнен, и Прюитту пришлось довольно долго ждать, пока он увидел Жоржетту. Руки у него стали влажными от пота, лицо покраснело, в горле будто застрял комок. «Наплевать на все, наплевать», — думал он.
Жоржетта стояла в центре огромного зала и с кем-то разговаривала. когда Прюитт подошел к ней и взял за руку. Узнав его, она сразу увела его в свободную комнату, чтобы расспросить, что случилось и почему он пришел сюда. Сначала она смутилась, потом смущение прошло…
Когда он протянул ей деньги, Жоржетта засмеялась и отказалась взять их. Он не уступал, и тогда она, изменившись в лице, взяла деньги.
Вернувшись домой на такси, Прюитт улегся в кухне, поставил перед собой бутылку виски и тянул одну рюмку за другой, дожидаясь возвращения Альмы и Жоржетты. Он решил, что лучше за все дать ответ сейчас, разделаться со всем сразу. Но, так и не дождавшись подруг, заснул.
Когда он утром встал и вышел в кухню, чтобы умыться с похмелья, Альма уже сидела за столом и пила кофе. По ее холодному взгляду он понял, что Жоржетта уже обо всем ей рассказала вчера или сегодня утром. А ему так хотелось сделать это самому, но уж слишком много вчера он выпил.
Альма ничего ему не сказала, ни сразу, ни потом. Она не устроила ему скандала, наоборот, была вежлива и даже нежна с ним. Она улыбалась, спокойно разговаривала, и у Прюитта не хватило духу самому начать разговор.
Альма так и не заводила разговоров о его посещении «Ритца». Она была нежна с ним, как никогда раньше.
Жоржетта относилась к нему по-прежнему. Она не стала оставаться дома чаще, но и не уходила, как бывало раньше, когда чувствовала себя обиженной. Каждое утро они собирались за столом в кухне, завтракали и дружески болтали. Одним словом, это была одна, дружная семья.
Именно в эту неделю Прюитт переписал по памяти первые куплеты своей песни и продолжал работать над ней дальше.
Однажды вечером, роясь в столе в поисках бумаги, он заметил, что Альма взяла оттуда все свои деньги, но пистолет остался.
Прюитта не обидело то, что его лишили денег. Ведь все равно идти ему было некуда. Зато доступ к бару был открыт, и он часто напивался. Альма ни разу не упрекнула его за это, ни разу не потребовала от него уйти, как это случалось раньше.
Так прошла неделя.
Неизвестно почему — либо потому, что Альма была молчалива и вежлива с ним, либо но каким-то другим причинам — Прю пришла в голову мысль, что Альма, наверное, была бы не прочь выйти за него замуж, пока не произошел тот случай в «Ритце». И сейчас он чувствовал себя, как жених, которому невеста вернула обручальное кольцо.
Один или два раза они вступали в горячий спор но пустякам. И хотя начиналось дело с мелочей, потом вспоминались все обиды. Прюитт ни разу не уступил. Чаще всего успех ему приносила угроза немедленно уйти из дому. Она действовала неотразимо, хотя осуществить ее у него не хватило бы духу.
В тот знаменательный день Уордену не пришлось вставать рано. Он просто не ложился спать совсем.
После того как в половине десятого Карен ушла домой, он отправился в «Голубой шанкр», рассчитывая, что там встретит Прюитта. Карен расспрашивала его о Прюитте, и они долго говорили о нем. Прюитта Уорден в «Голубом якоре» так и не встретил, зато увидел там Пита и Чоута, отмечавших отъезд Чоута в штаб гарнизона. Они уже успели побывать в нескольких публичных домах и даже у мадам Кайпфер. После закрытия «Голубого якоря» все трое и бармен сидели в служебной комнате и играли в покер. Ставка была небольшой, и игра шла скучно.
Бармен время от времени приносил им виски, сам же почти ничего не пил. Уорден и его друзья нарочно иногда поддавались ему в игре, и все были довольны.
Когда они выпили столько, что уже с трудом держались на ногах, было уже поздно, и маршрутные такси прекратили работу. Им пришлось нанять городское такси, чтобы вернуться в казармы, потому что в половине седьмого утра в воскресенье в городе деваться было некуда.
Кроме того, Старк всегда готовил вкусные завтраки по воскресеньям, и было не лишним хорошо позавтракать с похмелья, а потом завалиться спать.
Они пришли слишком поздно, чтобы успеть позавтракать в кухне, а в столовой уже стояла длинная очередь. Пришлось протолкаться, минуя очередь и не обращая внимания на ворчание рядовых солдат, в передний зал, где собрались чуть ли не все сержанты роты.
Среди них был и Старк, уже успевший отдать необходимые распоряжения поварам, и Мэлло, и Болди Доум.
Такое сборище не было частым явлением, по случаю воскресенья все были солидно выпивши. Никто из офицеров в столовую не пришел, видимо, потому, что накануне вечером в офицерском клубе состоялась вечеринка и теперь все отсыпались.
Разговор шел в основном о заведении мадам Кайпфер. Там побывали вчера вечером Пит и Чоут, да и многие другие. Мадам только что получила солидное пополнение красоток, которые должны были помочь заведению справиться с обслуживанием прибывавших на остров новобранцев. Одна из девушек, небольшого роста брюнетка, видимо, впервые оказалась в публичном доме; скорее всего, именно ей предстояло быть наследницей славы Лорен после отъезда той в Штаты. Звали ее Жанеттой, и она была главной темой разговора за столом.
Один офицер всегда присутствовал в солдатской столовой во время завтрака, обеда и ужина. Он же снимал пробу. Это был или Росс, или Калпеппер, или один из трех офицеров, недавно назначенных в роту из запаса. Они сами распределяли время дежурства между собой, но всегда дежурный усаживался за один стол с сержантами. На этот раз завтрак протекал в семейной обстановке, никого из офицеров не было.
Выяснилось, что только трое — Старк, Уорден и Болди — не побывали накануне вечером в заведении мадам Кайпфер. Старк завел себе любовницу среди персонала военно-морской радиостанции. Кое-кто из сержантов роты видел эту девушку, довольно развязную и ярко накрашенную красотку. Сам Старк ничего о ней не рассказывал. И сейчас он только слушал, а сам ничего не говорил. После памятного инцидента с Уорденом он разговаривал с ним только по делам, а за столом они обычно не обращали внимания друг на друга.
Это был типичный воскресный завтрак, типичный для первого уикэнда после получки. Примерно треть роты отсутствовала в казарме, треть все еще не просыпалась, зато остальные веселились в столовой как могли, шумно разговаривали, смеялись под непрерывный стук ножей и бутылок из-под молока.
Уорден только начал с аппетитом уплетать завтрак, когда раздался сильный взрыв, до основания потрясший все здание столовой. Зазвенели на столах чашки, попадала на пол посуда, сметаемая ударной волной, которая, подобно шквалу, пронеслась по залу. В столовой вдруг стало тихо, все перестали есть и глядели друг на друга в изумлении.
— Наверное, ведут какие-то взрывные работы на аэродроме Уиллер, — сказал кто-то.
— Я слышал, что строят новую взлетно-посадочную полосу для истребителей, — поддержал его другой.
Люди спокойно продолжали завтрак. Снова зазвучал смех, снова оживилась очередь на раздаче.
В этот момент раздался второй взрыв. Взрывная волна смела со столов всю посуду. Уорден оцепенел от неожиданности. В этот момент раздался новый взрыв.
— Началось, — тихо сказал кто-то.
Уорден поймал на себе взгляд Старка, увидел у него на лице безмятежную пьяную улыбку. Оп схватил бутылку с молоком и выскочил на крыльцо. Главный выход из казармы был забит солдатами, и пройти там во двор было невозможно. Поэтому Уорден вернулся в столовую, пробежал по коридору, соединявщему столовую с канцелярией, и выскочил во двор через другую дверь. Оглянувшись, он увидел, что его примеру последовали Пит Карелсен, Чоут и Старк.
Где-то неподалеку от казармы в воздух взметнулся черный столб дыма. Из казармы к ограде территории подбегали все новые и новые группы солдат. Чуть ли не каждый захватил с собой бутылку молока.
С того места, где стоял Уорден, ничего не было видно, кроме столба черного дыма, поднимавшегося где-то у аэродрома Уиллер. Он снял крышку с бутылки и отхлебнул немного молока.
— Дай-ка мне глоток, — тихо попросил стоявший сзади него Старк. — Я ничего не успел поесть.
Уорден молча повернулся к Старку и протянул ему бутылку. Потом он увидел, как по улице, мимо собравшихся за изгородью солдат, бежит рыжий паренек.
— Слушай, что случилось? — окликнул ого Уорден. — Подожди! Скажи, что происходит?
Парень, не останавливаясь, на бегу прокричал:
— Японцы бомбят аэродром Уиллер! Я видел красные круги на крыльях самолетов!
Вдруг в небе раздался рокот моторов, он все нарастал, приближался, затем откуда-то из-за деревьев вынырнул самолет.
Уорден видел, как самолет приблизился к казарме и как у него под крылом блеснули какие-то красные вспышки. В тот же момент асфальт на улице вспучился, в воздух поднялись клубы пыли, трава на газонах оказалась прибитой к земле.
Люди толпой бросились к дверям казармы. А потом самолет улетел, и все снова высыпали во двор.
Над верхушками деревьев Уорден увидел еще группу самолетов, круживших над тем местом, где в воздух поднимались клубы дыма. Самолеты в лучах солнца поблескивали серебром.
— Немедленно обратно в казарму! — крикнул Уорден. — Вас перестреляют здесь, как куропаток!
Выглянув из-за ограды на улицу, Уорден заметил лежащего на асфальте рыжего паренька.
— Видите? — снова крикнул Уорден. — Это не игра! Стреляют настоящими патронами!
Толпа солдат неохотно двинулась к дверям казармы. Один парень подбежал к стене здания, вытащил из кармана перочинный нож и с его помощью извлек из стены пулю. Другой выскочил за изгородь на улицу и что-то подобрал с тротуара — оказалось, что стреляные гнльзы от патронов.
— Неплохой сувенир, — сказал солдат, изъявший пулю из стены казармы. — Пуля, выпущенная с японского самолета в первый день войны!
— Помоги мне загнать этих дураков обратно в казарму! — крикнул Уорден стоявшему рядом Старку.
— А мне что делать? — спросил подошедший Чоут.
— И ты давай загоняй их! — снова крикнул Уорден.
В это время из-за деревьев появился самолет с красными кругами на крыльях и, приблизившись, открыл пулеметный огонь. Двое солдат — любителей сувениров, вылезших на улицу в поисках стреляных гильз, так и остались лежать на мостовой. Толпа снова кинулась к дверям казармы. Самолет прошел над территорией казармы и исчез в облаках.
Уорден, Старк, Пит и Чоут вбежали в казарму уже тогда, когда солдаты собрались опять выйти во двор, но сержантам удалось их задержать. Старк встал в дверях, рядом с ним оказались Пит и Чоут. Уорден протиснулся через толпу к столику для игры в пинг-понг и взобрался на него.
— Тихо, тихо! — крикнул он. — Чего расшумелись? Это всего-навсего война. Разве вы никогда не видели войны?
Слово «война» возымело свое действие. Шум сразу прекратился.
— Отправляйтесь по своим местам в казармы! — продолжал Уорден. — Каждый обязан доложить командиру отделения о своем присутствии. Одним словом, никуда не расходиться, ждать приказа!
На аэродроме Уиллер снова прозвучали взрывы, но теперь они уже не вызывали особой тревоги и интереса у солдат.
— Сейчас я отдам распоряжение о выдаче винтовок. Напоминаю: все должны быть на своих местах в казарме, на улицу не выходить. Это не учения, здесь сразу же можно попасть под пулю. Так или иначе, на улице делать нечего. Если кто хочет стать героем, пожалуйста: у него еще будет не раз возможность отличиться, только не сейчас. Командиры отделений отвечают головой за соблюдение дисциплины. Если потребуется, образумить нарушителей прикладом! Действуйте!
Волна протеста прокатилась по толпе собравшихся.
— Вы слышали мой приказ! — продолжал Уорден. — Если я поймаю на улице какого-нибудь любителя сувениров, пусть сам на себя пеняет. Немедленно под трибунал!
В толпе снова недовольно зашумели.
— А что, если они начнут бомбить нас? — выкрикнул кто-то из солдат.
— Если услышите свист падающей бомбы, то, конечно, можете выбегать из казармы, чтобы укрыться, — ответил Уорден. — Но, повторяю, выходить на улицу разрешаю только в случае бомбежки. Я думаю, этого не случится. Если бы они хотели бомбить казармы, то уже сделали бы это. По-видимому, сейчас все внимание они сосредоточили на аэродромах и базе в Пирл-Харборе.
— А что, если ты ошибаешься? — раздался чей-то недовольный выкрик.
Тогда считайте, что вам не повезло, — спокойно сказал Уорден. — Если все-таки будут бомбить, всем немедленно покинуть казарму. И держитесь подальше от больших здании.
— А если бомба раньше упадет на крышу казармы? — крикнул кто-то.
— Ну, хватит болтать! — строго произнес Уорден. — Мы теряем время. Командиры отделений, соберите своих людей! Автоматчики, командиры взводов и сержанты, подойдите ко мне!
Толпа стала медленно расходиться. На улице снова послышался рокот приближающегося самолета, затем еще одного и еще. Командиры взводов и автоматчики собрались вокруг стола для пинг-понга.
— Что мне делать, старшина? — спросил Старк спрыгнувшего со стола Уордена. — Что будет с нарядом на кухне?
— Иди к себе на кухню. Вместе с нарядом начинай готовить все имущество к походу, — приказал Уорден. — Мы, наверное, отправимся на береговые позиции, как только все немного успокоится. Так что будь готов к отправке. Да, кстати, прежде чем начать складывать свое имущество, приготовь в какой-нибудь большой кастрюле кофе.
— Слушаюсь, — ответил Старк и быстро пошел к двери.
— Постой! — окликнул его Уорден. — Пожалуй, приготовь две кастрюли кофе. Самые большие, какие найдешь. Кофе нам пригодится.
— Слушаюсь, — ответил Старк и вышел.
— Ну а теперь займемся с вами, — сказал Уорден. Он взглянул на лица собравшихся и содрогнулся. Перед ним стояли не бравые сержанты, а какие-то пропойцы с оплывшими лицами, в потрепанной и измятой форменной одежде. — Автоматчики должны немедленно отправиться на склад, получить оружие и боеприпасы, а затем установить на крыше казармы зенитные посты. Если заметите японский самолет, открывайте огонь. Патронов не жалеть. Можете идти. А остальные… — продолжал Уорден, как только автоматчики ушли. — Остальным я хочу сказать вот что. Командиры взводов отвечают передо мной лично за то, чтобы их подчиненные не выходили из казармы, конечно за исключением автоматчиков. Стрелять из обычных винтовок по самолетам бесполезно. Нам потребуются люди там, на береговых позициях. Я не хочу, чтобы мы здесь понесли ненужные потери только из-за того, что какому-то идиоту захотелось показать себя героем или достать редкий сувенир. Люди должны оставаться в казарме. Понятно?
В ответ послышались недружные одобрительные возгласы. Люди стояли, наклонив головы, прислушиваясь к рокоту проносившихся в небе самолетов. Уордену показалось смешным выражение лиц этих никогда раньше не видевших войны людей.
— Автоматчики будут дежурить на крыше, — сказал он. — Пусть они и стреляют по самолетам. Остальные будут только мешать.
— А мои пулеметы? — спросил Пит, и это потрясло Уордена. Пит показался ему единственным человеком, способным здраво рассуждать в этой обстановке. И не важно, был он при этом трезв или пьян. Уорден сразу вспомнил, что Пит провел два года во Франции в первую мировую войну.
— А что ты сам предлагаешь, Пит? — тихо спросил Уорден.
— Пока, пожалуй, можно использовать один пулемет. Вряд ли ребята сумеют снаряжать больше лент, чем требуется для одного пулемета. Я займусь этим сам и возьму еще Майковнча и Гринеллн, — ответил Карелсен.
— А как же ты думаешь стрелять из станкового пулемета по самолетам?
— Мы поставим пулемет на трубу.
— О’кей. Поступай, как сочтешь нужным, — быстро проговорил Уорден, довольный тем, что нашелся человек, которому хоть что-то можно доверить.
— Пошли, — распорядился Пит, обращаясь к командирам отделений своего взвода.
— Помните, — сказал Уорден, обращаясь к остальным, когда Карелсен ушел со своими пулеметчиками, — люди должны оставаться в казарме. Я буду с автоматчиками на крыше. Если кого-нибудь из вас одолеет любопытство, приходите туда. Только знайте, что ваши люди должны оставаться в казарме. Иначе я с вас шкуру спущу.
— Вряд ли тебе придется кого-нибудь упрашивать не появляться на крыше, — заметил Лиддел Гендерсон. — Я, например, останусь со своими людьми.
— Хорошо. Тогда я назначаю тебя старшим команды по снабжению боеприпасами. Возьми человек десять — двенадцать солдат и отправляйся на склад. Пусть снаряжают магазины для автоматов и пулеметные ленты. Нам потребуется немало патронов. Кто еще не хочет идти на крышу?
— Я останусь с Лидделом, — ответил Чэмп Уилсон.
— Будешь заместителем Гендерсона, — приказал Уорден. — Ну а теперь за дело! У кого завалялась бутылочка, захватите с собой. Я лично свою возьму.
Выйдя на веранду, они увидели перед складом толпу солдат, о чем. — то горячо споривших с сержантом Мэлло.
— Мне наплевать на все! — кричал Мэлло. — У меня приказ не выдавать боеприпасов без письменного распоряжения офицера.
— Но ведь офицеров сейчас здесь нет, — возразил кто-то.
— Значит, не будет и боеприпасов, — заявил Мэлло.
— Офицеры, может быть, не придут и до полудня.
— Очень жаль, — упрямился Мэлло. — Но у меня приказ. Сам лейтенант Росс так распорядился. Нет письменного приказа — нет и боеприпасов.
— В чем дело? — спросил подошедший Уорден.
— Он не дает нам боеприпасов, — ответил кто-то из солдат.
— Он запер склад и спрятал ключи в карман, — подсказал другой.
— Дай ключи, — строго приказал Уорден.
— Не могу, — ответил Мэлло, покачав головой. — Мне нужно письменное распоряжение офицера, чтобы выдать боеприпасы.
Пит Карелсен вышел из кухни и направился к складу, на ходу вытирая рот тыльной стороной ладони.
— В чем тут дело? — спросил он, обращаясь к пулеметчикам.
— Он не дает нам патронов, — зло ответил Гринелли.
— Неужели? — удивленно спросил Карелсен у Мэлло.
— Таков приказ, сержант, — упрямо твердил заведующий складом.
Из-за дальнего угла здания казармы появился самолет и открыл огонь. Пули просвистели прямо иад верандой и ударили по стене. Группа солдат поспешила укрыться в казарме.
— Плевал я на приказы! — крикнул Уорден, схватив Мэлло за воротник куртки. — Дай сюда ключи!
Мэлло сунул руку в карман и, видимо, решил не сдаваться.
— Я не могу этого сделать, сержант. Сам лейтенант Росс отдал такое распоряжение, — сказал он.
— Ах так! — обрадованно воскликнул Уорден. — Чоут, ломай дверь! А ты убирайся отсюда и не мешай.
Чоут, Майкович и Гринелли отошли на несколько шагов назад, чтобы с разбегу вышибить дверь, но на их пути встал Мэлло.
— Это тебе не пройдет даром, сержант, — сказал Мэлло, обращаясь к Уордену.
— Ломайте, ломайте дверь! — Уорден одобрительно взглянул на Чоута.
Чоут и двое пулеметчиков бросились на дверь. Мэлло отошел в сторону. Дверь мгновенно была сорвана с петель.
— Отвечать будешь ты, сержант. Я сделал все, что мог, — сухо заметил Мэлло.
— Отлично. Постараюсь, чтобы тебя наградили за прилежание, — съязвил Уорден.
— Помни, я тебя предупреждал, — не отставал Мэлло.
— Убирайся к черту, — проворчал Уорден и шагнул в дверной проем. За ним в помещение склада вошли оба пулеметчика. Майкович сразу стал искать коробки с пулеметными лентами, а Гринелли с радостью взял с эстакады свой пулемет.
Уорден протянул одни автомат вместе с комплектом боеприпасов первому подошедшему автоматчику. Затем выдал еще два автомата, потом понял, что раздача оружия надолго задержит его в складе, вдруг все бросил, взял автомат для себя и подошел к Гринелли.
— Кончайте. Раздачей оружия займутся другие, а нам нужно поскорее забраться на крышу.
С автоматом в руках он протолкался к выходу, думая все время о том, как бы отплатить этому идиоту Мэлло. У выхода Уорден остановился, увидев Гендерсона. Пит, Гринелли и Майкович опередили его и уже поднимались по лестнице на чердак, чтобы оттуда выбраться на крышу здания.
— Иди туда и организуй выдачу оружия, — приказал Уорден Гендерсону. — Начинайте снаряжать магазины для автоматов и пулеметные ленты. Пошли Уилсона за людьми. По мере готовности лент и магазинов направляй их ко мне, на крышу.
— Слушаюсь, сэр, — нервно ответил Гендерсон.
Уорден бросился вверх по лестнице. По пути он зашел к себе в комнату и взял бутылку виски, которую всегда хранил как «энзэ».
В общей спальне солдаты с мрачным видом сидели на койках, надев на головы каски и держа в руках винтовки, к которым пока не было боеприпасов. Увидев проходившего мимо Уордена, они обрадовались и позвали его к себе.
«Ну что, сержант?», «Какие будут указания?», «Нам тоже па крышу лезть?», «А где же патроны?», «Что же это такое — винтовки без патронов!», «Что мы, не солдаты?» — слышалось со всех сторон.
Те, кто умудрились проспать завтрак и сейчас только вставали, перестали одеваться и застыли на койках в ожидании, что скажет Уорден.
— Надевайте полевую форму, — сказал Уорден. Надо было хоть что-то пояснить солдатам. — Приготовьтесь к походу. Выступаем минут через пятнадцать. Все снаряжение должно быть готово.
— А почему у тебя автомат? — спросил кто-то.
— Надеть полевую форму, — повторил Уорден и двинулся к выходу. — Командиры отделений, проследите за выполнением приказа.
У дверей второго этажа Уорден остановился. В углу под старым топчаном, на который были уложены три матраца, прямо па цементном полу в одном белье лежал сержант Тарп Торнхилл. Каска висела па штыке стоявшей рядом винтовки.
— Простудишься, Тарп, — зло бросил Уорден.
— Не выходи наружу, старшина, — произнес Тарп. — Убьют. Не выходи.
— Надень лучше штаны, — строго сказал Уорден.
Комната Уордена на втором этаже была усыпана осколками стекла, шкафчик весь изрешечен пулями. Под шкафчиком Пита виднелась темная лужица, от которой шел сильный запах виски. Выругавшись, Уорден отпер свой шкафчик и резким движением открыл дверцу. Пуля разбила пластмассовую коробку с безопасной бритвой, а саму бритву согнуло пополам. На дне шкафчика валялись две пули. А рядом, к радости Уордена, стояла бутылка виски — она была совершенно цела.
Он положил пули в карман, взял из шкафа бутылку и прикрыл дверцу. В этот момент над зданием казармы пронесся самолет, пули застучали по крыше. Уорден упал ничком прямо на усыпанный осколками стекла пол, бережно прижав к груди бутылку виски.
Спустившись вниз, в общий зал казармы, Уорден увидел, что солдаты готовятся к походу, укладывают снаряжение. Только Торнхилл по-прежнему лежал под топчаном, а Айк Гэлович, спрятав голову под подушку, развалился на своей койке. Рядом с ним лежала винтовка.
На лестнице, которая вела к выходу на крышу, Уорден догнал Ридэла Тредуэлла, тоже спешившего с автоматом в руках на крышу.
Тредуэлл скрылся в люке, служившем выходом на крышу, и Уорден последовал за ним. Укрывшись за трубами, автоматчики седьмой роты поджидали появления японских самолетов. Тредуэлл, раньше Уордена оказавшийся на крыше, сразу же занял место рядом с Чоутом, который потягивал виски из бутылки. На крыше в основном собрались сержанты и рядовые первого класса. Они были вооружены автоматами, винтовками и пистолетами. Установили и пулемет. Из рядовых здесь оказались только Тредуэлл и еще два автоматчика.
— Порожние магазины сбрасывать вниз, во двор, — приказал Уорден. — Передайте дальше по цепи: порожние магазины сбрасывать вниз… для перезарядки.
С юго-востока появилась тройка японских самолетов и открыла ураганный огонь по казармам. Их появление вызвало такой бурный восторг среди собравшихся на крыше, будто это показался не враг, а тамада торжественного обеда, пригласивший всех к столу, заставленному яствами.
С приближением самолетов гомон на крыше умолк, люди напряженно вглядывались в небо, стремясь занять удобную для стрельбы и безопасную позицию где-нибудь за трубой.
Уорден, широко расставив ноги, непрерывно стрелял из своего автомата. Огромный автомат больно ударял его в плечо. Справа не менее отчаянно стрелял из автомата Пит Карелсен, который при появлении самолета сразу укрылся за трубой. Рядом с ним, с трудом удерживая на трубе ствол станкового пулемета, разместились Майкович и Гринелли.
Самолеты прошли над казармой, сделали разворот и появились опять, описав в воздухе своеобразную восьмерку, а затем быстро исчезли. На крыше снова наступило оживление.
— Святая Мария! — пробасил Чоут. — В жизни не получал такого удовольствия.
— Черт побери, — выругался Пит, — наверно, мы неправильно выбрали угол прицела. Ушел японец.
Уорден опустил автомат. Он Пыл готов кричать от радости. Ведь ото его рота, его ребята. Он поднял бутылку и сделал большой глоток. Виски обожгло горло, но этот ожог показался ему приятным.
— Эй, Милт, — позвал его Пит, — иди сюда!
— Сейчас! — громко крикнул Уорден. Он прислушался, и до его слуха донеслись звуки горна. Уорден сделал шаг вперед к парапету и посмотрел вниз, во двор. В углу двора он увидел горниста, трубившего сбор.
— Кто приказал? — крикнул Уорден.
Горнист кончил играть, поглядел наверх и сказал:
— Приказ полковника. — И снова начал трубить во всю мощь.
— Опять летят! — раздался возглас Гринелли. — Вот один, совсем близко.
Самолет действительно приближался к казармам с северо-западной стороны. На крыше раздались недружные выстрелы, по треск был все-таки сильный. Находившиеся во дворе солдаты сразу же разбежались, горнист поспешил укрыться под верандой пятой роты. Уорден завернул крышку бутылки и, пригнувшись, подбежал к тому месту, где стоял Пит. Затем, вскинув автомат, стал безостановочно стрелять по самолету, по неудачно. Видимо, нужно было взять большее упреждение. Самолет исчез так же внезапно, как и появился.
— Ну что ты скажешь! — с сожалением в голосе произнес Пит. — Ведь, кажется, стрелял прямо в хвост ему. Майк, подвинься немного. Дай место старшине. Пусть он попробует стрелять с упора.
— Хочешь выпить? — приветливо спросил Уорден.
— Не возражаю. — Пит вытер рукавом рот, улыбнулся.
Во дворе снова раздался звук горна.
— Слышал, что сказал этот идиот? Приказ полковника!
— Я не думал, что полковник встанет так рано, — заметил Пит.
— Старина Джейк, должно быть, служил когда-то в кавалерии, — ответил Уорден.
— Слушай, Пит, дай пострелять из твоего автомата, — попросил Гринелли.
— Дам. Подожди немного, — пообещал Карелсен.
— Бросайте порожние магазины вниз, во двор! — скомандовал Уорден. — Бросайте!
По всей крыше солдаты повторили друг другу команду Уордена, но по-прежнему ни один из них не думал выполнять ее.
— Черт вас побери! — выругался Уорден и пошел вдоль крыши. — Фрэнк, я же сказал: бросать порожние магазины вниз. И ты, Тедди, тоже не наваливай их тут около себя.
Уорден стоял сзади Чоута и Тредуэлла, когда появились один за другим еще два самолета. Прямо перед собой на крыше штабного здания Уорден увидел двоих солдат. В одном из них он узнал Джона Детерлинга, тренера по футболу. У него в руках был ручной пулемет.
Поблескивая на солнце носовыми пулеметами, самолеты приблизились и открыли огонь. Уорден не мог стрелять по ним, потому что буквально трясся от смеха, видя, как, отброшенный отдачей пулемета назад, Детерлинг чуть не свалился с крыши, а стоявший рядом с ним другой солдат ударился головой о трубу, когда при первых же выстрелах с самолета бросился искать безопасное место.
Еще три самолета появились с юго-востока. Уорден повернулся и снова подбежал к трубе, где стоял Пит. Опершись на край трубы, Уорден методично стрелял, внимательно следя за полетом трассирующих пуль, разрывы которых словно туманом окутали сначала носовую часть головного самолета, а затем перекинулись в хвост машины. Машина вздрогнула, подобно человеку, неожиданно попавшему под холодный душ. Было видно, как взмахнул руками летчик и затих, откинувшись в кресле. Вопль восхищения пронесся по крыше. В сотне метров от двора казармы самолет резко накренился, а потом стремительно полетел вниз и упал на футбольном поле, неподалеку от казармы. Со двора раздались радостные крики солдат, в воздух полетели десятки касок.
В этот момент с северо-запада показались три самолета, и солдаты, подбирая на бегу каски, бросились врассыпную со двора.
— Это ты сбил его. Пит? — спросил Гринелли, обращаясь к Карелсену. — Скажи, это ты?
— Отстань! Разве тут разберешь кто! — ответил Пит, снова приготовившись открыть огонь. Все вокруг замерли в ожидании нового боя. В этой тишине вдруг раздался громкий голос Чоута:
— Милт, тебя кто-то зовет внизу.
Уорден стремглав бросился к парапету. Взглянув вниз, он увидел лейтенанта Росса, сердито поглядывавшего вверх.
Под глазами у него были огромные мешки. Одет он был небрежно, шнурки ботинок не завязаны, ремень не застегнут.
— Какого черта вы там делаете, сержант? — крикнул Росс. — Почему вы не здесь, не следите за тем, что творится в роте? Мы выступаем на береговые позиции через час! Японцы, возможно, уже высадились!
— А я обо всем позаботился, — доложил Уорден. — Люди готовятся к походу.
— Нужно приготовить к отправке кухню и склад снабжения, — ворчал Росс.
— Кухня готовится, — ответил Уорден. — Я уже приказал Старку… Все должно быть в порядке через пятнадцать минут.
— Но склад… — начал было Росс.
Уорден перебил его:
— Персонал склада снаряжает пулеметные ленты и магазины для автоматов. Им остается только погрузить в машины пулеметы для береговых позиций, ремонтное оборудование и кое-какое другое имущество. Много времени это не потребует. На кухне готовят кофе и бутерброды. Я обо всем позаботился. Почему бы вам не взять автомат и не забраться сюда, к нам?
— Автоматов больше нет! — зло крикнул Росс.
— Тогда спрячьтесь куда-нибудь! — посоветовал Уорден, взглянув куда-то вверх, на небо. — Японцы опять приближаются!
Росс едва успел скрыться под верандой, как с юго-востока появился еще один самолет. С крыши по нему открыли сильный автоматный и пулеметный огонь. Казалось, самолет не может прорваться через завесу огня, но все-таки ему это удалось.
Вслед за этим самолетом показался еще одни, но он летел прямо на север. Поэтому пулеметы с крыш снова открыли частый огонь. Бензобак самолета загорелся, пламя охватило всю машину, и она, накренившись вправо, стала быстро терять высоту. Когда она снизилась достаточно, чтобы можно было разглядеть опознавательные знаки на фюзеляже и крыльях, все сразу увидели голубой круг с белой звездой. Несколько мгновений спустя сбитый самолет скрылся за деревьями, и тут же послышался сильный взрыв неподалеку от офицерского городка.
— Это же был наш самолет! — взволнованно крикнул Тредуэлл. — Наш, американский!
— А, черт с ним! — сказал Уорден, не прекращая стрелять в два только что появившихся самолета. — Этому дураку незачем было сюда соваться!
Японские самолеты прошли над казармой и беспрепятственно удалились. Уорден устало опустил руки, осмотрелся, и краска стыда залила его лицо.
— Осторожнее, ребята, — тихо сказал он. — Тут и наши самолеты. Будьте внимательнее. Возможно, что наши с аэродрома Уиллер снова здесь появятся. Постарайтесь сначала опознать самолет, а потом уж стрелять.
Уорден обвел автоматчиков строгим взглядом и отвернулся, стараясь не выдать своего смущения тем, что произошло.
— Сержант Уорден! — послышался громкий голос Росса. — Куда вы пропали? Сержант Уорден!
Уорден подбежал к парапету.
— Спускайтесь сюда! — приказал Росс. Он уже успел привести себя в порядок. — Помогите мне собрать документы в канцелярии. На крыше вам делать нечего. Спускайтесь сюда!
— Я занят! — крикнул Уорден. — Пусть Розенберри вам поможет! Ведь война же идет, лейтенант!
— Я только что был у полковника Делберта, — настаивал Росс. — Он приказал выступать сразу после окончания воздушного налета.
— Рота готова, — упрямился Уорден. — А я сейчас занят. Прикажите Гендерсону, чтобы поручил кому-нибудь принести нам патроны.
Росс сбегал куда-то под веранду и вернулся назад, теперь на голове у него уже красовалась каска.
— Я передал Гендерсону вашу просьбу! — крикнул он.
— Скажите еще Старку, чтобы принесли кофе.
— Пошел ты к дьяволу! — всерьез разозлился Росс. — Что у вас там, пикник? Спускайся сюда, сержант! Это приказ! Спускайся немедленно! Слышишь? Полковник Делберт приказал, чтобы все роты были готовы выступить через час.
— Что, что? — крикнул Уорден. — Я вас не слышу!
— Я сказал, что выступаем через час.
— Что? Осторожнее, японцы снова показались.
Росс скрылся под верандой. На крыше из люка показались головы двух подносчиков боеприпасов.
Уорден снова занял свое место рядом с Карелсеном, положил ствол автомата на край трубы и дал длинную очередь по летевшим мимо самолетам.
— Давайте сюда патроны! — крикнул он подносчикам.
— Милт! Милт Уорден! — послышался голос Чоута. — Тебя снова снизу зовут!
— Скажи, что ты меня не нашел, что я куда-то ушел, — ответил Уорден.
Чоут понимающе кивнул и крикнул вниз:
— Я не могу найти его, лейтенант! Он куда-то ушел!
Чоут выслушал, что ему передали снизу, и повернулся к Уордену:
— Лейтенант Росс говорит, чтобы я передал тебе: мы выступаем через час.
— Японцы снова! — крикнул Гринелли.
Через час они не выступили. Воздушный налет кончился только часа через два, а полк выступил три с половиной часа спустя. Седьмая рота была готова раньше других — она оказалась единственным подразделением в полку, готовым к маршу.
Уорден то под одним предлогом, то под другим оставался на крыше до конца воздушного налета. Как после выяснилось, лейтенант Росс большую часть времени провел в помещении склада, помогая снаряжать ленты и магазины. Стрелково-пулеметным огнем солдат полка были сбиты два японских самолета и еще два повреждены. Старк в сопровождении двух дежурных по кухне принес автоматчикам кофе и бутерброды прямо на крышу. В благодарность за это Пит Карелсен даже разрешил ему немного пострелять из пулемета.
Когда все кончилось и воцарилась ничем не нарушаемая тишина, автоматчики выкурили по последней сигарете на крыше, а затем усталые, но счастливые спустились в общий зал казармы и начали готовиться к походу.
Уорден, спустившись с крыши, отправился сразу в канцелярию. Все три с половиной часа, до того момента, когда полк в конце концов выступил в поход, Уорден провел в канцелярии, упаковывая документы. Лейтенант Росс, рота которого оказалась единственной приготовившейся к походу, забыл о том, что Уорден не выполнил его распоряжения, и молча помогал ему упаковывать бумаги. У Уордена было вполне достаточно времени, чтобы собраться, но свое личное имущество он так и не собрал и даже не переоделся в полевую форму. Он просто забыл это сделать.
В результате ему пришлось в новом лагере в течение пяти дней спать на соломе, без одеяла. Только на шестой день он побывал в Скофилде и забрал свои вещи, не переставая удивляться, как он мог тогда их забыть.
Один за другим перед казармами выстраивались выделенные ротам грузовые автомобили. Они ждали появления солдат. Солдаты повзводно выходили из казарм и усаживались на скатки и вещевые мешки прямо у колонн ожидавших их автомобилей. Полк должен был выступить в поход в полном составе.
Ротам были назначены различные районы обороны, и там, на новых позициях, каждая должна была действовать самостоятельно. Но до тех пор пока все роты не были готовы выступить на береговые позиции, полк оставался в Скофилде.
Повсюду автомобили. Повсюду солдаты, сидящие на своих скатках и вещевых мешках. Двор оказался настолько забит, что даже автомашина командира полка не смогла пробиться. Адъютанты и посыльные командира полка с трудом разыскивали нужных людей, кругом стоял гомон, слышалась грубая брань. Полк должен был выступить в полном составе.
А в канцелярии седьмой роты Уорден, непрерывно что-то бормоча себе под нос, собирал документы.
В какой-то момент, когда Росс вышел зачем-то в помещение склада, в дверь канцелярии просунулась голова Старка.
— Погрузка кухни закончена, кухня готова к походу, — доложил Старк.
— Хорошо, — ответил Уорден, даже не повернувшись к нему.
— Знаешь, по-моему, ты поработал блестяще, — сонливо сказал Старк. — Пройдет еще не меньше двух часов, прежде чем кухни других рот будут готовы к маршу, а некоторые из них вообще не успеют приготовиться.
— Ты и сам поработал неплохо, — ответил Уорден, по-прежнему не глядя на Старка.
— При чем тут я, — возразил Старк. — Тут только твоя заслуга.
— Ну хорошо, хорошо. — Уорден продолжал работать, но поднимая головы. — Спасибо.
К береговым позициям Уорден отправился вместе с Россом в одной машине, вел ее Рассел. Они двигались во главе ротной колонны грузовиков. Впереди, насколько мог видеть глаз, вся дорога была забита грузовыми автомобилями и такси. Грузовики везли солдат к береговым позициям, а такси спешили в Скофилд, доставляя задержавшихся в городе солдат и офицеров в часть. Джипы сновали вдоль колонн, а трехтонкам приходилось продвигаться медленно, шаг за шагом; они двигались только тогда, когда трогалась шедшая впереди машина.
С кузовов грузовиков брезент был снят, и на каждой кабине виднелся пулемет или автомат. Солдаты в касках походили на какие-то чучела, настороженно поглядывавшие вверх, в небо.
Из джипа, метавшегося по обочине вперед и назад вдоль ротной колонны, Уорден наблюдал за солдатами. Их лица здорово изменились — стали заметно суровее. Гражданская одежда, рабочая обувь, коллекции различных нашивок, альбомы с фотографиями, личные документы — все это стало им больше не нужно. Началась война. С собой у солдат было только полевое снаряжение. Лишь Пит Карелсен уложил в свой вещевой мешок такие вещи, которые могли создать ему некоторый комфорт в полевых условиях. Но ведь недаром же Пнт находился во Франции в первую мировую войну.
Медленно, метр за метром, автомашины двигались к Гонолулу, навстречу неизвестности. До сих пор такие выезды всегда были удовольствием, своего рода пикником.
Когда машины проезжали мимо Пирл-Харбора, всех потрясли увиденные здесь разрушения. На аэродроме Уиллер тоже имелись разрушения, но картина, увиденная здесь, внушала ужас. Аэродром Уиллер находился в стороне от дороги, а Пирл-Харбор своими окраинами выходил на шоссе. До сих пор солдаты смотрели на начавшуюся войну, как на какую-то игру. Они постреляли немного с крыши казармы, японские самолеты постреляли в них, повара приносили кофе и бутерброды, а снабженцы готовили боеприпасы. Удалось сбить два или три самолета, и при этом никто из солдат особенно не пострадал. Когда японцы напали на них, многие находились в полупьяном состоянии, — теперь действие виски начало проходить. Солдат охватило раздумье.
Когда колонна машин проезжала мимо только что выстроенного дома для семейных сержантов, навстречу ей высыпали женщины, молоденькие девушки и дети, громко приветствуя солдат. Глядя на девушек, солдаты вспоминали, как совсем недавно этим девушкам не разрешали разговаривать с ними на улице, не говоря уж о том, чтобы заходить с солдатами в бар.
Около Уайкики от ротной колонны стали отделяться одна за другой машины, доставлявшие группы солдат во главе с унтер-офицерами на указанные им позиции. К тому времени, когда колонна достигла поворота к командному пункту у залива Хануама, в ее составе осталось только четыре машины. Две из них направлялись к позиции двадцать восемь у мыса Макапуу, в одной находился личный состав командного пункта позиции двадцать семь, а еще на одной — персонал кухни с оборудованием. Первые две машины свернули на обочину и остановились, а остальные двинулись к Макапуу. Гражданскому населению этого местечка, знавшему многих солдат с давних пор, пришлось в этот день испытать радость и горечь новой встречи.
Когда солдаты в грузовиках проезжали мимо Росса и Уордена, вылезших из джипа на обочине и наблюдавших за движением колонны, несколько рук взметнулось вверх в знак приветствия.
Лейтенант Росс, стоя около джипа, угрюмо глядел на приветствовавших его солдат, отправлявшихся навстречу опасностям и смерти.
Старшина Уорден, стоявший рядом с командиром роты и следивший за выражением его лица, испытывал острое желание дать ему хорошего пинка в зад.
Патриотическое настроение у солдат продержалось около трех дней. А потом начали ставить проволочные заграждения, и у солдат началась новая, незнакомая болезнь — боль в суставах от огромного физического напряжения, связанного со строительством заграждений. Из-за этой боли люди лишились сна, она мучила солдат больше, чем сознание, что теперь неизвестно, когда они снова смогут принять душ, побриться и отдохнуть в уютной казарме.
Прошло пять дней, пока подразделения роты как следует оборудовали позиции и получили разрешение отправить по нескольку человек в Скофилд за палатками и некоторыми нужными в полевых условиях личными вещами.
Уорден опросил всех солдат в роте, чтобы выяснить, кому что нужно, — просьб набралось на целый толстый блокнот — и выехал в Скофилд во главе команды, разместившейся в трех грузовиках. Его помощником был Пит Карелсен — единственный человек в роте, который последние пять дней жил более или менее по-человечески. Когда они прибыли в расположение роты, то увидели, что казарма уже занята другим подразделением, а из шкафчиков все личные вещи солдат исчезли. Блокнот Уордена оказался ни к чему. Пит Карелсен и тут отличился — он оказался единственным человеком, который запер свой шкафчик и то памятное воскресное утро. И все-таки его тоже наказали: от запасного зубного протеза, который он оставил тогда на столе, и следа не осталось.
Само собой разумеется, что никто из новых жильцов казармы, с кем они пытались заговорить, и знать ничего не знал об этом.
Уорден не досчитался проигрывателя вместе с пластинками, роскошного костюма, вязаной куртки в «елочку» и совершенно не ношенного белого смокинга с брюками. Уплыло и все его обмундирование. Пропала также абсолютно новая дорогая электрическая гитара вместе с усилителем и всеми другими принадлежностями, гитара, которую Анди и Кларк приобрели, когда Прюитт был в гарнизонной тюрьме, и за которую они не выплатили еще и половины стоимости.
Если бы не старший сержант Дедрик из первой роты, который не забыл запереть свой стенной шкафчик, Уорден так бы и остался без обмундирования. На счастье, Дедрик оказался примерно одного роста с Уорденом, и тот сумел для пего наскрести два полных комплекта полевого обмундирования. Пожалуй, нетронутыми остались лишь палатки, которые в свернутом виде лежали в каптерке.
К исходу седьмого дня, когда палатки были доставлены в роту и установлены на позициях, весь личный состав роты находился на месте в полной боевой готовности, в том числе и двое солдат, отбывавших наказание в гарнизонной тюрьме и теперь освобожденных вместе с другими заключенными. Единственное исключение составлял Прюитт.
Прюитт в то памятное утро проспал и о нападении японцев долго ничего не знал. Накануне вечером, когда девушки были на работе, он напился больше обычного, потому что субботний вечер — это уже начало воскресного отдыха. О том, что произошло какое-то нападение, он узнал только тогда, когда настойчивый и энергичный голос, без конца что-то твердивший в репродукторе, пробил наконец брешь в его сознании, обволоченном плотной пеленой похмелья, и первое, что он тогда почувствовал, — сухость во рту и нестерпимую жажду.
Одетый в шорты — ас тех пор как Прюитт перебрался спать на диван, он из приличия всегда спал в шортах, — он поднялся и увидел, что подруги стоят в халатах и с испуганным видом слушают радио.
— А я уж собралась будить тебя! — проговорила Альма.
— Будить меня? Зачем?
«…Разрушения, причиненные Пирл-Харбору, оказались самыми серьезными, — сообщало радио. — Пострадали почти все здания города. Один из стоявших в гавани линкоров потоплен. Он затонул в мелководье, и надстройка корабля возвышается над водой, на поверхности которой до сих пор горит мазут. По Пирл-Харбору, а также по аэродрому Хиккем наносили удары главные силы бомбардировочной авиации. Как сообщают, по размерам понесенного ущерба Хиккем уступает только Пирл-Харбору».
— Это Вэбл Эдвардс, — сказала Жоржетта.
— Он ведет передачу на Штаты, — пояснила Альма.
«Крупная бомба, а может быть и торпеда, попала прямо в столовую новой казармы на аэродроме Хиккем, где за завтраком сидели четыреста человек летного состава, ничего не подозревавших о грозящей им опасности».
Теперь Прюитт уже знал, в чем дело, но все это с трудом доходило до него — страшно болела с похмелья голова. Почему-то он никак не мог отделаться от мысли, что это дело рук немцев. Даже когда он узнал, что напали японцы, он не мог отделаться от мысли, что это все-таки работа немцев. Должно быть, они разработали какой-то совершенно новый тип бомбардировщика, который способен покрыть громадное расстояние без посадки, хотя вполне возможно, что у них есть авиабаза где-то на восточном побережье Азии. Но ведь не могла же их оперативная группа авианосцев проскочить в Тихий океан под носом у английского военно-морского флота. Черт! И в такой-то момент приходится сидеть и корчиться от головной боли с перепоя! Единственное, что может здесь помочь, — это пара рюмок чего-нибудь покрепче.
— Где мои брюки? — спросил Прюитт, вставая с дивана.
Он вдруг ощутил прилив крови к голове, неожиданно сильный и резкий, как при сотрясении, но пересилил себя и пошел по комнате, где стояла комбинированная радиола, верхний шкафчик которой использовался под бар.
— Да вот же они, на стуле, — ответила Альма. — Ты что, не видишь?
— Не эти. Форменные брюки, — сказал Прюитт, открывая бар и наливая одного виски в рюмку на длинной ножке, какие употребляются специально для коктейлей. — Где-то здесь должна быть моя форма. Не найду где.
Он разом опрокинул рюмку. Его передернуло, но было похоже, что это поможет.
— Сейчас чуть выпью, чтобы мозги прочистить, и потопаю в гарнизон. Как вы считаете? — сказал Прюитт и осушил вторую рюмку.
«Следует признать, что наш флот потерпел крупное поражение, — неслось из репродуктора, — возможно, крупнейшее поражение за всю свою историю. И было бы…»
— Но тебе ж нельзя! — истерично выкрикнула Альма. — Тебе нельзя возвращаться!
— Это еще почему?
«…Однако над всем этим, над мраком горечи позорного поражения, яркими лучами сияет свет, который навсегда останется в памяти американцев…»
— Да потому что тебя разыскивают! — с надрывом проговорила Альма. — На тебе же висит убийство! Уж не думаешь ли ты, что с тебя снимут обвинение в убийстве? Да тут хоть две войны разразись — не поможет.
Он наполнил еще одну рюмку. В голове у него постепенно прояснялось, оцепенение похмелья медленно проходило. Для верности Прюитт осушил и эту рюмку.
— Я об этом забыл, — медленно проговорил Прюитт.
«…Храбрость и героизм наших солдат, — продолжал голос по радио, — которые перед лицом смерти, застигнутые врасплох внезапным нападением и не располагая достаточным количеством военной техники и боеприпасов, не отходили от орудий и отражали нападение врага отважно, проявляя огромную силу духа…»
— Забыл? Как же можно забыть об этом? — сказала более спокойно Альма. — Если ты вздумаешь сейчас вернуться л часть, тебя снова бросят в тюрьму и будут судить за убийство. Не важно, война или нет. И толку от тебя в этой войне не будет никакого.
Прю сел на скамеечку для ног перед радиолой, и вид у него был такой, словно его только что нокаутировали на ринге.
— Я совсем об этом позабыл, — мрачно произнес он. — Начисто все позабыл. Спал и даже не проснулся от выстрелов.
— Мы тоже не проснулись. И ничего не знали об этом. Я просто так, случайно, включила радио, — призналась Жоржетта.
— А я спал. Спал, как ни в чем не бывало, — убивался Прюитт.
Он снова наполнил рюмку и залпом выпил. Теперь голова его стала совершенно ясной.
— Проклятые немцы, гады! — медленно и угрожающе произнес Прюитт.
— Какие еще немцы? — спросила Жоржетта недоумевающе.
— Эти, — сказал он, указывая рюмкой на радиолу.
А радио продолжало:
«Я был в палатах нового военного госпиталя «Триплер Дженерал» и видел, как вносили раненых: некоторые были в форме, некоторые в нижнем белье, а на некоторых вообще ничего не было, и все они страдали от страшных ран, от ожогов».
— А что со Скофилдом? — резким тоном спросил Прюитт. — Что он говорил о Скофилде?
— Ничего, — ответила Жоржетта. — Даже не упоминал о нем. Бомбили аэродром Уиллер, военно-морскую базу Канеохо и базу морской пехоты в Еве. А больше всего досталось Хиккему и Пирл-Харбору.
— Ну а Скофилд? Что со Скофилдом, черт побери?
— О нем ничего не упоминалось, Прю, — мягко сказала Альма, стараясь успокоить Прюитта.
— Вообще ничего?
— Вообще ничего.
— Ну, значит, они не бомбили его, — сказал он с облегчением. — Иначе о нем упомянули бы. Наверное, они прошлись по нему из пулеметов на бреющем, и все. Самое главное для них — это аэродромы, вот что. Зачем им бомбить Скофилд?
Л радио все говорило и говорило.
«Госпиталь «Триплер Дженерал» — большое лечебное учреждение, оборудованное но последнему слову медицинской науки. А теперь, после происшедшей катастрофы, помещения хватает лишь на небольшую часть пострадавших, которых сюда доставляют непрерывно. Некоторых привозят уже мертвыми, другие умирают на носилках тут же в коридорах и вестибюлях, потому что на такое количество раненых не хватает ни помещения, ни квалифицированного медицинского персонала».
— Сволочь! Проклятая немецкая сволочь! Гнусные убийцы! — Прюитт плакал.
— Это же японцы, — сказала Жоржетта. — Они подкрались к нам тайком, как трусы, и напали на нас, пока их люди, посланные для отвода глаз в Вашингтон, все еще разглагольствовали там о мире.
«Трудно передать словами то мужество, с которым наши парни переносят все страдания. Мне бы хотелось, чтобы каждый гражданин Америки мог побывать вместе со мной в палатах госпиталя «Триплер Дженерал» и видеть то, что довелось увидеть мне».
— Это не Вэбл Эдвардс? — спросил Прюитт.
— Мне кажется, он, — ответила Альма.
— Похоже, что он, — сказала Жоржетта. — Голос явно его.
— Он молодец. Правильный малый, — проговорил Прюитт и снова наполнил рюмку.
— Может, ты сделаешь передышку? — сказала Альма, в ее голосе звучала нотка беспокойства. — Поставь бутылку. День еще только начался, успеешь напиться.
— Успею? У, проклятье!.. А какая, в конце концов, разница? — выпалил Прюитт. — Какая разница, напьюсь я или нет? Ведь мне нельзя возвращаться… Давайте все напьемся!.. У! Будь они прокляты! — вновь застонал он. — Будь они прокляты!
«Полный объем причиненного ущерба установить в настоящее время не представляется возможным, — продолжало радио. — Учитывая сложившуюся обстановку и исходя из необходимости обеспечить координацию деятельности всех заинтересованных учреждений, генерал Шорт ввел военное положение на всей территории Гавайских островов».
— Я вам вот что скажу, — сквозь слезы проговорил Прюитт. — Против меня никакого обвинения в убийстве никто не возбуждал.
— Не возбуждал? — спросила Альма.
— Нот. Ни против меня, ни против кого другого. Мне это сказал Уорден, а он врать не будет.
— Тогда ты можешь возвращаться, — сказала Альма. — Но не могут ли они посадить тебя в тюрьму за самовольную отлучку?
— Так в этом-то все дело! Теперь я все равно не могу возвратиться. Потому что в тюрьму я не хочу.
— Если бы ты только мог вернуться и не попасть в тюрьму! — сказала Альма. Она положила руку ему на плечо. — Прю, поставь на место бутылку. Ну пожалуйста. Дай мне ее.
— Пошла прочь! — рывком он сбросил ее руку с плеча. — Пошла прочь! Убирайся! Оставь меня в покое! — Он налил себе еще целую рюмку виски и посмотрел на Альму с ненавистью.
Больше девушки не пытались его останавливать. В его покрасневших от алкоголя глазах было выражение такой свирепости, что, казалось, он мог бы убить в этот момент человека.
— И пока мне грозит эта вонючая тюрьма, я никогда по вернусь, — сказал Прюитт, еще больше свирепея.
Девушки промолчали. Вот так втроем и сидели они молча, слушая сообщения по радио, пока голод не прогнал девушек на кухню, где стоял нетронутый, остывший завтрак, а Прюитта даже голод не мог оторвать от радио. Они принесли ему поесть — он отказался. И все сидел перед радиолой, но вставая со скамеечки, только пил виски рюмку за рюмкой и все время плакал, и ничто не могло заставить его подняться с места.
«За урок, который американский народ получил сегодня, наши воины заплатили дорогой ценой», — продолжало радио.
— А я спал, — мрачно сказал Прюитт. — И даже не проснулся.
Девушки все время надеялись, что он напьется в конце концов до потери сознания и тогда они уложат его в постель. Он был в таком исступлении, что им было не по себе, и они просто боялись находиться с ним в одной комнате. Но сколько он ни пил, опьянение не приходило. Вероятно, это был одни из тех случаев, когда человек, достигнув определенной степени опьянения, может пить уже без конца, больше не пьянея, а только все больше впадая в исступление. Прюитт все время так и сидел на низенькой скамеечке перед радиолой — сначала плакал, а потом перестал и лишь недвижно глядел злым и мрачным взглядом.
В полдень по радио передали обращение доктора Пинкертона, в котором он призывал население сдавать кровь, причем донорам-добровольцам предлагалось немедленно прибыть в больницу «Куинз Хоспитал». Движимые, скорее всего, желанием выбраться из дома, где царила нестерпимо гнетущая атмосфера, Жоржетта и Альма решили идти сдавать кровь.
— Я тоже иду, — выпалил Прюитт и попытался подняться со скамейки.
— Ты не пойдешь, Прю, — заявила Альма. — Будь благоразумен. Ты сейчас так пьян, что не держишься на ногах. А потом, от каждого потребуют какой-то документ, удостоверяющий личность. А ты знаешь, чем это для тебя может кончиться.
— Нельзя отдать даже свою кровь! — сказал Прю мрачно и плюхнулся обратно на скамейку.
— Сиди и слушай радио, — стараясь быть как можно добрее, сказала Альма. — Мы скоро вернемся, и ты расскажешь нам все, что услышишь.
Прюитт ничего не ответил. Он даже не посмотрел в их сторону, когда они пошли одеваться.
— Хочется побыстрее уйти отсюда, — сказала Альма, Жоржетте. — Я здесь задыхаюсь.
— А с ним ничего не случится? — шепотом спросила Жоржетта.
— Конечно ничего, — твердо ответила Альма. — Он просто чувствует себя виноватым, поэтому расстроился, да к тому же еще и выпил. К утру все пройдет.
— Может быть, ему все-таки лучше вернуться? — неуверенно проговорила Жоржетта.
— Если он вернется, его снова посадят в тюрьму. Как ты этого не понимаешь?
— Да-да, конечно.
Когда они, одевшись, вошли в комнату и направились к выходу, Прюитт все еще сидел там, где они его оставили. Голос по радио чеканил слова сообщений. Что-то об аэродроме Уиллер. Прюитт не поднял головы и не сказал ни слова. Альма знаком дала понять Жоржетте, чтобы та не заговаривала с ним, и они молча вышли, оставив его одного.
Когда два часа спустя подруги вернулись домой, Прюитт по-прежнему сидел на скамеечке, и казалось, что за время их отсутствия он не сделал ни единого движения, только бутылка в его левой руке была почти опорожнена. Радио говорило не переставая.
Тяжелое, почти физически ощутимое напряжение в воздухе дома, какое бывает перед грозой, когда нависшие облака, задевая друг друга, наполняют все вокруг потрескиванием электрических разрядов, казалось подругам сейчас, после возбуждения, испытанного в поездке по залитым воскресным солнцем улицам, еще более гнетущим, чем раньше.
— Ну и поездочка у нас была! — весело проговорила Альма. Ее слова растаяли в зловещей тишине.
!
— С приключениями, — добавила Жоржетта.
— Если бы не машина Жоржетты, мы ни за что не добрались бы до больницы, — продолжала Альма. — А уж о возвращении домой и говорить нечего. Весь город сошел с ума. Сплошная карусель. Все пришло в движение. Дороги забиты транспортом.
— У больницы нам встретился один парень. Собирается написать книгу об этой войне, — сказала Жоржетта.
— Да, — подхватила Альма, — он преподает английский язык в каком-то университете.
— А разве он не журналист? — удивилась Жоржетта.
— Нет, преподаватель. Помогал эвакуировать женщин и детей из разрушенных бомбами районов. А сейчас занимается с донорами в этой больнице.
— Он собирается поговорить с каждым, кто имел хоть какое-нибудь отношение ко всей этой истории, — пояснила Жоржетта. — А потом опишет все это в своей книге.
— Говорит, что назовет эту книгу «Хвали Всевышнего, а сам не зевай, готовь снаряды», — продолжила Альма. — Это один священник в Пирл-Харборе так выразился.
— Он такой воспитанный, интеллигентный, — восхнщенно сказала Жоржетта. — Так вежливо с нами разговаривал. Говорит, что всю жизнь хотел стать свидетелем исторических событий и теперь, его желание исполнилось.
— На улице Кухио разбомбило дом, — сообщила Альма, но ее тут же снова перебила Жоржетта:
— А аптекарский магазин на углу Макколи и Кинг разнесен в щепки. Хозяин аптеки, его жена и двое детей убиты.
— Ну, — сказала Альма, — надо бы приготовить что-нибудь поесть. Я проголодалась.
— Я тоже, — произнесла Жоржетта.
— Ты что-нибудь поешь? — обратилась Альма к Прюитту.
— Нет.
— Тебе непременно нужно поесть, — не выдержала Жоржетта. — После всего, что ты выпил, и не поесть?
Прюитт протянул руку, выключил радио и зло посмотрел на подруг.
— Послушайте: оставьте меня в покое. Хотите есть — ешьте сами. А меня оставьте в покое.
— Ничего нового по радио не передавали? — спросила Альма.
— Нет, — едва сдерживая ярость, бросил Прюитт. — Бубнят все время одно и то же.
Оп встал, держа в руках бутылку и рюмку, вышел на веранду и закрыл за собой стеклянные створки двери.
— Что нам с ним делать? — первой заговорила Жоржетта. — Он меня с ума сводит.
— Да брось ты это. Все с ним будет в порядке. Через пару дней отойдет. Не надо обращать на него внимания. — Альма вышла в кухню. За ней поспешила Жоржетта.
— Пожалуй, ты права, — заговорила Жоржетта, с беспокойством поглядывая через стеклянную дверь на черный силуэт, маячивший на фоне краснеющего закатного солнца. — И все-таки, когда я его вижу, — у меня мурашки по спине ползут.
— Я тебе говорю, все будет хорошо, — повысила голос Альма. — Не обращай на него внимания. Иди сюда, помоги мне с ужином. И надо занавесить окна.
Они приготовили сэндвичи с копченым мясом и маринадом— лакомство Альмы — и рубленый салат с приправой. Такой салат в расфасованном виде в целлофановых пакетиках только-только начал появляться в продаже. Девушки налили себе по стакану молока, поставили на плитку кофеварку, а рядом — песочные часы, чтобы не переварить кофе, и пошли задергивать светомаскировочные шторы, которые Альма еще в то время, когда у них были учебные тревоги, повесила в виде черных портьер, раздвигавшихся в дневное время.
— Тебе лучше войти в комнату, — решительным тоном сказала Альма Прюитту, подойдя к стеклянной двери, выходящей на веранду. — Мы хотим замаскироваться.
Но проронив ни слова, он вышел с веранды, прошел через комнату и сел на диван.
— Неужели ты не хочешь есть? — спросила его Альма. — Я приготовила сэндвичи.
— Не хочу.
— Ну, может быть, потом захочешь. Я заверну их, чтобы не зачерствели.
Прюитт налил себе еще виски и ничего не ответил, и Альма, задернув и закрепив светомаскировочные шторы на стеклянной двери, снова ушла в кухню.
Когда, поев, девушки, держа в руках чашки с кофе, вошли в комнату, он по-прежнему сидел на диване, успев открыть новую бутылку виски из запасов Жоржетты.
Подруги немного посидели, послушали радио — но теперь передавали уже старые сообщения, — и неловкость от соседства с упрямым молчальником в конце концов погнала их спать. Они ушли, оставив его одного, и трудно было сказать, пьян он или трезв, счастлив или несчастен, в сознании или в забытьи.
В таком состоянии Прюитт пребывал восемь дней, причем все это время он не был по-настоящему пьян, хотя и до трезвости ему было далеко. Он все время сидел на диване с бутылкой виски в одной руке и рюмкой в другой. Сам он ни с кем не заговаривал, а на прямо к нему обращенные вопросы отвечал односложно: «да» или «нет», большей частью «нет». В присутствии подруг он ни разу не ел. Они как бы жили в одном доме с покойником.
В понедельник утром, когда они встали, Прюитт спал на диване в одежде. Рядом с ним на полу стояли бутылка и рюмка. Два сэндвича, которые Альма накануне завернула в целлофан и оставила на кухне, были съедены. В этот день ни Альма, ни Жоржетта на работу не пошли.
Гонолулу быстро оправился от суматохи первых военных дней. Но прошло и недели, как по радио возобновили передачу музыкальных и рекламных программ, и если не считать солдат, устанавливавших проволочные заграждения вдоль побережья в районе Уайкики Бич, часовых в касках, выставленных у важнейших объектов, таких, как радиостанции и резиденция губернатора, и нескольких разрушенных зданий, вроде дома на улице Кухио и аптекарского магазина на углу улиц Макколи и Кинг, внешне жизнь города, подвергшегося столь суровому испытанию, мало чем изменилась.
Было похоже, что мир бизнеса но обескуражен случившимся, и канцелярия военной полиции, как обычно, держала деловых людей в курсе событий. Вот и мадам Кайпфер на третий день после нападения японцев позвонила Альме домой и велела на завтра явиться на работу, но не к трем часам дня, как было заведено, а к десяти утра. Подобное распоряжение позже получила по телефону и Жоржетта от хозяйки «Ритца». Поскольку приказом о военном положении был установлен комендантский час, который начинался с наступлением темноты и после которого никому не разрешалось покидать дом без специального пропуска, деловая жизнь города ограничивалась только часами дневного времени.
Как в заведении мадам Кайпфер, так и в «Ритце» клиентура резко сократилась. Личному составу армии и флота краткосрочные отпуска в город были запрещены, и дело дошло до того, что большую часть своего рабочего времени девицы проводили, играя в карты. Некоторые уже решили ехать домой и хлопотали, чтобы достать билеты на пароходы, на которых эвакуировали в Штаты жен и детей военнослужащих.
Правда, до мадам Кайпфер дошли слухи, что в самое ближайшее время и армейцев и моряков снова будут увольнять в город — в порядке строгой очередности, разумеется. Однако пока что некоторое оживление в отеле «Новый Конгресс» наступало только тогда, когда забегали офицеры — изредка, небольшими группами, и днем, а не ночью, как раньше.
Было и еще одно обстоятельство, которое беспокоило мадам Кайпфер. Из надежного источника ей стало известно, что как в Штатах, так и па Гавайских островах па вооруженные силы оказывали давление, чтобы прикрыть публичные дома. Как сказали мадам Кайпфер, нажим исходил из Вашингтона, где женщины, сыновья которых находились на военной службе, устроили во время предвыборной кампании целый тарарам и грозили провалить своих представителей в конгрессе, если они не предпримут никаких мер.
Но, несмотря на все эти помехи, мадам Кайпфер, обуреваемая внезапным приливом патриотизма и самозабвенной преданности долгу, поклялась — а клялась она весьма редко, — что будет стоять на своем посту столько, сколько она с божьей помощью сможет, и будет вносить свою скромную лепту в дело достижения победы над врагом до тех пор, пока под ее командой останется хоть одна девица.
После того как Прюитт ночью съел оставленные Альмой сэндвичи, она взяла за правило готовить и оставлять ему еду перед уходом на работу и перед тем, как лечь спать. Он съедал все, что она ему оставляла. Но когда она забывала оставить ему что-нибудь — а так случалось несколько раз, — продукты в холодильнике и буфете оставались нетронутыми. Да и вообще он стал похож на человека не от мира сего. Оп не брился, не мылся, не снимал одежды на ночь, а так, во всем, не раздеваясь, просто заваливался на свой диван. От него шел такой запах, что его присутствие можно было определить, будучи в другом конце комнаты. Казалось, на всей его внешности лежал отпечаток кары господней. Он ходил с всклокоченной головой, и Альма не помнила, когда последний раз его волос касался гребешок. Лицо его стало одутловатым, под глазами нависли мешки, а сам он, и раньше не отличавшийся полнотой, худел все больше и больше. Он бесцельно слонялся — с бутылкой в одной руке и рюмкой в другой — из кухни в гостиную, из гостиной в спальни и на веранду; немного посидев с отсутствующим взглядом в одной комнате, он поднимался и шел в другую. То, что поначалу привлекло Альму в нем — сдержанная сила в выражении лица, трагическая глубина в его глазах, — бесследно исчезло.
И самое главное, было не похоже, что ему становилось лучше. Наоборот, все говорило о том, что в этом состоянии он будет пребывать очень и очень долго — до тех пор, пока или истощит себя до такой степени, что превратится в скелет и умрет, или окончательно свихнется и бросится на кого-нибудь с ножом.
Альма невольно вспоминала, что он убил начальника караула в гарнизонной тюрьме. А что до Жоржетты, то та честно и прямо признавалась, что боится его.
И все-таки, несмотря на все, что об этом думала Жоржетта, Альма не хотела верить, что надежды уже нет, не хотела отказываться от него.
— Идти ему некуда. И жить он может только здесь, — объясняла Альма Жоржетте. — Ведь если он рискнет вернуться в армию, его тут же бросят обратно в тюрьму, а может, и расстреляют. Весь остров кишит людьми, которые проверяют документы и осматривают вещи. Единственное место, где он в безопасности, — это у нас. Отправить его в Штаты на пароходе сейчас невозможно — все пароходы забиты эвакуирующимися Гражданскими, а распоряжаются судами военные, им поручено обеспечивать охрану судов во время плавания. А самое главное — я просто не могу махнуть на него рукой.
— Другими словами, ты не хочешь бросать его? — резюмировала Жоржетта.
— Конечно не хочу!
— А что с ним будет, когда мы уедем в Штаты?
— Как сказать… Может, я и не поеду в Штаты.
— Так ты ведь уже билет заказала, — возразила Жоржетта. — Так же, как и я.
— Ну и что? Я всегда могу отказаться от билета, — сердито сказала Альма.
Этот разговор происходил вечером, на пятый день поело начала войны, в спальне Жоржетты, куда Альма вошла из ванной, соединявшей ее комнату с комнатой подруги.
Прюитт об этом ничего не знал. Вообще он ничего ни о чем не знал. Он сидел на диване в гостиной, а неподалеку от него — так, чтобы можно было дотянуться, — стояла бутылка с рюмкой. Он приходил в исступление, если они вдруг оказывались не там.
Единственное, к чему он проявлял какой-то интерес, было вино. Для него в вине было что-то сверхъестественное, таинственное — в том, как оно вместе с кровью теплом разливается по венам и озаряет все ярким светом. В вине, он верил, есть что-то удивительное, что-то священное. Если знать, как нм пользоваться.
Ты пьянеешь, поднимаешься до определенной точки, затем некоторое время ровно плывешь в этом блаженном угаре, а когда чувствуешь, что угар ослабевает и что ты начинаешь катиться под откос, добавляешь глоток-другой. Если этого не сделать, будет худо.
С вином надо все рассчитывать точно. Если переберешь, то сразу потеряешь сознание или дело кончится рвотой. И в том, и в другом случае отрезвление, когда оно наступает, сопровождается крайне неприятным ощущением. А если позволишь угару слишком ослабнуть, то разум начнет оттаивать, как оттаивает замерзшая грязь под лучами солнца.
В свое время он достаточно повидал замерзшей грязи: там, в форту Майер; и во время зимних маневров па территории форта Беннинг в штате Джорджия; в штатах Монтана и Северная и Южная Дакота он видел грязь, замерзшую до такой степени, что она, подобно потоку лавы, отдирала подошвы от ботинок. Но грязь, когда по ней ударяет солнце и она начинает оттаивать, — такая грязь страшнее всего. Она может затянуть, как трясина. Боже упаси попасть в такую грязь.
Когда имеешь дело с вином, надо все рассчитывать очень точно. Как при решении задачи в математике. Нужна большая собранность и чертовски огромная сила, чтобы балансировать на туго натянутой наклонной проволоке и не упасть. Потому что, хотя и высоко ты забрался, а тебе все время хочется быть еще выше — ведь так удивительно хорошо на высоте. Вот здесь-то и требуется сила воли — чтобы не полезть выше. Да, чтобы быть настоящим алкоголиком, профессионалом, нужны собранность и умение, энергия и сила волн и очень много мысли. Жалким пьянчужкой может быть всякий. Но стать настоящим алкоголиком…
Все теперь толкуют об алкоголиках и бесхарактерности, слабости, во всех книгах об этом пишут, всячески поносят зеленого змия, но все это полнейшая чепуха. Почему все, кто пишут об алкоголиках, обязательно проводят знак равенства между словами «алкоголик» и «бесхарактерность», «слабость»? Потому что они не знают того, о чем пишут, — вот и все. Жалкие невежды. Берутся доказать миру, что алкоголизм — дело никчемное и что каждый дурак может стать алкоголиком.
Нет, это не так. Не каждый дурак может стать, алкоголиком. Настоящим, крупным алкоголиком. Потому что дурак не способен ни на что настоящее, ничего он не может сделать как следует. Чтобы быть настоящим алкоголиком, нужны большая собранность, энергия, сила волн…
Труднее всего бывает первые двадцать — тридцать минут, когда просыпаешься утром. Пока первый глоток не заберет тебя как следует. Тут надо идти на хитрость: вместо того чтобы спать восемь часов подряд — спать два раза в сутки по четыре часа. В общем спишь столько же, зато пары дополнительных рюмок перед тем, как заваливаешься спать, вполне хватает на эти четыре часа, пока не проснешься. В каждом деле свой секрет. И все-таки самое трудное но это. Самое трудное — это когда ты забрался высоко-высоко. Чудодейственная жидкость разливается теплом по всему твоему телу, туман вдруг рассеивается, уступая место чудесной погоде, солнце начинает светить ярче и ярче, и все выглядит светлым, чистым, четко очерченным, как это бывает после небольшого, освежающего дождя; вот здесь-то и начинается самое трудное — обуздать свое желание, удержать себя и не добавлять, как бы тебе этого ни хотелось. Вот где сказывается различие между специалистом своего дела и любителем. Вот где можно отличить настоящего мужчину от юнца.
Преисполненный гордостью за самого себя, счастливый от сознания собственного совершенства, будучи в самом благодушном настроении духа, Прюитт потянулся за бутылкой. Было самое время принять очередную дозу лекарства.
Какое же сегодня число? Ха-ха! Какая разница! У тебя все еще впереди. Целые годы.
Вдруг его обуял прилив неукротимого оптимизма. Ему вдруг пришла в голову мысль попытаться побить мировой рекорд — рекорд, который существовал в Америке с незабываемых дней разгула девяностых годов, со времен знаменитого гуляки Джима Брейди. Бронзовые таблички с именем Прюитта будут укреплены на всех винокуренных заводах Луизвиля, фабричная марка «Прюитт» приобретет всемирную известность. В ПАМЯТЬ О РОБЕРТЕ ПРЮИТТЕ, ОБЛАДАТЕЛЕ МИРОВОГО РЕКОРДА… Ведь этот рекорд на протяжении жизни последних пяти или шести поколений неизменно находится в руках американцев. Как и многие другие рекорды. Да, что и говорить! Америка — великая страна. Самые большие апельсины и грейпфруты — в Америке. Самые… Самые…
Прюитт быстро встал и с рассеянным взглядом прошел через комнату к веранде, но светомаскировочные шторы на дверях были уже спущены. Он повернул обратно, вошел в кухню и сел.
В спальне Жоржетты, запертой на ключ — Жоржетта теперь запиралась на ночь — был слышен ее голос:
— Знаешь, говори, что хочешь, а я уверена: рано или поздно беды не миновать. Я превратилась в комок нервов. Так дальше продолжаться не может.
И та, и другая это понимали, но ни та, ни другая не знали, что делать. Все, что они могли придумать, они уже сделали. Но в конце концов ход событий ускорил сам Прюитт.
На восьмой день войны, в полдень, просматривая очередную газету, он остановил свой взгляд на одной заметке. Теперь он снова регулярно читал газеты, а вернее сказать, пробегал глазами по страницам рассыпанных па них черных знаков, но в этой заметке, когда он на нее наткнулся, были не знаки, а слова. Заметка была маленькая, находилась на одной из последних страниц, и в ней говорилось о том, что утром седьмого декабря охранники тюрьмы в Скофилде распахнули ворота и выпустили заключенных, чтобы они разошлись по своим подразделениям.
В свое время Уорден говорил ему, что он может избежать кары только в одном случае — если японцы или еще кто-то нападет на остров, и тогда всех заключенных выпустят и пошлют воевать. Тогда Прюитту такое предположение Уордена казалось вещью маловероятной, но именно так и случилось.
Все вдруг стало на свое место и обрело для него смысл. Он почувствовал, как его разум медленно выбирается из замерзшей грязи. Все, оказывается, очень просто: ему нужно только добраться до своей роты, не попав в лапы военной полиции. Отыскав обмундирование, он вынул из письменного стола крупнокалиберный револьвер, каким обычно вооружают полицейских, проверил, все ли патроны в барабане на месте, и положил еще несколько штук в карман.
В последнем абзаце газетной заметки говорилось, что за недельный срок, прошедший с момента освобождения заключенных, в тюрьму было доставлено рекордно малое число новых преступников. Очень хорошо. Но ему бы очень не хотелось быть одним из этих немногих. Только бы добраться до роты!
Заткнув револьвер за пояс, Прюитт обвел взглядом комнату, проверяя, не забыл лн чего: ведь вот-вот он должен будет покинуть этот дом, и покинуть, по-видимому, навсегда. Увидев листок с полным текстом «Блюза сверхсрочника», Прюитт взял его, тщательно свернул, заложил в записную книжку с названиями любимых книг, затем положил в нагрудный карман и застегнул пуговицу. Потом сел и стал ждать, когда появятся девушки.
Альма и Жоржетта, вернувшись вечером с работы, увидели его, сидящего в гостиной с газетой в руке. У него был вполне ясный взгляд. Он побрился, вымылся, переоделся и даже расчесал волосы, которые к этому времени уже изрядно отросли.
Обе были так поражены, что не сразу сообразили, что он переоделся в военную форму.
— Если бы у меня было хоть вот столечко ума, — сказал он, сгорая от нетерпения, сияя от счастья и протягивая им газету, — я вернулся бы еще в воскресенье утром, как меня и подмывало сделать. Черт бы меня побрал, ведь если бы я сразу пошел на береговые позиции роты, я, может быть, был бы там даже раньше всех.
Альма взяла газету, прочитала и передала Жоржетте.
— Если бы я ушел еще тогда, — продолжал Прюитт, — я без опаски добрался бы до своих. Кругом творилась такая каша и возвращалось столько ребят, что никто меня и не заметил бы. Сейчас это сделать труднее. Эх, только бы добраться до роты и доложить о прибытии!
— Я вижу, у тебя мой револьвер, — сказала Альма.
Прочитав статью, Жоржетта положила газету на стул; ничего но говоря, встала и пошла опускать светомаскировочные шторы на окнах, за которыми догорала вечерняя заря.
— Думаю, что он мне не понадобится, — сказал Прюитт. — Это так просто, предосторожность. Как только получу первое увольнение, тут же приеду и верну его. Ну что ж, до свиданья. Только погасите свет, когда я буду выходить.
— Ты что, до утра не подождешь? — спросила Альма. — Ведь уже темно.
— Подождать? Ну что ты! Я и так столько времени прождал тебя… хотел сказать, что ухожу, чтобы ты не беспокоилась…
— Ну что ж, спасибо, что хоть вспомнил обо мне, — проронила Альма.
— Я перед тобой и долгу в какой-то мере.
— Да. В какой-то мере в долгу.
Держась уже за дверную ручку, он обернулся.
— У тебя такой тон, будто ты провожаешь меня навсегда. Я же приеду. Наверное, получу от командира роты взыскание, и пару недель придется посидеть без увольнения, но, как только мне дадут первый краткосрочный отпуск, я тут же приеду.
— Нет, не приедешь, — возразила Альма, — потому что меня здесь не будет. И Жоржетты тоже.
— Это почему?
— Потому что мы возвращаемся в Штаты, вот почему! — вдруг исступленно выкрикнула Альма.
— Когда?
— Мы заказали билеты на пароход на шестое января.
— Вот как! — Он отпустил дверную ручку, за которую держался все это время. — Что это вдруг?
— Нас эвакуируют, — выпалила Альма.
— Ну что ж, — медленно сказал Прюитт. — Тогда я попробую приехать до вашего отъезда.
— «Попробую приехать до вашего отъезда!» Это все, что ты можешь сказать? Да ты же хорошо знаешь, что не сможешь приехать до нашего отъезда!
— Может быть, и смогу. А чего ты от меня хочешь? Чтобы я ждал, пока ты соберешься уезжать? Я и так уже больше недели лишнего пересидел. Если я еще здесь немного задержусь, то вообще не смогу добраться до части.
— По крайней мере, можно подождать до утра. Ночью кругом патрули, — уже надтреснутым голосом сказала Альма. — С заходом солнца действует комендантский час.
— Патрули кругом и днем. А уж если так, то ночью даже легче проскочить.
Неожиданно Альма разрыдалась.
— Если бы ты остался до утра, то, может быть, еще и передумал бы, — проговорила она сквозь рыдания. — Я же не прошу у тебя невозможного.
— Передумал бы? Передумал бы возвращаться в часть? А что я буду делать, когда вы уедете в Штаты? Ты подумала об этом?
— А может, я и не поехала бы, — все еще сквозь слезы проговорила Альма.
— Но ведь ты же должна ехать! Я так понимаю. — В голосе Прю ясно прозвучали нотки досады и нетерпения.
— Нет, не должна! — резко выкрикнула Альма. — Но если ты сейчас уйдешь, то, клянусь, я уеду. Зачем ты хочешь вернуться в армию? Что для тебя сделала армия? С тобой там обращались, как с подонком, бросили, как преступника, в тюрьму. Зачем тебе возвращаться?
— Зачем мне возвращаться? — задумчиво произнес Прюитт. — Я солдат.
— Солдат! — быстро, почти невнятно произнесла Альма это слово. — Солдат! — Слезы на ее щеках высохли так же быстро, как и появились, и она в каком-то припадке исступления начала над ним смеяться. — Солдат! Кадровый солдат! Тридцатилетний.
— Точно, — подтвердил Прюитт, как-то неопределенно улыбаясь, как улыбаются люди, не понявшие шутки, — вернее, солдат на тридцать лет. — Затем искренне, по-настоящему улыбнулся: — Но мне осталось тянуть лямку всего только двадцать четыре года.
— Боже! — проговорила Альма. — Боже! Боже у ой!
— Выключи, пожалуйста, свет, когда я буду выходить.
— Хорошо, я выключу, — со ступенек, ведущих в кухню, ответила ему Жоржетта, ответила твердо, но с нескрываемой радостью.
Она спустилась по ступенькам и подошла к выключателю у задрапированной двери. Он щелкнул замком, вышел и затворил за собой дверь.
Снаружи дом казался совершенно темным, как будто в нем не было ни одной живой души. Прю постоял с минуту — счастливый и довольный — и снова посмотрел на дом, все еще чувствуя, что хмель в голове не прошел, хотя примерно с трех часов он в рот не брал ни капли спиртного.
Прюитт был уверен, что через пару дней Альма успокоится. А потом он получит увольнительную и приедет к ней. Ее слова об отъезде в Штаты казались ему теперь несерьезными.
Служба в армии имеет и свои плюсы. Она обеспечивает тебе разлуку с любовницей ровно на столько, на сколько это нужно, чтобы ты ей не надоел.
Пройдя квартал, Прюитт остановился, вынул револьвер из-за пояса и переложил его в карман брюк. Затем двинулся дальше. Револьвер и патроны тяжелым грузом висели на бедрах, затрудняя ходьбу. Но зато так оружие под рукой. Правда, Прюитт надеялся, что оно не потребуется. Как бы то ни было, этим вонючим полицейским, будь их хоть целый наряд, не удастся взять его и помешать ему добраться до своей роты. Так он решил.
Лучше всего идти по улице Сьерра и затем свернуть в Каймуки. Через улицу Вильгельмины идти ближе, но на Сьерра большинство домов стоят близко к проезжей части, и примыкающие к домам гаражи тоже, а все дворы обнесены кирпичными или каменными стенами. Здесь гораздо больше темных закоулков и укромных местечек. А уж Каймуки минует — там и беспокоиться нечего. Выйдя с Каймуки, он пересечет авеню Ваяли, а там — Ваяльский пустырь.
Ваяльский пустырь представляет собой участок монотонно однообразной, бесплодной — без единого дерева — земли, несколько возвышающийся над окружающей местностью, как бы сжатый с двух сторон взморьем и шоссейной дорогой. Покрытый только мелким кустарником и песчаными холмами, этот земельный участок нашел себе только одно применение — в качестве площадки для игры в гольф. Там, где авеню Ваяли, пересекающее Каймуки, встречается с авеню Кеалаолу, оно меняет свое название и становится шоссе Каланианаоле, которое ведет к мысу Макапуу, а образующийся таким образом треугольник между двумя авеню и взморьем и называется Ваяльским пустырем. Прюитт знал этот пустырь как свои пять пальцев. Если пойти через пустырь, то придется пересекать шоссе дважды, поскольку на своем восточном участке шоссе подходит почти к самому берегу. Но зато он хорошо знал это место, тут-то он наверняка проскочит — поэтому стоило рискнуть дважды пересечь шоссе.
После этого единственным опасным местом будет только гать через топь по эту сторону мыса Коко. Гать здесь метров примерно восемьсот в длину, и спасти его здесь может только быстрый бег. А после этого считай, что дело в шляпе.
В этом месте все позиции вдоль побережья принадлежат седьмой роте, и он мог бы свернуть на любую. Но Прюитт не хотел сворачивать в сторону береговых позиций. Он хотел попасть только на командный пункт, расположенный у залива Ханаума.
Путь через пустырь напомнил Прюитту долгий, полный диких кошмаров путь к дому Альмы, после того как он убил Фэтсо. Кругом ни звука — он слышал лишь свое дыхание и легкое шуршание песка под башмаками. Он был совершенно один — в каком-то звуконепроницаемом и темном до черноты мире, похожем на глубокую угольную шахту. Нигде ни огонька. Ни светящихся окон. Ни уличного освещения. Ни неоновых огней на ночных кабаках. Ни даже автомобильных фар. Гавайи вступили в войну. И Прюитт был рад, что возвращается в строй.
Только раз он заметил вдали на шоссе патрульную машину с затемненными фарами, которая медленно катила на запад в противоположном направлении. Это сразу повергло его в состояние какого-то необъяснимого волнения. Па минуту Прюитт остановился и стал наблюдать за машиной. Он был предельно осторожен, когда пересекал Ваяли в первый раз, очень долго выжидал, пока не удостоверился, что на шоссе ничего подозрительного нет.
Оп проявил подобную же осторожность, когда подошел почти к самому концу пустыря, где нужно было второй раз пересечь шоссе. Пустырь доминировал над окружающей местностью, и Прюитт мог видеть далеко в обе стороны. Если бы где-нибудь на расстоянии одного-двух километров и появилась патрульная машина с включенными фарами, то он легко заметил бы ее.
С включенными фарами… А с выключенными — он вряд ли заметил бы. Но он не предполагал, что у патрульных машин фары могут быть выключены, и в этом был его просчет.
Машина стояла примерно в тридцати метрах слева от него прямо посредине шоссе.
Когда он с обочины шоссе шагнул на асфальт, на машине включили освещение: две затемненные фары и точечный прожектор, светивший тоже затемненным светом. Только тогда Прюитт увидел машину. Его поймали прямо в центр луча. Если бы он пересекал шоссе хотя бы метров на сто ближе или метров на пятьдесят дальше, его, может быть, и не услышали бы, хотя он и не очень старался идти бесшумно.
Его первой инстинктивной мыслью было бежать, но он подавил в себе это желание. Ничего хорошего это не принесло бы. Он был почти посредине шоссе, по обе стороны которого лежала ровная открытая местность. Кроме того, у него оставалась надежда, что он сможет как-то отговориться, а уж если нет, тогда попытается убежать.
— Стой! — услышал он чей-то дрожащий от волнения голос.
Но он и так уже стоял не двигаясь. Он вдруг вспомнил ту ночь, когда его вот таким же окриком остановил Уорден, целясь в него из бутылки, — это было на аэродроме Хиккем, и ему захотелось дико расхохотаться. Ай да ребята, ай да молодцы! Ну и ловкачи! Притаились и сидят с выключенными фарами. Ну что ж, приходится признаться: перехитрили по всем статьям.
Медленно и осторожно патрульная машина — это был «виллис» — подъехала и остановилась метрах в десяти от Прюитта. В ней сидели четверо перетрусивших военных полицейских. Он видел испуг на их лицах. Все четверо были в шлемах и с нарукавными повязками. Тот, что сидел рядом с водителем, не спускал глаз с Прюитта, держа над ветровым стеклом автомат.
— Кто идет?
— Свой.
Двое, сидевшие на заднем сиденье, начали неохотно, медленно вылезать из машины, все время держа пистолеты наготове: на стандартный вопрос был дан явно стандартный ответ.
— Подойди ближе, — писклявым голосом сказал тот, кто был ростом повыше. Подождав чуточку, он откашлялся.
И вот он, то есть Прюитт, задержанный своими же для выяснения его личности, медленно подходил к ним и думал о том, что сейчас, за какую-то короткую минуту его долгого и трудного пути, из-за хитрости с их стороны и глупости с его, все вдруг повернулось так, что они держат его судьбу в своих руках. Вот чем кончилось то, что началось почти год тому назад. Тогда он был старшим горнистом Хаустона. Потом последовала целая цепочка событий, которая привела его в гарнизонную тюрьму. И вот теперь он в руках четырех незнакомых ему людей, которые ничего не знают ни о нем, ни о его злоключениях.
— Стой! — снова скомандовал большой полицейский, внимательно разглядывая Прюитта. Его напарник, не опуская автомата, тоже уставился на Прюитта.
— Порядок, Гарри, — сказал старший наряда стоявшему рядом с ним капралу. — Это свой, солдат. Выключи прожектор.
Рослый полицейский и его напарник подошли к Прюитту.
— Какого черта ты здесь шатаешься, парень? — негодующе произнес старший наряда, сержант по званию. — Мы тут из-за тебя струхнули. Нам позвонили с шестнадцатой позиции и сказали, что кто-то ходит по пустырю. Мы думали, целый батальон парашютистов спустился сюда.
Теперь Прю понял. Кто-то видел его силуэт на фоне приглушенного света от фар патрульного «виллиса», за которым он следил, стоя на пустыре.
— Возвращаюсь на свои позиции, — ответил он.
— Та-ак. Какая позиция?
— Номер восемнадцать. Вниз по дороге.
— Восемнадцать, говоришь? Это какое хозяйство?
— Седьмая рота.
— А разве у вас не знают, что введен комендантский час?
— Знают.
— Так какого же ты дьявола болтаешься неизвестно где?
— Как раз иду к себе — навещал тут одну. Она живет прямо вон там. — Кивком головы Прюитт показал куда-то за пустырь.
— Увольнительная есть?
— Нет.
— Нет увольнительной? — сказал капрал таким тоном, что, мол, тогда и говорить больше не о чем. — Давай, берем его, и дело с концом. — Он был явно несговорчив. Сначала он перетрусил, теперь несколько отошел, даже убрал пистолет в кобуру, но был несговорчив.
— Не горячись, капрал Оливер, — сказал сержант.
— Мне, конечно, все равно, — ответил капрал.
— Скажи, приятель, а кто старший на восемнадцатой позиции? — спросил сержант.
— Старший сержант Чоут.
Полицейские переглянулись.
— Гарри, ты, случайно, не помнишь, кто старший на восемнадцатой позиции? — громким голосом спросил сержант, обращаясь к одному из тех, кто сидел в «виллисе».
Было слышно, что в «виллисе» шло совещание.
— Нет, — ответил наконец Гарри. — Но можем мигом выяснить. Это проще простого.
— Ну что ж, ладно, — сказал сержант. — Давайте прокатимся туда.
— Мне, конечно, все равно, — вставил капрал. — Но послушай меня: давай отправим его в участок. Что-то он мне кажется подозрительным, Фред. Посмотри на его обмундирование. Ведь он же в выходной форме, да еще накрахмаленной — прямо хрустит. Почему он вдруг в выходной форме? Да и форма-то не была в ротной каптерке с тех пор, как ее последний раз отдавали в стирку.
— А что случится, если мы прокатимся до расположения его роты? — спросил сержант.
— Мне все равно, — твердил свое капрал. — Но может всякое случиться. Вдруг он, например, нападет на нас?
— Ты что, спятил, что ли? Как же он может напасть на нас четверых?
— А что, если он, к примеру, стащил где-то это чистое обмундирование? — не унимался капрал. — Вдруг он диверсант? А его дружки залегли где-нибудь у дороги и поджидают, чтобы нас прирезать? Мне, конечно, все равно, но откуда нам знать, что он не шпион?
— Что ты на это скажешь, приятель? — спросил сержант Прюитта. — У тебя есть дружки, которые залегли у дороги и поджидают, чтобы нас прирезать?
— Никакой я не шпион, ну честное слово. Неужели я похож на шпиона?
Этого он никак не предвидел. Очутиться в полицейском участке по подозрению в шпионаже! Только этого ему и не хватало.
— А откуда нам знать, что ты не шпион? — снова вставил капрал.
— Вот-вот, — теперь сержант поддерживал капрала. — Может быть, ты сам генерал Того — нам-то откуда знать?
— Может, он готовит взрыв резиденции губернатора или еще что-нибудь в этом духе? — подливал масла в огонь капрал. — Мне, конечно, все равно. Но точно тебе говорю: давай возьмем его в участок. Там разберутся.
— А, да ну тебя! Ну какой он шпион! — с возмущением сказал сержант. — У тебя есть хоть какой-нибудь документ, вояка? — обратился он к Прюитту. — Чтобы нам знать, кто ты такой.
— Нет.
— Совсем никакого?
— Никакого.
— Боюсь, приятель, что тогда нам придется тебя задержать, — резюмировал сержант. — Должен же у тебя быть хоть какой-нибудь документ. Хоть мне и не хочется, но ты сам пойми: не можем же мы позволить, чтобы каждый шатался ночью, где хотел, да еще без документов. Понимаешь?
Ну что ж, он рассчитывал, что так может получиться. В конце концов, это была задача со многими неизвестными. А сержант — малый ничего, в какое-то мгновение он почти поверил. И Прю сделал еще попытку.
— Подождите, ребята, послушайте. Вы же знаете, что никакой я не шпион. Я этой армии шесть лет отдал. И собираюсь служить еще двадцать четыре. Но вы понимаете, что со мной сделает ваше начальство, если вы меня задержите? Меня засадят в тюрьму — как дважды два. Идет эта сучья война, и каждый лишний человек армии нужен дозарезу. Какая будет польза, если меня посадят в тюрьму? Отпустите меня, ребята, а?
— Надо было об этом раньше думать, понял? — отрезал капрал.
— Ну если б я действительно чем-то был похож на шпиона, тогда другое дело! Но вы же знаете, что я не шпион.
— А ты приказ знал? Знал? — Не унимался капрал. — Что комендантский час введен, знал? И все-таки не удержался, пошел проведать свою красотку. Ты разве не знал, что за это полагается, если попадешься? А потом: откуда нам знать, кто ты? Ведь ты же можешь набрехать, что хочешь. Кому не известно, что седьмая рота вон там расположена!
— Ладно, Оливер, помолчи, — прервал его сержант. — Кто старший патруля — ты или я? Вот ты говорил насчет тюрьмы, — продолжал он, обращаясь к Прюитту. — Правильно говорил, точно. Что толку бросать солдата за решетку, когда идет война, да еще за такой пустяк! Глупо.
— Конечно глупо!
— И все-таки ты пойми — я должен знать наверняка. Ну неужели у тебя нет никакого, даже захудалого документа? Ну хоть какой-нибудь есть, где было бы видно, кто ты?
— Нет, никакого, — соврал Прюитт, нащупав пальцами левой руки в кармане среди патронов старый, потершийся зеленого цвета гарнизонный пропуск. Служил когда-то паспортом. Был когда-то визой. Туда, в страну обетованную, раньше почему-то казавшуюся дикой пустыней, из которой хотелось побыстрее выбраться. Да, все, кто не ходил в дезертирах, обменяли свои пропуска еще месяц назад, так что показывать такой документ не только бесполезно, но даже опасно. Придется показать им кое-что другое…
— Тогда нам придется тебя задержать, — сказал сержант.
Прюитт решил сделать еще одну попытку.
— Вы могли бы отвезти меня в расположение роты, и там меня опознают.
— А что, пожалуй, можно, — сказал сержант.
— Там меня знают, — продолжал Прюитт, и в его голосе снова зазвучала надежда. Это его устроило бы. Раньше он не хотел, чтобы его увидели в роте. А теперь он согласился бы с радостью. Он не гордый. Какая, собственно, разница — отправит ли его на командный пункт Чоут, после того как он, Прю, отбрешется от полицейских, или же он явится туда сам, по собственной инициативе. Не все ли равно?
— Ты не имеешь права рисковать, Фред — снова вмешался капрал. — Мне, конечно, все равно, но с этим парнем…
— Да, это верно, — сказал Фред. — Такая наша работа — не рисковать. Раз документа у тебя при себе нет, нам придется доставить тебя в участок.
— Да решайте вы там что-нибудь поскорее! — донесся из «виллиса» голос Гарри. — Теряем время!
— Помолчи! — повысил голос сержант Фред. — Я здесь старший. И я за все отвечаю, а не ты. Боюсь, друг, придется доставить тебя в участок, — с сожалением сказал Фред. Он приподнял пистолет, который по-прежнему висел в его опущенной руке, и нерешительным движением как бы пригласил Прюитта к «виллису».
— Но ты-то веришь, что я не шпион?
— Верю. Факт. Но…
— Вынь ты руки-то из карманов! — возмущенно сказал капрал. — Интересно, сколько же ты был в армии, если до сих пор не знаешь, что нельзя держать руки в карманах?
— Пошли, — снова пригласил Прюитта сержант.
Ну что ж, значит, так тому и быть. Ладно. Пусть так и будет. Их всего четверо — не так уж много. Можно попробовать рвануться и ускользнуть в темноту через шоссе. На другой стороне шоссе они искать его не будут. А оттуда пробираться на восток. Вот так обстоят дела. Но они его не задержат. Им его не задержать.
— Ну пошли, — по-прежнему нерешительно проговорил сержант, легким движением пистолета указав Прюитту в сторону «виллиса». — Давай пошли.
Прюитт отпустил пружину, которая удерживала открытой дверцу в его душу, пружину веры в людей и надежды на справедливость. Теперь дверца захлопнулась, и душа опять превратилась в нечто жесткое, холодное, трезвое, что всегда было фирменной маркой уроженцев Кентукки, а отчасти — собственным и единственным приобретением Прюитта за всю жизнь.
— Я сказал, вынь руки из карманов! — снова возмущенно проговорил капрал.
Резким движением Прюитт выдернул руки из карманов, держа револьвер в правой руке. В следующее мгновение он левой рукой выхватил пистолет из рук сержанта и запустил его через дорогу, а правой с силой опустил ствол револьвера на челюсть одетого в каску капрала.
И тут же Прюитт ринулся в ночную тьму Ваяльского пустыря и затерялся среди его кустарников и песчаных холмов.
Он бежал изо всех сил. На бегу он бросил быстрый взгляд через плечо и увидел тех двоих в свете фар. Он тут же отметил в уме, что это глупо с их стороны, — первым делом они должны были укрыться в темноте. Ведь он же легко мог их обоих подстрелить. Но они не знали, что у него есть оружие. Значит, вряд ли можно их обвинять в том, что они допустили грубую ошибку. И все-таки хороший солдат никогда не должен делать таких ошибок.
Он услышал, как кричал, отдавая приказания, сержант Фред:
— Назад по дороге до поворота! Там есть полевой телефон!
Капрал, все еще придерживая левой рукой челюсть, поднялся с земли и наобум дал серию выстрелов из пистолета.
Прюитт не стал больше бежать по прямой. Перестав оглядываться, он делал теперь зигзаги, как во время перебежки на поле боя. Где же, черт возьми, этот песчаный ров?
— Весь наличный состав!.. — все еще кричал сержант Фред. — И предупреди все береговые позиции! Этот малый никакой не солдат! — Двигатель «виллиса» взревел. — Да нет же, не так, балда! — орал сержант Фред. — Сначала свет! Прожектор! Прожектор включи!
Слева от себя, совсем неподалеку, Прюитт увидел песчаный ров.
И в то же мгновение темноту ночи прорезал луч прожектора. Прюитт остановился и повернулся лицом туда, откуда бил свет. Почти одновременно с водительского сиденья «виллиса» замигал автомат — замигал поддельной веселостью одноглазого с налитым кровью глазом забулдыги, каких нередко можно встретить в кабаках.
Прюитт, который был почти на кромке песчаного рва, стоял лицом к своим преследователям.
Может быть, его остановило то, что сержант Фред крикнул о необходимости предупредить береговые позиции. Как и всякий пехотинец, он содрогался от мысли, что может попасть под огонь своего же подразделения. Или, может быть, то, что Фред приказал поднять по тревоге весь наличный состав. Впереди еще оставалась гать через топь, и Прюитт сразу представил, как на гать съезжаются, поджидая его, «виллисы» с затемненными фарами — их так много, что все это становится похожим на новогоднюю иллюминацию перед фасадом дома богача, а он бежит уже так долго и еле-еле переводит дыхание. А возможно, это произошло оттого, что он вдруг почувствовал к этим париям дружеское расположение — ведь они так хорошо проявляли себя в деле, было сразу видно, что это знающие люди. А может, причина в тех последних словах, которые он услышал: «Этот малый никакой не солдат!»
Скорее всего, его поступок можно было объяснить обычным рефлексом на прорезавший вдруг темноту луч прожектора.
Как бы там ни было, Прю знал, когда оборачивался, что автомат Гарри замигал, разыскивая именно его.
Стоя там, в эту пару секунд, он мог бы дважды выстрелить из своего револьвера и уложить их обоих — Фреда и капрала: оставаясь в луче прожектора, они представляли собой отличные мишени. Но он не выстрелил. Он и не хотел стрелять. Ведь они олицетворяли его армию. А как можно убивать солдата за то, что он со знанием дела выполняет свои обязанности?
Вдруг что-то острое тремя разрывающими нутро импульсами пронзило его грудь, и он повалился на спину через край песчаного рва. И тут же оборвалась короткая автоматная очередь, которая, казалось, длилась так долго.
«Ну что ж, Фред, ты молодец…» Ров был глубокий, с крутым скатом. Прюитт летел, беспорядочно кувыркаясь, вниз по наклонной, пока не уткнулся лицом в песок на дне рва. Грудь его тупо пыла, но особых страданий от боли он не испытывал. Он слышал, как они приближались, а ему не хотелось, чтобы они увидели, как он лежит вниз лицом. Ноги не подчинялись ему, но, подтягиваясь полегоньку на локтях, он сумел, сползая со ската, перевернуться на спину и подтянуться на песок, где было ровно. И тут же силы покинули его. «Ну что ж, Фред, ты молодец, ей-богу…»
Так будет лучше, на спине. Так он может увидеть их.
Они были совсем рядом. Было слышно, как Гарри, пораженный случившимся, говорил:
— Он взял и остановился. Я особенно и не целился. Стрелял и стрелял. Потом зажегся свет. Он взял и остановился.
Прюитт был рад, что смог перевернуться на спину и лечь ровно на песке. «Так вот оно какое, то самое. Тебе всегда хотелось знать, как оно придет. Тебе всегда представлялось почему-то, что произойдет это как-то по-особенному. А это так просто. Как будто ты оправляешься. Или снимаешь носки. Или делаешь закрутку. Что-то обычное, повседневное…» Прюитт обрадовался, когда увидел, что над кромкой рва появились головы его преследователей.
— Матерь божия, — сказал капрал, покачав головой. — Это не автомат, а мясорубка.
— Поймите, я не собирался убивать его, — говорил Гарри. — Он взял и остановился. Как-то неважно получилось.
— Готов, что ли? — спросил капрал.
— Нет еще, — ответил Фред.
— Посмотрите-ка, — удивился капрал, — у него было оружие. Вон валяется, в песке. А он не стрелял.
— Он взял и остановился, — твердил свое Гарри.
— Осмотреть? — спросил капрал.
— Подожди, — ответил Фред.
«Ты, Фред, хороший малый. Ты все понимаешь…» Прюитт хотел сделать что-то, сказать что-то — что-то хорошее, может, даже пошутить. Но оказалось, что он не может произнести ни слова, не может даже пошевельнуться, а может только лежать и смотреть на окружавших его людей. «Ну что ж, ждать осталось недолго. Всего чуть-чуть…»
Труднее всего было представить себе, что без него все пойдет своим чередом. Альма и Уорден. И где-то Маггио. Все пойдет своим чередом. Это ужасно. Ему не хотелось, чтобы все шло своим чередом.
«Как хотелось бы дочитать те книги, которые наметил. Я почему-то всегда верил, что из книг можно извлечь пользу.
Странно, что это так долго тянется. Ведь все тело изорвано в клочья, а это все тянется…»
Он чувствовал, что его прошибает пот. Чувствовал, что потеет все сильнее.
«Страшно…
Если бы можно было хоть что-нибудь сказать. Хотя бы од-но-единственное слово. Если бы можно было хоть чуточку пошевелиться, а не просто лежать и смотреть. И ждать. Боже, какое одинокое место, этот мир!
А вдруг это вообще никогда но кончится? Что, если конца вообще не будет? Это еще страшнее…»
— Мама дорогая! Это же не автомат, а настоящая мясорубка! — услышал вдруг Прюитт голос капрала Оливера. — И он все еще жив?
— Не могу понять, зачем он остановился? — как бы оправдываясь, говорил Гарри. — И почему он не стрелял? Из-за этого каким-то мерзавцем себя чувствуешь. И какого черта ему в голову взбрело? Я просто стрелял, и все. Честно говорю, я даже и не думал. Слышишь, Фред? — Гарри начал нервно рыдать.
— Заткнись, — оборвал его сержант Фред.
— Честно, Фред! Ты слышишь?
— Заткнешься ты, наконец, или нет? — повысил голос сержант и ударил Гарри по лицу.
— Я, пожалуй, осмотрю его, — сказал капрал.
— Пойди туда, Гарри, и посиди немножко, — сказал Фред. — Оливер, что ты там нашел?
— Пока ничего, — ответил капрал. — Эй! Погоди-погоди. А ну-ка посмотрим. Это же гарнизонный пропуск старого образца. Я же тебе говорил, что форма у него не того… Он дезертир, понял?
— Да, — проговорил Фред. — Что там сказано, какая часть?
— Рядовой Роберт Прюитт, седьмая рота, — ответил капрал. — Н-да, а он все-таки солдат.
— Пытался добраться до своей части, — сказал Фред. — Ну что ж, надо с ними связаться и сказать, чтоб кто-нибудь оттуда приехал и опознал его труп. Поехали, Гарри. Оливер, ты останешься здесь. Мы только до полевой телефонной станции и сразу обратно.
Уорден был в палатке, отведенной под ротную канцелярию, когда но полевому телефону поступило сообщение о Прюитте. Он послал Розенберри за Вири Расселом и вышел следом сам. Лейтенант Росс не возвращался еще из Скофилда, куда он вместе с Питом Карелсеном уехал на целый день, чтобы повидаться с полковником и попытаться убедить его отменить приказ об увольнении Пита. Уорден был даже рад, что командир роты еще не вернулся.
— До нашего возвращения ты остаешься старшим, — сказал он Розенберри. — Записывай все донесения, которые будут поступать по телефону. Срочные сразу же передавай дальше в батальон.
— Слушаюсь, сэр, — спокойным тоном сказал Розенберри.
— Поехали, Вири. Машина готова?
— Значит, старина Прюитт приказал долго жить?.. — сказал Вири, когда они уже ехали по дороге. — А может быть, это вовсе и но Прюитт?
— Не знаю. Скоро узнаем, ждать недолго. Это где-то здесь, на этом конце пустыря.
Больше он не проронил ни слова, пока они не приехали на место.
— Вон туда, — сказал он.
Вдоль дороги было видно большое скопление затемненных фар и карманных фонарей. Проехать мимо было невозможно. Место происшествия находилось на пустыре, метрах в сорока от обочины дороги.
— Подъезжай прямо туда, к тем машинам, — сказал Уорден.
— Ясно, — ответил Вири.
Там уже были патрульный «виллис» и еще две машины. Когда Уорден подошел к стоявшим у песчаного рва, он увидел двух капитанов, майора и подполковника.
— Вы командир седьмой роты? — спросил его подполковник.
— Никак нет, сэр. Я старшина роты.
— Старшина?! — удивленно воскликнул подполковник, метнув взгляд на его знаки различия. — А где ваш командир?
— Уехал по служебным делам, сэр.
— Та-ак… А где другие офицеры?
— Все на выполнении заданий, сэр.
— Невероятно! — воскликнул подполковник. — Не может быть, чтобы все были на выполнении заданий.
— Позвольте доложить, сэр, за ротой закреплены береговые позиции протяженностью до двадцати километров, и все их нужно обойти и проверить.
— Я понимаю, — сказал подполковник. — Но дело очень серьезное, и нам нужен именно офицер.
— Позвольте доложить, сэр, в отсутствие офицеров роты я уполномочен представлять роту во всех непредвиденных обстоятельствах.
— У вас есть на этот счет какой-нибудь документ?
— Так точно, сэр, но не при себе.
— Ну хорошо, — сказал подполковник. — Вы знали этого человека лично, сержант?
— Так точно, сэр.
Вири Рассел спустился уже в песчаный ров и, присев на корточки, разговаривал с двумя военными полицейскими из патруля.
— Хорошо, — сказал подполковник. — Тогда идите и опознайте его.
Уорден спрыгнул в песчаный ров и посмотрел на лежавшее перед ним тело. Один из патрульных включил карманный фонарь, засветившийся голубым светом.
— Это Прюитт, сэр. Он находился в самовольной отлучке с двадцатого октября.
— Так вы опознаете его? — спросил подполковник. — Официально?
— Так точно, сэр, — ответил Уорден и выкарабкался из рва.
— Лучше, если бы от вас был офицер, — опять начал подполковник. — Уж очень серьезное дело. Ну ладно, — сказал он и, держа в руке какую-то бумагу, двинулся к свету, исходившему из фар одного из «виллисов». Теперь Уорден рассмотрел его лучше: подполковник был высокого роста и худощав.
— Распишитесь здесь, сержант. Благодарю вас. Теперь так. Вот здесь вещи убитого. Я распорядился, чтобы их переписали. Придется вам расписаться и за них.
— Это все, сэр? — спросил Уорден.
— Вы, конечно, понимаете, — говорил подполковник, — что мои люди ни в коей мере не виновны в том, что случилось. Они лишь исполняли свои служебные обязанности. Обо всем этом будет сказано на следствии.
— Понятно, сэр. — ответил Уорден.
— Ваш солдат, безусловно, дезертир, — сказал подполковник. — Когда мои люди хотели доставить его в участок, он сделал попытку убежать. Патруль открыл огонь, а он остановился, обернулся и оказался прямо на линии их огня. Все-таки лучше, если бы сюда приехал офицер. Скажите своему командиру, чтобы он завтра заехал ко мне в управление начальника военной полиции. К подполковнику Хоббсу. Ну, все. Распишитесь здесь, сержант. За личные вещи вашего солдата. Я не знаю еще, конечно, какое решение вынесет следственная комиссия. Вам об этом сообщат.
— Ради родственников убитого, сэр, — сказал Уорден, — нельзя ли, чтобы в решении было просто сказано: убит при исполнении служебных обязанностей? Имена ваших людей можно вообще не упоминать, и тогда все это будет меньше похоже на чрезвычайное происшествие.
Подполковник посмотрел на него не без любопытства.
— Отличная мысль. Между прочим, я сам собирался предложить то же самое.
— Ясно, сэр, — сказал Уорден.
— Но вы, конечно, понимаете, — проявляя осторожность, сказал подполковник, — что я высказываю лишь свое личное мнение и не предвосхищаю решения следственной комиссии.
— Так точно, сэр.
— Ну, пожалуй, и все, сержант. Тело мы, конечно, отправим в морг.
— В какой морг, сэр?
— Да в наш, обычный. Я забыл, как он называется. Это тот, что до войны обслуживал воинские части.
— Ясно, сэр.
— Погребен он будет, конечно, здесь. Очевидно, на кладбище Рэд Хил. Все это будет сделано.
— Сэр, — подчеркнуто официально сказал Уорден, — позвольте высказать официальную просьбу, чтобы тело нашего солдата было погребено на постоянном кладбище в Скофилде.
Подполковник снова посмотрел на Уордена.
— Вам кто-то поручил сказать об этом, сержант?
— Никто мне этого не поручал, сэр, — ответил Уорден. — Но я уверен, что таково же мнение и моего командира. Там похоронены и другие военнослужащие нашей роты.
— Постоянное кладбище в Скофилде, говорите? — сказал подполковник. — А мне показалось, вы сказали, что у убитого есть родственники. Со времени нападения на Пирл-Харбор для всех временных погребений отведено новое кладбище Рэд Хил.
— Так точно, сэр, но прах похороненных начнут вывозить на родину еще не скоро. Может быть, только по окончании войны. А убитый был солдатом регулярной армии. И прослужил он не меньше восьми лет, — солгал Уорден.
— Ах вот что! Ну хорошо, — тоном окончательно принятого решения сказал подполковник. — Думаю, что могу вам в этом помочь.
— Благодарю вас, сэр.
Подполковник сделал в своей записной книжке пометку.
— Так. А теперь распишитесь в получении этих вещей. Здесь только вот этот бумажник, небольшой перочинный нож, устаревший гарнизонный пропуск и ключ на цепочке.
— Это все, сэр?
— Если не считать пистолета, который я должен, разумеется, конфисковать. И патроны тоже. — Он протянул Уордену свою ручку. — Распишитесь вот здесь.
— Это точно, что здесь все?
— Ну конечно, — подполковник нахмурился, поглядел вокруг. — Прошу вас…
— Прошу прощения, сэр. — К ним подошел и отдал честь сержант Фред Диксон, старший наряда военной полиции.
— Да, сержант, — с нотками нетерпения в голосе сказал подполковник. — В чем дело?
— Сэр, мне кажется, была еще одна вещь, которая не попала в опись.
— В самом деле? А почему мне об этом ничего не доложили раньше? — строго спросил подполковник.
— Полагаю, что в суматохе забыли, сэр.
— Что это была за вещь, сержант?
— Маленькая черная записная книжка, сэр. В последний раз я ее видел на сиденье нашего «виллиса».
— В таком случае я вынужден перед вамп извиниться, сержант, — сказал подполковник, обращаясь к Уордену.
— Сущий пустяк, сэр, — поспешил ответить Уорден.
— Сейчас я вам ее принесу, сержант, — сказал Диксон.
— Я пойду с вами.
Подойдя к «виллису», они зажгли карманный фонарь и начали искать книжку. Она упала с сиденья и завалилась в углубление в полу под сиденьем водителя.
— Вот она, сержант, — сказал Диксон. Когда он подбирал книжку, из нее выпал свернутый лист бумаги.
— Одну секунду, сержант, — сказал Уорден, взял у Диксона фонарь и поднял листок с пола «виллиса».
— А я и не заметил, — извиняющимся тоном сказал Диксон.
— Ничего, ничего. — Уорден развернул листок и направил на него луч карманного фонаря.
На листке были написаны столбиком короткие строчки — похоже, что это было стихотворение. Наверху печатными буквами было написано заглавие: «Блюз сверхсрочника».
Уорден не стал читать стихотворение. Он свернул листок, положил его в карман рубашки и застегнул пуговицу. Теперь он решил рассмотреть записную книжку. В ней был только длинный список книг, над которым печатными буквами было написано: прочитать. Уорден был несколько удивлен тем, что в вещах Прюитта он обнаружил список книг, и именно этих книг. Сам он читал почти все из них. Но он никак не ожидал, что их захочет прочитать Прюитт.
— Я хочу вам сказать, — обратился к Уордену Диксон, когда тот убирал записную книжку в другой карман рубашки, — что как-то все паршиво получилось. — Он посмотрел вокруг себя и, понизив голос, продолжал: — Гарри Тэмпл, рядовой, который стрелял, из-за этого почти совсем свихнулся. Это ведь не японца какого-нибудь убить.
— Так что же этот Прюитт все-таки сделал? — спросил Уорден.
— Да ничего. Он побежал. Капрал Оливер, мои помощник, выстрелил пару раз. Он не остановился. Тогда начал стрелять из автомата Гарри Тэмпл. Так просто, особенно и не целясь. А потом мы включили прожектор. И ваш парень взял и остановился, а потом обернулся и сразу попал под огонь. В руке у него был полицейский револьвер, но мне кажется, он и но пытался стрелять. Мы потом уж нашли его в песке. Вы знаете эти автоматы — они молотят все вокруг со страшной силой. Он был на самой кромке песчаного рва. И свободно мог спрыгнуть в ров. Вы не думайте, я не вру.
— Я и не думаю.
— А он ваш друг?
— Нет, — сказал Уорден, — другом не был.
— У нас у всех жуткое настроение. Я просто хочу, чтобы вы знали. Жалко, что так получилось.
— Мы всегда сожалеем о том, что случается, — сказал Уорден. — но только потом.
— Точно, — подтвердил сержант. — Он пытался добраться до роты. Я мог его отпустить. И не отпустил. Я не был уверен…
— Ладно, — сказал Уорден. Он положил руку на плечо Диксона. — Спасибо, сержант.
Уорден вернулся к стоявшему у рва «виллису», где Вири все еще горячо обсуждал случившееся с двумя полицейскими из дежурного наряда. Здесь Уорден расписался в получении вещей в описи, по-прежнему лежавшей на капоте автомашины, затем отыскал глазами подполковника и спросил:
— Какие будут еще распоряжения, сэр?
— Расписались за вещи?
— Так точно, сэр.
— Тогда, пожалуй, все. Вы нашли записную книжку?
— Так точно, сэр.
— Я должен снова извиниться за недоразумение, сержант, — официальным тоном сказал подполковник.
— Сущий пустяк, сэр, — не менее официальным тоном ответил Уорден.
— Не люблю таких вещей… — сказал подполковник. — Ну что ж, можете быть свободны, сержант.
— Благодарю вас, сэр. — Он отдал честь и подошел ко рву. — Вири, поехали.
Когда они выбрались на шоссе и Вири перешел на третью скорость, Уорден обернулся на сиденье и посмотрел на удаляющиеся вдали огни автомобильных фар.
— Даже подумать страшно, — нарушил молчание Вири. — И почему только он не прыгнул в ров?
Уорден сидел теперь, откинувшись на сиденье, и смотрел на набегавшее шоссе. По крайней мере, он сумел сделать для Прюитта хоть эти две маленькие вещи — насчет формулировки в личном деле и погребения на постоянном кладбище в Скофилде. Кстати, о погребении: ведь у Прюитта никаких родственников нет, и похоронить его, конечно, нужно в Скофилде.
— Помнишь, тогда в Хиккеме?.. — сказал Вири. — Вы с ним надрызгались до чертиков и, мертвецки пьяные, разлеглись посреди дороги, а я чуть было вас не переехал?..
Уорден не ответил. Была еще одна вещь, о которой он теперь, не переставая, думал. Он знал, что должен повидать Лорен. И передать ей этот ключ на цепочке. Конечно, можно его снять с цепочки и послать ей в конверте.
— Эх, и нахлестались вы тогда, — продолжал вспоминать Вири.
— Да-а, — согласился Уорден.
Ехать к Лорен для него было просто пыткой. Но он знал, что поедет.
— Как ты думаешь, что ему вдруг взбрело в голову?..
Уорден ничего не ответил. В этот момент он думал, почему получается так, что беда никогда не приходит одна.
В то утро Милт Уорден получил подтверждение о производстве его в офицеры и присвоении ему временного звания второго лейтенанта.
В той же пачке документов было и еще одно письмо — из штаба полка, — в котором командира седьмой роты ставили в известность о предстоящем увольнении сержанта Питера Карелсена.
Но о Пите Карелсене они узнали потом — сначала лейтенант Росс вскрыл пакет с документом о производстве Уордена.
Это было официальное письмо из военного министерства на имя командира седьмой роты — с таким количеством виз, что сразу и не пересчитаешь. Можно было смело предположить, что эта бумага пошла по инстанциям еще до событий в Пирл-Харборе. Когда лейтенант Росс — с напускным безразличием — бросил письмо на стол Уордена, последний почувствовал себя не в своей тарелке. Его первой, инстинктивной реакцией было тут же, пока никто еще не видел этой бумажки, разорвать ее и выбросить в корзину. Но он подумал о Карен Холмс и удержался. А кроме того, лейтенант Росс все равно уже вскрыл пакет и прочитал письмо.
В первые пять дней после начала войны командный пункт роты был развернут у залива Ханаума в фургоне торговца жареными кукурузными зернами, под сенью развесистых деревьев. Вскоре из Скофилда привезли палатки, но командный пункт по-прежнему размещался в фургоне — якобы для лучшей маскировки, а на самом деле потому, что там был хороший деревянный пол, к тому же еще несколько приподнятый над землей.
Помещение было и так не очень велико, а в то утро, когда из пункта сбора и отправки донесений в роту прибыла почта, там оказались сразу четыре человека: Уорден, Розенберри, Росс и Калпеппер. После Пирл-Харбора Калпеппер был назначен помощником командира роты и получил звание первого лейтенанта.
Подняв голову, Уорден увидел, что вся троица, глядя на него, понимающе ухмыляется. Что за дурацкая ухмылка!
— Надо еще оформить кое-какие бумаги, — весело скаля зубы, сказал лейтенант Росс, когда Уорден отдал ему письмо. — Припять присягу, и все такое. Но и общем можно считать, что вы офицер армии Соединенных Штатов, сержант. Примите мои поздравления.
— Интересно, что вы сейчас чувствуете, сержант? — тоже скалясь, спросил Калпеппер.
— А что я, черт возьми, должен чувствовать?
— Перемену в себе, — продолжал скалиться Калпеппер. — Вы же прошли через таинство посвящения. Как монахиня.
— А золотые крылышки у меня не отрастут? Вместе с прямоугольниками на погонах?
Они все, будто сговорившись, начали пожимать руку Уордену. Даже Розенберри. И недавно прибывший в полк второй лейтенант Криббидж, который только что вошел в фургончик, вернувшись с позиций у Макануу, тоже пожелал пожать Уордену руку.
— Когда же вы будете угощать нас сигарами? — полюбопытствовал Криббидж.
— Сержант Уорден и не подумает никого угощать сигарами, — ухмыльнулся Калпеппер, — по такому пустяковому поводу, как присвоение офицерского звания. Вы не знаете своих людей, Криббидж.
— А что, если, — настаивал Криббидж, — я хочу заработать на этом деле сигару?
— Вы, сержант, понимаете, конечно, — сказал с ухмылкой лейтенант Росс, — что речь идет о временном звании офицера. Так что не вздумайте возомнить о себе. Вы по-прежнему остаетесь у меня старшиной, пока вас не пошлют в Штаты для прохождения действительной службы… Боже мой! — вдруг воскликнул лейтенант. Он только что вскрыл другое письмо.
— В чем дело, Росс? — спросил Калпеппер.
— Полюбуйся ка, Калпеппер. — Росс протянул ему письмо.
Наблюдая за ними, Уорден подумал, как все это похоже на некий клуб, клуб золотой молодежи, где действуют свои, удобные для каждого законы, создающие обстановку теплоты и какой-то семейственности. Письмо пошло по кругу в порядке старшинства: от Росса к Калпепперу, затем к Криббиджу. На иерархической лестнице Уорден оказался четвертым. Последним был Розенберрн.
Когда письмо дошло до Уордена и он понял, о чем в нем речь, у него даже под ложечкой заныло. В конверте было циркулярное письмо военного министерства о том, что все срочнослужащие сержантского и рядового состава, достигшие определенного возраста, имеющие звание ниже старшины и состоящие на должностях, связанных с обеспечением боевых действий войск, подлежат немедленному увольнению. Поименный список таких военнослужащих должен быть представлен в вышестоящий штаб для включения в команды эвакуируемых с островов. Одновременно должна быть подана заявка на пополнение для замещения образующихся вакансий. А это означает, что с Питом все покончено.
Как бы для того, чтобы подчеркнуть, что решение это окончательное, к циркулярному письму была подколота отпечатанная стеклографическим способом выписка из распоряжения по полку, в котором перечислялись имена человек сорока, подлежащих увольнению, а два имени:
старший сержант Питер Карелсен, 7-я рота;
рядовой Айк Гэлович, 7-я рота,—
были подчеркнуты красным карандашом.
— Прямо хоть караул кричи, — сказал Криббидж. — Если я потеряю сержанта Карелсена, у меня, можно сказать, от взвода вообще ничего не останется.
— Да, дело твое дрянь, — согласился Калпеппер.
О Гэловиче ни тот, ни другой не сказали ни слова.
— Я думаю махнуть на передовую и посмотреть, как дела в районе шестнадцатой позиции, — неожиданно сказал Калпеппер. — И кстати, вечером туда можно будет уж не заглядывать.
— Я тоже, наверное, могу возвращаться в Макапуу, — сказал лейтенант Криббидж. — Все равно, мне почты нет.
— А что, если я подам рапорт? — сказал Росс, когда те ушли.
Теперь приказ читал Розенберрн.
— Думаю, что здесь рапорт не поможет, — ответил Уорден.
— Боюсь, вы правы, — уныло согласился Росс. — Черт бы их подрал, сержант! — взорвался он вдруг. — И что только они со мной делают! Я не могу позволить себе остаться без сержанта Карелсена! Не могу, и все тут!
И лейтенант Росс ни словом не обмолвился о Гэловиче. Росс не раз пытался найти способ перевести Гэловича куда-нибудь в другое подразделение. Уорден тоже пытался сделать что-то в этом роде. Но их усилия оказались тщетными, поскольку во всем гарнизоне не нашлось ни одного командира, который согласился бы взять к себе Гэловича. За любое вознаграждение.
— Будь они прокляты! — распалился лейтенант Росс. — Сидят там, в Вашингтоне, штаны протирают и приказы свои строчат, исходя из общей арифметики. А что они знают о фактическом положении вещей? Что им за дело до того, в каком положении окажется моя рота? Не они же, стервецы, отвечают за нее!.. А ну, сержант, придумайте что-нибудь.
Уорден и сам пытался придумать что-нибудь. Он думал об улице Пенсионеров, приютившейся на мысе Бриллиантовый в конце авеню Кахала. Именно там оказался Снаффи Картрайт, когда его уволили из седьмой роты, чтобы освободить место для Уордена. Уорден вдруг ощутил, что находится во власти смешанного чувства страха за Питера и нежелания мириться с тем, что ожидает его самого, и это было похоже на приступ невероятно острой и резкой боли.
— Пит в этой роте целых шесть лет, — произнес Уорден. — Может быть, на этом можно сыграть?
— Пожалуй, — утвердительно кивнув головой, сказал Росс. — А в общем-то это для него будет страшный удар.
Молча, даже и не пытаясь высказать своего суждения, Розенберри положил приказ обратно на стол.
— Розенберри! — раздраженно крикнул Росс. — Вы неважно выглядите. Изможденный какой-то вид у вас. Пожалуй, вам нужен свежий воздух. Идите где-нибудь погуляйте.
— Слушаюсь, сэр, — спокойно сказал Розенберри.
— Этот парень действует мне на нервы, — вздохнул лейтенант Росс, когда Розенберри вышел. — Он не в меру спокоен. Ну так что, что делать-то будем?
Говорят, старые солдаты никогда не умирают. Это верно. Они поселяются на улице Пенсионеров в конце авеню Кахала, на мысе Бриллиантовый. Покупают себе удочки и ловят рыбу. Или изредка охотятся, вооружившись старой армейской винтовкой. По крайней мере, так делают те, у кого есть деньги. Вот, к примеру, Снаффи Картрайт. Пит не сумел заработать на картежной игре столько, сколько удалось Снаффи Картрайту, во всяком случае, не сумел сберечь. А Снаффи сумел, вернее, его деньги сберегла ему жена. У Пита не было жены. У него не было денег, чтобы содержать даже не первой молодости экономку, которая грела бы ему постель, а о молодой жене уж и говорить нечего. И снова Уорден ощутил поразительно острый приступ страха за Питера. Одинокий, не способный к брачной жизни из-за перенесенного сифилиса, без всяких сбережений и средств к существованию. Ни жены ни детей. И надеяться не на что. Никому не нужный, старый, отставной солдат. И Уорден понял — сам еще точно не зная, откуда пришло это решение, — что он не должен допустить, чтобы такое случилось с Питом.
— Вам придется поехать вместе с Питом в Скофилд и лично переговорить с полковником Делбертом, — сказал он Россу.
Лейтенант Росс все это время сидел, подавшись вперед, к Уордену, как бы ожидая от него спасительного совета. Теперь он откинулся назад.
— Нет уж, помилуйте. Этого мне бы делать не хотелось.
— Вы же хотите его сохранить, так ведь? Его могут отправить в Штаты и назначить где-нибудь обучать новобранцев тому, как обращаться с пулеметом, — на годик, может быть, на два, а то и до конца войны. Для пожилого человека это будет отличная работа — тихая и легкая. Солдаты будут бесплатно поить пивом такого видавшего виды старослужащего. Он сможет напиваться хоть каждый вечер. И будет знать, что и он по-своему кует победу.
— Положим, что так, по почему бы не поехать вам, сержант? — сказал наконец лейтенант Росс. — Вы служите в полку намного дольше, чем я.
— Как эго так? Я не могу ехать, лейтенант. Вы же командир роты.
— Я, — безрадостно подтвердил Росс. — Мне бы не хотелось делать бестолковых вещей. Вы уверены, что в том, что вы предлагаете, есть толк?
— Это единственный выход.
— Вы в самом деле считаете, что из этой затеи может что-нибудь выйти?
— Должно выйти.
— А если все-таки не выйдет, то в полку на карандаш возьмут меня, — не сдавался Росс. — Меня, а не вас.
— Так что же вы, в конце концов, хотите — командовать ротой или выслуживать себе капитанское звание?
— Ишь ты! — сердясь, воскликнул Росс. — Вам легко говорить. А! Начхать я хотел на все! — вдруг с горячностью выпалил он. Потом подошел к двери и рявкнул: — Розенберри! Какого черта вы там болтаетесь? Идите найдите сержанта Карелсена и скажите ему, что он мне нужен. Да пошевеливайтесь!
— Он сейчас в Макапуу, сэр, — спокойно сказал Розенберри, стоявший все это время за дверью, дожидаясь распоряжений.
— Тогда берите машину и поезжайте, черт вас побери, за ним! — кричал лейтенант Росс.
— Слушаюсь, сэр, — спокойным голосом ответил Розенберри.
— Дьявол бы побрал этого малого! — Росс вошел обратно, продолжая костить Розенберри. Он сел за свой стол и почесал в затылке. — Наверное, я сам сяду за баранку, а Рассела оставлю здесь. Мы будем в машине вдвоем с Карелсеном, и я по дороге осторожно сообщу ему об этой неприятности. Как вы считаете, так будет правильно?
— Да.
Лейтенант Росс вынул записную книжку и начал делать заметки, что он скажет полковнику. Написав несколько строчек, он пробормотал какое-то ругательство и начал перечеркивать написанное.
— А ведь это все вы со своими блестящими идеями! — зло проговорил Росс. — Не понимаю, какого черта я вас слушаю! Иногда я начинаю задумываться, кто же все-таки командует ротой — вы или я.
Росс с выражением огромной сосредоточенности на лице все еще делал какие-то заметки в записной книжке, когда Розенберри доставил из Макапуу Пита.
— Заходите, сержант, — не предвещающим ничего хорошего тоном сказал Росс, убирая записную книжку. — Нам с вами нужно по делам поехать в Скофилд.
— Слушаюсь, сэр, — отчеканил Пит и отдал честь. Он слишком много повидал на своем веку, чтобы не суметь заранее подготовиться к любой опасности. Даже вставные зубы у пего сегодня были на месте — впервые со времени нападения на Пирл-Харбор, если не считать, конечно, моментов, когда он ходил в столовую.
Нацепив на себя противогазы, патронные ленты и шлемы и захватив карабины, оба они, не проронив ни слова, вышли — Росс мрачный, как туча, Пит подчеркнуто сдержанный — само воплощение официальности в отношениях начальника и подчиненного. После их ухода Уорден занялся своими делами, решив терпеливо ждать, пока они вернутся. Он так и не дождался их возвращения, потому что поступило сообщение о Прюитте.
Когда они с Вири, съездив на место происшествия, были снова в расположении роты, второго «виллиса» па стоянке не было, а это означало, что Росс и Пит еще не возвращались.
Вири довез Уордена до штабного фургона и поспешил в автопарк, чтобы побыстрее освободиться: его гак и подмывало поделиться с кем-нибудь тем, что он только что видел. Когда Уорден вошел в фургон, Розенберри сидел у телефонного коммутатора в тумане густого табачного дыма и решал новый кроссворд.
— Звонки были?
— Нет, сэр.
— Когда же ты, Розенберри, безмозглая твоя башка, перестанешь наконец обращаться ко мне, как к офицеру? — убийственно спокойным тоном проговорил Уорден. — Я всего-навсего задрипанный старшина срочной службы.
— Так точно, сэр, — выпучив глаза, проговорил Розенберри. — То есть, я хочу сказать, понял, старшина! Извини, старшина!
— Если хоть раз еще скажешь мне «сэр», Розенберри, я тебя, подлец, выпотрошу собственными руками, — уже дрожащим голосом сказал Уорден. Это прозвучало так, будто он и впрямь собирался его потрошить.
— Ладно, старшина, — примирительно сказал Розенберри. — Извини меня. Я же ничего не хотел… Это у меня просто так, привычка. Скажи, старшина, правда, это был Прюитт?
— Правда. Пришлепнули его, как муху. В песчаном рве нашли. А внутренности разбросаны вокруг. Из автомата его. Ну а теперь катись ко всем чертям отсюда!
Когда Розенберри вышел, Уорден разложил вещи Прюитта на своем столе. Да, подумать только, до чего же много осталось от человека!..
Он достал дешевую записную книжку и свернутый листок бумаги из другого кармана и положил их тоже на стол.
Затем взял свернутый листок, развернул его, разложил на столе и разгладил. Он прочитал вверху листка название: «Блюз сверхсрочника», а потом и само стихотворение. Затем еще раз разгладил листок и прочитал стихотворение снова.
Прошел еще целый час — было уже почти одиннадцать, — пока наконец Росс и Карелсен вернулись из Скофилда. Услышав шум мотора подъезжающего «виллиса», Уорден осторожно сложил листок по старым сгибам и вместе с записной книжкой запер его в своем маленьком железном ящике.
Когда они вошли, по выражению их лиц Уорден понял, что поездка к полковнику Делберту в Скофилд успехом не увенчалась.
— Вот так, — сказал лейтенант Росс, со злостью бросая каску на стоявшую в углу незастеленную койку. — Могу только сказать, что это не война, а сплошной кавардак. — Лейтенант осторожно поставил карабин, прислонив его к столу. Затем сел и потер грязной рукой пыльное с дороги лицо. — На дорогах сумасшедшее движение, даже в этот поздний час. Не меньше четырех часов добирались обратно.
Пит Карелсен, держа карабин на ремне за плечом, сделал шаг вперед, встал по стойке «смирно», напоминая всеми своими движениями заводного солдатика, и по всем правилам старого служаки отдал честь.
— Сэр, сержант Карелсен благодарит командира роты за все, что он сделал.
— Ничего я не сделал, — сказал Росс. — А если и сделал, то только то, что попал старику на карандаш.
— Сэр, командир роты старался, а это самое главное.
— Нет, не это самое главное! — воскликнул Росс. — Главное в этом мире результат, а я ничего не добился, решительно ничего.
— Сэр, командир роты сделал все, что мог, — сказал Пит.
— Ради бога, сержант Карелсен, перестаньте говорить со мной в третьем лице, как будто я — это не я, а кто-то другой. Вольно. Отдыхайте. Не будьте таким церемонным. Со мной этого не нужно.
Пит принял уставную стойку «вольно».
— Сэр, я хочу, чтобы командир роты знал, как я ценю все, что он сделал, — сказал Пит монотонным голосом, и, когда он говорил это, у него было каменное лицо, как у солдата, стоящего по стойке «смирно». — Я никогда этого не забуду, сэр.
Лейтенант Росс быстро взглянул на Карелсена и опять рукой потер лицо.
— Эти дни вы могли бы спать прямо здесь, сержант Карелсен. До тех пор, пока вас не вызовут. Располагайтесь, как дома. Скажите сержанту Мэлло, что я велел выдать вам койку. Поставьте ее в штабной палатке. Пусть взвод оружия привыкает обходиться без вас.
— Слушаюсь, сэр, — сказал Пит. — Благодарю вас, сэр. — Он медленно, с каким-то изяществом, чуточку подавшись корпусом вперед, снова перешел в положение «смирно» и опять так же молодцевато отдал честь. Молодцевато и красиво.
— Идите, сержант, — сказал Росс.
Пит повернулся кругом и направился к двери строевым шагом.
— Что это за чепуха? — спросил Росс, показывая на маленькую кучку предметов па столе Уордена.
— Постой, Пит, — сказал Уорден вслед удалявшемуся Питу. — Тебе это тоже будет интересно. — И он рассказал им о Прюитте.
— Так, — сказал лейтенант Росс. — Великолепно! Замечательно! Вот это подарочек!
— Когда это случилось, Мнлт? — спросил от двери Пит, и в его голосе в первый раз прозвучали настоящие человеческие нотки. Прозвучала среди них и нотка какой-то безысходности. Уордену стало не по себе.
— Около восьми часов, — ответил он тем не менее бесстрастно.
Он пересказал нм все, что узнал от сержанта из военной полиции. Затем, чтобы ввести лейтенанта Росса в курс дела, рассказал всю историю Прюитта, начиная с того дня, когда тот ушел из команды горнистов.
Конечно, кое о чем он умолчал. Например, о сержанте Фэтсо Джадсоне. Или о том, что с благословения Болди Доума он примерно в течение недели покрывал самовольную отлучку Прюитта. Не упомянул он и имени Лорен из отеля «Новый Конгресс»!
— Ну что ж, — сказал лейтенант Росс, когда Уорден закончил свой рассказ. — Этот парень был прямо-таки рекордсмен. Он, кажется, умудрился нарушить почти все статьи дисциплинарного устава. Ему почти удалось запятнать доброе имя вверенного мне подразделения. А я его даже и в глаза не видел.
— Сэр, — от двери обратился к Россу Пит, — с позволения командира роты я хотел бы теперь уйти.
— Да, конечно. Можете быть свободны, сержант. Идите поспите. И вам, и мне сейчас нужен сон.
— Слушаюсь, сэр. Благодарю вас, сэр. — Он опять принял стойку «смирно», опять красиво отдал честь и великолепно выполнил поворот кругом.
Выходя из фургона, Карелсен шепотом бросил Уордену:
— Я сегодня в Скофилде прихватил пару бутылок, Милт. Высшего класса. Приходи потом в палатку.
— Что такое с ним творится? — сказал Росс, когда Карелсен ушел. — Почему он держится со мной так официально? Видит бог, я сделал для пего все, что мог.
— Дело, по-видимому, в том, что он старается быть солдатом. Вернее, оставаться им. Хочет доказать, что он по-прежнему солдат. Дело туг не в вас, лейтенант.
— Иногда я начинаю сомневаться, смогу ли я хоть когда-нибудь понять вашего брата, — сказал Росс, — или армию вообще.
— Вы пытаетесь форсировать события. Не стоит этого делать. У вас впереди еще очень много времени.
Уорден откинулся назад, сел поглубже па стуле и начал наставлять Росса, как вести себя с подполковником Хоббсом из военной полиции. Уорден сказал, что он абсолютно все уладил и что Россу лучше всего отмалчиваться и быть поприветливее.
— Мне казалось, у Прюитта нет родственников, — сказал Росс.
— Родственников нет, это верно. Но так для всех будет лучше. А кроме того, лейтенант, — многозначительно сказал Уорден, — в ротной документации не будет даже упоминания о каком-то убитом дезертире.
— Я понимаю, — согласился Росс. — Можете на меня положиться. — Он опять потер рукой лицо. — Но тут двумя строчками полковнику Делберту не отпишешься. Особенно после сегодняшней поездки. Вы были высокого мнения об этом Прюитте, а, сержант?
— Я считал его хорошим солдатом.
— О да! По всему видно, что он был отменный солдат, — с горечью сказал лейтенант Росс.
— Мне кажется, он был слегка чокнутый. Он любил армию. Из такого, как он, вышел бы отличный боец десантно-диверсионных войск, если бы, правда, он был ростом побольше. А армию он любил так, как некоторые мужчины любят своих жен. Это встречается не так уж часто.
— Верно, — согласился лейтенант Росс.
— Во время войны каждый хороший солдат нужен своей стране дозарезу.
— Одним солдатом больше, одним меньше — какое это имеет значение, — устало сказал Росс.
— Вы так думаете?
— Войну выигрывает тот, у кого лучше поставлено производство.
— Вот поэтому-то всякий, кто любит армию, чокнутый, — сказал Уорден.
— Думаю, вы правы, — согласился Росс. Он опять потер грязной рукой лицо, на котором теперь уже былн разводы грязи, затем встал и взял карабин и шлем. — Мне нужно еще пойти посмотреть, как там, у Макапуу. Не представляю, что Криббидж будет делать без сержанта Карелсена. Думаю, поначалу ему придется нелегко. В случае чего — вы знаете, где меня искать.
— Вы не пришлете оттуда Андерсона или Кларка, чтобы подменить меня у коммутатора?
— Кого первого?
— Мне все равно. Пусть сами решают. Только я хочу, чтобы Розенберрн был в последней смене: он торчал здесь все время, пока я уезжал.
— Ладно, — сказал Росс и вышел.
Через несколько минут вошел ротный горнист Андерсон, с заспанными глазами и взъерошенными волосами. У него был мрачный вид, какой бывает у человека, взявшего прикуп с картами не той масти.
— Проиграл, а? — спросил Уорден.
— Кларк не снял колоду, — сказал Анди в ответ. — Его никогда не обыграешь.
— Сейчас полночь. Осталось всего восемь часов. Подежурь сам часа три, и Кларк пусть подежурит столько же, а последние два часа — Розенберрн, — распорядился Уорден. — Он торчал здесь весь вечер, пока вы, друзья, болтались без дела. — Уорден взял стоявшую в углу винтовку.
— Ладно, — сказал Анди. Нельзя сказать, чтобы он уж очень обрадовался полученному заданию, но ведь препираться с Уорденом — все равно что спорить с самим господом богом, особенно, когда старшина, как и сейчас, не в духе.
— Послушай, старшина!
— Ну?
— Это правда насчет Прюитта?
— Правда.
— Подумать только! Вот не повезло парню в жизни! — сказал Анди, вынимая из заднего кармана брюк сборник юмористических рассказов и устраиваясь поудобнее у коммутатора. — Надо же так!..
— Да уж хуже некуда… — ответил Уорден.
Выйдя из фургона, он сразу же почувствовал аромат свежего морского воздуха. Поздняя луна только-только поднималась над горами за мысом Коко, и оттого, что все вокруг было залито излучавшимся ею серебристым светом, рощица густых, разлапистых деревьев, где был разбит командный пункт, казалась большой темной пещерой. Начиная от фургона, местность круто спускалась в темноту, царившую иод сенью деревьев рощи, и резко переходила в ярко освещенную луной ровную площадку на вершине скалы. На этой площадке, которая использовалась теперь как стоянка для автомашин, они с Карен останавливались однажды и наблюдали оттуда, как школьники веселились на пикнике.
Чувствуя себя очень одиноким и ощущая тяжесть висевшей на плече винтовки, Уорден наугад выбрал одну из новых тропок, проложенных в песчаном грунте. Эти тропинки становились с каждым днем все более ровными и утрамбованными и образовывали разветвленную паутину дорожек, пересекавших рощицу во всех направлениях и соединявших вновь поставленные палатки, старый фургон и две ранее построенные здесь уборные. Уорден с удовольствием вдыхал морской воздух, а легкий ветерок приятно освежал его голову.
Он шел по затемненной — с прогалинами лунного света — роще и чувствовал, что на душе у него становится гадко. Он шел теперь по другой тропинке, ведущей к палаткам ротного бивака.
В штабной палатке было темно: Кларк и Розенберрн лежали на своих конках и спали. Тогда Уорден направился к палатке, отведенной под вещевой склад.
Там он застал Пита и Мэйлоуна Старка, сидевших при свете затемненного одеялом фонаря за привезенными Питом из Скофилда бутылками. На придвинутом к задней стене импровизированном столике, сделанном из козел для пилки дров и широких досок, стоял портативный радиоприемник — собственность Пита, — из которого лилась танцевальная музыка. В злополучный день седьмого декабря Пит тщательно упаковал этот приемник и привез с собой на позиции.
— От нашей роты почти ничего не осталось, — мрачно произнес Старк.
— А! Милт! Входи, входи, — обрадовавшись приходу Уордена, сказал с койки Пит и встал ему навстречу. — А мы как раз говорим, что рота здорово изменилась за последнюю пару месяцев.
— Чепуха! — пренебрежительно усмехнувшись, сказал Уорден. — Если она и меняется, то ничуть не быстрее, чем раньше. — Он снял с плеча винтовку, сел рядом с Питом и взял протянутую ему чарку — крышку фляги, до половины наполненную виски. Уорден быстро выпил чарку и попросил наполнить снова. — А где Рассел? Я думал, что он здесь.
— Был, — угрюмо отозвался Старк.
— Он сейчас в кухонной палатке, через дорогу, поварам рассказывает, — сказал Опт.
— Интересно, что он будет делать, когда станет уже некому рассказывать? — поинтересовался Старк.
— Наверно, запьет, — сделал предположение Пит.
Слышавшаяся из глубины палатки танцевальная музыка оборвалась, и послышался голос диктора.
«Сигареты «Лаки Страйк» в бывшей зеленой упаковке теперь тоже на войне», — говорил диктор.
— В жизни еще не видел, чтобы в воинской части личный состав менялся, как у нас: люди приходят и исчезают прямо на глазах, — мрачно изрек Старк.
— Э, я думал, вы тут веселитесь, а у вас похоронное настроение. Прямо как на поминках, — съязвил Уорден.
— А почему бы и нет? — воинственно сказал Старк.
— Немного смеха не помешает, я думаю. Даже на поминках. Надо покрутить приемник и найти настоящий джаз, такой, чтобы внутри все заходило. А то передают какую-то дрянь.
— Не надо, пусть, — запротестовал Пит. — Это передача «Лучшие пластинки за неделю».
— Как, в понедельник? — удивился Уорден.
— Между прочим, Прюитт был мой близкий друг, — плохо скрывая раздражение, сказал Старк.
— Это повторение передачи из Штатов в записи, специально для военнослужащих, — объяснил Пит.
— Правда? — ухмыльнулся Уорден. — Повторение в записи? Для военнослужащих? Скажи пожалуйста, они нас прямо на руках носят. Если так пойдет дальше, то скоро они нам зады будут подтирать, а?
— Может, тебе он близким другом и не был, — продолжал Старк, — а мне был.
— И хорошо, что не был, черт бы его побрал! — зло сказал Уорден. — У меня из-за него были один неприятности.
— У тебя, сукина сына, сердца нет, понял? — все больше задираясь, сказал Старк.
— Не стоит так говорить о солдате твоей же роты, Милт, — сказал Пит, — после того как его убили. Даже если он и дезертир. И даже в шутку не стоит.
— В шутку? — сказал Уорден. — Какие тут шутки!
— Я просто не могу, все время только об этом и думаю, — заговорил опять Старк. Он начал перечислять знакомые имена. — Лева переведен в тринадцатую роту на должность каптенармуса, Блюм покончил жизнь самоубийством, Маггио уволен из армии, Холмс и О’Хейер ушли в штаб бригады. Потом начали прибывать все эти молодцы из корпуса подготовки офицеров резерва. А теперь вот Прюитт…
— Чепуха, — с издевкой продолжал Уорден. — Иногда мы за месяц теряем не меньше людей — когда увольняем выслуживших срок службы.
— По-твоему, никакой разницы нет: умер человек или уехал домой, отслужив свой срок, — наседал Старк.
— Ну, как хотите, а для роты действительно никакой разницы нет, — заключил Уорден. — А ну, Пит, налей еще по одной.
— А вот теперь через пару дней уезжает старина Пит, — с унылым видом проговорил Старк.
— Не забудь и старину Айка, — ухмыльнулся Уорден.
— Если хотите знать, лично я буду до смерти рад выбраться отсюда, — сказал Пит. — Думаете, мне нравится ползать на брюхе, как ящерица, по каменным щелям у Макапуу?
— А главное, теперь наша рота уже не та, — продолжал твердить свое Старк.
— Вы прямо как маленькие дети! — фыркнул Уорден. — Возьмите любое подразделение: люди там приходят и уходят. А вы что хотите? Чтобы мы все до старости вместе служили, в один день уволились и жили потом где-нибудь всем кагалом?
Музыка по радио прекратилась, и опять послышался голос диктора.
«Не пытайтесь искать на прилавках табачных ларьков свои любимые сигареты «Лаки Страйк» в знакомой вам зеленой упаковке, — говорил диктор. — Ваши любимцы оделись теперь в другой цвет».
— Помяните мое слово, — с уверенностью человека, знающего, что он говорит, сказал Пит. — Золотые денечки на этом утесе кончились. А если и начнут снова давать нашему брату увольнительные, у каждого бара и у каждого публичного дома будет очередь на несколько кварталов. И пропускать там будут по поточному методу.
— Я и сам бы рад отсюда выбраться, — сказал Старк, — только податься некуда.
— Зато у старого Пита будет роскошная жизнь. Когда он вернется в Штаты, — сам о себе в третьем лице заговорил Пит.
— Даже если бы у меня и было куда поехать, — говорил Старк, — мне все равно сейчас не удалось бы получить перевод.
— И буду я думать о вас, друзья, как сидите вы посиживаете на камушках у Макапуу, — говорил Пит.
— Если бы и можно было перевестись, — продолжал свою мысль Старк, — все равно везде одно и то же: те же новобранцы, те же парни из корпуса подготовки офицеров резерва.
— Чудаки вы какие-то! — не выдержал Уорден. — Сравнили мир и войну! Везде сейчас одно и то же. И там, в Штатах, так же строго с разными отпусками и увольнениями, как и здесь.
— Нот уж, извини, — возразил Пит.
— Значит, если я даже и переведусь отсюда, никакого толку в этом не будет? — спросил Старк.
— Нет уж, извини, — опять сказал Пит. — Там полно женщин. Никто никого ни в чем не ограничивает.
Уорден посмотрел на него пристально.
— Да заткнетесь вы, наконец, или нет? — сказал он тоном человека, которому изрядно надоело слушать бестолковые и бессмысленные речи.
— Я завидую тебе, — уныло сказал Старк Питу.
— И правильно делаешь, — одобрил Пит. — Меня поставят обучать новобранцев. Легкая, тихая работа. Как у конторского служащего: восемь часов отработал — и будь здоров. Ну сам посуди: за каким дьяволом мне оставаться в этой проклятой дыре?
— Я завидую тебе, — печально сказал Старк. — Боже мой, как я тебе завидую!
— А ну заткнись! — сказал ему Уорден.
— Бары! Кабаре! Шикарные рестораны и гостиницы! — продолжал между тем Пит.
— Ты вовремя уезжаешь. Скоро от нашей старой роты останутся лишь обломки, — мрачно произнес Старк.
— Я сказал, заткнись! — опять повторил Уорден.
— А вы будете спать на камнях, — входя в раж, говорил Пит. — Есть холодную похлебку из котелка! Надрывать пупок, ставя колючую проволоку! — От возбуждения он вскочил с койки, на которой сидел. — А жить прямо на берегу, на песке! Будете стоять в очереди, чтобы выпить рюмашку или погладить девчонку! Будете первым пехотным подразделением под ружьем! Вас первых пошлют дальше на юг, когда мы начнем занимать эти грязные острова!
С каждой сказанной фразой он неуклюже наклонялся вперед, как бы выстреливая свой словесный заряд. Лицо у него было красное. По щекам катились скупые слезы.
— Жить на дьявольской пороховой бочке! — продолжал Пит срывающимся голосом. — Которая вот-вот взорвется!
Уорден вскочил с койки и обеими руками обхватил Пита, который раскачивался теперь так сильно, что приходилось только удивляться, почему он не рухнет.
— Хорошо, хорошо, Пит, хорошо. Садись. Выпей еще. Давай послушаем музыку.
— Все в порядке, — несколько задыхаясь, сказал Пит. — Я просто немножко распалился. Отпусти меня.
Уорден отпустил его, и он снова сел.
— Где мой стакан?
— Вот он, — ответил Уорден, протягивая ему наполненную крышку от фляги.
— Догадайся, кого я встретил сегодня в Скофилде, Милт? — спросил Пит.
— Не знаю. Кого? — сказал Уорден, протягивая опорожненную чарку.
— Подожди, открою другую бутылку, — сказал, поднимаясь, Пит. — Эта уже готова. — Он пошел к столу.
Передача музыки опять прекратилась, и снова послышался голос диктора.
«Сигареты «Лаки Страйк» в бывшей зеленой упаковке теперь тоже на войне», — говорил диктор.
— Так кого же ты встретил в Скофилде, Пит? — спросил Уорден, возвращаясь к прерванной теме.
«Ваши любимцы надели форму цвета хаки и пошли на военную службу», — продолжал диктор.
— Жену капитана Холмса, — сказал Пит. Он налил виски Уордену. — Ты можешь себе представить? Сто лет ее не видел. Я встретил ее в отделе эвакуации штаба полка, когда забежал туда, чтобы взять выписку из приказа. Она возвращается в Штаты на том же пароходе, что и я.
— Ха-ха-ха! — пьяно загоготал Старк.
— Кого? — переспросил Уорден.
— Жену капитана Холмса, — повторил Пит. — Ну что ты, неужто не помнишь жену капитана, то есть майора Холмса?
— Как же, как же, — ответил Уорден, — конечно помню.
— Ха-ха-ха! — оглушительно смеялся пьяный Старк.
— Живут они, кажется, на старом месте, и за проездными документами на себя и сынишку она пришла в штаб полка, а не бригады. Сколько ж их там, сердечных, было: и жена майора Томпсона, и жена полковника Делберта, и еще много разных. А жену Холмса определили на тот же пароход, на котором отправляют и меня. Отплывает шестого января.
— Ха-ха-ха! — опять закатился Старк.
— Что с тобой? — спросил его Пит.
— Ничего, — оскалился Старк. — Просто так, я подумал об одной вещи.
— Конечно, — продолжал Пит, — она поедет в первом классе, а меня загонят куда-нибудь в трюм, пониже, но все-таки мы едем на одном пароходе. До чего же тесен мир, честное слово!
— Ха-ха-ха! — заливался Старк. — Что и говорить, тесен.
— Старк, хочешь еще выпить?
— Не, пока не хочу, — осклабился Старк.
— А как она выглядела? Что-нибудь говорила? — с напускным безразличием спросил Уорден.
— Ха-ха-ха! — снова пьяно загоготал Старк.
— Спрашивала про роту, — сказал Пит. — Интересовалась, как у нас идут дела. Как ведет свое хозяйство новый заведующий складом. Спрашивала, как у тебя отношения с новым командиром роты.
— У меня? — переспросил Уорден.
— Ха-ха-ха! — продолжал гоготать Старк.
— У тебя, — подтвердил Пит. — Слушан, что с тобой? — спросил он Старка.
— Ничего, — со счастливым выражением лица проговорил Старк сквозь душивший его смех.
— Ты понимаешь, — сказал Пит, обращаясь к Уордену, — я никогда не думал, что она так много всего знает о нашей роте.
— Еще бы ей не знать! — вставил Старк.
— Она спросила меня даже, не вернулся ли Прюитт.
— И про него не забыла? — оскалился Старк. — Ох и любит же она эту роту. Всю, как есть. Скажи, Милт, а?
— Любит, любит. Это точно, — согласился Пит. — Я даже удивился. Так здорово все знать! Она мне очень понравилась.
— Неужели? — опять осклабился Старк. — Ну, тогда не теряй зря времени, когда окажешься с ней на одном пароходе. Как ты на это смотришь, Милт?
— Сказал тоже, — возразил Пит, — она будет наверху, где офицерские каюты, а я где-нибудь на самом дне. Я и увидеть-то ее не смогу.
— Ничего, не беспокойся, — сказал с нескрываемым удовольствием Старк. — Просто отыщи ее и скажи, чтобы она пригласила тебя к себе в каюту. Она это сделает. Точно, Милт, а? Ведь не откажет? Уж очень она любит нашу роту.
Пнт вообще не очень быстро соображал, но, по мере того как до него доходило то, что говорил Старк, на его лице появлялось выражение, которое показывало, что Пит потрясен и даже возмущен.
— Заткнись сейчас же, сукин сын, — цыкнул на Старка Уорден.
— Ты думаешь, я вру, Пит? — говорил, гогоча, Старк. — А вот и нет. Спроси Уордена. И меня спроси, если хочешь. Только предупреждаю: будь осторожен, — продолжал Старк, теперь уже доверительным тоном. — Прими потом кое-какие меры, а то схлопочешь себе порядочный триппер.
Наблюдая за Старком, Уорден ясно видел, что за маской непристойного смеха скрывается что-то другое, существенное, важное, и понял, что сейчас нужна какая-то пауза. Уорден знал, что через минуту он будет унижать, уничтожать, и поэтому был готов чуточку подождать. Он преисполнился чувством почти полного удовлетворения. Вот чего искал он весь день и никак не мог найти.
— Ну, у тебя все, подлец? — начал Уорден, когда пауза истекла. Он говорил медленно, чеканя каждое слово. — Теперь послушай, что я тебе скажу. Тебе хочется знать, как она подцепила триппер в Блиссе? Скажу. Ее наградил ненаглядный муженек, капитан Дайнэ Холмс, понял?
Мэйлоун Старк побледнел как полотно. Его румянец, вызванный спиртным, как рукой сняло. Уорден наблюдал за ним с совершенно неописуемым, предельно полным чувством удовлетворения.
— Не верю, — проговорил Старк.
— Это правда, — подтвердил Уорден, ощущая на своем лице необыкновенно счастливую улыбку.
Пит смотрел то на одного, то на другого, и было видно, что он сбит с толку, но через замешательство и смущение, которые были написаны на его лице, уже начинали пробиваться первые проблески понимания того, что происходило вокруг него.
Музыка, передававшаяся по радио, оборвалась, и послышался голос диктора.
«Сигареты «Лаки Странк» в зеленой упаковке теперь тоже на войне».
— Я убью его, — медленно проговорил Старк, как бы выдавливая из себя застревавшие в горле слова.
— Никого ты не убьешь, — сочувственно и мягко сказал Уорден. — Так же, как и я никого не убил.
— Я собирался жениться на этой женщине, — говорил Старк. — Она была на восемь лет старше меня, но все равно я собирался на ней жениться. Для этого я хотел уйти из армии. И я бы на ней женился.
— Ну и что бы ты с ней делал потом? — спокойно урезонивал его Уорден. — Она же привыкла к богатству.
Старк по-прежнему был бледен как полотно.
— Ведь она была влюблена в меня. Я точно знаю. Наш брат никогда в таких вещах не ошибается. В Блиссе мы тайком гуляли целых полгода. И я собирался на ней жениться.
— Но не женился, — сказал Уорден, и в его голосе слышались добрые нотки. — Больше того, ты бросил ее.
— Пришлось, — проговорил Старк.
— Не дав ей даже возможности оправдаться перед тобой, — мягко бранил его Уорден, зная, что за ними все время наблюдает Пит. Ну что ж, может быть, это отвлечет его от собственных забот. Не каждый день приходится слышать такие пикантные истории, да еще со всеми интимными подробностями.
— Она мне ничего не сказала, — выдавил из себя Старк, и в его голосе звучало отчаяние.
— Так ты же ее не спросил, — так же мягко продолжал Уорден, решив не оставлять Старку никаких лазеек для оправдания.
— Хватит! — взмолился Старк. — Заткнись!
— Вы, южане, — продолжая по-доброму наставлять Старка, говорил Уорден, — вы все на один манер. Пьяницы и развратники, как на подбор. — И больших моралистов я никогда не видывал.
Старк встал и запустил стакан с виски в Уордена, на лице которого по-прежнему было сочувственное выражение, — запустил, совсем не думая, импульсивно, как выпускает когти и ощетинивается кошка, когда ей наступают па хвост.
— Ты думаешь, мне его не убить? — орал он, глядя на Уордена. — Я его убью! Убью!
Уорден, внимательно следивший за Старком, увернулся от летевшего в него стакана. А Пит, будучи старше, пьянее, а главное — более поглощенным своими собственными мыслями, не сумел, и чарка угодила ему в грудь, залив рубашку.
Через откидной клапан палатки Старк выбежал наружу.
Уорден плюхнулся на койку, чувствуя себя опустошенным и расслабленным. Если бы не одна вещь, одна маленькая ложка дегтя в бочке меда, все было бы великолепно. Он все время подозревал, что Карен и Старк были вместе дольше, чем она уверяла его, и все время он надеялся, что это не так.
— Мама дорогая, — заговорил первым Пит, — от меня несет, как из пивной бочки. — Он пощупал промокшую рубашку. — Ты бы лучше пошел за ним, Милт. Он здорово пьян. Еще случится с ним что.
— О’кей, — согласился Уорден. Он взял из угла свою винтовку.
Выходя из палатки, он услышал, что передача музыки по радио прекратилась и снова зазвучал голос диктора.
«Сигареты «Лаки Страйк» в зеленой упаковке теперь тоже на войне», — говорил диктор.
Луна поднялась уже довольно высоко, и рощица, площадка для стоянки автомашин, земля — все представляло собой картину, рисуя которую, художник пользовался только белым и черным цветом. Уорден пошел по тропинке, ведущей к кухонной палатке.
Значит, Старк и Карен встречались в Блиссе целых полгода. Почти столько же, сколько он сам с ней встречался. Интересно, как это было у них? А ведь она тогда была намного моложе. Интересно, как она выглядела, когда была моложе? Что они вместе делали? Куда ходили? Над чем смеялись? Ему вдруг подумалось, как было бы хорошо, если бы он, будучи не видимым для их глаз, мог быть всюду вместе с ними… В нем говорила не зависть и не ревность, а какая-то неукротимая потребность делить с ней все, что у нее было. Бедный малый, этот Старк…
В кухонной палатке он нашел несколько испуганных поваров, сбившихся в кучку, как овцы.
— Куда он пошел?
— Не знаю толком, — ответил за всех один. — Да у меня и охоты не было спрашивать его. Знаю только, что он, бранясь и крича что-то, ввалился сюда, схватил кухонный нож и был таков.
Уорден направился к вещевому складу. Он остановился посреди тропинки и посмотрел вверх, туда, где опа поднималась по холму и, изгибаясь, подходила к шоссе, но в лунном свете никого не было видно. «Не настолько уж Старк пьян, чтобы пойти пешком до Скофилда и там пустить в ход свой нож против майора Холмса», — подумал Уорден.
Когда он уже подходил к палатке, отведенной под вещевой склад, из темноты вынырнула фигура.
— Старшина! — услышал Уорден сиплый, испуганный голос ротного горниста Андерсона. — Это ты, старшина?
— Какого черта ты здесь делаешь? Почему бросил фургон и коммутатор?
— Старшина, там Старк! У него здоровенный нож, и он орудует им вовсю! Громит все подряд! Останутся одни щепки!
— Пошли, — приказал Уорден. Он снял с ремня винтовку и пошел вверх по тропинке.
— Понимаешь, он влетел — кричит, ругается, говорит: «Убью его!» — рассказывал Анди на ходу, еле переводя дыхание. — И все кричит: «Убью его!», «Убью его, стервеца!» Я подумал, что это он насчет тебя. Вдруг он говорит: «Капитана Холмса!», «Убью капитана Холмса!». Капитан Холмс и не был здесь, уж не помню, сколько месяцев. Да и теперь он майор. Похоже, старшой, Старк спятил.
— Успокойся, отдышись, — посоветовал ему Уорден.
Когда они пришли, Старка в фургоне уже не было. Но зрелище им представилось ужасное. Оба длинных узких самодельных стола, которые Уорден и Росс приспособили для штабной работы, были изрублены до основания и превращены в груду щепы, годной разве только для тонки печей. Ни один из четырех стульев не остался целым. Полевой складной стол Уордена лежал на полу, а в его верхней части был виден глубокий след от ножа. На железном ящике, который Уорден использовал для хранения личных вещей, была длинная вмятина. В тонких фанерных стенках фургона зияли длинные прорези. Повсюду были разбросаны клочки изрезанных бумаг. По счастливой случайности уцелевшим остался лишь один коммутатор.
А посреди этого погрома на полу лежало письмо военного министерства о производстве Уордена в офицеры и присвоении ему звания лейтенанта. На письме не было никаких следов пронесшейся бури — ни пятнышка, ни помятинки, — чем-то оно напоминало чудом уцелевшее дитя, беспечно играющее среди обломков только что рухнувшего дома.
На мгновение Уорден задержался в дверном проеме фургона, оценивая причиненный его хозяйству ущерб. Затем он в сердцах бросил в угол свою винтовку — с такой силой, что маленький фургон заходил на своих колесах под аккомпанемент треска от переломившегося у приклада ложа * винтовки.
Анди, воспитанный на традициях регулярной армии, где уронить винтовку на землю во время строевых занятий считается великим грехом, за который виновнику полагается по меньшей мере десяток нарядов вне очереди, открыл рот от изумления и посмотрел на Уордена с ужасом.
— Займись этим, — зло сказал Уорден, показывая на коммутатор. — Начинай снизу и вызывай каждую позицию. Проверь, проходят ли вызовы к нам. После этого проверь связь с батальоном и пунктом сбора и отправки донесений. Проверь каждый штеккер.
— Ясно, старшина, — ответил Анди и принялся за дело.
С выражением раскаяния на лице Уорден подобрал переломившуюся па две части винтовку: приклад беспомощно покачивался на ремне. С этой винтовкой он не расставался целых четыре года. Оп прошел с пей службу в первой роте и с ней пришел в седьмую. Стреляя из этой винтовки, он выбивал больше всех в полку очков, больше даже старшего сержанта О’Беннона. Он любовно проверил работу механизма. Оказалось, все в порядке. Приклад можно поставить и новый, а ударного механизма новым не заменишь. Почувствовав некоторое облегчение, Уорден нежно положил винтовку на пол. Затем поднял вызывающе чистое, без единого следа повреждения письмо военного министерства и разорвал его пополам, сложил вдвое и опять разорвал пополам и снова пополам, а кусочки бумаги разбросал по полу, уже усеянному обломками только что покореженных вещей.
— Порядок, старшина, все работает нормально, — из-за коммутатора сказал Анди.
— Ладно. Тебе остается отдежурить еще два с половиной часа. Я пошел спать.
— А как с канцелярией? Как быть с фургоном? Ты но собираешься навести здесь хоть небольшой порядок?
— Пусть этим займется лейтенант Росс, — ответил Уорден, поднял с пола свою винтовку и вышел.
Снаружи все было абсолютно тихо. После всех переживаний этого длинного дня только и остается, что идти спать. Когда так много ходишь, столько делаешь и так устаешь, наступает наконец момент, в который ты понимаешь, что для тебя на этом свете осталось только одно занятие — спать.
Уорден положил обломки винтовки в ногах у своей койки и быстро лег в постель.
Утром Старка нашли на берегу: он мирно спал на песке, в руке у него был кухонный нож.
Уорден, хорошо выспавшийся, обсудил с лейтенантом Россом случившееся еще до того, как Старка нашли. Росс был взбешен.
— Разжаловать его нельзя, лейтенант. Оп единственный, кто у нас может руководить пищеблоком, да еще в условиях, когда люди разбросаны черт знает на каком расстоянии друг от друга, — говорил Уорден.
— Еще чего — нельзя разжаловать! — бушевал Росс. — Я его как миленького разжалую, даже если всей роте придется подохнуть с голоду.
— А кто тогда будет заправлять пищеблоком?
— А мне наплевать, кто там будет заправлять! — не унимался лейтенант. — Посмотрите, что он натворил здесь. Как хотите, сержант, а я не могу спускать подобных вещей своим подчиненным. Так мы дисциплину никогда не наладим. А нам нужна дисциплина.
— Это верно, но нам нужна и еда.
— Он может выполнять обязанности заведующего пищеблоком, будучи рядовым.
— Он не станет этого делать.
— Тогда я отдам его под суд! — в бешенстве прогремел Росс.
— Я думаю, вы на такое грязное дело не пойдете. И потом, ведь нельзя засудить человека за то, что он, не имея воинского звания, отказывается заведовать пищеблоком.
— Я не могу оставить это безнаказанным! — громыхал Росс.
— Надо его понять, лейтенант. Он странный малый. С ним иногда случаются припадки такого буйства. Он учинил такой же дебош на аэродроме Хиккем — это было еще до того, как вы пришли в роту. Но это с ним случается крайне редко. Вреда от него никому никакого. Между прочим, все повара и заведующие пищеблоками — очень нервная публика. Я не видел ни одного, который бы не был психом. А вы видели?
— Ну ладно, ладно! — все еще гневно говорил Росс.
— Без него мы пропадем, лейтенант.
— Ладно, слышал! — все в том же тоне сказал Росс.
— Я просто трезво смотрю на вещи, лейтенант. Если бы у нас нашелся хоть кто-нибудь, кому можно было бы доверить это хозяйство, я первый был бы за то, чтобы разжаловать Старка. Но нет у нас такого человека.
— Я сказал, хватит! — не успокаивался Росс.
— Это же все для благополучия роты, лейтенант.
— Да, конечно, для благополучия роты.
— Ведь главное — интересы роты в целом…
— Ладно, хватит! — оборвал его Росс. — Я знаю, что главное.
— Слушаюсь, сэр, — ответил Уорден.
Уладив это дело, Уорден поставил Росса в известность о своем решении не принимать офицерского звания.
— Что?! — взорвался снова Росс. — Вы с ума сошли?
— Я твердо решил, — подтвердил Уорден.
— Вот уж когда пожалеешь, что не оказался в войсках береговой охраны! — гневно проговорил Росс. — Никогда я не пойму этой вшивой армии.
До ее отъезда они встретились еще раз. Это была удивительная встреча.
Начать хотя бы с того, что большого труда стоило ее организовать. Время изменилось. До войны — надевай штатскую одежду и иди, куда хочешь, ни у кого не спрашиваясь. Теперь можно было отлучаться только по служебному делу, причем требовалось представлять письменное обоснование необходимости поездки. Солдатам вообще не разрешалось ходить в штатской одежде. Даже за ее хранение грозил суд военного трибунала. А всякого солдата в форме, болтающегося в дневное время по городу, немедленно бы задержали.
Действовал запрет на продажу спиртных напитков, и поэтому все бары были закрыты. Кинотеатры не работали. В крупных гостиницах ввели большие строгости по линии регистрации. Туристы частично разъехались, а частично сидели в своих номерах, дожидаясь очереди на эвакуацию. Новых туристов не прибывало. Даже в дневное время едущий по шоссе автомобиль останавливали и осматривали, у пассажиров проверяли документы.
Встретиться Уордену и Карен было решительно негде, деваться было абсолютно некуда. Даже днем.
А вечером действовал комендантский час. С заходом солнца население Гонолулу быстро расползалось по своим щелям, и жизнь в городе замирала до утра. По улицам двигались только патрульные машины с затемненными фарами.
Она находилась в Скофилде. Из Скофилда ей нужно было доехать до места встречи, а ехать она могла только днем. И возвращаться тоже только днем. А для него возможность отлучиться с командного пункта не замеченным в дневное время совершенно исключалась. Хотя бы даже на час. А что такое час?
Он мог бы улизнуть ночью, после смены дежурных у коммутатора. Ходил же Старк каждую ночь на свидание со своей знакомой, на радиостанцию в Уайлупе, неподалеку от их позиций. Но Карен не могла добираться до места ночью без неизбежной проверки документов.
Решение могло быть только одно: найти такое место, куда Карен могла бы приехать днем, незамеченной ждать его прихода, провести с ним всю ночь и на следующий день вернуться домой. Гостиницы в Уайкики были закрыты, да и добираться туда ему было далеко — километров пятнадцать, а на гавайских шоссе никаких мотелей или кэмпингов для автомобилистов не было.
Никого, к кому ее можно было бы пригласить, он в этом районе не знал. Все его знакомые жили или в Уайкики пли же и центре Гонолулу. А потом, он не был уверен, что она согласится ехать так далеко.
Больше недели Уорден ломал себе голову и не находил выхода из положения. Но он твердо себе обещал, что найдет, найдет любой ценой.
И в конце концов он пошел к Старку.
Знакомая Старка была красивая молодая женщина, в ее жилах текла смешанная — китайская и гавайская — кровь, звали ее Диана. Жила она со своим мужем, филиппинцем японского происхождения, в маленьком домике в Кулиоуоу Вэли. в каких-нибудь двух-трех километрах от залива Ханаума. Ее муж, начавший службу в качестве вестового в офицерской кают-компании, был теперь оператором на радиостанции в Уайлупе. Для филиппинца, проходящего службу в военно-морском флоте, — продвижение весьма солидное.
Чувствуя неловкость, Уорден спросил Старка, не может ли он договориться с этими людьми и устроить Карен в отдельной комнате на одну ночь, чтобы он смог с ней повидаться перед ее отъездом.
— О чем разговор, — сразу и без всяких колебаний ответил Старк. — Они с удовольствием это сделают.
— А может, тебе с ними все-таки сначала поговорить?
— Незачем. Они для меня что хочешь сделают. Я помогаю им выплачивать ссуду, которую они получили на при усадебное хозяйство.
— Ну, тогда договорились.
— Ты только скажи мне, когда она туда приедет, и я пойду к ним и предупрежу. Тебя я туда сам провожу, а то еще заблудишься.
— Ладно.
Уорден не мог, конечно, звонить Карен по полевому телефону, хотя через батальонный пункт сбора и отправки донесений имел выход в городскую сеть. Оп отыскал предлог, чтобы посетить семнадцатую позицию, и позвонил из дома пожилой четы: па небольшом участке, где стоял пх дом, были возведены доты, и хозяева фактически усыновили всех, кто располагался на этой позиции.
Его быстро соединили. Карей сразу и без малейшего колебания заявила, что приедет.
Это была удивительная встреча, удивительная во всех отношениях.
Когда в абсолютной тишине Старк привел его в конец боковой улочки, берущей свое начало у шоссе и ведущей в сторону от моря, он остановился и показал Уордену на дом.
— Вон там. Одноэтажный домик местного типа с угловыми окнами.
Взглянув в указанном направлении, Уорден сразу же за метил стоявший у дома хорошо знакомый старый «бьюик».
— Обратно дорогу найдешь? — спросил Старк.
— Конечно.
— Тогда я оставлю тебя здесь, а сам потопаю обратно.
— А разве ты не пойдешь к ним?
— Нет, — ответил Старк. — Я был вчера и, наверное, завтра опять пойду.
— Может, ей захочется поблагодарить тебя?
— Ей не за что меня благодарить.
— Выходит дело, мы тебя выживаем из собственного дома.
— Мне кажется, что, увидев меня, она может смутиться, — объяснил Старк. — В общем, мне не хочется с ней встречаться. Последний раз мы виделись месяца за два до того, как Холмса перевели из роты. Столько не встречались… Зачем теперь это нужно?
— Ладно, понял, — сказал Уорден.
— Может быть, ты… — начал было Старк и остановился.
— Что я?
— А! Так, ничего, — не решился Старк. — Будь здоров, — сказал он на прощание и зашагал в непроглядную темноту. Уорден подождал чуточку, пока не замерли вдали мягкие шаги сразу растворившегося в ночи Старка, а затем подошел к двери.
Да, это была удивительная встреча.
Прекрасная молодая женщина — это была хозяйка дома, Диана — с сияющими глазами открыла ему дверь. И тут же взор ее погас.
— А что Мэйлоун, не придет?
— У него дела. Он просил меня передать вам, что придет завтра.
— Ай-я-яй, — с укоризной сказала она, смотря на него затуманенными глазами. Потом улыбнулась. — Входите, сержант.
Она закрыла за ним дверь и повернулась к свету. Ее муж, одетый в белоснежную рубашку и светло-синие форменные брюки, оттенявшие его темное, с красноватым оттенком, восточное лицо, сидел в нише и читал газету на японском языке.
— Ваша подруга уже здесь, — с каким-то оттенком грусти сказала прекрасная Диана и показала глазами на прикрытую дверь на другой стороне комнаты. — Она очень красивая.
— Спасибо, — сказал Уорден. — Я хочу поблагодарить вас за все, что вы для нас сделали.
— Пустяки, сержант, не стоит об этом и говорить.
— Джон, — мягким голосом обратилась к мужу прекрасная Диана, — поди сюда, познакомься со старшиной роты Мэйлоуна, господином Уорденом.
Ее муж отложил в сторону газету, улыбаясь, подошел к Уордену и крепко пожал ему руку.
— Вам, конечно, хочется побыстрее увидеть свою подругу, — печально сказала прекрасная Диана, — а не стоять здесь и разговаривать с нами. Я вас провожу.
Все было так необыкновенно на этот раз.
Когда Диана мягко закрыла за ним дверь, Уорден увидел, что Карен сидит в большом кресле у кровати, читая при свете торшера книгу. Лицо ее было безмятежно.
— Здравствуй, дорогой, — с улыбкой сказала Карен.
— Здравствуй, — ответил ей Уорден. — Здравствуй, — повторил он и пошел к ней, а она, положив книгу на подлокотник, поднялась навстречу ему с той странной и непонятной сдержанностью, которую он наблюдал в ней и раньше, но о существовании которой уже почти позабыл.
Он обнял ее и сразу ощутил такое чувство, будто дотрагивается не до кого-то, а до самого себя, до собственного тела, и это так же естественно, как, например, сцепить руки, чтобы погреть их на морозе, — человек делает это, не задумываясь, ни у кого не спрашивая разрешения, потому что это его руки.
Он поцеловал ее. Она ответила поцелуем. Потом она отпрянула от него, и он, видя в ней все ту же странную и непонятную сдержанность, выпустил ее из своих объятий, наблюдая, как на ее лице расцветает знакомая ему огромная улыбка.
— Давай посидим и поговорим, — сказала Карен.
Она села в низкое кресло, плотно подтянула к себе ноги, обхватив их руками, и улыбнулась ему.
Уорден присел на краешек кровати.
— А ты все такой же, ни капли не изменился, — сказала Карен.
— Это только внешне, — ответил Уорден.
— Так мило с их стороны, что они пустили нас к себе.
Она сказала это искренне, но в ее словах прозвучала не признательность, а удивление, что вот так, совершенно свободно, они смогли расположиться в доме абсолютно не знакомых им людей. И все улыбалась — той улыбкой, какой он никогда не видел у других женщин: в ней столько теплоты и любви и одновременно что-то далекое, недоступное.
— Это все Старк организовал.
— Я знаю, — сказала Карен. — Диана мне сказала. Как она хороша.
— Да, — согласился Уорден.
— Она очень любит Старка.
— Да.
— А он ее любит?
— Не знаю. Думаю, что да. Немного. И, конечно, по-другому, не так, как она его любит.
— Я знаю, — быстро проговорила Карен, — я причинила ему много боли.
— Нет. Он сам виноват.
Он не стал говорить ей о тех полгода в Блиссе. Он думал о них, но постарался отогнать от себя эту мысль, чтобы не высказать ее вслух.
— Он хороший человек. Я хотела бы поблагодарить его за это свидание, пока он не ушел.
— А он и не приходил. У него деда, ему пришлось вернуться.
— Это неправда.
— И потом, он боялся, что его приход тебя смутит. Мне нужно сказать тебе.!. — сказал он.
— Я слушаю.
— Относительно… Я отказался от офицерского звания.
— А я уже знаю, — улыбнулась Карен. — В Скофилде последнее время только и говорят об этом.
— Значит, ты уже знаешь?
— Да.
— И все-таки приехала?
— Да.
— Даже когда Холмс запретил тебе?
— Да.
— Почему?
— Потому что я хотела приехать. Потому что ты хотел, чтобы я приехала.
— Я этого не стою, — сказал Уорден. — Я этого не стою. Я этого совершенно не стою.
Неожиданно и резко, так, что Уорден даже вздрогнул, она встала с кресла, наклонилась к нему и закрыла ему пальцами рот.
— Не говори так. Молчи.
Уорден резко и решительно, даже с какой-то свирепостью отдернул ее руку.
— Не мог я иначе. Не мог я иначе поступить. Пытался, но не мог.
— Я знаю, что не мог, — пытаясь утешить его, сказала Карен.
Ее глаза вдруг повлажнели. Однажды он видел у нее такие глаза — тогда, когда она узнала о Прюитте. Но слез у нее не было.
— Он хороший человек, — сказала она. — Очень хороший.
— Да, — сказал Уорден. — А как тебе удалось уехать?
— Уехала, и все.
— И Холмс ничего тебе не сказал?
— Он запретил мне ехать, — просто ответила она.
— И ты все-таки приехала?
— Ну конечно, дорогой, — улыбнулась она. — Я же люблю тебя.
На мгновение Уордену показалось, что он не выдержит и что-то сейчас случится.
— И ты все знала, — каким-то бесцветным, ничего не выражающим голосом проговорил он, — даже когда я тебе звонил?
— Я узнала об этом намного раньше. Мне кажется, я давным-давно все знала, только не признавалась себе в этом. Мне кажется, что, может быть, поэтому-то я и люблю тебя, люблю, потому что всегда знала, что ты такой.
— Наверное, мы любим только то, что нам недоступно. Может, в этом и заключается любовь. Может, так это и должно быть.
— Я ненавидела тебя. Временами я тебя страшно ненавидела. Без ненависти нет любви. Потому что привязываешься к тому, кого любишь, это лишает тебя настоящей свободы, и невольно в тебе закипает возмущение. А возмущаясь потерей собственной свободы, пытаешься заставить другого отдать тебе последние крупицы его собственной свободы. Любовь порождает ненависть.
Говоря это, Карен все время сидела, наклонившись вперед, к Уордену, опершись локтями на свои чудесные колени. Глаза ее блестели.
— Я пытался… — снова сказал Уорден, все еще держа в своей руке руку, которой Карен прикрывала ему рот. — Одному богу известно, как я пытался…
— Я-то знаю.
— Не знаешь. Я посмотрел на них, на всех этих россов, калпепперов и криббиджей, и понял, что не могу на это пойти.
— Ну конечно, не можешь. Если бы ты смог, ты не был бы самим собой — Милтом Уорденом. И я тебя не любила бы.
— Но наши планы! И остальное! И все остальное! Все это я перечеркнул.
— Это несущественно.
— Нет, существенно. Почему мир устроен именно так, а не по-другому? — сказал Уорден, давая волю своим чувствам. — Никак не могу понять, почему он так устроен.
— Я тоже не могу понять, — сказала Карен. — Раньше я от этого очень страдала. А теперь поняла, что так и должно быть. По-другому и быть не может. От одной опасности избавишься, а тебя уже подстерегает другая, более серьезная. По-другому никак не получается.
— Я все время только и делал, что брал от тебя, — со страдальческим выражением лица сказал Уорден. — Ты давала мне все. А я никогда ничего тебе не давал. Только брал.
— Нет, это неверно. Ты дал мне свободу. Дайнэ даже дотронуться до меня больше не может. И обидеть не может. С тобой я поняла, что я привлекательна, что меня можно любить.
— Старк дал тебе не меньше, в Блиссе.
— Все, что дал мне Старк, он в конечном счете взял обратно. Он постарался перечеркнуть все хорошее, что у нас было, еще до того как между нами было все кончено.
— Как и я сейчас.
— Нет, неверно. По правде говоря, я, наверное, и не хотела бы, чтобы у нас было как-то по-другому. Если бы я вышла за тебя замуж, думаю, мы оба медленно душили бы нашу любовь. Мы постепенно теряли бы ее. Ведь так?
— Да, — отозвался Уорден, — ты права.
— А так, как сейчас, мы ее никогда не потеряем. Любовь или чахнет, пока не превращается в тень былого, или же умирает молодой и навсегда остается мечтой. Чтобы сохранить нашу любовь, нам не нужно иметь друг друга. Если бы мы могли в наших отношениях держать себя в строгих рамках — всегда жаждать и никогда не иметь, — любовь можно было бы сберечь. Но мы на это не способны. Если бы мы поженились, это было бы похоже на добивание — из милосердия — умирающего от голода человека. Но этому не дала случиться война. Видишь, и войны, оказывается, имеют хорошие стороны.
— Карен, скажи, откуда ты все это знаешь? — спросил Уорден.
— Я немало прожила и кое-что видела.
Она откинулась на спинку кресла. Ее глаза по-прежнему сияли тем великолепным блеском, который появлялся в них только тогда, когда она рассуждала о любви. Ее тонкие, хрупкие руки расслабленно лежали на кресле, прижимаясь к бедрам.
И вдруг он, Милт Уорден, старшина Милт Уорден, оказался на коленях. Возле кресла, в котором сидела Карен.
— Я не хочу тебя терять, — шептал он. — Ты мне нужна.
Он уткнулся лицом в ее упругие бедра, которые объемно ощущались под зеленой юбкой.
— Нам было так чудесно, Милт. Не надо этого портить, ну, пожалуйста.
— Я не испорчу. Не испорчу ради тебя. Обещаю. Но неужели ты не чувствуешь, что я люблю тебя? — говорил Уорден.
Это была удивительная встреча, удивительная решительно во всех отношениях.
Постепенно и неохотно она покорялась его ласкам, как под воздействием ласки мало-помалу смелеет подозрительный и настороженный ручной зверек. Наконец ее руки стали гладить его волосы, шею, плечи, поползли вниз по спине, а он приподнялся к подлокотнику, сев наполовину рядом с ней, наполовину на подлокотник, чтобы можно было ее целовать, и оба они оказались во власти исступленного любовного порыва.
Наконец она, в избытке чувств, прошептала:
— Дай я отверну покрывало. — И в ее голосе звучали нежность и призыв. — Сегодня все по-другому. И ничего это не испортит. Я же знаю, что ты хочешь…
Но он отказался. По всей вероятности, в нем были неизведанные глубины чего-то такого, о чем он и сам не имел представления.
— Если хочешь, пожалуйста, — улыбалась Карен, — я согласна и хочу, чтобы ты понял, что я не возражаю.
— Пожалуй, не надо, — сказал Уорден, и на этот раз он был уже почти наполовину искренен.
— О, мой дорогой, — почти крикнула Карен, обвивая его своими руками. — Мой дорогой, ненаглядный!
Она откинулась на спинку кресла, не переставая гладить его волосы, он не отрывал лица от ее груди. Так они продолжали предаваться опьяняющей любви, гладя друг друга руками, говоря что-то и не слыша сказанного другим, стараясь излить в этих словах переполнившие их чувства.
Это была физическая близость таких острых ощущений, каких он никогда не испытывал, и такого необыкновенного накала, в возможность которого он никогда бы не поверил.
В момент высшего напряжения, будто инстинктивно почувствовав, что не выдерживает, Уорден встал, отошел от Карен, лег на постель и закурил сигарету, а она, переполненная чувствами, продолжала улыбаться ему, сидя в кресле. У него не было чувства неудовлетворенности, какое бывает у человека, физическое влечение которого не находит своего выхода. Он лежал на кровати с сигаретой во рту, спокойный, умиротворенный, в глубине души гордясь собой и торжествуя, как будто он что-то завоевал.
— Теперь ты знаешь, какой может быть любовь, — сидя в кресле, сказала ему Карен.
Остаток ночи они провели, лежа рядышком в постели, но не спали, а все говорили и говорили. Они были очень счастливы. Они переговорили обо всем на свете. Он рассказал ей последнюю главу и конец истории Прюитта. Ее это тронуло до слез. Они разговаривали до тех пор, пока в половине пятого не зазвонил маленький будильник, который она всегда носила в сумочке. Уорден тут же встал и оделся.
— Мы не будем говорить друг другу «прощай», — сказала, лежа в постели, Карен.
— Конечно.
— Два человека, так много значивших друг для друга, не могут бесследно исчезнуть из жизни друг друга, — продолжала Карен.
— Конечно.
— Сейчас все выглядит мрачно, — говорила Карен. — Время будет тянуться медленно. Нужно еще пережить войну. Но мы все равно увидимся.
— Обязательно увидимся. Я знаю, что увидимся.
— Люди, которые испытали такое чувство друг к другу, как мы, такую близость, обязательно встречаются вновь, — продолжала Карен. — У тебя есть мой адрес в Мэриленде?
— Есть, — ответил Уорден. — А ты в любое время можешь написать мне. Куда бы нас ни перевели, номер полевой почты останется прежним.
Поцеловав ее, он направился к выходу. В дверях обернулся и помахал ей рукой.
Улыбнувшись, она тоже помахала ему рукой.
Когда закрылась дверь, Карен откинулась на подушку, как бы разжала кулак и выпустила те нити, с помощью которых она управляла собой во время их встречи. И тут же все как-то стало распадаться на части, и мысли ее куда-то поплыли. Она прислушалась, чтобы не пропустить звука захлопывающейся за ним двери, — последнего знака, что в доме его уже нет, и, когда наконец звук этот раздался, она перевернулась и в изнеможении замерла, лежа на животе и уткнувшись щекой в подушку. Это свидание отняло у нее все силы. Но она радовалась тому, что смогла облегчить ему боль разлуки, смягчить ему переживания. Он выглядел совершенно растерянным. Может быть, и в самом деле они встретятся. Оттого, что он будет верить в это, хуже не будет. И с этой мыслью она заснула.
Идя по шоссе в расположение роты, Уорден подумал, что она, пожалуй, не разгадала его лжи. Зачем говорить человеку неприятности, когда ему и так тяжело? А потом, как знать, может быть, они и в самом деле когда-нибудь встретятся? Оттого, что он помог ей поверить в это, хуже не будет. Он был уверен, что она ни о чем не догадалась.
Вдруг до его сознания дошло — и у него на мгновение перехватило дыхание, — почему она приняла все за чистую монету. Слишком поглощена была она своей ролью, слишком боялась допустить какую-нибудь оплошность со своей стороны, чтобы можно было заметить наигранность в нем.
Ему очень хотелось, чтобы у нее не было неприятностей с Холмсом.
На следующее утро майор Холмс был дома и дожидался возвращения жены.
Карен поднялась с постели почти в одиннадцать часов. Прекрасная Диана заботливо сохраняла в доме полнейшую тишину, и Карен проспала до девяти часов. Когда она заставила себя все-таки встать, Диана приготовила завтрак — вареные яйца, консервированную ветчину и кофе — и они вдвоем просидели за столом еще целый час, мило болтая, обсуждая друг с другом характеры своих любовников, как самые близкие, доброжелательные подруги. Солнце, воздух — все вокруг создавало ощущение какого-то летнего праздника. Карен давно уж ничего такого не испытывала, и домой идти ей не хотелось, хотя она знала, что Холмс ее ждет. Это праздничное настроение не покидало ее и на всем пути домой.
Холмс упорно, упрямо сидел за кухонным столом и пил приготовленный по собственному рецепту кофе.
Оттого что капитан Холмс стал майором, он не очень-то изменился. Вместо бриджей и сапог ему выдали брюки навыпуск и штиблеты. А сейчас, как и все штабные офицеры в бригаде, он носил установленную для военного времени форму: защитного цвета шерстяную тужурку, длинные брюки, заправленные в краги, и полевые башмаки. А по существу изменился он мало. Правда, и времени-то прошло немного — всего несколько месяцев.
— Я хочу знать, где ты была, — спросил Холмс, как только Карен вошла в дом.
— Привет, — беспечно сказала она. — Что это ты вдруг не на службе?
— Я позвонил и отпросился.
— А где Белла?
— Я отпустил ее на весь день.
Карен налила себе чашку приготовленного им кофе и села с ним за стол.
— Представляю себе, как она обрадовалась, — весело сказала Карен.
— Я сказал, что хочу знать, где ты была, — повторил свой вопрос Холмс — И с кем.
— Так я же тебе все сказала еще вчера, — с той же веселостью ответила Карен. — Я ездила провожать одного очень хорошего моего друга.
— Вчера ты мне ничего не говорила. — Глаза Холмса были похожи на два сверкающих безумным блеском бриллианта, сидящих в высохшей, потрескавшейся штукатурке, каким было его лицо. — Где ты с ним была и кто он такой?
— Я тебе не говорила, что это мужчина, — возразила Карен.
— Это ясно и так. Ты думаешь, что я ничего не понимаю? Я давно уже все понял. Просто старался не замечать этого. Пока мог. Пока ты не стала делать это так откровенно и беззастенчиво. Так вот, я хочу знать, где вы с ним встречались и кто он такой.
— Полагаю, что это тебя не касается, — сказала Карен.
— Я твой муж. Поэтому меня это касается.
— Нет. Это касается только меня. И никого больше.
— Тебе, наверное, нужен теперь развод?
— По правде говоря, я об этом не думала. Мне, пожалуй, все равно.
— Ну так вот, развода я тебе не дам.
Карен отхлебнула кофе. Она не помнила, чтобы с, тех пор, как вышла замуж, чувствовала себя такой веселой и бодрой, чтобы у нее было такое великолепное душевное состояние.
— Ты слышишь меня? Развода я тебе не дам.
— Хорошо, — согласно кивнула головой Карен.
Холмс посмотрел на нее. Безумные бриллианты глаз на его гипсовом лице метали в ее сторону искры отчаяния. Он прекрасно видел, что она не притворяется, а говорит искренне.
— А может быть, я, наоборот, начну добиваться развода, — сказал он, пытаясь сломить ее лобовой атакой.
— Хорошо, — так же согласно сказала Карен.
— Надо бы сейчас все и решить, — проговорил Холмс. — Я хочу, чтобы мы договорились раз и навсегда.
— Насколько я понимаю, все уже решено: ты собираешься добиваться развода.
— Ага! Ты бы очень этого хотела? Нет, я тебе развода не даю. А если ты даже будешь пытаться добиться его, я обобью пороги всех судов, но не допущу его.
— Хорошо, — весело сказала Карен. — Тогда, значит, решено — никакого развода.
— И что же, тебе нравится перспектива жить с таким чудовищем, как я, до конца своих дней? — со страдальческим выражением лица сказал Холмс.
— Не очень, конечно, — беспечно сказала Карен, — хотя я могу себя утешать тем, что и тебе придется до конца своих дней жить со мной.
— Боже мой! — простонал Холмс. — Какая ты жестокая! Как ты можешь сидеть и улыбаться? После всего, что ты наделала. Неужели для тебя ничего не значит долг? Неужели для тебя ничего не значат годы замужества? Неужели для тебя ничего не значит наш сын? Неужели тебе ничуть не стыдно?
— Кажется, нет, — сказала Карен, — ни капли. Странно, правда?
— Очень жаль.
— Да. Но вот не стыдно, и все тут. Ужасно, правда?
— Ужасно?! — в бешенстве воскликнул Холмс. — Женщина такого круга, такого воспитания, женщина, удачно вышедшая замуж и имеющая восьмилетнего сына, сидит тут и рассуждает! И о чем! И называет это «ужасным»! И только!
— И сама не могу этого понять, — весело сказала Карен.
Все его праведные слова разбивались о непробиваемую броню ее невозмутимости и жизнерадостности.
— Неужели ты не видишь, что ты со мной сделала?
— Что же я с тобой сделала?
— Ты погубила мою семейную жизнь — вот что. Ты выбила почву у меня из-под ног. Ты была моей женой. Я верил тебе.
— Ну что ж, я сожалею об этом, — сказала Карен. — Я действительно по-настоящему сожалею об этом. О том, что я с тобой сделала. Но боюсь, помочь здесь ничему уже нельзя.
— Как ты думаешь, зачем я добивался всего, что у меня есть? Всего вот этого? — сказал Холмс, разводя руки в стороны.
— Чего этого?
— Как чего? В ноте лица я трудился, работая с этой проклятой боксерской командой, которую я ненавижу, как но знаю что. Заискивал перед полковником Делбертом и генералом Слейтером. Унижался.
— А зачем ты все это делал?
— Как зачем? Для тебя — вот зачем. Потому что ты — моя жена, и я люблю тебя. Для тебя, для нашего сына, для нашего дома — вот зачем я все это делал.
— У меня всегда было такое впечатление, что ты это делал потому, что стремился к продвижению, — сказала Карен.
— А зачем, по-твоему, человеку нужно продвижение? Ты думаешь, чтобы иметь деньги? И власть?
— Я полагала, что да.
— А что толку в деньгах и власти? Если человек одинок? Человек старается продвинуться по службе ради своей семьи, ради жены, детей. Чтобы дать нм то, чего сам никогда не имел. Чтобы они были счастливы.
— Наверное, я просто неблагодарная.
— Неблагодарная! — в отчаянии воскликнул Холмс. — Побойся бога, Карен!
— Пожалуй, даже безнравственная, — весело произнесла Карен. — В общем, преступница.
Мало-помалу Холмс, израсходовав последнюю стрелу, которая, как и все другие, сломалась, ударившись о непробиваемую броню, оказался, сам того не ведая, в положении обороняющегося. Он теперь просил и умолял.
— Во что превратилась бы наша страна, если бы так рассуждали все жены?
— Понятия не имею. Честно говоря, я никогда не думала об этом.
— Часто приходится слышать о похождениях чужих жен, — сказал Холмс, — но чтобы твоя собственная жена…
— Ты, конечно, и не предполагал, что такое может случиться в твоем доме?
— Но предполагал! Да если бы кто-нибудь сказал мне, что такое может случиться в моем доме, я бы дух из него выпустил! Я старался не верить этому. Говорил себе, что это неправда. До самого последнего времени.
— Однако это случилось и в твоем доме. Ведь так?
Холмс беззвучно кивнул головой.
— Я пытался убедить себя, что это мне просто кажется. Ты не представляешь себе, что в таком случае переживает мужчина.
— Действительно не представляю.
— Это страшное дело, будто внутри какая-то струна лопается. И мужчина вообще превращается неизвестно во что. Женщины в таких случаях переживают это иначе.
— Почему ты думаешь, что женщины переживают подобные вещи иначе?
— Не знаю почему, — голосом убитого несчастьем человека сказал Холмс, — но знаю, что это так.
— Знаешь что… — все так же весело сказала Карен, — сегодня чудесная погода. Пойду немного прогуляюсь, а потом зайду в клуб и там пообедаю. А ты пока решай.
— Что решать?
— Что ты собираешься делать.
— Лучше бы ты пока никуда не уходила, — попросил Холмс. — Мне бы хотелось сначала все уладить.
— Мне казалось, что все уже улажено.
— Да нет же. Ты почти ничего не сказала.
— А что мне еще говорить?
— Я готов простить тебя, — сказал Холмс. — Скажи, где ты была и с кем. Признайся во всем чистосердечно, и я тебя прощу.
— Извини меня, но боюсь, что этого ты никогда не узнаешь.
— Когда-нибудь тебе все равно придется рассказать.
— Это почему же?
— В конце концов, муж я тебе или нет? Но можешь же ты вечно что-то скрывать от меня.
— Я ничего не собираюсь от тебя скрывать. Я просто не собираюсь тебе этого рассказывать.
— Я тебя тоже обманывал. Это было один раз. Я могу тебе все рассказать об этом. Мне кажется, пора пересмотреть наше с тобой соглашение.
— Ну вот что я тебе скажу, — почти с материнской нежностью произнесла Карен. — Сиди-ка ты здесь спокойно, не заводись и решай, что делать. Если хочешь со мной разводиться, хорошо. Но только учти, через несколько минут из школы придет сын, и не нужно, чтобы он видел, что у нас скандал. Согласен?
— Я есть хочу, — угрюмо сказал Холмс.
— В холодильнике полно жареного мяса и всякой всячины. А я вернусь к ужину.
— А как с едой для парня?
— В холодильнике на тарелке. Он сам все знает.
— А ты не против, если и я пойду с тобой в клуб? — робко спросил Холмс.
— Я предпочла бы идти одна. Такой прекрасный день сегодня выдался, и мне не хочется портить прогулку разговорами на серьезные темы. Да, послушай, — сказала она уже в дверях. — Ты кофе перевариваешь, и он получается слишком горький. Как только он начнет закипать, сразу снимай с огня.
— Ладно.
— Ну, тогда все, — заботливо сказала Карен. — До свидания.
Выйдя из кухни через черный ход, Карен прошла под старыми, развесистыми деревьями и очутилась на улице, залитой по-летнему ярким солнечным светом. День и в самом деле был на редкость хорош, и все в душе у нее запело под действием этого спокойного очарования летней природы. Слов нет, Скофилд — великолепный гарнизон. На площадках для игры в бейсбол были установлены зенитные орудия, защищенные со всех сторон мешками с песком, а рядом возвышались кучи свежего грунта, вынутого из отрываемых бомбоубежищ. Но все это нисколько не нарушало очарования. Карен казалось, что если к вещам подходить с должным чувством меры, с пониманием того, что отныне всему должно быть свое место и время, если до конца смаковать каждый маленький кусочек своей жизни, не позволяя, однако, зародиться в себе чувству жадности, то можно поддерживать в себе это ощущение очарования почти всегда.
Вчера, когда пришел Милт, она читала Стендаля, пыталась понять его философию счастья. Эта философия слишком рационалистична. Основное ее зерно состоит в том, чтобы рассчитать и заранее рационально спланировать, как сделать так, чтобы жизнь была интересной и счастливой. Стендалю не откажешь в одном: он понимал, какую важную роль играют страдания и невзгоды в достижении счастья. Об этом она никогда не думала, так же как никогда не думала, что может быть целая философия о том, как сделать жизнь счастливой.
Она чувствовала, что больше никого полюбить не сможет. Но если любви и пришел конец, жизнь на этом не оканчивается. И она разрыдалась. Шла по улице и рыдала.
После ухода Карен майор Холмс долго сидел за кухонным столом, погруженный в мрачное раздумье. Потом тяжело встал, подошел к холодильнику, вынул холодное мясо и сделал себе два сэндвича с горчицей. Вместо кофе выпил молока.
Затем собрал посуду, убрал съестное в холодильник, вы тер стол, вымыл тарелки и убрал их в шкаф. Опорожнил переполненную пепельницу и ополоснул ее. Покончив с уборкой, он сел за стол и закурил.
Сигарета показалась ему такой же невкусной, как и сэндвичи и холодное молоко. Майор Холмс питал отвращение к холодному молоку, а готовить он ничего не умел. Он пожалел, что отпустил экономку на весь день. Как только Карен и сын уедут домой, он начнет питаться в столовой для офицеров-холостяков. Это будет через пару недель — они уедут шестого января.
Холмс раздавил и на половину не докуренную сигарету в чистой пепельнице, резко встал из-за стола и поспешно выскочил через дверь черного хода — прочь из дому. Задолго до того, как сын пришел на обед домой, Холмс был уже в укромной недосягаемости своего кабинета.
Шестого января Милт Уорден был в увольнении в городе. Вместе с Мэйлоуном Старком.
В этот день впервые после субботнего вечера накануне нападения на Пирл-Харбор войскам, дислоцированным на Гавайских островах, было разрешено увольнение. В десять часов утра ревущие толпы уже солидно подвыпивших солдат со всего переднего края круговой обороны — целых полтораста километров в окружности — хлынули в Гонолулу, устремившись к центру города, как спицы колеса сбегаются к оси, и начали выстраиваться в очереди у питейных заведений и публичных домов. Очереди выросли в такие хвосты, что в конце концов все перемешалось, и те, например, кто жаждал попасть в заведение мадам Кайпфер, неожиданно для самих себя очутились в ресторане «Ву Фэт» на четыре дома ближе. И так длилось весь день до самого комендантского часа. Этот и два последующих дня превратились в шумный праздник. Ни один буфетчик в городе не забудет этих дней. Да и не только буфетчик.
В приказе об увольнении было сказано, что за пределами части может одновременно находиться не более одной трети личного состава каждого подразделения. В седьмой роте, находившейся на самом переднем крае, выбор кандидатов на увольнение вырос в настоящую проблему. У седьмой роты было четырнадцать береговых позиций. Лейтенант Росс распорядился, чтобы командир каждой позиции — чаще всего не офицер, а сержант — представил список одной трети своих людей на увольнение. Уордену было поручено определить увольняющихся среди личного состава командного пункта, а Старку — пищеблока.
Существовал неписаный закон, что командир мог пойти в увольнение только последним — после всех своих подчиненных. Поскольку сами сержанты-командиры идти в увольнение не могли, они вознаграждали себя мелкими взятками (в отличие от офицеров они не гнушались панибратскими отношениями со срочнослужащими); дароприношения подкреплялись крепкими рукопожатиями. Немало бутылок виски в тот день, накануне шестого января, поменяло своих хозяев.
Честь не позволила Уордену и Старку включить себя в списки увольняемых, но Уорден позаботился о том, чтобы оба они все-таки получили увольнительные. Он просто заполнил две лишние формы на выдачу увольнительных — сверх установленной нормы — и дал подписать их лейтенанту Россу. Никто в роте даже и не подумал поднимать шум по поводу нарушения Уорденом установленного порядка, и меньше всего это собирался делать Росс. С того дня, когда Уорден отказался от производства в офицеры, он вертел ротой, как хотел, больше, чем когда бы то ни было.
У Старка была поллитровая бутылка виски, которую он выудил у одного из алчущих и жаждущих в обмен на увольнительную. Они допили, ее по пути в город. Первую остановку сделали у бара «Голубой шанкр». Здесь не было такого наплыва посетителей, как в более фешенебельных барах. Но у буфетной стойки около каждого сидевшего на высоком табурете счастливчика стояли два-три человека, дожидаясь своей очереди. Уордену и Старку пришлось выпить по шесть порций виски, стоя в толпе, прежде чем удалось захватить табуреты у стойки и начать пить всерьез.
— Ох-ох-ох! — вздохнул Старк, взгромоздясь на табурет. — Бедные мои ноженьки. Ведь надо же столько выстоять! Даже в Хуаресе, когда выдавали денежное содержание, и то вечером такого не бывало.
— Пливет, Уолден! Пливет, Сталк! — приветствовал их, расплывшись в улыбке, хозяин бара Чарли Чан. — Давненько не были. А денек-то, а?
— Да, — согласился Уорден, — денек что надо.
— Денек такой, — безмятежно сказал Старк, — что хочется напиться в дымину и измордовать кого-нибудь до неузнаваемости.
— Старк, ты техасец, — сказал Уорден. — А каждый техасец любит только своих земляков, штат Техас и свою маму. А ненавидит негров, евреев, чужестранцев и распутных женщин — кроме тех, конечно, с которыми он сам гуляет.
— А мы, наверное, рано пришли сюда, — сказал Старк. — Или, может, седьмая рота решила никаких дел с «Голубым шанкром» больше не иметь?
— Эй, Роза! — позвал Уорден.
Они и в самом деле пришли рано, выйдя с командного пункта пять минут десятого, а не ровно в десять — вместе со всеми. Вокруг не было ни единого знакомого лица, кроме ухажера Розы, старшего сержанта — артиллериста, который, как обычно, сидел — правда, на этот раз не один, а с тремя приятелями — в кабине у задней стены, как будто он никогда и не уходил отсюда.
— Пейте, длузья, — с сияющим лицом говорил Чарли. — Все пейте. Такой день! Это вам от меня. — Он кивнул Уордену и Старку и двинулся вдоль стойки, пытаясь один обслужить всех теснившихся у буфета посетителей.
— Молодец малый, — сказал Старк.
— Да, отличный парень, — согласился Уорден.
— Как ты думаешь, по карману ему подносить каждому посетителю по рюмочке от себя, бесплатно?
— Сомневаюсь.
— И никто ему не помогает за стойкой.
— Эта чертовка Роза прилипла к своему сержанту. Не отходит от него.
— Эй, Роза! Ты что, не слышишь? — прогремел Уорден.
Она сидела в кабине с артиллеристами, но к нему все-таки подошла. На ее смуглом маленьком личике, по которому в ней легко было угадать португалку, если бы не слегка раскосые глаза, выдававшие в ней метиску, мелькнула тень легкого раздражения.
— Что ты хочешь, Уорден?
— Как звать твоего ухажера?
Она кинула на него сердитый взгляд.
— Тебя это совершенно не касается.
Уорден, не стесняясь, в упор рассматривал ее всю. Роза проследила за его взглядом и, резко подняв глаза, которые теперь сверкали гневом, вызывающе посмотрела в его светло-голубые глаза.
— Из какой он части? — как ни в чем не бывало спросил Уорден.
— Что тебе за дело! Я думала, тебе что надо. Ужо пьян, да? Вас Чарли обслужит. Я у стойки не обслуживаю. — Она резко повернулась и направилась в кабину к артиллеристам.
Уорден и Старк, как по команде, повернулись на табуретах, провожая ее взглядом. Они, как зачарованные, смотрели на ее стройные голые ноги, скользившие одна о другую под кружащейся на ходу юбкой, на твердые округлые бедра.
— Боже мой! — преисполненный благоговения, проговорил Старк. — Какая девочка!
— Аминь, — спокойно произнес Уорден. Он поджал губы и, как это нередко делают во хмелю, облизал усы. Он чувствовал, как в его груди просыпается давным-давно знакомое, но несколько притупившееся ощущение задора, которое у него всегда приходило с опьянением, как волна этого ощущения поднимается в голову, вызывая какое-то чудесное облегчение, как после глубокого вдоха камфары.
— А недурно у них здесь, а? — сказал Старк.
— Очень даже недурно.
— Да, вот она, жизнь, — прочувственно произнес Старк. — Просто так, ни за что ни про что, я бы с этой жизнью не расстался. А ты?
— Я тоже, — ответил Уорден. — Знаешь, Старк, в чем твоя беда? Ты — техасец, а у техасцев нет ни капли чувства юмора.
— Чувство юмора? У меня оно есть.
— Ну да, есть. У каждого есть. Только у тебя оно притупленное. Чувство юмора у тебя заслоняется гордостью. А гордец без чувства юмора — пропащий человек. А вот у меня настоящее чувство юмора. Поэтому мне ничего не стоит заставить, скажем, тебя сделать все, что я захочу.
— Меня? — переспросил Старк. — Нет уж, меня ты не заставишь.
— А вот и заставлю, — явно подзадоривая Старка, сказал Уорден. — Давай поспорим.
— Давай.
Уорден, хитро улыбаясь, отвернулся от Старка и поднял свой бокал. Затем выпрямился.
— Эй, Роза!
Нахмурившись, Роза опять подошла к стойке.
— Ну, что тебе опять нужно, Уорден?
— Еще виски со льдом, моя кошечка. И больше ничего. Налей мне в этот бокал.
— Тебе нальет Чарли.
— Да ну его к черту! Я хочу, чтобы ты налила.
— Ну давай, ладно. И пива еще подать?
Уорден посмотрел на бутылку.
— Ага. Эту убери. И принеси похолоднее.
— Пристаешь ты ко мне, а все без толку.
— Неужели без толку? Не может быть! А как звать твоего ухажера?
— Отстань!
— Из какой он части?
— Отстань, я сказала.
— Знаешь, почему я люблю, чтобы ты меня обслуживала? Потому что я люблю смотреть тебе вслед, когда ты потом отходишь. У тебя потрясающая фигура сзади.
— Я замужем, — с достоинством произнесла Роза, имея в виду, что она уже ангажирована. Но все равно слова Уордена ей льстили.
— Как звать твоего ухажера?
— Тьфу, чтоб тебе сдохнуть! — взорвалась Роза. — Заткнешься ты наконец или нет?
— Меня зовут Айра Бёрни, — сказал сержант-артиллерист, выйдя к ним из кабины. Он был примерно такого же роста, как и Уорден. — Старший сержант Айра Бёрни из восьмого полка полевой артиллерии. Еще какие-нибудь вопросы, сержант?
— Как вам сказать… — как бы соображая, что ему теперь спросить, проговорил Уорден. — Сколько вам лет?
— В июне будет двадцать четыре, — ответил старший сержант. — Что еще?
— Такой молодой, а какой красоткой обзавелся.
— Она моей и останется, — сказал старший сержант. — Что еще?
— Не выпьете ли рюмочку со мной и моим приятелем?
— Почему бы и нет?
— Роза, деточка, налей ему, — распорядился Уорден.
— Виски, — попросил старший сержант.
Роза налила порцию виски. Уорден тут же расплатился. Старший сержант залпом выпнл налитое.
— Ну ладно, будь здоров, — сказал Уорден, всем своим видом показывая, что разговор окончен, и повернулся к Старку. — Счастливо погулять, — добавил он, сидя уже спиной к старшему сержанту и Розе, и начал разговаривать со Старком.
Какое-то мгновение старший сержант и Роза, растерявшись от неожиданности, постояли на месте. Затем оба пошли обратно в кабину. В кабине они начали о чем-то горячо говорить, а трое приятелей старшего сержанта только слушали, не перебивая их. — Ты что, обалдел? — спросил его Старк. — Хочешь драку затеять?
— Я драк никогда не затеваю.
— Тогда зачем ты его задираешь?
— Кого?
— Да этого старшего сержанта.
— О чем это ты? — спросил Уорден. — Ах да! Я ведь совсем забыл. Ты же техасец. Послушай, техасец. Я слышал, что ты очень метко стреляешь. Это точно?
— Винтовку в руках держать умею — ствол от приклада отличу.
— А не хочешь пострелять на пари? Поставим по сотне долларов.
— В любое время, — сказал Старк. Он сунул руку в карман, вынул из пачки денег одну десятидолларовую и три однодолларовые купюры и бросил остальные на стойку. — Сто долларов. В любое время.
Пачка сложенных пополам денег, состоявшая главным образом из бумажек достоинством в один и пять долларов, небрежно распластавшись на буфетной стойке, выглядела довольно внушительно.
Уорден пригнулся, чтобы лучше рассмотреть деньги.
— Ай да техасец! Скажи, техасец, как, хорошо быть богатым?
— Есть тир прямо здесь же, на этой улице, — будто не замечая насмешек Уордена, сказал Старк. — Или можно пойти в тир к Мому. Туда ходу пять минут.
— Ну да, конечно, там тебе легче обштопать меня, чем на стрельбище.
— Так держим пари или нет? — потребовал прямого ответа Старк. — Или ставь, или пошел ко всем чертям!
— Простофиля ты, техасец. Разве я не говорил тебе, что могу заставить тебя сделать все, что захочу? Если захочу, сейчас пойдешь и начнешь драку со всей компанией артиллеристов. Неужели ты не знаешь, что я выиграю у тебя это пари с закрытыми глазами? Убери деньги и будь паинькой. Неужели ты не знаешь, что здесь, на островах, не найдется и пары человек, кто мог бы посоревноваться со мной в стрельбе?
— Ты меня не заставишь делать того, что я сам не захочу, — не сдавался Старк.
Уорден постучал указательным пальцем себе по виску.
— Мозги, техасец. Мозги и чувство юмора. Хочешь, с моей помощью за три месяца будешь офицером?
— На кой черт мне быть офицером?! — негодующе воскликнул Старк. — Перестань оскорблять меня. Я сам могу о себе позаботиться. Обойдусь без всякой помощи.
— Вот здесь-то ты как раз и не прав, техасец. Это как раз то, чему я пытаюсь тебя научить. Нельзя быть таким гордецом. Ну а как насчет пари?
— В любое время.
— Тогда так, — хитро ухмыляясь, сказал Уорден, — пойдем в тир к Мому. Стрелять будем в игральную карту, по десять выстрелов каждый. Ставим поровну — по сотне. Заклад отдаем Мому. На вот, — презрительно сказал Уорден, бросив ему под нос пачку денег. — Сунь обратно в карман, а то не успеешь оглянуться, как они уплывут.
Старк вложил обратно в пачку десятидолларовую и три однодолларовые бумажки и стал засовывать деньги в брючный карман.
В это время мимо угла стойки, где сидели Уорден и Старк, проходила Роза с заказом очередного посетителя, покачивая соблазнительными бедрами.
Когда она проходила мимо Уордена, он вдруг резко развернулся на табурете и, протянув руку, легко ущипнул ее за пухлую щечку. Роза остановилась оторопело, но тут же овладела собой и, повернувшись, размахнулась, чтобы ударить его по лицу. Уорден легко — даже не пошевелившись — левой рукой поймал ее за кисть. Роза попыталась ударить его в лицо правой рукой. Улыбаясь, как ни в чем не бывало, Уорден с такой же легкостью поймал ее правой рукой и теперь уже держал ее обеими, перекрещенными перед собой, руками, продолжая вызывающе улыбаться.
В бешенстве оттого, что не может вырваться из рук Уордена, Роза попыталась ударить его, сидящего на табурете, в пах. Уорден с легкостью, пожалуй, даже с каким-то изяществом защитился правой ногой, поймав голень ее ноги себе на колено. Теряя равновесие, девушка продолжала бороться, понося Уордена последними словами в бессильной злобе. Уорден держал ее, казалось, без всякого труда, забавляясь тем, как она, будучи совершенно беспомощной, все же ухитрялась бороться.
— Спокойно, детка, — довольно ухмылялся Уорден. — Ничего плохого я тебе не сделаю. Понимаешь? Ничего плохого.
Поджав от боли и бессилия губы, Роза издавала какой-то рычащий звук. Затем она плюнула в него. Уорден увернулся, как боксер, влево, и, если не считать мельчайших брызг слюны, весь плевок, пролетев мимо Уордена, угодил прямо в грудь Старку.
Все произошло настолько быстро, что Старк, сосредоточенно убирая в карман пачку денег, только теперь по-настоящему понял, в чем дело.
— Сволочь проклятая! — остервенело шипела Роза. Розин ухажер и его дружки встали из-за стола.
— Эй, так с дамами не обращаются, — сказал Розин ухажер.
— Отпусти ее, — добавил один из его дружков.
Уорден посмотрел на них широко раскрытыми от наигранного удивления глазами.
— Что? Отпустить? Да вы знаете, что она со мной тогда сделает? Я же пропаду. — И тут же начал утихомиривать Розу: — Полегче, детка, полегче.
А она продолжала вырываться.
Одновременно, как начинают движение стоящие в ряд у светофора машины, все четверо артиллеристов пошли на Уордена.
Уорден предупреждающе покачал головой.
— Ну-ну.
— Сукин сын, подонок! — запальчиво шипела Роза.
Уорден легко толкнул Розу в сторону от себя, и она ударилась о заднюю стену. Он сделал это с таким безразличием, с каким бросают уже ненужную вещь, а сам двинулся навстречу четырем наступавшим артиллеристам. На лице у него вдруг появилось такое кровожадное выражение, что противник дрогнул. В воздухе зловеще взметнулся огромный кулачище Уордена и тут же опустился на нос старшего сержанта. Айра, с разбитым в кровь носом, отлетел, как-то скрючившись, в сторону кабины. Выставив грудь вперед в воинственном порыве, Уорден встретил трех дружков кровожадным мычанием.
Отскочив от стены, как боксер отлетает от пружинящего каната ринга, Роза, впившись ногтями в шею Уордена, пыталась вскарабкаться ему на спину и впиться в ухо маленькими острыми зубками.
Старший сержант поднялся с пола, потряс несколько раз головой и снова пошел в бой.
Старк, который изумленно наблюдал за всем происходящим, встретил его точно рассчитанным мгновенным ударом. Айра, быстро перебирая ногами, отлетел назад. Он ударился крестцом об угол стола в кабине, перекатился через стол и, упершись головой в стену, замер.
Сидя верхом на Уордене и не найдя уха, Роза решила выместить злобу на его спине и вонзила зубы ему в плечо прямо через тужурку, майку и все, что на нем было. К этому времени все пятеро — три дружка старшего сержанта, Уорден и Роза — были на полу, сплетясь в клубок, в котором можно было различить лишь руки и ноги. Уорден подернул плечами, как бы стряхивая со спины досаждавший ему предмет, и Роза, несмотря на то что вцепилась в Уордена руками и зубами, отлетела, ударившись о стену.
Она тут же вскочила на ноги и, крича что-то нечленораздельное высоким пронзительным фальцетом, прыгнула, оторвав от пола обе ноги, в сторону Уордена. На пути ее встретил вырвавшийся из корчащейся массы кулак, принадлежащий одному из приятелей старшего сержанта. Удар пришелся Розе прямо в лоб. Она снова отлетела к стене, плюхнулась на пол и уже больше не поднялась.
Чарли Чан, лопоча что-то по-китайски, потащил безвольное обмякшее тело Розы за буфетную стойку. Ломая себе руки и продолжая лопотать, он стоял, полусогнувшись, за стойкой, готовый в любой момент увернуться от шального предмета, пущенного кем-либо из дерущихся. Большая толпа людей, так радовавшая Чана всего еще несколько минут назад, теперь растаяла. Большинство посетителей стояли на тротуаре, у проема отодвинутой передней стенки, наслаждаясь представлением.
А представление и в ~ямом деле было великолепное.
Старк бросался в гущу сражения, хватал первую попавшуюся ему ногу, тянул ее, пока не показывалась спина, и тогда с остервенением начинал колотить человека по пояснице.
Из груды четырех барахтающихся тел раздался жалобный приглушенный голос.
— Эй, Айра, где ты? Помоги!
В ответ раздалось злорадное и довольное мычание Уордена, только почему-то глуховатое.
— Четырех вас будет маловато, приятель.
Старший сержант Айра, недвижимо распластавшийся на столе, услышал призыв, потряс головой и, прикрывая рукой все еще кровоточащий нос, сполз со стола. На секундочку он задержался, пробормотав себе под нос: «Дело — дрянь», а затем бросился на помощь своим.
Вдруг копошащаяся на полу масса людей распалась, и из нее поднялся, как колосс, Уорден, беззвучно ухмыляясь кровожадной ухмылкой. Он облизал губы и не без рисовки выплюнул два выбитых зуба. Обмундирование его представляло жалкое зрелище: шерстяная тужурка и галстук были залиты сочившейся изо рта кровью, оба рукава от тужурки в плечах оторваны, одна штанина брюк почти полностью превращена в клочья, из-под которых виднелась стройная волосатая нога. Между его ногами лежал один из приятелей старшего сержанта — обмякший и недвижимый. Над ним, беззвучно улыбаясь довольной улыбкой, монументально возвышался Уорден и непринужденно награждал ударом каждую физиономию и каждый живот, которые были в пределах досягаемости его кулака.
Сраженные его ударами, двое волчком завертелись, отлетая к стене, как летят камешки, выброшенные из-под крутящегося колеса.
Старк схватил третьего, которым оказался сам старший сержант Айра, и, резко развернув его лицом к себе, с хирургической точностью нанес ему сокрушительный удар в кадык. Шатаясь, Айра обалдело попятился назад, тяжело плюхнулся на стул в одной из кабин, задыхаясь от нестерпимой боли, и сдался.
Один из тех двоих артиллеристов, кого удары Уордена отбросили с поля боя, с отсутствующим видом сидел в кабине рядом с Айрой. Другой поднялся, опираясь на стойку, схватил пивную бутылку, отбил у нее дно, ударив о перила, и, размахивая разбитой бутылкой, как кинжалом, бросился мимо Старка на Уордена. На это зрители отреагировали гулом неодобрения, но ни один человек даже не пошевельнулся, чтобы остановить нарушителя правил честной драки.
Уорден, по-прежнему кровожадно щерясь, уже изготовился, выставив, как это делают борцы, вперед руки.
Но когда артиллерист пробегал мимо стоявшего у стойки Старка, тот очень ловко и незаметно подставил ему подножку. Споткнувшись, громила с ходу рухнул на пол, пытаясь, однако, даже на лету нанести Уордену удар бутылкой.
Уорден отступил на шаг и, когда тот распластался на полу, подался вперед и со спокойной расчетливостью ударил его ногой по голове.
Все это длилось не больше пяти минут. Но с улицы уже доносились властные свистки, свидетельствовавшие о приближении недремлющей и вездесущей военной полиции.
Чарли Чан, продолжая ломать себе руки, заплакал, и по его лицу ручьем потекли слезы.
— Вот тепель плидет полиция. Такой был день. Тепель все плахом пойдет. Меня заклоют.
— Они уже близко, техасец, — как-то глухо смеясь, сказал Уорден. — Пора смываться. Я знаю место.
Уорден отодрал державшуюся на честном слове штанину, и они начали проталкиваться к выходу через растущую толпу. Они пробежали — Старк молча, Уорден — продолжая неудержно и громко смеяться — целый квартал в сторону Ривер-стрит, подальше от приближавшихся настойчивых свистков.
— А ведь эта Роза… ха-ха-ха!.. — вдруг, еле переводя дыхание, расхохотался Старк. — На тебя клюнула, ей-богу.
— Ты думаешь? — продолжая смеяться, произнес Уорден. — Давай сюда.
Оп свернул в переулок, где стоял и разговаривал с Прюиттом в тот вечер, когда видел его в последний раз.
— Здесь-то они наверняка и будут нас искать, — сказал Старк.
— Ничего, не бойся. Я знаю, куда нам нужно.
Когда они пробежали половину переулка, Уорден крикнул: «Сюда!» — и снова свернул влево, направляясь к тому месту, откуда они прибежали, только с обратной стороны. Когда они миновали черный ход в «Голубой шанкр», Уорден взял еще левее, перепрыгивая через кучи рассыпанной золы, подбежал к пожарной лестнице на тыльной стороне соседнего здания и начал подниматься вверх. За ним последовал Старк, пригибаясь от страха, который на него нагоняли слышавшиеся среди отдаленного шума голосов настойчивые свистки полиции. Только когда позади остались три-четыре крыши, Уорден остановился.
— Так, — сказал Уорден, — кажется, вот здесь. Да, точно, здесь. — Он резко постучал в окно соседнего дома. Всем своим видом выказывая нетерпение, он немного подождал и постучал еще раз.
Отсюда, с высоты трехэтажного дома, им были видны крыши всего города, до самой гавани. В лучах яркого солнца, рассекая синее зеркало воды, там, вдали, за стройным, устремленным ввысь телом башни Алоа, пересекая пролив Песчаного острова, выходил в открытое море огромный корабль. Они стояли и смотрели, как он красиво и уверенно скользил по водной глади. Нос лайнера был уже не виден — его заслоняли высокие здания банка. Уорден и Старк стояли и смотрели до тех пор, пока постепенно весь корабль не скрылся за громадой домов.
— Ну что, идем мы куда-нибудь или нет? — резко сказал Старк.
Будто очнувшись, Уорден обернулся к Старку, глядя на него во все глаза. Казалось, он забыл о том, где находится, и Старк свалился на него откуда-то как снег на голову. С выражением недовольства и удивления Уорден посмотрел на Старка, затем, не проронив ни слова, повернулся к окну и снова постучал.
— Кто там? — спросил женский голос.
— Впусти нас, Герта, — засмеявшись, ответил Уорден. — За нами гонится военная полиция.
Женщина открыла окно.
— Да кто же это все-таки?
— Это я, Милт. Надо окна мыть почаще. Отойди в сторону.
Он перемахнул с карниза дома на подоконник и исчез в оконном проеме. Старк взглянул еще раз на опустевшую гладь синеющего залива и последовал за Уорденом.
Они оказались в длинном пустом коридоре, в конце которого виднелась большая металлическая дверь на засове. Хозяйка была высокая женщина с узким лицом лет сорока пяти — пятидесяти. На ней был роскошный халат.
— Мадам Кайпфер! — не веря своим глазам, выдавил из себя Старк. — Разрази меня гром, если это не вы!
— Боже мой! Мэйлоун Старк! — удивившись не менее Старка, сказала мадам Кайпфер. — Этот хоть непутевый, — нахмурившись, она посмотрела в сторону Уордена, — но, признаться, никогда не думала, что и вы можете лазить через черный ход.
Уорден громко захохотал.
— Представьте себе, сегодня сержант Старк оказался героем и моим спасителем. Если бы не сержант Старк и его находчивость, вашего покорного слугу могли бы постичь серьезные неприятности. Как знать, может быть, лежал бы он мертвый в одном из вонючих переулков Гонолулу, пробираясь по которым, мы так ловко ускользнули от карающей руки Закона, а сейчас вот просим убежища в вашем Храме Всех Святых.
— Ну ладно, пошли, — сказала она. — В таком виде вам нельзя показываться на людях. Сейчас вымоетесь и переоденетесь. У меня случайно оказалось несколько комплектов обмундирования.
И она повела их по коридору.
Стоя у борта на прогулочной палубе увозившего ее лайнера и глядя на удаляющийся берег, Карен Холмс подумала, что покидает это чудесное место не без сожаления.
Она стояла там, на палубе, когда бросали конфетти, оркестр военных моряков играл прощальный марш, вместе с трапом убирали приветственные транспаранты и флажки и сгрудившиеся у перил пассажиры наперебой выкрикивали прощальные слова, махая провожающим рукой пли платком. И вот теперь, когда корабль проплывал мимо форта Армстронг, проходя через пролив Песчаного острова, а возбужденные проводами пассажиры начали расходиться по своим каютам, она все еще оставалась на палубе.
Ей говорили, что есть старая гавайская легенда о том, что если, проплывая мимо мыса Бриллиантового, человек бросит за борт гирлянду цветов, то он может узнать, суждено ему когда-нибудь сюда вернуться или нет. У Карен не было оснований надеяться, что она вернется сюда снова, но все же она решила бросить в положенном месте гирлянду и посмотреть, что из этого выйдет.
Всего на ней было семь гирлянд. Самая нижняя была бумажная красно-черная гирлянда, какие преподносили всем отъезжавшим от полка, над ней располагались все более и более дорогие гирлянды: из красных гвоздик — от офицерского клуба, еще одна — от жены майора Томпсона, потом от жены бывшего командира батальона, в котором служил Холмс, гирлянда из имбиря — от жены полковника Делберта, такая же от генерала Слейтера и поверх всех — гирлянда из белоснежных гардений, которую купил ей Холмс при проводах. Из этих семи гирлянд составилось нечто вроде цветочного воротника — такого высокого, что он закрывал ей даже уши.
Дайнэ-младший, избавленный наконец от необходимости стоять у перил и махать рукой отцу на прощание, был уже на палубе в кормовой части корабля, весело играя с двумя новыми товарищами. Там, под надзором палубного служителя, он был в безопасности.
По мере того как лайнер, выходя из пролива, разворачивался на восток вдоль рифовой гряды, из-за кормы выползал, описывая круг, город, напоминающий по внешнему виду муравейник, что, впрочем, можно сказать о любом городе. За городом, ютясь на выступах гор, примостились богатые разноцветные дома пригорода, и даже отсюда было хорошо видно, как от их оконных стекол нет-нет да и отразится шаловливый солнечный луч. А над всем этим — застывшие в своем величии горы под пышным зеленым покровом, который, казалось, потеками сползал вниз и грозил накрыть собой улицы и дома. И между горами, кораблем и берегом от самой поверхности воды до самого неба — ничего, кроме воздуха, воздуха, который здесь, на море, и в горах обладает неповторимым качеством: через него можно видеть удивительно далеко. Только отсюда получаешь истинное представление о том, как выглядит Гонолулу.
Прямо перед собой на побережье Карен различила маленькую бухту, используемую для причала рыболовных судов. После нее будет парк Моана, потом — гавань для стоянки яхт. Вскоре должен будет показаться форт де Раси, а затем и Уайкики.
— Очень красиво, не правда ли? — произнес рядом с ней мужской голос.
Она обернулась и увидела молодого подполковника авиации — того самого, который в толпе сгрудившихся у борта пассажиров стоял рядом с ней, когда корабль отваливал от пирса. Он стоял тогда в нескольких шагах от нее, облокотившись на перила, и грустно улыбался. Когда пирс скрылся из виду и пассажиры начали расходиться, он двинулся вдоль борта и затем куда-то исчез, может быть, пошел пройтись по палубе — во всяком случае, она о нем позабыла.
— Да, — улыбнулась она, — очень красиво.
— Мне кажется, красивее места я в жизни не видел, — сказал молодой подполковник. — И уж конечно, это самое красивое место из всех, где мне приходилось жить. — Он бросил сигарету за борт и скрестил ноги.
— И у меня точно такое же чувство, — улыбнулась Карен. Она не переставала удивляться тому, как молод он был для подполковника, хотя, конечно, в авиации это не редкость.
— А вот теперь меня посылают домой, в Вашингтон, — сказал он.
— А почему это вдруг летчика отправляют на пароходе? — улыбнувшись, спросила Карен. — Мне кажется, вы должны были бы лететь на самолете.
Он с пренебрежением дотронулся до левой стороны груди, где рядом с орденскими ленточками «крыльев» не было.
— Я не летчик, — виновато сказал он. — Я тыловик.
Карен поняла, что допустила бестактность, но виду не подала.
— И все же, мне кажется, они могли бы вас отправить самолетом.
— Очередность, милостивая государыня, очередность. Все дело в ней. В общем, направляюсь я теперь в Вашингтон, где совершенно нпкого не знаю. Ковать нашу победу. После того как пробыл на острове два с половиной года и знаю здесь всех и вся.
— Я довольно многих знаю в Вашингтоне, — с готовностью сказала Карен. — Если хотите, могу дать вам несколько адресов.
— Буду вам очень признателен.
— Пожалуйста. Правда, среди них нет сенаторов или банкиров.
— Ничего. И на том спасибо.
Они оба рассмеялись.
— Зато могу гарантировать, что все они чудесные люди, — с улыбкой сказала Карен. — Я живу в Балтиморе. Еду туда с сыном.
— С сыном?
— Вон он там. Самый большой.
— Да, парень здоровый.
— Уже бредит военным училищем.
Молодой подполковник взглянул на Карен, и она подумала, не прозвучали ли в ее словах горькие нотки.
— Я ведь и сам начал службу рано, получив звание офицера резерва еще в колледже.
Он снова внимательно посмотрел на нее по-мальчишески живыми глазами и затем выпрямился, оттолкнувшись от борта.
— Ну, до свидания. Не забудьте об адресах. И не просмотрите глаза, глядя на берег.
Он отошел, и Карен почувствовала облегчение. Теперь у перпл была лишь невысокого роста хрупкая девушка, одетая во все черное.
Глядя по-прежнему вперед, в направлении носа корабля, Карен следила за тем, как медленно приближался мыс Бриллиантовый.
Если гирлянда поплывет к берегу, ей суждено вернуться, а если она поплывет в сторону моря, то нот. Она бросит за борт все семь гирлянд. Это лучше, чем оставлять их у себя и видеть, как они сохнут и вянут. Тут же она внесла в свое решение поправку: она оставит красно-черную бумажную гирлянду от полка. Сохранит ее как сувенир. Надо полагать, каждый рядовой или сержант срочной службы, кто когда-нибудь служил в полку и по окончании срока службы вернулся в Штаты, хранит в своем сундучке такую гирлянду.
— Как прекрасно, правда? — сказала девушка в черном, стоя у перил на некотором отдалении от Карен.
— Да, просто необыкновенно, — с улыбкой ответила Карен.
Девушка из вежливости придвинулась к Карен на пару шагов вдоль перил и остановилась. Гирлянд на ней не было.
— Так не хочется отсюда уезжать, — мягким голосом сказала она.
— Это правда, — улыбнулась Карен, хотя девушка, того не ведая, нарушила ход ее мыслей. Карен заметила девушку еще раньше. Сейчас, взглянув на нее, она подумала, что по осанке и манере держаться ее можно, пожалуй, принять за киноактрису, застигнутую здесь войной и возвращающуюся теперь домой таким медленным, но единственно доступным способом. А как одета! Весь наряд черный — простой, строгий и в то же время чрезвычайно дорогой.
— Отсюда даже не скажешь, что идет война, — сказала девушка.
— Все вокруг выглядит очень мирным, — улыбаясь, подтвердила Карен. Уголками глаз она посмотрела на драгоценности незнакомки — кольцо на правой руке и ожерелье на шее, которые хотя и были из чистого жемчуга, не били в глаза показной роскошью, а несли на себе печать изысканности и простоты. А между прочим, такая безупречная простота сама по себе не приходит. Карен знала это по себе, по своему опыту. Для этого нужно или держать пару служанок, или следить за собой самой, тратя па это очень много времени. Сейчас, не без зависти глядя на это воплощение изысканности, Карей почувствовала себя почти убогой.
— Мне кажется, отсюда я вижу место своей работы, — сказала девушка.
— Какое же это место? — с улыбкой спросила Карен, вызывая собеседницу на продолжение разговора.
— Я работала в американской посреднической фирме, личным секретарем. — Она повернулась к Карен, и на ее очаровательном, по-детски открытом, бледном лице, едва тронутом лучами солнца и обрамленном черными как смоль, длинными, до плеч, волосами, расчесанными на прямой пробор, появилась улыбка.
«Да ведь у нее лицо мадонны, — подумала про себя Карен. — Глядя на нее, невольно начинаешь думать, что находишься в картинной галерее».
— По-моему, за такую работу стоило обеими руками держаться, — сказала Карен.
— Да… — начала было девушка и остановилась, и по ее лицу мадонны пробежало облако. — Так оно и есть, — просто сказала она, — но я не могла здесь больше оставаться.
— Извините меня, я совсем не хотела быть назойливой.
— Не в этом дело, — улыбнулась ей прелестная девушка. — Понимаете, седьмого декабря убили моего жениха.
— О, извините меня, пожалуйста, — потрясенная, сказала Карен.
Девушка улыбнулась Карен.
— Поэтому-то я и не могла здесь больше оставаться. Мы собирались пожениться в следующем месяце. — Она отвернулась и посмотрела — с задумчивым и печальным выражением на своем лице мадонны, — посмотрела туда, в сторону удаляющегося берега. — Мне очень нравилось на островах, но, понимаете, оставаться здесь я не могла.
— Да, конечно, — согласилась Карен, не зная, что ей еще сказать.
— Его перевели сюда год назад, — продолжала девушка. — Потом приехала и я, чтобы быть поближе к нему. Нашла себе работу. Мы начали копить деньги. Собирались купить небольшой участок в пригороде, за Каймуки. Нам хотелось его купить еще до женитьбы. Он собирался служить еще один срок, может быть даже несколько сроков. Теперь вы понимаете, почему мне не хотелось оставаться здесь дольше…
— Милая вы моя, милая, — беспомощно проговорила Карен.
— Простите меня, — лучезарно улыбнулась девушка. — Мне не хотелось портить вам настроение.
— Если вам хочется говорить, говорите, — улыбнулась Карен. «В конечном счете, именно они, молодые, такие вот, как эта пара, их самоотверженность и самообладание — никем еще не воспетые, никем еще не прославленные — и составляют величие нашей страны, позволяют не сомневаться в победоносном окончании войны». Перед лицом подобного мужества Карен почувствовала себя человеком никчемным. — Говорите, пожалуйста, не стесняйтесь.
Девушка одарила ее улыбкой в знак признательности и посмотрела на все удаляющийся берег. Они прошли уже мыс Бриллиантовый, и теперь вдали маячил мыс Коко.
— Он был летчик, летал на бомбардировщике. Стояли они на аэродроме Хиккем, — рассказывала девушка. — Во время налета он оказался в самолете на рулежной дорожке. Он пытался зарулить самолет в укрытие, но не успел: так в самолете и погиб. Да вы, возможно, читали об этом в газете?
— Нет, не читала, — пораженная рассказом, слабым голосом сказала Карен.
— Его наградили орденом «Серебряная звезда», — продолжала девушка, глядя вдаль поверх зеркала воды. — Орден отослали его матери. А она написала мне, что хочет, чтобы он был у меня.
— Как хорошо, что она так поступила, — сказала Карен.
— Они вообще очень хорошие люди, — дрожащим голосом сказала девушка. — Он сам родом из Виргинии, из старинной семьи. Его прадед был генералом и в гражданской войне сражался на стороне южан под командованием генерала Ли. Собственно, в честь генерала он и получил свое имя — Роберт Ли Прюитт.
— Как вы сказали? — оторопело переспросила Карен.
— Роберт Ли Прюитт, — дрожащим голосом повторила девушка, еле сдерживая душившие ее слезы. — Какое старомодное имя, правда?
— Да нет, имя очень красивое.
— Ах, Боб, — дрожащими губами проговорила она, по-прежнему глядя вдаль поверх воды. — Боб, Боб!
— Ну не надо так, — попыталась успокоить ее Карен, чувствуя, что вся печаль, которую в ней вызвал услышанный рассказ, перерастает в дикое желание расхохотаться. Она обняла девушку. — Не давайте волю чувствам, крепитесь.
— Ничего, все прошло, — всхлипывая, сказала девушка. — Правда, мне уже хорошо. — Она приложила носовой платок к глазам.
— Давайте я провожу вас в каюту, — с готовностью предложила свои услуги Карен.
— Нет, нет, спасибо, мне уже совсем хорошо. Я должна просить у вас прощения. И большое вам спасибо.
Она ушла, ушла со своей удивительно прекрасной осанкой и утонченной манерой держаться, одетая в изысканный черный наряд, унося с собой кольцо и ожерелье из чистого жемчуга.
Карен смотрела ей вслед и думала, что судьба все-таки свела ее с этой Лорен из «Нового Когресса», что впервые в жизни ей пришлось встретиться и разговаривать с профессиональной проституткой.
— Кто она, ваша приятельница? — спросил молодой подполковник авиации, появляясь по другую сторону от Карен. — Ничего не скажешь — красавица. Кто она, звезда экрана?
— Нет, но полагаю, что она связана с театральным миром. Ее жених погиб седьмого декабря. Он был летчик в Хиккеме.
— Ан-я-яй, — вполголоса сказал молодой подполковник, — как скверно.
— Она очень сильно это переживает, — сказала Карен.
— Седьмого я был в Хиккеме, — сказал подполковник тем же мрачным тоном. — Как его фамилия? Может быть, я знал его?
— Прюитт, Роберт Ли Прюитт. Она сказала, что он из Виргинии, из старинной семьи.
— Нет, кажется, я такого не знал, — задумчиво проговорил молодой подполковник. — В Хиккеме было очень много летчиков, — как бы извиняясь, добавил он, — и очень много вот так же погибло.
— Его наградили «Серебряной звездой». — Какая-то внутренняя ожесточенность заставила ее сказать это помимо ее воли.
— Тогда я должен его знать, — мрачно сказал молодой подполковник. — Но, между нами говоря, так, по-честному, в Хиккеме раздали тогда столько «Серебряных звезд» — и посмертно, и так, — что это тоже мало о чем говорит.
— Да, пожалуй.
— У меня тоже есть, между прочим.
Карен взглянула на его тужурку и увидела орденскую ленточку «Серебряной звезды» рядом с ленточкой медали «Пурпурное сердце».
— Нет, нет, ничего особенного я не совершил, — поспешно сказал он, — если не считать того, что получил контузию в результате взрыва бомбы, избежать чего я по собственной инициативе никак не мог. Но все-таки «Звезду» принял, хотя полагаю, что зря. — Он посмотрел на нее по-мальчишески живым, испытующим взглядом.
— Почему зря?
— Понимаете, столько ребят не получили ничего, хотя они и заслужили награду.
— Оттого, что вы бы отказались, им бы легче не стало.
— Да, это верно. Именно этим я себя и утешаю. — Он облокотился о перила борта и скрестил ноги. — Так вы, значит, из Балтиморы? — сказал он довольным тоном.
«Ну, — подумала она, — сейчас спросит, нельзя ли ему навестить меня когда-нибудь, когда он заскучает в Вашингтоне».
Но он не спросил.
— Какой номер вашего столика в ресторане? — задал он неожиданный вопрос.
— Одиннадцать. А вашего?
— Тоже одиннадцать, — сказал молодой подполковник, и его лицо расплылось в улыбке. — Какое совпадение, а? — Он выпрямился. — До свидания, увидимся за обедом.
— До свидания, — улыбнувшись, сказала Карен. — Мне тоже надо идти распаковывать вещи.
Она посмотрела ему вслед. Пройдя несколько шагов, он повернулся и снова подошел к ней.
— Я вовсе не за одиннадцатым столиком. А за девятым. Так что я вам сказал неправду. Но к обеду я обязательно буду за одиннадцатым. Пойду сейчас этим займусь. Вы не против?
— А почему я должна быть против? — улыбнулась Карен. — Между прочим, я отдаю вам должное за то, что вы мне об этом сказали.
— Понимаете, я подумал и решил, что должен вам сказать. — Он внимательно посмотрел на нее и улыбнулся. — Ну так за обедом увидимся.
— Хорошо, — улыбнулась Карен и посмотрела в ту сторону, где играл с другими ребятишками ее сын. Теперь их было уже пятеро.
Мыс Бриллиантовый они уже давно прошли и сейчас шли мимо мыса Коко. К востоку от громадного горба мыса Коко, который всегда напоминал Карен голову кита, местность несколько понижалась и образовывала ровную впадину — стоянку для автомашин на вершине скалы над заливом Ханаума. Не зная этого места так, как знала его Карен, рассмотреть его отсюда было уже невозможно.
Стайка резвившихся за ее спиной ребят уже выросла до семи, и теперь мальчишки забавлялись, стреляя друг в друга из воображаемых пистолетов, оглушительно выкрикивая: «Бах! Бах!»
Карен сняла через голову шесть гирлянд из живых цветов и бросила их за борт. Она бросила гирлянды здесь у мыса Коко, а не у Бриллиантового. В конце концов, какая разница? Чем это место хуже? Шесть гирлянд вместе полетели вниз, но порыв ветра прибил их на лету к борту, и Карен не видела, как они упали на воду.
— Мама! — услышала она из-за спины голос сына. — А когда будут кормить на этой старой посудине?
— Теперь уже скоро.
— Мама, а я успею закончить училище, чтобы попасть па эту войну? Джерри говорит, что нет.
— Думаю, что столько война не продлится.
— А мне хочется попасть на войну.
— Не унывай, — сказала Карен сыну. — Если на эту войну не успеешь, то к следующей уж наверняка подрастешь.
— Это правда? — спросил ее сын, и в его голосе звучали тревога и надежда.
ОРДЕНА ТРУДОВОГО КРАСНОГО ЗНАМЕНИ ВОЕННОЕ ИЗДАТЕЛЬСТВО МИНИСТЕРСТВА ОБОРОНЫ СССР
МОСКВА 1969
JAMES JONES
FROM HERE TO ETERNITY
NEW YORK
ДЖЕЙМС ДЖОНС
ОТСЮДА И В ВЕЧНОСТЬ
РОМАН
Перевод о английского под редакцией А. М. Шевченко
И (Англ.)
Д42
Редакторы
Джонс Дж.
Д42 Отсюда и в вечность. Роман в 5-ти частях. Перевод с английского В. Кузнецова, А. Ветошкиной, Г. Куликовой и В. Соловьева под редакцией и с предисл. А. Шевченко. М., Военное издательство, 1969.
552 с. 200 000 экз. 1 р. 96 к.
Роман американского писателя в острой обличительной форме раскрывает пороки воспитания и дисциплинарной практики, существующей в вооруженных силах США.
Меткими штрихами автор рисует образы американских военнослужащих — пьяниц, развратников, пренебрегающих служебным долгом. В нравах и поступках героев романа читатель найдет объяснение образу действий тех американских убийц и насильников, которые сегодня сеют смерть и разрушения на вьетнамской земле.
7-3-4
219-68
И (Англ.)
ОТСЮДА И В ВЕЧНОСТЬ
Редактор
Художник
Художественный редактор
Технический редактор
Корректор
Сдано в набор 8.8.68. Подписано к печати 25.11.68.
Формат 60×901/16 печ. л. 34½ (усл. печ. л. 34,5) Уч. — изд. л. 36,116
Бумага типографская № 2. Тираж 200 000 экз.
Изд. № 10/253.
Ордена Трудового Красного Знамени Военное издательство Министерства обороны СССР. Москва, К-160
Набрано в 1-й типографии Воениздата Москва, К-6, проезд Скворцова-Степанова, дом 3
Отпечатано с матриц во 2-й типографии Воениздата Ленинград, Д-65, Дворцовая пл., д. 10
Калибр оружия в американской армии обозначается в долях дюйма. —
В армии США каждый военнослужащий получает личный служебный номер. —
Prisoner — заключенные