— Мы почти приехали, — тихо сказал Джадд Уиллин, своей партнерше по преступлениям и любовнице, поворачивая с главной дороги на частную аллею, которая вела к дому Боннелов. Было без пяти три пополудни, и тучи над окрестными горами обещали любителям покататься в уик-энд на лыжах в Вейле очередной снегопад. Джадд быстро осматривался. Он пребывал накануне очередного преступления, и поэтому каждый его нерв был напряжен до предела. Дело, на которое они сейчас шли, тщательно планировалось и должно было пройти без всяких проблем.

Он вошел в контакт с господином Боннелом, используя в качестве прикрытия имя одного авторитетного продавца произведений искусства, известного своими деловыми связями, не вызывающими сомнений. Господин Боннел с радостью пригласил Джадда в свой дом для должного, внимательного изучения картин кисти Бизли, которую ему предлагалось купить за два миллиона долларов.

— Итак, запомни, — сказал Джадд Уиллин, когда они уже подъезжали к просторному двухэтажному, отделанному лепниной дому, — мы знаем, что экономка ушла в час дня, однако на случай, если там все же кто-то остался, ты должна иметь наготове свою дубинку.

— Она наготове, не беспокойся.

На тот случай, если господин Боннел вдруг увидел бы, как они подъезжают к дому, Джадд и его подруга решили должным образом замаскироваться. Оба были в пепельного цвета париках, дополнявшихся наклеенными густыми бровями, сделанными так же, как и парики, из самого настоящего человеческого волоса. К тому же Уиллин была в огромных темных очках, которые скрывали последние признаки ее половой принадлежности. В темных очках, но только спортивного типа, был и сам Джадд.

Они припарковали автомобиль — темно-серый седан — недалеко от входных дверей, расположив его таким образом, чтобы удобнее было быстро скрыться с места преступления. Они торопливо поднялись по ступенькам к парадному входу и позвонили.

Ответа не последовало.

Пронизывающий ветер заставил Уиллин зябко переступить с ноги на ногу.

— Неужели Клод что-то сделал не так и все завалил? — нетерпеливо спросила она.

— Клод никогда и ничего в жизни не заваливал, — проворчал в ответ Джадд. Голос его звучал глухо и раздраженно. — Ты же слышала, как я разговаривал с Боннелом час назад. Он подтвердил нашу с ним встречу.

Джадд нетерпеливо уставился на ручку двери и вдруг заметил, что она неплотно прилегает к косяку. Он осторожно положил ладонь на ручку. Та поддалась легко, без проблем. Джадд толкнул дверь, она открылась. Быстрым движением он выхватил свою дубинку из кармана.

Кивнув Уиллин, он прошептал:

— Пошли.

Когда они переступили порог, Уиллин дотронулась до руки Джадда и показала на щиток системы сигнализации, прикрепленный у входной двери. На щитке горела зеленая лампочка, подтверждающая, что сигнализация в доме отключена.

Они двинулись по коридору.

— А может, надо все же подать голос, позвать хозяина? — высказала свои сомнения Уиллин.

Она внезапно замолчала, потому что из стенного шкафа справа раздался сдавленный стон. За этим звуком последовал громкий стук в дверь шкафа. Это было очень похоже на действия отчаявшегося человека, желающего во что бы то ни стало привлечь внимание к своему положению.

Страшное подозрение закралось в закаленную многочисленными преступлениями душу Джадда. План, который приготовил для него Клод, указывал, что нужная ему картина располагалась над камином в гостиной, справа от передней.

— О-о-о, пожалуйста, только не это! Только не это! — воскликнул он.

С этими словами он бросился вперед по коридору, через арку в комнату, обежал диван, перепрыгнул через коктейльный столик и резко остановился перед высокой плитой камина. На протяжении всего этого маршрута Уиллин не отставала от него ни на шаг.

Джадд взглянул вверх и остолбенел. Огромные, почти детские слезы заполнили его глаза. Теперь он едва видел сквозь контактные линзы, которые также были частью его тщательно продуманной, но теперь уже совершенно бесполезной маскировки.

Покрытая орнаментом золотая рама была все еще на месте, бесполезно замыкая пустое ныне пространство, лишенная главной своей функции — подчеркивать красоту великолепного творения великого художника. Теперь, вместо того чтобы обрамлять картину Бизли, изображающую вокзал города Вейла девятнадцатого века, она демонстрировала грубые серые камни широкой трубы камина.

— Опять, опять это с нами приключилось! — простонал Джадд. — Этот чертов Койот опять нас обставил!

Ибен Бин любил кататься на лыжах. Его приводили в восторг волшебство, радость, вдохновение быстрого движения. Оно позволяло ему чувствовать себя совершенно свободным. А чувствовать себя свободным было очень важно для человека, который провел пять лет за решеткой. Лыжные склоны горы Аспен, захватывающие виды окружавших ее хребтов Скалистых гор, здешняя природа во всем своем величии и роскоши оказывали на его душу самое благотворное влияние. Наконец, все это было очень хорошо для его нервной системы, значительно лучше, чем порождающий клаустрофобию вид, открывающийся с нижних нар в его крошечной тюремной камере. Там он ни разу так и не уснул без пугающей, глубоко засевшей в голове мысли о том, что мощная туша сокамерника может как-нибудь взять да и продавить раму верхних нар, и так неизвестно каким образом выдерживавшую вес бесконечных заключенных, побывавших в этой камере раньше.

«И теперь я ложусь спать,

Я молю Господа о спасении моей души.

Если же меня раздавят прежде, чем я проснусь,

То пусть тогда Господь возьмет мою душу».

Так молился он каждую ночь перед сном.

Заключение заставило Ибена горячо полюбить любую погоду, какую только ни посылало небо. Теперь с его лица не сходила улыбка ни в дождь, ни в слякоть, ни в темную ночь. Главное, чтобы при этом он не был окружен со всех сторон забором с колючей проволокой под током. В результате даже вынос мусора до свалки превратился для Ибена в приятное занятие.

Конечно же, один тот факт, что Ибен любил лыжи, не мог означать, что он хорошо катался на них. На самом деле, катался на лыжах он неважно. Как раз на прошлой неделе он даже однажды потерял контроль над спуском и выехал наперерез несущейся параллельным курсом лыжнице. Она попыталась увернуться от столкновения, но неудачно, неловко упала и в результате сломала себе лодыжку. Ибен тогда смиренно наблюдал, как патруль спасателей аккуратно привязывал пострадавшую к носилкам. При этом он очень старался игнорировать все те ругательства, которые несчастная адресовала ему, его родственникам, их чертам характера. «Ну что ж, — думал Ибен, — иногда человеку просто-напросто необходимо дать волю своей злости».

Он попробовал немного смягчить ситуацию и помириться с пострадавшей. Однако ему стало известно, что букет диких цветов, на собирание которого он потратил минут пятнадцать и который поручил отнести несчастной женщине в госпиталь, был ею вышвырнут с глаз долой тотчас же, как только она увидела его имя на карточке, приложенной к цветам. При этом он, конечно же, понимал ее чувства. Не без этого. Еще бы — ей теперь суждено было недель шесть провести в гипсе. Не большое удовольствие.

Для себя же Ибен решил, что начавшаяся неделя будет неделей отдыха и развлечений. Он только что завершил первый свой спуск с горы Аспен за сегодняшнюю вторую половину дня. Этот спуск занял у него несколько больше времени, чем обычно. После лыж он решил заехать перекусить немного «У Бонни» — в шумном кафетерии-ресторане на одном из склонов. Это заведение всегда было полно народу — лыжников, заезжавших сюда подкрепиться после больших нагрузок на свежем воздухе. Это было одно из тех немногих мест на земле, где даже самые большие знаменитости плелись в общей очереди, нагружая каждый для себя собственный поднос с едой. Ибен обычно располагался за одним из столиков на открытой веранде, где предпочитали садиться и некоторые другие лыжники. Многие из них были одеты в спортивные костюмы оригинального дизайнерского покроя и носили солнечные очки, как бы специально предназначенные для того, чтобы подчеркивать особенность персон, их выбравших.

Обычно, сидя в одиночестве, Ибен чувствовал себя немного недооцененным человечеством. «Сегодня, однако, — подумал он, — все будет иначе. Сегодня я буду в центре внимания. Они все просто пялиться на меня будут на этой большой вечеринке, которая предстоит. Ну и что, что для этого мне придется нацепить костюм Санта Клауса? — размышлял Ибен. — В некоторой мере это поможет ощутить себя раскованнее». В таком наряде он сможет вести себя сколь угодно глупо, а все только будут этим восхищаться и считать, что он здорово их развлекает. Он вообще любил танцевать, например, размахивая огромным мешком, прыгая и вопя в толпе веселых людей.

Близилось Рождество, и почти все вокруг были в прекрасном расположении духа. По всему миру, вероятно, люди в эти дни становились друг с другом милы и доброжелательны. Рождество вообще было идеальным временем, чтобы объявить перемирие, прекратить раздоры вне зависимости от того, какой ты религии или убеждений. «Интересно, — подумалось Ибену, — а та дамочка со сломанной ногой согласится пойти со мной на мировую и забыть все, что произошло? Скорее всего нет», — констатировал он, втыкая палки в снег и неловкими движениями продвигаясь по направлению к кабинкам подъемника.

— Вперед! — пробормотал Ибен. — Вперед!

Ибен освободил ноги из лыжных креплений, сами лыжи вскинул на плечо и занял место в очереди прочих лыжников, направлявшихся к подъемнику. Кабина поднималась наверх, на гору, минут за пятнадцать. Это было единственное место, где надо было снимать лыжи. Кабинки были небольшими, приходилось сидеть в них вместе с остальными отдыхающими, с одним, а то и пятью из них, иногда беседуя, иногда просто слушая беседу других, а порой погружаясь в собственные мысли, с восхищением оглядывая простирающиеся вокруг горные красоты.

Ибен дождался очередной кабины подъемника. Она выскочила из-за поворота. Только тут он вдруг понял, что будет в ней совершенно один. Рядом уже никого не осталось. Вечерело. Народ уже вовсю спешил по домам, выпить традиционные после лыжных прогулок напитки, погрузиться в джакузи или же, наконец, просто отдохнуть, чтобы приготовиться к вечерним развлечениям. Многие, например, наверняка готовились к сегодняшней роскошной вечеринке, с нетерпением ожидая гвоздя программы — появления его, Ибена.

Немного нервничая, Ибен положил свои лыжи в правое боковое отделение кабины подъемника и, неловко двигаясь, забрался на одно из свободных мест. Ибен всегда боялся, что не успеет вскочить в кабину, как она уже тронется, он упадет, а кабина останется далеко впереди, и он не сумеет ее догнать, потому что слишком долго будет подниматься после падения. Такое; уже случалось, и достаточно часто. Так часто, что вспоминать об этом ему не хотелось. Особенно когда на верху горы приходило время выгружаться из кабины, и делать это надо было достаточно быстро, а склон под ногами оказывался обязательно очень крутым. В таких ситуациях Ибен не раз и не два падал животом вперед. После одного из таких падений служащий подъемника даже решился предложить Ибену кататься на горе Тайхек, более пологой, где обычно обосновывались начинающие лыжники. Эта гора располагалась чуть дальше по шоссе.

— Там кататься гораздо легче, Ибен, — сказал этот служащий.

«К счастью, это свободная страна», — подумал в ответ Ибен и, ничего не ответив, покатил вниз по склону. К тому же здесь его привлекала еще и возможность поесть в симпатичном ресторанчике «У Бонни».

Наконец, Ибен устроился в кабине подъемника, вытянул ноги, осмотрелся. С одной стороны ему видны были еще оставшиеся на лыжне люди, стремительно несшиеся вниз по склону, с другой — открывался вид на симпатичный городок Аспен немного ниже, у подножия горы. Городок представлял собой отсюда, с высоты, пейзаж из покрытых белым снегом кирпичных и деревянных домиков, как бы укрытых, оберегаемых от внешнего мира окружавшими их горами. Когда в кабине бывали еще люди, смотреть в окна удавалось только в одну сторону — или вперед, или назад.

«Что ж, неплохо я живу», — подумал Ибен, вслушиваясь в поскрипывание движущейся кабины и тихий шум ветра снаружи. Он никогда и не мечтал, что сможет вот так просто наслаждаться жизнью, в которой нет места преступлениям. Тем не менее, выйдя из тюрьмы пять лет назад, он принял для себя такое решение — «завязать», не совершать больше преступлений. Когда-то он был великим умельцем отделять драгоценности от их законных владельцев. Более того, на этом своем преступном поприще он достиг больших успехов, и все шло прекрасно до того момента, когда он по незнанию наметил себе в очередные жертвы жену комиссара полиции Нью-Йорка. Случай ограбить ее представился, когда в «Палас-отеле» проводилась очередная крупная вечеринка. Ибен нанялся на вечеринку официантом, использовав для этого поддельное удостоверение личности, ходил по огромному банкетному залу и собирал грязную посуду. На самом же деле при этом он занимался своим главным профессиональным делом — карманным воровством. Начиналось все весьма удачно, он уже успел подцепить часы «ролекс» и дорогущий рубиновый кулон, Обе вещицы были надежно спрятаны в плошке с жидкими остатками недоеденного кем-то мороженого «Банана серпрайз».

Как потом оказалось, к этому моменту, благодаря своей фотографической памяти, комиссар полиции уже опознал в лице Ибена преступника и теперь внимательно следил за ним. Короче, вскоре его задержали на месте преступления, что вызвало восхищенные «охи» и «ахи» присутствовавших гостей и большое раздражение некоего господина, выступавшего с речью и дошедшего к тому моменту до восьмой страницы своего выступления. Задержание вора вызвало небольшой ажиотаж в зале, чем и воспользовались многие гости, до того момента понуро слушавшие выступающего. Увидев в неожиданном событии благоприятную возможность покончить со своими мучениями, они сбежали. Большинство аудитории вскочили с мест и бросились к раздевалке. Многие даже благодарно кивали Ибену, проходя мимо него, заключенного в наручники.

Ибен много думал, сидя в тюрьме в течение почти пяти лет. Воровать драгоценности он начал уже в шестнадцать. «Что за жизнь!» — печально размышлял он. Успокаивало его немного лишь то, что, в отличие от почти всех остальных «коллег» по профессии, он ни разу не попался почти за тридцать лет профессиональной деятельности.

Как бы то ни было, насильственное пятилетнее пребывание «в гостях», так сказать, у штата Нью-Йорк навеки отвадило Ибена от желания даже рисковать вновь оказаться в одном из тюремных заведений. Когда Ибен получал на выходе из тюрьмы пособие, когда ему возвращали теперь уже совершенно не сидевший на нем костюм, когда сообщали имя полицейского, в чьи обязанности отныне входило контролировать его жизнь и деятельность на свободе, единственное, о чем думал Ибен, так это о друзьях, которых оставлял в тюрьме. Ему их было страшно жалко. Накануне они даже устроили там для него нечто подобное прощальной вечеринке. Состоялась она в просмотровой комнате, где стоял единственный телевизор. Жена одного из друзей даже испекла по такому торжественному случаю семислойный пирог. Отдавая должное профессиональному воровскому мастерству Ибена, она выложила весь пирог детскими игрушечными часами. Одними из них Ибен чуть не подавился. Вокруг же все громко пели в его честь: сначала одну всем известную песню, потом другую, со словами: «Потому что он очень хороший парень!». На прощанье растроганный Ибен сказал им:

— Вы — единственная семья, которая у меня когда-либо была. Но даже к вам я никогда бы не захотел сюда вернуться.

Когда Ибен был вором и жил на добытые воровством средства, он работал так удачно, что даже немного привык к небедной жизни, некоторым из ее многочисленных преимуществ. Особенно ему нравилось арендовать удобные, хорошо обставленные дома. После освобождения он вдруг понял, что никогда уже не сможет сделать этого. На это просто никогда не хватит тех денег, которые он мог заработать честным трудом. Листая экземпляр некогда любимого своего издания — журнала «Архитектурный дайджест», — он чуть было не впал в депрессию, в глубокое расстройство. Но тут ему посчастливилось найти выход из положения. Он вдруг понял, что за всеми вот этими домами, описываемыми в журнале, требовался соответствующий уход — надо было поддерживать в должном состоянии прилегавшие к ним бассейны с собственными водопадами, подравнивать граблями вельветовые газоны, очищать от снега длинные аллеи, ведшие от ворот к подъезду особняка. Да так, чтобы роскошные лимузины могли без труда добраться к самым входным дверям.

В прошлой своей жизни Ибен множество раз не торопясь проделывал путь через территорию того или иного богатого владения, отключив сигнализацию и оставив где-то позади охранника или управляющего, преспокойно сидящего в своей комнатке над гаражом, потягивающего пиво и занятого просмотром очередного дурацкого «боя в грязи» по телевизору. Так вот, Ибен решил, что наилучшая для него возможность вновь насладиться роскошной жизнью в богатом доме или хотя бы максимально приблизиться к чему-то подобному этой жизни — это стать управляющим в одном из богатых поместий. Еще лучше было бы, конечно, взять да пойти старым, испытанным путем и жениться на богатой невесте, но до сего момента такой возможности Ибену не подвертывалось.

Когда Ибен был вором, ему очень помогало то, что он обладал невыразительной внешностью. Среднего роста, мышиного цвета волосы, коричневые глаза и совершенно обычные черты лица приводили в бешенство полицейских портретистов. К этому он добавлял еще и способность круто менять внешность с помощью очков в толстой или, наоборот, тонкой оправе, цветных контактных линз, подкрашивания волос. В результате именно этих своих ухищрений с изменением внешности Ибену удавалось так долго уходить от преследования полиции. Сейчас он немного пополнел и был этим недоволен. Успокаивало то, что теперь он хотя бы не был обязан беспокоиться о том, как эту новую отличительную черту скрыть.

В восьмом классе школы Ибен получил медаль за лучшую драматическую роль, сыграв третьего мудреца в школьной рождественской постановке. Поэтому он даже стал почти что звездой школьного театра в роли (какая ирония судьбы!) Артура Доджера из «Оливера Твиста». Переусердствовавший режиссер допустил тогда страшную ошибку, специально пригласив на репетицию одного известного фокусника по прозвищу «Клейкие и Ловкие Пальцы», чтобы тот взаправду научил Ибена некоторым из полагавшихся по роли воровским трюкам. Так всегда считал Ибен. Именно с тех самых школьных пор для Ибена более не составляло труда «освобождать» людей от их драгоценностей. После ареста и заключения в тюрьму единственной возможностью для Ибена демонстрировать ловкость своих рук остались новогодние праздники, которые регулярно организовывались администрацией тюрьмы для детей заключенных.

«Все это и привело меня туда, где я нахожусь сейчас», — размышлял Ибен, осматривая окрестности из окон кабины подъемника. Склоны гор, которые некоторое время назад были полны мчащимися вниз лыжниками, теперь стали практически безлюдны. Совсем недавно появившиеся облака вновь разверзлись и повалил снег. Толстый слой падающего белого пуха мгновенно скрыл от глаз пики гор.

Ибен стал про себя напевать «Холодный снежный человек». Все складывалось замечательно. Ему оставалось сделать еще один, последний спуск, потом он отправится домой, чтобы как следует подготовиться к большому празднику. Подумав так, он тут же сменил мотив, начав мурлыкать «Вот и Санта Клаус прибывает в наш город».

На вершине горы Ибен схватил свои лыжи, выскочил из кабины, доковылял до того места, где люди бросали лыжи на землю и пристегивали крепления, готовясь к спуску. Ибен надел очки, защищавшие глаза от встречного ветра и снега. «Когда-нибудь я стану все-таки отличным лыжником, — подумал он. — А сейчас я доволен и тем, когда вокруг не так много народу и у меня остается больше свободного пространства».

Он тронулся вниз по склону, наклоняясь то в одну сторону, то в другую, практикуя самую простую систему спуска, остававшуюся для него пока что самым безопасным способом катания по склонам. При этом он время от времени пытался применить и те приемы, что выучил по видеокассете, называвшейся: «Даже вы теперь умеете кататься на лыжах». Эту кассету он просмотрел, наверное, сотни раз в своей комнате в доме Вудов, где работал управляющим и жил. Ему все же страшно повезло получить работу именно в этом особняке.

Ему нравилось работать на таких важных людей, как Сэм и Кендра Вуд. Они владели домом в Аспене, но жили там редко. В задачу Ибена входило поддерживать дом в должном состоянии. Семья Вудов как раз собиралась прибыть на рождественские каникулы завтра. С ними приезжали также их гости — писательница, автор детективных романов Нора Рейли и ее супруг. Ибен был страшно занят из-за этого — вовсю готовился к приезду хозяев. Ему, например, еще только предстояло убрать все свои вещи из гостевых помещений, которые он тайком занимал, когда оставался в доме один. Вреда от этого никому не было, а Ибен все же очень любил хоть немного пожить как король. Отведенные ему по праву помещения тоже были вполне приличные, но там, в его маленьком коттедже, иногда дули страшные сквозняки. К тому же там не было ни телевизора с большим экраном, ни плюшевых ковров, ни джакузи в ванной комнате. Ибен всегда был очень аккуратен, когда покидал гостевые апартаменты, хотя это и оставляло в его душе горький осадок. Ибен действительно был рад, когда Вуды приезжали в город, и он получал возможность с ними пообщаться. Однако столь же сильно, если не больше, он любил поспать в большой, комфортабельной кровати, брать полотенца в ванной с подогревающихся труб. Ведь всего этого он лишался вплоть до очередного отъезда Вудов в Нью-Йорк. Что ж, признавал Ибен, жизнь так уж устроена. Она то что-то дает, то что-то потом опять отбирает.

Ибен так гордился домом, в котором работал, что после нескольких пропущенных стаканчиков спиртного осмеливался даже приглашать некоторых знакомых, так сказать, «на осмотр». «Наверное, я был неправ, пригласив кое-кого из знакомых в дом вчера вечером», — подумал Ибен, после чего вдруг поскользнулся и упал. Но кто же мог предположить, что, отправляясь в город вчера вечером выпить пива и съесть бургер в «Красную луковицу» — знаменитый с давних времен шахтерский салун, где можно было удобно и интересно провести время, сидя у древней деревянной стойки, под старыми фотографиями, он вдруг столкнется нос к носу с Джаддом Шнальтом? Вот это было точно уж неожиданно! Более того, эта встреча могла стать источником действительно серьезной проблемы. Потому как никто в Аспене, за исключением Луиса, не знал, что Ибен сидел в тюрьме. В этом незнании Ибен и хотел оставить свой город.

Впрочем, беспокоиться ему не следовало совершенно. Когда Джадд увидел Ибена, по испуганным выражениям на обоих лицах было даже трудно предположить, кто из двоих больше запаниковал.

— Моя подружка отошла в туалет, — нервничая, сообщил Джадд.

— И сколько же она там еще будет? — как-то даже сочувственно поинтересовался Ибен.

— У женщин этого никак не поймешь. Она всегда жалуется, что у них там большие очереди.

— А я-то подумал, что ты имеешь в виду «сортир» в нашем понимании, — неловко рассмеялся Ибен и добавил, понизив голос: — Ну, я имею в виду исправительное заведение. — Он похлопал Джадда по плечу и сказал: — Мы всегда называли тебя «Господин Смазливчик».

— Да, точно! Ну, видишь ли, как ты то место ни называй, она-то ничего не ведает про то, что я бывал «в клетке». И я бы как раз хотел, чтобы она про это так никогда и не узнала.

Последнюю фразу Джадд произнес почти что угрожающим тоном, что немного покоробило Ибена.

— Это остается нашим с тобой маленьким секретом, — заверил знакомого Ибен. — Я, собственно, тоже пытаюсь жить честной жизнью. Мне попалась замечательная работа, о которой можно только мечтать, но я бы ее никогда не получил, если бы мои хозяева думали, что не могут мне доверять.

Рассказывая о своем теперешнем житье-бытье, Ибен думал, с такой ли готовностью поговорить о самом сокровенном встречаются представители прочих пяти миллионов существующих в природе разновидностей населения, когда вдруг сталкиваются друг с другом на жизненном пути. Конечно, жизнь была бы куда проще, если бы этих разновидностей вообще не существовало и всех интересовало бы одно, если бы все воодушевлялись одним интересом — интересом СБУП. «Слава Богу, уже пятница!» С другой стороны, конечно, быть в сообществе бывших заключенных — это не то же самое, что принадлежать к единой группе пациентов в кабинете коллективной терапии у какого-нибудь психолога. Но бывшие заключенные, как бы то ни было, были действительно объединены некоей общностью — общностью проблем, которых большинство окружающих просто не могли понять.

Ибен прекрасно сознавал, что новая возлюбленная Джадда могла плохо воспринять неожиданное известие о том, что тот побывал в тюрьме и ни разу ей об этом не рассказал. Кстати, попытался вспомнить Ибен, а за что это тогда Джадд сел в тюрьму? С трудом, но это ему удалось.

«Точно, вспомнил! — воскликнул про себя Ибен, наблюдая, как к ним подходит новая возлюбленная Джадда. — Он был вором — специалистом по произведениям искусства».

Джадд поставил свой стакан с пивом на стол.

— Разреши тебе представить. Это — Уиллин. Уиллин, поприветствуй, пожалуйста, Ибена. Мы с ним давние знакомые.

«Какая она симпатичненькая», — констатировал Ибен. Он протянул руку.

— Рад с вами познакомиться.

— Я тоже очень рада, — улыбнулась Уиллин, пожимая руку Ибена. При этом она задержала его руку в своей чуть дольше, чем следовало. У нее были пухлые губы и светлые волосы, веснушек, однако, не было совсем. Ибен решил, что ей около сорока лет от роду. Сам Джадд, как показалось Ибену, совершенно не изменился — такой же симпатяга «Господин Смазливчик» с каштановыми волосами, голубыми глазами, того же роста, что и сам Ибен, на вид — ближе к пятидесяти. Ибен помнил, что Джадд всегда был остер на язык, но при этом одновременно и вполне приятен в общении. «Славная парочка», — подумал Ибен, хотя, как выяснилось, Джадд в отношениях со своей подругой не следовал тому принципу, что честность и откровенность являются лучшей основой для взаимопонимания.

— Так что у тебя теперь за работа, Ибен? — спросил Джадд.

Попивая пиво, Ибен рассказал все. Ему доставило большое удовольствие похвастаться перед знакомыми людьми красивым домом, за который он теперь отвечал. Они расположились в одной из кабинок ресторана, заказали себе обед. Настроение у Ибена было прекрасным, он продолжал хвастаться и даже сообщил о том, что ему предстояло стать гвоздем программы и сыграть Санта Клауса на рождественском празднике в особняке Ивонн и Лестера Грантов предстоящим вечером. Уиллин явно читала сплетни в местных газетах и поэтому оказалась в курсе того, о чем идет речь.

— Эта вечеринка пройдет, значит, в особняке Грантов? — переспросила она, явно пораженная.

— Именно у них, — гордо подтвердил Ибен. — Ивонн Грант организует каждый год большой праздник под Рождество и действительно любит устраивать его на широкую ногу. Туда все приглашенные приводят своих детей, поэтому, естественно, устроители хотят, чтобы на вечеринку пришел и Санта Клаус. Вообще, там страшно здорово бывает! Вы бы только видели, как я выгляжу в полном облачении Санта Клауса!

— Было бы здорово посмотреть, — рассмеялся Джадд.

— Как же нам это удастся, дорогой? — спросила Уиллин. После этих слов она повернулась к Ибену и положила свою ладонь на его руку. Этот жест, ее прикосновение ему понравились. — Мы ведь не приглашены на это мероприятие, — добавила она с очевидным заигрыванием в голосе.

Просьба эта совсем не смутила Ибена. Он, правда, очень не любил приводить кого-то еще в дом Кендры. Но, как бы то ни было, костюм Санты все равно находился именно там, и, с другой стороны, ведь было Рождество…

— Поехали ко Мне, выпьем чего-нибудь на ночь, по последней! — предложил Ибен немного заплетавшимся языком. — Вуды приезжают на рождественские праздники, но уверен, что они не будут иметь ничего против, если я приглашу вас тоже.

Джадд настоял на том, что сам заплатит за обед, и все трое вышли из ресторана в снежную ночь.

Теперь, днем позже, то, что он тогда делал, немного смущало его. Спускаясь вниз по лыжной трассе, он, однако, успокаивал себя тем, что сейчас переживать о том, что так или иначе уже произошло, не имело никакого смысла.

Снег падал все сильнее и сильнее. Так сильно, что очки Ибена стали даже запотевать. Погода была самой рождественской, тем не менее Ибен вздохнул с облегчением, когда добрался-таки до подножия. Он торопливо дошел до своего автомобиля, закрепил лыжи на его крыше. «Домой приеду через считанные минуты, подогрею себе немного сидра, приму горячую ванну и тогда уже точно буду готов к веселой вечеринке и своему выступлению», — думал он.

— Ибен!

Ибен повернул голову на оклик, открывая дверь автомобиля. К нему бежал Джадд.

— Привет, Джадд. Что случилось?

Еле переводя дух, Джадд объяснил:

— Уиллин должна была подвезти меня, но у нее какая-то проблема с автомобилем. Не затруднит тебя подбросить меня до места, где мы поселились?

Ибен попытался придать своему голосу должную теплоту. Это оказалось трудным делом, потому что на самом деле ему страшно хотелось поскорее добраться до собственного дома.

— Да, конечно, Джадд. Где, ты сказал, вы остановились?

— Всего в нескольких минутах езды за городом. Это не займет у тебя много времени.

— Садись в машину.

Они двинулись по дороге, весело беседуя. Поехать, однако, пришлось в прямо противоположную сторону от дома Вудов. Украдкой Ибен взглянул на часы. Он надеялся, что все это не затянется надолго, потому что времени у него оставалось как раз не так уж много.

— Поверни вот здесь, — наконец сказал Джадд. Он показал Ибену, куда надо ехать — вверх по проходящей по густому лесу сельской дороге к старому, викторианского стиля деревенскому дому.

— Я вижу, ты действительно решил не идти более простым путем, правильно? — высказал мнение Ибен.

— Знаешь, нам нравятся вот такие старомодные дома, которые к тому же позволяют уединиться, побыть в стороне от остальных, — ответил Джадд. — Не хочешь заскочить на пару минут, выпить чего-нибудь?

— Спасибо, но я действительно не могу. — Ибен не знал почему, но по какой-то причине он вдруг почувствовал некоторый дискомфорт. — Я ведь тебе уже говорил, что мне скоро надо будет играть Санта Клауса на рождественском представлении.

Джадд неожиданно выхватил пистолет из-под полы куртки и наставил его дуло на голову Ибена.

— Брось ты беспокоиться о своем Санта Клаусе. Все равно в него никто уже не верит. А теперь давай-ка вылезай из машины и топай в дом.

Вся жизнь Ибена промелькнула перед его глазами. Особенно ему вдруг захотелось сейчас, чтобы сегодня он все-таки послушался своего инстинкта, еще утром убрал бы свои вещи из гостевых комнат и как следует вымыл бы гостевую ванную.

Риган Рейли откинулась на плотные подушки дивана в домике своих родителей, мягко сжимая в ладонях чашку с горячим чаем. Она не могла оторвать глаз от мигающих огоньков огромной рождественской елки, стоявшей в одном из углов. Красочно упакованные свертки с подарками уютно расположились вокруг ствола дерева. Повсюду на елочных ветках блестела мишура.

«Кто бы мог подумать, что это не настоящая елка!» — подумала Риган. Она повернулась и посмотрела на ровно колышущееся в камине пламя. А о том, что это — подделка, вообще никто никогда бы не догадался. Тем не менее вид комнаты был самым что ни на есть рождественским. И дополняли его три красных длинных чулка, висящих над камином. На каждом чулке было аккуратно вышито имя — Риган, Люк, Нора.

В коридоре начали громко бить старые дедушкины часы. «Пять часов, и все у нас просто распрекрасно, — подумала Риган. — Так, и где же тогда мои мамочка и папочка?».

Ее отец, владелец трех похоронных контор в Саммите, штат Нью-Джерси, отправился по делам в город, а мать поехала в Нью-Йорк подлечить зуб к своему знакомому доктору Ларри Ашкинази, известному еще под именем «Доктор Сверли-Пломбируй-Плати».

Риган, частный детектив, жила в Лос-Анджелесе и приехала к своим родителям на несколько дней, чтобы немного отдохнуть, а затем вместе с ними отправиться на Рождество в Аспен. Риган собиралась остановиться там у друга, который как раз открывал в тех местах ресторан и гостиницу. Риган и этот ее друг — Луис — встретились три года назад в автошколе, где нарушившие правила дорожного движения должны были пересдавать экзамены по вождению, чтобы вновь получить права и сесть за руль автомобиля. Дело в том, что оба они оказались пойманными одним и тем же полицейским за превышение скорости на скоростном шоссе Санта-Моника. Вместо того чтобы смиренно получить от полицейского штрафные очки в свои водительские удостоверения, они оба выбрали иной путь и согласились посещать занятия в полицейской школе правил уличного движения, потому что оба считали эти занятия бесплатными представлениями потрясающих комедиантов-юмористов. Луис, бизнесмен-энтузиаст, иногда добивавшийся в своей карьере успехов, был основателем сети закусочных «Силвер Доллар Флепджек Чейн». Но, как он доверительно сообщил Риган, страшно хотел когда-нибудь открыть свой собственный, настоящий ресторан где-нибудь в Колорадо.

И вот теперь, в пятьдесят лет, Луис наконец-то оказался близок к достижению своей цели. Он продал дом в Лос-Анджелесе, вложил в новое предприятие — ресторан — все свои деньги, а недостающие средства вымолил у друзей и знакомых. Новый его ресторан назывался «Сильвер майн» — «Серебряный рудник», а церемония открытия заведения должна была состояться 29 декабря. Всю выручку от нее предполагалось передать на нужды Ассоциации Спасения Прошлого Аспена.

Пока Риган намеревалась веселиться в «Серебряном руднике», ее родители собирались прекрасно провести время в качестве гостей Кендры и Сэма Вудов. Сэм был известным продюсером с Бродвея, а Кендра — актрисой, которая когда-то сыграла свою первую роль в одном из телевизионных фильмов, поставленных по роману Норы, а теперь намеревалась дебютировать на подмостках Бродвея в одной из постановок, продюсером которой был Сэм.

Риган поставила свою чашку с чаем на стол и завернулась в афганский плед, который здесь лежал на каждом кресле. Она положила голову на подлокотник. Никакой другой опоры в своей жизни она пока найти так и не смогла. Устроилась она весьма уютно, но тут зазвонил телефон. Она взяла трубку радиотелефона, лежавшего на расстоянии вытянутой руки от кресла. Отвечая незнакомому еще собеседнику, она попыталась придать своему голосу веселые, рождественские интонации:

— Алло!

— Риган, это Кит!

— Кит! — Оказалось, что звонила одна из лучших подруг Риган. Они встретились впервые десять лет назад, когда обе проводили за границей, в Англии, первый год в колледже Сент-Поликарп в Оксфорде.

В Англии они очень быстро подружились. Произошло это потому, что в первый свой вечер в колледже обе пришли к единому мнению о том, что еда в столовой учебного заведения совершенно непригодна для человеческого потребления. Они тогда решили оставить нетронутыми свои подносы с едой и отправились в город, чтобы полакомиться спагетти. Так первые три месяца они и ели одни спагетти.

Риган приподнялась и села на диване.

— Как там у тебя жизнь течет в стране обязательного страхования? — спросила она подругу.

— Хартфорд в полном порядке. Сейчас я просто пытаюсь создать себе правильное настроение, прежде чем отправиться обедать в дом своих родителей.

— Я не думаю, что ты питаешься теми пирогами, что производит компания, в которой ты работаешь, — сказала Риган. — Их можно есть только после того, как разделаешь с помощью бензопилы или чего-то в этом роде. Вряд ли такой инструмент есть в твоем доме.

— Нет, этих пирогов я не трогаю. С прошлого года, правда, у нас оставалось несколько дюжин, но мы отправили их тем клиентам, что вдруг решили отказаться от наших страховых услуг.

— Так, ну а как еще ты пытаешься создать себе подобающее настроение?

— Ну, видишь ли, — ответила Кит, — я тут себе купила омелу.

— Я просто потрясена твоим жизнеутверждающим взглядом на жизнь.

— Не вижу ничего смешного. Ты же знаешь, что нам предстоит, не так ли?

— Нет. А что ты имеешь в виду?

— Начинается период очередного «Бермудского треугольника». И, поверь мне, это все смертельно опасно.

Риган нахмурилась.

— Что ты имеешь в виду?

— Рождество, Новый год, а затем День влюбленных, День святого Валентина. Это наихудшие праздники для одиноких женщин. Вот ты, например, уверена, что получишь подарок на Рождество, что тебя пригласят на свидание или преподнесут хотя бы один цветочек на День влюбленных?

Риган рассмеялась.

— Мне кажется, что по всем трем показателям у меня к пятнадцатому февраля будет сплошной ноль.

— Почему?

— Да потому, что, например, вот сейчас я сижу и смотрю на кучу подарков, сложенных под елкой. Но дело в том, что почерк на всех них подозрительно напоминает мне почерк моей мамочки. Новый год в Аспене, я уверена, пройдет просто замечательно, но это точно будет коллективное времяпрепровождение. Но это, в общем, не так уж и плохо. Дело в том, что с того самого момента, как умер знаменитый Ги Ломбардо, Новый год перестал быть выдающимся событием. Что касается Дня святого Валентина, то я даже не хочу думать о нем. Так, ну ладно, — Риган помедлила немного, чтобы придать следующим своим словам особое ударение, — ты решилась, наконец, приехать к нам в Аспен? Или я ошибаюсь?

— Пожалуй, стоит попробовать.

— Твой ответ меня совершенно не устраивает. Что значит: «стоит попробовать»? Я ведь прекрасно знаю, что ты совершенно свободна на следующей неделе.

— Видишь ли, мне действительно придется завершить кое-какие дела до конца года.

— Мне-то казалось, что ты уже разослала куда надо все свои знаменитые фруктовые пироги.

Кит рассмеялась.

— Я только что проверила расписание самолетов. Я приеду к тебе в середине следующей недели, наверное.

— Что значит — «наверное»? Разве тебя еще что-то задерживает?

Кит поколебалась.

— Да нет…

— В чем дело? Ты купила себе омелу. Ты что — встречаешься там с кем-нибудь?

— Знаешь, если честно, то я несколько раз встречалась с тем парнем из нашего спортивного клуба. Он мне кажется действительно симпатичным. Я просто подумала, что если он вдруг захотел бы вместе со мной провести праздники, то я…

— Ага, понятно, — сказала Риган, — ну, а если он вдруг не пригласит тебя провести вместе новогодние праздники, то тогда ты попросту будешь в одиночку сидеть и, как говорится, «стучать горшками» в новогоднюю ночь?

— Об этом варианте я тоже уже думала.

В телефонной трубке прозвучал характерный сигнал.

— Подожди секундочку, Кит.

— Алло!

— Куколка, это я.

— Луис! — Риган живо представила себе своего друга — как он зачесывает прядь волос за ухо, проводит по волосам ладонью, потом хлопает себя по лбу. — Подожди, я как раз разговариваю с Кит.

— Так она собирается приехать?

— Надеюсь. Подожди-ка. — Риган переключила телефон обратно на Кит. — Это Луис звонит. Давай я свяжусь с тобой попозже.

— Хорошо, я буду дома — развешивать омелу.

Переключившись обратно на Луиса, Риган услышала, как он дает кому-то указания.

— Луис? Эй, Луис!

— Да, дорогая. Извини, мы тут немножко сходим с ума.

— Да это просто здорово! — воскликнула Риган. Для ее друга явно наступили важные времена. Популярность его нового ресторана в выходные дни, а также успех церемонии открытия двадцать девятого числа будут очень многое значить для дальнейшей судьбы всего дела Луиса.

— Да, пожалуй, дорогая. Не очень обращай на меня внимание. Я — старый, несчастный, разбитый, усталый человек. Вообще-то я просто решил тебе позвонить и удостовериться, что ты точно будешь тут у нас в рождественскую ночь.

— Я приеду к вам, — подтвердила Риган. — Мои родители и я прилетаем завтра во второй половине дня на личном самолете Вудов.

— Постой-ка, Риган. Подожди. Что это там горит, черт возьми? — заорал вдруг Луис. — Выньте хлеб из печки, черт вас побери!

Риган усмехнулась.

— Ты там, чувствуется, всем здорово руководишь. Пожалуй, лучше будет, если я оставлю тебя в покое. В общем, я буду у вас вечером перед Рождеством, примерно после обеда.

— Может быть, тебе приготовить какое-нибудь особенное блюдо в честь твоего пребывания здесь, а?

— Не беспокойся. Я съем все, что у вас там подают. Хотя нет, об одной вещи я, пожалуй, попрошу.

— О какой же?

— Мне очень нравится, когда хлеб к столу подают горячим, мягким, свежим.

Луис проворчал в ответ что-то себе под нос, что, как показалось Риган, было неким ругательством, и бросил трубку.

— Ларри, а это не больно? — пробормотала Нора Риган Рейли из-под маски, которая закрывала ее ноздри, посылая сильный запах азотистой кислоты, казалось, прямо ей в мозг.

— Потерпи буквально еще пару минут, Нор, — мягко ответил доктор Ларри Ашкинази, держа в руке инструмент, подозрительно напоминающий нечто вроде анатомического ножа. — Просто попался очень неприятный зуб, так что мне придется добавить чуточку обезболивающего.

— Но мне отсюда надо будет как-нибудь уйти на своих двоих, — прохрипела Нора, чувствуя, как неведомая сила поднимает ее из кресла дантиста и начинает уносить куда-то в сторону.

— Да никаких проблем не будет, Нор. Я тебя приведу в чувство в считанные секунды, а потом со спокойным сердцем отправлюсь отдыхать.

Он наклонился к ее рту и окатил этот самый неприятный зуб Норы водой из отсасывающего жидкость аппарата, который до этого мирно свисал изо рта пациентки.

Нора не мигая уставилась на ряды поздравительных открыток, висевших на венецианских шторах кабинета дантиста. За окном, на улице Централ Саут-парк начинал падать снег. Было утро перед Рождеством. Под окнами взад-вперед сновали забывшие купить подарки к Рождеству люди. Нора чувствовала, что у нее начинает кружиться голова. Ей уже становилось интересно, как же она все-таки сможет добраться обратно до дома в Нью-Джерси. Впрочем, путь домой ее совсем не беспокоил.

«Эта самая анестезия действительно помогает расслабиться, — весело, даже мечтательно размышляла Нора, — но мне все же лучше было бы не терять контроля над ситуацией». Она закрыла глаза, заметив, что Ларри вновь взял в руки бормашину. Вид этой штуковины был ужасен, но еще хуже она звучала. Жужжание этого аппарата кого угодно заставило бы осесть на пол, от него у всякого подкосились бы ноги, не говоря уж о том, что звук бора совершенно заглушал расслабляющую музыку, которую Ларри со знанием дела постоянно заводил в своем кабинете.

Глубоко дыша, Нора вдруг с удивлением отметила, что звучит как будто одна и та же песня все то время, что она находилась в, кресле. Более того, ей даже показалось, что эта песня исполнялась вообще каждый раз, когда она приходила на прием к дантисту. При этом она никак не могла припомнить, что же это за песня. Все как-то сливалось воедино в голове Норы.

Несколько минут спустя Ларри гордо отступил назад.

— Вот и все! — Он повернулся к своей ассистентке. — Дайте ей немного чистого кислорода.

Нора отерла обильную слюну, накопившуюся на губах, и склонилась над металлической плевательницей, находившейся как раз на подходящем расстоянии от кресла. Ассистентка Ларри — Флосси — протянула ей пластмассовый стаканчик с чуточкой воды, достаточной, казалось, как раз для того, чтобы утопить муравья. Нора прополоскала рот и сплюнула точно в плевательницу, которая засосала содержимое в одно мгновение.

— Спасибо тебе огромное, Ларри, за то, что согласился принять меня сегодня. Я и вправду не могла ехать на праздники с беспокоящим меня зубом.

— Ради тебя я готов пойти на все, дорогая, — ответил стоявший рядом с креслом Ларри. При этом он что-то записывал в ее карточку пациента. — Я рад тому, что Флосси тоже смогла прийти сюда и помочь мне.

Нора внимательно посмотрела на него, погруженного в думы и что-то тщательно записывающего. Ларри был симпатичный, молодо выглядя шип мужчина сорока двух лет, с черными волосами и такими же глазами. Кожа его была загорелой девяносто девять процентов времени в году благодаря регулярным и частым выездам на пляжи Саут-Бич и Майами. Он был закоренелым холостяком и страшно любил это свое положение.

— Я так рад, что Риган тоже едет с вами в Аспен, — сказал Ларри, закрывая карточку, — ей там должно страшно понравиться. Там бывает так много молодых мужчин, что даже девушке, которая выглядит, как, скажем, Лесси, там не будет скучно и одиноко.

— Постой, моя дочь вовсе не похожа на Лесси. В ней нет ничего общего с собакой, о которой ты говоришь, — пробормотала Нора, пробегая языком по губам.

— Знаю, знаю. Именно поэтому я уверен, что ей там понравится куда больше остальных девушек, — с готовностью согласился Ларри. — Я ей подскажу, где проходят самые интересные вечеринки.

Он взял ручку и написал название гостиницы на своей визитке, которая представляла его как «Дантиста звезд». Он передал визитку Норе, поздравил ее с наступающим Рождеством и быстро чмокнул в щеку.

Когда он выходил из кабинета, голова Норы только-только начала светлеть. Она услышала, как Ларри где-то уже в коридоре продолжал говорить в свой карманный диктофончик. Эту штуковину он называл «другом, который никогда тебе не возражает».

«Мне пора двигаться к дому», — подумала Нора, поднимаясь с кресла.

— Флосси, — позвал Ларри, вернувшись в кабинет, чтобы помочь Норе. — Давайте назначим следующий прием для миссис Рейли примерно на середину января, после чего мне, наверное, пора уже будет отправляться на запад страны.

— Вас не подбросить, Ларри? Я еду в направлении Нью-Джерси, — несколько неожиданно для самой себя спросила Нора.

— Тогда, пожалуй, — смеясь, ответил Ларри, — нам все же придется дать вам еще немного кислорода, чтобы вы доехали туда без приключений.

Нора опять откинулась в кресле и закрыла глаза. «Правильно, в эти дни все всё время куда-то спешат, — размышляла она. — Торопятся как следует приготовиться к Рождеству». Хорошо бы поскорее добраться до Аспена, где она и Люк смогут прекрасно отдохнуть в уютном доме Кендры. Риган тоже будет неподалеку. Они все смогут немного расслабиться и с удовольствием провести остаток праздничных дней.

Но почему-то в глубине сознания, еще не совсем ясного после перенесенной врачебной процедуры, Нора ощущала смутное предчувствие, что у них все это не получится так гладко, как сейчас представлялось. Ей оставалось только одно, как часто бывало и ранее: успокаивать себя той мыслью, что даже если что-то плохое и приключится с ними, то потом, в любом случае, это неприятное происшествие она сможет использовать в сюжете одного из своих романов об убийствах.

— Нор, — услышала она вдруг голос Ларри, — могу поспорить, что у тебя в Аспене соберется куча всякого интересного, так сказать, материала для твоих книжек.

— Вот именно этого я и боюсь, — ответила Нора, делая очередной, самый глубокий вдох кислорода.

— Поторопись, Риган! — крикнула Нора на второй этаж. — Машина уже пришла!

— Сейчас, я просто пытаюсь запихнуть все, что мне подарил на Рождество Санта Клаус, в свой чемодан! — прокричала в ответ Риган. — Он почему-то был в этом году особенно добр ко мне.

Риган взгромоздилась на крышку чемодана, одновременно стараясь запихнуть внутрь высовывавшиеся со всех сторон рукава и прочие части рубашек и свитеров. Кое-как ей удавалось постепенно застегивать молнию.

— Зубья молнии, кажется, гораздо смертоноснее, чем у какой-нибудь акулы, — пробурчала себе под нос Риган, с трудом убирая из-под них нежную ткань шелкового платья. Наконец она распрямилась и торжествующе произнесла: — Все. Сделано!

Риган оглядела комнату, проверяя, не забыла ли чего-нибудь. Свидетельства ее проживания здесь в подростковом возрасте по-прежнему украшали стены и книжные полки. Со стен смотрели большие постеры, изображавшие все что угодно — от красивой пчелы на цветке и пшеничного поля на рассвете до пары влюбленных, идущих рука об руку вдоль по песчаному пляжу Джерси. На каждом постере была какая-нибудь надпись, какой-то совет, касавшийся либо дружбы, либо любви, либо вообще смысла самой жизни.

— Какая же все это чушь! — вздохнула Риган. — Жизнь никогда не бывает такой простой, однозначной.

Риган так и не могла сказать, почему ни ее мать, ни она сама так никогда и не собрались сорвать все эти постеры со стен. Конечно, ее мать все-таки недавно сняла с этой вот двери табличку «Входите, но знайте, что вы рискуете», которая тут висела еще с тех пор, как Риган поступила в школу. Что касается остального, то, скорее всего, мать надеялась, что в один прекрасный день хоть какой-то добрый совет принципов на настенных плакатах может повлиять и на ее дочь. Риган улыбнулась. В наше время вот тот постер о парочке влюбленных, клянущихся друг другу в своей вечной и все более глубокой любви, наверняка был бы использован в рекламе для какого-нибудь нового многоцветного презерватива.

— Ну что ж, — сказала Риган, стаскивая наконец чемодан с кровати, — эта комната возвращает мне оптимизм моих девичьих лет, я снова ощущаю себя шестнадцатилетней и…

— Риган! — опять позвала Нора.

Этот крик вернул Риган в настоящее, где ей было уже тридцать один год от роду.

— Спускаюсь! Ма, неужели ты так меня никогда и не научишь, как надо правильно складывать чемоданы? — риторически вопросила Риган, подкатывая свой баул по коридору прямо к ступенькам ведущей вниз лестницы.

— Да, конечно, это мое большое упущение. Всегда только я и бываю виновата! — воскликнула Нора с показным возмущением.

— Нет, естественно, ты тут ни при чем, — сказала Риган, осматривая пузатый чемодан матери. — Просто-напросто никто этому не научил и тебя в свое время.

Нора рассмеялась.

— Ненни, твоя бабушка, та вообще предпочитала путешествовать налегке. Все, что ей требовалось, она упаковывала в две хозяйственные сумки.

Из спальни показался Люк.

— Надеюсь, наш самолет сможет взлететь с таким вот неподъемным багажом.

— Папа, кстати, говоря о неподъемном весе, не кажется ли тебе, что есть что-то грустное в путешествии утром после Рождество в похоронном автомобиле. Отовсюду выглядывают люди из окон, видят нас, и у всех на лицах сразу появляются такие печальные выражения!

— Видишь ли, наши чемоданы поместятся только в такой вот автомобиль, — сухо заметил Люк. Шести футов и пяти дюймов ростом, он башней возвышался над обеими женщинами. У него были седые волосы и он напоминал, как любила подчеркивать Нора, актера Джимми Стюарта. Себя Нора описывала как женщину всего лишь пяти футов и трех дюймов, со светлыми волосами и липом жены патриция. «Что ж, что касается меня, — думала Риган, — тогда я, значит, располагаюсь где-то между ними». В ней было пять футов и шесть дюймов, волосы по-ирландски черные, глаза голубые, а кожа такая белая, что загорала на солнце даже в шесть часов утра.

— Да уж, в чем нашу семейку никто и никогда не сможет обвинить, так это в том, что мы — нормальные люди, — заметила Риган.

— Нормальность — это нечто скучноватое. Ты так не считаешь, дорогая? — спросила Нора. — Кроме того, вряд ли кто-то на свете вообще нормален. Чтобы это понять, достаточно просто немного поскрести оболочку, заглянуть в человека поглубже.

— Что касается нас, то проблема в том, что здесь и скрести не надо. Достаточно одного взгляда. Вот и сейчас мы собираемся подъехать к частному самолету в сверхдлинном похоронном катафалке с занавешенными окнами.

— Кендра ничего не будет иметь против. Она решит, что все это страшно забавно, — высказала мнение Нора, закрывая за ними троими входную дверь. — Неужели вам не кажется прекрасным это рождественское утро?

Люк и Нора уселись впереди вместе с водителем. Риган кое-как протиснулась в заднюю часть машины, думая почему-то о дне, когда ей придется ехать вот здесь же, но уже в горизонтальном положении с плотно и навсегда закрытыми глазами.

Через сорок пять минут, прослушав все специальное рождественское шоу «Имус по утрам», они подъехали к трапу частного самолета Кендры и Сэма. Находившиеся на поле люди оборачивались на прибывший похоронный лимузин, пытаясь хоть что-то рассмотреть сквозь его затемненные окна. Их страшно удивляло, даже потрясало, когда они вдруг понимали, что пассажиры лимузина разговаривают, смеются, да так сильно, что водитель катафалка, не в силах сдержаться, радостно колотит ладонью по рулю.

«А все это благодаря старине Имусу, — думала Риган, — который на этот раз позволил нам выглядеть в глазах окружающих еще причудливее, чем это случалось обычно».

— Веселого вам Рождества! — радостно приветствовала их Кендра. Ее ярко-рыжие волосы и глаза цвета морской волны по-прежнему производили неизгладимое впечатление. Рядом стоял Сэм. Волосы его были совсем седыми, глаза светло-голубыми, улыбка — потрясающей. В паре они выглядели как персонажи ролика, рекламирующего богатую счастливую жизнь.

— Добро пожаловать! — громко сказал Сэм. — Риган, как мы рады вновь тебя видеть!

— Спасибо за то, что согласились подкинуть и меня до места назначения — до Аспена, — улыбнулась в ответ Риган. — Иначе я бы туда уж никак не добралась. Туда ведь можно только самолетом долететь, точно?

— Точно, точно. Предъявите, пожалуйста, ваш посадочный талон.

— Какой талон? — удивленно переспросила Риган.

Сэм весело хлопнул ее по спине.

— Это я так шучу. Как бы то ни было, к сожалению, за этот перелет наша компания не насчитает тебе никаких поощрительных очков — очков регулярного воздушного пассажира. Уж извини!

Риган рассмеялась.

— Ничего страшного, я уж как-нибудь и без них обойдусь.

На борту самолета сыновья Вудов — четырнадцатилетний Грег и пятнадцатилетний Патрик — играли в видеоигры. «Как они молодо выглядят», — подумала Риган. К тому же оба мальчика были на редкость симпатичными. Интересно, сколько уже девчонок их возраста в настоящий момент глазеют на стены своих спален и страдают от неразделенной любви вот к этим двум юным созданиям? Единственным утешением этим многочисленным страдалицам, вероятно, являются известные им одним любимые пассажи из книжек о романтических любовных приключениях.

Мальчики подняли головы и улыбнулись Риган. Их немного смущенные улыбки совершенно не сочетались с обилием серег в ушах. «Бог мой! Я чувствую себя совсем старой, глядя на них», — подумала Риган.

Кендра тем временем подала шампанское.

— Риган, будешь?

— Спасибо, Кендра. — Риган отпила из своего бокала, чувствуя, как пузырьки защекотали нос. — Луис страшно хочет, чтобы ты пришла к нему на церемонию открытия ресторана. Он очень волнуется по этому поводу, страшно переживает.

— У нас есть пригласительные билеты, — сказал Сэм. — Вообще, это как раз то, что требуется Аспену — еще одно ночное заведение. Надеюсь только, что Луис не провалит свою затею, не ударит, так сказать, лицом в грязь.

— Если это произойдет, то он попросту свихнется, — заметила Риган, — потому что от такого потрясения он уже не оправится.

— Открыть ресторан — это достаточно рискованное дело, — высказал сомнение Сэм.

— Да, столь же рискованное, как быть продюсером пьесы на Бродвее, — рассмеялась Кендра.

— Что касается моего бизнеса, то он далеко не такой волнующий, как ваши, — вступил в разговор Люк, — но готов с удовольствием подчеркнуть, что в нашем деле — самый малый процент банкротств по сравнению со всеми остальными видами бизнеса в этой огромной стране.

— Мы все очень рады за тебя, дорогой, — сказала ему Нора.

— Если говорить серьезно, то Луису страшно повезло, что он дает церемонию открытия в пользу именно Ассоциации Спасения Прошлого Аспена, — заметила Кендра. — Дело в том, что на эту честь было очень много других серьезных претендентов, готовых на все. И только он сумел правильным образом преподать себя Комитету Ассоциации.

— Он сказал мне, что действительно хочет сделать из своего заведения один из элементов некоего идеального образа Аспена, идеального имиджа города, — сообщила Риган.

— Это как же понимать? — спросил Люк. — Напоминает какую-то новомодную идейку в стиле «мумбо-юмбо», «Новая Эра» и тому подобное.

— Ну, пап! — Риган закатила глаза вверх. — Я же серьезно тебе говорю. Дело в том, что Аспен не желает чрезмерно разрастаться. Он стал в последнее время слишком популярным, но многие тут действительно настроены бороться за то, чтобы сохранить городу его прежний шарм — шарм маленького городка. Луис собирается выставлять в своем ресторане произведения местных ремесленников, кроме того, он также обещал выступить спонсором еженедельных литературных чтений, которые проходили бы в его ресторане, в задних помещениях.

Грег посмотрел на Риган, не удержался и зевнул.

«Вот так и проявляется отвратительный лик пропасти во взглядах людей двух разных поколений», — подумала Риган.

— А чем они там будут заниматься, на этих литературных встречах? — спросил Сэм.

— Ну, каждый будет вставать и читать что-то из того, что приготовил. Это может быть какой-нибудь коротенький рассказ или стихотворение. Кто-то, может быть, принесет гитару и споет какую-нибудь песню.

— Вместо того чтобы идти на такое мероприятие, я лучше останусь дома и, так сказать, послежу за тем, как растут мои ногти. Ха-ха! — пробормотал Люк.

— Па, ты просто невыносим! — Риган протянула свой бокал, чтобы его опять наполнили шампанским.

— Да это же просто возвращение в прошлое. Назад — к кофейным салонам и всему такому прочему! — воскликнула с энтузиазмом Кендра. — Нора, тебе надо будет сходить на такое мероприятие и прочесть там один из своих романов. Ты их там всех до смерти напугаешь!

Нора поставила на столик свой бокал, театрально откашлялась.

— Ночь была темной и ненастной… — начала она.

Сэм рассмеялся.

— Ветер порывами налетал на запертые ставни…

— И тут грохнул выстрел… — продолжила Нора.

— И меня вызвали по этому поводу на работу, — пробормотал Люк.

Кендра рассмеялась. Смех ее был глубоким, от сердца. Его было приятно слушать. Риган посмотрела на нее и улыбнулась, радуясь, что женщина выглядит совершенно расслабленной, веселой. Кендре было лет сорок пять, и всю свою карьеру актрисы она провела на телевидении. Риган знала, однако, что на днях Кендра доверительно сообщила Норе, что страшно нервничает перед своим дебютом на Бродвее.

— Ну ладно, гости дорогие! — произнес пилот. — Нам, наконец, дали разрешение на взлет. Проверьте, пожалуйста, пристегнуты ли ваши ремни.

Пристегиваясь к креслу, Кендра сказала:

— Следующая остановка — Аспен, где нас встретит улыбающееся лицо нашего управляющего Ибена…

Луис был полон смешанных чувств. Он страшно переживал, волновался, но в то же время его просто распирало от счастья. Все шло хорошо. На рождественские дни не оставалось уже ни одного свободного столика.

Ресторан и сейчас буквально ломился от народа. Сновали официанты, принимая и разнося заказы, наполняя кофейные чашки и бокалы для шампанского. От одного столика на другой передавались приветствия, посылались воздушные поцелуи, дети прижимали к груди желанные новогодние подарки, которые были открыты всего несколько часов назад. Где-то в глубине зала тихо играла рождественская музыка, за окном падал легкий мягкий снег.

«Все идет просто прекрасно, — размышлял Луис, поправляя лацканы своего красного вельветового смокинга. — Только бы мне удалось сохранить набранный темп и так же удачно провести большую церемонию открытия ресторана в четверг вечером. Вот тогда уж можно будет немного отдохнуть, расслабиться».

В течение уже многих месяцев, пока расходы на открытие ресторана, всех связанных с этим прочих проблем росли, он чувствовал себя как тот Трусливый Лев из сказки «Волшебник Изумрудного города», который слишком боялся заснуть, но и хотел этого, потому что опасался поднять голову и увидеть пролетавших над собой по небу на метле ведьм. Луису всегда казалось, что эти вот ведьмы могли быть похожи только на его инвесторов.

Семья Грантов разместилась за одним из центральных столиков. У них вчера прошла большая вечеринка, и вообще они были представителями высшего общества Аспена. У Ивонн и Лестера Грант было двое малолетних детей. Поэтому в последние годы они регулярно организовывали рождественские праздники у себя в особняке и приглашали туда детей из многих семей города. На праздник обязательно приходил и Санта Клаус. Луис заметил, что Ивонн просит его жестом приблизиться к их столику.

Он торопливо подошел к ним. Ивонн была красивой женщиной. На лице ее не было и следа усталости, которая появляется на лицах многих молодых матерей, особенно в течение детских каникул или праздников. Напротив, она выглядела свежей и отдохнувшей. «Что ж, а почему бы и нет? — подумал Луис. — Она, вероятно, не вымыла ни одной тарелки за последние лет десять».

— Луис, дорогой, — сказала она, кладя свою руку с красивыми, ухоженными ногтями на его кисть, — мне очень надо позвонить своей экономке и попросить ее приготовить сегодня к вечеру еще один яблочный пирог. Я забыла предупредить ее, что мы на сегодня пригласили кое-кого из гостей.

Не говоря ни слова, Луис достал из внутреннего кармана сотовый телефон, являющийся, безусловно, обязательной услугой в лучших ресторанах. Он включил его и церемонным жестом протянул женщине.

— Пожалуйста, мэм…

— Спасибо. — Ивонн принялась набирать номер, потом нахмурилась и повернулась к мужу: — Дорогуша, а какой у нас телефон-то, я забыла? Я всегда путаю его с номером нашей виллы на Гавайях.

Лестер достал из кармана черную книжечку и сверился с записями.

— Дай-ка я позвоню, — мягко сказал он, отбирая трубку у жены. Набрав номер, он вернул аппарат Ивонн.

Ивонн улыбнулась своим детям. Стряхнув никому не видимую пылинку с рукава сшитого по специальному заказу платья, она ждала, когда Бесси, экономка, ответит на звонок.

— Джош, милый, — сказала она, обращаясь к сыну, — поешь еще хоть немного.

— Не хочу, — ответил шестилетний мальчик.

— Ну еще хотя бы несколько кусочков ради своей мамочки!

— Нет.

— Ну, ладно.

Наконец Бесси взяла трубку.

— Бесси, почему ты так долго не отвечала на мой звонок? — Улыбка мгновенно слетела с лица Ивонн. — Погоди-ка, я не поняла. О чем это ты? Стой-ка. Лестер, картина Гальоне в библиотеке… Ты ее куда-то перевешивал или нет?

— Конечно, нет!

Ивонн взволнованно затараторила:

— Бесси пошла туда пылесосить несколько минут назад и заметила, что ее нет на прежнем месте. Странно, ведь там вчера вечером никого не должно было быть. Дети и их няни были в детских комнатах, а все остальные — в гостиных. Кто это мог ее взять? — Она повернулась к детям. — Вы видели, как кто-то заходил в библиотеку?

Джош ответил:

— Никто туда не заходил, кроме Санта Клауса. Он спросил меня, а я ему сказал, что там тоже есть небольшой туалет, но мне показалось, что он ему все равно не подойдет, потому что он был слишком толстый, чтобы влезть в него.

— Санта Клаус! — завопила Ивонн. — Значит, это он взял нашу бесценную картину! Куда же, интересно, он мог с ней сбежать?

— Он сказал, что от нас поедет к себе, обратно на Северный полюс, — конкретно на конкретный вопрос ответила ее пятилетняя дочь Джули. — Ведь это долгий путь, и поэтому ему надо было сходить в туалет перед уходом.

Луис испытал вдруг чувство страха, потому что понял — дело серьезное. Из-за соседних столиков люди с беспокойством стали поглядывать в их сторону. «Боже! Что же это я наделал?» — вдруг подумал Луис.

Ибен спал неспокойно. То, что он был связан, совершенно не помогало нормальному сну. Ему снилось, что на него марширует целый отряд Санта Клаусов, которые звонят бесчисленными колокольчиками и орут: «Счастливого Рождества, наш дорогой Ибен!». «Как здорово было бы, если бы это был только сон», — подумал Ибен. Когда же наконец весь этот кошмар прекратился, он проснулся. Его охватило чувство облегчения. Но это продолжалось недолго, до того самого момента, когда он вспомнил, в каком положении находится. «В общем, попал из огня да в полымя», — констатировал Ибен.

Сквозь неплотные ставни начал просачиваться серый свет зимнего дня. «Я чувствую себя таким же голым и пустым, как вся эта комната, — думал он. — Обычно в это время я уже вставал и готовил себе чашечку вкусного кофе из запасов Кендры. Потом сидел за огромным массивным столом на кухне, попивал кофе, читал местные утренние газеты и готовился встретить очередной день. А этот вот восход, это утро кажутся мне страшно печальными. Такими всегда бывают утра, когда ты одинок и у тебя на день нет никаких планов, когда тебе ничего особенно не надо делать. Такими вот были утра и дни в тюрьме». Ибен двинул ногами, прикованными цепью к ножке кровати, на которой он лежал.

— Мне кажется, что отсюда я уже никогда и никуда не двинусь, — пробормотал себе под нос Ибен.

Все его тело болело. Мышцы ныли, но каких-то особенных проблем с ними Ибен не испытывал. Вообще-то, он любил тянуться во сне, разваливаться поперек огромной кровати в особняке Кендры, как бы выжимая всю уютность из каждого сантиметра удобнейшего матраса в гостевых апартаментах.

Со связанными за спиной руками он не мог найти ни одной удобной позы для сна. Когда он замирал на спине, казалось, что засыпали только его руки. После этого ему приходилось проводить несколько неприятных минут в попытках размять их, прогнать из них неприятные ощущения онемения и покалывания.

«Как бы мне пригодились сейчас услуги Дейзи, она бы живо помассировала мне все, что надо», — подумал Ибен. Он знал Дейзи и Бака с тех самых пор, как Бак выполнил некоторые ремонтные работы в доме Вудов. Пару раз после растяжений на лыжных прогулках Ибену приходилось прибегать к услугам Дейзи. Это всегда было замечательно. После сеанса массажа он каждый раз ощущал себя как бы заново родившимся. К тому же с Дейзи всегда было приятно поговорить. Она действовала успокаивающе, расслабляюще.

«Нечего переживать» — это было ее любимое выражение.

Ибену вообще хотелось бы познакомиться с ней поближе, но он все же предпочитал одиночество, замкнутость. Иногда Дейзи и Бак приглашали его к себе на обед, но он обычно отказывался от этих приглашений. Он не желал сходиться с ними поближе из боязни, что они могут проведать про его прошлое. Ибен вдруг страшно расстроился, глубокая печаль поразила его сердце. Теперь-то они точно всё уже знают.

В прошлом году в газетах появилась маленькая, но очень хорошая заметка по поводу рождественской вечеринки в особняке Грантов. Ибен был немного разочарован тем, что не опубликовали ни одной фотографии с ним в этой заметке, но был страшно рал тому обстоятельству, что репортер отметил «вдохновенного» Санта Клауса, который, как было написано, заставил смеяться детей «всех возрастов». «А что, интересно, они напишут про Санта Клауса в этом году? — подумал Ибен. — Наверное, сообщат, что Санта Клаус оказался обманщиком».

Только в восемь часов он услышал голоса в гостиной. Домик был маленьким, а стены в нем тонкие. К тому же Ибен всегда отличался завидным слухом. Вслушавшись, он вдруг с удивлением понял, что голоса вовсе не похожи на голоса Джадда и Уиллин.

— Как я была рада опять встретиться со Смитами из Аризоны. Они тоже впервые пришли в «Тимберлайн», — сказал голос некоей образованной благовоспитанной дамы.

— Он занимается страхованием, дорогая, — ответил прекрасно поставленный мужской голос.

«Кто эти люди? — поразился Ибен. — Может, мне попробовать привлечь их внимание? Кем же они могут быть?». Только чуть позже, при следующих произнесенных словах, он догадался, что же в действительности происходит.

— Черт, Ибен! Знаешь, как трудно говорить вот так вот красиво, — заорала ему в ухо Уиллин, распахнув дверь и быстро подойдя к его кровати. — Что? Здорово мы тебя обманули?

— Вы заслуживаете премии Академии киноартистов, — горько сказал Ибен. — Но на вашем месте я бы пока не менял своей основной специальности.

Рядом с Уиллин встал Джадд.

— Мы берем уроки правильной речи. Они, честно говоря, весьма дорого стоят.

— Попробуйте получить у кого-нибудь вознаграждение за свои усилия, — резковато посоветовал Ибен.

Уиллин с готовностью рассмеялась.

— А ты — штучка! Эй, Джадд, надо, наверное, дать Ибену возможность немного размяться и сходить по нужде. Ибен, ты, пожалуй, можешь посидеть в гостиной и позавтракать с нами. Но даже и не пытайся что-то неожиданно предпринять.

— Хорошо, не буду, — пообещал Ибен.

Джадд подошел к нему и отвязал от кровати.

Несколько минут спустя Джадд уже наливал кофе в чашку Ибена. Рядом с Уиллин на столе лежал пистолет.

Ибен отпил горький черный напиток и чуть не поперхнулся.

— А сахар у вас есть? — спросил он.

— О да, — ответила Уиллин. Она поднялась, чтобы достать сахар, и по пути включила радио.

«Ты выбрала подходящий момент, чтобы оставить меня, Люси», — грустно пропел из радиоприемника Кенни Роджерс.

Ибен машинально стал притоптывать в такт мелодии.

Когда песня закончилась, Марти, диск-жокей, сказал:

— Что ж, эту песню, видимо, впору спеть сегодня семье Вудов, имея в виду, конечно, бегство их управляющего Ибена Бина. Эй, Ибен, опомнись, как же ты мог это сделать? Мы, сотрудники нашей радиостанции, собираемся выдвинуть твою кандидатуру на премию «Самого неблагодарного преступника Америки».

Джадд громко рассмеялся. Он стал даже всхлипывать от смеха и прихлопывать себя ладонью по колену.

— Ну, а если серьезно, ребята, — продолжал тем временем Марти, — полиция распространила фотографии Ибена по всему городу и предлагает всем гражданам подключиться к его розыску. Хотя, конечно, скорее всего он уже где-то на Таити.

Уиллин широко раскрыла глаза и ткнула пальцем в сторону Ибена:

— Как же! Да вот же он! Прямо перед нами!

— Заткнись, Уиллин, — приказал Джадд и сделал звук радиоприемника погромче.

— …есть возможность связи Ибена Вина с ограблением Мейсов, когда три дня назад грабители напали на особняк одного старого джентльмена в Вейле и похитили весьма дорогостоящую картину, — завершил свой рассказ диск-жокей.

— О, Бог мой! — едва слышно произнес Ибен.

— Отлично, — заключила Уиллин, когда наконец Джадд выключил радио. — Все складывается просто-таки замечательно.

Ибен наклонился над Бесси и заорал во все горло:

— Подъем и в атаку!

— О, как бы я хотела пинками прогнать тебя с этой кровати, — сонно прошипела в ответ Бесси. — Ты так громко храпел прошлой ночью. Мне даже иногда казалось, что у тебя не горло, а работающий на всю мощность отбойный молоток.

— Пусть тот, кто не имеет недостатков, бросит в меня камень, — ответил Ибен. — С твоей стороны кровати тоже пару-тройку раз раздавались совсем не женоподобные звуки, но я ведь не жалуюсь на это обстоятельство.

— Да? А с тобой не позволила бы себе общаться ни одна уважающая себя леди.

После этого обмена колкостями воцарилась долгая пауза. Они оба лежали тихо. Онемевшие конечности причиняли подлинные мучения. Наконец, Ибен сказал:

— Знаешь, у нас с тобой никого больше не осталось, помочь друг другу можем только мы сами. Так что нам следует извлечь максимум пользы из ситуации.

Бесси отодвинулась от него так далеко, как только смогла. При этом она почувствовала, что ее прическа начинает постепенно терять последние формы.

— Никто даже не подозревает, что я пропала. Они считают, что я просто уехала к своей кузине в Вейл. А я даже не знаю, дома ли моя родственница или же нет. Я ведь всего лишь оставила ей послание. Так что если вдруг ее нет дома и вернется она туда, скажем, через несколько дней, то меня вообще никто не хватится за это время.

Ибен смешно надул щеки, потом медленно выпустил воздух.

— Как говорится, с глаз долой, из сердца вон!

— Какой же ты идиот все-таки!

— Извини меня, Бесси. Я, конечно, понимаю, как скверно ты себя чувствуешь, но, видишь ли, я ведь тут нахожусь на два дня дольше, чем ты. По истечении какого-то срока и ты тоже начнешь подходить к некоторым вещам более философски.

— Кто бы только мог предположить, что я когда-нибудь окажусь в одной компании с самим Сократом? — пробормотала себе под нос Бесси.

— Ну, давай-давай, смейся надо мной, — прошептал в ответ Ибен. — Однако стоит помнить, что стресс, который ты переживаешь, может приобрести очень серьезные формы, если ты не найдешь какую-нибудь возможность примириться с ситуацией.

— Принять эту ситуацию я совершенно не готова! — на повышенных тонах ответила Бесси.

Ибен даже был вынужден попросить ее немного приглушить голос.

— Не следует им показывать, насколько ты расстроена, что ты в отчаяние, — предупредил он. — Это было бы неправильно, поверь мне.

Еле себя сдерживая, Бесси продолжила то, что хотела сказать:

— Я не могу поверить, что мы здесь обречены на гибель, что с нами покончено. А ведь действительно с нами покончено. Выхода совершенно никакого нет. И ты должен с этим согласиться. Ты ведь не считаешь, что они собираются, в конце концов, выпустить нас отсюда живыми, не правда ли? Или считаешь? Мы ведь оба сможем потом опознать их!

Ибену страшно хотелось почесать щетину, выросшую на щеках. Он не брился вот уже четыре дня. Обычно он никогда не позволял себе такого интервала. Конечно, бритье всегда было для него больше обязанностью, чем удовольствием, но сейчас он отдал бы все за тазик с горячей водой, кусочек кожи и хорошую острую бритву. Что бы он тогда сделал со всем этим? А еще ему хотелось принять душ. Если честно, то ему все же должны были позволить привести себя в порядок, заняться своим туалетом. Со стороны похитивших его такой шаг был бы проявлением элементарной гуманности.

— Держись, Бесси, — медленно произнес он наконец, — мы что-нибудь придумаем. Если ты знаешь, я когда-то побывал в тюрьме…

— Об этом только и говорят в городе в последнее время, — прервала его Бесси.

— Спасибо за информацию, Бесси, — вздохнул Ибен. — Мне стыдно признавать, что когда-то я нарушал закон и…

— Причем не один раз! Поэтому теперь все думают, что ты — неблагодарная свинья, которая обманула Кендру и Сэма Вудов. А между тем они доверились тебе, полностью на тебя положились.

— Но ведь я не совершил никакого преступления, ты должна согласиться со мной! Так вот, я хочу лишь сказать, что могу использовать свой тюремный опыт для того, чтобы отвлечь внимание наших похитителей. Ведь в моем преступном прошлом главным было именно умение отвлечь внимание людей. Большинство тех, кого мы встречаем, ведут себя чрезвычайно рассеянно, и задача заключается только в том, чтобы уметь этим обстоятельством воспользоваться. — Он понизил голос. — Давай разберемся в нашей ситуации. Уиллин совсем не представляется мне Эйнштейном в юбке. Это уж точно! Так вот, надо ее отвлечь, запудрить ей мозги. Именно это нам нужно сделать. Раз — и твоя записная книжка и бумажник мгновенно исчезают даже в самом пристойном из ресторанов. Раз — и твое любимое ожерелье остается для тебя лишь воспоминанием.

— Не думаю, Ибен, что сумочка или украшения Уиллин принесут нам заметную пользу в нашем положении, — проворчала Бесси.

— Я ведь совсем не об этом веду речь.

— А о чем ты тогда мне толкуешь? — злой шепот Бесси приобрел особые, скрипучие интонации. — Мы связаны двумя негодяями, которые, скорее всего, намереваются нас убить. Нам отсюда надо бежать! Бежать! Понимаешь?

— Есть такая старая пословица, Бесси: если ты можешь удержать голову на плечах, когда все вокруг тебя свои головы давно потеряли, да еще и во всем подряд тебя обвиняют, то… — Он мгновенно замолчал, как только услышал, что дверь в спальню начинает открываться.

— Как прошла ваша первая ночь вместе? — спросила их Уиллин. Голос у нее был страшно усталый, после вчерашней гулянки чувствовала она себя явно плохо.

— Уиллин, если честно, то вы просто обязаны позволить мне принять душ, — умоляющим голосом обратился к ней Ибен.

— Душ занят. Там Джадд, — весьма практично ответила ему Уиллин.

— Ну, пожалуйста, — заныла Бесси. — Я лежу совсем близко к нему, и это отвратительно на меня действует. Я тоже не против сполоснуться, принять ванну, но в моем случае это не так страшно. Я была в ванной вчера.

Уиллин почесала нос.

— У нас тут в доме не так много полотенец. Те, которыми вытираемся мы, такие маленькие, что их абсолютно ни на что не хватает. Все это, конечно, трудно назвать роскошным отдыхом на прекрасном курорте в Аспене, не правда ли?

«Полотенца, — подумал Ибен. — Надо же, я ведь только-только купил целый набор полотенец. На достаточно приличную сумму. Разложил их по двум сумкам и одну из них, такой стыд, принес в особняк Кендры, чтобы использовать, пока живу там. И все это для того, чтобы не пользоваться хорошими полотенцами. Вторую сумку с полотенцами я так в тот злосчастный день и не донес до своих комнат. Они, вероятно, все еще лежат в багажнике моего автомобиля. Автомобиля, который припаркован за этим домом». Полотенца Ибен купил в своем любимом магазине, в «Мишмэше», который стоял на окраине Вейла. Он съездил туда в пятницу, чтобы приобрести кое-что к Рождеству. «Особых подарков покупать, к сожалению, было некому», — печально подумал Ибен, но ему страшно нравилось бывать в своем любимом магазине.

«Мишмэш» был одним из тех больших магазинов, где можно найти абсолютно все — от декоративных тарелочек с видами Скалистых гор и пластмассовых собачьих голов, которые кивают за задним стеклом вашего автомобиля и тем самым сводят с ума следующих за вами автомобилистов, до разного стиля полотенец, простыней, нижнего белья, носков и всего такого прочего. Иногда прогулки по такому магазину отнимали уйму времени. Оно уходило на то, чтобы перебрать весь хлам, который часто был просто свален в углах в огромные кучи. Но, как бы то ни было, Ибену в результате всегда удавалось вернуться домой с полдюжиной весьма приличных вещичек, а также парой-тройкой носков. Так вот, в тот самый день он нашел в магазине кипу подходящих зеленых полотенец.

В Аспене все магазины стали такими стильными, эксклюзивными, что в черте города вообще очень трудно было найти дешевое нижнее белье, например. Стильные бутики такой ерундой просто не занимались, не снисходили до этого. Жители города были даже вынуждены выписывать себе нужные предметы по каталогам или же отправляться за ними в походы в другие города! «Вот тебе и один из результатов развития города», — думал по этому поводу Ибен.

— Послушай, Уиллин, ты никогда не догадаешься, что именно я хочу тебе сказать! — с энтузиазмом воскликнул Ибен.

— Да, пожалуй, я действительно никогда об этом не догадаюсь, — согласилась женщина, потирая покрасневшие веки.

— В багажнике моего автомобиля валяется целая кипа только что купленных полотенец. Если ты за ними сходишь, это решит все наши проблемы.

Уиллин посмотрела на него и наморщила нос в сомнении:

— Не знаю…

— Ну, пожалуйста, — простонала Бесси, — ради меня.

Уиллин пожала плечами:

— А почему бы и нет? Я и сама не прочь вытереться свежим, новеньким полотенцем.

Ибен и Бесси слышали, как хлопнула задняя дверь дома, как Уиллин пробралась через задний двор к гаражу, где был спрятан автомобиль Ибена. Вернулась она через пару минут.

— Мне кажется, что тебе ужасно нравится все зеленое, не правда ли, а? — не удержалась сна от ехидного комментария. — А вообще-то, я и сама думаю, что иногда просто необходимо покупать вещи каких-нибудь разных, но дополняющих друг друга цветов.

— Учитывая то обстоятельство, что у меня, собственно, так никогда и не было постоянного места жительства, — ответил Ибен холодным тоном, — я так и не смог освоить все эти хитрости декорирования собственного дома.

— Ладно, хватит мне тут рассказывать все эти жалостливые истории, — резко прервала его Уиллин. — Мне надо еще поговорить кое о чем с Джаддом.

Когда Джадд появился из ванной, Уиллин дернула его за грязноватое мокрое полотенце, обмотанное вокруг талии, и сказала:

— Наши гости тоже не прочь принять душ. Что ты на это скажешь?

Джадд улыбнулся в ответ.

— Что ж, почему бы не позволить им это сделать? Эй, Ибен, — заорал он вдруг, — а может, ты хотел бы принять душ вместе со своей партнершей?

— Нет! — что было сил запротестовала Бесси.

Ее реакция немного повеселила Джадда.

— Что это я тут вижу? Неужели здесь, в этой комнате каким-то образом создалась сексуальная напряженность?

— Да вовсе нет! — хрипло ответила Бесси.

Ибен возмущенно поднял глаза к потолку. Причем сделал это так, чтобы Бесси это заметила.

— Вовсе не обязательно быть столь откровенно нетерпимой. Ладно, ты, вероятно, хочешь принять душ первой?

— Нет, пожалуй, я уступлю это право. Ты, конечно, больше нуждаешься в этом.

В любом случае, им пришлось подождать, пока душем не насладится Уиллин. Когда же та вышла, то оказалось, что она исчерпала весь запас горячей воды. Ибен и Бесс все равно помылись друг за другом. После ванной им даже разрешили немного посидеть за покрытым трещинами старым кухонным столом. Под надзором Джадда им позволили съесть по порции кукурузных хлопьев, причем ели они пластмассовыми ложками. В доме было достаточно холодно, и обстановка, которая при других обстоятельствах могла сойти за уютную, наполненную приятными запахами, больше напоминала Бесси некий заброшенный сарай. «Почему эта парочка выбрала себе обиталищем именно этот дом?» — задавалась вопросом Бесси.

Уиллин сидела на колченогом кресле в нескольких футах от них и приводила в порядок ногти. Звук, при этом издаваемый ее пилочкой, сводил Бесси с ума. Он буквально пронизывал ее насквозь, как может пронизывать, например, звук ногтя, скользнувшего по школьной доске. Что касается собственных ногтей Бесси, то они всегда были аккуратно и коротко подстрижены. Так было удобнее работать по дому. И уход за ними, такими, требовал минимальных усилий. Этого, естественно, Бесси хотела ото всего, к чему имела отношение.

Уиллин попыталась откусить заусеницу, и это, как оказалось, навело ее на одну мысль:

— Знаешь, я подумала насчет работы тут у нас, по дому. Кое-что надо вымыть, кое-что убрать. Надо еще постирать, и к тому же я так и не смогла использовать полотенца Ибена, потому что они ни разу не были постираны. Видишь ли, я боюсь, что там, на этих полотенцах, есть что-то от других людей.

«Мы как-то не обратили на это внимания», — подумала Бесси.

Джадд открыл дверцу шкафчика под мойкой и вытащил оттуда почти пустую коробку стирального порошка.

— Здесь есть немного порошка, Уиллин. У меня тоже наберется кое-что для стирки.

— О Бог ты мой, — простонала Уиллин, откладывая пилочку для ногтей и направляясь в сторону спальни.

Бесси и Ибен продолжали молча есть. Раздавались только хлопающие, хрустящие, булькающие звуки поглощаемых хлопьев. Оба они жевали очень медленно, наслаждаясь временем, которое им выпало провести в сидячем положении. К тому же они могли при этом посмотреть вокруг, не будучи вынужденными пялиться в одну и ту же стену спальни. Для них даже вид дряхлой кухонной мебели был много приятнее опостылевших обоев спальни. В конце концов Джадд не выдержал:

— Давайте-ка поторапливайтесь! Вы двое! — приказал он.

Они торопливо проглотили остатки пищи, после чего получили разрешение сходить в туалет и были отведены обратно к тому месту, где их держали связанными. Джадд крикнул Уиллин, чтобы она пришла и помогла ему привязать пленников.

После того как Ибен был крепко привязан, Уиллин удалилась, оставив Джадду довершать не совсем приятную работу. Она отправилась в другую спальню, где они ночевали с Джаддом, собрала его брюки, носки и трусы, а также собственное белье, часть которого уже давно валялась на полу. Пакет с эмблемой магазина «Мишмэш» с остатками полотенец Ибена лежал в гостиной на диване. Проходя мимо, она его подхватила и отнесла вместе с собранным бельем к старинной стиральной машинке, которая стояла рядом с задней дверью дома, у черного хода. Все собранное Уиллин, почти не глядя, запихнула внутрь, засыпала весь порошок, который удалось найти, и закрыла крышку. Потом она вынуждена была потратить несколько минут на тщетные попытки запустить машину. Наконец, ей это удалось — ее усилия были вознаграждены звуками заливающейся в барабан воды.

— Вуаля! — громко и довольно произнесла она. — Что за замечательной жизнью я живу! Как у меня все распрекрасно!

Сзади к ней подошел Джадд и положил руки ей на плечи:

— Мы закончим эту работу и отправимся куда-нибудь, где жизнь будет много лучше.

— Я очень на это надеюсь.

— Что ты имеешь в виду, говоря «надеюсь»?

— Если у нас с этим делом ничего не получится, то…

Джадд прикрыл ей рот ладонью.

— У нас все получится! Не будет никаких проблем, никаких затруднений… — Он кивнул головой в сторону гостевой комнаты. — И никаких свидетелей, из-за которых потом пришлось бы переживать.

Риган и Кит сидели в гостиной вместе с Луисом и завтракали. Служанка старательно протирала мебель.

— Как ты спал, Луис? — спросила Риган.

— О каком сне ты говоришь?! — вопросом на вопрос ответил тот. — Я просто лежу и думаю, как позаботиться о том-то или решить такую-то проблему. Это просто ужасно! — Он отпил глоток кофе из чашки и стал внимательно изучать состояние своих ногтей. — В общем, я молю Бога, чтобы все вопросы как-нибудь разрешились до завтрашнего вечера.

Кит проглотила кусочек сухарика и сказала:

— А что тебе осталось сделать?

— В том-то и дело, что не знаю, — простонал в ответ Луис. — Именно поэтому я и не сплю. Потому что вроде бы все сделано, а в то же время кажется иногда, что ничего и не сделано.

Риган поставила свою чашку на стол.

— Луис, скажи, ты приготовил еду для торжества?

— О да!

— Все места за столиками проданы?

— Да.

— Картины местных художников привезут сюда завтра, верно?

— Да.

— Оркестр тоже должен приехать?

— Да.

— Программки вечера отпечатаны?

— Да.

— Пресса будет?

— Да.

— Тогда тебе нечего беспокоиться!

— Все так считают.

— Точно тебе говорю! Через пару дней ты вот здесь будешь сидеть и радоваться тому, что тебе удалось открыть и запустить, так сказать, на орбиту прекрасный, преуспевающий ресторан. Вот увидишь!

— Я чувствую себя как невеста, — признался Луис. — Знаю, что каждый найдет к чему придраться, даже если на самом деле все торжества пройдут прекрасно, без сучка, без задоринки.

— Ну вот, опять ты взялся за свое, — сказала Риган. — Послушай, если уж ты заранее знаешь, что именно так все и будет, то не лучше ли просто забыть обо всем и расслабиться? Народ придет к тебе в ресторан и здорово повеселится. Поверь мне! Это главное.

— Надеюсь, что так оно и будет, Риган. Наверное, я должен быть счастлив, поскольку от Джеральдин больше не поступало никаких враждебных сигналов. Интересно, какое у нее там настроение?

— Она, наверное, продолжает наводить порядок в своем сарае и готовится к завтрашним торжествам, в которых многое будет касаться именно ее. Кажется, ей будет предоставлено право произнести речь, не так ли?

— Это, кстати, тоже меня немного беспокоит. Известно, что она иногда начинает нести ерунду, подымаясь на трибуну. Так случилось, во всяком случае, на нескольких городских собраниях. Что-то подсказывает мне, что надо будет нечто предусмотреть и на этот случай. — С этими словами Луис отправил в рот маленькую порцию овсяной каши со своей тарелки.

— Не могу дождаться возможности наконец-то познакомиться с этой вашей знаменитой Джеральдин, — заявила Кит.

— Она — замечательная, — констатировала Риган. — Сейчас она, вероятно, тренируется в произнесении своей речи.

В девять часов утра следующего дня Риган присела на своей кровати. В одной руке у нее была чашка с кофе, в другой — телефонная трубка. Она только что набрала номер магазина «Мишмэш».

— «Мишмэш» слушает, — ответил невыразительный женский голос. Женщина к тому же еще говорила, так сказать, «в нос».

Риган откашлялась.

— Здравствуйте, меня зовут Риган Рейли.

— Очень рада за вас, — ответила женщина.

— Я и сама за себя все время радуюсь, — усмехнулась Риган и покосилась на Кит, которая лежала на своей кровати. — Если вы не против, я хотела бы задать вам несколько вопросов.

— Я не против. Сейчас я еще не особенно занята. Вот немного позже у нас бывает много народу, и тогда я бы точно попросила вас перезвонить в другое время. А сейчас мне, собственно, и делать-то особенно нечего. Я просто, знаете, хожу по магазину и поправляю товар на полках.

— А, понимаю, — Риган поддержала разговор, потом продолжила: — Я сразу перейду к делу. Пропал один мой друг. Но я знаю, что на прошлой неделе он кое-что покупал в вашем магазине.

— Да что вы говорите!

— Я немного беспокоюсь по этому поводу, — призналась Риган.

— Ну, вы хотя бы опишите мне его, этого вашего друга. Видите ли, у нас тут много людей бывает. У нас ведь такие доступные цены.

— Я слышала об этом, — сказала Риган. — Зовут моего друга Ибен Бин. Он такой из себя…

— Ибен! Так полицейские же приходили на днях и расспрашивали о нем.

— Полицейские?

— Да, приходили. Вот так. Да.

— И что же вы им сказали?

— Они хотели знать, был ли он один или еще с кем-то, ну и все такое прочее. Подробно они не расспрашивали.

— А он был один?

— Когда?

— Ну, тогда. Он был с кем-то или один?

— Нет, один. Он много времени провел, копаясь в кучах дешевых товаров, а потом купил все зеленые полотенца, что у нас были. Из-за небольшого брака они стоили дешево. А Ибен любит купить что-то подешевле.

— Так вы его знаете?

— О да. Ну, конечно. Надеюсь, что с ним все в порядке? Мне показалось, что полиция думает, будто он украл какую-то особенную картину, да? Но, видите ли, это как-то совершенно не стыкуется с тем, что в то утро он потратил целый час на выбор дешевых товаров в нашем магазине.

— Я вот тоже именно об этом подумала, — призналась Риган. — А вообще-то он частенько к вам наведывался?

— Ну, может быть, раз в месяц или примерно так. Он приезжал к нам из Аспена и смотрел, не появилось ли у нас что-то интересное. С полотенцами ему действительно повезло. Ведь он за каждое заплатил всего по девяносто девять центов.

— Вы говорили, что он скупил их все до единого?

— Он купил все, что у нас были. Все до единого. Я их недавно обнаружила на складе, где они валялись с давних времен. И выложила на продажу. А Ибен как раз заприметил их и все купил.

— А вы уверены, что он купил всю дюжину? — спросила Риган.

— Ага! Совершенно уверена. Он еще пошутил со мной, сказав, что если покупаешь дюжину пончиков, то один, тринадцатый, тебе вообще дают бесплатно. Я столь же шутливо ответила ему, что он купил у нас все зеленые полотенца и никакого тринадцатого зеленого полотенца бесплатно я ему дать просто физически не в состоянии.

— Не помните ли вы, во что он был тогда одет?

— Ну, вы знаете, — ответила женщина, — кажется, на нем были пальто и кепка. Его обычная одежда. Он был взволнован приближающимися рождественскими праздниками и всякими там мероприятиями и торжествами. Я еще его поддразнила, потому что он был плохо выбрит. Мне даже показалось, что он начал отращивать бороду. Он мне ответил, что так оно и есть, потому что ему предстоит играть роль Санта Клауса, а коли его борода теперь растет белой, то он решил, что она будет ему очень даже кстати на Рождество. — Она немного помедлила. — Надеюсь, что с ним все в порядке? — повторила она.

— Я тоже на это надеюсь, — сказала Риган.

— Я имею в виду, что он совсем не был похож на типа, который может причинить вред кому бы то ни было.

— Я знаю, — согласилась Риган. — Значит, вы точно больше не продали ни одного зеленого полотенца в этом году?

— Точно, ни одного.

— А вы знаете, откуда они вообще к вам поступили, если уж на то пошло?

— Кто его знает? А почему вы задаете столько вопросов про эта несчастные зеленые полотенца?

— Я просто пытаюсь проследить маршрут перемещений и действия Ибена, — осторожно ответила Риган. Она совсем не хотела объяснять свои умозаключения по поводу только что выясненного ею факта. — Я очень благодарна вам, мисс, за вашу помощь… Извините, я даже не спросила, как вас зовут.

— Фанни.

— Спасибо, Фанни. И если вы еще что-нибудь обо всем этом вспомните, не могли бы вы мне позвонить?

— Пожалуй, могла бы.

Риган назвала Фанни номер своего телефона и положила трубку.

Кит продолжала лежать на кровати, подложив под голову обе ладони.

— Ну и..?

— Мисс Фанни сказала то, что я, собственно, уже говорила. И я с ней совершенно согласна: зачем Ибену понадобилось идти за покупкой в дешевый магазин и выигрывать на этом какие-то центы, если он спустя час собирался отправиться на кражу картины, стоящей миллионы долларов?

— Видишь ли, среди самых богатых людей планеты встречаются страшно скупые, готовые удавиться за лишний центик, — весьма прагматично заметила Кит. — По ним никогда не скажешь, что у них вообще водятся деньги.

— Это правда, но продавщица также сказала, что Ибен купил у них в тот день двенадцать зеленых полотенец. В доме Кендры мы нашли всего шесть, Почему же тогда Ибен не взял с собой домой все двенадцать полотенец?

— Не знаю.

— Может, это прозвучит странно, но я собираюсь проследить с помощью Иды и побольше узнать о том парне, который принес ей в чистку одежду, покрытую зелеными катышками. Это практически единственная зацепка, которой я располагаю. Не могли ли полотенца Ибена каким-то образом попасть к этому человеку? Если да, то как именно? А может, и сам Ибен сейчас с этим типом, с этими людьми.

— И что ты собираешься предпринять?

— Я собираюсь отправиться в чистку сегодня утром и проверить, осталась ли у Иды квитанция на те самые вещи с именем парня, который их принес. Более того, они вообще могли еще не забрать свои вещи из чистки.

— А когда ты вернешься, поедешь кататься со мной на лыжах? Если тебе, конечно, больше нечем будет заняться?

— Поеду. Будет здорово куда-то выбраться и хорошенько подвигаться, размяться! — С этими словами Риган спрыгнула с кровати. — Я быстренько приму душ и сразу же отправлюсь в химчистку. И мне не хотелось бы, чтобы ты тут тоже долго задерживалась. Дело в том, что Луис сегодня будет страшно нервничать и орать на всех, так что даже ты можешь подвернуться под горячую руку.

— Как бы то ни было, пока тебя не будет, я останусь тут на телефоне и буду ради тебя поддерживать связь с внешним миром, — сказала Кит. — А то вдруг позвонит Бесси и потребует какие-нибудь деньги — вознаграждение за возвращение Ибена или что-то в этом роде.

— Это будет весьма странным развитием событий, — ответила Риган. — Одному Богу известно, где эта парочка сейчас находится. А я тем временем, чтобы это выяснить, выслеживаю кучу зеленых полотенец.

— Ну, иногда приходится идти странными путями по жизни, — философски заметила Кит и повыше натянула на себя одеяло. — А может, нам попросить Дервуда заложить всю эту информацию в один из его компьютеров, а потом посмотреть, что именно он нам выплюнет?

— Думаю, что на этой задаче компьютер может и сломаться, — предположила Риган. — Я, во всяком случае, уже очень близка к этому.

Офис Риган находился в старом здании на Голливудском бульваре. В здании с широкими, темными коридорами и черными, выложенными плитами полами. В таких зданиях, казалось, обитают души живших здесь в другую эпоху людей. Риган выбрала этот дом для своего офиса, чтобы ощутить дух истории, который источали старые стены. А еще важнее было то, что здесь совершенно не использовались лампы дневного света.

Стоял солнечный день. Риган стремительно вошла в здание, поднялась на скрипучем лифте на свой четвертый этаж, откуда открывался вид на Голливудские холмы. Даже из небольшого окна ее кабинета вид был впечатляющим. Заворачивая за угол последнего коридора, Риган услышала звонок телефона на своем столе. Она быстро достала ключи из сумочки, открыла дверь, пробежала два шага до стола и взяла трубку.

— Риган Рейли слушает.

— Поздравляю тебя с Днем святого Валентина.

— Привет, Кит, — улыбнулась Риган. Она опустилась во вращающееся кресло и откинулась на спинку. — Как дела?

— Ну что ж… — начала Кит. — Пока я не получила ни цветов, ни конфет, ни открыток.

— А кто должен был тебе все это прислать?

— Да в общем-то никто. Но я подумала, что какая-нибудь заблудшая душа могла бы обо мне вспомнить. Не могу понять, почему Дервуд, например, мне так ни разу и не позвонил.

— Ты же терпеть его не могла.

— Это — сначала, а потом — наоборот.

— Если тебе от этого станет легче, то могу сообщить, что я тоже пока ничего не получила.

— Но между Лос-Анджелесом и Хартфордом разница во времени в три часа, так что у тебя еще есть надежда.

— Кит, я только что вернулась после обеда в офис. Уже два часа дня. Если бы должна была что-то получить, то это бы уже произошло.

Риган нагнулась и подняла с пола почту, которую почтальон как обычно сунул в отверстие во входной двери.

— Единственная хорошая новость, — продолжала Кит, — заключается в том, что сегодня кончается время проклятого Бермудского треугольника и мы можем чувствовать себя в безопасности в течение следующих десяти месяцев. Риган? Риган? Ты слушаешь?

Риган, которая тем временем просматривала поступившую корреспонденцию, надорвала один из конвертов и углубилась в чтение:

— Гмм. Что? А, погоди-ка немного.

— Рейли, если окажется, что и тебе скучно со мной разговаривать, то мне действительно останется только одно в этой жизни — лечь и умереть.

— Нет-нет, Кит! — воскликнула Риган. — Ты ни за что не догадаешься, что я здесь у себя на полу обнаружила и вот теперь держу перед глазами!

— Карточку от Стюарта?

— Нет, это — приглашение на свадьбу Джеральдин и Ангуса. Со специальной записочкой лично от Джеральдин.

— О Боже! Теперь я точно впаду в депрессию. Ну, и что же там говорится?

Кэрол Хиггинс Кларк начинала как актриса в телесериалах и одновременно редактировала романы своей матери — Мэри Хиггинс Кларк, лучшей, по признанию многих, писательницы США в детективном жанре. Выход в свет первого романа самой Кэрол — "Палуба" удивил даже бывалых критиков. Дебютантка уверенно заняла верхние строчки самого престижного в США бестселлер-листа "Нью-Йорк таймс". Тираж романа превысил 760 000 экземпляров. За "Палубой" последовали "Снега" и "Узел", успех которых превзошел все ожидания, а героиня этих романов — детектив Риган Рейли стала популярнейшим в стране литературным персонажем.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.