Издательство благодарит Сергея Тармашева за предоставленное разрешение использовать название серии, а также уникальные мир и сюжет, созданные им в романе «Чистилище».

Другие произведения, написанные российскими фантастами для межавторского цикла, являются их историями, Сергей Тармашев не является соавтором этих романов и не читает их. Создатель «Чистилища» дал литераторам полную свободу, разрешив войти в мир проекта, но сам он несет ответственность только за собственную книгу.

Генерал Николаев проснулся. Мирно спавшая на кресле в другом конце комнаты кошка Селебритисса тут же мягко прыгнула ему на грудь и стала топтаться лапками, нежно урча. Селебритисса, в отличие от своей пра-пра-пра-матери кошки Анфиски, обладавшей всеобъемлющей любовью ко всем двуногим, признавала только Максима и ластилась только к нему. При этом она благосклонно принимала пищу и у других членов семьи, но никогда ни к кому не ласкалась и отказывалась даже играть.

— Ну как ты узнаешь, что я уже проснулся? — спросил Максим у Селебритиссы.

Та, громко муркнув, потерлась мордочкой о щеку Максима.

— Ладно, ладно, верю, что родная душа. — Максим выпростал из-под одеяла руку и погладил кошку. Та, сразу же добавив децибелов в голос, улеглась на его груди и стала тереться мордой о его подбородок, прикрыв от удовольствия голубые глаза и время от времени пытаясь лизнуть щеку.

Такое начало дня было ритуалом для них обоих. Когда же дела или военные операции заставляли Максима ночевать вне бункера, кошка была очень недовольна и громко высказывала своё возмущение, как только он появлялся в бункере. Она первая встречала его после операций, когда он выходил из санитарного шлюза, поднималась на задние лапки, упираясь передними ему в ногу. Ворон, также неизменно встречавший бойцов, каждый раз скалил зубы и говорил одно и то же:

— Папочка, возьми на ручки!

Максим вначале подхватывал кошку, а потом уже обнимал жену.

Сейчас он поглаживал пушистую шёрстку, а память унесла его в прошлое.

Первые солнечные лучи начали прорезать линию горизонта, затем показалось багряно-красное солнце. Именно этот наблюдатель тысячелетиями следил за нашей планетой, заботливо согревая её. Проходят вёсны, зимы сменяют одна другую, что бы ни случилось — планета будет жить! Именно так говорит Владимиру отец — генерал Николаев.

Володя стоял на вышке в Верхнем городе. С минуты на минуты его должны были сменить. Смена прошла тихо, если не считать подрыва нескольких мутов на минном поле. А утро оказалось таким тихим… Солнце, пробивая лучами туманную дымку, создавало нереальную призрачную атмосферу, и казалось, что всё вокруг куда-то плывёт.

Мысли Володьки опять вернулись к отцу. Несмотря на свой немолодой возраст, тот сохранил ясный ум и прекрасную выправку. Он реализовал на практике своё утверждение, что человек с возрастом не должен дряхлеть и становиться обузой для своих близких.

Владимир гордился своими родителями. Именно они были для него примером. В детстве отец часто рассказывал ему про своего боевого товарища — Кондора. Несмотря на то, что жизнь побросала его по свету и изрядно побила, Кондор оставался непотопляемым оптимистом и балагуром. Даже заражение не смогло на него повлиять. Он был одним из сорока семи героев: эти отважные люди отправились на Готланд в поисках ответов на важные вопросы — они так и не вернулись, но их подвиг остался в сердцах и памяти обитателей анклава. В то, что они вернутся и принесут спасение всем, верили только малые дети. Володька в детстве тоже верил в это, но, когда стал взрослее, начал понимать: спасение всех невозможно в принципе, ибо его ещё нужно заслужить. Но Инга и Густав, дети Кондора, отец и мама верили, что Кондор однажды вернётся, заражая этой верой и Володю.

Густав, или Джахангир Густавич Вайс, был копией своего отца. По крайней мере, именно таким Кондор представал в рассказах отца, да и сам Володька очень хорошо его запомнил, несмотря на то, что видел всего три раза в детстве. Или ему стало так казаться? Высокий широкоплечий красавец с цепким и проницательным взглядом голубых глаз. Эти глаза могли быть очень разными: весёлые и шутливые огоньки для друзей и раскалённые искры смертоносной ненависти для врагов. Володька часто слышал рассказы Мины, матери близняшек Инги и Густава, смотрел на его фотографии, развешанные по стенам их дома. Ему стало казаться, что Кондор просто переродился в своём сыне. Он немного завидовал неунывающему Густаву, ведь тот мог жить полной жизнью — для него воздух не был смертельным, он мог чувствовать ветер в волосах и не опасаться за свою жизнь. Но так уж сложилось, и тут ничего нельзя было поделать: несмотря на возможность жить полной жизнью, жизнь эта у заражённых Штаммом была крайне коротка.

Редко кто из них доживал даже до двадцати пяти лет, но Инга и Густав были долгожителями, обоим сейчас было по тридцать одному году. И Владимир боялся потерять друзей, с которыми провёл большую часть сознательной жизни, и не был согласен с тем, что ничего нельзя изменить.

Рынок галдел десятками голосов. Следопыты из других анклавов, торговцы, короче, все, кому не лень. Торг шел хорошо. Сыч подумал, что сегодня ему удастся продать и что-то более весомое, навар будет. Он был назначен старшим по Рынку — сегодня главный торговец, именно он может организовывать распродажи, делать скидки и так далее.

Полковник Смирнов оказался добр к нему. Смирнов был комендантом Рынка, назначили его недавно, и он только осваивался на должности, обживался, так сказать. Сычу он не нравился — этому полковнику было всего двадцать пять, мальчишка еще. Да Сыч только торгует двадцать пять лет! Он вспомнил, как девятилетним пацаном бегал по всяким поручениям на Рынке, он его знает как свои пять пальцев. Да, не военный, но с должностью коменданта он справился бы. Сыч не мог понять, почему Васин отдал его заслуженную должность Смирнову.

Первым делом, естественно, он сменил всё руководство Рынка, поставив своих людей на все мало-мальски значимые места. Смирнова можно было назвать системным оппозиционером, и именно такую оппозицию он постарался выстроить здесь, на Рынке, — всё как угодно, лишь бы не как у Васина.

Комендант руководил всем на Рынке, включая пропускную систему и систему обороны, а всеми торговыми операциями руководил старший по Рынку. Он избирался на ежемесячном собрании, а его кандидатура утверждалась комендантом.

— Алюминиевые, — внезапно уловили уши Сыча тихий голос, — легче обычных, редкая вещь — бери, не пожалеешь…

Сыч развернулся. Какой-то торговец, закутанный в плащ-дождевик, вокруг него кучкуются несколько людей среднего возраста, судя по снаряжению, следопыты из других анклавов.

«Послушаем…»

— Легче обычных, бери-бери, — продолжал торговец, — что тут думать? Это выбор профессионалов!

— Дорого же ты за них просишь! — рыкнул один из следопытов. Видимо, намёк на его непрофессионализм ему не понравился.

— Так товар редкий, прямо со склада беру, не пользовался ими никто! — похвастался торговец.

«Нужно, чтобы они сторговались, а там уже можно брать…» У Сыча в этих вопросах был богатый опыт.

— Больше пяти канистр не дам, — отрезал следопыт.

— Десять, — настаивал торговец, — по канистре за каждый. И канистры я оставлю себе.

— Восемь.

— По рукам! — обрадовался торговец. Он тут же достал из поясной сумки ещё восемь магазинов и передал их следопыту.

Сыч задумался: «Если те двое с ним, то своего командира в обиду не дадут — брать опасно, а дежурных нет… Где ж их носит?! Впрочем, за нападение на старшего по Рынку можно и высшую меру схлопотать… Однако они не боятся торговать краденым и изъятым из оборота. Обождём…»

Сделка была завершена, но покупатели не торопились уходить.

— Мурат, а не много ли ты себе затырил? — спросил один из следопытов.

— Да, братан, многовато ты себе захапал, давай делиться, — поддакнул второй, — давай дели всё по-братски!

Он хлопнул Мурата по плечу, тот фыркнул и отпихнул его, завязалась перебранка. Сыч понял, что время пришло, пока эта компания сильно увлечена своими разборками.

— Бобр — Сычу, патруль в седьмой, и быстро, вооружённая потасовка, скупка краденого, — отрапортовал Сыч в переговорное устройство и тут же, перекрикивая следопытов, продолжил, передёргивая затвор: — Всем стоять! Руки за голову, так, чтобы я их видел!

Сцена выглядела глупо, очень глупо, и, если Бобр не подоспеет вовремя, в неё добавится изрядная доля сатиры. Эффект неожиданности был произведён, но продлится он недолго. Теперь важно, чтобы они ничего не поняли.

— А собсно, в чём дело? — начал один из следопытов, характерно, по-хамски сминая слова. — Ты кто ваще такой?

— Старший по Рынку. Вы задержаны. — ответствовал Сыч. Тут же ему вспомнилась фраза из очень старого фильма: «Ну куда ж я лезу один на троих?»

Всё происходило словно в замедленной съёмке. Как же медленно тянется время в такие моменты! Вот лицо Мурата вытягивается от удивления, в глазах смесь вызова и растерянности. Один из его подручных пытается передёрнуть затвор и вскинуть автомат. «Недавно же вы здесь, ребятки, совсем наших правил не знаете…» — теперь Сыч имел полное право открыть огонь на поражение. Но Мурат ударил своего подельника по руке — в это мгновение время словно бы ускорилось, и из-за угла вывернул Бобр с двумя дежурными. «Пронесло!» — подумал Сыч. Перестрелка на Рынке в узком пространстве между торговыми рядами — дело опасное и непредсказуемое, можно и своих задеть ненароком, места для маневра мало. Тонкие деревянные доски от пуль совсем не защищают.

Дежурные разом взяли следопытов на прицел.

— Прошу вас следовать за мной в Комендатуру.

Комендатурой называли небольшое четырёхэтажное здание, стоявшее посреди Рынка. Это было единственное здесь герметичное и стерильное строение. На первом этаже располагались оружейные комнаты и шлюз, на втором — небольшая харчевня и гостиница для приезжих, на третьем — казармы дежурных, на четвёртом — кабинет коменданта, допросные и изоляторы. В разное время на Рынке находилось от пятидесяти до семидесяти дежурных. Ещё человек пятьдесят несли охрану на стенах и сторожевых вышках.

Сам Рынок представлял собой многоугольник, в центре которого шла широкая дорога — от входных ворот Рынка до входных ворот по направлению к анклаву. Посредине эта дорога образовывала некое подобие площади, на которой и находилась Комендатура.

Торговых рядов было много, а столпотворение напоминало Стамбульский рынок на старых гравюрах. И недолгий путь до Комендатуры занял порядочное количество времени. Несмотря на то, что все старались пропустить конвой, места было мало. «Вот так выглядит зона свободной торговли, — подумалось Сычу, — толкучка, неразбериха, хотя все усиленно создают видимость порядка…»

Наконец они вошли в оружейную Комендатуры. Последовала привычная процедура обеззараживания. Поднялись по левой лестнице — правая была для посторонних, и на ней двери в служебные помещения были закрыты. Бобр постучал в дверь.

— Старый конь борозды не испортит, — прозвучало из-за двери.

— Но и не вспашет, — ответил Бобр. — Открывай, спекулянтов на допрос привели.

Щёлкнули замки, дверь приоткрылась, чтобы впустить всех по одному. В Комендатуре не было каких-либо изысков и высоких технологий, только компьютер в кабинете коменданта, посредством которого велись все учётные операции Рынка. Сыча удивляла эта мода Смирнова допрашивать всех нарушителей лично, хотя, может быть, он делал это просто от скуки.

Комендант был, как всегда, хмур. Он имел весьма запоминающуюся внешность: густые чёрные волосы были зачесаны чёлкой вперёд, почти сразу начинались невероятных размеров брови — вначале отдельными волосками, а затем всё гуще. Лицом и формой черепа Смирнов напоминал гориллу — массивная квадратная челюсть, скошенный лоб и такие же массивные надбровные дуги. Голова была прочно укреплена на массивной бычьей шее.

Сычу всегда было любопытно, почему человек с русскими именем, отчеством и фамилией имел столь нерусскую внешность. Поговаривали, что дед и отец Смирнова женились на иранках, притом не на самых красивых, вот у внука и получилась такая физиономия.

— Кого привёл? — без церемоний прорычал Смирнов.

— Здравия желаю, товарищ полковник! — начал доклад Сыч. — Мною были задержаны трое следопытов, которые пытались купить алюминиевые магазины…

— Значит, из спецхрана воруют, а эти и рады покупать, гады! — констатировал Смирнов.

От тона коменданта следопытам стало не по себе.

— Но он же продавал, дорогой, мы покупали — это Рынок, какие к нам вопросы могут быть?

— Это мой Рынок! — Смирнов специально выделил голосом слово «мой». Сыч понял: собрался договариваться. Сейчас попросит выйти, и пропало дело. Это уже не в первый раз. Вот и стало больше бардака…

— А может, договоримся, дорогой? — произнёс Мурат столь же предсказуемую фразу.

— Ты что, предлагаешь мне взятку?! — лицо коменданта налилось кровью. Он грохнул кулаком по столу, затем сухо распорядился: — Конвой свободен, — и, обращаясь к Сычу, добавил: — И вы тоже.

Всё это напоминало Сычу гуманный способ рыбалки, о котором рассказывал батя. Гуманный и бестолковый — рыбу вначале ловят на удочку, а затем отпускают на волю. Только Смирнов не был бескорыстным рыбаком, он выпытывал у следопытов секреты, места расположения схронов и тайников.

Если следопыту было нечего предложить, его привлекали к ответственности, а если были дельные предложения — отпускали на волю. Или убивали при попытке к бегству, если информация была слишком ценной. Потом Смирнову каким-то образом удавалось организовывать экспедиции в районы тайников, разумеется, на сдельной основе.

Смирнов хоть и недавно был на должности, но умел находить общий язык с представителями других анклавов, он был для них своим. Большая часть торговцев на Рынке была людьми пришлыми. Продукция Крылатского анклава распространялась только официальными продавцами. Ни одного заражённого на Рынке, понятное дело, не было. Это была площадка для розничной торговли, все крупные торговые сделки заключались на высшем уровне посредством специальных встреч и конференций, а отгрузка по контрактам происходила на специальной площадке Рынка.

Сычу часто приходилось выполнять следственные функции с целью выявления недобросовестных торговцев и просто несунов. К сожалению, очень часто на Рынке присутствовал и теневой оборот, так как контроля было значительно меньше, нежели в анклаве. Гришка, тот самый торговец алюминиевыми магазинами, был давний агент Сыча и провокатор со стажем, именно он помогал выявлять недобросовестных покупателей. Он уже вторую неделю продавал одни и те же магазины, а спрос на них был очень велик. Опытный следопыт знал, что в дальней вылазке каждый грамм был на счету. Обыватель скажет: эка невидаль — восемьсот граммов? Пустяки. Но Сыч знал, что от этих граммов порой может зависеть жизнь: банально ноги откажут раньше, и ты не сможешь дойти до безопасного места. Поэтому о граммах, как и о мгновениях, не нужно было думать свысока.

Сыч спустился в харчевню, заказал себе тарелку жареной картошки с грибами и луком и принялся уплетать.

Обстановка в харчевне была спокойная — никто не хотел беспорядков и конфликтов, «правило водопоя» действовало почти безотказно. На дальней стене висела карта с обозначением станций метро и зон активности мутантов, сверху было приписано: «Стой! Опасная зона! Работают МУТЫ!» Сыч улыбнулся — Эпидемия, катаклизмы, а чувства юмора люди не теряют. Припомнилось выражение старого друга: «Что такое катаклизмы? Правильно, это когда коту делают клизму». Всё-таки русский народ привык смотреть на любые неприятности с юмором, именно это качество позволяло ему побеждать.

Неожиданно к столику приблизился человек, Сыч узнал его. Что потребовалось здесь заместителю Верховного цензора? Тем временем Мустафа Нарден по-свойски сел на скамейку напротив Сыча.

— Приятного аппетита, Александр! — вместо приветствия сказал Нарден.

— Благодарю. А что же вы?

— Мне сейчас принесут. Как поживает полковник Смирнов?

— Спросите у него, — безразлично ответил Сыч. — Мне он не докладывает.

— Ну что вы, не нужно враждебности, мне не больше вашего приятно его пребывание на этом посту. Что поделать, анклаву сейчас намного выгоднее иметь под рукой сотню-другую выявленных тайников, чем десяток-другой повешенных следопытов. Знаете поговорку: «Последним смеется тот, кто стреляет первым»?

— Кажется, так говорил какой-то генерал… Но какое это отношение имеет к нашей ситуации?

— Грядёт большая война. Нам могут дорого обойтись эти тридцать три года без войны. Пусть лучше предают те, от кого мы этого ожидаем. — Нарден прищурился. — Если кто-то и намерен нас предать, то это Смирнов. Я думаю, в случае необходимости вы сможете взять ситуацию под контроль.

— Планы Васина неисповедимы! — удивился Сыч.

— Хочу напомнить вам ещё одну поговорку, — улыбнулся Нарден, — где тонко, там и рвётся. Помните, как позапрошлой зимой Смирнов пытался настроить радикалов бункера против Имама в надежде повернуть политический курс? Тогда нам не удалось выдвинуть ему обвинения. Не было прямых доказательств — а сейчас появилась возможность их получить. У меня есть серьезные подозрения, что сейчас Смирнов будет искать контактов с Объединённым генералитетом.

— Что мне делать?

— Ждать, смотреть, слушать, докладывать, — улыбнулся Нарден и встал из-за стола.

Сыч остался наедине с пустой тарелкой и очень непростыми думами.

«Шар» завис над звездой МГУ. Совсем рядом, казалось, протяни руку — и достанешь, были металлизированные стёкла звезды, покрашенные в золотисто-желтый цвет. Кое-где стёкла отсутствовали. Зерна колосьев оказались большими. «Больше метра», — прикинул Володька и посмотрел вниз. Под ногами раскинулось здание в виде огромной буквы «Ж». Отсюда всё на земле казалось мелким и незначительным.

Основная антенна на звезде, несколько других на верхних колосьях и очень большое количество вокруг шара, на котором держится звезда. «Этот шар снизу был почти не виден, а антенны вовсе не видны», — отметил Николаев, открывая нижний люк и сбрасывая веревочную лестницу.

Как только он ступил на лестницу, почувствовал сильный ветер, который стал болтать его в воздухе. Теперь многое будет зависеть от мастерства Гаргара — сможет ли он удержать аэростат неподвижно, чтобы не только не задеть антенны, но и чтобы Володька успел спуститься на перила горизонтальных лучей звезды.

Николаев стал быстро спускаться вниз, пытаясь противостоять ветру. Тут же из другого люка на канате пополз груз. Володька спрыгнул на один из горизонтальных лучей и помахал рукой, показывая, как лучше повернуть аэростат, чтобы легче было принять груз. Через две минуты груз был принят, и аэростат стал подниматься вверх, чтобы потом начать спуск возле крыльца со стороны Ломоносова для полной разгрузки.

Рейсы в МГУ Крылатский анклав совершал систематически, ведя торговлю с общиной «студентов», как называли себя заражённые, проживавшие в здании. Община в основном поставляла анклаву продукты питания, а также найденные в зданиях университета артефакты. А анклав, в свою очередь, обменивал их на оружие, медикаменты, одежду.

Торговые отношения завязались давно. Но что было более ценным, так это вот эти самые антенны дальней связи, через которые анклав мог иметь связь с различными анклавами и бункерами, узнавая новости о жизни других. Здесь же располагалось оборудование для перехвата переговоров других анклавов, благодаря которому удавалось разгадать многие секреты и выжить. Вот это самое оборудование Володьке и предстояло модернизировать, замкнуть его напрямую на Крылатский анклав, а также на аэростат.

«Так, что там первое в инструкциях Игоря Эдуардовича и Гаргара?» Николаев закрепил лямки рюкзака фиксатором и стал подниматься по звезде к антенне. Тренированное тело выполняло подъём, а мысли вращались возле «шарика», как ласково называли анклавовцы аэростат, точнее, возле Инги. Он глянул вниз: аэростат, похожий на маленький воздушный шар, завис над крыльцом. За его сферой не было видно, как проходит разгрузка, но Володя прекрасно представлял себе это. За годы сотрудничества всё было отработано до мелочей, несмотря на то, что общинники часто менялись — жили они, к сожалению, недолго, часто мутировали, и тогда их, как везде, убивали. К этому все привыкли, но Николаев привыкнуть не мог. Он не хотел привыкать к мысли, что Инга и Густав могут мутировать, и тогда ему как командиру придется их застрелить.

Поднявшись к антенне, он закрепил себя тросом и, отбросив лишние мысли, стал крепить аппаратуру в той последовательности, как делал это на многочисленных тренировках на земле. Гаргар собирался сам установить оборудование, но было решено, что это всё же сделает Николаев. К такому решению пришли после того, как провели тесты на физическую выносливость. Гаргар очень огорчился, что не прошел их, и вначале в бункере, а потом на поверхности стал гонять Володьку, добиваясь от него полного автоматизма движений.

— Гаргар — Штирлицу. Аппаратура установлена. Канал переключен. Проверка связи.

— Клён — Штирлицу, — вместо Гаргара ответил Константин Фёдорович, — с частью задачи справились. Гаргар, слышите нас?

— Слышу, слышу. Погрузку закончил. Вылетаю. Штирлиц, вернусь через три часа. Будь готов. Привет Профессору!

— Взаимно, — прозвучал в «ухе» немного хриплый голос Профессора.

Гаргар рассмеялся:

— Здравствуйте, Профессор! Извините, зайти не получится, спешу.

— Извиняю. Мы поговорим о вас со Штирлицем, — Профессор тоже засмеялся.

— Штирлиц, через три часа внизу. Сообщи о полной установке оборудования.

— Сообщу. — Володька отсоединил страховочный трос, намотал его на пояс. Теперь предстоял восьмидесятиметровый спуск со шпиля вниз, а потом до тридцать третьего этажа по винтовой лестнице.

Владимир, спустившись на луч звезды, упаковал в опустевший рюкзак хрупкое оборудование, которое ещё предстояло установить на тридцать шестом и тридцать пятом этажах. Застегнул фиксаторы рюкзака, закрепил сзади три контейнера с менее хрупким оборудованием, бросил взгляд на уходящий на северо-запад аэростат и начал спуск. Володька аккуратно, пытаясь не задеть контейнерами конструкцию, спускался по металлическим лестницам, радуясь, что, когда планировали эту операцию, остановились на спуске, а не на подъёме.

«С таким грузом вверх пришлось бы делать несколько ходок, а вниз — вполне нормально, перехватывай только перекладины да следи, чтобы не зацепиться контейнером, — размышлял Володька. — Сейчас установлю оборудование, а потом к Профессору».

Профессор на протяжении тридцати с лишним лет был главой общины «студентов». Для многочисленных родившихся в университете общинников он был сродни Богу, чему-то вечному и постоянному, которое всегда будет с ними. Все знали его и называли не иначе как Профессор. Никто точно не мог сказать, сколько ему лет. Он просто был «постоянной константой», как он сам себя в шутку называл. Крепкая фигура, внимательные серые глаза под седыми бровями, седые же, когда-то курчавые волосы. При ходьбе он опирался на палку с тяжёлым набалдашником, но, по мнению Володьки, это скорее было данью давней привычке, чем необходимостью. Володька был очевидцем, когда Профессор, зажав палку в руке, споро сбегал по бесконечным лестницам университета. Правда, он утверждал, что походы вниз, а потом наверх ему уже тяжелы.

Жил он в Ротонде на тридцать третьем этаже, вход в которую для большинства «студентов» был не только запрещён, но и невозможен, поскольку лестничные пролеты перекрывали несколько дверей и решеток с кодовыми замками. Профессор рассказывал, что в старые времена ко входу в Ротонду с двадцать восьмого этажа ходил специальный лифт, но он остановился, когда прекратилась подача электричества в здание. Сейчас на «лапах» бывших жилых секторов стояли ветроэлектростанции, а на плоских крышах — солнечные батареи, но их энергии хватало только для освещения, обогрева и приготовления пищи, а не для подъёма и спуска лифтовой кабины. Володька подозревал, что большинство «студентов» даже не догадываются не только о функциональном назначении лифтов, но и об их наличии.

Размышляя, Николаев добрался до входа на тридцать шестой этаж. Поколдовал возле замка, набрав код. Толкнул тяжёлую металлическую дверь: «Вот оно, царство технологий и артефактов, недостижимых для многих живущих в Москве!» Володька вошёл, дверь за ним мягко щёлкнула, закрывшись. Сразу вспыхнули электрические лампы. Всё помещение было заставлено металлическими ящиками, почти такими же, как в епархии Ахмада — в компьютерной бункера. Только там были комплектующие «Ломоносова», а тут — аппаратура несколько иного рода.

— Гаргар Штирлицу. Я на тридцать шестом.

— Штирлиц, смотри внимательно. На каждом модуле имеются буквенное и цифровое обозначения. Ищи: четырнадцать восемьдесят восемь. Будь внимателен.

— Модуль нашёл. Открываю.

— Включи камеру.

Володька снял контейнеры и рюкзак, затем толстые резиновые с металлической нитью перчатки, оставшись в тонких резиновых, на поверхность которых был нанесён папиллярный узор. Чьи это были отпечатки пальцев, Володьке было очень интересно, но найти инфу даже в «Ломоносове» не удалось. Он поднёс руку к окошку датчика, приложил вначале указательный палец, затем все остальные по очереди, завершив большим.

Дверь зажужжала и открылась. Николаев вновь надел толстые перчатки, открыл контейнеры, начал доставать электросхемы и соединять с имеющимися в модуле. Толстые перчатки здорово мешали, поэтому он вновь снял их и стал работать в одних тонких, стараясь не причинить вреда рисунку отпечатков пальцев.

За десять минут непривычной работы он устал больше, чем если бы три раза поднялся на звезду МГУ и спустился обратно. Игорь Эдуардович и Ахмад, контролируя его действия через камеру, давали советы. Работа с модулем была завершена и проверена, дверь закрыта. Володька с облегчением надел рюкзак, подхватил контейнер и пошёл к двери в противоположной стороне комнаты. На следующем этаже операция повторилась.

Наконец работа была завершена, и воспрянувший духом Штирлиц быстро спустился к входу на Ротонду. В его рюкзаке осталось только несколько книг из библиотеки ЦИТО, о которых просил Профессор, и несколько упаковок с лекарством, изготовленных лабораторией Цессарского специально для него. Контейнеры были сложены и превратились в обычные пластины.

Володька спустился на площадку и подошёл к двери в верхнем этаже Ротонды. Не успел нажать на звонок, как дверь открылась. На пороге стоял Профессор, опираясь на неизменную палку.

— Здравствуйте, душа моя! — сердечно приветствовал его Профессор. — Как прошла операция? Хотя можете не отвечать, знаю, что успешно, слышал. Проходите, прошу вас.

— Здравствуйте, Профессор.

Николаев обвел взглядом помещение. С прошлого раза тут ничего не изменилось, как, очевидно, не менялось уже в течение многих лет.

Ротонда представляла собой цилиндрическое двухуровневое помещение, оканчивавшееся куполом с мозаикой. Володька поднял голову: мозаичная звезда, как всегда, туманно светилась в высоте. Верхняя часть Ротонды была разделена на несколько частей. В секторе сразу за дверью была кухня, потом шёл кабинет, потом гостевая комната. И так по кругу, до спальни Профессора.

Володька посмотрел вниз. На первом уровне Ротонды тоже всё было по-прежнему: посредине рядами стояли стулья, чернели мониторы, за колоннами вдоль высоких окон и между ними находились столы и шкафы с книгами и фотографиями. На полу между колоннами и на широких подоконниках вперемежку с горшками с цветами стояли ящики с петрушкой, укропом и редиской. Одна из колонн была обвита огуречником, огурцы свешивались, топорщась пупырышками.

— Душа моя, жаль, что вы сейчас не можете попробовать моего огурчика! Но не переживайте, я дам их вам с собой. Они очень хорошо растут в этом помещении, потому что на окнах ещё в прежние времена было вставлено фотогальваническое стекло. Как раз перед трагедией — в качестве эксперимента. Оно не только пропускает свет, но и концентрирует тепло. Да что я вам объясняю: насколько я информирован, у вас в анклаве такие стекла тоже не редкость.

— Вот лекарства, передал Константин Фёдорович, — спохватился Володька, — а это книги, которые вы просили.

Профессор аккуратно взял книги, прочитал названия, погладил корешки.

— Это то, чего как раз не хватает для моего исследования. Знаете, душа моя, я раньше занимался исследованием проблем интеллигенции, а теперь понял, что только обучение студентов, формирование их сознания, общение с ними были для меня определяющими. Да ты садись, на меня не смотри. Я буду говорить, так как привык обучать. А теперь поговорить практически не с кем. А из интеллигентов-идеалистов остались только два человека: я да ваш Клён…

— Константин Фёдорович? — уточнил Володька.

— Да, душа моя, он. Причём он даже больший идеалист, чем я! Когда я работал в МГУ профессором кафедры, мне блокировали доступы на мои страницы учёных официальных сайтов, запрещали иметь собственный сайт. Но к тому моменту я уже был закалённым бойцом. Наверное, в жизни каждого человека бывают моменты, когда нужно сделать принципиальный выбор, и этот выбор круто меняет умонастроение, а возможно, и представление о мире. У меня такой момент наступил в момент начала перестройки, в 1985 году. Хотелось верить в «очищение социализма от бюрократической накипи», но эта накипь, как оказалось, никуда не делась. Я тогда работал доцентом кафедры в Волгоградском университете и был председателем профкома. Впрочем, ты, наверное, не знаешь, что такое профсоюзы?

— Знаю, Профессор. У нас историю ведёт Воронов, который нам всё доходчиво разъясняет.

— Ну, тем лучше, не надо долго объяснять. Так вот, ректор университета уволил одного преподавателя. А мы, пятнадцать преподавателей, не согласившись с этим, написали письмо в ЦК КПСС. Что такое ЦК КПСС, надеюсь, тоже знаешь?

— Знаю, — подтвердил Володька.

— Так вот, наше письмо было спущено на решение ректору, на которого мы жаловались. Было срочно проведено общее открытое партийное собрание коллектива университета и принято решение нас всех, пятнадцать человек, уволить с работы и выгнать из партии. Самым жутким тогда для меня стало то, что вчерашние мои друзья, товарищи и приятели, активно выступали за моё исключение и увольнение. Не умереть от горечи потери прекрасных иллюзий было трудно, но все же удалось. Мы тогда написали ещё одно письмо в ЦК. В конечном итоге нас всех восстановили и на работе, и в партии. Я заплатил тогда все взносы вплоть до девяносто первого года, из партии не вышел, как некоторые, и считаю, что по сию пору состою в ней. А потом сорок лет научно-преподавательской работы… Знаете, душа человека бессмертна, а физическое тело порой по неожиданным причинам даёт сбой. Так случалось со мной не раз: были планы, надежды, проекты, но смертельная опасность нависала внезапно. Перенес ишемический инсульт, инфаркт, заболевание почек, а поди ж ты, жив! Спокойно поднимаюсь на мою верхотуру. Чувствую в себе такие силы, какие в молодости не чувствовал. И теперь, душа моя, я спокоен, как лосось после нереста, — Профессор рассмеялся.

Володька выглянул в окно. Далеко внизу блестела лента Москвы-реки, возле которой еле угадывалось движение мутов. Он сел в кресло у окна, слушая Профессора и изредка посматривая на пространство перед рекой.

— Да, тут у меня отличный наблюдательный пункт, — уловил интерес Николаева Профессор. — А благодаря специалистам вашего анклава удаётся поддерживать и работу круговой камеры наверху, поэтому нападения мутов для нас давно уже не становятся неожиданностью.

— А ночью?

— И ночью тоже. Ваш Ахмад камеру несколько модернизировал, теперь если она засекает какое-либо движение, то сообщает об этом звонком. Да, о чём я?.. Я часто и долго работал на пяти работах, просыпался рано, ложился поздно, боялся что-то пропустить в житейской суете. А сегодня в полной мере осознаю, что последний стакан воды в жизни не так уж и нужен. Гораздо важнее вовремя осознать собственную востребованность для счастливой жизни других. Теперь я счастлив, я нужен моим детям, моим «студентам», которым без моего руководства и направления придется ох как туго! Запомни, Володя, так в жизни всегда: не знаешь, где найдёшь, где потеряешь! Эта всеобщая человеческая трагедия привела к великому осознанию жизни. Поверь, ничего не делается просто так. В конечном итоге она приведёт к очищению населения планеты!.. Но что-то я за разговорами забыл о деле… — Профессор засуетился, собирая необходимые для передачи в бункер вещи. — Я сейчас черкану несколько слов Клёну, а вы, душа моя, будьте любезны спуститься вниз и нарвать огурцов и зелени. — Профессор вынул из подставки ручку.

— Какой у вас чудный письменный прибор! — удивился Володька, рассматривая серебряного цыплёнка на будто светящемся изнутри камне цвета молодой травы.

— А, это агент Цыплаков! Его наша непоседа Василиса где-то нашла. Материал — волокнистый нефрит.

Володька спустился на первый уровень Ротонды, нарвал огурцов, пощипал зелень и стал бродить между шкафов с книгами, рассматривая корешки и фотографии. За этим занятием и застал его голос Игоря в «ухе»:

— Штирлиц Гаргару. На подлёте. Будем через пятнадцать минут. Профессор, будьте готовы принять груз.

— Хорошо, — Профессор уже с контейнером в руках спешил вниз.

Николаев пошёл ему навстречу, забрал контейнер.

— До свидания, душа моя, — Профессор пожал ему руку, — я вас провожу только до двери. А дальше отдам распоряжения Александру Григорьевичу, он проследит, чтобы всё было нормально.

Профессор довёл Володьку до двери, внимательно осмотрел через видеокамеру пространство перед ней. Только после этого отодвинул засовы, набрал код и открыл дверь.

— Да, чуть не забыл, передайте Клёну, — он протянул четверть листа, исписанного убористым почерком. — Только, пожалуйста, положите так, чтобы не попало в чужие руки.

Володька сложил листок пополам, расстегнул молнию на внешнем кармане комбеза и сунул туда лист бумаги.

— До свидания, Профессор.

На площадке как из воздуха материализовался тридцатипятилетний Александр Григорьевич Лукашенко — второй, после своего отца Григория Евстафьевича, помощник и заместитель Профессора. Они спустились на три этажа, Лукашенко открывал бесчисленные двери, потом начался бесконечный спуск по лестнице, перекрытой на каждой третьей площадке решётками.

Когда они спустились на первый этаж, то через холл в Шайбу уже вносили груз, снятый с аэростата. Володька оглянулся вокруг. Шайба с его последнего посещения разительно изменилась: мрамор колонн и пола был отчищен до блеска.

— Мы решили, что пора сделать уборку, — заметив его взгляд, сказал Лукашенко. — Начали с холла и Шайбы, потом дойдём и до остального.

Перед Володькой предстал холл, стены и полы которого также сверкали отполированным мрамором.

— Профессор говорит, что на момент заражения они такими чистыми не были, — не смог не похвалиться Александр.

Погрузка уже заканчивалась.

— Явился не запылился! — приветствовал его Игорь. — Давай поднимайся, принимай командование. А я буду испытывать то, что ты там на звезде наворочал.

Николаев помахал рукой высунувшейся из окна Инге, быстро поднялся по верёвочной лестнице. Проследил за тем, чтобы груз был закреплён, лестницы убраны, лебёдки зачехлены, и только тогда повернулся к штурвалу.

— В добрый путь, — раздался в «ухе» голос Профессора.

— Счастливо оставаться! До встречи!

Аэростат взмыл вверх. Главное здание МГУ пошло вниз. Местами большая керамическая плитка стен была закопчена пожарами, но нигде не отвалилась. Володька посмотрел на шпиль: звезда в венке из колосьев, установленная как символ мирного труда несокрушимой силы советского народа, золотилась в лучах заходящего солнца. Даже отсюда, с высоты, не было видно, что местами на ней отсутствует стекло. На фронтоне здания сохранились гербы, золотые колосья и скульптуры. Большие часы, как и прежде, отсчитывали время.

Володька повернул штурвал, направляя аэростат на северо-запад: необходимо было до темноты вернуться в анклав.

Мальвина дёрнула плечиком: «Опять эта повинность в огороде! Там одни придурки: или зары, или свои такие же чокнутые — полют, поют. Гадость! И я должна, как все, там выдрючиваться! Нет бы папашке стукнуть кулаком по столу, быстро бы освободили от работы! Поставили бы меня начальницей!» Она улыбнулась, представив, как в туго обтягивающем фигуру комбезе, с плёткой в руке, стоит на возвышении и наблюдает за всеми, и плёткой их, плёткой!..

Оглядев себя в зеркало, она собрала в хвост чёрные густые волосы: «Нет, надо заплетать или закалывать, иначе этот дурацкий шлем не наденется! Ну, кому это нужно, чтобы я, дочка самого Тер-Григоряна, вкалывала как чернорабочая?! Дураки придумали распорядок и распределение работы! В шлеме как горгона. КБЗ висит как мешок — ни груди, ни попы не видно! Идиотство!»

Мальвина повернулась боком, поправила футболку: «Надо найти у матери то чёрное платьице! Классно будет смотреться!» Она вспомнила, что мать спрятала это платье в шкаф на верхнюю полку, в самый угол. Мальвина подставила стул и стала рыться на верхней полке: «Йес!» Быстро сняв и брезгливо отбросив в сторону футболку и мешковатые брюки, Мальвина надела платье. Опять покрутилась перед зеркалом, рассматривая своё отражение: «Класс! Всё-таки в прежние времена понимали толк в одежде! Маленький кусок черной тряпки, а как всё подчёркивает: и грудь, и ноги, и попу…» Она извернулась перед зеркалом, пытаясь рассмотреть спину.

— Мальвина, ты ещё здесь?

Одышливо передвигаясь, в комнату вошла мать, некоторое время смотрела на дочь, потом вдруг села на стул и заплакала.

— Ма, ты чего? — Мальвина замерла на миг, потом бросилась к матери. — Ну, если тебе жалко, я сниму это платье!

— Да не жалко… Просто это платье я надевала в тот вечер, когда… — мать опять заплакала. — Ты в этом платье так на меня похожа!

Мальвина с сомнением посмотрела в зеркало: она, стройная и длинноногая, и мать — располневшая, с седыми, неаккуратно зачесанными волосами.

— Ты думаешь, я всегда была такой? — мать вытерла слёзы, улыбнулась. — Это же платье носила когда-то я. Тебе не приходило в голову, что и у меня была такая же точеная фигурка, как у тебя? — Она встала, погладила дочь по голове: — Глупенькая, когда я оказалась в этом бункере, мне было почти столько лет, как тебе сейчас. Это платье из той моей жизни. Если бы не вирус, я могла бы быть самой богатой женщиной России. Знаешь, что этот бункер построен на деньги твоего деда? Он фактически был его, Элькин-то исчез. Дуче мог только пошевелить пальцем и стать главным правителем, тогда бы и мы жили по-другому. А он вместо этого все дни проводил у постели Альберта и забил на всё!

Мальвина с удивлением смотрела на отражение матери в зеркале: глаза её горели, на щеках появился румянец. «Да, действительно, мы с ней были бы очень похожи, если бы она не была такая толстая!» — подумала девушка отстранённо.

— Ты, доченька, можешь взять это платье, но сейчас у вас совсем иная мода, платья никто не носит. Забыли, что такое модная и хорошая одежда…

— Мам, ты бы сказала отцу, чтобы он освободил меня от работ на огороде. Я задыхаюсь в этом противогазе, — жалобным тоном попросила Мальвина, прильнув к плечу матери, но исподволь наблюдая за ее реакцией.

— Опять ты, Мальвинка, за своё? — в комнату вошла Виолетта. — Давай, быстро снимай эту тряпку, а то не успеешь ко времени! Опять отцу будут выговаривать, что семья пользуется его положением.

— Тебе хорошо говорить, ты попала в лётный отряд, а я пойду полоть огороды! — захныкала Мальвина.

Виолетта покачала головой:

— Ты, может, забыла, так я тебе напомню, что сегодня вместе с тобой иду на огороды. Все мы должны работать на благо общества!

— Ну ты, Виолетка, и тю-тю! — Мальвина покрутила пальцем у виска. — Правильная, блин! Да и чего тебе не быть правильной? Мужа себе отхватила красивого, в лётном отряде красуешься! А мне огород полоть?!

— Так ты бы училась да стремилась к чему-нибудь, кроме как вертеть задницей перед мужиками да красоваться перед зеркалом!

— Девочки, не надо ссориться, — попросила мать. — Давай, доченька, я помогу тебе переодеться…

Таша захлопотала возле младшей дочери. А Виолетта, быстро одевшись в защитного цвета комбез, унеслась из комнаты. Мальвина проводила сестру долгим взглядом:

— Нет, ну почему так: на Виолетке даже этот мешок смотрится как дизайнерская тряпка!

— Тебе, доченька, тоже очень к лицу комбинезончик! Вот смотри, я его тут ушила. Он теперь будет подчёркивать талию…

— Все равно не хочу! — Мальвина затопала ногами.

— Ты ещё не оделась? — в дверь просунулась голова Виолетты. — Можешь тянуть время. Это у меня есть индивидуальный КБЗ, а тебе придётся, очевидно, надевать что останется…

«А ведь точно!» — Мальвина молниеносно надела комбинезон и выскочила из комнаты, помахав матери: — Пока!

Она не хотела, чтобы было как в прошлый раз, когда она с опозданием явилась к санпропускнику и ей достался самый старый костюм бакзащиты. Обогнав Виолетту, она побежала к выходу из апартаментов.

С крыши здания ЦКБ хорошо просматривалась вся территория анклава: огороды, сад, огромный луг с шестом посредине и ангаром, на горизонте — часть поселения Внешнего города в бывшем коттеджном посёлке, затем лес. Инга стояла и напряженно вглядывалась в даль, туда, куда на рассвете шесть часов назад ушёл аэростат. Она очень жалела, что её не допустили к полёту, и ругала на чём свет стоит собаку Ямку, по вине которой поранила ладонь. Тут же почувствовала, как в бедро ткнулась огромная голова. Ямка снизу преданно смотрела в глаза, из пасти капала слюна.

— Ну, когда уже я тебя приучу к порядку? — спросила сенбернара Инга. — Ты уже, можно сказать, не щенок, опять обсопливилась. Ну когда я научу тебя подбирать слюну? Одни от тебя неприятности! Вот если бы не стала с тобой играть, так летела бы сейчас как птица с Густавом и Володькой! А то опять полетела эта мымра Виолетка, даже эта малявка Танька!..

Ямка обиженно задышала, огромным языком лизнула руку Инги.

— Это ещё хорошо, что меня изолировали только на неделю, — сенбернарша вновь боднула её головой. — Да ладно, не обижайся, сама виновата! — Инга потрепала Ямку по голове: — Ты у меня вон какая большая и красивая выросла, прямо собачья королева! — Инга отставила арбалет и присела на корточки возле собаки. — Вот ты какая! — потрепала за уши, за щёки. — Прямо замечательная!

Ямка прикрыла глаза и подставила голову, предлагая Инге гладить дальше.

— Нет, моя красавица, мы с тобой на карауле. Охраняй!

Инга выпрямилась, подхватила арбалет и огляделась по сторонам. Ямка тоже закрутила головой, шумно вдыхая воздух, показывая хозяйке, что она тоже бдит.

Ямка попала к Инге год назад совсем крохотным щенком. Инга натолкнулась на него в лесу, куда отправилась собирать лекарственные коренья. Он был совсем крошечным, истощённым и уже не скулил, а только открывал розовый рот. Как новорожденный щенок оказался в лесу, Инга не знала, но когда увидела его, у неё сердце чуть не разорвалось от жалости.

Она осторожно взяла его в ладони, стала гладить слепую мордочку. Щенок ухватил её за палец и стал сосать, видимо, приняв за материнский сосок. Инга отобрала палец, чтобы достать фляжку с водой, щенок застонал. Она быстро намочила палец водой и дала щенку, потом опять намочила. Напившись, щенок свернулся у нее в ладонях и уснул. Инга осторожно переложила его за пазуху, подхватила арбалет и, оставив все дела, побежала домой.

Выхаживала щенка долго. Соорудив ему соску из пальца резиновой перчатки, отпаивала козьим молоком. Когда он подрос, расчесывала его и играла. Чуть позже стала обучать командам. Щенок платил ей сторицей. Он не спускал с нее глаз, ловил каждое слово и каждый взгляд. Инга выдрессировала его настолько, что, какой бы приказ она не отдала, он его безусловно выполнял.

— Тебе давно пора своих детей тетешкать, а не щенка, — недовольно ворчала мать, но тоже старалась лучший кусок сунуть маленькому пушистому комочку.

Впрочем, мать и ворчала-то так, чисто для профилактики, не сильно, настаивая на замужестве дочери. Особенно после того, как скоропостижно умерла жена Густава, а потом и двое его детей.

Зары жили недолго. Семья Инги, пожалуй, была единственной из долгожителей. Матери было около шестидесяти, а им с Густавом этим летом исполнилось по тридцать одному году. Среди других заров они считались стариками. Но и отличались от них разительно: высокие, светловолосые, с синими глазами. Они умели читать и писать, знали архивные английский и немецкий языки. Хорошо стреляли. И самое главное, они с Густавом были зачислены в команду летчиков аэростата, что сразу же поставило их на одну ступень с незаражёнными.

Широкоплечий Густав был красавец, мать всегда говорила, что он — вылитый Кондор. Но Инга как-то в это не верила, хоть и часто натыкалась на фотографии отца, во множестве развешенные по стенам коттеджа. Густав, правда, был на него очень похож, но Инга отца совсем не помнила. Для нее отцом навсегда стал Крас — капитан Краснов, которого она помнила с самого детства, который опекал их и заботился, к которому она в детстве бегала за утешением, когда суровая мать её наказывала. Они с Густавом долгое время строили планы, чтобы их мать вышла замуж за Краса. Глаза Инги увлажнились. Она вспомнила, как погиб Крас, спасая ребенка заражённого.

А мать любила и до сих пор ещё любит этого неизвестного ей человека по имени Кондор — их с Густавом отца, улетевшего почти сразу после их рождения на поиски сыворотки от вируса. Инга поняла мать только тогда, когда сама незаметно влюбилась в друга детства Володьку Николаева.

Впрочем, была ещё одна долгожительница — Аиша Эттингер, материна закадычная подруга и бывшая начальница, которая вот уже много лет фактически рулила Внешним городом при постоянно сменяемых официальных руководителях, назначаемых из бункера или, как привычно стало говорить, снизу.

Ямка вдруг развернулась, подняла морду к небу и втянула воздух.

— Г-гав, — сообщила она Инге.

Инга насторожилась:

— Что «гав»? Ничего там нет.

— Г-гав, — продолжала настаивать Ямка, шумно вдыхая воздух.

Инга приставила ладонь к глазам и вгляделась в горизонт. Потом, вспомнив про бинокль, потянула за ремешок. Окуляры приблизили небо и вместе с ним маленькую точку. Инга заволновалась, выронила бинокль.

— Вот кулёма, — ругнула себя, — если бы не ремешок, разбила бы! Мать шкуру сдерёт! Отцовское достояние… — Опять поднесла бинокль к глазам. — Да, Ямка, ты была права на все сто процентов. Это они…

Инга внимательно оглядела в бинокль окрестности. Теперь от её наблюдательности зависело многое. Аэростату, конечно, муты не опасны, но всё же надо быть настороже.

Ямка развернулась в сторону выхода на крышу и заворчала. Инга вскинула арбалет. Из двери вначале показалась голова в шлеме, а потом и сменщик Андрей.

— Привет, сестрёнка! — Андрей поднял руку в приветствии. — Пришёл тебя сменить.

— Ну, наконец-то! Еле дождалась. Юго-запад идёт наш аэростат, остальное тихо и чисто.

— С чего взяла, что наш?

Инга долгим взглядом посмотрела на Андрея: «Ну, не дебил ли? А чей же ещё?»

— Знаешь, Андрей, я его за это время так изучила, что узнаю, даже если ослепну. Да и подумай, у кого ещё есть аэростаты? Впрочем, я смену сдала, ты принял, поэтому наблюдай. Пока.

Инга помахала ему рукой и шагнула в дверь. Ямка неслышно мелькнула, опережая ее. На лестничном пролете возле окна девушка задержалась, вновь взяла бинокль и вгляделась в приближающуюся точку: «Нет, точно наш!» Потом, пошарив в кармане комбеза, достала маленькое зеркальце. Открыв футляр, оглядела вначале загоревшее лицо, потом тонкую шею, потом причудливую прическу из пепельных кос, ради которой пожертвовала двумя часами сна. Оставшись довольной увиденным, она рассмеялась и весело, через две ступеньки, побежала вниз. Бояться было нечего, Ямка заранее предупредит об опасности.

Выбежав на луг, Инга стукнула в дверь ангара, а потом, напевая: «Мед и пепел в твоих глазах, мед и пепел на моих губах, но кто бы он ни был, он не должен знать, кем ты была для меня», побежала к шесту, готовить причальные крепежи. За пятнадцать лет Инга выучила все песни с плеера, подаренного ей Володькой, напевала их всегда и пела громко, когда рядом никого не было.

Ямка вначале носилась рядом, потом, делая круги всё больше и больше, стала шнырять в подлеске, к чему-то принюхиваясь. Временами она поворачивала голову и смотрела на Ингу, всем своим видом показывая: «Не переживай, бдю!»

Аэростат, блеснув серебром на солнце, неожиданно появился в поле зрения, а потом очень долго приближался. Ямка носилась по лугу по траектории его движения, временами останавливаясь, принюхиваясь и радостно махая хвостом. Инга вся извелась, ожидая посадки. Она еле сдерживала себя, чтобы не заскакать от радости, как Ямка.

Наконец аэростат приблизился настолько, что стал слышен звук мотора. Из окна высунулся Густав и закричал:

— Привет, сестрёнка!

Инга замахала в ответ руками:

— Привет! Привет!

Снизу кабины открылся люк, змеей пополз причальный канат. Ямка стала прыгать, пытаясь ухватить его зубами. Инга засмеялась:

— Молодец, девочка моя! Помощница!

Поймав канат, она потянула его на себя. Из ангара выбежало несколько человек, подхватив канат из рук Инги, стали его крепить за столб. Инга отошла в сторону, пытаясь в лобовое окно разглядеть Володьку. Ямка улеглась у её ног, ожидая, когда можно будет приветствовать прилетевших.

Первым показался Густав. Он прикрепил веревочную лестницу, но не стал по ней спускаться, а спрыгнул на траву. Ямка тут же подскочила, поставила лапы ему на плечи и стала лизать лицо.

— Фу, Ямка, фу, — Густав пытался увернуться от нее, но остановить собачью радость было невозможно.

По лестнице споро, невзирая на костюм бакзащиты, спустилась Виолетка, за ней показалась Танька. Ямка, оставив Густава, настороженно заворчала — Таньку она, как и её хозяйка, не одобряла.

— Фу, Ямка! — Собака отошла от людей подальше, и Инга получила возможность обнять брата. — Я уже начала волноваться! Почему так долго? Что-то случилось? — Она из-за плеча Густава наблюдала, как Танька болтается на лестнице, не попадая ногой в петлю. «Вот выдра! — с неприязнью подумала Инга. — Могла бы подождать, когда всё будет подготовлено и аэростат пришвартуют».

— Да нет! Долго грузились. Потом ветер был встречный. Один мотор не справляется, надо сказать Гаргару. Погоди-ка… — Густав подошёл к верёвочной лестнице и стал придерживать её, похлопав по мощной спине Ямку: «Уйди, дай человеку спуститься».

Ямка немного сдвинулась в сторону, но старалась держаться так, чтобы находиться между Ингой и Танькой. Она прекрасно чувствовала настроение хозяйки и предпринимала свои собачьи охранные меры, неотступно следя за посторонней девушкой.

Наконец аэростат обрёл опору, и Густав вновь поднялся в кабину, чтобы начать разгрузку. Инга увидела, что по лугу широко шагает Гаргар — он неизменно встречал возвращающийся аэростат. Тот летал уже год и был переходным этапом между воздушным шаром и управляемым дирижаблем. Скорее даже тепловым дирижаблем, воздух в котором подогревался паровой турбиной, работавшей на солнечном аккумуляторе. Инга вспомнила, как они колдовали над ним, «выводили» его, как ребёнка, бегали за ним по лугу, экспериментировали, чтобы всё сбалансировать и заставить летать…

— Привет, сестрёнка, — поздоровался Густав с Ингой. — Как мама?

— Гарик, ты бы запретил ей охотиться с аэростата, — попросила девушка.

— За маму переживаешь или за аэростат? — глаза Игоря под стеклом шлема блеснули.

— Да это же жизни никакой нет! Она же пытается и нам давать указания, как управлять аэростатом. Хорошо, что опасается Володьку, а так бы отобрала у него штурвал.

— Значит, за аэростат переживаешь, — рассмеялся Гаргар. — Я ей скажу, чтобы в управление не вмешивалась под страхом отлучения от охоты. А запретить не могу. Она одна поставляет мяса больше, чем все остальные наши охотники, да и не в моей это компетенции. Попроси Аишу, может, она её вразумит.

— Ага, вразумит! Она ещё и поощрит подругу. Я уж лучше помолчу…

— Ну, девочки, — обратился Игорь к Виолетте и Тане. — Как полёт? Какие нарекания?

Татьяна раскрыла было рот, чтобы ответить, но Виолетка слегка ударила её пониже спины.

— У нас как у штурманов и стрелков нареканий нет, но, полагаю, что у Густава и командира будут предложения. Вам необходимо поговорить с ними, — чётко отрапортовала Виолетта, из-под стекла шлема стрельнув карими глазами на Гаргара.

С нахождением Виолетки в их лётном расчете Инга смирилась. Виолетка появилась в поле её зрения лет пять назад, когда пожелала стать следопытом. Вместе с ними проходила спецподготовку для будущего полёта на аэростате. И хоть и поглядывала на Володьку с интересом, но никогда никаких явно выраженных симпатий к нему не проявляла. Инга, правда, иногда замечала в её глазах какую-то затаённую боль, когда Виолетта смотрела на Володьку, но через секунду та уже радостно смеялась, и её глаза светлели. Потом Виолетта вышла замуж и исчезла года на полтора. Потом появилась ещё более красивая, с горящими глазами и бесконечными рассказами о своём маленьком сыне. Инга подозревала, что внизу в бункере Виолетта, напротив, всем рассказывает только о полётах и о том, что видела за день на поверхности.

«Ну, слава аллаху, наконец-то разгрузку окончили», — Инга, увидев, что Володька легко спрыгнул на землю, поспешила к аэростату.

С противоположной стороны к нему рванула Танька:

— Командир! — но тут же замолчала и остановилась. Перед ней стояла Ямка и смотрела ей в глаза.

— Не бойся, — Густав взял Татьяну за локоток и потянул в сторону, — она не кусается, но не любит, когда нарушают субординацию.

Володька шагнул к Инге:

— Привет, сестрёнка! Это тебе.

Инга на миг застыла, с трудом оторвала взгляд от его глаз. Володька протягивал ей крупную ромашку. Девушка зарделась:

— Какая большая!.. Спасибо! — она поднесла цветок к лицу и вдохнула его запах.

— Какая же ты, Инга, счастливая, что можешь понюхать цветок! Мне иногда так хочется снять шлем… Мама рассказывала, что воздух бывает таким сладким, пропитанным ароматами цветов и деревьев. Она тоже очень сильно скучает по нему…

Инга протянула ему цветок обратно:

— Отнеси Оленьке.

— Нет, — Володька отвел её руку с цветком, — это только тебе!

Она наклонила лицо над ромашкой, пытаясь унять бешено колотящее по рёбрам сердце. И была рада, что к ним подошёл Гаргар.

— Ну, как полёт, Владимир? Есть нарекания?

— Нет, Игорь, нареканий больших нет, но надо попробовать поставить еще один движок. На одном аэростат плохо лавирует против ветра. Нас чуть не перевернуло на обратном пути. Хорошо, были загружены под завязку, тяжелы, а если бы по дороге туда, то покувыркались бы.

— Хорошо, это обсудим вечером. — Игорь повернулся ко всем: — Подготовьте предложения, вечером на видеоконференции всё обсудим. Вы, ребятки, идите, а я прослежу, чтобы эти архаровцы, — он кивнул на молодых людей, копошившихся возле аэростата, — без проблем завели его в ангар. Да, хочется посмотреть, что они сделали по шарам. Встретимся вечером.

Это был обычный зикр — прославление Всевышнего, уединённое действо вместе с учениками, не такое помпезное, как его публичные версии. Всё проходило более уединённо и более лично — всё было направлено на то, чтобы каждый понимал смысл слов, обращаемых к Всевышнему.

Клён с каждым годом всё отчётливее осознавал, что существование бункеров — вещь временная. Человечество не может жить под землёй постоянно: всё приходит в негодность, а производственной базы для создания чего-то нового нет, вот и получается жизнь на наследии прошлого. Как всё это знакомо! Так же, как и прежде, сильные мира сего стараются подольше прожить на этом наследии.

Но он надеялся, что можно будет адаптироваться к вирусу. Его ученики всегда были рядом: Мухаммед Блюмквист, доктор Аслам Надви, Амин Сикорский, Клебанов, Густав, Инга, Владимир — перечислять можно было долго.

У каждого из них была своя судьба и своя история. Доктор Надви заразился во время опытов с мутантами, его хоть и называли Хаким[14], но в тот раз он проявил неосмотрительность.

Доктору нужно было выяснить, что получится, если незаражённому привить запах заражённого. Этот метод срабатывал с запаховыми приманками для мутантов, но не подействовал, когда Надви решился применить его на себе. Поначалу всё шло гладко, мутанты не замечали его около пяти минут, но потом накинулись на него со всей яростью. Доктора еле удалось втащить на стену; итог — множественные укусы по всему телу. Хаким жил в своём новом состоянии уже два года, и о его ошибке напоминали только розовые шрамы по всему телу.

Как и всегда, сегодня читали вслух прекрасные строки Абн Арани, Руми, Атара и других выдающихся исламских мыслителей.

Доктор выводил высоким голосом:

Рядом с доктором сидел сухонький человек с аристократическими чертами, отдалённо напоминавший Феликса Дзержинского — это был Амин Сикорский. Этот однофамилец знаменитого вертолётостроителя так же, как и доктор Надви, был старым соратником Клёна. Бывший военнослужащий Войска Польского, Амин входил в контингент НАТО в Ираке и там был завербован Клёном. Во времена своей буйной молодости он вывесил польский флаг на Львовском областном совете и заминировал его, ибо Львов, по его мнению, был польским городом и подлежал передаче Польше. Сикорский никогда не менялся: он был старым фанатом «Гарбарнии», одного из старейших польских футбольных клубов; буйная молодость, драки на стадионах, частые приводы в полицию, затем военная служба в Ираке. Именно там, на базе «Эхо», он всё сразу понял и был очень сильно разочарован тем, что Польша просто следует и всегда следовала политике США; что польские парни гибли за интересы американских толстосумов; что его ребятами американцы прикрывались как пушечным мясом, как террористы, которые прикрываются заложниками, а потом толкали в СМИ и интернет чистую и красивую статистику. На дорогах Центрального и Южного Ирака, где польская армия первоначально контролировала пять иракских провинций, поляки оставили не только десятки подорванных на минах внедорожников и грузовиков, но и свою уверенность в том, что Войско Польское обладает всем необходимым для выполнения взятой на себя миссии борьбы против иракского сопротивления.

Тем не менее Сикорский был очень высокого мнения о польском народе. «Западные украинцы ведь не полякам прислуживали, — часто говорил пан Сикорский, посмеиваясь, — они прислуживали батракам поляков, потому что к самим полякам их бы просто не допустили». Клён как мог старался пресекать националистические поползновения в своей команде, так как необузданный и безмерный национализм может легко превратиться в геноцид, но Амин был прям и резок и не всегда размышлял над тем, к каким последствиям могут привести его слова.

Ещё одним старым соратником Клёна был Клебанов. История заражения Виталия Анатольевича была покрыта мраком, поговаривали, что однажды старик сам снял с себя защитный костюм, решив поваляться на траве. Многие считали, что Клебанов просто сошел с ума. С каждым прожитым годом он всё больше погружался в себя, и сейчас, на старости лет, казалось, что он живёт в своём собственном мире, где ему не нужен никто и из которого он выходит с большой неохотой.

Карпов-младший после длительного лечения и столь же длительных раздумий принял ислам. Всю бункерную революцию он пролежал в госпитале и старался впредь держаться подальше от политики. Но что-то подсказывало Клёну, что в тихом омуте по-настоящему тихо не бывает. Может быть, Карпов вёл себя так тихо, потому что находился в группе риска, а может, действительно решил прожить отпущенный ему Всевышним срок тихо и незаметно. Клён не знал, но понимал, что за эти годы карьерист Карпов, любимый сын знаменитого отца, сильно изменился.

У Мухаммеда Блюмквиста другая история, он родился заражённым, сейчас ему двадцать один год, и Клён с содроганием думал, что будет, когда он мутирует. То был истинный исполин, непреклонная сила, которую не остановить, громила ростом более двух метров. В прежние времена он стал бы отличным штурмовиком. Когда-то он входил в тусовку исламских радикалов анклава, но со временем остепенился и понял, что истинный джихад — это джихад внутренний, борьба с самим собой и укрощение навса, тёмной стороны своей души.

Кирилл Владимиров, он же DJ Smash-X, блестящий выпускник Гнесинки, один из самых популярных отечественных композиторов электронной музыки. Работал длительное время в лаборатории электронной экспериментальной музыки. Был звездой московских клубов, но после Эпидемии увлёкся духовными поисками, начал писать новую музыку и новые ритмы, и в конце концов пришел к исламу. Кто бы мог подумать, что под личиной типичного мажора, тусовщика и прожигателя жизни скрывается академически образованный музыкант, тонкий и чрезвычайно талантливый человек!

Аиша находилась здесь, вроде бы рядом, но в то же время на значительном отдалении. Она была как всегда печальна и погружена в себя. Казалось, что на неё продолжает давить гнетущее чувство вины — если бы не та охота с Миной пять лет назад… как глупо всё получилось! Видимо, запаховая приманка выветрилась, и на плечи Аиши упала белка, которая со страху умудрилась прокусить шланг дыхательной системы. Клён ведь предупреждал жену, что не нужно ходить на эти охоты, не нужно надевать старые ОЗК, но она его не слушала, ей хотелось вернуть себе былое чувство риска и опасности, а ОЗК был ей удобен и знаком.

Это были его, Клёна, мюриды, его талибан[15], его ученики, те люди, на которых он надеялся. Именно они должны были вести общину Внешнего города в будущее. Здесь, в подвале дома Вайсов, проходила их молитва, их обращение к Всевышнему.

Клён и Карпов были одеты в костюмы бакзащиты. А в случае необходимости подвал мог быть сразу изолирован от остального дома — выйти можно будет, только набрав на двери специальный шифр. Клён не боялся заразиться, но там, в бункере, у него было много незавершенных дел.

Времена меняются, и что-то подсказывало: тридцатитрёхлетняя идиллия скоро закончится. Слишком много анклав стал привлекать внимания, особенно в крайнее время… Да, сейчас такие времена, что не хочется лишний раз говорить «последний», ведь каждый день может стать по-настоящему последним.

Клён понимал, что в завершающую стадию вступает действительно важный этап Большой Игры, после которого последует очень важный поворот — либо к свету, либо во тьму.

Сейчас все эти Фархатовы, Малинины, Усупашвили, Нигматулины и прочие исполнители обмозговывают вероятность полёта на Готланд — что с этого можно поиметь и сколько. Потом они преподнесут все расчёты своим хозяевам, а хозяева уже спустят готовое решение. Даже приказ. В Ивлеве Клён не ошибся, Ивлев умеет грамотно закидывать удочку и следить за направлением мысли оппонента. Флюгер может очень пригодиться в этой борьбе…

Доктор Вильман, конечно, был большой грешник, но человечество получило то, чего было достойно. Это был новый Всемирный потоп — и сейчас важно сделать так, чтобы выжили лучшие, именно они должны вести человечество, вести его к свету и Истине. Только установив Истину и восстановив Справедливость, можно идти верным путём.

Что есть Истина? Она вечна, или же вечен только её поиск? Человек всю жизнь постигает Истину и хочет Справедливости. Но что, если Истина подобна Всевышнему и человек, в силу наложенных на него ограничений, не может её достигнуть? Или же беда не в человеке в общем, а в конкретных испорченных и порочных людях? Так и возгордиться недолго, а гордыня затмевает взор.

Ученики, совместно с Миной и Аишей, руководили Внешним городом. Клён даже подумывал о том, чтобы ввести Блюмквиста в Цензорскую комиссию анклава, но многие посчитали, что это будет слишком, — хоть Клён и объяснял, что Джамед Хан сможет присутствовать на заседаниях дистанционно. Община бункеров была против смешения властей. Тут же появились радикалы, кричавшие о том, что зар якобы принимает решения, не думая о будущем; он, может, на следующий день мутирует, а им с его решениями жить… Многие говорили, что Блюмквист вообще тупой штурмовик. Никто не желал отказываться от своих стереотипов — многие его боялись и поэтому ненавидели. А может, ненавидели потому, что были недостаточно хороши по сравнению с ним.

Клён заметил, что на старости лет стал слишком много философствовать, а надо бы работать, тонко работать, чтобы потом было кому записать плоды твоих размышлений.

Отзвучали последние аккорды, DJ Smash-X привычно принялся прятать гармонику в чехол. Ученики ещё несколько минут сидели молча, затем поднялись, но уходить не торопились.

Громада Блюмквиста нависла над Клёном. Было видно, что Мухаммеда это смущает, он старался ссутулиться, подогнуть колени, но все равно возвышался над Клёном на две головы.

— Имам, — пророкотал здоровяк, — мне не даёт покоя один вопрос.

— Какой, Мухаммед?

— Дочь Фишера… — Блюмквист замялся. — Она ведь вышла замуж не за мусульманина…

— А что ты имеешь против родноверов? — улыбнулся Клён.

— Она же предала нашу веру…

Взгляд Клёна моментально похолодел, стал жёстким. Казалось, он просвечивает Блюмквиста насквозь — знает все его страхи, грехи и сомнения. Клён помнил, сколько насмешек и упрёков досталось несчастному Ахмаду, как отвернулись от него его вчерашние друзья. Вот как глупы могут быть люди — они всегда желали стричь всех под одну гребёнку, они забывали, что в мире всё не может быть одного цвета, что нельзя человека к чему-то насильно принуждать. И тут опять эти заблуждения.

— Никогда так не говори! — отрезал Клён. — Да, её отец — мусульманин, но это не значит, что она тоже должна выйти замуж за мусульманина, ибо истинная вера рождается только в результате свободного выбора. Да и она сама никогда не отрекалась от ислама! Нет у нашей общины врагов страшнее лицемеров, они паразиты, они пользуются плодами нашего труда. При этом они лицедействуют, в них нет веры, нет убеждённости, только приспособленчество к определённым ситуациям. Запомни, только Всевышний сможет сказать, кто из нас ошибся, а кто в итоге оказался прав. Что касается веры, то человек должен нести наказание только перед Богом — люди его за это наказывать не должны.

— Простите… я не хотел…

— Ничего, мой мальчик, — взгляд Клёна потеплел, — только Всевышний имеет право судить людей и только он разберётся, кто из нас в итоге был прав. Гораздо важнее то, что внуки Ахмада вырастут хорошими людьми. Рождены они были в любви и взаимопонимании, а это важнее, чем вера. Запомни одно: хороший человек всегда остаётся хорошим человеком — независимо от веры. Лицемерие — более страшный грех, нежели неверие. А плохой человек так и подохнет скотом, и никакие обряды, никакое лицедейство ему в этом не помогут. Посмотри на Михася, на Лизавету — хорошие ребята, и это главное: эти дети — надежда нашей общины. Есть люди, которые неспособны заботиться об общем благе. Даже под угрозой уничтожения человечества как вида такие паразиты должны быть уничтожены!

— А как же Объединённый генералитет? — в беседу вступил Кирилл.

— Эти должны быть уничтожены в первую очередь, но сейчас они сильны. — Клён вздохнул. — Они построили надобщественную эксплуататорскую надстройку и не смогут выжить без своих рабов, в то время как бывшие рабы выживают вполне успешно — посмотрите на общину МГУ. Но генералитет будет всеми силами стараться воспрепятствовать этому.

— Но как, учитель? — удивился Блюмквист. — Как можно навязать свою волю людям наверху, сидя при этом в бункерах?

— Мальчик мой, у тебя доброе и открытое сердце. Уже сейчас они поставили своих агентов во главе подавляющего большинства московских общин. Не смогли они пока внедриться только в общину Аэропорта, в общину МГУ и к нам. МГУ защищаем мы, а аэропортовских они просто боятся. Но если всё будет так развиваться и далее, то падение этих общин — лишь вопрос времени…

— Как население других анклавов может им верить? — удивился Владимиров.

— Кирилл, когда-то я прочитал одну хорошую книгу. Там некий президент, великий и мудрый объединитель человечества, загнал его на космические станции, где его можно было контролировать. Здесь у нас роль станций выполняют бункеры, а человечество в массе своей похоже на стадо овец: им всё равно, кто их пасёт, — лишь бы луга были сочны да не было волков. Населению остальных бункеров кажется, что их политики и генералы — герои, спасающие человечество. Это подкрепляется различного рода образовательными программами и пропагандой. Дети мои, вы не представляете, как легко можно скрыть правду, разбавив её лёгкой и приятной ложью, демонизировав и вирус, и саму фигуру доктора Вильмана, исказив все возможные мотивы и выставив себя в самом лучшем свете…

— Но откуда вы всё это знаете?

— Когда-то давно у меня был агент в Израиле — генерал Моисей Исаакович Броцман. Он меня и предупредил о начале Эпидемии. Броцман говорил, что евреи давно занимаются разработкой бактериологического оружия против арабов, так что применение израильтянами этого оружия было лишь вопросом времени. Вильман их опередил, и они получили своё. Во времена до Эпидемии в Израиле о Вильмане знали всего два человека. О том, что такое оружие будет изготовлено рано или поздно, знали практически все президенты государств, и они готовились к этому… — Клён прокашлялся. — Но я отвлёкся. Сейчас Объединённый генералитет стаскивает к себе все ценности и ресурсы. Не удивлюсь, если на их подуровнях хранятся старинные произведения искусства, объекты культурного наследия России. Эти генералы — сволочи, которые заботятся только о том, чтобы продлить своё удовольствие, затуманить свой ум развратом и алкоголем. Думаю, старые вина они употребляют буквально из пипеток. Они, как и те, кого мы свергли тридцать три года назад, не думают о том, что будет завтра, они не хотят думать о том, что бункеры не вечны. Население бункеров не сможет поддерживать существование человечества, просто не вытянет: перекрёстное скрещивание, вымирание и вырождение — вот что нас ждёт. Поэтому забота о зарах — наш первостепенный шаг…

— Что же будет с нами? — осведомился Карпов-младший.

— А вот это уже вам решать! Все вы люди семейные, у вас много детей, вот и делайте всё, чтобы их защитить. Я бы, возможно, спокойно умер здесь, и все вы считали бы меня Великим Имамом, но я не могу себе позволить этого, ибо я не могу уподобиться индивидам из Объединённого генералитета. Если мы можем оказать помощь угнетаемым — мы должны это сделать. Нам нужно найти нового лидера для исламской общины.

— Каковы будут наши действия? — практичность Блюмквиста не изменила ему и здесь.

— Мы должны лететь на Готланд. Однако не для того, чтобы искать там милости Вильмана — это пустая трата ресурсов, которая может привести к краху, — пояснил Клён. — Но всё же не использовать эту возможность мы не можем. Мы не должны следовать пути, который предрёк для всего человечества Вильман, мы должны создать государство заражённых, объединив все общины сначала Москвы, а потом и России. У нас уже есть опыт Верхнего города и МГУ, так жить вполне можно. Есть старая поговорка: на Аллаха надейся, а верблюда привязывай. Мы не можем этим не воспользоваться — это есть наш джихад на пути Всевышнего. Пойдя на этот шаг, мы всё равно окажемся в выигрыше: даже если мы умрём на этом пути, Всевышний простит нам грехи и введёт в рай.

На этой торжественной ноте Клён закончил разговор. Ученики тут же разбились на группы и начали обсуждать услышанное.

К Клёну подошла Аиша Эттингер, она выглядела чем-то обеспокоенной.

— Хотелось бы внести ясность в наши отношения, — начала она. — Пять лет прошло с тех пор, как я заразилась. Я живу в доме Вайсов, но ты приходишь ко мне как гость, а не как муж…

— Ты же понимаешь, что я отвечаю за весь анклав, за всех и каждого, — в голосе Клёна слышалась грусть. — Я был вынужден пожертвовать личным счастьем. Всё эти тридцать три года над нашим анклавом висела угроза, и я не думаю, что они просто так остановятся на достигнутом. К сожалению, среди нас есть те, кто играет на руку Объединённому генералитету, — те самые лицемеры-приспособленцы. Я ошибался, когда думал, что можно будет построить хорошее общество на таком плохом материале. Я надеялся, что паразитов и их детей можно будет перевоспитать, но перевоспитались лишь единицы — остальные так и остались скотами, они уже не боятся меня и стараются проворачивать свои дела за моей спиной. Я стар, и пусть лучше они предадут меня сейчас, пока я ещё в силе и смогу подавить мятеж, чем тогда, когда я уже ничего не смогу контролировать. Знаешь, Аиша, за свою жизнь я понял, что политик не может не врать. Иначе он не политик, а идиот. Он просто не имеет права говорить правду, в противном случае он тут же закончится как политик. Мы, советские люди, жившие тогда, считали, например, что врать плохо. И что политик врать не должен, что он должен говорить правду. Какая ерунда! Они все лицемеры и приспособленцы. Любой, кто вступил в политику, будет вынужден пройти по этому пути, а вот останется ли он после этого человеком — это уже большой вопрос…

Аиша слушала молча, не перебивая, и Клён решил продолжить:

— Один политик, с которым я говорил (было это на закрытом приёме, раньше такие приёмы называли «без галстуков» и вели на них себя естественно, сбросив маски, в которых выходили к включенным камерам), он сказал мне: «Ты апеллируешь к разуму избирателя. А я не могу обращаться к тому, чего нет. Поэтому я обращаюсь к инстинктам…» Масса, по определению, безответственна и бездумна, они предпочитают не думать о своём завтра, именно поэтому шайке лжецов и лицемеров так просто управлять бункерами. Я и сам порой думаю, что нисколько не лучше их, потому что всех обнадёживаю…

— Без надежды нет будущего, ты это прекрасно знаешь.

— Ждать осталось недолго. Как только я завершу все дела с экспедицией, мы снова будем вместе. Те, кто захочет, уйдут вместе с нами.

Ивлев был недоволен. Они уже в течении двадцати минут шли в окружении солдат охраны Кремлёвского бункера по туннелю городской канализации. Туннель хоть и был укреплённым на всём протяжении и сухим, но о его первоначальном назначении можно было догадаться сразу. «Эти кремлёвские снобы могли бы предложить электрокар! — Ивлев вздохнул и посмотрел на шагавшего рядом Данаифара. — Вот уж кому не привыкать ходить такие расстояния! Даже не вспотел и не сбавляет шага, когда солдаты приостанавливаются. Идёт, будто все мы — его свита и должны следовать за ним, схватывая все его желания и малейшие изменения настроения».

В последнее время Ивлев нечасто принимал участие в боевых операциях. Сказывались годы — семьдесят лет всё-таки. Но он всегда стремился принимать участие в такого рода совещаниях и встречах. «Необходимо заручиться поддержкой сильных мира сего. Клён не вечен. Конечно, определять нового правителя будет население бункера, но кое-кому всё-таки придётся оглянуться и на кремлёвских снобов, и на богатеев Соколиной Горы. Главное, чтобы до времени Клён не узнал об этом, а то отправит обратно на периметр, даже возраст и прошлые заслуги не помогут».

— Заходить по одному, — голос солдата вырвал Ивлева из раздумий. Они стояли возле массивной двери.

Вперед шагнул Николаев, до этого державшийся сзади, как самый молодой. Обычно во внешних связях анклав представлял генерал Николаев, но на этот раз было решено, что в совещании будут участвовать Данаифар, Ивлев и младший Николаев. Ивлев, хорошо зная Клёна, подозревал тут какой-то подвох. «Надо быть предельно осторожным. Не зря меня отправили вместе с этим иранцем», — Ивлев за прошедшие тридцать лет так и продолжал делить население бункера по национальностям, презирая некоторых или отдавая предпочтение другим.

Процедура дезактивации во всех бункерах была практически одинакова, поэтому через час они уже шли по коридору Премиума, направляясь в выделенные им комнаты. Их ВИПу было далеко до обстановки в Премиуме Кремлёвского бункера по обилию золота, хрусталя, картин, ковров и прочего. Очевидно, тут были предметы из загашников Кремля, которые успели перебросить до затопления, а скорее всего, задолго до Штамма.

Обстановка напоминала залы Кремля — солнечное византийское убранство. Не того Кремля, который сейчас был несколькими километрами выше — здоровенной свалки красного кирпича, испещрённой затопленными подвалами, по которым бродят тысячи мутантов. А того гордого Кремля, который из века в век накапливал богатства, невзирая на пожары и разграбления, — Георгиевский, Андреевский, Александровский, Екатерининский, Владимирский залы, как пять орденов Российской империи. Теремный дворец, Грановитая, Оружейная, Золотая Царицына палаты…

Сегодня для участников совещания устраивали ужин. Совещание должно было пройти завтра днём, а вечером предполагался банкет. Данаифар, ясное дело, на банкет не пойдёт. А вот младший Николаев может испортить Ивлеву всю малину. Будет, вроде как с целью охраны, держать Ивлева в поле зрения…

Лакей распахнул дверь комнаты:

— Прошу.

Ивлев вошёл в комнату и закрыл за собой дверь.

Комната была похожа на номер пятизвёздочной гостиницы. Под столом Ивлев увидел маленький холодильник. Он принял стойку терьера перед прыжком: «Неужели и спиртное есть?!» Стремительно подошёл к холодильнику и распахнул дверцу. Увы, это оказалось только бутафорией. Внутренности бывшей холодильной установки вообще отсутствовали. «Нашли время для шуток! — оскорбился Ивлев. Потом прошёлся по комнате: — Так-так-так! Если холодильник пустили в дело, значит, у Кремлёвского анклава дела не так уж хороши. Могу ручаться, что совсем не хороши! А надо ли мне с ними в таком случае налаживать мосты? Что они могут мне дать?»

Прогулка по комнате не способствовала размышлениям, захотелось есть. Ивлев открыл дверь и вышел в коридор, принюхиваясь к запахам.

В конце коридора он увидел младшего Николаева и пожилого седого джентльмена в строгом костюме с фильтр-повязкой на лице. Пожилой крепко держал Володьку за пуговицу, что-то ему втолковывая. Николаев, чуть наклонив голову, слушал. Вся его поза говорила: я весь внимание. Но Ивлев очень хорошо научился чувствовать настроение других, не зря его звали Флюгер, поэтому мог точно сказать, что Николаев слушает только из врождённой вежливости, что и этот старичок, и сам разговор ему неинтересны.

Флюгер подошёл поближе.

— Мой курс лекций о практическом применении теоретической информации в плоскости археологических изысканий является самым значимым и самым профессиональным в нашем анклаве. Я вам таки скажу, что, прослушав мой курс, молодое поколение будет подковано во всех практических аспектах следопытства! Молодые люди таки проявляют дальновидность и желают получить углублённые знания. О! Марк Хаимович даёт только эксклюзивные нюансы кладоискательства. Это вам скажет каждый! Однако вернёмся к делу, и я вам таки скажу ещё: шоб вы знали, у меня есть карта подземных коммуникаций Раменок. Карта очень точная, скажу я вам. Опытные следопыты изучают её всегда тщательнейшим образом. Только для вас, молодые люди, могу за очень умеренную плату сделать копию! Я таки вижу, в вас присутствует профессиональный интерес! Да-да-да, не разубеждайте меня — Марк Хаимович видел жизнь, да и людей он тоже видел! Исключительно в силу моей симпатии к вам могу ещё показать фотографии и образцы оригинальных упаковок, пакетов и десятка высокотехнологичных компонентов. Вам это будет исключительно интересно, я таки просто уверен в этом!

— Вот, позвольте вам представить, — Ивлев заметил, что Николаев несказанно обрадовался его появлению, — это Марк Хаимович, самый знаменитый лектор Кремлёвского анклава. Профессор!

— Ивлев Евгений Иванович, подполковник.

— О! Вы тот самый большой человек, который прибыл для переговоров! Марк Хаимович таки сразу догадался, что вы далеко не простой человек! — Ивлев понимал, что это грубая ложь, только что придуманная старичком, но ему была приятна лесть. — Я должен вам сказать, что многие считают, будто всё это басни об антивирусе. Даже здесь у нас, в центре, в Кремлёвском анклаве.

Ивлев улыбнулся. Последняя фраза напомнила ему, казалось, давно забытое: «Здесь у нас, в столице Родины».

Марк Хаимович закашлялся.

— Простите великодушно! У меня таки бронхит, я вынужден по долгу службы, так сказать, много времени проводить в других помещениях, где воздух сухой. Так вот, сейчас Марк Хаимович скажет вам главное! А главное — это то, что я тщательно изучил эту легенду, и таки могу с уверенностью заявить: почему всё так произошло с вирусом Вильмана? А потому, что люди, скажу я вам, таки делятся на две части: евреи и те, кто не знает, что они евреи! А поиски все велись неправильно. Уж если и искать Вильмана, то на Готланде. Можно смело идти в Санкт-Петербург, искать там лодку и плыть на остров Готланд за спасением мира! Но я слышал, что у вас воздушный шар? Так я вам скажу, что таки на нем и надо лететь на Готланд!

Монолог Марка Хаимовича был прерван появлением лакея.

— Прошу господ в ресторан Правительственного сектора.

«Ну, наконец-то!» — возликовал в душе Ивлев.

Но отделаться от разговорчивого старичка ему не удалось. Профессор, выяснив, что Николаева не интересуют ни этикетки, ни карта, ни десяток других высокотехнологичных компонентов, мёртвой хваткой вцепился в локоть Ивлева, продолжая журчать:

— Я вам таки скажу, Марк Хаимович — это не только профессор, это вам самый близкий родственник самого… — он замолчал и указал пальцем в потолок.

— Неужели самого?.. — Ивлев едва сдержал улыбку, имея в виду не руководство Кремлёвского бункера, а Бога.

— Да, да, — закивал Марк Хаимович, чрезвычайно довольный догадливостью Ивлева. — О! Сейчас Марк Хаимович представит вам своего ученика и давнего друга. Ему тридцать три года. Вы знаете — это таки возраст Христа, возраст свершений…

К ним подошёл бледный худой человек.

— Вот мой друг и ученик, Гай Соломонович Ванштейн. Очень продвинутый учёный.

Ивлев протянул руку для рукопожатия, надеясь, что этот жест заставит профессора отпустить его локоть. Не тут-то было! «Очевидно, я паду жертвой гостеприимства!» — Ивлев ещё немного подвигал рукой, но Хаимович держался крепко.

— А кто этот седой представительный джентльмен?

Ивлев повернул голову и увидел, что в зал ресторана входит Данаифар.

— О! Профессор, пойдёмте скорее, я вас познакомлю. — Ивлев, предвкушая скорое освобождение, радостно потянул старичка к двери. — Это ведь учёный с мировым именем! Позвольте представить, Абузар Данаифар. Марк Хаимович. Я думаю, что вам как учёным есть о чём поговорить…

Ивлев споро стал отступать в сторону, пряча за спину освобождённую руку и с удовлетворением наблюдая, как Данаифар пытается удержать профессора на расстоянии, не позволяя ему взять себя за локоть или за пуговицу.

У Ивлева наконец появилась возможность рассмотреть зал ресторана. Он был огромных размеров. Его своды были расписаны по белой краске затейливым золотым рисунком. Вдоль стен с двух сторон друг напротив друга были сделаны ниши, имитирующие окна. Своды и стены были украшены знаками ордена Святого Георгия. Зал освещался шестью бронзовыми люстрами и многочисленными бра. Великолепный паркет, подобный исполинскому ковру, был составлен из цветного дерева драгоценных пород.

«Мда, что-то мне это напоминает, очень-очень давнее и забытое». Увидев в середине зала возле ниши, имитирующей окно, скульптурную группу, Ивлев пошел к ней. Перед ним была серебряная группа с фигурами Ермака и графа-атамана Платова. «Насколько помню, эту группу поднесли донские казаки августейшему атаману наследнику цесаревичу Александру Александровичу в тысяча восемьсот каком-то там году. Так-так! А что там? — Ивлев двинулся к другой стене. Там на подставках стояли золочёные часы, украшенные военными арматурами с фигурами святого Георгия и князя Пожарского с гражданином Мининым. — Мда… Когда же они успели всё это демонтировать и вновь смонтировать?»

Ивлев узнал и эти фигуры, и часы, и гербы, и паркет. Он вспомнил тот летний день, когда яркое солнце било в окна Георгиевского зала, играя в хрустальных подвесках бронзовых люстр, отражаясь тысячами лучей от белых стен. И себя — молодого и неопытного младшего лейтенанта, стоявшего в карауле, и первого российского президента, и опьянение призывами к демократии с вдруг появившейся неизвестно откуда колбасой в магазинах… Воспоминание было настолько ярким, что Ивлев зажмурился и горько подумал: «Вот к чему привела демократия! И толерантность! Все теперь в бункерах, а вокруг безумствует Штамм!»

Размышления были прерваны лакеем, предложившим садиться за стол. Лакей отодвинул табурет с витыми золочёными ножками, обитый шёлковой материей цветов георгиевской ленты. Стульев не было; кроме табуретов имелись ещё такие же скамьи.

— Это чтобы не засиживались, — к Ивлеву наклонилась сидевшая рядом дама, в ушах, на шее и пальцах которой сверкали бриллианты. — Я думаю, что табуретки и скамейки специально ставят для гостей.

— Вы полагаете? Для хозяев я что-то тоже не вижу стульев… Ивлев Евгений Иванович, — спохватился подполковник.

— Новак Джамиля Наримановна. А я видела вас в нашем бункере.

— Да? — удивился Ивлев. — Как я мог не заметить такую красавицу?

Новак рассмеялась.

— А вы меня и не могли видеть! Но я вас видела и очень хорошо запомнила.

Ивлев сразу почувствовал холодок, пробежавший между лопатками: «Камеры! Не сболтнул ли я чего лишнего?!»

— Скажите, Джамиля Наримановна…

— Нет-нет, подполковник, просто Джамиля!

— Скажите, дорогая Джамиля, а полковник Новак не ваш ли батюшка?

Джамиля опять рассмеялась:

— Нет, что вы! Мой батюшка Нариман Эдуардович. А полковник Новак мне… как бы это сказать, я не сильна в определении родственных отношений… — Она задумалась.

Большего поражения Ивлев никогда не испытывал. Так опростоволоситься! Ну разве много существует людей с именем Нариман! Он же знал, что у Фархатова есть дочь. «Однако на батюшку совсем не похожа. Тот прямо дон Корлеоне, а у этой красы неземной из красоты одни брюлики!»

— Ну, я жена его племянника… Так кто он мне?

— Дядюшка.

— Дядюшка? — с сомнением произнесла Джамиля. — А, пусть будет дядюшка! Я его теперь так и буду звать. Что же вы ничего не кушаете?

Ивлев посмотрел на столы. Все блюда и тарелки имели вензели, сверкали перламутром и позолотой. Серебряные столовые приборы светились в свете люстр. Он зачерпнул чего-то серо-зеленого с рядом стоящего блюда.

— А вы гурман! — кокетливо сказала Джамиля. — Сразу выбрали самое вкусное и дорогое кушанье.

Ивлев осторожно попробовал серо-зеленую массу. Ничего выдающегося, какая-то трава с добавлением ещё чего-то. Но этого чего-то было настолько мало, что он никак не мог понять, что это. Он осторожно подцепил ложкой ярко-красное кушанье с другого блюда, но тоже не смог определить, из чего это сделано. Потом попробовал кусочки чего-то коричневого…

В общем, еда его не впечатлила. В столовке их бункера, где царила уравниловка для всех, еда подавалась на обычных белых тарелках и была намного вкуснее, хоть и проще.

— О! Принесли крысятину запечённую! Не блюдо — класс! — воскликнула собеседница.

Ивлев еле-еле сдержался, чтобы не передёрнуться. Крысятину в их бункере не подавали вовсе! В крайнем случае бе́лок.

Джамиля помахала рукой официанту. Тот сразу положил ей на тарелку несколько кусков.

— Вам?

— О! Нет, спасибо, я уже наелся, — вежливо отказался Ивлев.

Он взял стакан с водой и стал оглядывать присутствующих. С удивлением заметил, что Данаифар беседует (!) с Марком Хаимовичем. У Ивлева с момента знакомства с профессором создалось чёткое представление, что учёный способен только на монолог. А тут он со вниманием слушал, что говорит ему Данаифар, не пытаясь при этом ухватить его за локоть или пуговицу, а потом отвечал ему. На тарелке у Данаифара было пусто, он не притронулся ни к одному из блюд. Зато профессор отдал должное всему, что было на столе, и сейчас с аппетитом поглощал крысятину запеченную.

«Да, очень полезно, но не кошерно, как любил говорить один знаменитый артист. До чего докатились!» — Ивлев поспешно перевёл взгляд дальше.

Кремлёвский генералитет был представлен тремя генералами Романовыми, причём двоим едва ли исполнилось по тридцатнику, и двумя дамами неопределённого возраста, пальцы, уши, шеи и волосы которых вспыхивали разноцветными огнями при каждом их движении.

Далее сидело разновозрастное семейство Фархатовых: настоящий полковник дон Корлеоне — Нариман Эдуардович, его младший сын — бойкий цыганенок Талгат, двадцатипятилетний красавец Фарид, толстый дядя Зураб и Новак — муж Джамили. Всё это семейство Ивлеву было знакомо по торговым переговорам. Дальше сидели представители анклавов Олиймпийской деревни, Капотни, Сокольников…

Увиденное Ивлева не порадовало. Все с аппетитом жевали крысятину запечённую. Взгляд его заметался, пока не остановился на Николаеве-младшем. «Надо же, на табурете сидит как на троне! Совсем не обеспокоен тем, что неудобно, — поразился Ивлев. — Так, крысятинку тоже не кушаем! Если кто-то наблюдает со стороны, то забавная картинка вырисовывается: наш анклав закормлен с осени! Брезгливы-с больно…»

— Что же вы ничего не кушаете? — его соседка облизывала косточку.

— О! Дорогая Джамиля, мы не привыкли к такой изысканной пище. В нашем анклаве она проста и непрезентабельна. А где же ваш так называемый дядюшка? — перевел разговор Ивлев.

— Ой, даже не знаю! Я его вообще после приезда не видела. Вы знаете, он стал такой бука! Сидит всегда в бункере, редко с кем общается. Не терпит сборищ.

— А вы вон тех двух дам знаете? — Ивлев взглядом указал на густо увешенных бриллиантами дам Кремлёвского анклава.

— Да, это мамашки тех двух юных генералов, чистые шквындры. Нацепили на себя раритетную безвкусицу из Алмазного фонда и воображают, что они образец вкуса. — Джамиля покачала крупными бриллиантами в длинных серьгах, посверкала бриллиантами в колье и на пальцах, давая Ивлеву возможность полюбоваться её цацками и оценить их.

— Да, действительно, — подольстил Ивлев. — Полная безвкусица!

Ужин тёк своим чередом. Настроение после еды становилось всё благодушней. «Будто налили всем по сто грамм! — Ивлев представил запотевшую рюмку водки и рядом на тарелке маленький солёный огурчик. И чуть не застонал: — О-о-о!!! А пузатый широкий бокал, а на дне коньячок, хотя бы пяти звёзд. И тонко порезанный лимон. Тоже хорошо!» Но даже на ужине в Кремлёвском бункере это оказалось недостижимым. Самое большее, на что можно было рассчитывать, — это хорошо очищенная самогонка, но и её кремлёвские снобы пожалели. Ивлев одёрнул себя: ну дали бы ему рюмашку, ну и как бы он её пил? Слева Николаев, спереди Данаифар: подверг бы его весь бункер остракизму.

Как только ужин закончился, Ивлев с радостью поднялся с неудобного табурета и, галантно поддерживая под локоток госпожу Новак, повёл её из столовой в гостиную в сторону диванов.

Определяющим цветом в гостиной тоже было золото. Но стоящие по стенам диваны и кресла, хоть и обитые красной, синей и зеленой парчой, создавали ощущение уюта. Особенно они радовали после табуретов столовой. Паркет был покрыт ковром с затейливым восточным рисунком. Между диванами стояли низкие столики, инкрустированные малахитом, перламутром и золотом.

— Ну, господин Ивлев, как вам ужин? — к ним подошёл дон Корлеоне.

— Вы знаете, Нариман Эдуардович, весьма неплохо, но мы в своём анклаве привыкли к более простой пище. Я уже говорил об этом вашей красавице дочери.

Фархатов с сомнением оглядел свою дочь. Самым замечательным в её внешности были ювелирные украшения, приобретённые Фархатовым по случаю ещё в той, прошлой жизни.

— А мне ужин не понравился, много было крысятины! — произнёс дон Корлеоне.

Фарид и дядя Зураб рассмеялись.

— Как вы полагаете, господин Ивлев, завтра нам удастся решить общие вопросы?

— Не знаю. Но наш анклав будет настаивать на экспедиции.

— Мы таки не желторотые новички, которых интересуют только басни об антивирусе, — включился в беседу Марк Хаимович, подошедший вместе с Ванштейном. — Марк Хаимович вам таки скажет, что главное сейчас — спасти мир, иначе жизнь закончится плачевно! Вот и Гай Соломонович, мой давний ученик и сподвижник, вам то же скажет. Он сейчас как раз находится в том возрасте, когда просто необходимо спасать мир. Я полагаю, что он как мой ученик таки возглавит экспедицию. Я уже не в том возрасте, чтобы выходить на поверхность, вот Марк Хаимович и подготовил себе блестящую замену.

Профессор с гордостью посмотрел на своего нескладного ученика. «Хорош Христос! — подумал Ивлев. — Нелепая, нескладная фигура, злые глаза за толстыми стёклами очков, неряшливые бородка и усы, будто прикреплённые бачки, румяные пухлые губы и неимоверных размеров нос. Да, чистый вожак! Стаи горилл!»

— Думаю, ваш ученик, займёт достойное место, — озорно сверкнув глазами, за всех ответила Джамиля. Несмотря на некрасивое лицо, ей нельзя было отказать в некотором шарме, а тем более в уме.

— А слышали ли вы, господа, что зарам из аэропорта Домодедово удалось вылететь на самолёте прежних времён? — Гай Соломонович смотрел на всех с таким превосходством, будто ему одному была доступна эта информация.

— Слышали, слышали. Может, и мы скоро полетим… — начал Фарид, но был бесцеремонно прерван:

— Сейчас Марк Хаимович таки развеет ваши мечты. За последние тридцать лет, молодые люди, в Швецию отправилось множество экспедиций, множество народу. И никто из них не вернулся. Собственно, первая из них была подготовлена на самом высоком уровне, — Марк Хаимович поднял вверх палец.

Ивлев, вспомнив его монолог в коридоре, улыбнулся.

— И не улыбайтесь даже! Давайте же посмотрим на главное! А главное — из них таки никто не вернулся. А вы бы вернулись на их месте? — профессор обвёл всех взглядом. — Впрочем, я думаю, что все экспедиции просто-напросто антивируса не нашли. Потому что шли по неверному следу.

— Марк Хаимович, мы уже все в курсе, что искать надо не в Варберге, откуда родом Вильман, а на Готланде, — перебила Джамиля, избавив всех от необходимости в очередной раз выслушивать изыскания старика.

Апофеозом приёма стал морковный кофе, который Ивлев с удовольствием выпил. Он с ещё большим удовольствием выпил бы большую чашку настоящей арабики, но где в Москве взять эту настоящую арабику? Кофе в Москве не растёт, не тот климат!

Вернувшись в свою комнату, Ивлев внимательно осмотрел потолок и стены на предмет видеокамер. Вместо них он нашел электрический звонок и нажал на него. Тут же раздался стук в дверь, и на пороге показался давешний лакей.

— А скажи-ка, любезный, нельзя ли заказать что-нибудь из еды, но попроще?

— Овощной суп с грибами устроит? — нисколько не удивился лакей.

— Устроит, — Ивлев сглотнул слюну.

— Сейчас будет. — Лакей скрылся за дверью и вернулся через двадцать минут с большой тарелкой горячего супа.

— Класс! — восхитился Ивлев, усаживаясь за стол и берясь за ложку.

— Если нужен буду, зовите, — лакей тихо вышел.

Ахмад с энтузиазмом потёр ладони: «Наконец-то настоящая задача для моего «Ломоносова»!» — Он оттолкнулся от пола, и кресло, шурша по покрытию, покатило между чёрных шкафов из металла, в которых хранилось всё его богатство. Это богатство он добыл тридцать три года назад, собственноручно смонтировал, а потом много раз отстаивал от покушавшихся на него — бункеру постоянно требовался металл, поэтому многие облизывались как на эти шкафы, так и на их содержимое. Но никто не мог ослушаться Клёна, который запретил на пушечный выстрел приближаться к компьютерной.

— Тихо! Слышишь, как шуршат электроны?! — услышал он за стеллажами таинственный шёпот.

— Слышу-у!!! А ты, Лизка, их когда-нибудь видела? — внук тоже пытался шептать, но у него не очень получалось.

Ахмад покачал головой: вот наконец-то он и дождался своих учеников. Из пятерых детей, четырёх девчонок и сына — никто не пошёл по его пути, никого не интересовали его компьютеры…

— Деда, — из-за поворота показалось лицо внучки Лизоньки, — можно я останусь тут и посмотрю, как «Ломоносов» будет справляться с задачей?

— Деда, я тоже хочу, хочу! — вынырнул сбоку Михайло.

— Ты ещё мал! — тряхнула светлыми кудрями двенадцатилетняя Лиза.

— А ты — дылда! — не остался в долгу семилетний внук.

— Не спорьте! — Ахмад ласково посмотрел на внуков. — Можете остаться оба. Сегодня посмотрим, как «Ломоносов» справится с задачей. Я вам покажу, как и в каком порядке вводить данные. Когда-то этот компьютер выполнял задачи производительностью в петафлоп, за ним шел суперкомпьютер «Чебышев». Но «Ломоносов» был уникальным универсальным инструментом, который помогал ученым практически всех специальностей получать результаты мирового уровня. А теперь ты остался один, — обратился он к шкафам, — правда, мне не удалось восстановить тебя на петафлоп, но статерафлопные задачи ты решать можешь.

— Дед, ты чего, опять с ним разговариваешь? — удивился Михайло.

— Да, внучек, ты не смотри, что он железо, он всё понимает, с ним надо лаской, — Ахмад погладил шкаф. Он вспомнил, как двое суток не возвращался в бункер и подгонял бойцов, демонтируя во втором Гуманитарном корпусе МГУ «Ломоносова», следил за погрузкой и отправкой. Правда, вначале пришлось выдержать бой с Клёном по поводу очередности доставки груза в бункер. Имам распорядился в первую очередь транспортировать источники бесперебойного питания и систему охлаждения, а потом и вовсе перебросил людей к корпусам Института ядерной физики для погрузки конструкций и документации на солнечные батареи. Потом что-то вывозили из лабораторий факультета биоинженерии, потом физического и химических факультетов… Но хоть Ахмад и убеждал Клёна, что суперкомпьютер необходимо перевезти первым, но на самом деле эта отсрочка помогла ему самому вникнуть во все особенности «Ломоносова», что потом принесло свои позитивные плоды при его сборке в бункере.

Ахмад подъехал к столу, уставленному мониторами разных размеров. Лет пять назад он был вынужден сесть в инвалидную коляску, которую нашел для него один из следопытов. Ахмад её конструктивно доработал: ему теперь не обязательно было подъезжать к мониторам, он мог получить любую информацию с компьютера, но многолетняя привычка работать за столом всегда побеждала.

— Вот, мои милые, — обратился он то ли к внукам, то ли к мониторам, — сегодня у нас не просто вычислительная задачка, дадим работу и графическим процессорам. Нам необходимо рассчитать и построить чертежи летательного аппарата…

— Воздушного шара? — уточнил внук. Он привалился боком к коляске и завороженно следил, как дед быстро стучит по клавиатуре.

— Ты что?! Воздушный шар уже давно летает! — Лизонька гневно повернулась к брату.

— Сегодня перед нами задача иная. Мы будем работать над дирижаблем, — прекратил спор Ахмад. — Вначале рассчитаем и сделаем чертежи для теплового дирижабля, потом для гелиевого, а потом для вакуумного. Потом всё это сравним.

— Деда, а что такое дили-жабль? — внук снизу заглядывал в глаза Ахмада.

— А я вам сейчас покажу. — Ахмад пощелкал по клавишам. «Ломоносов» хранил огромное количество информации. На одном из мониторов тут же появился цеппелин, летящий на фоне неба.

— Вот это да! — внук, не отрывая глаз, следил за ним и разочарованно вздохнул, когда картинка исчезла. Ахмад усмехнулся и нажал повтор. Потом поставил на воспроизводство фильм о дирижаблях советского времени. Рядом, на другом мониторе появились колонки цифр, а на следующем чертежи.

— Ну вот, расчеты готовы. — Ахмад подался вперёд и стал внимательно вчитываться в текст. — Молодец, «Ломоносов», быстро справился. Надеюсь, Игорь будет доволен…

Под потолком мигнула красная лампочка. Взглянув на угловой монитор, Ахмад нажал на кнопку открывания двери.

— А, вот вы где, пострелята! — В лабораторию вошла его жена Алиса, и в пятьдесят пять сохранившая фигуру и стать. — Мать ваша с ног сбились, ищет вас, а ну, марш! — она потрепала по волосам Михайло и приобняла Лизавету, подтолкнув их слегка к двери. — Бегите!

— Деда, мы только узнаем, что надо, и обратно, — внук с неохотой оторвался от монитора.

Алиса ласково посмотрела на мужа:

— Ну что, пойдёшь обедать?.. — она прекрасно знала ответ, поэтому поставила сумку на приставной столик и стала вытаскивать кастрюльки и пакетики. — Поешь, а я с тобой немного посижу. На занятия мне только через полтора часа…

Алиса присела рядом и по-бабьи подперла щёку рукой, будто и не была в той далёкой жизни начинающей оперной певицей и не ей прочили большое будущее, славу и деньги.

Ахмад улыбнулся:

— А помнишь, как ты меня отшила в самом начале, когда я попросил у тебя стакан воды?

— Ну, ещё бы! Ведь до чего надо было додуматься: чтобы я встала, прошла через всё помещение и подала неизвестно кому стакан воды! Вот наглость-то! — рассмеялась Алиса, тряхнув уложенной короной светлых волос. — Ты мне тогда совсем не понравился. Такой серьёзный и мрачный. Коханый мой! — Она протянула руку и ласково дотронулась до плеча Ахмада.

— А ты мне очень даже понравилась, не знал, как к тебе подступиться. — Ахмад открыл крышку кастрюльки, и по залу распространился чесночный запах пампушек. — Но я даже не догадывался тогда, что ты искусная повариха.

— А, — Алиса вновь тряхнула головой, — я и сама не знала. Это потом уже бабушкины рецепты откуда-то вспомнились. Пампушки, галушки, варенички, борщ… Родовая память, наверное. Мне прабабка Ульяна рассказывала, как она варила суп из лебеды и крапивы и делала затирку из ложки муки и сала. Никогда не думала, что вспомнится! А вот вспомнилось, когда приспичило. Да ты пампушки с борщом ешь! Они друг друга дополняют…

— Очень вкусно, — облизнул пальцы Ахмад, — сейчас и борщик испробую. Ты сама бы поела!

— Та не хочу. Напробовалась, пока готовила. Да и дышать сейчас пойду, на полный желудок будет тяжко.

Алиса, выйдя замуж за Ахмада, в течение длительного времени практически не работала. Не назовёшь же работой кружок по вокалу. Родила пятерых детей одного за другим, потом растила их и занималась хозяйством. В бункере поощрялись многодетные семьи, поэтому ей была предоставлена возможность выбора: или и дальше воспитывать детей, или пойти работать. Когда дети подросли, она выбрала второе — пошла в школу, где преподавала вокал, пение и домоводство. Однажды на её урок пришел Клён, посмотрел, как она обучает девочек и мальчиков правильному дыханию при пении, и предложил проводить среди бойцов аналогичные тренинги. С тех самых пор она была единственным специалистом в бункере, обучающим правильно дышать и сохранять дыхание при нагрузках.

— Ты опять до ночи будешь тут колготиться?

— Пока не знаю. Сейчас должен прийти Гарик, будем проверять расчеты на давление в вакуумном дирижабле. Ты сама-то когда освободишься?

— Та не знаю! У меня сегодня школа и два тренинга у бойцов. Потом ещё огородная повинность. Буду учить девчонок полоть сорняки, дышать и петь…

— На периметр? — удивлённо изогнул бровь Ахмад.

— Нет, тут в спецлабе, в цессарке. Если внуки придут, ты присмотри за ними, хорошо? Они тебе не помешают?

— Да что ты, Алисик, я только рад, что наконец-то обрел сторонников.

Алиса легко поднялась, поцеловала мужа и, напевая: «Тореодор, смелее…» — вышла из зала. Ахмад, положив ложку, долго следил за ней по мониторам на стене. «Удачи, моя кохана!» — мысленно пожелал он.

Не успел он приняться за борщ, как красная лампочка замигала вновь. На экране монитора он увидел длинного и худого Игоря Эдуардовича, за спиной которого возвышался шкафоподобный Гаргар — сын Игоря Эдуардовича, получивший такое прозвище из-за имени-отчества Игорь Игоревич и прозвища отца — Гарик.

— Компьютерщику — наше с кисточкой, — произнёс, входя в зал, Игорь Эдуардович. — О, какое блаженство! Борщок! Ты уже поел? — он, не церемонясь, отобрал у Ахмада ложку и принялся есть, постанывая: — О! Пампушечки!.. Нет слов! И куда я смотрел в молодости?! Таку гарну кралю не углядел!..

— Отец, кончай объедать друга, — вступился за Ахмада сын, непроизвольно сглатывая. — Отдай ложку!

— Да пусть ест, не жалко. А мы с тобой, Игоряшка, посмотрим, что в этой кастрюльке… — Ахмад открыл крышку.

— О! Ма и дранички принесла! — на этот раз простонал Игоряшка, выхватывая из кастрюли два драника, и тут же оба отправил в рот. — Блаженство!..

— Вы садитесь, сиротки, и ешьте, ешьте, — Ахмад откатился в сторону и стал наблюдать, как отец и сын поглощают Алисино творение.

Мать Игоряшки умерла в родах, поэтому он воспитывался Алисой, вместе с ее детьми, и Людмилой Ивановной, которая своих детей не имела. И так повелось с детства, что Игорь их обеих называл «мама».

— Нет ничего прекрасней Алисы твоей! — отчаянно зафальшивил Игорь Эдуардович, шутливо подняв ложку вверх и отставив ногу в сторону.

— Отец, не порть аппетит, — сурово произнёс Игорь.

— Вот всегда так, никто моего пения не выносит. Уж не знаю почему! А в детстве тебе нравилось, когда я тебе колыбельные пел. — Он облизнул ложку и тут же выхватил из кастрюльки драник.

— Да, в детстве я быстро закрывал глаза, чтобы только ты замолчал… А что, «Ломоносов» уже посчитал? Так, что тут у нас? — Игорь потянулся к монитору.

— Не хватай жирными руками! — Ахмад слегка ударил его по протянутой руке.

Игорь, не обращая на него внимания, прилип глазами к экрану, нашаривая двумя пальцами в кармане платок. С другой стороны к компьютеру подступил Игорь Эдуардович:

— Так-так-так… А тут, значит, так…

— Ага, а вот тут так…

Ахмад, больше не слушая этот содержательный диалог, стал собирать опустошённую посуду в сумку. Теперь можно было в течение часа спокойно заняться другими проблемами компьютерного зала. Пока отец и сын заняты любимым делом, Ахмад сможет проверить компьютеры и связь, настроить мониторы, да много чего переделать.

Опять замигала красная лампочка. Ахмад посмотрел на монитор:

— Ну, не судьба!

В компьютерную быстро вошёл Ворон.

— Всем присутствующим привет и наилучшие пожелания, — он пожал руку Ахмаду, потом повернулся к столу, чуть повысил голос: — Здравствуйте!

Но и его пожелание здоровья отцу и сыну Никифоровым осталось без ответа. Его появление вообще осталось незамеченным. Они прилипли к мониторам, и остальной мир перестал для них существовать. Ахмад наблюдал, как Ворон, нарочито топая ногами, подошёл к ним сзади, ударил обоих ладонями по плечам и гаркнул:

— Пожар!!!

Отец и сын Никифоровы очумело посмотрели друг на друга, потом на Ворона, но не сделали никаких попыток покинуть помещение или попытаться потушить пожар.

— Игоряшки, ёшкин кот, привет, говорю я вам!

Никифоровы — вначале сын, потом отец — пожали руку Ворону и вновь молча и синхронно склонились к мониторам.

— Мда… тяжёлый случай. Можно сказать, клинический, — задумчиво произнёс Ворон и обратился к Ахмаду: — Чем они так заняты?

— Да тем же, зачем, полагаю, ты сюда явился.

— Вона как! Это очень интересно! Зачем же я пришёл? — Ворон уставился на Ахмада.

— Ты хочешь, чтобы я вывел на экран в класс всю инфу по дирижаблям.

— Мда… — Ворон в задумчивости почесал в затылке. — Я подозреваю, что твои мониторы не только показывают, но и передают мысли.

— Я просто очень хорошо знаю своего Михася. Полагаю, что он не стерпел, чтобы не рассказать любимому учителю о таинственных летательных аппаратах. Что, не прав?

— Как всё просто! Даже неинтересно стало! — обиженно произнёс Ворон. — Зачем я тогда сюда шёл, если ты такой умный и догадливый? Мог бы просто сразу вывести мне информацию на монитор!

— Ну, отправил бы я тебе инфу, так ты бы не увидел старых друзей ещё очень долго. Видишь ли, им поручено новое дело — строительство дирижабля. Хотя… лучше бы тебе было прийти немного пораньше, пока они не увлеклись расчётами. Сейчас ты, конечно, можешь их видеть, но не общаться…

— Да не может такого быть! — вдруг подал голос Гаргар и с возмущением повернулся к Ахмаду. — Туфтит твой «Ломоносов»!

— Иди, Ворон, я сейчас тебе всё загружу, не волнуйся. А у нас начинается дискуссия. Удачи!

Ахмад пожал Ворону руку и толкнул колёса коляски к мониторам.

— Итак, дети! — Воронов сделал паузу и обвел взглядом класс. Тридцать пар блестящих глаз внимательно наблюдали за ним. — Сейчас я вам продемонстрирую фильм, который сохранил наш «Ломоносов».

Воронов свято выполнял данное Фишеру обещание всегда подчёркивать значение суперкомпьютера, чтобы заинтересовать ребят работой на компьютере. Но Ахмад был очень привередлив: почти всех отсеивал после первой же встречи.

— Мы будем смотреть фильм о дирижаблях. Кто знает, что такое дирижабль?

Несколько человек подняли руки. Михась Злотников подпрыгивал на месте:

— Владимир Сергеевич, можно я?! Я знаю!

— Нет, Миша. Ответит Маша, а ты пока подумай над вопросом: чем отличается воздушный шар от дирижабля? Машенька, мы тебя слушаем.

— Дили… дирижабль, — запнувшись, старательно выговорила пятилетняя Маша, — это такой большой шар, который будет строить наш анклав, и построит.

— Правильно, Машенька, обязательно построит. А теперь, Миша, дополни.

— Дирижабль — это аэростат или тот же воздушный шар, но имеющий управление двигателями, — отрапортовал Михась, давно и несколько раз посмотревший фильмы у деда.

— Всё правильно. А теперь — внимание на экран. — Воронов нажал на клавишу.

Старенький, сто раз ремонтированный проектор зажужжал, проецируя изображение на экран. Воронов отодвинулся в сторону, в тень, наблюдая за детьми, — это было его любимым занятием.

За последние пять лет Владимир Сергеевич Воронов, в прошлом боевой командир с позывным Ворон, пришёл к неутешительному выводу, что он всю жизнь растратил на призрачные и неверные цели. Он понял, что завет «Не убий!» первичен. Когда он убивал террористов, всё было ясно и понятно — они были врагами, они вытворяли то, что люди были не способны сотворить, и поэтому их было легко убивать, зная, что делаешь мир чище. Но теперь всё смешалось, он долго спорил с собой, уговаривал себя, что выполнял приказ, что иначе было нельзя, что муты — не люди, но понимание того, что ещё вчера они были людьми, что многие из них ни в чём не виноваты, не давало покоя.

Между боевыми операциями на периметре он читал в бункере лекции по истории России и мировой истории. Но когда, отражая нападение мутантов, заразился и умер его сын, а потом от горя скончалась жена, он ушел из боевой группы и посвятил себя занятиям в школе, начиная с самых младших классов. Колька, его Колька умер… нет, не просто умер. Смерть — это легко, а вот всадить пулю в лоб собственного сына, родной кровиночки…

Ворон следил за непосредственной реакцией детей, и лёд в его сердце таял. Он рассказывал им о том мире, который знал когда-то сам, о полях, лугах, лесе, море, показывал видео, и будто бы вторично рождался. Он старался посеять в их сердцах доброту и любовь друг к другу.

— В 1783 году во Франции братья Монгольфье наполнили сшитый из холста и оклеенный бумагой шар горячим дымом и запустили его ввысь. Через полгода в Париже поднялись на воздушном шаре первые воздухоплаватели. В том же году французский физик Шарль запустил шар, наполненный более легким, чем горячий дым, газом — водородом…

Учитель наблюдал, как самые маленькие пятилетки с изумлением и любопытством смотрят на экран, где по небу летят белые шары.

— Спустя шестьдесят девять лет после начала эры воздухоплавания, в 1852 году, француз Анри Жиффар сконструировал первый управляемый аэростат — дирижабль. Он установил на воздушный шар паровой двигатель, винт и примитивный руль. Его дирижабль мог подниматься на высоту около двух километров и развивать скорость до десяти километров в час. Отныне воздухоплаватели получили возможность лететь не туда, куда дует ветер, а туда, куда им было нужно. Дирижабль в переводе с французского значит «управляемый аэростат». До его появления человек, сидевший в гондоле воздушного шара, летел куда ветер понесет. Когда же полет стал управляемым, человек начал мечтать о путешествиях и научных экспедициях…

Фильм закончился, дети сразу загомонили. Для них, не знавших иной жизни, кроме как под землёй, в бункере, всё показанное было сказкой.

— А мы будем строить такой же дирижабль?

— А кто на нём полетит?

— А мы скоро будем жить наверху и не болеть?

— А правда, что дирижабль полетит за лекарством, чтобы мы жили на земле?..

— Тихо, тихо, давайте по одному, — попытался успокоить учеников Воронов. — Сейчас я отвечу на все ваши вопросы. А потом расскажу про авиацию…

Когда поток вопросов иссяк, он опять включил проектор.

— Я буду вам рассказывать, а вы смотрите на картинки и рисунки. Если что-то будет непонятно — сразу спрашивайте. У авиации…

— А что такое авиация? — сразу последовал вопрос.

— «Авис» в переводе с латинского — птица. Значит, авиация — это…

— Это полёт птицы! — закричала маленькая Маша, с гордостью оглядывая всех.

— Ну, шар же не птица, и дирижабль не птица, — тут же перебил Марат.

— Дети, вы все правы, — Воронов щелкнул клавишей. — Здесь вы видите рисунок орла, на спине которого сидит древнешумерский царь. В вавилонской рукописи «Эпос об Этане», которая датируется примерно две тысячи четырехсотым годом до нашей эры, подробно описана местность с большой высоты, перспектива, атмосферная дымка, будто бы этот шумерский царь всё это действительно видел и описал. Возможность сравнить появилась только в 1960-х годах, когда появились первые ракеты и человек начал покорять космос. Были сделаны первые фотографии Земли из космоса. В своде законов «Хальката» имеются такие строки: «Управлять летающей машиной — это великая привилегия. Знания о полёте — самые древние, они — дар богов древности, предназначенный для спасения жизней».

— Так вот для чего нужен дирижабль! — ахнул кто-то из задних рядов. — Он спасёт нас!

— Да, команда дирижабля полетит за антивирусом, чтобы мы все могли жить на земле. Ну, успокойтесь, ребята, и слушайте. — Воронов вновь нажал клавишу, оживляя картинку. — Свидетельства о полётах и летательных аппаратах имеются также в древнекитайских рукописях. По приказу китайского императора Чен Тана в 1766 году до нашей эры была создана летающая машина, а затем по его же приказу разобрана, чтобы секрет полёта не попал в чужие руки. Но в третьем веке до нашей эры поэт Чу Юн построил такую машину и пролетел на ней над пустыней Гоби. Информация о полётах также сохранилась в хрониках Непала. Секрет полёта был известен яванас — светлокожим людям…

— Это Володя Николаев? — спросил всёзнающий Михась.

— …с побережья Средиземного моря, — закончил фразу Воронов. Дети засмеялись. — Кстати, завтра он придет к вам на урок, поэтому подготовьте интересующие вас вопросы.

Дети вновь зашумели, принявшись обсуждать эту новость.

Учитель вновь щелкнул клавишей. На экране появился маленький деревянный самолётик.

— Эту находку археологи сделали в 1898 году при раскопках в Египте. Ученые долгое время считали, что это какой-то артефакт, и он многие годы хранился в Каирском музее с пометкой «птица». Он никому не был интересен. Только в 1969 году, рассматривая его, археолог Касил Мессиха заметил, что он очень напоминает самолёт, и решил собрать о нём информацию. Мессиха показал его авиаинженерам, которые сказали, что эта конструкция полностью соответствует конструкции летательных аппаратов, которые умели строить в то время. Случайность ли это?

Воронов вновь нажал на клавишу, и по экрану полетели самолёты.

— Ух ты!

— Вот это да!

Вскоре возгласы смолкли. Дети с изумлением смотрели на кадры хроники XX и XXI веков, на которых взмывали в небо самолёты.

— А это — кадры старта ракеты с космодрома Байконур. Впервые человек отправился в космос.

В тишине голос диктора звучал торжественно. Даже Михась смотрел, приоткрыв рот, этот фильм он ещё не видел. Когда мелькнули последние кадры, в классе стояла гробовая тишина.

— Вот так, ребята, — с горечью произнёс Воронов. — Всего этого человечество достигло за какое-то столетие. А потом было отброшено назад, в пещерную эру…

Дети молча слушали. Они впервые увидели своего учителя таким грустным. Заметив тревожные взгляды детей, Воронов тряхнул головой и закончил:

— А впрочем, думаю, что вы вырастете и сможете всё это построить заново. И даже лучше. Не забудьте про вопросы Николаеву. Кто задаст самый лучший вопрос, будет награждён.

Михась и Лизавета тихо шли по коридору, стараясь не попасть в поле зрения камер, выбирая мёртвые зоны и переходы. Они сегодня сбежали с уроков с единственной целью: узнать, какие секреты будут на большом совещании. Михась слышал, как об этом говорил дед с генералом Николаевым.

— Вот, Лизка, смотри! — Михась потянул сестру за руку. — Видишь?

— Что? — зашептала Лиза.

— Вон, видишь белую кошку? Вот идёт по коридору! Это Селебритисса, кошка генерала!

— Откуда ты знаешь? Тут полно белых кошек.

— Нет, я тебе говорю, это она! Видишь, идёт от компьютерной. Она всегда провожает генерала. Кис-кис! Селебритисса!

Кошка посмотрела на детей голубыми глазами, дёрнула хвостом и продолжила свой путь.

— Ты видела, да?! Она откликнулась на имя! — страстно зашептал Михась. — Значит, генерал уже там! Точно будет большой совет.

Если бы кошка задержалась хоть на миг, она могла бы увидеть, как дети тихо свернули в боковой коридор, также держась в мёртвой зоне камер.

— Михась, давай ключ!

— Не открывает!

— Да ты другой стороной приставляешь! Давай вот так…

Дверь беззвучно открылась, и дети оказались в маленькой комнатке позади компьютерной.

— Сейчас включу… — Лизавета завозилась возле компьютера. Монитор приветливо моргнул. — Михась, он требует пароль!

Михась почесал в затылке:

— Так введи!

— А какой?

— Ну, давай введём «алисафишер».

— Дурак! Помнишь, дед говорил, что в ранешние времена у многих знаменитостей взламывали почту и сервера с такими паролями?

— С «алисафишер»?

— Да нет! У них паролями были имена родственников. Ты думаешь, дед дурак — брать такой пароль?

— А что тогда?

— Дед всегда перед началом какого-либо дела говорит: «Во имя Аллаха, милостивого и милосердного».

— Ну так вводи быстрее, Лизка! Только без пробелов.

— Нет, не подходит. Видишь, пишет, что осталось две попытки, а потом будет заблокирован.

— Что же тогда? — Михась пригорюнился, ему очень хотелось послушать, что будут говорить про дирижабли. — А может, набрать на английском или немецком?

— Точно, молодец! — Лизавета чмокнула брата в затылок. — Бисмиллях!

— Это на каком?

— На арабском.

— И что это значит?

— Ну, типа, с Богом, или во имя Аллаха, точного перевода нет. Дед иногда так восклицает, не помнишь, что ли?

Экран монитора осветился.

— Йес! — радостно воскликнул Михась.

— Тихо ты! — Лиза стала набирать на клавиатуре текст. — Сейчас мы будем видеть компьютерную.

Во весь экран появилось строгое лицо деда.

— Ой! — Лиза и Михась отшатнулись от монитора. Но в следующий момент камера отъехала в сторону.

— Не бойся, Михась, они нас не видят, — не очень уверенно успокоила Лиза.

— Быстрее, Лизка, быстрее, — запыхавшийся Михась обернулся, подгоняя сестру.

Они бежали по коридорам, боясь опоздать в компьютерную к деду. Сегодня должны были испытывать модель вакуумного шара. Инженеры и техники находились на поверхности, на площадке возле эллинга. А дед из компьютерной должен был проверять связь. Он предупредил, что если они успеют из школы, то тоже смогут наблюдать испытания по видеосвязи. Они очень хотели успеть.

— Быстрее, Лизка! — Михась вновь обернулся к сестре, но оступился и опасно пошатнулся. Лиза, державшаяся в полушаге за ним, успела схватить его за лямку рюкзака и дернуть назад. Это не предотвратило падения, но замедлило и изменило траекторию. На пол они упали вместе, причём голенастая Лизавета умудрилась при этом отвесить Михасю затрещину.

— Смотреть под ноги надо, а не подгонять!

Из бокового коридора выплыла белая кошка, с презрением глянула на них голубым взглядом, недовольно дёрнула хвостом, обошла и двинулась дальше по своим делам.

— Лизка, ты видела? Селебритисса! Генерал Николаев тут! — ничуть не обиделся на затрещину Михась. — Давай поднимайся быстрее, побежали!

— Да, кошек в бункере столько… Куда ни плюнь, попадёшь в белую кошку!

Лизавета, конечно, преувеличивала, на самом деле их было не очень много. Они редко плодились. Наличие двух котят было праздником. Кошек любили, поэтому никогда не отдавали в другие бункеры, хотя за кошку иные предлагали даже огнесмесь.

До компьютерной они добрались вовремя. Испытания ещё не начались. Быстро чмокнув деда в щёку, уселись рядом с его коляской и стали ждать, изредка от нетерпения толкая друг друга, но свару не затевали, памятуя, что дед может запросто выставить их вон.

Наконец в компьютерной появился генерал Николаев.

— А ты не верила! — Михась толкнул Лизу локтем.

— Тихо ты! — она не осталась в долгу, ущипнув его за бок.

Взгляда деда было достаточно, чтобы они притихли и стали безучастно смотреть в разные стороны. Но на потолке компьютерной ничего интересного не было. Всё интересное было на столе деда, поэтому они, опять подталкивая друг друга локтями, вытянули шеи в сторону монитора, предусмотрительно держа рот на замке. Михась даже прикрыл свой ладошкой.

— Пожалуй, начнём, — сказал генерал Николаев, придвинув к себе микрофон.

Дед защелкал клавишами. На мониторе появилось изображение Гаргара.

— Игорь Игоревич, вы готовы? Как там у вас?

— Готовы.

— Сколько там камер? — спросил генерал у деда.

— В ангаре четыре и четыре на улице. — Дед опять пощёлкал клавишами. На мониторе появилось четыре окна, и тут же на четырёх мониторах рядом возникли изображения с разных камер.

— Ох ты! — не смог удержать восхищения Михась.

На трёх мониторах с разных ракурсов был виден блестящий металлический шар чуть больше метра в диаметре. Он стоял на металлической подставке. Гаргар вместе с маленьким худым Антоном Анатольевичем Власовым что-то присоединяли к шару снизу.

— Мы начинаем, — в руках у Власова было небольшое устройство, похожее на пульт.

Он стал нажимать какие-то кнопки, что-то зажужжало. Некоторое время ничего не происходило. Но все, как на поверхности, так и в бункере, с напряжением следили за шаром, подталкивая его силой взгляда и мысли: взлетай!

— Не хочет… — разочарованно протянула Лиза.

— Давай, давай, — Михась сжал кулачки так, что побелели костяшки. — Ну, давай же!

Будто послушавшись Михася, шар качнулся и медленно, неохотно поднялся над стойкой.

— Ур-р-ра! — звонкий крик детей слился с воплем взрослых на поверхности.

Власов накинул на плечи какие-то лямки, вновь понажимал кнопки и стал выводить шар из кольца стойки.

— А лямки зачем? — любопытный Михась повернулся к Николаеву.

— А это страховка для шара, чтобы он никуда без Антошки не улетел, — ответил чей-то весёлый голос с поверхности.

Четвёртая камера показала, как распахнулись большущие ворота ангара.

— Главное, мы добились того, что он поднялся, значит, решение принципиально верное. Оболочка не деформируется. — Власов говорил и шёл по ангару, а за ним на тросике, как собака на поводке, летел шар. Игорь Игоревич придерживал что-то вроде корзинки.

— Там находится насос и мотор, — пояснил дед.

Шар и двое людей гордо проследовали через ворота ангара. Все присутствовавшие в ангаре также вышли за ворота. Дед пощёлкал клавишами, переключаясь на площадку перед ангаром.

— Попробуй его на разных режимах, — послышался голос Игоря Эдуардовича, — необходимо протестировать поднятие и спуск.

Власов вновь стал колдовать над пультом. Шар тут же отреагировал. Опустился почти на землю.

— А теперь наверх. Медленно.

Последнее распоряжение запоздало, так как шар рванул вверх, унося туда же Власова.

— Хватай его!!! — почти прижавшись носом к монитору, возбужденно закричал Михась.

Будто услышав его, Гаргар навалился на корзинку, которую придерживал. А двое — Лиза узнала Густава и Володю Николаева — взмыли за шаром в полуметре над землей, уцепившись за ноги Власова. Шар стремился унести в небо их всех.

— Мда, картинка!

Лиза оглянулась. За ними стоял смеющийся Константин Федорович, вошедший так тихо, что никто не обратил на него внимания.

— Снижайся! — гаркнул Николаев в микрофон. — Забыл, где кнопка спуска?!

Шар послушно пошёл вниз.

— Ну вы, ребята, даёте, — наклонился к микрофону Константин Фёдорович, — хотели самостоятельно рвануть на Готланд? Так хоть нормальную корзину привязали бы да посадили туда кого потяжелее.

Спустившегося на землю Власова тут же ухватили за лямки страховки Густав и Володька и не отпускали даже тогда, когда тот уложил шар на площадку перед ангаром, а Игорь Игоревич выключил насос.

— Ну что ты за человек такой, Антон Анатольевич? То пытаешь подорваться на изобретенной мине, то перескочить стену на мопеде!

— Можно сказать, все свои изобретения испытываю на себе, — ответил Власов.

— А тридцать лет назад, когда тебя чуть не убили, что испытывал? Бронежилет на прочность? — вспомнил Николаев.

— Ну, тогда я совсем мальчишкой был.

— Испытания можно считать завершенными. Шар летает — но в этом никто и не сомневался. Никто не пострадал и не улетел — а вот это неожиданно! — подытожил в микрофон Константин Федорович. — Всем объявляю благодарность и… Игорь Эдуардович, проведите с этими оболтусами занятие по технике безопасности. А то и правда улетят с испытаний, а нам они очень нужны.

Посмеиваясь и перешучиваясь, генерал Николаев и Константин Федорович, к неудовольствию Михася, ушли из компьютерной. Дед занялся какой-то программой на другом мониторе, предоставив Михасю и Лизе возможность самостоятельно следить за дальнейшими действиями и манипуляциями с шаром.

Настроение с утра у Гая Соломоновича было паршивым, если выражаться цензурно. Но цензурно выражаться он не мог, поэтому костерил это утро, и этот номер, и это расписание простыми русскими жаргонизмами.

Вчера, когда они прибыли в этот проклятый Крылатский анклав, он даже порадовался, что доехали без приключений. Порадовался, когда не отобрали оружие у бойцов сопровождения сразу при въезде на территорию анклава. Но потом, очевидно, щедроты Господа Бога закончились.

Их поселили не в бункере под ЦКБ, где проживала большая часть анклавовцев и где, по слухам, царили роскошь и богатство, а в каком-то вшивеньком второстепенном бункере на краю анклава. Правда, ему и другим членам комиссии Объединённого генералитета выделили отдельные номера, но что это были за номера! Теснота невозможная! Кровать, тумбочка, торшер. Ни тебе телевизора, ни компьютера. Туалет и душевая совмещённые. Вода подаётся дозированно через распылители. Он специально вчера под незначительным предлогом зашёл к Романову, молодому кремлёвскому генералу, косящему под потомка последнего императора, но увы — у него был такой же номер; очевидно, громкая фамилия, положение в Кремлёвском бункере и спесь генерала на руководство Крылатского не произвели никакого впечатления.

Бойцов сопровождения поселили в трёх— и четырёхместных номерах на том же этаже, что и представителей анклавов.

Сразу после выхода из санпропускника им вручили программу инспекционного пребывания в анклаве, где был расписан каждый час на последующие два дня, а также точно указано время отъезда на третий день. На вопрос Гая Соломоновича, почему так строго регламентировано время, в том числе час отъезда, молодой начальник бункера, имя которого Гай сразу после представления благополучно забыл, ответил, прикинувшись дурачком, что так-де сделано в целях безопасности пребывания представителей генералитета в анклаве, отсалютовал по-военному и удалился восвояси.

— Доброе утро! — прервал его размышления молодой боец, почти мальчишка, стоявший у ответвления коридора. — Вам сюда, — указал направление рукой. — Приятного аппетита!

«Сам знаю, что сюда!» — недовольно подумал Гай Соломонович, направляясь в столовую. Вчера он уже попытался побродить по этажу. Но, к его великому сожалению, бродить он мог только в строго отведённых местах. Молодые вежливые секьюрити неизменно интересовались, что он ищет, не нужна ли помощь, и указывали направление движения. «Черт бы их всех побрал!» — выругался он про себя. Ему было очень любопытно узнать что-нибудь о жизни анклава, поэтому он вызвался добровольцем в эту экспедицию. Старый генерал Наговицын лично проинструктировал его, что целью поездки является не только инспекция строительства дирижабля, но и сбор сведений о жизни анклава. Последнее даже приоритетнее, так как вся отчётность по строительству Крылатским представлялась систематически. А этот хлыщ Каверин, его адъютант, еще и пытался поучать Гая Соломоновича. Вот уж кого он слушать точно не стал бы.

— Чего желаете? — повар спокойно ждал ответа гостя.

«Не могли сделать нормального ресторана? Самообслуживание у них… А ещё нет отдельного зала для высших лиц», — с неприязнью подумал Гай Соломонович. Но тут же обратил взор на меню: вчерашний ужин был недурён!

— А что вы порекомендуете?

— Возьмите оладушки из моркови и кабачков, рагу из грибов с мочёными яблоками. Также хорош крем-суп из овощей.

— Давайте всё озвученное. И чай.

Обильный и вкусный завтрак несколько примирил Гая Соломоновича с пребыванием в Крылатском. Кормили здесь вкусно и бесплатно, хотя и без особых изысков. Печалило то, что в программе пребывания начисто отсутствовало слово «банкет», а в меню — «алкоголь». Но Гай Соломонович подсуетился и спиртное привёз с собой, теперь главной задачей было заполучить кого-нибудь из руководства анклава или, на худой конец, бункера и напоить. А потом уж он знал, как выведать необходимую информацию. Только вот руководство анклава не торопилось к нему на встречу, а юный начальник этого бункера держался официально и отстранённо.

В дверь ввалились бойцы охраны, весело переговариваясь и смеясь. Стали громко обсуждать меню и делать выбор, давая советы друг другу. Шумно расселись за столы.

— Здравствуйте, Гай Соломонович! — Возле его столика стоял с подносом Романов. — Можно к вам присоединиться? — Не дожидаясь ответа, он поставил поднос на стол.

— О! Пожалуйста, пожалуйста! Я буду только рад! — запоздало разрешил Гай и немного подвинул свой поднос, освободив на столе место. — Наблюдая за нашими бойцами, — он решил немного поиграть в демократию, показать, что его ничуть не коробит нахождение в одной столовой с ним простых бойцов, — за их шумным вторжением и выбором, я пропустил момент, как вы вошли.

— Как вам спалось, Гай Соломонович?

— Благодарю вас, хорошо. А вам?

Гай Соломонович взглянул в лицо генерала и испугался: оно было помятым, под глазами набрякли мешки серого цвета. Не на шутку обеспокоился:

— Здоровы ли вы, генерал?

Тот не успел ответить: в дверях появился молодцеватый начальник бункера.

— Здравствуйте, господа! Попрошу минуточку внимания. Через двадцать минут подъем на периметр. Прошу всех, кто идёт на поверхность, быть готовыми. Это в первую очередь касается представителей высоких делегаций, — слово «высоких» он выделил голосом, и не было понятно, то ли от искреннего уважения, то ли в насмешку. — Также прошу быть готовыми экипажи: водителям и техникам, если необходимо, провести в ваших танках работы по профилактике. Я провожу вас на периметр, а там вы поступите в распоряжение наших техников и инженеров. Высокую делегацию по периметру будет сопровождать генерал Николаев Максим Максимович, — имя генерала он произнёс с почитанием.

«Да, с этим точно каши не сваришь! — подумал Гай. — Если он так почитает своего кумира, а генерал для него, несомненно, кумир, то мне ловить тут нечего!»

— Гай Соломонович, — прервал его размышления Романов, — вечером мне понадобится ваша помощь. Я тут начал обрабатывать одного типчика из руководства, вечером он опять должен прийти. Надеюсь, водка у вас есть?..

«Так вот какая болезнь с тобой, голубчик, приключилась!» — догадался Гай.

— Есть, генерал, есть. Я вам с превеликим удовольствием окажу услугу, с превеликим!

— Господин генерал, господин учёный! — возле их столика возник юный начальник. — Если вы закончили завтрак, разрешите проводить вас до санпропускника. Сюда, пожалуйста, — он показал на дверь в конце столовой.

Они прошли вслед за ним и оказались в гостиной, где по периметру вдоль стен стояли диваны, кресла и стулья, а также маленькие журнальные столики. На креслах и диванах вольготно расположились остальные члены и представители Объединённого Генералитета, прибывшие накануне в бункер.

— Господа, — обратился ко всем юный начальник, — прошу следовать за мной.

В сопровождении начальника бункера — Гай отметил: «Под конвоем, почётным, правда!» — они двинулись по коридорам к санпропускнику. Сзади него одышливо сопел толстый генерал Семёнов, о чём-то тихо разговаривая с Нариманом Фархатовым. Вчера вечером ни генерала Семёнова, ни Фархатова он не видел, очевидно, они прибыли уже ночью.

— Здравствуйте, господа представители! — их нагнал каперанг, шедший быстрым шагом.

— А, каперанг, здравствуйте! — вначале Романов, а потом и Гай Соломонович пожали ему руку. Юный начальник кивнул: виделись.

— Вы когда прибыли? — больше из вежливости спросил Гай.

— Знаете, господа, точно сказать не могу, но месяца три назад.

— Что? — от удивления Романов даже приостановился.

— Видите ли, господа, я принимаю участие непосредственно в строительстве дирижабля. И обучаю здешнюю молодёжь основам морского дела.

Гай посмотрел на Романова. При этих словах каперанга его брови изумлённо поползли вверх. Он уточнил:

— Чему вы тут обучаете молодёжь?

— Основам морского дела. — Каперанг был спокоен, будто море плескалось за окном. — Управлению подводной лодкой, штурманскому делу. Нам, конечно, не хватает действующей модели, но мы создали тут в бункере макет. Приходите вечером, если интересно.

— Премного благодарны, — за Романова ответил Гай, — вечером мы, к величайшему сожалению, заняты. Но если выдастся минутка, — вспомнил он вдруг инструктаж Наговицына, — то непременно зайдем. Как найти ваш макет?

— А вы позвоните в звоночек возле кровати, явится сопровождающий, — вежливо подсказал юный начальник бункера.

«Черт, как же его зовут?» — в очередной раз напрягся Гай Соломонович, но на ум, кроме «как зовут, как зовут — Зовуткой!», ничего не приходило. В мучительных попытках припомнить имя юного начальника Гай Соломонович дошёл до санпропускника.

В санпропускнике всем им выдали по «уху» с общей настройкой, показали, как его лучше всего прикрепить и пользоваться. Сразу же после выхода из бункера их встретили бойцы охраны бункера, одетые, как и юный начальник, в чудные костюмы, со шлемофонами и щитками на всё лицо.

— Эта охрана будет сопровождать вас в течение всего периода нахождения на периметре, — услышал Гай Соломонович в «ухе» сухой голос юного безымянного начальника. — Когда выйдем наверх, членов делегаций встретит генерал Николаев. По всем вопросам обращаться непосредственно к нему. Все остальные могут обращаться к ефрейтору Знаменщикову, — он указал на верзилу двух метров роста, одетого в зеленого цвета баккостюм. — Я полагаю, что вы увидите его издалека! Он будет возглавлять охрану тех, кто отправится к гаражам для ремонта техники. Вопросы есть?

— А как насчёт обеда? — спросил кто-то из водителей.

— Если к обеду закончите, то пообедаете. Если нет, то всё равно, когда вернётесь в бункер, вас покормят. Сегодня в кинозале можете посмотреть фильм «Рюриковичи».

— И это все развлечения?

— Для любителей документального кино в малом зале можно устроить просмотр фильма о дирижаблях. Для любителей спорта открыт спортзал. В бункере также имеется бильярдная, — голосом заправского гида-зазывалы сообщил безымянный начальник.

— А банкет?

— Господа, если вас не проинструктировали, то сообщаю: употребление алкоголя в анклаве запрещено для всех. Наша молодёжь не знает даже такого слова. Спирт у нас употребляется только в технических и медицинских целях.

Гаю стало смешно: «Сам-то кто? Молокосос, а не начальник!»

— Да мы и хотели в медицинских — продезинфицировать всё внутри, чтобы микробы, идрить их, не плодились! — опять подал голос кто-то из техников или водителей.

— Об этом можете забыть! — сурово произнёс юный начальник. — Пойманные за употреблением алкоголя могут быть подвергнуты суровому наказанию… Ну вот, господа, мы уже вышли. Тут вы разбиваетесь на две группы. Здравия желаю, господин генерал! — по-военному отсалютовал он.

Их встречала группа из семи человек, среди которых Гай сразу узнал генерала Николаева, Данаифара и полковника Ивлева. Четверо остальных ему знакомы не были.

— Разрешите представить, господа, генерал Николаев, Абузар Данаифар, полковник Ивлев, Игорь Эдуардович и Игорь Игоревич Никифоровы, Людмила Викторовна Орлова, Антон Анатольевич Власов. Они будут сопровождать вас во время инспекции строительства дирижабля и ответят на все ваши вопросы. А я вынужден с вами раскланяться до вечера.

— Господа, — в «ухе» сразу же зазвучал низкий голос генерала, — прошу за мной.

Они двинулись за генералом по дорожке, обсаженной яблонями и вишней. Слева между деревьями блестели стеклами теплицы. Впереди, по бокам и сзади тихо скользили вооружённые бойцы охраны. «Неужели у них так неспокойно, что даже по территории анклава они передвигаются с охраной? — Гай Соломонович завертел головой, но окуляры противогаза мешали смотреть по сторонам. — Костюмчик-то чудной, но вон как они зыркают во все стороны! Очень удобно! Надо бы посоветовать руководству бункера закупить такие костюмчики…»

— Господа, — прервал его размышления Николаев, — сейчас мы пройдём в складское хранилище, где вы сможете увидеть, как хранятся ресурсы, полученные из ваших анклавов на строительство дирижабля. При необходимости можете проверить объемы материальных ценностей. На все ваши вопросы ответит Людмила Викторовна. Она — лицо, уполномоченное на ведение бухгалтерского учета. Завтра вы сможете проверить письменную документацию…

Внезапно деревья кончились, и они вышли на большой луг. Впереди дымила труба, выходившая прямо из-под земли. «Интересно, что у них там? — Гай завертел головой по сторонам. — А за трубой помещение, очевидно, кузня».

Двери были закрыты, но он отчетливо услышал стук молота и мелкий перестук молоточков. Прямо Гай увидел закреплённый за металлические конструкции покачивавшийся аэростат. А слева за лугом виднелось здание бывшей ЦКБ.

— Нам сюда.

Генерал Николаев повернул направо, туда, где в отдалении стояли несколько ангаров.

Размеры ангаров при приближении впечатляли. Возле самого маленького их ждал человек, одетый в такой же чудной костюм. Он поколдовал над замками и открыл дверь, пригласив всех:

— Заходите, господа.

Ангар изнутри был разделён на несколько секций: там лежали листы стали, стальные и железные прутья, арматура. В дальнем конце рядами стояли канцелярские шкафы со стеклянными дверцами, в которых виднелись какие-то микросхемы, коробочки и тому подобное.

Гай Соломонович от скуки так зевнул, что у него запотели стекла противогаза. Другие представители Объединенного генералитета начали задавать вопросы, Людмила Викторовна обстоятельно на них отвечала, а он стал бесцельно прогуливаться вдоль рядов металла, стеллажей, делая вид, что заинтересован тем или иным, стараясь держаться поближе к двери, чтобы первым покинуть это скучное место.

Зевота стала непрерывной и болезненной оттого, что челюсти были стиснуты противогазом. Заболела голова. Когда Ванштейну уже стало казаться, что он прямо тут и умрёт, мука его закончилась. Он первым выскочил наружу и остолбенел от увиденного: в отдалении за деревьями стояла группа людей, некоторые из которых были одеты в такие же баккостюмы, как и все в анклаве, а другие были без костюмов. Они что-то мирно обсуждали. Но увидев открывшуюся дверь, сразу завернули за угол, исчезнув из поля зрения. «Господи, да это же зары!» — пронеслось в его голове. Всё произошло так быстро, что он даже усомнился, что видел всё это.

— Господа, прошу вас, пройдите в эллинг.

Второй ангар по размеру превышал предыдущий раза в три. Посреди его на металлической конструкции располагался металлический шар диаметром метра в четыре. Представители Генералитетов сразу ринулись к нему и стали рассматривать со всех сторон.

— Господа, вы можете задавать вопросы нашим учёным-инженерам Игорю Эдуардовичу, Антону Анатольевичу и Игорю Игоревичу.

— Таких шаров будет пять штук, — не дожидаясь вопросов, тут же начал пояснения маленький и щуплый даже в «защите» Антон Анатольевич.

«Надо же, такой хиляк, а учёный-инженер!» — Гай сделал вид, что очень заинтересован какой-то конструкцией на полу под шаром.

— А как он полетит? — осведомился одышливый генерал.

— Мы реализуем проект вакуумного дирижабля. Нам удалось разработать такую конструкцию шара, что создающийся внутри вакуум не сминает поверхность. По сути, внутри этого шара имеется несколько шаров, скреплённых между собой достаточно сложной конструкцией. Поверхность части — шаров изготовлена из гофрированной стали, а части из материала, схожего с тем, из которого изготовлены наши комбинезоны и костюмы. Аэростат полетит потому, что поднимет его создающийся внутри вакуум…

— А может, лучше было бы сделать обычный дирижабль? — Фархатов из стёкол противогаза строго смотрел на маленького Власова.

— Для обычного дирижабля необходим или водород, что сопряжено с взрывоопасностью, или гелий, который в настоящее время очень сложно найти. Рассматривалась также возможность постройки теплового дирижабля. Но все эти конструкции плохи тем, что требуют при взлёте и посадке специальных конструкций — эллингов. Вакуумный же дирижабль эллинга не требует, — ответил за маленького Власова верзила Игорь Игоревич. — Прошу вас, господа, отойдите за эту линию. Сейчас я вам продемонстрирую, как работает этот шар…

Он взял пульт и стал нажимать кнопки. Что-то тихо зажужжало. Несколько секунд ничего не происходило, потом шар медленно, словно неохотно, стал приподниматься и наконец повис над удерживавшей его ранее конструкцией, натянув тросы.

— Скажите, а можно ли взглянуть на чертежи этого шара? — подал голос Романов.

— Нет, чертежи и конструкция шара являются ноу-хау нашего анклава. Это всё засекречено и разглашению не подлежит, — за учёного ответил генерал Николаев.

«Надо бы Наговицыну предложить перекупить этих инженеров!» — сонливость Гая Соломоновича как рукой сняло, он стал прикидывать возможные способы переманивания чужих специалистов.

— История развития вакуумного дирижабля, работающего на выкачивании воздуха из оболочки, более длинна и не настолько успешна, как у теплового. Она началась в 1670 году, когда иезуит Франциско Лана де Терзи описал маленькое судно с мачтой и парусом. Это судно могло бы летать при наличии на нём четырёх медных сфер, предварительно вакуумированных выкачиванием воздуха, при этом каждый шар должен быть диаметром 7,5 метра. Но тогда это была только идея, не подкреплённая прочностными расчетами, — вырвал его из раздумий голос Власова. — Только через триста лет вновь началась разработка этого направления дирижаблестроения. Было зарегистрировано несколько патентов в Лондоне и России. Мы проанализировали все патенты и создали свою конструкцию шара. Эта конструкция позволила нам уменьшить объём шаров более чем в два раза и увеличить грузоподъёмность.

— Господа, прошу вас пройти далее, — Николаев двинулся к двери в конце ангара. Под стену тянулись рельсы.

Они прошли вслед за ним. В следующем помещении, чуть меньшем по размерам, на рельсах находилась вытянутая конструкция из металлических труб.

— Это остов ладьи, — стал давать пояснения Игорь Эдуардович. — Здесь разместим оборудование и экипаж. Отсюда будет управляться дирижабль. Над ладьёй работы только начаты: выбрана наиболее отвечающая потребностям форма и размеры, ну и, собственно, сварен каркас. Если есть какие-либо вопросы, с удовольствием отвечу.

Поскольку вопросов не было, генерал Николаев пригласил всех вернуться в бункер.

Когда вышли из ангара, Ванштейн обнаружил, что солнце склоняется к закату. День прошёл незаметно.

Он с интересом огляделся по сторонам. Вдалеке за елями он увидел мелькнувшую тонкую женскую фигурку с развевающимися пепельными волосами, рядом бежала большая рыже-белая собака. Девушка мелькнула и исчезла. Гай хотел протереть глаза, но рука наткнулась на стёкла противогаза. «Чёрт! — выругался он про себя. — В этом Крылатском с ума сойдёшь! Что это было? Видение или зарка?» Он вновь посмотрел по сторонам.

— Прошу вас, господин Ванштейн, не отставайте! Мы вас ждем, — ожило «ухо» голосом генерала Николаева.

Пока Гай наблюдал за девушкой, вся делегация успела довольно далеко уйти по тропинке по направлению к бункеру. Возле него остались три бойца, которые стояли рядом и, не проявляя никаких эмоций, ждали. Он зашагал по тропинке в сторону поджидавших его.

Пройдя обязательные процедуры по обеззараживанию, они вместе с генералом Николаевым, маленьким Власовым (Гай слышал, что местные называют его Кулибиным и Левшой), бухгалтершей Людмилой Викторовной, оказавшейся молодой кудрявой женщиной, и Игорем Эдуардовичем прошли в столовую. Присутствие генерала Николаева, второго лица в анклаве, ничего не изменило: он, как все, взял поднос и пошёл к раздаче, галантно пропустив впереди себя Людмилу Викторовну и всех членов делегации.

Гай потихоньку отошел в сторону, по одному пропуская вперёд всех, чтобы оказаться в непосредственной близости к генералу Николаеву, и напряг слух.

— Нет, она будет очень недовольна! Ты же знаешь, Антоша, она всегда недовольна, когда я ночую вне бункера.

— Селебритисса — она такая! — рассмеялся местный Кулибин. — Так, значит, не останетесь?

— Нет, вынужден вернуться обратно. И не столько из-за нее, сколько из-за неотложных дел. А тебя попрошу остаться здесь, оказать помощь нашим гостям.

«О чём это они? Кто такая Селебритисса? Жена? Не похоже — так о жене не говорят, наверное, о любовнице. Надо будет узнать поподробнее!» — поставил себе задачу Гай Соломонович.

С генералом Николаевым он встречался несколько раз, но совершенно ничего не знал о его личной жизни. Знал только, что у него есть сын, да и то только потому, что тот приезжал на встречу в Кремлёвский анклав. А о руководителе анклава, некоем Клёне, вообще мало что было известно. Он не терпел публичности, посылая везде вместо себя либо генерала Николаева, либо Данаифара.

— Гай Соломонович, идите к нам! — от столика ему махал Фархатов.

Ванштейн подошёл, поставил поднос на стол.

— Присаживайтесь, — толстый Семёнов ковырял вилкой овощи. — Как вы полагаете, нам показали всё, что требовалось?

— То, что касается строительства, — да, но хотелось бы увидеть больше! А не показалось ли вам, господа, что по территории разгуливают зары? — понизил голос Фархатов.

— Я не уверен, но тоже видел несколько человек. И эту девушку с собакой.

— Они оказались умнее нас всех — втихую используют заров как рабочую силу, потому и поживают прекрасно, — Семёнов продолжал ковырять овощи.

Несмотря на тучную фигуру, он умудрялся совать нос во все щели и делать молниеносные выводы. Гай подозревал, что именно поэтому его взяли в члены делегации.

Дверь столовой открылась, и толпой, что-то бурно обсуждая, вошли водители и техники.

— А эта чёрная ведьма наставила на меня арбалет и только глазами из-под хиджаба сверкает…

— А ты чё туда попёрся?

— Так интересно было посмотреть, что там у них! Мне послышалось с той стороны блеяние. Будто козы. Я и пошёл проверить. А она появилась из-за дерева, как привидение, молча наставила на меня арбалет и сверкает глазами, страсть! Я оттуда и припустил. Всё боялся, что эта ведьма мне в спину выстрелит…

— А ты думал, зачем с нами столько охраны ходит? Тут у них, очевидно, неспокойно.

— Вот и я так думаю.

— Так как же они строят дирижабль в такой обстановочке? Зары разгуливают повсюду!

— Слушай, а мутов ты не видел?

Водители, набрав полные подносы еды, ушли в угол. Сколько ни напрягал слух Гай Соломонович, но ничего из разговора больше не расслышал.

— Мои выводы подтверждаются! — Семёнов и Фархатов переглянулись. — Иначе бы зары не расхаживали по территории.

— Господа хорошие, я не ослышался, она была вооружена арбалетом?!

— Нет, Гай Соломонович, мы тоже это слышали. Надо будет после ужина расспросить этого водителя поподробнее.

Ванштейн увидел, что в дверях Романов подает ему знаки.

— Господа, позвольте откланяться, — он церемонно поклонился Фархатову и Семёнову, — приятного вам аппетита.

Отнеся поднос на стойку, он заспешил к генералу.

— Гай Соломонович, я жду вас у себя через полчаса. Тот человек уже пришёл, — Романов развернулся и пошёл по коридору.

Ванштейн с нетерпением выждал полчаса, потом торопливо затарил по карманам фляжки с самогоном и быстрым шагом пересёк коридор.

Войдя к Романову в номер, он обомлел. На стуле возле тумбочки сидела горилла, какую он видел на картинке в энциклопедии, но одетая в камуфляж.

— Д-добрый в-веч-чер, — от неожиданности Гай Соломонович стал заикаться, умом понимая, что горилле взяться тут неоткуда, но не веря глазам.

— Здравствуйте, — поздоровалась горилла фальцетом.

От неожиданности Гай Соломонович опустился на кровать.

— Разрешите представить, — засуетился генерал, — полковник Смирнов. Начальник здешнего Рынка, наша надежда.

Гай внимательно вгляделся в лицо «нашей надежды»: крепкая толстая шея, массивные надбровные дуги и подбородок, невероятных размеров брови и черные волосы, зачесанные вперёд. «Мда! Правильно Марк Хаимович сам держится и меня убедил держаться Наговицына. Старика хоть и пытаются оттереть от власти, но он бы точно не связывал никаких надежд с таким обезьяном! А впрочем, может, внешность обманчива? Посмотрим, посмотрим!»

— Пётр Васильевич, — Смирнов протягивал ему руку.

— Гай Соломонович, — он заглянул Смирнову в глаза. «Глаза надежду тоже не вселяют! Обезьян!» — уверился окончательно.

— Скажите, Пётр Васильевич, а много у вас в анклаве народу, которые держатся такой же позиции, что и вы? — продолжил прерванный разговор Романов, споро выставляя на тумбочку стаканы и делая Ванштейну знак разливать.

— Думаю, вполне достаточно, чтобы совершить переворот. Конечно, при вашей поддержке. Если мы начнем снизу, а вы ударите сверху, то вместе достигнем желаемого. Клён не удержится.

— А генерал Николаев? — осведомился Романов, передавая стакан с самогоном Смирнову.

— Генерала Николаева можно изолировать. В нашем окружении есть люди, способные это сделать. Потом он же служака, будет служить и другой власти.

— Ну, давайте выпьем за успех предприятия! — предложил Романов.

Стаканы издали противный чмокающий звук. Смирнов хватанул половину стакана, выдохнул в рукав и немигающе уставился на Гая Соломоновича. Гай, собравшийся в этот момент отхлебнуть из своего, закашлялся и отставил его.

— Извините, господа, что-то попало в горло, — он вышел в душевую, где его ещё долго мучил приступ кашля. «Вот животное, обезьяна! — ругался он между приступами. — Так посмотрел! Этот убьет за своё!»

Когда он вернулся в комнату, Романов со Смирновым, уже почти прикончив одну фляжку, хлопали друг друга по плечам и клялись друг другу в вечной любви и дружбе.

— Драгоценнейший Пётр Васильевич, — обратился Гай к Смирнову, — сегодня днём я видел на территории девушку с собакой, а наш водитель — женщину в хиджабе. Вы не знаете, кто это?

— А это, наверное, Инга и Мина… — Смирнов вдруг встряхнулся, моментально протрезвев. — Нет, не знаю, о ком вы спрашиваете.

— Но вы же сейчас упомянули каких-то Ингу и Мину. Кто это?

— Господин учёный, я, когда пьян, начинаю заговариваться. Я, наверное, задремал и произнёс это непроизвольно.

Ванштейн посмотрел на Романова, взглядом прося поддержки. Но пьяненький генерал ковырял ножом в тарелке, не обращая на происходящее внимания.

— Вы знаете, милейший, — предпринял Гай Соломонович ещё одну попытку, — мне показалось, что у вас по территории анклава разгуливают зары.

— Вы знаете, да, бывает. Забегают, несмотря на линии защиты.

— Мне даже показалось, что кое-кто из бункера вёл с ними мирную беседу.

— Может быть. За всем не уследишь. Ко мне на Рынок часто обращаются зары, приносят кое-какие артефакты. Бывает, что контактируем, — прикинулся дурачком Смирнов.

«А он не лыком шит! Может, что и получится. Скрывает что-то, ясно, или боится кого-то! Но власти хочет!»

Гай повернулся к Романову:

— Господин генерал, а не выпить ли нам?

— Наливай, — бесшабашно махнул рукой генерал.

«Завтра ты, дружок, будешь выглядеть не лучше, чем сегодня», — размышлял Ванштейн, наполняя стаканы.

— Ну, за дружбу! — генерал одним махом опрокинул в себя стакан, повалился на кровать и захрапел.

— Чего это он? — удивился Смирнов.

Гай Соломонович, не раз видевший такой фокус генерала, укрыл его, отвернув угол одеяла.

— Пусть поспит! А мы с вами посидим, побеседуем. Пётр Васильевич, а как у вас на Рынке устроена торговля? Расскажите, мне очень интересно. Я — учёный, поэтому очень далёк от этого, а интересно. Это, наверное, очень опасно каждый день находиться на поверхности, среди заров. Да и муты нападают…

— Да, очень опасно, но я привык, — клюнул на лесть Смирнов. — Бывает, целый день не присядешь, ходишь, выявляешь правонарушителей! А потом наказываешь…

— А какие наказания?

— Кому штраф, кому запрет на появление на Рынке, а кому и плетей.

— Плетей? — удивился Ванштейн.

— А что вы удивляетесь? Мусульман часто наказывают плетьми. У нас это принято.

— Так вы, дорогой, придерживаетесь мусульманской религии?

— У меня и мать и бабка были из Ирана. Отец русский, но придерживался ислама.

— Так почему же вы собираетесь устроить руководству бункера джихад? Насколько я осведомлён, ваш загадочный руководитель тоже исповедует ислам?

— Вы все неправильно понимаете, что такое джихад, — горячо возразил Смирнов. — Внутренний джихад — это борьба человека с самим собой, укрощение самого себя. Внешний — это вся деятельность, которая наставляет на праведный путь, любое благое дело: помочь старикам по хозяйству, поправить одеяло ребёнку или, как сейчас сделали вы, укрыть спящего. А лучший джихад — сказать слово правды в лицо несправедливого правителя. Вот я и собираюсь это сделать. Скажу всю правду в лицо Клёну, а потом пусть умирает!

— Не боитесь, что он вас уничтожит?

— Не успеет. Я не одинок. И против меча есть другой меч.

— А он несправедлив?

— А то! Наложил на нас, чистых, кучу обязанностей и работы, нянчится с зарами!.. — проговорился Смирнов, сразу осёкшись и посмотрев на Ванштейна.

Но Гай Соломонович сделал вид, что увлечен закуской, решив не замечать оговорки: может, о чём-нибудь ещё проговорится. Смирнов успокоился. Стукнул стаканом о стакан Ванштейна:

— Будем! — выпил. — Вы, главное, помогите нам с поверхности.

— Мы-то поможем, — уверенно пообещал Гай Соломонович, — но что будем с этого иметь? Чем вы с нами потом рассчитаетесь?

— Вот жидовская морда! — Смирнов пьяно смотрел ему в глаза. — Не боись, рассчитаемся! У нас много чего есть, что вам и не снилось…

Полковник самостоятельно, не дожидаясь Гая, налил себе самогонки и выпил.

— А разве Коран не запрещает вам пить? — не сдержался Ванштейн.

— А, к чёрту Коран! Я атеист, у нас это не запрещено. Могу исповедовать любую религию! — Он встал, но покачнулся, прокомментировав: — Да, нарезался!

— Давайте я помогу вам добраться до вашего номера, — услужливо предложил Ванштейн.

— Я сейчас… — Смирнов скрылся в душевой.

Гай Соломонович услышал, как зашумела вода, удивился: «Он там что, моется?!»

Появившийся через полчаса Смирнов поразил его вновь. Голова его была мокрой, но он был абсолютно трезв. Если бы не запах изо рта, нельзя было бы даже предположить, что он пил.

— Р-разрешите откланяться! — Он направился к двери.

Гай Соломонович прибрал на тумбочке, помыл стаканы, поискал, куда засунуть фляжки, но передумал оставлять такое сокровище у Романова: «Завтра сделает вид, что ничего не знает, и не отдаст!» Рассовал их вновь по карманам, выключил свет и вышел в коридор, размышляя, не пойти ли куда-нибудь, например, не воспользоваться ли приглашением каперанга. Но выпитый алкоголь требовал немедленного сна.

«Лягу спать!» — решил он, пересек коридор и открыл свой номер. Но, как только он устроился на кровати, сонливость оставила его. Размышляя, он проворочался в постели почти до самого утра. Казалось, только заснул, как зазвенел будильник.

Ночная бессонница сказалась, Гай Соломонович целый день клевал носом, пытаясь вникнуть в дебеты, кредиты, сальдо и бульдо, временами задрёмывая под ровный голос бухгалтера Людмилы Викторовны. Не лучшим образом чувствовали себя и остальные члены делегации Объединенного генералитета. Наконец, мучения закончились: въедливая бухгалтерша сообщила итоговые цифры, после чего явился юный начальник бункера, объявивший об ожидающих всех ужине и развлечении типа кино.

Поужинав и наплевав на кино и все инструкции Наговицына, Гай Соломонович отправился спать: завтра предстояла дорога обратно, которой он побаивался.

Нариман в сопровождении десятка вооруженных человек шел по территории анклава, направляясь к бывшему пруду, осушенному четверть века назад. Здесь был устроен схрон. Когда-то на поверхности возле пруда стоял небольшой флигелек. Немногие знали, что из него вниз ведет лестница, оканчивающаяся металлической массивной дверью. За этой дверью бывали только работники администрации парка Поклонной горы: ранее там находилась служебные помещения. Нариман не знал, каким служебным надобностям могли служить пять великолепно отделанных жилых комнат, но после Заражения они неоднократно использовались для высокопоставленных заражённых их анклава. Вначале в них проживала дочь хозяина бункера, потом его сын, потом брат. Потом была ещё череда таких же. После каждого помещение тщательно чистилось, смывалась кровь, поскольку чаще всего приходилось убирать мутировавшего высокопоставленного отпрыска непосредственно в схроне.

Теперь в схроне жил брат Наримана — Камиль Фархатов, которого сделали звёздным героем и объявили умершим. О том, что герой жив, знали всего три человека. Первое время Камиль глушил алкоголь канистрами, опустился, перестал стричься и бриться. Потом несколько пришёл в себя, стал строить планы и прожекты, видя себя ни много ни мало вождём большой общины заров. Нариман готов был сделать что угодно, лишь бы отправить взрывоопасного героя куда подальше от Соколиной Горы.

Нариман шёл по неширокой тропе между деревьями, прислушиваясь к звукам. Бойцы сопровождения скользили спереди, справа, слева и сзади, в любой момент готовые к бою.

«А ведь здесь не раз и не два решалась судьба Москвы, — подумал вдруг Нариман. — Тут встречали крымских ханов, отсюда они грозили Москве; здесь ожидал, когда откроют ворота Москвы, польский королевич Владислав; ждал и так и не дождался ключей от ворот Москвы Наполеон… Может, и сейчас это место будет поворотным в истории? Камиль что-то придумал, поэтому так настаивал на встрече. Уж в чём в чём, а в интригах он силён. Это не пропьёшь».

За размышлениями Нариман незаметно подошёл к низкому зданию. Бойцы рассредоточились по периметру. В здание с ним вошёл только его личный телохранитель.

— Подождите минуту, — скорее понял, чем услышал Нариман и остановился, наблюдая с верхней площадки лестницы за происходящим.

Телохранитель спустился по ступенькам и постучал: три коротких, два длинных и ещё три коротких удара, о чём-то стал разговаривать с охраной, находящейся в переходе к жилым комнатам. Потом он махнул рукой Нариману: можно спускаться.

Брат лежал на диване, одетый в восточного типа атласный халат. «Откуда он тут? Сейчас такого материала не изготавливают, а старая материя уже вся должна истлеть!» — удивился Нариман, но спросил другое:

— Зачем ты меня звал, Камиль? Знаешь же, что не имею возможности часто приходить…

— Да ты, брательник, вообще бы не бывал, если бы не боялся моего буйства! Хочешь поесть? — Камиль указал на стол, где лежали овощи и куски жареного мяса. — Хотя… чтобы наслаждаться жизнью, как я, тебе надо снять противогаз! Вы все боитесь этого! Когда воевал с мутами, так был нужен! А тут заперли в этой вонючей дыре!

Нариман хотел дотронулся до виска, в который вдруг будто вонзился металлический стержень, но наткнулся рукой на резину противогаза. Попросил:

— Камиль, пожалуйста, давай не будем. И оставь эту лагерную терминологию.

— Ладно, не будем так не будем, — с легкостью согласился Камиль. — Пусть… мне повезло, других пристреливают. Но ты, брат, должен мне помочь! Я не хочу тут сидеть взаперти.

— Хорошо. Что ты предлагаешь?

— Взаимовыгодную операцию. Ты отправляешь танк к общине заров МГУ. Ваши захватывают здание, убивают их вождя и ставят вождём меня. Я стану помогать тебе, а ты мне. В МГУ имеются антенны дальней связи. А кроме того, там установлено оборудование прослушки.

— Откуда ты знаешь?

— Оборудование было смонтировано ещё при строительстве здания. С тех времён поддерживалось в хорошем рабочем состоянии. Да и перед заражением я получил информацию, что оно работает.

— А почему молчал?

— А ты бы вспомнил, когда бы осознал, что всё, кирдык, жизнь кончилась?! Только если бы раньше взяли антенны, то что бы с ними делали? Кто бы за ними присматривал?

— А община заров?

— Да какая там община заров! Их мало, здание большое. Если неожиданно подъехать на танке и напасть, можно перебить защитников, а остальные сами сдадутся.

— Но, насколько мне известно, их контролирует Крылатский. Прилетят на своём шарике и ничего от танка не оставят.

— Да тут главное просчитать время, чтобы перед грозой! В грозу они точняк не полетят. В грозу хана их шарику… — Он икнул и не закончил ругательства. — А классная рифма получилась, да, братуха?

Камиль поморщился и вернул разговор в прежнее русло — обсуждать сомнительные поэтические способности брата ему не хотелось:

— А танк как в грозу пойдёт?

— Нариман, да ты меня не слушаешь совсем! Танк должен уйти перед грозой, а когда гроза начнётся, с общиной уже всё будет кончено. Они будут уже наши вассалы. Вот смотри… — Камиль взял огрызок карандаша и прямо на столе стал рисовать схему.

Володька, Инга, Александр Лукашенко и его отец Григорий Евстафьевич сидели в Ротонде у Профессора на первом уровне. Все, кроме Володьки, которому не позволял противогаз, пили чай, заедая его малиной.

Григорий Евстафьевич отложил гитару, подсел к столу:

— А налейте-ка мне, Ингочка, тоже чашку чая. Только мне с молочком, я за эти годы так и не отвык от чайка с молочком, как у нас в Забайкалье пили. Хоть и чай уже не чай, а травяной сбор, всё равно люблю с молочком.

— А как же вы из Забайкалья оказались в Москве? — спросила Инга.

— Да очень просто, — Григорий Евстафьевич отхлебнул из чашки, вытер густые тёмно-русые усы. — Я как раз в этот момент с сыном, — он кивнул на Александра, завладевшего гитарой и наигрывавшего что-то медленно-задумчивое, — ехал в гости к тёще на Рязанщину. Да и застрял в Москве, когда вся эта зараза началась. Паника началась как раз в тот момент, когда мы с сыном прогуливались по Воробьёвым горам. Я привёз его сюда показать МГУ, так как всегда мечтал, что сын будет учёным. Он тогда был малышом пяти лет. Вот я и решил с детских лет приобщить его к образованию, так сказать. Приобщил… — он хохотнул, вновь отхлебнул из чашки, вновь вытер усы. — Ничего сказать не могу, образование сын действительно получил. Первые-то годы многие доценты и профессора МГУ были ещё живы. Он и в технике, и в электронике, и в истории разбирается, тут уж Профессор постарался…

— Да, мальчик талантливый. — Профессор поставил чашку на стол. — Налей мне, Ингушка, тоже ещё чайку. Жалко, Владимир, что вы с нами почаёвничать не можете, хороший чаёк, из травок душистых…

— Не переживайте, Профессор, чаю я и дома попью. Не за тем сюда прилетели.

— Ну, за чем прилетели, всё успешно завершили. А не страшно было вам, душа моя, — Профессор повернулся к Инге, — подниматься на шпиль?

Инга рассмеялась:

— А я высоты не боюсь! С детства штурмовала вершины ЦКБ. А вы знаете, Профессор, если смотреть на вашу эмгэушную звезду с площадки шпиля, то она похожа на свернувшегося дракона?

— Нет, душа моя, я не знал. Я же сам туда никогда и не поднимался. Знаю только, что она была самой большой звездой в Москве, больше, чем рубиновые звёзды Никольской и Спасской башен. А теперь она единственная…

— А летать не боитесь? — Александр перебирал струны гитары, извлекая грустную тягучую мелодию.

— Люблю аэростат. Поднимаешься в небо и чувствуешь себя свободной. Такой простор! Раньше всегда завидовала птицам, потом всем тем, кто жил до катастрофы и мог летать на самолётах, вертолётах, космических кораблях… Это, наверное, у меня от отца, — Инга опечалилась. — Наверное, он уже никогда не вернётся…

— А скажите, душа моя, почему у вас позывной Штирлиц? — поспешил перевести разговор на другую тему Профессор.

Володька засмеялся:

— А это вопрос не ко мне, ответ там, — он показал рукой на Ингу.

Профессор повернулся к вновь улыбнувшейся Инге.

— Знаете, Профессор, мы с Густавом, когда были детьми, посмотрели фильм «Семнадцать мгновений весны», и Володя нам показался живущим, как Штирлиц, в стане врагов, в бункере. Мы так играли. — Инга раскраснелась, вспоминая годы детства. — Вы знаете, Володя стал выходить на периметр, когда ему едва исполнилось шесть лет. Со взрослыми, правда, с отцом, матерью или Константином Федоровичем. Для него специально подогнали баккостюм. Бункер как раз в то время разрабатывал костюмы на разные возрастные группы, чтобы дети бункера могли выходить на периметр. А нам с Густавом было года по четыре. Он нам казался взрослым и большим. Ещё очень смешил его костюм. Но мы ему очень сильно завидовали, нам хотелось иметь такие же костюмы. Вот так мы и подружились.

— Тот костюмчик мне достался от Антона Власова. Его только немного укоротили ремнями, он и сел как влитой. Антон Анатольевич и сейчас может свои костюмы отдавать детям, а в молодости и подавно. Кто видел его со спины, были уверены, что это подросток.

— Это ваш Левша-инженер? — спросил Александр.

— Он! Поседел только, а так всё такой же: маленький, худой, веснушки во всё лицо. Маленькая собачка до старости щенок, короче.

— Зато какой мастер! Всё в руках горит. Он очень много придумал для дирижабля.

— А кто полетит, определились? — Профессор потянулся за чашкой.

— Да нет, другие анклавы опять затеяли грызню. И это когда уже почти заканчиваем строительство! Из наших, решено, полетим я, Воронов, Инга, Густав. Мы уже в теории и на практике, на аэростате, провели учения. А вы же были на Готланде, Профессор? Расскажите! Я, конечно, изучаю ту информацию, которая у нас имеется в «Ломоносове», но живой рассказ всегда лучше.

— Знаете, душа моя, остров как остров, ничего особенного. Сто двадцать пять километров в длину и пятьдесят в ширину, чуть более пятидесяти тысяч жителей — в то время, конечно. Не торопясь, можно было объехать на машине за два дня. Солнце, море, пляжи. Единственный город острова — белоснежный Визбю. Попадаешь будто в тринадцатый век: крепостные стены, узкие улочки, двух— и трёхэтажные средневековые строения, покрытые белой, жёлтой, розовой штукатуркой. Черепичные крыши. И море роз: на клумбах, на стенах домов, розами украшены фасады, парки… От этого пьянящий сладкий запах везде. Но таким остров был раньше, а каков он сейчас, не знаю. Хотя думаю, что там нет того, за чем вы собираетесь.

— Почему нет? — встрепенулась Инга.

— Потому что чуйка, — за Профессора ответил старший Лукашенко. — Знаешь, дочка, что это такое?

— Знаю. — Инга задумчиво поставила чайник на стол. — У самой чуйка как у зверя лесного. Вот прямо сейчас сердце не на месте, будто что-то случиться должно…

Инга приложила руку к сердцу, а потом к виску, к чему-то прислушиваясь.

— Погоди-ка, сынок, — старший Лукашенко положил руку на плечо сына.

Александр отложил гитару, протянул руку и включил круговую видеокамеру, до этого нацеленную в сторону набережной Москвы-реки. Сразу же на мониторе появился танк. Он как раз шёл мимо Ботанического сада, приближаясь к зданию МГУ.

— Это анклав Соколиной Горы, — опознал машину Володька, — у этого танка очень характерный фартук — напоминает кабаньи клыки. Что он тут делает?

В этот момент танк ощетинился стволами и открыл огонь, продолжая движение.

— Ах вы гады! — старший Лукашенко вскочил и схватил шашку, лежавшую на стуле.

Все вскочили — Инга подхватила арбалет, Володька — автомат, Александр — портупею с пистолетом и шашкой — и бросились к выходу.

— Постойте! — Профессор выдернул из ящика стола связку ключей, потом переключил какие-то тумблеры. — Теперь пойдёмте.

Они вышли из Ротонды, но Профессор повёл их в сторону, противоположную лестничному пролёту, по которому все обычно поднимались в Ротонду и спускались вниз. Он приблизился к обычной двери, каких с этой стороны площадки было несколько, подобрал один из ключей на связке и отрыл дверь, за которой оказалась маленькая кабина лифта.

— Так будет быстрее.

Профессор приложил к кнопке большой палец, и двери открылись. Лифт с трудом вместил четверых вооруженных мужчин и девушку с арбалетом. Профессор вновь приложил к кнопке большой палец, двери закрылись. Где-то что-то зажужжало, и лифт пошёл вниз, набирая скорость. Через несколько минут они уже были внизу, но не в вестибюле главного здания МГУ, а еще ниже.

— Если будет возможность, выманите их из танка, — оба Лукашенко, сразу как вышли из лифта, подались в сторону, — мы попробуем в обход.

Профессор закрыл створки лифта, прикоснувшись к кнопке большим пальцем, потом запер на ключ дверь и повёл всю компанию по переходам. Внезапно одна из боковых дверей открылась, и появилась необыкновенной красоты девушка.

— Василиса, выведи людей в сектор «К»! Я обратно, буду следить за ситуацией через камеру и координировать действия. Стар я уже, воевать не могу. Удачи нам всем!

— Пошли за мной, я выведу вас прямо к месту, — Василиса тряхнула кудрями и побежала вперед.

Они бежали за девушкой по каким-то переходам, поворачивая то направо, то налево.

— Танк в десятке метров от «К», — раздался в «ухе» голос Профессора, когда они уже выбежали на лестничный пролёт.

— Это сектор «К», — пояснила Василиса.

— Инга, наверх! А я посмотрю, что тут… — Володька осторожно вышел в помещение сектора.

Василиса скользнула следом.

— Васька, ты где шлындришь? Бери быстрее! — черноглазый парнишка сунул ей в руку лук. — Носить за тебя должен, что ли?

Володька огляделся. Очевидно, это был первый этаж. Окна были заложены мешками с песком, но там и сям виднелись смотровые щели.

Николаев приник к одной из них. Танк действительно находился в нескольких десятках метров от здания, ближе подойти ему мешали завалы. Он остановился, но продолжал стрелять, впрочем, практически не причиняя вреда.

— Нам бы их как-то выманить из танка! — прозвучал в «ухе» голос Александра.

— Подожди, я переключусь на частоту Соколиной и узнаю, что им надо.

Было слышно, как Профессор защёлкал какими-то тумблерами. Наступило недолгое молчание, потом вновь раздался голос Профессора:

— Дело швах, ребятки, они пришли, чтобы захватить антенны и поработить нашу общину. Надеются захватить сектор, — в голосе Профессора послышался смешок, — а потом пробиться к центральному сектору, техническим этажам и звезде. Но они не знают, что «К» выше земли не соединяется с главным зданием.

— Быстрее разбираем! — в холл вбежал старший Лукашенко.

За ним двое молодых парней втащили ящик. Лукашенко откинул крышку и стал раздавать оружие. Часть общинников, в основном женщины, вооружившись, побежали на верхние этажи. Мужчины распределились на первом этаже, готовясь в случае вылазки отражать атаку. Очевидно, в танке поняли неэффективность стрельбы, наступила тишина.

— Они готовятся к атаке, — прозвучал голос Профессора.

Володька глянул в смотровую щель. Стволы не исчезли, но в танке чувствовалось какое-то движение. Потом его люки начали открываться.

— Открываем огонь, только когда покинут машину и будут на полпути к двери, — отдал команду Лукашенко. — Инга, выцеливай командира. Все будьте готовы к атаке.

Люди в ОЗК и противогазах, высыпав из танка, сразу рассредоточились полукольцом и, прикрываясь грудами камней, кинулись к входной двери в здание. Практически сразу раздался воющий звук, слышный даже в здании. Володька взглянул в смотровую щель: завалы камней мешали обзору.

— Молодец девочка! — похвалил Профессор. — Арбалетная стрела нашла свою первую жертву. Будьте осторожны, сейчас они очухаются.

И действительно, ошарашенные бойцы Соколиной Горы сначала не поняли, что произошло, а потом открыли бешеный огонь по верхним этажам.

— Как отстреляются и побегут, начинаем! — отдал приказ Лукашенко.

Общинники дождались, когда нападающие побежали к зданию.

— Огонь! — крик Лукашенко потонул в грохоте оружия.

Залп для нападавших был неожиданностью. Они остановились и залегли. Тут же вновь раздался воющий звук, его перекрыли второй, третий, четвёртый. Инга разила врагов беспощадно и быстро. Она давно придумала и использовала воющие стрелы. Муты боялись громких звуков, поэтому её оружие сеяло не только смерть, но и панику в их рядах. Володя услышал крики и понял, что арбалетные стрелы метко разят нападавших.

— Ваши стрелы, девочка моя, оказали на захватчиков неизгладимое впечатление. Они запаниковали и собираются отступать — решили, что жизнь дороже…

По всему было видно, что атака захлебнулась. Нападавшие, не ожидавшие, что их встретят огнестрельным и арбалетным огнём, начали отступать к танку.

— Всем внимание, прекратить огонь! — раздалась команда Лукашенко.

И тут же раздался крик:

— И-и-и-и-и-иех!

Володька наблюдал, как позади нападавших вдруг появился младший Лукашенко с тремя крепкими «студентами», одетыми в черные комбинезоны. Они с ходу врубились в ряды отступающих, махая шашками.

— Да как же их много! — голос Профессора выдавал волнение. — Александра окружают. Двое ранены!

— Открывайте быстрее двери! — Володька и Лукашенко подскочили к дверям, возле которых возились четверо молодых «студентов», разбаррикадируя вход. Как только путь оказался свободен, группа защитников под предводительством Лукашенко-старшего выскочили из здания и бросились на помощь Александру.

— Штирлиц Гаргару. Мы на подлёте. Держитесь!

— Вперёд! Ура-а-а! — кричал Лукашенко, врубаясь в окружавших Александра противников. Его шашка мелькала, нанося удары направо и налево, разрубая снаряжение и убивая врагов наповал.

Володька чуть отстал от остальных, стреляя одиночными. «Ещё попаду в своих… Автомат в такой мясорубке малоэффективен!»

Он обернулся и увидел, что танк разворачивается, собираясь стрелять по «студентам» и Лукашенко. Вскинул автомат и, целясь в смотровые щели танка, нажал на спусковой крючок.

— Штирлиц, сзади!.. — голос Инги в «ухе» дрожал.

Володя не успел среагировать, и кто-то сзади прыгнул ему на спину. Он резко подался вперед, приседая. Человек в ОЗК и противогазе перелетел через него и ударился о землю. Но тут же подскочил и вновь бросился на него. Прыжок был остановлен автоматной очередью.

— «Шарик»! — радостно закричала Инга.

Двое вражеских стрелков целились в аэростат. Тот пронесся над танком, выплюнув на него горючую смесь. Оба стрелка вспыхнули, как свечки. Аэростат развернулся, из люка свесилась чёрная фигура, и вниз полетели арбалетные стрелы.

Володька увидел, что трое бойцов, прячась за камнями, пытаются скрыться. Он прицелился и выстрелил. Один из бойцов упал. Высокий, продолжая бежать, обернулся и выстрелил в ответ. Какая-то мощная сила толкнула Володьку в грудь, он не удержался на ногах и упал.

— Штирли-и-и-и-иц! Володя-а-а-а-а! — в «ухе» бился голос Инги.

Николаев открыл глаза. Над ним низко плыли неизвестно откуда взявшиеся грозовые тучи.

— Штирлиц! Рядом! — голос Инги вновь вонзился в ухо. Володя перевернулся на живот, и вовремя. Напротив него был враг: тот, высокий, в новом ОЗК. Автомат зачастил, выплёвывая пули. Высокий рухнул, пробитый насквозь в нескольких местах.

Володя поднялся и, постанывая от боли в отбитых ребрах, пригибаясь, перебежал к упавшему высокому. На его поясе голосом Камиля Фархатова рация требовала Первого. Этот голос Николаев узнал, несмотря на треск и помехи.

— Первый слушает. — Володя старался говорить тихо, рассчитывая, что Фархатов его не узнает.

— Что там у тебя происходит?! Сколько тебе раз, долдон, говорить: рацию не выключать?! Что ты там про аэростат талдычил? Он не полетит, не видишь, тучи идут, ливень сейчас начнётся? Ты антенны взял? — Фархатов захлёбывался в истеричном крике.

Со стороны Москвы-реки донёсся рокот голосов. Володька сунул рацию в карман и тут только сообразил, что казалось ему таким необычным: чуть сбоку справа на лицевом щитке зияет маленькая круглая дырочка, а по щеке на шею сочится кровь.

По плечам ударил ливень. Николаев вздохнул и снял гермошлем, подставив лицо каплям дождя. Он не чувствовал никакого сожаления, вдыхая напоенный травами воздух.

— Володя, ты чего сделал?!

Он повернулся. На площадке перед сектором стояла в мокром комбезе Инга. По её лицу текли то ли слёзы, то ли струи дождя. Он молча протянул ей гермошлем. Она провела пальцем вокруг дырочки на лицевом щитке. Шагнула к нему, уткнулась лицом в грудь и зарыдала.

— Ну-ну, успокойся. Значит, судьба. Данаифар говорит, что, не заразившись, нельзя излечиться, — он гладил ее мокрые волосы и плечи. Но она всё рыдала.

— Ты где, долдон?! — вдруг ожила в кармане рация.

Инга отпрянула:

— Что это?

— Это я забрал у того, который прострелил мне щиток. А на связи почивший звёздный герой Камиль Фархатов. — Володька достал рацию из кармана, нажал на клавишу приёма и тихо сказал: — Я Первый, отбиваем атаку мутов. Выйду на связь позже, — нажал отбой и вновь спрятал рацию в карман разгрузки.

— Ой, Володя, смотри, — Инга провела рукой по его бронежилету, — тут застряло три пули!

Ливень прекратился так же неожиданно, как начался. В просвет между тучами ударило солнце, озарив окружающий пейзаж каким-то нереальным светом и перебросив через здание университета многоцветную радугу. Капли на ресницах и волосах Инги засверкали, как самоцветы. Она наконец-то улыбнулась, достала из кармана комбеза мокрый платок:

— У тебя на щеке глубокая царапина, — и осторожно промокнула кровь. — Пойдём, надо обработать рану и заклеить…

Обнявшись, словно боясь, что кто-то из них может исчезнуть, они пошли к зданию. Войдя в холл, увидели раскрасневшуюся Василису. Она бросилась к Инге:

— Ингуша, а я тоже попала! Я его убила!.. Ой, что это? — она испуганно прижала ладошку ко рту. — Заразились? И так же теперь?..

— Не переживай, Василиса, жизнь у меня на этом не закончилась. Прорвёмся! Женюсь наконец-то! — он притянул Ингу к себе. — Ты выйдешь за меня замуж?

Инга вдруг покраснела до корней волос. Молчала и смотрела в глаза Володьке.

— Ты делаешь мне официальное предложение руки и сердца?

— Да. Я официально прошу твоей руки и твоего сердца.

Инга рассмеялась:

— Тогда я согласна.

— Ой, как здорово! — запрыгала от переполнявших её чувств Василиса. — Ура! То есть горько!.. Ну, чего вы не целуетесь, я видела в фильмах у Профессора, что надо целоваться! Хотя у нас и не положено… — она надула губки. — Все такие скучные! Ой, а меня Профессор послал за вами. Пойдёмте быстрее!

Она схватила Ингу за руку и потянула к выходу на лестницу.

— Густав, ты где? — дверь приоткрылась, в образовавшуюся щель вначале просунулась голова Ямки, а потом и голова Инги. — Ну у тебя и кавардак!

Ямка вошла в комнату, ткнулась мордой в щёку лежащего на полу Густава. Потом передними лапами наступила ему на спину, привлекая внимание к своей особе.

— Ямка, имей совесть! — Густав вывернулся из-под лап собаки, сел.

Сенбернарша вновь ткнула его носом.

— Хорошая, хорошая, — парень потрепал её по шее.

Собака, удовлетворившись приёмом, прыгнула на диван.

— Ямка, у меня же там бумаги! — возмутился Густав.

Но было уже поздно: Ямка со вкусом растянулась на диване, свесив голову вниз и прикрыв глаза, не принимая никаких претензий.

— Убирать надо! — за Ямку ответила сестра. — Вечно у тебя беспорядок!

— Гений господствует над хаосом, только дурак нуждается в порядке.

Инга подняла с полу думку и бросила её в Густава.

— Заметь, это не я сказал, а Альберт Эйнштейн! Ещё в прошлом веке! Бей его подушкой, а не меня! — Густав рассмеялся, высунул язык, изображая известную фотографию учёного.

— Очень похоже! — парировала Инга, усаживаясь в кресло.

— Э! Я смотрю, вы надолго ко мне! — удивился Густав.

— Надо поговорить, брат, — лицо Инги затуманилось.

Парень уже догадался, о чём пойдёт речь. Инга уже не раз и не два приступала к нему с просьбой поговорить с Имамом насчет включения её в состав экспедиции на Готланд. Мать была против, поэтому последнюю неделю в доме стоял тарарам, каждая из них пыталась доказать другой свою правоту.

— Ты понимаешь, Густав, я не могу потерять Володьку после того, как мы поженились. Я не могу потом бесконечно ждать его, как мать отца. Если уж суждено умереть, то лучше вместе. Может, поговоришь с матерью?..

Густав вспомнил тот вечер, когда мама не позволила Инге без благословения Кондора выходить замуж за Володьку, мотивируя это тем, что только отец может дать ей разрешение выйти замуж за иноверца, ссылаясь на Коран. Точку в этом деле поставил Имам, дав разрешение. Теперь, когда Инга как послушная мусульманская жена хочет следовать за мужем, мать опять воспротивилась.

— Мама просто-напросто боится потерять нас обоих, — Густав хотел как-то оправдать решение матери.

— Так оставайся здесь, а я полечу с мужем, — предложила Инга, тряхнув пепельными косами, уложенными в замысловатую причёску. Ни хиджаб, ни мусульманские одеяния она не признавала, в своё время отстояв свою независимость, несмотря на ругань матери.

— А может, попросить Аишу? Она на мать имеет большее влияние! — предложил Густав.

— Точно!

Инга вскочила с кресла и побежала к двери. Ямка, не торопясь, стекла с дивана, свалив в кучу все бумаги, но возле двери оказалась быстрее хозяйки. С лестницы донесся мерный топот лап и шлёпанье босых ног. Как все в этой семье, Инга не только быстро принимала решения, но и немедленно приводила их в исполнение.

Густав поднялся, глянул на часы: «Пора!» Быстро собрался, поддев под комбинезон теплое белье, застегнул бронежилет, прихватил меховые рукавицы и, насвистывая, стал спускаться вниз. По дороге заглянул в комнату сестры, но друга, а теперь и родственника там не увидел. Володька стоял на пороге гостиной.

— Константин Федорович дал «добро», — услышал Густав конец фразы. — Я полагаю, Мина, что вопрос решен, как бы вы ни противились этому! Я тоже оставляю здесь родителей. Но мы летим не просто так, а за спасением для всех, кто этого заслуживает.

Мать стояла возле окна, безвольно опустив руки. Густав поразился, он никогда не видел, чтобы она была такой потерянной.

— Прошу вас, Мина, не переживайте так, я сумею защитить Ингу. Да и Густав будет рядом.

Володька быстро подошёл к Мине и обнял её за плечи. Она склонила голову ему на грудь, и плечи её стали сотрясаться в рыданиях. Густав прежде никогда не видел мать плачущей, со своими детьми она всегда была строгой, направляя их железной рукой. У Густава защемило сердце, он вдруг понял, что мать их совсем не молода.

— Мам, ты чего? — он шагнул в комнату и обнял её.

Она подняла лицо, слёзы смягчили черты её лица.

— Удачи вам, деточки.

Она взяла двумя руками голову Густава, притянула к себе и поцеловала в нос. Потом коснулась губами щеки Володьки.

— Идите с Аллахом. Удачи вам.

— Мам, да ты что?! Мы же только проведём аэростатную разведку и вернёмся!

— Идите, идите, — замахала она на них руками, — а то опоздаете.

Густав вслед за Володькой вышел из дома.

— Чего это она?

— Клён включил в состав экспедиции Ингу. Она переживает.

— А Ингуля-то знает?

— Ещё нет. Я её с утра не видел, поэтому не сообщил ещё.

— А она заперлась у Аиши, уговаривает воздействовать на Имама.

Разговаривая, они быстро шли к аэростату. Подмораживало, выпавший в начале ноября снег скрипел под ногами.

Экипаж аэростата — Виолетта, Танька, Бобр — уже ожидал их.

— Не замёрзли, девчонки? — блеснул зубами в улыбке Густав.

Танька сверкнула на него глазами. Под щитком у нее был надет шлемофон, закрывавший лоб, нос, щеки.

— Ну, приоделись, прямо как на ограбление! Нет, девчонки, сегодня грабежи и разбои отменяются, — балагурил Густав, не забывая проверять подключение оборудования, — сегодня мы полетаем только в целях разведки, для обеспечения беспрепятственного прибытия в бункер высокой комиссии Объединённого генералитета. Хотя так и бросил бы на них бомбочку сверху, будь они неладны! Как приедут, так и шмыгают, так и шмыгают!

— Ну, давай, — Николаев прервал его трёп и подтолкнул Бобра, занимая место рулевого. — Ты у нас сегодня командир.

— Всем внимание! — оглядываясь на Володьку, скомандовал Бобр. — Проверка всех систем. Штурман?

— Высота три метра. Оборудование работает исправно, — голос Виолетты звучал глухо.

— Рулевой?

Володька подвигал рычаги, «шарик» послушно наклонился взад-вперед.

— Рулевые тяги исправны.

— Двигатель?

— Полные обороты, — Танька показала язык Густаву.

— Приготовиться к взлёту.

Густав открепил крюки и стал быстро сматывать канаты. Аэростат начал медленно подниматься вверх. Закрепив канаты на катушках, Густав проверил пулемёт, открыл и осмотрел ящики с зажигательной смесью, проверил все задвижки на люках. Потом достал из-за пазухи бинокль и стал вести наблюдение. Наверху был ветер и кабину болтало.

— На периметре анклава всё спокойно, — доложил он. — Вижу с юго-запада танк. По всей видимости, кремлёвский. Гады, подорвал бы, кабы не приказ охранять!

С высоты они наблюдали, как танк подкатил к воротам Рынка, остановился. Через некоторое время из машины показались люди в ОЗК и противогазах, стали сдавать оружие дежурному офицеру анклава. Обычно эту процедуру проделывали уже в бункере, но сегодня поступил приказ генерала Николаева забирать всё оружие уже при въезде на территорию Рынка.

— Даже отсюда видно, что очень недовольны. Вы ещё, голубчики, не знаете, что вас ожидает обыск в бункере! Вот где взвоете, когда фляжечки со спиртным отберут. Нынче на трезвую голову инспектировать будете. — И добавил со злорадством: — Послабления, господа, закончились!

Густав замолчал, что-то на горизонте показалось ему странным. Он открыл окно и высунулся наружу, впустив волну морозного воздуха, пытаясь рассмотреть, что там такое.

— Командир, возьми на север. Там что-то происходит.

— Курс норд.

Аэростат изменил направление.

— Командир, вижу танк. Отбиваются от мутантов. Откуда только по такой погоде взялись? Судя по модели танка, Капотня.

— К бою! — скомандовал Бобр.

— Как у нас в кругах интеллигенции говорят, уконтрапупим! — Густав откинул крышку нижнего люка, собравшись метать горючую смесь.

Виолетта, оставив приборы, склонилась к пулемёту, выискивая цель. Аэростат снизился и стал плеваться огнём.

— Виолетта, глянь справа — Взрослый, выцеливай его!

Виолетта дала очередь, но Взрослый мут отпрыгнул в сторону, что-то крича и указывая рукой на аэростат.

— Володя, можно я? — закричала Танька.

— Спрашивай у Бобра, он командир.

— Бобрик, миленький!

Бобр молча подменил Таньку. Она быстро выхватила из крепления винтовку с оптическим прицелом. Высунулась в окно, прицелилась и выстрелила. Густав увидел, как Взрослый стал заваливаться назад — голова его превратилась в кровавую массу, — и прокомментировал:

— Прямо в глаз! Молодец, Танюшка, добилась своего, стала снайпером!

— Уши! Рулевой— вверх! — закричал Бобр.

Аэростат рванул ввысь, уходя от пронзительного визга танка. Муты попадали на землю.

— Полагаю, Капотня справится теперь сама. Вон как палить начали на радостях. Как полагаешь, Володя, необходимо сделать кружок?

Густав рассмеялся:

— Всё правильно делаешь, Бобр, молодец.

— Да я бы лучше две смены рулевым отпахал, чем командиром.

— Привыкай, нас с Володькой скоро не будет, пересядем на дирижабль, и в путь.

Сверху было видно, что муты, похватав куски своих бывших товарищей, рванули к метро. Танк поехал по дороге, выпуская клубы пара.

— Курс ост-ост! Пройдём кружочек, проконтролируем дороги.

— Густав, закрой окна, задувает, — Виолетта похлопала руками по туловищу и стала натягивать толстые рукавицы, которые снимала, когда нажимала гашетку пулемёта.

— О, сеньорита, с радостью!

Густав выхватил из угла два армейских тулупа и набросил их на плечи Виолетте и Татьяне. Затем быстро закрыл все окна.

— Сейчас, дамы, станет тепло, — он отодвинул Таню чуть в сторону. — Смотри и учись! Несколько модернизированная под условия зимы корзина. — Он покрутил какие-то вентили. Из раструба в углу подуло горячим воздухом.

— Господи, как хорошо-то! — Виолетта протянула к теплу озябшие руки.

Таня потянулась за ней.

— Пусть погреются, — остановил командирский порыв Бобра Густав. — Я за них подежурю, не впервой.

— Командир! — окликнул Бобр Володьку и переместился в нос аэростата.

— Что?

— Расскажи, как тебе новый экипаж? Как твоё мнение об их подготовке?

— Ты же с ними уже летал.

— Я-то летал, вроде нормально. Но у тебя же опыт намного больше.

— Ты их, Бобр, должен сплотить возле себя. Когда они поймут, что ты их командир, то и слушаться будут беспрекословно. Но и доверять надо друг другу, без этого никак. Обязательно в полёт бери одного или двух человек из старых экипажей. Помни, что Виолетта и Таня хорошо работают в паре. Им лучше летать вместе. А Серегу и Витька лучше раздели по разным экипажам, иначе они друг перед другом будут фигурять, ничего хорошего не выйдет. И если кто заразится, не нарушай инструкций, следи в оба. Помни, что иначе потеряешь весь экипаж.

— Ну а как же.

— Ты на меня, Густава и Ингу не смотри, Васин говорит, что это исключительный случай, который подтверждает правило. Мы оказались редкими экземплярами, которых вирус признает своими. Мы заражены, но не мутируем. А если и мутируем, то в относительно далёком будущем…

— Самое главное, Бобр, не дрейфь. Ты будешь хорошим командиром. Не забывай гонять своих бойцов в хвост и в гриву, потому как без труда не вытащишь и рыбки из пруда, помни об этом! — закончил за Володьку Густав и тут же закричал: — Командир, вижу ещё два танка! Оба Соколиной Горы!

— Чего это они на пару? — удивилась Виолетта.

— Свяжись с экипажами, — отдал приказ Бобр.

Виолетта настроилась на общую частоту:

— Крылатский вызывает экипажи Соколиной Горы. Прием.

— Соколиная Гора один здесь.

— Соколиная Гора два — Крылатскому. Прием.

— Прошу сообщить информацию о цели визита.

— Соколиная Гора один — Крылатскому. Везу членов делегации для приёмки дирижабля.

— Соколиная Гора два — Крылатскому. Везу товар для обмена на Рынок.

— Крылатский — Соколиной Горе два. С кем согласовано время?

— Со Смирновым.

— Вас нет в графике.

— Крылатский, спросите у начальника Рынка. Он сообщил, что всё согласовал.

Виолетта вопросительно посмотрела на Бобра. Бобр махнул рукой — выясни. Виолетта вновь закрутила настройки, связываясь с антенной дальней связи МГУ.

— Крылатский Шарику. Приём.

— Слышу тебя, Шарик, — раздался весёлый голос Мальвины. После длительных метаний она решила, что лучшего места, чем связь, ей не найти, и вот уже две недели стажировалась.

— В направлении анклава движутся два танка Соколиной. Утверждают, что второй визит согласован со Смирновым.

— Сейчас выясню. — Мальвина сделала паузу. — Шарик Крылатскому. Есть бумага от Смирнова.

— Мальвина, доложи руководству. Всё, отбой.

Все остальные представители Объединённого генералитета прибывали как обычно. «Шарик» отследил их путь и пошёл на посадку на территории анклава.

Сверху был отлично виден дирижабль. Со всех сторон он был огорожен высоким забором, поэтому увидеть его можно было только с воздуха.

Первые испытания вакуумного дирижабля состоялись месяц назад. За этот месяц было совершено несколько полётов для проверки работоспособности всех систем, но в целях конспирации проводились они на большой высоте и в безлюдных местах. Однако слухи о полной готовности дирижабля тем не менее просочились в Объединенный генералитет, и последний забрасывал Крылатский запросами.

«Шарик» пришвартовали к эллингу. Ему предстоял сегодня ещё один полёт, но уже с другим экипажем.

— Ребята, вам всем удачи. Бобр, девчонки, мы обязательно вернёмся. Не рассчитывайте, что отделаетесь от нас.

Виолетта и Танюха уткнулись щитками шлемофонов с двух сторон в плечи Володьки и ревели в голос.

— Вот уж чего не ожидал от вас, небесные валькирии, так это такой сентиментальности! Ну, ну, рыдать не надо, а то стёкла запотеют, как найдёте дорогу в бункер? — попытался пошутить Густав.

Танька отлепилась от Володьки и припала к груди Густава.

— Густав, родненький! Как же мы без вас-то?

Плечи её сотрясались. Густав растерянно смотрел по сторонам и успокаивающе похлопывал её по плечу.

— Девчонки, кончай разводить сырость! — вмешался на правах командира Бобр. — Никуда они не денутся, вернутся! Дайте и мне проститься с товарищами.

Вначале Густав, а потом Володька обнялись с Бобром.

— Нет-нет, — пресёк Бобр попытки Тани вновь прильнуть к плечу Николаева, — кругом и шагом марш в бункер. А то потом будем ждать два часа следующей смены.

Бобр, приобняв обеих за талии, немного подталкивая, повёл их к входу в бункер.

— Ну, пойдём, брат. Нам пора собираться.

Дома навстречу им бросилась счастливая Инга.

— Я тоже еду!

Она расцеловала Густава в обе щеки, потом повисла на шее у мужа. Следом за ней на Густава стала прыгать Ямка, пытаясь лизнуть в щёку и радуясь вместе с хозяйкой. Густав потрепал Ямку по загривку.

— Как мать?

Инга сразу помрачнела.

— Плакала.

— Мда, небывалый случай!

— Теперь собирает нам вещи.

— Вещи?

— Она считает, что мы должны взять с собой, как минимум, чемодан.

— Ладно, разберёмся.

Густав направился в свою комнату. Вот что действительно нужно, так это собрать кое-какой инструмент. Он стал выкладывать необходимые вещи на стол.

Танк остановился перед воротами Рынка. Соломон ждал, когда же их досмотрят и впустят на территорию. Очень хотелось снять эту холодящую резину, отодрать её от щёк и носа и согреться. В танке на ходу было ещё относительно тепло, а вот в таком ожидании, когда двигатель для экономии дров приглушён, холод пробирал до костей. Соломон хотел оказаться в тёплом общежитии Рынка, похлебать в харчевне горячего супчика, поговорить с Сычом или послушать байки других водителей.

«Как-то сегодня всё долго! И вообще всё как-то странно!» — Соломон не мог понять, в чём дело, но с самого начала поездки его что-то грызло, что-то неуловимое.

Наконец отворилась дверь сбоку от ворот, но появился не Смирнов, которого Соломон успел изучить за год его начальства над Рынком, а высокий и худой мужчина, одетый, как все в Крылатском, в собственного производства КБЗ. Он постучал в люк танка:

— Ну, братаны, покажите, что привезли.

Соломон открыл люк. Из двери в воротах Рынка вышли человек десять бойцов и грамотно рассредоточились вдоль танка.

— В связи со съездом большой делегации генералитетов у нас сегодня всё в полном наборе, поэтому прошу не возмущаться и набраться терпения: ребята — профессионалы, работу свою знают. И попрошу всех сразу сдать оружие.

Высокий повёл рукой, и в дверях сразу появился рыночный оружейник, который в течение многих лет собирал оружие перед входом в Комендатуру, а потом выдавал его. Сегодня оружие забирали уже при въезде на территорию Рынка.

Соломон, конечно, был в курсе того, что завтра состоится отлёт дирижабля на Готланд, и связывал с этой экспедицией свои надежды. Его сын заразился и пропал где-то среди общин заров, пристрелить его не успели. Если бы это произошло на территории их анклава, шансов уйти у мальчишки не было бы. Но ему повезло, заразился он, когда они были в лесу на заготовке дров. Охранников было мало, поэтому он сумел уйти. Где он теперь и что с ним, Соломон не знал.

— Эй, водила, уснул, что ли? Давай загребай на разгрузку, — вырвал его из нерадостных раздумий грубый голос нового торговца, с которым Соломон ехал в первый раз. Этот торговец сразу не понравился Соломону, ещё в Соколиной Горе, но предложенное вознаграждение было так велико, что разрешило все его сомнения.

Соломон завёл танк в ворота Рынка, проехал на площадку для разгрузки товаров. Рабочие стали споро разгружать ящики и канистры. Грузчики, все как на подбор, были в хороших ОЗК и последней модели противогазах.

— Соломон, ты видел? Наш купец явно не жмот! Вон как одевает своих ребятишек! Давай, что ли, займёмся делом? Охота чего-нибудь горяченького хлебнуть.

Соломон обернулся, на ступенях стоял его техник Сидор.

— Может, и лучше, что сегодня это сделаем. Завтра будем свободны.

Они занялись техосмотром танка. Завтра был свободный день, и они могли бы спокойно осмотреть машину. Но приказ, полученный перед выездом, требовал готовности выехать в любой момент, даже ночью. Осмотрев танк снаружи, проверив цепи, колёса, фартуки, Соломон снова залез внутрь. Нужно было отогнать машину на стоянку, заглушить двигатель и осмотреть все тяги.

— Эй, начальник, — Соломон высунулся наружу, — а эти ящики будете выгружать?

Новый торговец вернулся в танк:

— Чё орёшь? Если оставили, значит, так надо. Не твоё собачье дело! Не лезь куда не следует! — потом решил всё же сменить тон: — Этот товар мы решили пока попридержать. Посмотрим, как завтра пойдёт торговля. Ты давай отгоняй танк на стоянку. В харчевне и гостинице я за тебя и Сидора рассчитаюсь, так что не парьтесь, набирайте себе всего побольше.

— Спасибо! — поблагодарил Соломон в спину торговца, сразу повернувшегося, чтобы уйти.

— Я тебе чё говорил? — в двери появился Сидор. — Дядька совсем не жадный. Кто ещё за нас платил? Не припомнишь? Я тоже не припоминаю. Не было таких! Давай, Соломон, двигай! Охота раздеться и поесть.

— Ну, тогда давай за кочегара. Где этот мальчишка носится? Каждый раз одно и то же!

Сидор двинул к топке. Соломон повёл танк к стене Рынка, справа от Комендатуры. Стал глушить двигатель.

В дверь постучали, Соломон открыл. В щели появилась голова кочегара.

— Где ты был, паршивец? — стараясь, чтобы в голосе была строгость, вопросил Соломон. После заражения и пропажи сына он успел привязаться к этому сироте, старался его опекать и помогал чем мог.

— Ой, дядя Соломон, я такое слышал! — глаза мальчишки под стёклами противогаза блестели. Видно было, что ему не терпится поделиться информацией.

— Что же ты слышал, лишенец?

— Разговор рабочих!

— Да мало ли что работяги болтают.

— Да нет, дядя Соломон, они вовсе не рабочие! Один другого называл капитаном. И обсуждали они, как лучше спрятать оружие…

— Какое оружие? При въезде у всех отобрали!

— Уж не знаю какое! Но один говорит другому: «Капитан, а не лучше ли нам оружие перепрятать, а то не ровен час этот мудак наткнётся на него. Он и так возмущался, что выгрузили не всё», — мальчишка старательно изменил голос, очевидно, подражая взрослому. — Дядя Соломон, как вы думаете, они привезли его на продажу?

— Ты вот что, Иван… Про этот разговор забудь. Сказал мне, и больше чтоб никому, ясно? Я сам всё проверю. Но если что ещё услышишь, то не подавай вида, что слышал. Потом потихоньку мне расскажешь. Но лучше не смей к ним приближаться и подслушивать! Всё понятно?

Мальчишка согласно затряс головой.

— А теперь иди, догоняй Сидора. И никому про это ни гу-гу!

Иван побежал по направлению к Комендатуре, догоняя неторопливо шагающего Сидора. А Соломон огляделся вокруг. Закрыл двери танка, прошёлся по нему, будто проверяя оборудование. На самом деле он мучительно размышлял: заглянуть ли в оставшиеся в танке ящики или не соваться куда не следует. По размышлении пришёл к выводу, что за танк, хоть и не собственный, он всё же несёт ответственность. Решительно подошёл к ящикам. Ящики были закрыты на замки. Соломон повертел их, но открыть не было никакой возможности. Рассмотрел ящики — обычные, в таких торговцы постоянно возят товар. Попытался приподнять: тяжело. Немного потряс, отметил про себя: «Такое ощущение, что там что-то металлическое. Ладно, разберёмся попозже! Надо будет переговорить с Сычом», — и зашагал в сторону Комендатуры.

Густав стоял за рычагами управления в кабине дирижабля.

Накануне руководством анклава было решено вылететь на день раньше. Клён сообщил, что это необходимое решение. Для команды дирижабля это не стало неожиданностью. Они были готовы лететь в любой день. А для представителей других анклавов, Объединённого генералитета, да и для большинства населения бункера и Внешнего города это было сюрпризом.

Гаргар рассказал, что, когда утром членам делегаций объявили об отлёте дирижабля, они стали возмущаться и требовать отложить отлёт, придумывая всяческие причины. В срочном порядке стали требовать включения в состав экспедиции представителей своих анклавов. Амбициозный генерал Романов и Нариман Фархатов, возмущаясь больше всех, составили ноту в адрес Клёна. Нота была рассмотрена, но решение не изменено. Поскольку ранее анклавы отказались включать в списки экспедиции своих представителей, Клён предложил полететь тем, кто сейчас находится в Крылатском. Желающих не нашлось. А учитывая, что у всех делегаций, их охраны, водителей и техников ещё на въезде вчера было отобрано оружие, то они стали заложниками Клёна и вынуждены были подчиниться его требованиям.

Густав бросил взгляд через лобовое стекло на провожающих. Вот они стоят чуть в стороне. Через противогазы не видно выражений их лиц, но позы говорили об оскорблённом достоинстве.

Густав перевел взгляд дальше. А вот Виолетта, Танюшка, Игорь Эдуардович, Алиса.

Вот его друзья из Внешнего города.

Вот родители Володьки, тесно прижались друг к другу. Ольга положила голову на плечо мужа и держит его за руку.

Рядом мать, вся в чёрном. На голову выше Ольги, но какая-то сникшая и потерянная. Густаву до слёз стало её жаль. Как же она теперь одна? Конечно, пока рядом есть Аиша. Но если она мутирует, матери придётся самой пристрелить лучшую подругу и наперсницу.

Ряды провожающих раздвинулись, пропуская худого даже в КБЗ человека. Клён! Учитель, воспитатель, наставник. Он что-то сказал матери. Та покачала головой. Он опять стал ей что-то говорить, она улыбнулась, подняла голову и помахала рукой, скорее угадывая, в каком месте дирижабля её дети. Густав, будто мать могла его видеть, тоже помахал ей. Сзади всхлипнула Инга.

— Не плачь, сестрёнка, — он повернулся к ней, обнял за плечи, — прорвёмся!

— Отставить сырость, едрёна вошь, не на похоронах! Ещё вернёмся! — голос учителя Воронова был весел. Его будто покинула вся та тяжесть, которая навалилась на него после смерти сына, он вновь почувствовал себя тем Вороном, каким был до его смерти. — Работаем, ребята. У нас всё впереди!

— Всем занять свои места, — голос Володьки был сухим и требовательным. — Начинаем проверку систем.

— Иди, — Густав подтолкнул Ингу к её месту. — Работаем.

Голос друга и командира заставил собраться. Началась привычная проверка.

— Взлёт!

Гаргар нажал кнопки на пульте. Раздалось жужжание, и дирижабль плавно взмыл в воздух.

— Направление — норд-вест. Штурман, координаты!

— Широта пятьдесят градусов сорок минут, долгота восемнадцать градусов двадцать одна минута.

— Рулевой — курс!

— Курс проложен.

Густав кинул взгляд вниз. Анклавовцы махали им руками, прощаясь. Представители Объединённого генералитета стояли на другом конце луга и недобро смотрели вверх.

запел торжественно Ворон.

Дирижабль уносил их в неизвестность, но они были полны надежды и веры.

Ни в этот вечер, ни на следующий день Соломон Сыча не встретил.

Вместе с Иваном и Сидором он наблюдал, как важно и торжественно взмыл в небо дирижабль. Аэростат был чудной формы: огромная гондола в форме ладьи была прикреплена к четырём серебристым шарикам. Как им пояснил кто-то из крылатских, и гондола, и шары имели отражающее металлизированное покрытие, а их внутренние оболочки имели черное покрытие. А уж потом аккумуляторы перерабатывали солнечную энергию в энергию движения и создавали внутри шаров вакуум, позволяющий взлететь. Направление дирижаблю давали четыре мотора, связанные с рулём.

У всех, кто наблюдал отлёт экспедиции, настроение было приподнятым. Все они верили, что эта экспедиция добьётся успеха. Соломон радовался вместе со всеми.

— Что-то я не понял! Ведь старт планировался на завтра. Как нам теперь связаться с шефом? — вдруг услышал Соломон рядом.

Он повернул голову. Рядом стоял их наниматель и двое рабочих.

— Да ты не парься! У нас есть чёткое указание, мы его и будем выполнять, — ответил один из рабочих. — Пойдём-ка лучше займёмся делом.

Соломон наблюдал, как троица скрылась за углом здания Комендатуры.

Он не расстроился даже тогда, когда, осматривая вечером танк, не обнаружил тех ящиков, что оставались в нём накануне. Сидор сказал, что видел, как их выгружали их же рабочие и уносили куда-то. Возможно, нашли покупателя.

Вечером, когда Соломон уже собрался ложиться спать, к нему неожиданно пришёл их торговец. Настроение у него было приподнятым, и он сообщил Соломону, что прекрасно расторговался и через несколько часов они возвращаются в Соколиную Гору.

— Ночью? — удивился Соломон. — Мы никогда не ездим ночью под угрозой потерять работу! Это запрещено!

— Чтобы ты не сомневался, вот тебе приказ хозяина танка, — торговец протянул Соломону свернутую вчетверо бумагу.

Соломон развернул её. Действительно, это была рука его нанимателя. В письме тот сообщал, что танк поступает в распоряжение подателя бумаги, а в случае отказа Соломона выполнить его распоряжения он будет немедленно уволен. В случае же успешного выполнения задания его заработная плата увеличивается в три раза.

— Ну ладно, — Соломон спрятал письмо в карман. — Ехать так ехать. Но кто нас выпустит с территории Рынка ночью?

— А вот это уже совсем не твоё дело! — Глаза торговца нехорошо блеснули. — Есть договорённость. Твоё дело быть готовым к отъезду через три часа.

— Поужинать хоть могу?

— А это сколько угодно. Я всё оплачу. Можешь их долбаным квасом накачаться, если не боишься… — Торговец не договорил, повернулся и вышел из комнаты.

Соломон в раздумье пошёл в харчевню. Он взял привычный суп, тушёных овощей и уселся за столик. Подкрепиться не мешало.

Когда он приканчивал овощи, к нему за столик подсел Сыч.

— Привет, земеля. Что такой задумчивый?

— О! Здравствуй, Сыч! Где ты пропадал два дня?

— Да были дела на большой территории. С делегацией Генералитета и отлётом дирижабля было много работы. Сейчас, слава богу, все удалились в бункеры, а я решил навестить старого друга. Как ты? Как твой кочегар? Я ему подарочек приготовил, утром занесу.

— Не будет нас тут уже утром, Сыч.

— Как не будет?

— Уходим через два часа. На, почитай, — Соломон достал из кармана письмо.

Сыч развернул его и стал читать.

— Значит, и зарплата в тройном размере?

— Да, Сыч, в тройном. Ты знаешь, друг, мне эта поездка как-то с самого начала не понравилась. Новый торговец. Правда, не жадный. И моё, и Сидора, и Ванькино пребывание тут оплатил. Ну там, гостиницу, еду в харчевне. Перед поездкой аванс выплатил. И рабочие у него хорошо одеты…

— Как это — хорошо одеты?

— Ну, ОЗК у них у всех хорошие. Из хорошей резины. Да ещё этот их товар. То оставят его в танке, то он пропадёт… Да ещё и Ванька неизвестно что придумывает…

— Ну-ка, ну-ка, притормози и расскажи подробно.

Соломон долго и обстоятельно рассказывал Сычу все перипетии этой поездки, чувствуя, что освобождается от неопределённости, и не понимая, как он мог быть таким слепым.

— Что же это получается, Сыч? По всему выходит, что это никакие и не торговцы?

— А скажи-ка, Соломон, где сейчас твой Ванька?

— Так, поди, в комнате обретается.

— Давай-ка, найди его и приведи сюда. Ему тоже поесть надо.

Соломон отнёс посуду и вышел из харчевни.

Ваньку он нашёл сладко спящим на втором ярусе коек. Растормошил и приволок в харчевню.

— Садись, сынок, покушай, — Сыч пододвинул ему поднос, уставленный тарелками, — да расскажи мне, что ты видел и слышал.

Ваня вопросительно посмотрел на Соломона.

— Ему можно, — разрешил тот.

Ваня стал увлечённо рассказывать, не забывая уплетать еду.

— А скажи-ка, Иван, ты случайно не видел, куда ящики из танка сегодня уносили?

Ваня задумался.

— Нет, дядя Сыч, не видел, но думаю, что снесли они их в торговые ряды, что перед выездом с территории Рынка.

— А почему так думаешь?

— Так если там оружие, то его оттуда взять удобнее всего. И из Комендатуры не видать, и от ворот близко. А в кружке — молоко?

— Молоко, сынок, молоко. Специально для тебя разжился. Ты пей да беги собираться. Побыстрее, и никому ни слова.

— Это куда?

— Потом узнаешь.

Оставшись вдвоём, Соломон и Сыч помолчали, думая каждый о своём.

— Думаю, вам с Ванькой лучше пойти со мной. Полагаю, скоро тут такое начнётся, что делать вам тут будет нечего. Скажи, кроме тебя, водители есть?

— Честно скажу, не знаю. Я этих ребят позавчера первый раз увидел.

— А Сидор?

— Сидор, конечно, может. Он же техник.

— Он надёжный?

— До настоящего момента не подводил.

— Пойдёт с тобой?

— Думаю, что да.

— Ну, тогда поспеши. Жду вас в коридоре у лестницы вниз к санпропускнику.

Когда Соломон, Сидор и Ванька подошли к лестнице, Сыч что-то тихо говорил в переговорное устройство.

— Хорошо, я понял, — закончил он разговор и повернулся к ним: — Пошли быстрее.

Но повернул не на лестницу, по которой они поднимались всегда, а открыл ключом дверь в конце коридора.

— Давайте, ребята, вниз, и побыстрее.

Они спустились по лестнице и оказались в раздевалке, минуя охрану.

— Одевайтесь быстрее.

Он открыл шкаф, достал КБЗ для себя и такие же для них.

— Вроде эти вам по размеру подойдут. Давай, Ванька, быстро надевай. Я пока не одет, затяну костюм по тебе. Здесь у нас нет маленьких комбезов. Вот эти штуки заткните в ухо…

Сыч раздал им по маленькой кнопке, показал, как вставить её в ухо, помог надеть незнакомые КБЗ, затянул ремни по размеру. Затем быстро облачился сам.

— Пошли, у нас мало времени, — раздался прямо в ухе голос Сыча.

Пройдя незнакомым коридором, они вышли из Комендатуры с другой стороны. Соломон никогда не догадывался, что здесь есть выход. Он был искусно замаскирован — и снаружи была простая стена. Они быстро перебежали площадь, и Сыч повёл их между торговыми рядами.

— Ванюшка, эти ряды?

— Да.

— Сейчас посмотрим!

Сыч быстро свернул к деревянным настилам и оторвал несколько досок.

— Тут, Соломон, твоя пропажа. Вот она, нашлась. Ладненько, побежали.

Петляя между рядами, он припустил в сторону, противоположную воротам. Затем остановился:

— Здесь придётся по-пластунски. Будьте осторожны, голову держите как можно ниже.

Он упал на утоптанный снег и пополз. Через пять минут все четверо выползли с территории Рынка недалеко от дороги в анклав. Неизвестно откуда перед ними вдруг появился человек в КБЗ.

— Здравствуй, Александр.

— Привет, Нарден.

— Это те, о ком ты говорил?

— Да.

— Гришка!

Из ниоткуда появился ещё один человек.

— Отведи их в убежище к Ивлеву. Ты, Александр, в коттедж. Сейчас должен появиться Клён. А мы на Рынок. Ты поставил метку?

— Поставил.

— Тогда работаем, ребята.

— Сейчас бежим за мной, когда окажемся на территории анклава, вы следуете за Гришкой. Он отведёт вас в убежище.

Соломон, следя за тем, чтобы Ванька не отстал, побежал за Гришкой. На удивление, бежать в КБЗ было легко, дышалось тоже без затруднений.

Подуровень спал. Адъютант Каверин решил послушать радиочастоты, чтобы понять, что сейчас происходит в мире. Он был принят на эту должность не так давно и очень боялся оплошать. Он был младшим ребёнком в семье, и о том, чтобы получить отцовское состояние, не стоило даже и думать. Придётся строить свою карьеру и копить капитал самостоятельно, а для этого придётся послужить. Вспоминался один очень старый и жизненный анекдот.

Сын спрашивает у папы-полковника:

— Папа, я, когда вырасту, буду полковником?

— Конечно будешь, сынок!

— А генералом?

— Нет… генералом никак не получится…

— Почему?

— У генерала свои дети есть…

Ветер был попутный, летели уже тринадцать с половиной часов и, по расчётам Гаргара, меньше чем через час должны были быть на месте. Вдалеке уже показался маленький заснеженный остров. Здесь, как и в Москве, в этом году очень рано выпал снег.

Гаргар предложил совершить посадку в Визбю — это был бывший аэропорт Готланда, и там должно быть место для посадки.

Ворон всё время полёта был угрюм и молчалив, они с Гаргаром были единственными облачёнными в КБЗ. Остальные восемнадцать человек из состава экспедиции были заражёнными. Как и тридцать лет назад, участие в этой экспедиции стало делом сугубо добровольным. Вызвались Ворон, Гаргар, Мухаммед Блюмквист, Густав, Володька, Инга и ещё десяток молодых людей из общины Верхнего города.

По настоянию Константина Фёдоровича, большая часть экспедиции состояла из заражённых, ибо, чтобы принять антивирус, нужно вначале стать носителем вируса. Но его завет был прежний: искать не антивирус, а ответы.

В обзорных окнах показалась взлётно-посадочная полоса аэропорта, на которой сиротливо приткнулся маленький самолетик. Поодаль стояло бесчисленное количество самолётов и вертолётов всевозможных видов и размеров, но, судя по слою снега и грязи на них, они не использовались уже не первый год. Маленький самолётик был засыпан снегом и заледенел меньше остальных, следовательно, он тут недавно. Володька попытался отыскать взглядом Ил-76, на котором прилетел Кондор, но его попытки ни к чему не привели — под слоем снега и льда все летательные машины выглядели почти неотличимыми друг от друга.

— Внимание! Начинаем посадку. Задраить иллюминаторы. Оружие к бою!

Гаргар нажал несколько кнопок на центральной консоли управления, и дирижабль начал снижение. Незадраенным осталось только лобовое стекло.

Чем ближе дирижабль был к земле, тем отчётливее виднелись фигуры людей с оружием в руках. Очевидно, они приметили диковинную конструкцию воздушного судна издалека и уже собирались на месте его предполагаемой посадки. Очевидно, это были встречающие.

— Приготовиться к бою, — отдал короткую команду Володька, — при приземлении план «А».

Когда только планировали операцию, были разработаны несколько стратегий для различных вариантов развития событий. План «А» означал боевую готовность и в случае опасности набор высоты.

Шасси ладьи коснулись взлётно-посадочной полосы. Все приникли к оружию. В смотровых щелях замелькали люди, они окружали дирижабль. Все они были чем-то похожи, словно были братьями, — седые, возрастом лет по пятьдесят — шестьдесят, в одинаковой форме и с одинаковым оружием. «Явно с одних складов снабжаются». Один из встречающих подошел к обзорному окну и, глядя на Володьку, попытался что-то сказать — толстое стекло делало звуки глухими, но кое-что удалось разобрать.

— Мы — Конфедерация Готланд, — говорил незнакомец на немецком, — мы не причиним вам вреда. Выходите, оружие на землю!

Володька быстро оценил шансы. По его прикидкам, встречающих было человек восемьдесят, у всех были автоматы, также он заметил несколько ручных пулемётов — шансы были неравны. Если сейчас занять оборону и принять бой, то их просто расстреляют или повредят дирижабль и вернуться будет уже невозможно. Он подал знак — работаем план «Б», который предполагал, что часть экипажа, включая Ворона и Гаргара, останутся в дирижабле.

— Мы выходим! — прокричал Густав на немецком.

Инга подмигнула Гаргару, быстро нацепила гарнитуру переговорного устройства, поправила микрофон и сверху закрепила хиджаб.

Володька открыл дверь. Вышел первым, за ним последовали Инга и часть экипажа, шествие замыкали верзила Блюмквист и Густав. Остальные залегли в дирижабле: в их задачу входило ждать, как развернутся события, и себя пока не обнаруживать. Блюмквист закрыл дверь и, прежде чем кто-либо из конфедератов успел что-то возразить или предпринять, пророкотал:

— Наша лодка заминирована! Код разблокировки двери знаем только я и мой командир! Мы знали, что это билет в один конец, поэтому приготовились. Только попытайтесь открыть огонь, и тут всё на воздух взлетит, все с предками встретимся и все перед Всевышним предстанем. Так что не рыпайтесь, дяди!

— Что вы! — ужаснулся один из седых конфедератов. — Мы не желаем причинять вам вред! Отныне это — земля мира, здесь все люди — братья…

— Так что же ты на нас оружие наставил, а, брат? — осведомился Блюмквист.

— Это лишь мера предосторожности, ведь любой из вас может в любую секунду мутировать. Опустите оружие, господа, мы не хотим напрасных жертв!

— А что же вы? Вы ведь тоже без костюмчиков, — хихикнул Блюмквист. Здоровяка явно забавляла эта ситуация.

— У нас есть антивирус. Мы его приняли и теперь живём в мире и спокойствии.

— Это уже интересно! Дайте его нам, мы своим отвезём, — немного расслабился он.

— К сожалению, мы не уполномочены принимать такие решения самостоятельно, — седой человек явно чего-то недоговаривал. — Вам придется проследовать за нами и переговорить с нашим правительством. Антивирус находится в их распоряжении.

— С чего это нам такая честь? — осведомился Густав, выйдя вперёд.

— Как?.. — конфедерат вытаращил глаза от удивления, уставившись на него. — Как вы смогли вернуться обратно?! И не измениться за эти годы…

Но конфедерата тут же перебил его товарищ:

— А такая честь, господа, с того, что людей у нас мало, а оружия и антивируса много. Для нас ценна каждая жизнь, а любая смерть в шаге от спасения нежелательна. Откуда вы прибыли? Мы впервые видим такую странную конструкцию летательного аппарата…

— А вам какое дело? — набычился Блюмквист.

— Из Москвы. — Володька поспешил погасить конфликт, который рисковал разгореться с новой силой. — Этот дирижабль — изобретение нашего анклава. Но хочу предупредить, что если вы попытаетесь приблизиться к нему, то будете обстреляны системой самонаведения. А если попытаетесь его открыть, то он взорвётся, так как закодирован.

Володька первым поставил пистолет на предохранитель и медленно положил его рядом с собой. Все остальные члены экипажа последовали его примеру. К ним подбежали встречающие и всех тщательно ощупали. Не обнаружив ничего интересного, конфедераты несколько успокоились. Один из них несколько раз дунул в рожок, и через мгновение к взлётно-посадочной полосе подъехало несколько элегантных конных экипажей. Они напоминали большие крытые фургоны с занавешенными окнами. Их корпуса были украшены тонкой резьбой по дереву.

Володька, Инга, Густав и Блюмквист сели в первый из фургонов, к ним пристроилось четверо провожатых-конфедератов. Местные проследили за тем, чтобы все погрузились в экипажи, потом прозвучала короткая команда, и колонна двинулась в путь.

— Лаборатория Вильмана находится в двадцати километрах отсюда, на берегу озера. Думаю, за час доберёмся. Там вы получите и ответы на вопросы, и антивирус. А сейчас предлагаю просто насладиться дорогой.

На этом сопровождающий умолк, лишь изредка поглядывая на Ингу странным взглядом — оценивающим, со смесью похоти и любопытства. Володьке это не нравилось, но он предпочёл пока промолчать.

Вдруг сзади, со стороны взлётно-посадочной полосы, раздались автоматные очереди, а потом несколько взрывов. Володька по звуку сразу определил оружие дирижабля: «Значит, всё же сунулись, гады!» Крылатские разом повернулись назад и увидели несколько столбов пламени и чёрный дым, но дирижабль не взлетел. Инга успокаивающе положила руку на локоть Володьке. Потом повернулась к Блюмквисту и подмигнула. «Значит, всё нормально!» — с облегчением подумал Густав, но всё же спросил:

— Как это понимать?

Сопровождающий конфедерат тоже повернулся назад и бесстрастно смотрел в сторону аэропорта.

— Не знаю. Сейчас приедем, узнаем, — флегматично произнёс он.

Дальше ехали без приключений. Мухаммед вроде даже заснул под покачивание экипажа и мерный стук колёс, свесив голову на могучую грудь. Но Густав знал, что таким образом он обостряет все свои чувства и рефлексы и именно сейчас готов в любую секунду начать всё крушить.

— Приехали, — коротко сообщил конфедерат, — первыми войдёте вы четверо, а потом уже ваши люди.

Провожатый открыл дверь. Погода на улице стояла отличная, снег скрипел под ногами. Вокруг был заснеженный лес, к опушке которого прилепилась небольшая деревянная усадьба, стоящая на берегу большого озера. Картина была просто пасторальная, все позволили себе расслабиться и вдохнуть морозный воздух. Казалось, будто бы все они разом попали в совершенно другой мир, который был свободен от эпидемии, от козней Объединённого генералитета и вообще от любого зла.

Но идиллия длилась не больше пары минут.

Провожатый сделал короткий знак рукой и повёл всех в сторону усадьбы.

В доме оказалось неожиданно много охраны, увешанной самым разным оружием. Они тщательно обыскали всех, даже тех конфедератов, которые привели гостей. Удовлетворившись увиденным, Володьку со спутниками повели дальше. Инга несколько боязливо жалась к нему, Блюмквист решительно шагал впереди, а Густав замыкал шествие.

Их провели мимо роскошных комнат к ведущей вниз лестнице. Спустившись, они оказались в небольшом подвальном помещении. Комната была невелика и почти лишена мебели. Дальняя стена оказалась целиком выполнена из металла, в её центре виднелась крышка небольшого люка. Вдоль ближней стены обнаружился ряд кресел, на которых восседали джентльмены очень преклонных лет в строгих деловых костюмах — они тоже почти все как один были седые или вовсе не имели волос. Иной мебели в помещении не имелось.

— Мы рады приветствовать вас в Конфедерации Готланд! Я — доктор Иванов Вячеслав Владимирович, — заговорил один из почтенных джентльменов, и в его голосе чувствовались нотки лёгкого высокомерия. По ровности и размеренности интонаций Володька понял, что эту речь старик произносит уже не впервые.

Внезапно к Иванову подбежал их давешний провожатый и принялся тихим голосом что-то объяснять, указывая рукой в сторону Густава.

— А, господин Вайс, вы опять вернулись! — заговорил Иванов, подходя ближе к Густаву. — Я уже стар, и мои глаза меня порой подводят. Вы, я смотрю, нисколько не изменились за эти тридцать лет. Поразительно! И что же? Как там, в Исландии? Неужели этот маньяк Вильман открыл вам секрет вечной молодости?

— Что?! — опешил Густав — О чём вы говорите, господин Иванов?

— А то вы не знаете, господин Кондор? Мы ведь отправили вас в Исландию. Дали катер за проявленный героизм, а то вы нам два месяца жить спокойно не давали.

— Кондором звали моего отца, — Густав встрепенулся. — Моё имя Густав, Густав Вайс. Расскажите, что стало с моим отцом?

— Ладно, — Иванов прошелся по комнате, — расскажу. Времени у нас много. Ваш отец прибыл к нам на Готланд тридцать лет назад вместе с группой диверсантов. Нам удалось подбить их самолёт, но они всё-таки высадились на острове и два месяца кошмарили нас своими диверсиями. Ваш отец был профессионалом высшего класса, каждый его боец стоил десятерых наших. В конце концов нам удалось заманить его в ловушку и взять в плен. В живых у него осталось всего четверо бойцов, все они приняли вакцину и стали нашими инструкторами, а он предпочёл отправиться в Исландию на поиски Вильмана и второй лаборатории. Ему, видите ли, не был нужен антивирус, он явился на Готланд за ответами.

— Какая вторая лаборатория?

— В Исландии. Вильман был большой шутник с поистине дьявольским чувством юмора! Я вас разочарую, господа, но вакцины у нас нет. То, что мы имеем, — это антиштамм Вильмана, брат-близнец оригинального штамма. Он заменяет собой вирус в организме носителя и делает его абсолютно стерильным. Человек не мутирует, продолжает жить, но становится неспособным иметь детей.

— Теперь я понимаю, почему вы сидите здесь как истуканы, — произнёс Володька. — Если все примут эту вакцину, человечество просто не сможет размножаться и вымрет.

— А вы пробовали пройти внутрь лаборатории, за эту стену? — спросила Инга, поправляя хиджаб.

— Юная леди, это невозможно. Лаборатория запечатана намертво и полностью автоматизирована. Любые попытки проникнуть внутрь или взломать замки оканчиваются неудачей. Вильман оборудовал мощную систему безопасности, при любой попытке нарушить целостность обшивки лаборатории срабатывает защита и следует вибрационный удар неизвестной природы. Мы уже потеряли немало людей. Предлагаем вам всем получить инъекцию антиштамма и остаться на Готланде.

— Нам не нужна инъекция, — отрезал Густав, — я отправляюсь в Исландию искать ответы и отца. Ребята, вы со мной?

Инга и Володька, не колеблясь, подошли к Густаву. Блюмквист медлил, было видно, что он сейчас делает непростой выбор.

— Густ, я, пожалуй, сделаю инъекцию. У меня семеро детей, жена-красавица. А ну как мутирую, кто о них заботиться будет… — произнёс здоровяк, медленно прикрывая и открывая глаза.

Каждый, кто смотрел сейчас на Мухаммеда, видел придурковатого, недалёкого, но благодушного громилу, но они-то трое знали, что Блюмквист не умеет подмигивать одним глазом. И это открывание-закрывание глаз означает: «Командир, действуй по обстоятельствам. А я тут разберусь!»

— Вакцина обойдётся вам в двадцать лет трудовой повинности, — сообщил Иванов. — Более того, вы больше никогда не сможете покинуть Готланд.

— А ничего. Труд — он ведь облагораживает человека, не так ли, господин хороший?

Мухаммед решительно шагнул к металлической стене и впечатал ладонь в углубление. Автоматика лаборатории долго думала. Иванов с интересом наблюдал за процессом. Наконец Блюмквист улыбнулся, сказал: «Щекотно» — и убрал ладонь.

— Ну а вы, господа, если желаете, можете отправиться в Исландию. Только ваш диковинный корабль мы вам не отдадим. Но дадим лодку. Также оставьте с нами часть ваших людей, пусть они научат нас управлять дирижаблем.

— Я так полагаю, ваши люди уже пытали подойти к нему? По дороге сюда мы слышали, как сработали системы самонаведения, — Володька в упор смотрел на Иванова.

— Мы просим прощения, это была случайность. Нескольких бойцов охраны не успели предупредить.

— И как результат? — с невинным видом спросил Володька.

Инга, на входе «боязливо» прижимаясь к нему, успела шепнуть, что с дирижаблем всё в порядке: местные сунулись, но отступили после выстрелов и работы катапульты с огнесмесью.

— К нашему великому сожалению, плачевен, — ответил Иванов, — поэтому мы будем настаивать на том, чтобы ваши люди научили нас управлять кораблём, иначе мы вас не отпустим.

— Я так полагаю, вы нас шантажируете? — Густав развернулся к Иванову.

— Нет-нет, ничего личного! — заверил тот.

— Хорошо. — Владимир жестом остановил Густава. — Я, Густав и моя жена покажем вам, как открыть дирижабль. Каждый из нас знает только часть кода доступа. Но вместе мы знаем его полностью. Управлять аэростатом не сложно, оставшиеся вас этому научат. Но только у нас мало времени, я предлагаю прямо сейчас отправиться в аэропорт. Блюмквист останется здесь, выяснит вопрос, кто остаётся тут, а кто поплывёт с нами в Исландию. И проследит, — Володька повернулся к Блюмквисту и повысил голос, — чтобы все получили антивирус!

— Хорошо, командир. Всё будет сделано, — тот вновь придурковато заморгал глазами.

— Я рад, что мы с вами договорились. — Иванов повернулся к Густаву и посмотрел на него. — Надеюсь на сотрудничество. С вашим отцом мы тоже в конечном итоге нашли общий язык. Жду вас на ужин.

— Непременно будем, — любезно ответил Густав.

Прощание было коротким, на Готланде пожелали остаться все. Блюмквист, развив бурную деятельность, принял команду над желающими принять вакцину и вновь спустился в подвал. При этом он опять придурковато моргал глазами и утверждал, что у него, как у верноподданного члена Конфедерации, есть ценные и конфиденциальные сведения, которыми ему нужно срочно поделиться с правительством Конфедерации.

А Володьку, Ингу и Густава привезли обратно к дирижаблю. Их сопровождал новый провожатый, который представился как министр Ульрих Фишер. Правительство Конфедерации уполномочило его на получение кода доступа на дирижабль.

— Скажите вашим бойцам, герр Фишер, чтобы они отошли на безопасное расстояние, — попросил его Володька, рассматривая на снегу пятна крови и незаметно оглядывая дирижабль. — К дирижаблю мы пойдём только вчетвером, иначе система опознания будет заблокирована, и мы все попадём под её огонь.

Министр засуетился, раздавая указания. Бойцы охраны подались назад.

— Ещё немного назад, — прикинул расстояние Густав. — И передайте бойцам, чтобы они не высовывались из укрытий. Видите, система за нами наблюдает, — Густав указал на торчащую антенну связи.

Министр вновь дал указание командиру бойцов.

— Ладно, теперь хорошо. Не пойдёте ли вы первым, герр Фишер? — любезно предложил Густав.

— Нет, — коротко ответил министр, боязливо поглядывая на антенну.

— Ну, ладно, тогда идите за командиром, а мы с Ингой последними.

Они подошли к дирижаблю. Фишер всё время боязливо поглядывал вверх.

— Смотрите, я начинаю набирать код: один четыре восемь ноль, — Володя стал нажимать клавиши на двери.

Изнутри раздалось тихое жужжание, потом шипение. Фишер с опаской поднял голову вверх.

— Теперь твоя очередь Густав.

Густав подошёл к двери, сильно её дернул:

— Проходите первым, герр Фишер, — он с силой толкнул внутрь министра и прыгнул в люк сам.

За ним в дирижабль влетела Инга. Воздушный корабль дрогнул и стал подниматься.

В открытую дверь запрыгнул Николаев.

— К бою!

Тут же застрочил пулемёт, и катапульта Ворона плюнула в бойцов Конфедерации огнём. Они тоже стреляли в ответ, но дирижабль уже был вне досягаемости их выстрелов.

И тут произошло странное — со стороны лаборатории Вильмана раздался странный то ли писк, то ли рёв. Звук был настолько высок, что почти ощущался кожей.

— Набирай высоту!

Но Гаргар в командах не нуждался — он знал, что делать. Дирижабль молнией устремился вверх, так что всех раскидало по полу.

Гаргар пытался приложить ладонь к уху, но ему мешал шлем. Было видно, как у него из носа текла тоненькая струйка крови.

— Что это было?

— Я думаю, Блюмквист очень сильно постарался повредить лабораторию, — сказала Инга. — Он так усиленно подмигивал и маячил, что всё сделает сам… — И тут же опечалилась: — Светлая ему память…

— Куда путь держим? — осведомился Гаргар.

— Ты всё слышал. В Исландию.

Очухавшийся министр Фишер пытался брыкаться, но Ворон очень быстро заломил старикашке руки.

— Если до Исландии не долетим, то доплывём, — прокомментировал Гаргар, — батя эту посудину проектировал и для воздуха, и для воды, только тщательно это скрывал по приказу Клёна. На течении как-нибудь доберёмся, а будет солнечно — используем винты.

— Не дёргайтесь, господин министр, мы же вам жизнь спасаем, — оскалился Ворон.

— Немедленно поверните обратно, я член правительства Конфедерации Готланд, и я требую…

Ворон оскалился ещё больше:

— Едрёна ж вошь, уважаемый господин министр, грёбаное правительство твоей чёртовой Конфедерации наверняка сдохло в полном составе. Ты хочешь к ним присоединиться?!

Фишер отрицательно замотал головой, наблюдая за тем, как Инга снимает хиджаб.

— Ну вот, сиди не рыпайся и веди себя хорошо. Расслабься и получай удовольствие от жизни. Нам ещё до Исландии пилить и пилить…

Куве́з (от фр. couveuse — «наседка», «инкубатор») — приспособление с автоматической подачей кислорода и поддержанием оптимальной температуры, в которое помещают недоношенного или заболевшего новорожденного (здесь и далее примечания автора).

Тяжёлая огнемётная система залпового огня (чаще всего ставится на шасси танка Т-72).

Войска радиационной, химической и биологической защиты.

Костюм бактериологической защиты.

Вертолёт Ми-24.

Габбай — должностное лицо в еврейской общине или караимской религиозной общине, синагоге или кенассе, ведающее организационными и денежными делами.

Долговременная огневая точка.

То есть «мир наизнанку» — цитата из книги «Обитаемый остров» братьев Стругацких.

Классический вид римского построения боевых порядков.

«Комок» — камуфлированная униформа (армейский жаргон).

О полковнике Смирнове-старшем можно прочитать в книге «Чистилище. Дар Учителей».

Фраза из песни В.С. Высоцкого «Письмо на телевидение».

Капарулька — приспособление для выкапывания картошки, морковки и других корнеплодов.

Это можно перевести с арабского и как «доктор», и как «мудрец».

Изначально слово «талиб» не имело политического подтекста и означало просто ученика медресе (в пер. с пушту).

Эквивалент — виртуальная единица измерения стоимости материальных ценностей.