Орачи с Ходанами были соседями, Иван с Гришкой, как говорят на Украине, — товаришували: за десять километров ходили в школу из Карпова Хутора в Благодатное. Гришка был мозговитый парень, в отца — известного на всю округу умельца Филиппа Авдеевича. Руки золотые. В шестом классе за эти руки Гришку премировали путевкой в Артек: Матрена Игнатьевна, завуч школы, расстаралась для любимого ученика.

Накануне войны Гришку Ходана призвали в армию. А через год, в декабре, он уже появился в Карповом Хуторе и темно-синей форме полицая.

— Конец Советской власти! — говорил Гришка.

Если человек сволочной по натуре, то рано или поздно это все равно выплывет, как мазут из-под снега. Так и с Гришкой...

Где-то через год он привел к отцу в дом свою жену Феню. Иван увидел ее дня через два после приезда. Она сидела на крыльце и чистила картошку. Шестнадцатилетний парнишка так и прилип к забору: таких красивых он только на картинках видел. Носик тонкий, остренький, глазищи черные-черные. Брови крутые — ласточкиным крылом. Гречанка — не гречанка... Уж очень белолицая. Волосы густые, каштановые, в крупных локонах.

Так пришла к хуторскому парнишке, истосковавшемуся за годы черной оккупации по светлому, честному, доброму, первая любовь.

Феня ждала ребенка, а Гришка постоянно допекал ее злыми выдумками. Иван не раз видел: схватит тоненькую, маленькую ручонку Фени и давай сжимать в своих тисках, выкручивать — ждет, когда в уголках карих глаз созреет слеза. А увидит, что Феня вот-вот заплачет, с горечью скажет:

— Идиот! На цыганский манок купился: надутую пьяную кобылу за резвого скакуна принял. В кого поверил! В Гитлера, в этот собачий потрох! Ему башку открутят — это теперь и слепой видит. А заодно и таким, как я! И поделом! Но как подумаю, что после моей смерти кто-то другой целует-голубит мою Фенюшку... Удушу-ка лучше я тебя! Да и повешусь после этого... Без тебя мне жизнь не в жизнь!

Не удушил и не повесился. Как змея, которая жрет свой вылупок, своих детенышей, — отлучил от матери трехмесячного сына. И если бы не дед Филипп Авдеевич, что было бы с Санькой? Матрену Игнатьевну, которая жила в его доме на правах матери (старая коммунистка от фашистов укрывалась), собственноручно расстрелял возле школы. Ее и еще двадцать семь человек. А потом хотел и соседей: Ивана с его младшим братом Лехой... Из пулемета. Леха убежать не смог. Ивана спасла случайность: Феня, которая была на подводе, настегала лошадей, те помчались вскачь и... пулеметчик не сумел прицелиться.

Позже, когда Иван был уже на фронте, мать ему писала, что тачанку с полицейскими, а значит, и с Гришкой Ходаном, «растрощил» советский танк.

Феня нашлась месяца через три после освобождения Карпова Хутора. Люди привели. Дело уже шло к зиме, а она была все в том же жакете, в котором Гришка увез ее из дому шестого сентября. Несчастная мать бродила по полям и посадкам, искала исчезнувшего сына, звала его: «Адольфик, мальчик мой, иди, иди ко мне, твоей маме...»

Дело в том, что Ходан нарек своего сына, родившегося накануне освобождения Карпова Хутора от оккупации, Адольфом, мол, вырастет, люди возненавидят в нем прошлую войну (по ассоциации с именем Адольфа Гитлера), и обозлится мальчишка, и возьмется за нож или пистолет, горя жаждой мщения. (Так оно вначале все и шло... Но отогрели чуткое, начиненное незаслуженной обидой сердце мальчонки добрые люди).

Феня, у которой отобрали сына-первенца, от великой боли лишилась рассудка да так и умерла блаженной, промучившись семь лет.

Иван был убежден, что его обидчик Гришка Ходан погиб. Но судьба, видимо, распорядилась иначе. Видел Гришку Ходана один человек в пересыльной тюрьме. Глаза в глаза... И все-таки не верилось.

Но как мог Саня опознать Григория Ходана? Он же его ни разу в жизни, можно сказать, не видел. Фотографии тоже не сохранилось.

Тревога, зернышком упавшая в душу, вдруг созрела и ну ломать Ивана Ивановича. Саня был рядом, в лоджии на девятом этаже, а Ивана Ивановича охватило желание защитить его, прижать к груди, как тогда... Вбежал он в опустевшую хату Ходанов, в потемках стукнулся о кровать, на которой сипло попискивал мальчонок. Взял его на руки, прижал к груди, и такая жалость полоснула по сердцу шестнадцатилетнего паренька, что он заплакал... «Дитенка, кровиночку родную, — и то не пожалел!»

Погожий солнечный день. Ослепительно сияет укатанная снежная дорога. Накручивается и накручивается на колеса — бесконечная.

Вдоль большака стоят в почетном карауле древние тополя. Их посадили шестьдесят шесть лет тому назад, когда в здешних землях нашли доломит, серый камень, столь нужный металлургическим заводам Юзовки и Мариуполя. Пробивали к карьерам дорогу, а чтобы она во вьюге не затерялась в степи, пометили тополями. Деревья выросли, набрались сил, и теперь трудно себе даже представить, что когда-то их здесь не было. Они давно уже стали неотъемлемой частью пейзажа.

Почему Иван в те минуты думал о голубизне неба, о судьбе тополей, которых пощадили две мировые войны? Может, в этом был виноват солнечный день, в который не вписывались черные траурные краски? Не щемило солдатское сердце от горечи утраты: Иван уже давно привык к мысли о смерти Фени. Это мать в письмах внушила сыну: «Не жилец наша Фенюшка на белом свете».

Иван попросил водителя не въезжать в хутор, остановиться подальше от людских глаз. Машина ушла, и тогда волнение одолело вчерашнего солдата. Напала желтая лихорадка. Бьет, полосует всего.

Иван был уверен, что тело Фени лежит у них в хате. Но хуторские толпились на ходановском подворье — это рядом с домом Ивана, через огород.

Нет, не мог он избавиться от ощущения, что это Гришкин дом: здесь родился, вырос, здесь творил свои преступления Григорий Ходан.

Иван подался к себе.

В ушах гудит, впору оглохнуть. Переступил порог родного дома — и к горлу подступил комок. «Эх, старший сержант», — попрекнул он себя, расчувствовшись до слез.

В хате тихо, тепло и уютно. Пахнуло наваристым борщом, картошкой в мундире, хлебом, кислой капустой и еще чем-то привычным с детства, а потому родным. В кухне кто-то постукивал о миску.

— Матинко! — воскликнул взволнованный Иван. Ему бы тихонько войти, зажать матери ладошкой глаза, как в детстве: «Отгадай!» Но не хватило на этот раз у солдата выдержки.

— Чего тебе? — отозвался из кухни детский голос.

Возле старенького кухонного стола, сработанного в незапамятные времена сельским умельцем, на табуретке сидел мальчишка лет восьми. Остренький носик, огромные черные глазищи, — галчонок. Екнуло Иваново сердце.

— Внук Авдеича, что ли? — невольно спросил он. «Фенин сын».

— Я хвашист, — угрюмо ответил мальчишка и весь ощетинился. Ложку в сторону, миску, из которой хлебал борщ, — на середину стола.

Иван оторопел.

— Да какой же ты фашист?

— А меня так дразнят. И в школе, и на хуторе... А я за то им бью морды! — Он показал кулачок. — А вчера сыну тети Жабы так надавал, так надавал! — злостью загорелись глазенки младшего Ходана.

Эта злоба обожгла солдатское сердце, как неожиданное пламя. Вот бросили в костер охапку соломы, вспыхнула и опалила неосторожных, беспечных.

— «Тетя Жаба» — это кто? — спросил Иван. Он не знал, о чем и как вести разговор с мальчонкой, заряженным лютой ненавистью.

— Наша учителька. Жабенок не пускал меня в класс: «Покажи да покажи вторую обувку». Ну, галоши, або что, — он вдруг залился краской стыда. Не было у маленького Ходана второй обувки. — Говорю: «Пусти, хужее будет!» Так он обозвал меня хвашистом. Я ему головой в живот ка-ак дал, он и сел. Разевает большой рот, словно жаба. Тут его мамка из учительской выскочила. За уши меня, за уши. Оттаскивает от жабенка. Я ее укусил, она завизжала: «Хвашист!» Я — драла.

Мальчишка рассмеялся. Он был доволен: таки постоял за себя.

Хутор мстил сыну Гришки Ходана... «Подлюка! — подумал Иван о Гришке, — заставил ребенка расплачиваться за свое предательство».

Мальчишка оглядел его и сказал:

— Ты — Ванюша? Я тебя по фотокарточке узнал. Там, на стенке за стеклом.

Он говорил совершенно не по-детски. Строил фразу грамотно, слова подбирал умело. И откуда такая речь у деревенского второклассника из донецкого хутора, где все разговаривают суржиком: смесь украинских и русских слов?

Иван инстинктивно почувствовал, что у мальчонки с именем связаны большие неприятности. «Неужели сбывается проклятие полицая, который со злым умыслом нарек сына Адольфом?»

— Хочешь, отгадаю твое имя? Санька — вот ты кто.

И потеплели на миг глаза-угольки. Мальчишка смутился.

— Так меня зовут бабка Матвеевна и дед Авдеич. — Глянул на военного и застеснялся. — Ты голодный? — спросил солидно. — Бабка Матвеевна такого вкусного борща наварила. Хочешь?

— Не хочу, — отказался Иван.

Перед трагедией Фениного сына померкло все: и собственная беда, и ненависть к Гришке Ходану, и даже смерть Фени. «Кем вырастет этот мальчишка, который живет ненавистью? Пока Санька беспомощен. Но он подрастет, окрепнет, наберется сил. Автомата не будет — смастерит самопал, изготовит обрез, выточит из плоского напильника финку... Придет в дом к ненавистной тете Жабе и к ее сыну. Он воздаст сторицей за пережитое унижение. Тогда люди вспомнят: «Его отец — душегуб! И этот ублюдок в него!» Люди! Но это же вы посеяли злобу в сердце мальчонки! По зернышку каждый. Вы лелеяли ядовитые исходы, удобряли их своей глупостью, своей черствостью. И блеснувший однажды в его руках нож станет протестом загнанного, обессилевшего от долгой травли человека.

— На поминки, что ли, борщ-то? — спросил Иван мальчонку, кивнув на печку, откуда шел густой запах.

— Угу. Мамка подохла, — пояснил тот, хмурясь чисто по-ходановски.

— Что ж ты так... о матери?

— Она была чокнутая, — пробурчал мальчонка, покрутил пальцем у виска. В воспаленных глазах заискрились слезинки. — Она меня звала «маленьким Гитлером»! — выкрикнул он.

Муторно стало на душе у Ивана, словно его опять саданули по затылку коротким ломиком-«фомкой». Где-то в мозгах ожил комарик, противно запищал, вызывая тошноту.

— А знаешь, почему она стала такой? Один фашист... зверь зверем, отобрал тебя, усадил ее силой в бричку и увез. Она плакала, убивалась, боялась, что ты помрешь без нее с голоду. И от горя потеряла рассудок.

Иван разговаривал с мальчишкой, как с равным, как со своим сверстником. Он не хотел унизить его еще одним недоверием.

— Меня выкормила козьим молоком бабка Матвеевна! — Мальчишка был упрям. Свое мнение он выстрадал и не собирался отказываться от него. — А мамка называла меня «маленьким Гитлером»! — Он не мог простить обиды никому! Даже родной матери. Слишком много и жестоко страдал от несправедливости хуторян.

Они не успели завершить разговор — нечто незримое встало между ними, начало разделять. Внутреннее недоверие к правоте другого? Но вот распахнулась дверь, на пороге появилась мать. Она протянула к Ивану руки, а сделать шага уже не могла: ноги не слушались.

— Ванюша! — И заплакала.

Он подхватил ее: легонькая, маленькая... А в его представлении она жила рослой, мужественной. Когда-то ей безропотно подчинялись семидесятипятикилограммовые мешки с картошкой, она ловко орудовала и лопатой, и вилами, и даже топором, — мало ли что приходилось подлатать, в хозяйстве солдатки!

— Господи! — сквозь слезы проговорила мать. — Фенюшка-то наша растаяла, как свечка. Прибрал господь. Может, оно и к лучшему: что такому человеку от жизни? А надежды никакой. Плоха она была последнее время, ох, плоха. Все с ним воевала, — кивнула мать на мальчонку, который бдительно следил за разговором взрослых.

Насупился. Бука букой.

— Иди, погуляй, Саня, я кое-что спрошу у твоей бабки Матвеевны. Секретное, — шутливо добавил Иван, видя, как помрачнел мальчонка.

Тот вышел и злобно хлопнул дверью.

Тяжко вздохнула Екатерина Матвеевна:

— Не знаем с Авдеичем, чем горю помочь, — совсем от рук отбился.

Учительница сказала: «В колонию отправлю». А башковитый мальчишка, с пяти лет читает. Все, какие есть, у кого на хуторе книги — перечитал. И по арифметике прытко соображает. Какая у нас на хуторе школа? Все классы — в одной хате. И учительница одна на всех. Ты ее не знаешь, она приехала с ребеночком, когда еще шла война. Грамотная. И на молочарке работала, и учетчицей, а открыли свою школу на хуторе — пошла учительницей. Пишет она на одной доске для первых и третьих классов, а на другой для вторых и четвертых. Едва закончит писать задачу — у Саньки уже готов ответ. И за третий, и за четвертый класс решит. Вот она и сердится: родной-то ее сынок такой недотепа...

— Обозлили мальчонку, — буркнул Иван.

Мать почувствовала себя виноватой.

— Не могут люди забыть, как его отец хозяйничал в округе. Кому он только не насолил! — Она снова вздохнула и позвала: — Пойдем, Ванюша, глянешь на Феню.

Иван остановился на пороге, вспомнил о Саньке, которого выдворил из кухни.

— Ты где там? — заглянул он в комнату.

Мальчишка забился в угол и плакал. Он не вытирал слез. Они сбегали по смуглым щекам и застывали капельками живого янтаря.

— А я-то думал, что ты из героев! — с сочувствием проговорил Иван. — С четырехклассниками сражался и побеждал.

Иван хотел привлечь мальчишку к себе, положил руку ему на плечо. Но Санька рванулся в сторону, больно ударился головой о стенку.

— Не тронь! — выкрикнул он. Дико заблестели глазенки. — Иди, целуйся со своей Матвеевной!

Иван невольно присвистнул:

— Э-э, вон ты куда гнешь!

Екатерина Матвеевна поняла состояние своего воспитанника.

— Саня, да это же мой сынок! С фашистами воевал. Герой. Вернулся из армии. Я тебе о нем рассказывала и фотокарточки показывала. Не забыл?

Трясет головой мальчишка: нет, не забыл. Он все отлично помнит: пока не было этого военного, ворчливая, но добрая Матвеевна целовала и голубила его, Саньку Ходана.

Хочет старая женщина приласкать обиженного. Но где там!

— «Федул! — шутливо дразнил Иван мальчишку. — Чего губы надул?» — «Кафтан прожёг». — «А велика ли дыра-то?» — «Один ворот остался».

Это была еще одна попытка восстановить попранный мир.

— Иди к своей сумасшедшей! — выкрикнул мальчишка. Ивану стало неприятно: «Я же к нему всей душой...»

И то хорошее, что он питал к сыну Фени, вдруг начало улетучиваться.

— Пошли, матинко... Ты на меня, Саня, не сердись. Я люблю свою маму, давно не видел ее, соскучился.

Они вышли, оставив парнишку одного в комнате.

— Ванюша, не держи на Саню сердца, — просила мать. — Кто приголубит такого, кроме нас с Авдеичем? Мальчонка так тоскует по ласке...

— Да я на него и не обижаюсь, — проговорил Иван. — Я все понимаю.

Парни, разведенные по разным углам, сидели в комнате. Глянув на них мельком, Иван Иванович убедился, что потрепали они друг друга изрядно. У здоровяка Славки (штангой бы ему заниматься, бить мировые рекорды!) под правым глазом — огромный синяк, глаз заплыл и почти не открывается, под породистым вздувшимся носом запеклась корочка крови. Славка, откинув голову назад, положил ее на высокую деревянную спинку жесткой заеложенной лавки и прижимал скомканный в потной руке платок к раскисшей губе, которую украшали роскошные, словно у гусара-ухаря, черные усы.

Сане тоже досталось. Рубашка спущена с плеча, рванули ее за рукав, словно спешили распустить на бинты, чтобы перевязать раненого. Но лицо — чистое, Славкины пудовые кулаки его, видимо, не коснулись.

— Аники-воины! — сердито заключил Иван Иванович.

Славка Сирко виновато, чисто по-мальчишески (парню шел уже тридцатый) потупился и отвернулся. Ему было стыдно. Совсем иное чувство владело Саней: глаза — словно угли потухающего костра, на которые дунул ветер. Он весь собрался, сжался, вот-вот прыгнет на своего обидчика...

Иван Иванович прошел к дежурному за стеклянную перегородку.

Майора Орача в здешнем райотделе считали «своим», здесь он начинал службу участковым инспектором, затем розыскником. Дослужился до капитана, отсюда несколько лет тому его и направили в областное управление.

При виде Ивана Ивановича дежурный поднялся из-за пульта. Он был смущен, — уж так ему все это неприятно...

— Что тут все-таки произошло? — спросил Иван Иванович.

— Они молчат, — кивнул дежурный на доставленных, которых хорошо было видно сквозь стеклянную стенку. — Позвонили из ДК: дерутся парни, из приезжих, могут порезать друг друга. Тут как раз подвернулись ребята из ГАИ на мотоцикле.

И вот — привезли... — Дежурный выложил на стол складной нож с деревянной ручкой, — такими садовники обычно делают обрезку кроны. — У Сирко отобрали. А ваш орудовал ремнем с офицерской пряжкой.

Иван Иванович взвесил на ладошке нож. Сколько ему за годы работы в милиции довелось повидать таких ножей — с государственным клеймом и самоделок, некоторые из них были настоящими произведениями искусства. Но все — участники (а затем — вещественные доказательства) человеческих трагедий: они калечили и убивали.

Ивану Ивановичу было обидно за сына и его закадычного друга: до такой степени потерять человеческий облик!

Правая рука Сани была замотана платком. «Нож за лезвие поймал», — определил Иван Иванович. Саня сжимал порезанную ладошку в кулак, значит, пальцы сгибались, сухожилия целы. А могло все закончиться и более трагически.

«Дурошлепы!» — обругал он в душе обоих.

Его удручала злость, которая руководила драчунами, та жестокость, с которой они сцепились, а главное, то несчастье, которое могло произойти, не подоспей вовремя сотрудники ГАИ на мотоцикле. «Кто из них виноват? Кому отдать предпочтение? И надо ли кому-то из них отдавать это предпочтение»?

— Обоюдная драка с применением холодного оружия, — констатировал Иван Иванович. — Злостное хулиганство в общественном месте — статья двести шестая, часть третья Уголовного кодекса — до семи лет лишения свободы.

Парни угрюмо молчали.

— Что вы не поделили? — жестко спросил Иван Иванович. В таком тоне он вел допрос отъявленных бандитов. Подержал в руках нож, передал его дежурному.

Славка, должно быть, понял, что шутки кончились. Побледнел.

— Не я начал, — кивнул на Саню. — Я за ним в Донецк приехал, соскучился. В ресторане пообедали. Вечером сюда прикатили, батю в Благодатном навестили... Отпуск мне дали по телеграмме... Попрощаться вызвал, говорит: «Умру скоро».

Иван Иванович знал, что знаменитый председатель благодатненского колхоза Петр Федорович Сирко доживает последние дни: заел бывшего воина ревмокардит. Да и в послевоенные годы, когда восстанавливался дотла разоренный, разграбленный оккупантами колхоз, у председателя легких дней не было. По восемнадцать часов в сутки на ногах, сто стрессов на месяц. Вся жизнь страны в то время умещалась в одном емком слове: «Надо!» А если надо... значит, надо! И делали, не считаясь со временем, с возможностями, со здоровьем. А жизнь-то у человека одна...

— Тебя по телеграмме к больному отцу, а ты... на танцульки в ДК... И в драку! — упрекнул дежурный по райотделу Славку Сирко.

Тот, чувствуя себя виноватым, обратился за поддержкой к Ивану Ивановичу:

— Так батя меня и отослал: «Саньку проведай». Как он обрадовался, когда мы появились у него в хате!

— Сдаст тебя военкомат в комендатуру! — вновь заметил дежурный. — Сколько у тебя осталось того отпуска?

— Двадцать трое суток.

— Ну вот, комендант на полную катушку, на двадцать... и отмерит.

— Да не хотел я! — взмолился Сирко. — В ДК — танцы. Стоим, лясы с девчонками точим. А он меня вдруг — хрясь по морде! За что, спрашивается?

Саня вскочил с места, весь трясется от возбуждения.

— За то, что ты — последняя сволочь! — выкрикнул он, — Я бы... таких!!! — Он пока еще не знал, какой лютой казни следует предавать таких... как Славка Сирко, — Что ты сморозил о своей матери?

Скуластое лицо Славки еще больше расплылось. От недоумения. И он стал каким-то чудаковатым недотепой: моргают глаза, шмыгает разбитый нос.

Иван Иванович поверил Славке — не он начал драку.

— А что я такого?.. Ничего.

— Врешь! — кипятился Саня. На его высоком лбу выступили капельки пота.

Славка старался вспомнить.

— Девчонки там были... Ты одну похвалил, а я сказал, что все они... — Он не осмелился повторить то слово, заменил его: — ...одинаковые.

— А я возразил: «Почему все? Твоя мать тоже девчонкой была», — напомнил Саня дружку.

И того осенило: он вдруг смутился, стыдно стало.

— Я и брякнул: «А что, и она такая же... была...» Так разве я это всерьез? — тут же поспешил оправдаться Славка. — К слову пришлось. А ты меня — по морде. — Он осторожно потрогал распухающий нос, который стал похожим на картофелину.

Иван Иванович посмотрел на сына.

Саня зло поджал тонкие, нервные губы, сдавил челюсти так, что желваки на скулах заиграли. Насупился, схлестнулись на переносице густые черные брови. Как он сейчас был похож на... молодого Григория Ходана!

Конечно, Славка Сирко брякнул нечто гаденькое, похабное. Но его можно и понять, когда он схватился за нож — заехали прапорщику по физиономии. Да такому здоровому. Теперь девчата засмеют. Ох, и горько в такое мгновение парню, и кажется ему, что обиду можно смыть только кровью врага своего.

— Тюрьма — не тот университет, где на каждое вакантное место по пятнадцать заявлений, — обронил Иван Иванович.

Воцарилась гнетущая тишина. Славка Сирко сопел, как паровоз, спускающий излишний пар.

— Да я что, — пробурчал он. — Ну, виноват... По дурости... ляпнул. Ты уж меня, Саня, извини... И за нож... Ну, хочешь, ударь этим же ножом. Отдайте ему, — попросил он у дежурного... — Пусть! И будем квиты...

Он был искренен в своем раскаянье. Иван Иванович хотел, чтобы сын сейчас протянул закадычному другу руку и сказал: «Черт с тобой... Только в следующий раз думай, что болтаешь!»

Но Саня не принял призыва к миру.

— Давайте уладим все по-родственному! — с едким сарказмом процедил он сквозь зубы. — Протокол порвем, хулиганов, учинивших дебош в общественном месте, развезем по домам на служебной «Волге». А люди скажут: «Как же! Его отец — майор милиции...»

С сыном что-то происходило, — надломилась его душа. Даже в детстве он, обижаемый другими, не был злопамятным. Вспыхнет, а через минуту-другую осознает свою вину и не постесняется признаться в этом: не прав. А сейчас он горел жаждой мести...

Не потому, что друг поднял на него нож, нет, причина иная. Шалопай позволил себе сморозить глупость, оскорбил ту, которая его родила и выпестовала. Но в этом ли все дело?

Родная мать Сани тронулась умом и умерла много лет тому назад. С Аннушкой Саня контактов так и не установил: он ревновал ее к Ивану, да и она его недолюбливала. А вот Марина привязалась к Сане всей душой и была ему предана, как может быть преданной чуткая, истосковавшаяся в одиночестве женщина. Саня отвечал ей полной взаимностью. Он буквально боготворил свою тетку, она была ему, пожалуй, единственным другом, если не считать Ивана Ивановича. Марина как женщина тоньше и глубже понимала Саню.

В общем, грязные слова, сказанные прапорщиком Станиславом Сирко по отношению к родной матери, Саня вполне мог отнести и в адрес Марины...

Но как ни естественно было такое объяснение странного поведения Сани, Иван Иванович инстинктивно чувствовал, что есть и другая, тщательно скрываемая обоими драчунами причина. Она-то и была главной... если... такая вообще существовала.

— Так что, хочешь познакомиться с одним из мест лишения свободы? — спросил он сына.

— Хочу! — выкрикнул тот, сверкая по-рысьи черными глазами. — Хочу сидеть с ним в одной камере! — показал он на своего дружка.

— Камера существует только в следственном изоляторе, — ответил Иван Иванович. — А вы будете отбывать наказание в колонии. Там — обычные общежития, только с ограниченной зоной передвижения. Но соучастников расселяют подальше друг от друга, — пояснил он не без издевки, понимая, что только такой тон может как-то встряхнуть Саню, вывести его из состояния транса.

Но на сына ничего не подействовало.

— Не все ли равно?! — выкрикнул он. — Камера... Общежитие с ограниченной зоной передвижения! Тюрьма и есть тюрьма!

— Прости ему, — вдруг обратился дежурный к неистовствовавшему Сане. — Хотя бы во имя... Петра Федоровича: вызвали сына к умирающему отцу, а мы их разлучим. Это не по-человечески... И на себя не возводи напраслины.

И Саня обмяк, опустил глаза, спрятал их. Напоминание о Петре Федоровиче проняло его.

Петр Федорович одним из первых помог отвергнутому сыну Гришки Ходана обрести чувство веры в человека. Председатель колхоза уговорил директора школы, тот проэкзаменовал талантливого ученика и добился, чтобы Саню из третьего класса перевели в пятый. Это была моральная победа Саньки и над самим собой, над чувством неполноценности, и над всем злым, что оставил после себя Григорий Ходан. И вот теперь, когда Петр Федорович стоит, можно сказать, одной ногой в могиле, Санька (Александр Иванович Орач), без пяти минут кандидат наук, готов нанести ему жесточайшую обиду.

Иван Иванович был, убежден, что Саня образумится. Но тот стоял, насупившись и молчал. Долго молчал. Наконец спросил как-то осторожно, вполголоса:

— А как же быть с правдой? Разве не ты, отец, говорил мне, что правда на свете одна и перед нею все равны. А здесь два коммуниста со стажем, — он показал на Ивана Ивановича и на старшего лейтенанта, дежурного райотдела, — стараются перелицевать ее и приспособить к своей потребности, а нас убедить, что этот вывертыш и есть истина, которой надо поклоняться!

Саня весь дрожал от внутреннего возбуждения. Временами голос его переходил в шепот: провидец, которому дано заглянуть в будущее и который предупреждает живущих ныне об опасности, подстерегающей их на долгом и трудном пути...

Нас заедает быт, черной кошкой перебегают дорогу досадные мелочи. Их так много, что порою, они закрывают собою перспективу. И тогда во имя сиюминутных потреб мы начинаем ощипывать завтрашний день. «Жизнь взаймы»... Так сказал Эрих-Мария Ремарк, писатель, веривший в будущее человечества, но не доверявший своим современникам, обвинявший их в безучастности к тому, что происходит рядом с ними.

Для Ивана Ивановича обвинителем стал сын. Но он предъявлял отцу счет с каких-то очень странных, непонятных тому позиций.

Приходит время, когда дети получают право судить своих родителей по тем законам морали, которые они втолковывали всю жизнь им, детям.

— Ты требуешь от меня, чтобы я поступил, как велит долг милиционера. Но я никогда не поклонялся букве закона, которая не в состоянии предусмотреть всего многообразия человеческих отношений. Я всегда был гуманным к тем, кто оплошал, споткнулся, я стремился помочь тем, кому моя помощь могла принести пользу. Так же поступлю и по отношению к тебе. Ты — не преступник, я пока еще не понимаю, с какой целью ты затеял эту драку, почему тебе обязательно надо скомпрометировать друга, при этом даже себя готов принести в жертву. Ты скрываешь от меня правду, подсовываешь вместо нее чучело и требуешь, чтобы я поверил, будто это нечто живое. Но я — не селезень, задурманенный весною, который идет на манок и садится рядом с деревянной уткой.

Слова Ивана Ивановича, видимо, попали в цель. Саня смутился, отвернулся, съежился. Наконец встал с лавки и шагнул к Ивану Ивановичу. Но не подошел, передумал. Долго, вприщур, смотрел на отца, будто хотел без слов втолковать ему.

— Правда, в том, что я дал этому подонку по морде, — Саня кивнул на Сирко. — А он меня намерился ударить ножом. Старший лейтенант перед твоим приездом говорил: «За поножовщину в общественном месте судят по двести шестой статье, часть вторая или даже третья».

— Дурак или сроду так! — вырвалось у дежурного. — Впервые встречаю чудака, который требует, чтобы его судили вместо того, чтобы помиловать!

— Милуют — от щедрости души, а вы, граждане представители советской милиции, хотите все спустить на тормозах совершенно по иной причине: у одного из преступников папа — майор милиции, у другого — знаменитый председатель колхоза, Герой Социалистического Труда... — жестко ответил Саня.

— Сотрясаем воздух хорошими словами, — нахмурился старший лейтенант. — Но от самых хороших намерений даже плохая трава не растет. Лишение свободы — только в книжках школа, а в жизни это не так. В компанию к убийцам и грабителям ему захотелось... — Старший лейтенант исчерпал свое терпение и сожалел, что так долго уговаривал упрямого парня. — Доучились! Кан-ди-да-ты... Не был бы ты сыном уважаемого человека... А майору каково, подумал? Спросят! Взыщут! А за что, спрашивается? На дурака что-то нашло, какая-то извилина в мозгах не по профилю легла. — Он покрутил пальцем возле виска.

В самом деле, Саня, видимо, до сих пор не думал об этой стороне дела.

С удивлением посмотрел на дежурного, на отца, потом метнул взгляд в сторону Славки Сирко, топтавшегося возле деревянной лавки, и снова сник.

— Прости, папка, — проговорил он угрюмо. — Но иначе я поступить не мог. И ты обязан с нами... по всей строгости закона.

Понимая, что Саня перевозбужден, Иван Иванович мягко ответил:

— Если бы ты был преступником, я бы подписал самый суровый приговор. Но таковым ни тебя, ни Славку не считаю, поэтому поступлю с вами, как поступил бы с любым в подобной ситуации. Составьте протокол, — обратился он к дежурному. — Проинформируйте прокуратуру. А копию — в институт. «О недостойном поведении аспиранта кафедры общей геологии Александра Ивановича Орача». Материалы на Станислава Сирко передайте на усмотрение военкомата, который, если сочтет нужным, направит их в военную прокуратуру.

Оба виновника подписали протокол не читая.

Иван Иванович вышел вместе с ними на улицу. Душу полосовала зеленая тоска. Было уже поздно. Тьме-тьмущей, казалось, не было и не будет конца-края. Ночь задавала свой ритм жизни далеким мерцающим звездам и всему сущему на земле. Только крохотные островочки света, ютившиеся под фонарями, были не подвластны могучей владычице.

Неподалеку от здания милиции, за высоким плотным забором находилась железнодорожная станция. Диспетчер на сортировочной горке ругал по громкоговорящей связи — по секрету всему свету — рохлю машиниста маневрового тепловоза, что-то напутавшего спросонья.

Прошла парочка. Парень обхватил девушку за талию, девчушка млела от удовольствия и льнула к спутнику. Влюбленным было наплевать на страсти-мордасти, кипевшие в душах четверых, стоявших у широкого крыльца райотдела милиции.

— Хочется, чтобы случившиеся послужило вам обоим уроком, — проговорил Иван Иванович, обращаясь к растерянному прапорщику Сирко.

— Дядя Ваня, разве это я? — взмолился тот. — Санька все затеял. Я, конечно, дурак, за нож схватился. Но это от обиды: при девчонках — по роже, и почти ни за что...

— Да есть, видимо, за что, — с горечью ответил Иван Иванович и показал сыну на «Волгу», стоявшую неподалеку на площадке. — Садись, — Когда Саня ушел, он спросил Славку: — Ты можешь мне толком объяснить, какая кошка пробежала между вами?

Тот пожал плечами.

— Ума не приложу... Вы бы знали, как я о нем скучаю в армии. И всем рассказываю, какой у меня друг — великим ученым будет. Да я за Саньку — кому угодно голову скручу. Он мне роднее жены и сына... Что на него нашло?..

Он недоумевал и был искренен в своем недоумении.

Не понимал по-прежнему причины распри друзей и Иван Иванович.

— Ну ладно, иди, — отпустил он Сирко. И выругался: — Дурачье! Мой совет: завтра с утра к военкому и, пока не передали протокол, кайся...

— Дядя Ваня, я же понимаю... Отправят депешу в часть — меня в два счета демобилизуют...

Совсем иначе был настроен Саня. Сначала Иван Иванович хотел сесть рядом с ним на заднее сидение, но почувствовал, что этого делать не стоит.

Ехали молча. Саня сидел затаившись. Порою Ивану Ивановичу казалось, что сын даже не дышит. Хотелось обернуться, но он сдерживал себя.

Наконец Саня заговорил:

— Ты... дома-то нашим... без подробностей, мол, подрались — и все. А то Марина разохается. Да и Аннушка слезу прольет.

Иван Иванович не без сарказма ответил:

— Само собою — никаких подробностей. Для женщин — не интересно. Это же не кинофильм «Гамлет» с участием Смоктуновского — всего-навсего двести шестая, часть третья, как ты сам уточнил. До семи лет... Марина, она знает, как скрипят тюремные ворота, так что ее не удивишь. Словом, обойдется без охов-вздохов. А вот Аннушку... Та на слезу слаба и вообще — придира, сделает из «шалости» кандидатика в ученые-геологи трагедию и, чего доброго, перейдет с валидола на нитроглицерин. Но это все — мелочи жизни. Суета сует... Главное, что мы про-де-мон-стри-ро-ва-ли! Только что? Кому? И во имя чего?

Подкрадывалась осень. Отбушевала первая кружилица, когда злой, суховеистый ветер сбивает с уставших от летней безводицы деревьев первую, ставшую «лишней», листву. Она металась по посадкам, набиваясь между стволами, оседала неподвижными блекло-желтыми «лужицами» в кюветах... Еще далеко до золотой пушкинской и левитановской осени, еще придет пора листопада, когда влюбленные будут дарить девчонкам золотисто-палевые и оранжево-огненные листья клена, а пока природа делала как бы первую прикидку к поздней осени...

В машину вместе с ветром, насыщенным пылью, заносило сладковатый запах гари — это жгли где-то стерню, стараясь таким образом избавиться от сельскохозяйственных вредителей и мелких грызунов, против которых были бессильны ядохимикаты.

Урчали трактора, елозившие по черноте пала, поднимая зябь. Кое-где сеяли пшеницу и рожь в расчете на будущие осенние дожди.

«Замариновал я в себе крестьянина», — не без грусти думалось Ивану Ивановичу, пока он добирался до Волновой.

Запах горелой стерни постоянно напоминал о предупреждении Строкуна: «Полусгоревшая скирда...»

В деле, которое попало в руки майора Орача, слов «пожар» и «солома» не упоминалось. Поэтому, приехав в райотдел, он заинтересовался, прежде всего, именно этим, в общем-то незначительным происшествием.

Подполковник Авдюшин рассказал суть дела. Сушили солому. Для этого обычно сколачивают специальные козлы и выметывают на них скирду, потом ставят мощный вентилятор и начинают продувать солому. По правилам противопожарной безопасности вентилятор надо ставить метрах в пятнадцати от скирды и тянуть к ней железную трубу. Но такой трубы в колхозе не оказалось, а солома уже начала «гореть» от сырости, и, тогда электрик с немого согласия главного инженера колхоза и председателя воткнул вентилятор прямо в козлы. Позже и электрик, и главный инженер оправдывались, мол, так ставят вентиляторы все. «Побывайте в других колхозах».

— Ну и как же в других колхозах? — поинтересовался Иван Иванович.

Подполковник Авдюшин махнул рукой: дескать, что тут спрашивать?

— Во время уборочной прошли дожди, так что солому скирдовали влажную. И такой рады. В прошлом году некоторые колхозы остались совсем без грубых кормов, возили машинами из соседней области. Как говорится: за морем телушка — полушка, да рубль перевоз. Туда — тысячу километров — машины порожняком, оттуда, можно сказать, воздух возили. Конечно, солому на месте прессовали, но на пятитонной машине — полторы тонны груза... В этом году за корма взялись всерьез с самого начала. Сушат все, а правила противопожарной безопасности выполняются «по мере возможности». В колхозе — пятнадцать вентиляторов. По пятнадцать метров специальных труб — это двести двадцать пять. А их у колхоза нет. Пожарники делают вид, будто не знают об этом. В районе — пятьсот скирд, одна загорелась... Это две десятых процента, а если учесть, что полскирды растащили и солому спасли...

Маленький червячок, точивший совесть майора Орача (знакомясь с делом, не обратил внимания на совпадение по срокам двух случаев в Стретинке: обворовали универмаг, и загорелась скирда), перестал беспокоить. В любом деле существует процент брака, неудач, несчастных случаев. В их природе порою лежит стихия, неуправляемость, а чаще всего халатность: недосмотрел, потому что устал, надоело караулить, понадеялся на авось...

В общем-то, следствие, розыск так и идут: возникают по ходу дела версии, проверяются; непригодные, случайные отсеиваются. Иногда они дают незначительные детали, которые помогают вызреть новым версиям, а те, в свою очередь, тоже оказываются несостоятельными.

Вот и в данном случае. Статистика утверждает, что на пятьсот скирд, которые сушат в районе с помощью электровентиляторов, обязательно произойдет ЧП: кто-то где-то прошляпит, проморгает, допустит халатность, граничащую с преступлением.

Судьба на этот раз выбрала село с красивым старинным названием Стретинка, колхоз «Октябрь». А ЧП с универмагом — случай из другой серии.

К месту происшествия вместе с представителем области поехали начальник райотдела подполковник Авдюшин и начальник районного отделения розыска капитан Бухтурма, мужик лет тридцати трех, угрюмого вида, начавший рано приобретать «начальственную талию». Грек по национальности, из тех, чьи прародители появились в здешних местах около двухсот лет тому назад, когда в дикой степи — привольном безлюдном крае — по жалованной грамоте царицы Екатерины начали создаваться первые поселения: Енисоль, Анатоль, Ялта... Капитан Бухтурма любил свой район и неплохо знал людей. По дороге к Стретинке он расхваливал универмаг:

— Приезжал как-то секретарь обкома, мне довелось сопровождать его машину по району. Останавливается в Стретинке на площади. А время благодатное: площадь цветами благоухает, особенно хороши были в ту пору розы. Огляделся он, по дорожкам между клумбами походил. Затем заходит в универмаг. От прилавка к прилавку... А тут и случай помог: накануне товары привезли: обувь, костюмы, какие-то особые телевизоры. Народу — полно, все довольные, все с обновками, покупками. Одного спросил: «Что купили? Покажите». Другого... И — секретарю райкома: «Пора уже не на словах, а на деле стирать грань между деревней и городом. Такой бы универмаг в Донецк, в шахтерский поселок...» А потом хитро улыбнулся и говорит: «Не провести ли на базе вашей Стретинки областной семинар: «Культура обслуживания советского покупателя»? Пригласим городских строителей и дизайнеров, пусть поучатся, как оформлять магазины...»

Стретинка — село старинное. До революции, пока в здешних местах не нашли уголь и не заложили шахты, оно славилось ярмарками, двумя шинками[3], земской больницей, церковноприходской школой и... собственной тюрьмой. Но шахты преобразили его. За годы Советской власти село дважды было районным центром, так что разрослось вширь и вглубь. Колхоз «Октябрь» — один из самых славных в районе. Но из трех тысяч шестисот сорока жителей Стретинки в членах колхоза числилось менее пятисот человек, остальные — шахтеры, железнодорожники, рабочие доломитных карьеров, которые ездили на работу за двадцать-тридцать километров. Да и чего не ездить — в районе более восьмисот километров дорог, как говорят специалисты, «с твердым покрытием», то есть асфальтированные. Регулярное автобусное сообщение и внутри района, и с Донецком, со Ждановом, с Запорожьем, с Днепропетровском... А за горняками, строителями и железнодорожниками приходят специальные автобусы: на смену, со смены... Словом, стретинцы по прописке — сельские жители, а по характеру — рабочий класс, горожане с хорошей зарплатой, с двумя выходными в неделю, с солидной пенсией в пятьдесят — пятьдесят пять лет...

Типичная для Донбасса обстановка.

К центру большого, утопающего в зелени садов села вело шоссе, смахивающее на аллею: по обе стороны его высились пирамидальные тополя. Деревья — одно в одно, ухоженные, прихорошенные.

Милицейский «бобик» выскочил на просторную сельскую площадь-парк. С одной стороны ее обрамляло двухэтажное административное здание правления колхоза и сельсовета, с другой — просторнейшая, с двумя пристройками (спортзал и столовая) — школа-десятилетка, при которой был стадион, с третьей — торговый центр. Он состоял из двухэтажного продовольственного магазина, верхний этаж которого занимали службы быта (парикмахерская, швейная мастерская и мастерская по ремонту радиобыттехники). Но главной достопримечательностью площади был красавец универмаг. Бетон. Стекло. Алюминий. Широченные витрины. Внутри помещения стены облицованы цветным стеклом. Зеркальные колонны, полки из голубого, приятного на вид пластика. Лампы дневного света. Вне сомнения, ночью магазин хорошо освещался как снаружи, так и изнутри. «Ночного посетителя заметила бы сторожиха, да и звуковая сигнализация — «ревун» оповестила бы, что кто-то открыл дверь».

— Для того чтобы попасть в универмаг ночью, надо убрать сторожа и хотя бы на время отключить сигнализацию, — сделал первое заключение Иван Иванович.

Капитан Бухтурма с ним согласился:

— Почему и пало подозрение на работников универмага. Они перед этим получили большую партию товаров и еще не успели ее рассортировать. Кто об этом мог знать? Сторожиха в ту ночь никуда не отлучалась и ничего подозрительного не заметила. Поэтому я предположил, что товар в магазин просто не поступал.

— Версия вполне солидная, — поддержал его Иван Иванович, — Остались пустяки: найти ей подтверждение...

— Или опровержение, — добавил не без иронии Авдюшин, привычным жестом мизинца поправляя на переносице очки. Эти очки в тонкой золотой оправе, которые сделал мастер-немец из Веймара лейтенанту-артиллеристу Авдюшину, когда тот служил в Группе советских войск в ГДР, придавали худощавому, с уставшим лицом подполковнику вид русского интеллигента чеховских времен.

Прежде чем начать беседу с работниками универмага, Иван Иванович решил сделать рекогносцировку, познакомиться на местности с путями подхода к зданию магазина, с укромными закоулочками, где могла бы дожидаться, не привлекая к себе внимания случайных сельских прохожих, машина типа «фургон». (На легковой всего украденного товара не вывезешь, а на открытой бортовой — уж слишком приметно).

У Стретинки была еще одна достопримечательность — церковь. Она располагалась метрах в полутораста от школы. Красивая, с голубым, недавно отремонтированным шаровым куполом и высоким, в полтора человеческих роста, каменным забором, церковь стояла на самом высоком месте села, на юру, как говорили в старину. Иван Иванович поднялся туда по высыпанной доломитным гравием неширокой дорожке.

Отсюда открывался вид на всю округу. «Вот это позиция!» — невольно подумал он, как бывший артиллерист.

На левой (западной) окраине села, он увидел полтора десятка скирд. Неподалеку от них (отсюда казалось, что почти впритык) стояли два ряда аккуратных ферм — это молочнопромышленный комплекс колхоза «Октябрь», а за ним, чуть вправо, первые домишки сельской околицы.

Увидев скирды, Иван Иванович вновь вспомнил о втором стретинском происшествии. Пожарище хорошо было видно: горела крайняя в первом ряду скирда, ближняя к белым, похожим на стаю лебедей, хатам, за которыми шли сады и огороды. Во время пожара солому растащили, и сейчас она желтела широким ляпком растекшегося по холодной сковородке блинного теста.

— Интересно: во время пожара в селе выключали свет? — поинтересовался Иван Иванович.

— Ненадолго, — ответил капитан Бухтурма, сверкнув белками больших глаз. Он почувствовал, к чему клонит майор из областного управления, и невольно запротестовал: — Скирда занялась в субботу вечером. В ДК как раз закончился концерт, приезжала Киевская филармония. Люди из ДК — валом к скирдам, там же неподалеку комплекс... А универмаг... — Он внимательно посмотрел на майора Орача. Сказать «обокрали» — значило опровергнуть его собственную версию: товар в магазин не попадал. — Об универмаге нам в райотдел сообщили в понедельник.

— Если во время пожара снимали напряжение, то сигнализация в универмаге сработать не могла, — пояснил Иван Иванович свою мысль.

Тут уж запротестовал подполковник Авдюшин:

— Иван Иванович! Если предположить, что пожар — дело рук тех, кто... — Он никак не мог подобрать слова, определяющее характер случившегося... — обчистил универмаг, то в соучастии надо обвинить колхозного электрика, который буквально воткнул вентилятор в скирду под козлы... Впрочем, таким макаром в это же время сушилось еще шесть скирд. Надо обвинять главного энергетика колхоза, который не обеспечил вентилятор подводными трубами, к нему в компанию причислить председателя колхоза, — заботясь о кормах, тот распорядился «дуть» всю ночь... Ну и господа-бога — туда же, в преступную группу, это он напустил дождь во время уборочной.

— Да я же только по поводу факта! — взмолился Иван Иванович. — Если капитан Бухтурма прав — в товар в универмаг не попадал, тут все проще: круг людей, причастных к этому, невелик: шофер, экспедитор, заведующие двух-трех отделов, разгружавшие машину, ну и... директор универмага, которая должна была присутствовать при разгрузке. Вы с ними беседовали?

— Но вы же сами видели протоколы! — невольно вспылил, видимо, обидевшийся капитан Бухтурма.

Иван Иванович внимательно изучил эти «первичные», как принято говорить, документы. Разнобоя в показаниях он не обнаружил. Все говорили одно и то же и называли почти одни и те же детали: когда и как подъехала машина с товаром, как и в какой последовательности, разгружали, куда сносили, кто где при этом находился.

— У нас пока лишь две версии, — примирительно заговорил Иван Иванович, — Первая: товар в универмаг не попадал. Вторая: его оттуда вывезли... Так вот, вывезти можно было лишь при условии: отключить сигнализацию и отвлечь внимание сторожа. Если во время пожара снимали напряжение во всем селе, то тем самым отключали и сигнализацию. Я — лишь об этом.

Подполковник Авдюшин сказал:

— Вы пока — без меня. Я — к председателю колхоза. — И зашагал по дорожке вниз, к селу.

Капитан Бухтурма и Иван Иванович, переглянувшись, последовали за ним.

В универмаге и не подозревали о том, что привело сюда переодетых в гражданское трех чинов милиции: торговля шла полным ходом. Иван Иванович обошел магазин. Почти в каждом отделе толпилось человек по пятнадцать. «И это в страдную пору!» — невольно подумал он, вспоминая, что в колхозах идет уборка овощей и фруктов, там каждая пара рук на учете: едут на помощь к подшефным рабочие заводов и шахт, учащиеся школ и училищ, студенты вузов...

— Людно, однако же! — заметил он.

— В Стретинке — более трех тысяч рабочих и их семей. Если не принимать в расчет тех, кто на смене, тысячи полторы свободных всегда найдется. Так что в дни завоза товара тут людно. Народ — при деньгах. А самый ходкий товар — цветные телевизоры, ковры, импортные пианино, радиоаппаратура, стиральные машины, хрусталь, ну и автомашины, а также мотоциклы с колясками.

Вернулся подполковник Авдюшин. По привычке трет переносицу. Смущен.

— Разговаривал и с главным инженером, и с председателем... Выйдем на свежий воздух, — предложил он.

Выбрались из универмага и направились к одной из лавочек, стоявших в парке.

— Часа два село было без света, — сообщил Авдюшин. — Когда телефонистка доложила председателю, что горит солома возле комплекса, тот сразу смекнул: «Вентилятор». Приказал: «Сообщи главному инженеру и секретарю парткома, поднимай бульдозеристов, трактористов и завгара!», бросился к пульту и выбил главный рубильник. Потом побежал на комплекс — кабель к вентиляторам тянули оттуда — и там отключил напряжение. Тут подоспели люди, первые трактора. Скирда горела изнутри, так что верхнюю часть растаскали волокушами. Пригнали дождевалку, начали нагнетать воду под скирду... Когда огонь в основном уже затоптали и стало темно, вспомнили об электросвете. Председатель послал электрика. Тот включил вначале главный рубильник, и село получило свет, затем подали электрику и на молочный комплекс.

Авдюшин явно сожалел: как это он, опытный оперативный работник, не удосужился сопоставить два факта: пожар и случай в универмаге.

Иван Иванович решил не усугублять это чувство, которое заставляет думать о своей неполноценности.

— Ну что ж, первую часть теоремы можно считать доказанной, — сказал он с легким юмором. — Осталась вторая: сторожиха. Капитан, вы тут знаете всех...

Это было приглашение принять активное участие в разработке очередной версии. Капитан Бухтурма с видимым желанием принял его.

— Матрена Ивановна Верходько — человек по всем данным положительный. Двенадцать лет сторожем... Когда-то уже была попытка ограбить магазин, так она задержала одного из грабителей: вцепилась в него и не выпускала, пока не прибежали люди, хотя мужик был здоров и пытался освободиться от зацепистой тетки всеми силами — измолотил ее...

Иван Иванович хорошо помнит этот случай. Его только-только перевели из Волновой в Донецк, семья еще не переехала — не было квартиры, и вот его посылают в Волновую уже как представителя областного управления. Шутка жизни: буквально вчера он внимал каждому слову начальника угрозыска райотдела Авдюшина, а сегодня приехал его «поучать»...

— Отважная женщина... — согласился он. — Муж у нее, кажется, погиб.

— Несчастный случай: попал под собственный трактор. Пустил его, а сам зашел наперед, хотел убрать оставленную с осени борону... Двое детей: старшему тринадцать, младшему — десятый.

— Беспокойный возраст, — заметил Иван Иванович, вспоминая Саню в эти годы.

Уж он с мальчишкой намучился. У обиженного жизнью мальца было обостренное чувство собственного достоинства, болезненное восприятие правды и справедливости, как он их понимал, исходя из своего небольшого, но трудного социального опыта. Узнав, что Иван надумал жениться, ушел из дома, решил перейти на харчи, заработанные собственным трудом, подрядился в один из совхозов перебирать яблоки и картошку. «У тебя теперь родные дети будут», — сказал он приемному отцу. А позже не ладил с Аннушкой, считая, что она отобрала у него самого близкого человека. И только рождение сестренки Иришки в какой-то мере примирило его с приемной матерью.

Показать сотрудникам милиции, где живет сторожиха, вызвалась рябая тетя Катя, технический работник универмага.

— Сурьезная женщина, самостоятельная, — рассказывала она по дороге, расхваливая Матрену Ивановну Верходько. — И себя блюдет, а баба — в соку, сорока еще нету, и сынов держит в руках. А хлопцы — шибеники[4].

Хата сторожихи стояла на околице, выдвинувшись вперед навстречу крылатым зданиям молочнопромышленного комплекса. Их разделяла проезжая дорога и скирды. А сгоревшая была всех ближе к хате.

Хата в таком селе, как Стретинка, где проживало 85 процентов горняков и их семей, — это добротный дом под шифером, на высоком фундаменте с широкими «городскими» окнами, с просторной верандой. Чувствовалось по всему, что хату Верходько ставил серьезный, вдумчивый хозяин, — вон какие добротные ставни приспособил. Зимой о них разбивается злой степной ветер, летом они создают в доме прохладу.

И все-таки чувствовалось: соскучилась хата по мужским заботливым рукам: одна из ставен сорвана, побелка посерела, взялась большими пятнами, и тротуарчик от калитки к крылечку, некогда выстланный старым кирпичом, кое-где пооблысел.

При виде непрошеных гостей тявкнула незлобиво лохматая дворняжка, привязанная у дальнего угла дома. На высоком крыльце появился вихрастый вспотевший мальчишка. Он мазнул по лицу рукавом и крикнул:

— Мамка, до нас хтось!

На крыльцо вышла небольшого росточка, худенькая женщина, брюнетка. Приятные, мягкие черты лица, карие моложавые глаза... По всему видно, она стирала — подол юбки подоткнут за пояс. В руках — ведро с мыльной водой.

— Ой! — сказала женщина, увидев троих мужиков у себя во дворе. Оставила на крыльце ведро и шмыгнула в хату.

«Чуточку прихорошиться», — понял Иван Иванович и невольно подумал: «Почти подросток, а сумела когда-то задержать грабителя». В нем родилось невольное уважение к мужественной женщине.

Через минуту-другую хозяйка вышла уже причепурившаяся.

— Матрена Ивановна, примете непрошеных гостей? — спросил Иван Иванович.

— А мы гостям завсегда рады, — высоким песенным голосом ответила женщина. — Только в хате — содом, стирала. Витек, выплесни-ка из ведерка, — сказала она.

Сын охотно выполнил ее просьбу.

— Пожарищем интересовались, — пояснил Иван Иванович, входя в хату. — Не страшно было, когда скирда загорелась? Располыхается солома — горящие пучки на полкилометра кидает. Вот вспоминаю, у нас на Карповом Хуторе... Сам-то я из-под Благодатного...

Матрена Ивановна хорошо знала и Благодатное, и несуществующий ныне Карпов Хутор. Она закивала головой: мол, бывает всякое.

— Нашей-то скирде и загореться толком не дозволили, — начала она рассказ, видимо почувствовав к вошедшим невольное доверие: как же, речь ведут о ее недавней беде. — На той час вышли из дека... А хтось углядел: горит скирда. Ну и подняли гвалт. И как еще заметили! Занялось от вентилятора, он и загнал огонь под скирду. Да тут дождевалки подоспели и трактора. Оно, конешно, третья часть все же перетлела. Ну да это на семьдесят тонн — считай, крохи. Остальное спасли, как навалились! Хлопцы опосля концерту... И в чем были — на скирду тросы от волокуши заводить...

— Чудеса! — восхитился Иван Иванович. — И не думал, что солому можно из огня выхватить!

— А у нас такие люди! — с гордостью ответила сторожиха. — Казалось бы — чужое! Солома — колхозная, а хлопцы и девчата — кто с шахты, кто со станции. Но понятие имеют...

— И вы помогали? — с самым невинным видом поинтересовался Иван Иванович. Он даже отвернулся от Матроны Ивановны, подошел к окну и стал рассматривать то, что осталось от бывшей скирды, — солому. Ее проветривали после того, как, облитую из дождевалок, растрясли по пахоте, опоясывающей скирды. И все-таки боковым зрением видел, как Матрена Ивановна засмущалась. На крутом красивом лбу выступили росинки. Мочки ушей, а затем и щеки полыхнули, заалели. Говорить ей стало трудно, она проглотила комок вязкой слюны.

— Не-е... Я сторожувала. Мне нельзя объект покидать.

— Ну а вы? — обратился Иван Иванович к мальчишкам, которые внимательно прислушивались к разговору старших.

— Ого! Еще как! — отозвался старший. — Как зачалось — дым повалил. Потом огонь. И людей набегло — сила-силенная. Мамка прибежала, отперла, ну мы и сиганули. Дождевалки воду в брюхо скирде так и гонют, так и гонют. Как из пушки, аж солома летит под самое небо.

— Что ты верзешь! — накинулась мать на сына. — Да я вас в тот вечер не запирала!

Но мальчишки в два голоса заорали:

— Запирала! Только ты запамятовала. А как отперла, начала барахло из хаты выносить и все крестилась.

Мать ударила старшего сына по щеке и заплакала.

— Напрасно вы на сына, — усовестил ее Иван Иванович, — он ничего, кроме правды, не сказал. И вас можно понять: неподалеку от дома горит скирда, а дети заперты. Наверно, и я на вашем месте побежал бы спасать сыновей.

Женщина с благодарностью глянула на Ивана Ивановича, но плакать не перестала. Молча, беззвучно. Стояла, безвольно опустив руки, ссутулившись, а слезинки рождались в уголках распахнутых настежь немигающих карих глаз, со страхом взиравших на непрошеных гостей, — по всему видать, начальство.

Слезинки созревали, набухали, грузкие от тяжести, и скатывались по щекам.

Матрену Ивановну колесовало чувство вины.

— Поуспокойтесь и расскажите, как все случилось, — как можно доброжелательнее сказал Иван Иванович, — Это очень важно...

Она закивала: расскажу! Обязательно! Все, что знаю... Что видела... Что пережила.

Возле машины они закурили. Молча, попыхивали дымком.

Капитан Бухтурма громко выругался по-гречески и сказал:

— Фокусник! Как ловко он отключил сигнализацию и увел сторожа!

«Он» — пока еще неизвестный розыску человек... Но они трое уже знали, что где-то на белом свете есть он. Теперь надо только узнать, кто такой и где обитает.

— Стра-ате-ег! — согласился начальник райотдела. — Давненько таких не встречал... Думал уже, что перевелись. Сразу после войны были ухари...

Но были и другие, еще более страшные, вроде Гришки Ходана. Он в свои бандитские дела привнес богатый опыт карателя-мародера. В Мариуполе явился к зубному технику: «Тетка, отдай золотишко». И ломал ей пальцы, зажав в дверях. Дробил молотком руки священнику, к которому явился за тем же золотом...

Но жизнь брала свое, и вор, как говорили работники милиции, постепенно поизмельчал, хотя и не стал скромнее. Некоторые виды преступлений вообще исчезли, например, организованный бандитизм.

Ограбление универмага в Стретинке «провернул», вне сомнения, кто-то из опытных, из бывалых.

— Даже бумажная пломба в замке оказалась нетронутой! — напомнил капитан Бухтурма.

Он понимал, что с задержанием директора универмага Голубевой дал маху. Говорят же: поспешишь — людей насмешишь. Капитан Бухтурма нервничал и досадовал. Но, как показалось Ивану Ивановичу, лишь на то, что придется освобождать «задержанную», а это значит — расписываться в своей некомпетентности. Щекотливая ситуация!

Иван Иванович хотел помочь капитану найти корень ошибки.

— А вы послали эту пломбу на графологическую экспертизу? — спросил он.

— Какая экспертиза? — удивился Бухтурма. — Голубева признала свою подпись: есть акт.

— Признала... Это еще ни о чем не говорит, — возразил Иван Иванович, — Когда вы показывали пломбу, она была уже порвана. А если учесть психологическое состояние? Утром пришли, открыли магазин — пусто! У директрисы — волосы дыбом... Она позвонила, вы приехали и, уверенный, что она — виновна, начали ее допрашивать: «Ваша подпись?» А сами бумажку разглаживаете на столе, намекаете, мол, сознавайся, набирай, пока не поздно, смягчающие вину обстоятельства. Вы не предлагали Голубевой чистосердечное признание?

— Предлагал, — пробурчал обескураженный капитан Бухтурма.

Иван Иванович выбросил сигарету, растер ее носком туфля и сказал:

— Ну что ж... Одно о нем мы уже знаем: не дурак. А с умным все же попроще... Хотя у него все продумано заранее и семь раз отмерено, но действует он в силу логики. А дурак иногда такое отчебучит — сто лет всей академией разбирай, не поймешь, почему именно так, а не иначе. Будем искать логику в событиях... А пока — поехали извиняться перед директрисой. В данном случае, капитан, вам предоставляется самая неограниченная свобода действий.

При этих словах майора Орача капитан Бухтурма побагровел, смуглое лицо стало цвета кирпича, только что вынутого из обжиговой печи.

— Освобождать — не задерживать, доброе дело делаешь, — напомнил ему подполковник Авдюшин.

Капитан заупрямился:

— Какой-то ливерщик[5] взял магазин. Допустим — залетный. Кто-то дал ему наводку, что дом сторожихи на юру, наискосок через дорогу от крайней скирды, а детвору она запирает. Но ключи! И образец подписи! И специальная бумага для пломбы! У кого она была? У Голубевой! Так что без нее тут не обошлось! Кто знал, что товар лежит готовенький в подсобках?

— Капитан! — возразил Иван Иванович. — Определяя заранее степень виновности того или другого человека, оказавшегося в кругу событий, мы с вами создаем условия для ошибки. Наша обязанность добывать и сортировать факты. Факты и только факты!

Можно было бы просто приказать капитану: «Вы уже допустили одну непростительную ошибку — не увязали кражу с пожаром в селе. Не делайте второй; освободите незаконно задержанную вами гражданку Голубеву Веру Сергеевну, директора универмага». Но Бухтурме предстоит вести дело дальше, так что необходимо прежде всего переубедить его, доказать, где он допустил ошибку и почему. Хотя чутье вело его по правильной дороге: преступник каким-то образом получил сведения у работников магазина.

— Древние говорили: все дороги ведут в Рим. — Иван Иванович старался уйти от темы, толкающей к непониманию друг друга; важно было из людей с разными характерами создать коллектив, нацеленный на одно: найти и обезвредить преступников. — А наш капитан считает, что все дороги и тропы начинаются от Голубевой. Так нанесем ей визит, потолкуем. И по ходу дела решим: освободить ее сейчас или какое-то время еще погодить...

Бухтурма успокоился и, открыв дверцу «бобика», забрался в дальний угол.

Нужна была встреча с Саней, серьезнейший разговор по душам двух мужчин. Только этот разговор мог поставить точки над «i», разрешить сомнения Ивана Ивановича.

...Вернулся в начале девятого. Заехал в управление. Строкуна не было, дежурный сообщил, что полковник «на происшествии». «Труп. Девчонке девятнадцать. Есть подозрение, что кто-то из родственников».

Будни милиции. Тяжкое преступление. Порою из-за мелочи. Что-то в быту не поделили — кухонные дрязги, не сумели найти общую точку зрения на раздел имущества... Казалось бы, никто миллионами не владеет: домишко с огородом, машина и гараж, мебель импортная.... Эпоха научно-технической революции дала человеку сверхзвуковые скорости, вывела в космос, опустила на дно мирового океана, подарила такие материалы (и болезни), которых не сумела создать природа, запрягла атом, помогла разгадать тайны наследственности, но при том при всем она сделала его зависимым от успехов техники и науки, лишила «венец творения природы» некоторых индивидуальных черт. «Воспитать нового человека», — говорится в Программе КПСС, а воспитать — значит, научить разумно, не в ущерб другим (и себе), пользоваться теми благами, которые дает человеку эпоха научно-технической революции...

Вот... теперь за обычной дракой встало другое: пропавший из части автомат системы Калашникова, современное боевое оружие... Но пока об этом знают только трое, вернее, двое... А может быть, даже один... А двое лишь догадываются.

«Что же знает о пропавшем из части автомате Саня?»

Дома, куда позвонил Иван Иванович, сына, конечно, не было.

— В библиотеке, — пояснила Марина — Взял с утра шахтерский «тормозок» и ушел. К открытию.

Иван Иванович глянул на часы: «Библиотеке работать еще час... Есть смысл».

Можно было от управления до библиотеки проехать три-четыре остановки трамваем или троллейбусом. Иван Иванович отправился пешком: надо собраться с мыслями для серьезного разговора.

«Война дважды перекатывалась через Донецк, но уличных боев в городе не было, его судьба решалась на дальних подступах — и тогда, когда его оставляла шахтерская дивизия полковника Провалова, и тогда, когда драпали гитлеровцы. Стратегические дороги обнимали и обминали его, а остаться в «котле» — кому хотелось... Но перед отступлением оккупанты взорвали все мало-мальски приличные здания. Не избежала это участие и библиотека, которая в то время была окраинным зданием.

Спроси сегодня юного донетчанина: «Что было раньше на том месте, где сейчас замечательный сквер имени Горького с кинотеатром «Красная шапочка»? Мальчишка удивится и ответит: «Наверно, был сквер». Для юных — война с ее смертями и надругательством над всем человечным, святым, непреходящим — всего лишь... захватывающие кинофильмы о подвигах...

...Уходит из жизни поколение, для которого Отечественная война — часть биографии. Подрастают другие. Для них 1941 год — нечто весьма далекое, даже экзотическое: фильмы и книги, семейные сказания о подвигах. А страдания и тяжесть утраты со временем обесцвечиваются, забываются, — это срабатывает природная защита, не позволяющая перегружать нашу память тяжелым чувством. И нельзя за это осуждать наших внуков, жизнь еще предоставит им сюжет для собственных легенд, создаст условия для совершения подвигов, которые станут частью уже их биографии...

Иван Иванович прошел в научный зал. Здесь жила густая, словно паста, тишина. Ее подчеркивал шелест страниц, редкое поскрипывание стульев, когда кто-нибудь потихоньку, так, чтобы не привлекать к себе внимания и не беспокоить соседей, потянется, пошевелит под столом занемевшими ногами.

Саня сидел в дальнем конце, у окна. Город окутывали сумерки, и работающие в научном зале зажгли настольные лампы старинного «библиотечного» типа — под круглым зеленоватым колпаком-абажуром. Иван Иванович постоял на пороге, присматриваясь к сыну. Саня, видимо, почувствовал его взгляд, обернулся, узнал отца и улыбнулся. Доверчивая, почти детская улыбка... Что-то дрогнуло в сердце Ивана Ивановича.

Они вышли в коридор, где можно было поговорить.

— Из Волновой... — пояснил отец свой неожиданный визит. — В Стретинке универмаг обокрали. Ловкачи... Позвонил Марине, она сказала, что ты здесь. Вот и зашел.

Саня кивнул, он принял эту версию.

— Устал? Какой-то весь помятый... Даже голос... уж слишком глухой.

— Женщина там — без вины виноватая...

— Помог?

— Надо вначале найти виновного.

— Найдешь! — Саня в этом и не сомневался.

— Ты скоро? — спросил Иван Иванович.

— Сдам книги... С утра... Голова, как шаманский бубен, гудит.

— Тогда я тебя подожду у выхода.

Саня кивнул: годится.

Через несколько минут они уже брели по вечернему городу.

Трудовой день закончился. Люди успели отряхнуть с себя усталость рабочего дня: они добывали уголь, варили металл, собирали сложнейшие машины, строили высотные дома, открывали тайны кристаллов, боролись с опаснейшими врагами горняков — пылью и газом, а теперь отдыхали, оставив себе приятные хлопоты и заботы о близких и любимых; они несли покупки, спешили в магазины и просто прогуливались по вечерним, дремотно присмиревшим в этот теплый вечер, улицам большого города, залитого огнями освещения и реклам.

— Какой-то ты сегодня... необычный, — заметил Саня, почувствовав состояние отца. — Что-то случилось?

— Да нет... Пока ничего... Приземлимся? — предложил Иван Иванович, показав на одну из белых лавочек, окружавших памятник великому Кобзарю. — Могу предложить тебе сюжет для авантюрного романа... Симпатяшка из институтской многотиражки умрет от счастья...

Саня насторожился. В черных глазах промелькнуло пугливое недоумение: набычился, глядит из-подо лба. Зажал сложенные «пирожком» ладошки между коленями.

— Похороны дороги, уж пусть симпатяшка поживет, — ответил без обычной уверенности.

— Представь себе ситуацию, — начал Иван Иванович, поудобнее умостившись на лавочке: откинулся на пологую спинку, а руки, словно крылья, раскинул. — Жили-были на свете два друга неразлейвода. Ну, чтобы не путать их, обозначим, как в математической задачке, одного — друг А, а второго — друг Б. Психологи сколько угодно могли бы скрещивать копья, но так бы и не добрались до истины, что же объединяло этих двоих А и Б... Парадокс, но объединяла их с самого детства полнейшая несхожесть. По закону магнита: разные полюса притягиваются друг к другу... Словом, они были готовы друг за друга идти в огонь и в воду, на дыбу и к черту на рога. Но у каждого — своя жизнь, свое понимание добра и зла, что такое «хорошо» и что такое «плохо». И вот друг А каким-то образом доведался... Может, пивка попили в компании с одним коллекционером, который собирает старинное оружие. Такое хобби у человека: кто интересуется пивными бутылками всех времен и всех народов, кто этикетками на сапожный крем, кто марками... Коллекционер был из матерых мужиков: грудь волосатая, как у гориллы, руки по-обезьяньи длинные. Глаза — глазища, не глядит, а зырит. Бороду подкрашивает, такая она у него приятно-рыжая. Словом, другу А стало известно, что друг Б вполне созрел, чтобы перекрыть дефицит в своем бюджете не совсем обычным способом. Рыжебородому коллекционеру для полного счастья не хватает автомата надежной системы. Лучше с патронами... Пару дисков... Остановка за тем, где взять. Друг Б из чисто филантропических побуждений решил помочь коллекционеру. Но автоматические пистолеты-пулеметы, даже системы «примус», в наследство от бабушек-миллионерш не получают... Кстати, Саня, ты спрашивал о цене на автоматы. Я понимаю, это всего лишь деталь к рассказу на авантюрную тему для институтской многотиражки. После нашего с тобой разговора я поднапряг память, повспоминал... Один горе-часовой из ведомственной охраны ухитрился раздобыть какому-то коллекционеру автомат ППШ. Запросил тысячу, суд дал пять лет, при этом учел, что из автомата еще не успели сделать ни единого выстрела. «Игромет», как называют на воровском жаргоне автомат системы Калашникова, за годы моей работы в милиции в деле не фигурировал.

Иван Иванович боковым зрением наблюдал за поведением сына. Саня сидел не двигаясь, словно бы оледенел. Вспомнился случай. В далеком сорок втором наши защищали Марухский перевал, намертво стояли на пути у дивизии горных егерей и баварских стрелков. Смела солдата лавина в бездну. С годами снег осел под собственной тяжестью и летним солнцем, превратился в лед, просветлел. И вот шли как-то туристы, веселые, озорные, и увидели: под трехметровым слоем прозрачного льда сидит человек, понурив голову, устало опустив тяжелые руки на согнутые колени...

— Друг А дозрел до мысли, что рыжебородый коллекционер может и не повесить приобретенный автомат рядом с сарацинским клинком. Нет у него пока для этой цели ни бухарского ковра, ни булатного клинка... А вот если он захочет пострелять... И не в тире, а где-нибудь. К примеру, везут на шахту зарплату... В результате двое убитых, двое раненых... Стрелка через неделю-другую берут. И он чистосердечно признается: «Автомат купил у гражданина Б».

Чтобы этого не случилось, друг А пошел на все тяжкое: затеял с другом Б драку в общественном месте. Он надеялся, что в часть уйдет письмо из милиции и военкомата. Там, блюдя честь мундира, отреагируют соответственным образом. Может быть, даже отчислят из рядов Советской Армии друга Б... А если не отчислят, то Б образумится. Ну как, сынок, мой сюжет для авантюрного романа? — резко спросил Иван Иванович.

Саня был буквально раздавлен тем, что услышал от отца. Сидит бледный, тонкие губы сжаты, словно бы их на «молнию» заперли.

Наконец пересилил себя:

— Славке надо помочь... Он не понимает всего...

Иван Иванович не согласился, покачал головой:

— Теперь только он сам сможет себе помочь: надо вернуть автомат в пирамиду.

— Так он... уже! — вырвалось у Сани.

— Уже, — подтвердил Иван Иванович.

— Но еще не передал! Это я точно знаю, не передал! — воскликнул Саня. — Папка, ты должен поговорить с ним. Узнает, что все известно, и тут же раскается... Что ему будет?

Саня тряс отца за рукав, требовал немедленных действий.

Но, увы, майор милиции уже не мог помочь прапорщику Сирко, сидевшему на гарнизонной гауптвахте. А Саня требовал:

— Надо найти причину для свидания!.. Я скажу в военкомате, что его жена попала под машину... Или выдумаю еще что-нибудь...

Саня вел себя так, что на них стали обращать внимание прохожие. Иван Иванович осторожно отвел руку сына.

— Меня всегда удивляют люди, которые одну глупость стараются исправить с помощью другой, еще более наглядной, или несущественное преступление прикрывают другим, более злым и тяжко наказуемым...

Разве Иван Иванович мог подумать, что ему придется вести с сыном такой разговор! «Где и когда я лишился его доверия?» — думал он, глядя на хмурого сына.

— Мне всегда казалось, что я знаю о тебе все, что в твоем сердце нет от меня тайн...

Саня в ответ лишь вздохнул. Может, он хотел сказать, что у детей всегда есть какие-то тайны, в которые не посвящаются родители?

— Если бы каждый, замышляющий преступление, был убежден в неотвратимости наказания и не надеялся, что ему удастся запутать следы, органы милиции и правосудие оказались бы без работы, — заметил Иван Иванович.

— Я хотел с тобою посоветоваться, — пробовал оправдаться Саня, — но мне было стыдно за Славку.

— Нет, все объясняется иначе: у тебя просто не хватило мужества встать на пути у беды, которая грозила твоему другу. Ты с ним откровенно поговорил? Ты его прямо и честно предупредил, что в случае чего станешь свидетелем обвинения?

— Нет, — выдавил из себя Саня. — Он бы все равно не поверил, что я могу...

— ...предать, — уточнил Иван Иванович.

— Да, — с великим трудом признался Саня.

— Всю жизнь не перестаю удивляться разнообразию форм человеческой глупости, — сетовал Иван Иванович. — Ее неприхотливости и плодовитости... Без одной минуты — кандидат наук, а в гражданственном плане — мальчишка. В твоем возрасте пора уже отвечать не только за себя, но и за судьбу государства. А ты долдонишь одно и то же: «Славка, Славка...» Дело-то вовсе не в нем, а в том рыжебородом. Он ищет автомат, предпочтительно системы Калашникова. Для чего?

— Не знаю, — буркнул Саня, чувствовавший себя совершенно подавленным.

— А знать необходимо. Вопрос идет о чьих-то жизнях. Там, в райотделе, ты обвинял меня в том, что я, как коммунист, поступаю не принципиально, пытаюсь замять случай с дракой в ДК. Я тебе тогда ответил, что никогда не стремился лишить человека свободы, если верил, что для искоренения преступления есть иные пути... А вот сейчас мне кажется, что твоей вины в происходящем больше, чем Славкиной, хоть это он украл из части автомат. Славка по натуре шалопай и вряд ли задумывался, как использует купленный автомат рыжебородый. Для Славки рыжебородый — просто случайный знакомый. А ты в нем угадал Григория Ходана — палача и матерого преступника. Ты знаешь о судьбе своей родной матери, о судьбе Матрены Игнатьевны — моей учительницы, о судьбе всех расстрелянных полицейским Ходаном во дворе школы... Но даже если этот рыжебородый — не Григорий Ходан, между прочим, я почти уверен, что это не он... Все равно этот коллекционер — из породы ходанов. Убивал он или нет — не знаю, но он готов убить. И даже не одного. Был бы ты со мной откровенен с самого начала, у нас было б больше шансов изолировать этого коллекционера оружия. А где теперь его искать?

— Через Славку! — вырвалось у Сани. — Они как-то находят друг друга.

— Вот то-то и оно — «как-то»! — заметил Иван Иванович. — Рассказывай.

Саня заговорил сиплым от волнения голосом:

— Славка пригласил меня в ресторан. Рыжебородый ждал его в отдельной кабине. Но одного: обед заказал на двоих. Увидел меня — глаза прищурил, рассердился. Славка поясняет: «Мой друг — Александр Иванович Орач, молодой ученый, изучает, как разламывается Байкал, на месте которого скоро будет океан пресной воды. А пока ищет в том разломе разные несметные сокровища». Ну, и о том, как мы дружили еще в Благодатном, да какой я талантливый... А рыжебородый все хмурится... И вдруг спросил, как бы невзначай, о Филиппе Авдеиче, — мол, известный на всю округу мастер, в историческом музее есть оконные наличники его работы и написано: «Народный умелец из Карпова Хутора, села Благодатного, Волновского района...» Словом, поболтали, по солянке съели, по рюмочке выпили.

А рыжебородый все зырит на меня, да так, что у меня по спине мурашки бегают. Славка пил на дурняк — как тот батюшка на именинах — неограниченно. Рыжебородый травил небылицы про то, как он ловко кутил то на Кавказе, то в Молдавии, то на Дальнем Востоке. Я спросил, кто оплачивает ему командировочные, он обмолвился, дескать, работает «толкачом» в солидной конторе. Что ж, толкач, так толкач. Я собрался в туалет, а рыжебородый говорит: «Брось-ка в музыкальную шкатулку пятак, выбери что-нибудь по своему вкусу, современное». Бросил я пятак в шкатулку и вернулся. Сам не знаю, почему подошел к кабине с другой стороны, со спины рыжебородого. Он шепчет Славке: «Приму из рук в руки... За «примус» — «косую», за «игрушечку» — три. Такса. А с деньгой ты и на Северном полюсе — раджа». Меня поразила сумма: тысячу рублей за какой-то «примус», аза «игрушечку» — три. Что это за штуковина «примус»? Не волшебная ли лампа Алладина? Пообедали, и мы со Славкой ушли. Я хотел рассчитаться за себя, но официант улыбнулся и ответил: «По счету заплачено». Вечером поехали в Благодатное. Поужинали... Петр Федорович уже давно не встает с постели, на ногах у него язвы — в ладонь каждая. Тело наливается водой, два раза в неделю по ведру спускают. А тут выпил рюмочку, мол, все равно умирать, так хоть с сыновьями попрощаюсь. А у меня из головы не выходит тот разговор в ресторане, я и догадался: «косая» — за старый автомат, три — за новый... Душа ушла в пятки. Продаст он автомат этому рыжебородому. А когда того возьмут, он Славку укрывать не станет, наоборот, подведет под суровую статью. Надо было что-то срочно придумать... Ну, я и затеял... В ДК его зазвал, а там при девчонках... Сплошное идиотство, теперь понимаю...

Саня замолчал. Сидел ссутулившийся, съежившийся, словно бы весь высох, стал меньше ростом.

— Значит, не в пивном баре «Дубок», а в ресторане, — заметил Иван Иванович, думая о том, что нередко беда начинается с маленькой лжи, с желания выглядеть лучше, чем ты есть, жить «как все», даже если тебе это не по средствам, получать больше, отдавать меньше. — Когда у тебя возникла мысль, что это Григорий Ходан?

— Не сразу. Я все думал и думал об этом рыжебородом... Он устал. От жизни, что ли. Улыбается, а глаза мертвые. Славку спросил: «Что за тип и чего ради он расщедрился на обед в ресторане?» Славка отвечает: «Хороший человек. Я в Харькове в командировке был, ну и подзалетел по пьяному делу. А он меня выручил. В министерстве работает. Обещает, если демобилизуюсь, устроить на приличную работу, чтобы не пыльно и денежно». Я поинтересовался: «Чего он в тебя такой влюбленный? Ты ведь не красна девица, и на твою жену, надеюсь, он тоже видов не имеет». Славка, дурачась, пропел: «Наши жены — ружья заряжены». Я начал догадываться: тут все связано со Славкиной службой, все-таки оружейник. Может любую запчасть к любому пистолету достать, даже к иностранному. Он как-то хвастался: мол, хочешь, подарю тебе «вальтер» — в кулаке умещается. Тогда я Славку оставил — дескать, надо отпроситься у Генералова, дня на два академик отпустит. А сам — в исторический музей. Никаких резных наличников народного умельца Филиппа Авдеевича Ходана там нет. О таком мастере из Карпова Хутора никто даже не слыхал. И вообще отдела прикладного искусства у них нет. Я и докумекался, что рыжебородый хорошо знал деда Авдеича, видел его резьбу по дереву. Дед Авдеич умер лет пятнадцать тому назад, уже десять лет, как снесли Карпов Хутор. А рыжебородый все так хорошо помнит. Ну, меня и осенило.

Ивану Ивановичу оставалось ругать только самого себя. Не поверил сыну, когда тот, взволнованный и расстроенный, признался: «Видел Григория Ходана...» Погряз в своих неудачах и заботах, захлопнул сердце перед сыном. Не сумел вызвать его на откровенность. И таким уж фантастическим все представлялось: Саня никогда в жизни не видел Григория Ходана, а тут какая-то мимолетная встреча в пивной с человеком, который упорно смотрел ему в спину... Мистика!

А оказывается, все гораздо проще.

— Ну что ж, Саня... быть тебе свидетелем обвинения, — произнес Иван Иванович. — Не знаю, как насчет версии «Григорий Ходан», но в ограблении мебельного магазина принимал участие бородач по кличке Папа Юля. Дошлый мужик, я бы даже сказал, совсем не дурак, столько людей опутал, а сам ухитрился исчезнуть и двоих дружков укрыть от розыска. Поэтому твой рыжебородый меня заинтересовал.

— А как же со Славкой? С автоматом... — не сдержался Саня.

— Ума не приложу, — признался Иван Иванович. — Лучше всего Славке явиться с повинной, то есть вернуть автомат на место и во всем чистосердечно признаться.

— А что ему будет?

— Трибунал, Саня. Военный трибунал. А вот какую меру наказания изберут... — Иван Иванович развел руками. — Недавно мне довелось держать в руках старое уголовное дело. После гражданской войны по Донбассу гуляли разные банды. Одной из них руководил Саур. Ну, само собою, не тот, в честь которого насыпан курган Саур-Могила. Награбленное он обычно сбывал корчмарю в шахтерском поселке близ Юзовки. А в трудную минуту пришел его грабить. Но корчмарь не дурак, золото при себе не держал. Саур решил доведаться, где оно спрятано. Бандиты зверски замучили корчмаря вместе с женой и дочерями. Но подоспела милиция, и банда была почти полностью истреблена. Уйти сумели двое: один из них, паренек лет пятнадцати, адъютант на побегушках при Сауре, тоже кровушки пролил немало. Нашелся он почти через полвека: видный хирург, в годы войны сотням людей спас жизнь. Как с таким человеком поступить? Преступление он совершил глупым мальчишкой, клюнул на анархические лозунги о сверхсвободе. Все сорок с лишним лет мучила совесть, все сорок лет ему казалось, что вот-вот подойдут и спросят: «А вы знали некоего Саура?» И он явился с повинной... Полковник медицинской службы, грудь — в орденах... Казалось бы, за сроком давности надо все вычеркнуть из памяти, но убитые безвинно, жертвы террора и бандитизма всегда взывают к отмщению. Жизнь человека — это самое важное и святое, что есть у нас... Словом, состоялся суд. Обвинял государственный обвинитель — прокурор, защищали общественные защитники — врачи, с которыми работал полковник, раненые, которым он спас жизнь...

— Ну и...? — в нетерпении спросил Саня.

— Суд учел и то, что преступление было совершено несовершеннолетним, и его чистосердечное раскаяние, и заслуги перед страной, и давность сроков... Общественное порицание... У Славки — все иначе... Единственным смягчающим вину обстоятельством может быть лишь явка с повинной.

— Так давай поможем ему! Он с полуслова поймет ситуацию и раскается! — горячо заверял Саня.

Хотелось, очень хотелось помочь прапорщику Сирко, беспутному сыну своего друга и наставника, который давал Ивану Ивановичу рекомендацию в партию. Хотя бы ради того, чтоб позволить заслуженному человеку спокойно умереть. Но было и другое: Иван Иванович чувствовал себя в ответе за то, что произошло. Рос-то парень на глазах у Ивана Ивановича. И должен был милиционер Орач увидеть, предугадать, какой фортель «выкинет» Славка. Не предугадал. Не предусмотрел. А если честно: то просто не думал о таком. И Саню не научил. Не сумел передать ему свой социальный опыт.

— Поехали в управление, — решил Иван Иванович. — Попробую разыскать Евгения Павловича, посоветуемся. К тому же надо срочно дать художнику материал для описательного портрета... Рыжебородый — преступник, и его необходимо найти, пока он не подался в бега.

— А как же Славка? — стоял на своем Саня.

— Есть официальная ориентировка: военный следователь сообщил, что из части исчез автомат, подозревают прапорщика Сирко. Вот и причина для встречи с отбывающим наказание на гауптвахте.

Саня поднялся с лавки и поплелся следом за отцом к троллейбусной остановке.

Иван Иванович заехал в райотдел: надо было узнать обстановку, познакомиться с новыми материалами, которые, конечно же, добыл за время, что они не виделись (со вчерашнего вечера), беспокойный и настойчивый начальник районного угрозыска.

Плотный, «натоптанный» капитан Бухтурма сидел за стареньким двухтумбовым столом, за которым еще пятнадцать лет тому сиживал Иван Иванович. Все в кабинете было давнишнее, привычное. Ивану Ивановичу показалось, что от всего веяло домашним уютом: и выцветшие занавески, прикрывавшие хозяина кабинета от надоедливого, порою беспощадного солнца, и несгораемый шкаф в углу, в нижнем ящике которого обычно хранились «вещдоки», и скрипучие, уже не раз ремонтированные, стулья...

На одном из них, через стол от капитана, сидел рослый чубатый парень, лет тридцати трех, в голубом летнем костюме. Рубашка — в тон костюму, с белой поперечной полоской.

У парня был нахальный взгляд, пухлые, чувственные губы бантиком. Они выражали недовольство.

— Товарищ майор, — поднялся из-за стола капитан Бухтурма. — Провожу допрос свидетеля по делу воровства в стретинском универмаге. Шофер универмага Константин Степанович Шурпин.

Лихость, с которой докладывал начальник угрозыска, подсказала Ивану Ивановичу, что допрос трудный, но не безрезультатный: сумел капитан прихватить главную ниточку и тянет ее, в надежде размотать весь клубок.

— Константин Степанович не может вспомнить, где он был вместе с машиной с того момента, как вечером в субботу разгрузил привезенный товар, и до понедельника, когда утром явился на работу.

Шофер-пижон прищурил крупные карие глаза, и от этого выражение его лица стало еще более нахальным.

— Почему не помню? Помню. Только я перед милицией не виноват: товар из универмага вывозили без меня и не на моей машине. Поэтому где был, с кем был — мое личное дело. Не с вашей женой — этого достаточно.

Иван Иванович подумал, что вспыльчивый, самолюбивый капитан при этих оскорбительных словах вспылит. Но тот лишь довольно улыбался, словно бы знал нечто весьма значительное и мог в любой момент изобличить нахального шофера.

— Не у моей — это уж точно, — подтвердил Бухтурма. — У моей от современной музыки голова болит.

Бухтурма неторопливо, наслаждаясь властью над временем, отодвинул средний ящик стола, извлек из него тяжелый ключ. Поиграл им. Затем откинул задвижечку, прикрывавшую замочную скважину сейфа, и вставил ключ. Повернув его два раза, извлек из нижнего ящика портативный магнитофон «Весна». Поставил на стол. Нажал кнопку. Оглушительно завопил какой-то иностранец, и в унисон ему завизжал, загремел, загрохотал, завыл оркестр. Это было так неожиданно, что Иван Иванович отпрянул было от стола.

Бухтурма выключил магнитофон, и в кабинете восторжествовала тишина — навалилась на барабанные перепонки не менее яростно, чем оглушительная музыка.

— Магнитофончик-то — один из тех трех, которые вы привезли в субботу. Изъят из вашей машины вчера вечером.

— Я же просил записать в протокол: взял напрокат, Светлана Леонтьевна в курсе. До понедельника. Ехал развлечься, прихватил музыку.

«Светлана Леонтьевна Остапенко — гордая красавица, заместитель директора универмага», — вспомнил Иван Иванович.

— Напрокат — в универмаге, — усмехнулся капитан. — Но не будем мелочными. Бывает: поносили костюм, не понравился, в химчистке обновили и через знакомых — снова в магазин... Почему же в понедельник вы не вернули «музыку» той же Светлане Леонтьевне? Вторая неделя пошла с памятного понедельника.

— Разве до магнитофона было! — оправдывался шофер универмага, чуть кося на Ивана Ивановича: «Верит — не верит этот гость из областного управления милиции?»

Капитан торжествовал:

— Ой, не тратьте, куме, силы, а спускайтеся на дно! Константин Степанович, ознакомьтесь с мнением Светланы Леонтьевны на этот счет: не помнит она случая, чтобы вы с ее согласия, но без ведома директора универмага брали «напрокат» магнитофон с пятницы до понедельника.

Капитан извлек из папки два листочка и положил их перед шофером, затем разгладил широкой, почти квадратной ладошкой.

Шофер прочитал короткий, на полторы странички от руки, протокол и позеленел.

Глаза округлились, на крупном носу выступили капельки пота.

— Сук-ка! — проговорил он злобно. — Требую очной ставки! И в присутствии ее мужа! Хочу видеть выражение ее лица.

Но тут же скис, в нахальных глазах поселилось отчаяние. Могучие плечи опустились, округлились. Весь как-то ссутулился.

«Готов», — отметил про себя Иван Иванович, по опыту зная, что в таком состоянии и начинают признаваться.

— Начнем новый протокол, Константин Степанович, — предложил капитан, пододвигая к себе несколько листочков, лежавших на краешке стола.

— Перед милицией — не виноват, — пробурчал шофер. — Не по делу, капитан, тратишь время. Сэкономь на настоящее.

Бухтурма улыбнулся, темно-карие глаза просветлели, он не спеша убрал в папку протокол допроса Светланы Леонтьевны Остапенко, запер в сейф «вещдок» — магнитофон.

— Понимаю, Константин Степанович, понимаю. Хочется собраться с мыслями. Времени у вас... впереди, — с иронией произнес капитан, — предостаточно. На досуге обдумаете... А до суда я вам такой досуг обеспечу. — Он нажал кнопку звонка. В дверях остановился немолодой сержант.

— До скорой встречи, Константин Степанович, — обратился капитан к шоферу, кивая сержанту.

Когда они с Иваном Ивановичем остались в кабинете вдвоем, Бухтурма хлопнул в ладоши и яростно потер их. Жест этот должен был означать торжествующее: «Ну-с!»

— «Спекся» наш племенной! Через пару часов потребует «свидания с гражданином капитаном». Но я его выдержу, как марочный армянский коньяк. Пусть потомится, понервничает. Память просветлеет, и он назовет сообщников. Не один же он все проворачивал! Тут у меня на примете есть еще одна личность: «женишок» Веры Сергеевны. Как раз в этот период крутил любовь со старой девой, а за несколько дней до кражи исчез.

— Что за «жених?» — поинтересовался Иван Иванович.

— Законный! — ответил капитан. — Заявление в районном загсе, в сельсовете расписываться не захотели.

— Что же тут плохого! — удивился Иван Иванович.

— Жених-то после истории с универмагом — тю-тю за пределы видимости.

«За что Бухтурма так ненавидит Голубеву?» — подивился Иван Иванович. Надо бы напомнить лихому розыскнику, что предвзятое мнение ведет к ошибочным выводам. Но сказал совсем иное:

— До похорон два с половиной часа, мотнусь-ка я в Стретинку, побеседую с «невестой» по поводу ее «жениха».

— Только не с невестой, а с ее матерью — разговорчивая старушка, из сибирячек, — посоветовал Бухтурма. — Муж ее погиб на Халхин-Голе... Сначала послушаете о нем, а уж потом о будущем зяте. Звать ее Александрой Матвеевной.

«Цепкий мужик», — с невольным профессиональным уважением подумал Иван Иванович о капитане Бухтурме и ответил:

— Совет дельный. Воспользуюсь. Что у вас еще на примете?

— Пригласил двух продавщиц. Из тех девиц, что в свободном поиске. Верочка Школьникова завела дружка недели за полторы до кражи. Подземный электрослесарь. Две судимости: двести шестая, часть вторая. Это — в юности. А полгода тому вернулся — сто сорок вторая, часть третья.

«Хулиганство с тяжелыми последствиями и групповой грабеж», — определил Иван Иванович.

— У Людмилы Роскошенко — тоже свежий ухажер... И тоже не без греха в прошлом: вот только статью еще не успел выяснить.

«Молодец капитан!» — еще раз не без удовольствия подумал Иван Иванович.

— Ни пуха, ни пера, ни волос, ни шерсти! — шутливо пожелал он Бухтурме.

— К черту!— ответил тот, польщенный вниманием майора из областного управления.

Голубевы жили небольшой усадьбой, которая выходила прямо на берег обмелевшей речушки Карагани — утиной и гусиной радости. Дом как дом, по стретинским масштабам не велик и не мал: четыре жилые комнаты, солидная кухня, веранда и службы. Перед домом и во дворе — царство цветов. Особенно много роз — одни отцвели и уронили нежные лепестки на землю, другие только-только погнали бутоны всевозможных колеров и оттенков, от бледно-розового и янтарно-желтого до багряно-черного. А вдоль голубого штакетника — стройные и рослые (явно из акселератов) мальвы. Они с любопытством взирали на гостя, остановившегося у калиточки.

Иван Иванович ждал, что сейчас залает собака — деревенский звонок, предупреждающий хозяев о появлении постороннего. Но все было тихо.

По неширокой, высыпанной за многие годы угольным шлаком дорожке Иван Иванович добрался до веранды и постучал в окно.

— Здеся я, — раздался приятный голос немолодой женщины из летней кухни, которая сама по себе была отдельным домом. Густая тюлевая занавесь заменяла входную дверь (защита от мух и комаров). Иван Иванович переступил порог. В кухне было жарко. Возле газовой плиты, на которой пыхтела соковарка, колдовала седая старушенция.

— Здравствуйте, Александра Матвеевна, — поздоровался Иван Иванович. — Майор милиции Орач.

Старушка закивала седой головою, поправила прядку, сползшую было на ухо, и вытерла руки о фартук.

— Вы... к Веруньке? Так она в универмаге.

— Разве? — Иван Иванович постарался, как можно естественнее удивиться. Огляделся. — Морс? — спросил он, уловив запах томата и кивнув на плиту.

— Летний день зиму кормит, — ответила старушка. — Огородишко-то у нас невелик, но землица — ухоженная, а воды — досхочу. То, бывало, ведрами из колодца таскала, а Леша приспособил насос: кнопочку нажала, водица и потекла. Не шибко, ну да по моей прыти — много ли надо.

— Леша — это кто? Сын, что ли? — притворился несведущим Иван Иванович, хотя не сомневался: речь идет о будущем зяте.

— Что вы! У меня детей — одна Верунька. Я овдовела рано. Мы тогда жили в Забайкалье, а Сережа мой погиб на Халхин-Голе, — пояснила старушка. — Леша... — она смутилась и почему-то перешла на шепот, — Леонид Николаевич — жених Веруньки... будущий муж, — уточнила она. — Ей уже тридцать седьмой. Она у меня — скромница, может, потому и замуж не вышла. Говорят: не родись красивой, а родись счастливой. Обходило ее стороной девичье счастье, все искала Бову-королевича... Слава богу, хоть теперь нашелся хороший человек. Вдовец. Бездетный. Правда, лет на семнадцать постарше. Но это даже хорошо: степенный, не ветряк нынешний. А уж такой хозяйственный и трудолюбивый, что та пчела. Три недели гостил — от зари до зари все в трудах и заботах. Форточки открыл и отремонтировал. Мы как-то покрасили их, белила засохли, форточки и не открывались. Двери на сараюшке навесил по-людски, очистил подвал, говорит, хороший подвал — кормилец. Ну и насос с моторчиком поставил. Моторчик-то из Донецка привез! А уж Веруньку любит! Она утром еще нежится, а он кружечку холодного молока несет. И все с ласковыми словами: «Порадуй себя, моя лапонька», «Попотчуйся, мой птенчик».

«Ну что ж... может быть, Веруньке и в самом деле повезло. Встретился человек».

— Где же они познакомились?

— Знать, в Донецке. Зачастила Верунька в город. Обновы начала покупать, сделала прическу. А как-то возвращается с базы и говорит: «Мама, завтра к нам приедет в гости один человек». А сама — краснее макова цвета. Ну да матери много растолковывать не надо... Сердце ей все объяснит.

— Из каких мест будет Леонид Николаевич? — поинтересовался Иван Иванович, невольно подражая степенной, неторопливой собеседнице, которая чуточку окала. Хотя Александра Матвеевна прожила в Донбассе более двадцати лет, сибирский говорок все же чувствовался.

— Из Волгограда. Он там мастером на заводе.

— Занесла же судьба в наши края! — воскликнул Иван Иванович.

— Пионеры пригласили. Где-то здесь погиб его брат. В Отечественную. Пионеры года три искали родственников героя. Дотошные такие, нашли и Леонида Николаевича, и его сводного брата. Оказалось, тот живет в Донбассе уже полвека, только фамилия у него не Лешина, другая. Женился вдовец на вдове, у него — сын, у нее — двое. Словом, сводные...

— Сейчас-то Леонид Николаевич где? — вел беседу в нужном ему русле Иван Иванович.

— Домой вернулся: отпуск закончился — и вернулся. Уж как у них там с Верунькой будет — не ведаю: может, он — сюда, может, она к нему. Только не хотелось бы мне уезжать из здешних мест, привыкла. И домик свой, и сад, и огород, да и люди нас знают, уважают.

— У него там, поди, тоже свои привязанности: работа, друзья, родственники.

— Укореняется человек в то место, где родился, где живет, — согласилась словоохотливая старушка. — И радостно мне за Веруньку, все хорошо получается, и тревожно на сердце: мне от нее — никуда, а отвыкать от привычного старухе нелегко.

Больше ничего интересного Александра Матвеевна не сообщила, хотя Иван Иванович поговорил с ней на разные темы еще минут пятнадцать.

Глянул на часы: «Пожалуй, можно на полчасика заскочить в универмаг, потолковать о Леониде Николаевиче с Голубевой».

Конечно, был в биографии Леонида Николаевича, мастера одного из волгоградских заводов, момент, требующий уточнений: он познакомился с директором стретинского универмага и жил у нее накануне происшествия. С другой стороны, будто все объяснимо: пионеры вызвали родственников героя, погибшего в боях за освобождение Донбасса, однако проверять людей, так или иначе оказавшихся в пределах трагических событий, — обязанность розыскника.

Иван Иванович заехал в универмаг. Вера Сергеевна была на месте и встретила майора Орача, как доброго родственника, которого сто лет не видела:

— Ой, Иван Иванович, как хорошо, что вы зашли.

«А что уж тут хорошего?»

— По пути заехал. У меня в Благодатном умер друг...

— Петр Федорович? — сразу догадалась Голубева. — Наши, стретинские, повезли три венка. Старейший председатель в районе. Кто его не знал!

Добрые слова Веры Сергеевны отозвались щемящей тоской в сердце Ивана Ивановича.

В кабинете они были одни, он спросил:

— Вера Сергеевна, я слышал, вы собираетесь замуж, будто заявление подали в районный загс.

— Да, — вспыхнула женщина, — вот вернется Леша...

— Расскажите о нем, если, конечно, вас это не затруднит. Кто он, откуда, как встретились.

По-настоящему счастливые — глухи ко всему, что происходит рядом с ними, они живут в мире собственных мыслей и чувств, другие люди им нужны только для того, чтобы поведать о своей радости, поделиться своим счастьем. Токующие глухари...

Вера Сергеевна не удивилась вопросу майора милиции, восприняла его как совершенно естественный.

— Мы с Лешей познакомились в Донецке. Я забежала в кафе-закусочную, взяла бифштекс и встала к столику. Он оказался рядом. Представляете: подошел бы к другому столику, и мы бы не познакомились. От такой мысли мне просто страшно становится. В общем, разговорились. У него, оказывается, недавно умерла жена. Сам он волгоградский... Мастером на тракторном.

— И сколько вы были с ним знакомы?

Она немного смутилась, но ответила бойко, без запинки, словно бы давно ждала такого вопроса:

— Сегодня шестьдесят седьмой день! — И еще больше засмущалась. — Этого вполне достаточно чтобы полюбить... Вот моя подруга по школе четыре года дружила, а замуж вышла — через полгода развелась. По десять лет живут, по пятнадцать — и все равно разводятся.

Она оправдывалась: видимо, полной уверенности в своей правоте у нее не было, по крайней мере, в момент разговора с майором милиции. Любовь с первого взгляда...

Нет-нет, Иван Иванович такую не отрицал. Есть она на белом свете! Есть! Но ее ли, добрую фею, углядела Вера Сергеевна?.. Лишь бы не оборотень.

— Как звать вашего друга? — спросил Иван Иванович. — Фамилия, имя, отчество.

Голубева растерялась. Она как бы прозрела и поняла, что майор милиции беседует с ней далеко не из праздного любопытства.

— Вы... меня допрашиваете?

— При допросе ведут протокол, а мы беседуем, — мягко ответил Иван Иванович. — Вы уж извините меня за настойчивость, но служба приневоливает.

Голубева вздохнула, разговор был для нее неприятен.

— Черенков Леонид Николаевич, — официально сказала она. — Пятьдесят четыре года. Родился в Астрахани, работает мастером смены на тракторном заводе в Волгограде.

Иван Иванович подумал, что все эти сведения можно было бы узнать в загсе, куда Голубева и Черенков подали заявление. И, возможно, тогда бы так неприязненно не настроилась Вера Сергеевна, которая решила, что ее допрашивают. Увы, такова участь милиционера: порой в силу служебной необходимости ему приходится входить в сферу интимных отношений людей, проникать в их мысли и чувства, куда обычно не допускают даже близких.

— Отпуск такой короткий, — предложил Иван Иванович более лирическую тему для беседы. — Из Донецка в Волгоград прямого поезда нет, добираться удобнее самолетом. — Иван Иванович не сомневался, что Черенков улетел. Но его интересовали подробности.

— Лешу вызвали телеграммой, — пояснила Вера Сергеевна. В душе она согласилась с майором милиции: когда любишь — дорожишь каждой минутой, каждым мгновением, и месяц пролетает очень быстро. Время неумолимо. — Он просил в связи с семейными обстоятельствами продлить ему отпуск (на две недели). За свой счет. Отказали. Я молила судьбу, чтобы он заболел, — призналась Голубева, виновато улыбаясь. — Улетел — здоровехонек.

— Вера Сергеевна, простите за назойливость: на какой адрес пришла телеграмма-вызов? Случайно, не к вам в Стретинку?

Она покачала головой.

— Мы же с ним не расписаны... Как можно, чтобы на мой адрес! Главпочтамт... Раза три мы с Лешей ездили в Донецк, он волновался, ждал эту телеграмму. А когда отказали, сказал: «Уволюсь».

— Краешком уха я слышал, что у Леонида Николаевича есть старший брат. Кто он и где проживает?

— На какой-то шахте. Мы у него ни разу не были. Неприятный человек. У них с Лешей разные отцы. Юрий Алексеевич старше, он уже на пенсии. Грубиян. Все настраивал Лешу против меня, я слышала, как они спорили в гостинице. Юрий Алексеевич шипел: «Три месяца, как похоронил жену, и уже забаву нашел. Кто она такая? Может, аферистка?» А Леша ответил: «Она порядочная женщина, из хорошей семьи». В общем, Юрий Алексеевич неприятный тип.

— Когда уехал ваш друг?

— Одиннадцатый день, — без запинки ответила Голубева. Она высчитала дни и часы. — Улетел самолетом. Я провожала. Все надеялась, может, рейс отсрочат... Нет. Минутка в минутку.

Вера Сергеевна помнила каждое мгновение из тех шести счастливых недель, которые ей подарила судьба. К женщине пришло большое, светлое чувство. Порадоваться бы за нее! Но эта чертова обязанность — во всем добираться до сути, до сердцевины...

Иван Иванович отметил про себя: «Улетел... Проводила... за четыре дня до ЧП в универмаге».

В общем-то, Леонид Николаевич Черенков, мастер Волгоградского тракторного завода, подозрения не вызвал. Конечно, проверить придется. Но это скорее для проформы.

— Вера Сергеевна, как же думаете дальше? Вы — к нему или он — к вам?

Она достала из сумочки письмо и открытку. Рисунок на открытке детский — кадр из популярного мультфильма: зайчонок дарит лягушке морковку. От чистого сердца! Но какую мину скорчила квакушка! Ей бы не морковку, а пару мошек!

И открытка, и письмо отправлены из Волгограда. Обратный адрес: «Главпочтамт, до востребования».

— Разрешите взглянуть?

— Пожалуйста, пожалуйста!

Нет, как превосходно, чисто по-девичьи, вспыхивала и краснела эта тридцатисемилетняя женщина!

В открытке всего несколько слов: «Прилетел, скучаю». А письмо, отправленное через четыре дня, — обстоятельное, подробное: Леонид Николаевич сообщал, что начал поиски покупателя на свой домишко. Просил не беспокоиться. Конечно, ему трудно расставаться с городом, которому отдана, можно сказать, вся жизнь. И друзей тут — каждый второй встречный. Может быть, Веруся приедет? Хотя... Донбасс край славный, и дом у Верочки — не чета тому, что у него...

Возвращая Вере Сергеевне послание от любимого, Иван Иванович сказал:

— По письму чувствуется: солидный человек. Счастья вам!

— И мне письмо нравится! — обрадовалась Голубева.

— Только почему — обратный на «до востребования»? — удивился Иван Иванович.

— Я настояла. — Вера Сергеевна готова была от стыда хоть в тартарары. — Он дом продает. Если съедет — мои письма попадут в чужие руки... Не хочу.

Весточки, которые слал Леонид Николаевич, несли добро и заботу, мужское внимание, которого так долго не хватало тридцатисемилетней женщине. Иван Иванович не сомневался, что на открытку и письмо Леши Вера Сергеевна ответила несколькими письмами. И, видимо, была в этих посланиях откровенной, щедрой, рассказывала о своих переживаниях. О снах, в которых являются любимые, о думах, из которых не уходит он, о разговорах с матерью, о будущем, в котором живет теперь Верунькин Леша. Он! О нем! Им бредит, им дышит, его именем называет соседей и сотрудников... Женщины, по-видимому, щедрее мужчин в любви и преданнее. Может, потому что в каждой из них живет будущая мать, и видит она в любимом отца своих детей. Женщина — в ответе за продолжение рода человеческого. Все то доброе и светлое, что есть в наших душах, мы унаследовали от матерей, которые любили и были любимыми. Нас рождает любовь, так почему мы порою бываем такими недобрыми, мстительными, кровожадными? Может быть, это месть судьбы тем, кого зачали порок и обман? Но разве дети в таком виноваты...

Иван Иванович думал одновременно о Вере Сергеевне, о ее Леше, давшем женщине запоздалое счастье, о Славке Сирко, о предстоящем тяжелом разговоре с ним, о смерти Петра Федоровича, хотя ни одно из этих имен даже мысленно не произносил.

Теперь Иван Иванович знал, почему Вера Сергеевна пишет своему Леше на «до востребования». А если знаешь и понимаешь логику событий, их душу, то уже и не удивляешься, перестаешь недоумевать.

Время поджимало.

Иван Иванович тепло распрощался с помолодевшей в счастье Верой Сергеевной.

Получи прапорщик Сирко за автомат Калашникова три тысячи рублей, как бы он их израсходовал? Может, купил бы мебельную стенку, о которой мечтала его жена. Может, как-то иначе, но все равно — для нее...

А как она воспримет случившееся с ним? Не отречется ли?

Всю дорогу Славка угрюмо молчал. «Ну что ж, пусть думает, раньше у него на это времени не хватало».

Иван Иванович проследил, чтобы удручённый прапорщик «не ошибся» автобусом. Дождался, когда машина тронется с места, и только после этого направился в управление. Положено по возвращении из командировки докладывать о результатах начальству. А новости были весьма примечательные: по стретинскому универмагу — о ловкаче-шофере, у которого нашелся один из пропавших магнитофонов; по истории с автоматом — Папа Саша, он же Папа Юля...

Строкун встретил майора Орача, как римляне встречали своих героев.

— Ну, что скажешь, отец-молодец?!

— Почему если молодец, то всего лишь отец?— в свою очередь спросил Иван Иванович.

— Санька твой — чудо-сын. — Строкун достал из ящика папку, бросил ее демонстративно-небрежным жестом на стол перед собой, — Пряников, увидев фотопортрет Папы Юли, повинился: дескать, «этот» подбирал кадры для бригады «блатных мужичков». Тюльпанова пришла в ужас: «Похож. Только я вам ничего не говорила». Она и в преисподней будет дрожать от страха перед «преподобным Папой».

— Не на голом месте родился ее страх. — Иван Иванович рассказал о Папе Саше-Папе Юле, которому нужен автомат, и непременно системы Калашникова.

— Документы на всесоюзный розыск подготовлены, — сообщил Строкун.

Иван Иванович рассказал о шофере стретинского универмага Константине Степановиче Шурпине, о его нахальном поведении на допросе: «Перед милицией — не виноват. Где был и с кем — мое личное дело, — заявил он капитану Бухтурме. — Не с твоей женой!»

— Не скажешь, что этот Константин Степанович чувствует себя виновным, — заключил Строкун. — Что позволяет ему так вести себя? Заячье отчаяние? Или полная уверенность в своей безнаказанности? В руках у Бухтурмы — вещдоки, а этот гусь вон как держится. Не промахнуться бы...

— А у меня создалось впечатление, что капитан таки доконал шофера, и тот готов давать показания, — высказал свое мнение Иван Иванович.

— Я там не был, всего не видел, — размышлял Строкун. — Говоришь — бабник. Но за что-то женщины его любят, доверяют. Значит, есть в нем, кроме чисто кобелиного, нечто и привлекательное. Почему надо отказывать ему в чисто мужской порядочности? Допустим, что в истории замешана женщина, этакая гранд-дама районного масштаба, а он бережет ее честь. К примеру, та же Голубева — живой человек... Постоянные совместные поездки в Донецк...

— Нет! — возразил Иван Иванович — У Веры Сергеевны — любовь. Из тех, что однажды — и на всю оставшуюся жизнь.

Иван Иванович рассказывал о мастере Волгоградского тракторного завода Леониде Николаевиче Черенкове.

— Появление его в Донбассе — логично и объяснимо: пригласили красные следопыты.

— Следопыты следопытами, а Волгоград запроси, — посоветовал Строкун. — Кстати, пионеры какой школы шефствуют над могилой погибшего Черенкова?

Мысль! А вот Иван Иванович сам до нее не дозрел. Но вряд ли Вера Сергеевна выспрашивала у Леши такие подробности. Счастливая в своей долгожданной любви и в то же время скованная чисто условной скромностью, она ждала, когда Леша сам расскажет ей о себе.

Они наметили план дальнейших действий и расстались.

Если подытожить результаты, то можно, пожалуй, было бы сказать, что Волновский розыск (в лице капитана Бухтурмы), усиленный представителем областного управления (в лице майора Орача) три недели решал проблему: куда девается дырка, когда съедают бублик.

А как же быть дальше?

— В истории с благодатненским промтоварным магазином «выплыла» машина-будка. Она-то и указала направление поиска. Но и из стретинского универмага украденное выносили не в котомке за плечами. Была машина. Вот ее бы обнаружить!

Нетрудно себе представить, с каким энтузиазмом принялся за поиски очередного неизвестного капитан Бухтурма, оскорбленный неудачей в лучших своих чувствах и побуждениях розыскника.

Иван Иванович, возвращаясь из Волновой восвояси, решил сделать небольшую «заячью петлю» и проведать Стретинку: хотелось в очередной раз потолковать по душам с Верой Сергеевной, а заодно доведаться: нет ли каких вестей об избраннике ее сердца — Черенкове.

Стретинка дремала в послеобеденной неге. Куры и те, разморенные полуденной жарой, не кудахтали, не суетились, а, зарывшись в жирную придорожную пыль, наслаждались «сухим купанием». Знаменитые стретинские пятикилограммовые петухи фазаньей расцветки: в хвосте — все цвета радуги, в боевых шпорах — звон металла, в голосе — призыв к сопернику помериться силой или радостное сообщение: «Ячменное зернышко из подорожной кругляшечки выгреб!» — так вот, даже петухи-забияки ходили словно очумелые или только что вытащенные из бочки с дождевой водой.

Хочет петенька продемонстрировать, кто он такой, вскинет голову, встряхнет красным, как спелая малина, гребешком, откроет рот, а оттуда лишь сиплое «ку-у...» — никакого «р-р» в голосе...

В универмаге — ни души. Иван Иванович в тот момент еще подумал, что сельскому магазину нужно «сельское расписание»: с 7.00 до 12.00, перерыв до 16.00 и с 16.00 до 19.00 — работа.

Только профсоюз торговых работников на это не пойдет: «перерыв перерывом, а рабочий день с семи утра до семи вечера...»

Ни директора, ни ее боевого зама на рабочем месте не оказалось.

— Светлана Леонтьевна заболела, — сообщил хмурый бухгалтер Степан Спиридонович. — А Вера Сергеевна ушла на обед.

Но Голубевой дома не было. Хлопотливая Александра Матвеевна, которая, видимо, все лето не покидала кухни — варила соки на зиму, — сообщила майору Орачу под «огромным секретом»:

— Верунька подалась к Светлане Леонтьевне. У Светланы Леонтьевны с мужем большие нелады. Уж такой степенный и обходительный человек, а тут кричал и ногами топал на Светлану Леонтьевну, вся Стретинка слышала: «Никаких универмагов! Уволишься завтра же! И будешь рожать!» А как же Светлане Леонтьевне можно уволиться в такое время! Пока этих субчиков милиция не изловит, нельзя увольняться, иначе все решат, что она из-за кражи... Верунька хочет поговорить с мужем Светланы Леонтьевны.

Неудачное время выбрала Вера Сергеевна для задушевной беседы с мужем своего боевого заместителя, подумал Иван Иванович. Сейчас самое правильное было бы оставить их с глазу на глаз... на каком-нибудь необитаемом острове. Пусть выяснят отношения до полной победы одной из сторон. (Трупов — не будет, в этом майор милиции Орач не сомневался; муж Светланы Леонтьевны — человек рассудительный и любящий).

Александра Матвеевна угостила Ивана Ивановича квасом из красной смородины.

— У нас в Забайкалье квас-то ставили на бруснике. Вот это был квас! В бочку нальют, а потом подвяжут ее на веревке посреди погреба: на земле ставить нельзя — разорвет. И так крутит ту бочку, словно мальчишки шалят. А отбродит, туда сушеной малинки — и по бутылкам. Такой квасок бражке не уступит. Хмелён и в нос шибает!

Квас у Александры Матвеевны был действительно вкусный. Попивает его Иван Иванович маленькими глоточками, нахваливает, а между делом расспрашивает.

— Какие новости от Леонида Николаевича?

— Пишет! — оживилась хозяйка, готовая говорить и говорить на эту радостную для нее тему. — Намедни прислал письмо. Большущее! — Она развела руки, как завзятый рыбак, демонстрируя, каких размеров было послание. — Чисто влюбленный солдат. И слова ласковые, в иных стихах не сыщешь таких задушевных. Появился покупатель на домушку. Но у Леши — сад. И яблоньки, и крыжовник-колеровка, и малина. Клубники две грядочки. Надо убрать урожай... Хозяйственный мужчина! К тому же партком отпускать не хочет. Он на своем заводе в уважении. Четверть века парторгом смены. О нем даже писали в газете — прислал вырезочку. Верунька довольна, уж такая счастливая.

«А чего бы ей не быть довольной и счастливой, — подумал Иван Иванович, невольно радуясь за Голубеву. — Парторг смены — это, видимо, партгруппорг», — перевел он на привычную терминологию сообщение Александры Матвеевны.

— В любом случае партком завода не должен удерживать Леонида Николаевича, — утешил он старушку. — Переезд на новое место жительства: одинокий человек нашел спутника жизни... Это веская причина.

Как хотелось Ивану Ивановичу в тот момент взглянуть на «солдатское» послание тоскующего в одиночестве Черенкова! Да и прочитать вырезку из газеты о партгруппорге смены... Но знал, что все волгоградские письма Вера Сергеевна носит при себе, в сумочке. Осталась на минуточку одна, извлекла их, в руках подержала — и на душе радостнее, глазами несколько строчек пробежала — и от счастья весенней снежинкой тает. Любит!

Поэт был прав, сказав: «Любви все возрасты покорны». А первая любовь остается первой, самой пылкой, стеснительной, желанной, в каком бы возрасте она к нам не пришла.

Несмотря на неудачу с шофером стретинского универмага Шурпиным, Иван Иванович возвращался в Донецк в приподнятом настроении — по всей вероятности, что-то передалось ему от всеобъемлющего счастья Веры Сергеевны...

Зашел Иван Иванович к себе в отдел, а ему говорят:

— Вас Строкун разыскивал. Что-то там по магазину...

— По благодатненскому? — Иван Иванович ждал вестей, имеющих отношение к поискам четырех цветных телевизоров.

— Не знаю. Сказал: «Появится — пусть меня разыщет».

Разыскивать полковника не пришлось: он был у себя в кабинете.

Поздоровавшись кивком головы, Строкун вынул из папки, лежавшей на столе, листок и протянул его майору Орачу:

— Вот так-то, Иван! — печально произнес он, заранее сожалея о случившемся.

Это был письменный ответ из Волгоградского УВД на запрос Донецкого областного управления по поводу личности Л. Н. Черенкова.

Иван Иванович пробежал глазами по строчкам, он спешил ухватить главное, суть.

У Ивана Ивановича было такое состояние, словно его ограбили непоздним вечером в собственном подъезде. Хлестнула по сердцу обида.

Вот тебе и вырезка из газеты о партгруппорге смены Черенкове Л. Н.! Вот тебе и покупатель на дом, при котором небольшой садик, где надо собрать урожай крыжовника!.. Ласковые письма...

Зачем потребовался весь этот форс? Обворовал — и смылся бы! Выигрывал время... Для чего? После стретинского универмага был благодатненский промтоварный магазин. Возможно, замышляет еще что-то.

«Эх, Вера Сергеевна, дорогой вы мой человек, не будет у вас свадьбы с Леонидом Николаевичем Черенковым, мастером Волгоградского тракторного завода...»

Пробрался в сердце доверчивого человека цепнем и точит, дырявит... Кто же он? Дверчата на сарае отремонтировал, насос для подачи воды на огород на свои кровные приобрел... Письма ласковые писал и отправлял их из Волгограда — штемпель на конвертах есть!

Выходит, он сейчас где-то в районе Волгограда, коль имеет возможность регулярно отправлять оттуда открытки с видами Мамаева кургана и Пантеона Славы. Впрочем, не обязательно ему быть там самому: есть дружок. Заготовил открытки и письма: «Раз в неделю опускай в ящик на главпочтамте».

Вера Сергеевна, доверчивая женщина, наивная, как ребенок, мечтающая о простом человеческом счастье... Она хотела любить и имела право быть любимой. Но нет таких писаных законов, которые гарантировали бы это право.

— Кто же он?

— Черенкову — тридцать шесть. Папа Юля на эту должность староват. Кузьмаков? Недостаточно умен для роли сердцееда. Скорее всего — Дорошенко. Хотя и этому под пятьдесят. Но в паспорте и в партийном билете одну цифрочку подправил — и «помудрел» Черенков сразу на двадцать лет.

— Кто-то в Волгограде получает письма Голубевой по адресу: главпочтамт, до востребования. Пока тебя не было, я послал срочную ориентировку, — пояснил Строкун. — Вдруг повезет...

Все правильно: пока друг Веры Сергеевны не в курсе, что его разоблачили, он или кто-то другой по его поручению может заглянуть на главпочтамт.

И он будет уверен, что морочит голову Вере Сергеевне, а с ее помощью и милиции до тех пор, пока Голубева пишет ему.

Значит, нужна встреча с Верой Сергеевной, необходим откровенный разговор. Иван Иванович представлял, насколько это будет неприятно и трудно. Но так надо. Кроме того, желательно было бы показать Голубевой фотокарточки «святой троицы».

Иван Иванович на чем свет костил себя за непростительный промах: не показал фотопортретов еще две недели тому назад. Уж так его убаюкало сказание о счастье влюбленной женщины, что забыл элементарное правило. Может, подсознательно боялся разрушить хрустальный дворец Веры Сергеевны?

Когда-то гонцов, принесших недобрую, весть, казнили. Таким гонцом, приговоренным к отсечению головы, чувствовал себя Иван Иванович, переступая в вечернее время порог летней кухни Голубевых.

Мать с дочерью ужинали. Вера Сергеевна, увидев гостя, обрадовалась: как же, такая возможность поговорить о Леше, о его письмах...

Заводить разговор о Черенкове при Александре Матвеевне Иван Иванович не решился. А старушка уже хлопочет возле стола:

— Чистила меня Верунька, старую бестолковщину, чистила за то, что я вас давеча не попотчевала обедом. Ну, хоть бы спросить: когда вы ели. А я — квасом... Квасок-то хорош на сытый желудок.

Иван Иванович с трудом отказался:

— Спасибо, Александра Матвеевна, сыт покуда — съел полпуда, я на несколько минут, есть дело к Вере Сергеевне...

Голубева, поняв, что гость действительно спешит и за стол не сядет, пригласила его в дом. По дороге сетовала:

— Ума не приложу, что это с моими Остапенками. Светлана Леонтьевна подала заявление на расчет. Уж я с ней и так и эдак — ни в какую. Тогда я — к ее супругу. А он и слушать не захотел, накричал, еще и оскорбил: «Развели в своем универмаге бордель!» Ну, надо же такое! У нас все, даже девочки-ученицы, серьезные и самостоятельные. Может быть, у Остапенко нелады по работе? Скоро перевыборы. Может, райком решил не рекомендовать его на следующий срок? Остапенко у нас в Стретинке уважают. Его мать шепнула мне, что он продает дом и уезжает из района совсем...

Что мог ответить Иван Иванович? Через минуту на Веру Сергеевну навалится ее собственное горе, подомнет, сломает, и ей будет уже не до чужих неурядиц. А в обломках мишурного счастья майор милиции Орач будет отыскивать следы матерого преступника.

Оправдывает ли такая цель ту великую моральную утрату, которую понесет эта женщина? Не оставить ли ее в счастливом неведении? Пусть сама ищет горькую истину, собирая по крохам. Может быть, на это уйдут годы, и тогда правда, рассиропленная во времени, не прозвучит выстрелом в упор, а отзовется лишь сердечной ноющей болью. Будет это тихое нытье особенно саднить долгими осеннее-зимними вечерами и ночами, когда в большом, ставшем вдруг неуютным, доме воцарится густая тишина, за которой стоит пустота. Никого, способного отогреть сердце лаской... Никакой надежды на встречу... Никакого будущего у робкой надежды...

Что нужнее человеку: горькая правда или праведная ложь? Что из них добрее к нам? Врач никогда не говорит тяжелобольному: «Вы умрете через месяц», «У вас в запасе — неделя», «Вам осталось несколько часов...» А вот священники принимали предсмертную исповедь и соборовали живых, собравшихся в вечный путь.

У жизни в тот момент, и раньше, и в будущем, был и будет для майора милиции Орача однозначный ответ на этот вопрос — его диктовала злая необходимость. Но когда у тебя на глазах рушатся великие человеческие надежды, превращаясь в труху, в пепел, ты каждый раз невольно задаешь себе один и тот же вопрос: «А имею ли я право разрушать?..»

— Вера Сергеевна, — обратился Иван Иванович к женщине все еще счастливой, когда они сели за стол в просторной комнате, где за плотными ставнями жила приятная прохлада, — вы не смогли бы описать подробнее внешность брата Леонида Николаевича?

Никакого скрытого смысла в вопросе Ивана Ивановича она не почувствовала, весь мир для нее теперь был расписан радужными красками, все люди — изумительные, добрые, справедливые.

— Ему за пятьдесят. Очень сердитый. Когда говорит, раздуваются ноздри, как у скаковой лошади, — припоминала она.

— Не было ли у него особых примет? Какая-то странная походка, что-то на лице, наколки на руках... — помог Иван Иванович наводящим вопросом.

— Были приметы! — легко отозвалась Вера Сергеевна. — Короткая борода. Рыжеватая. Наверно, подкрашивает, на висках — седина. И в бороде «серебро» должно быть.

Рыжая борода...

Иван Иванович достал из кармана заранее припасенный фотопортрет Папы Юли.

— Похож?

— Он! — ахнула Вера Сергеевна. — Только в жизни посердитее. Вы знаете, я очень стеснялась его. Он знал, что мы с Лешей стали близкими людьми, но еще не расписались. Мы с Лешей договорились: минует год после смерти его жены Елизаветы Антоновны... Какая необычная фотокарточка! — удивилась Вера Сергеевна.

— Портрет этого матерого преступника нарисовал художник по описаниям очевидцев. — Иван Иванович старался хоть как-то подготовить Веру Сергеевну ко встрече со злой правдой.

— Преступник?! — ужаснулась женщина, внимательно всматриваясь в фотопортрет. — Но он Леше всего лишь сводный брат, они двадцать лет не встречались, — поспешила она изготовить алиби для своего друга.

Тогда Иван Иванович передал ей фотопортрет Дорошенко.

— А это кто?

— Леша! — ахнула Вера Сергеевна. — Вы знаете, в жизни он постарше выглядит, у него появились залысины. — Она показала на себе, где Лешины залысины берут начало и где сходят на нет. — Он многое пережил: война унесла всех близких, жена последние пятнадцать лет лежала без движения — ее разбил паралич. Леша возле нее был и кормильцем, и сиделкой, — Вера Сергеевна явно любовалась фотопортретом. Но к ней подкралась тревога, набросила на сердце черную сеть. Женщина перевела взгляд с фотопортрета Дорошенко на аналогичный портрет Папы Юли. Удивилась схожести манеры исполнения и необычности: под портретом, выполненным до пояса, были нарисованы ноги: брюки и ботинки. — Иван Иванович, а откуда у вас такая фотокарточка Леши?

Сейчас майор милиции Орач должен крутнуть магнето и взорвать мину, подведенную под счастье этой скромной женщины.

— Этот человек совсем не тот, за кого выдавал себя.

Она не понимала, о чем идет речь. Глаза стали пустыми-пустыми. Она продолжала улыбаться, но уже не от полноты счастья, а по инерции.

— С ним что-то случилось? Он погиб? — вырвалось у нее.

— Нет, жив здоров. Только он не Черенков. У него другая фамилия: Дорошенко.

И тогда она рассмеялась. Ее потешало неведение майора милиции.

— Я своими глазами видела документы. Мы, женщины, очень любопытные. Когда я впервые зашла к нему в номер, они лежали на столе. Кто-то позвонил. Леша сказал, что забыл утром заплатить за номер, и вышел. Я видела и паспорт, и партийный билет. А когда приехали ко мне, рассмотрела повнимательнее. В паспорте перечеркнута отметка загса о регистрации брака и написано тушью: «Умерла». Стояла круглая печать. В партийном билете — отметка об уплате партийных взносов. У Леши постоянный оклад — сто восемьдесят рублей.

Она не хотела расставаться со своими заблуждениями, считая их великой правдой. Как ее переубедить?

— Четыре месяца тому назад у Черенкова похитили документы, ими и воспользовался Дорошенко.

— А жена?

— Что «жена»?

— Умерла?

— Да нет же. Жива. У них двое детей.

— Тогда это не он. В паспорте стояла отметка о смерти жены, а отметки о детях не было. И потом я же слыхала, как брат укорял его.

Если человек хочет верить, его ничем не проймешь, он находит тысячи подтверждений своей правоте. Вера! Блаженная слепота! Неограниченная способность во всем многообразии жизни видеть проявление только одного закона, одного явления, одного символа.

— Вспомните ситуацию, предшествовавшую разговору братьев о вас, — пытался Иван Иванович помочь женщине избавиться от заблуждений.

— Номер у Леши был отдельный. Я пошла в туалет сполоснуть стаканы. Они заговорили.

— Все это было сделано специально, чтобы вы услышали. И «случайное» знакомство в кафе — не случайно. Через ваше сердце эти двое преступников искали путь к магазину.

— Нет! — выкрикнула Вера Сергеевна. Но тут же спазмы перехватили горло, и она прохрипела: — Какой вы... страшный человек. Я и не знала... Очернить того, кого вы ни разу в жизни не видели в глаза!

— Вера Сергеевна, — убеждал пораженный силой ее любви и беспредельностью веры Иван Иванович. — Я прослужил в армии семь с лишним лет. Ехал домой с радужной надеждой и большим чемоданом, полным подарков. Дорошенко огрел меня ломиком по затылку, едва не отправил на тот свет. А перед этим мне казался таким свойским парнем!

— Если он такой бандит, как вы говорите, то почему гуляет на свободе? Куда смотрит милиция?

Она была по-своему права, и Иван Иванович не мог объяснить ей ситуацию в двух словах, мол, Дорошенко за прежнее свое получил.

— Уйдите! — жестко потребовала Голубева.

Иван Иванович покачал головой: «нет, уйти не могу». Он взял у Веры Сергеевны фотопортреты и спрятал их в блокнот.

— Даже если бы все это было правдой, зачем вы мне сказали? Зачем? — потребовала ответа женщина.

— Они ограбили не только ваш универмаг... Там, где они проходят, всходит горе. А «сводный брат» — один из тех, чьи руки обагрены кровью советских патриотов в годы Отечественной войны. Вы слыхали о трагедии во дворе благодатненской школы? Двадцать семь человек... Среди них — моя учительница... Я их видел своими глазами... Григорий Ходан, — пояснил Иван Иванович причину своей жестокости.

Но Вера Сергеевна уже не хотела ничего слышать.

— Какое отношение имеет Леша к вашему Ходану? Он что, вместе с ним расстреливал людей в благодатненской школе? Нет же! Так что знайте: я вам не помощница! Появится он сейчас на пороге, вы захотите его арестовать — я брошусь ему на помощь и ударю вас, чем смогу! — шептала она неистово. — Никто из мужчин до него не касался меня. Он — мой муж! Единственный и любимый, что бы вы о нем ни говорили. Я жду от него ребенка. Так зачем же, зачем вы мне все это рассказали? Вы самый жестокий из всех людей, которых я встречала. Уйдите! Уйдите!

Ему было горько и обидно, он чувствовал себя виноватым перед женщиной, которая умеет так преданно любить.

— Извините, Вера Сергеевна, — сказал он и направился и двери.

Но Голубева вдруг метнулась к нему, схватила за рукав.

— Нет, стойте! Я завтра же полечу в Волгоград и докажу, что мой Леша — не тот. Он только внешне похож на вашего Дорошенко.

— Но вы даже не знаете адреса, вы писали ему до востребования, — Иван Иванович сделал еще одну попытку уберечь женщину от новых глупостей, унижений и оскорблений.

— Я найду его через паспортный стол: Леонид Николаевич Черенков живет в Волгограде!

Оставалось последнее — показать ей официальный ответ Волгоградского УВД.

Прочитала Вера Сергеевна казенную бумагу о Черенкове и онемела, превратилась в неподвижного истукана. Долго сидела, молча, потом проговорила:

— Не верю! Никому не верю! Ничему не верю! Неправда все это! И ваши слова, и ваши бумажки! Зачем вы вторглись в мою жизнь?

Она хотела спасти свое счастье. Иван Иванович его разрушал.

— Вера Сергеевна, вы понимаете, какую опасность представляет для общества Дорошенко и его «сводный» брат». Они причинили вам самое большое несчастье, какое только можно придумать. И будут дальше сеять это несчастье. Чтобы обезвредить их, нужна ваша помощь.

— А мне нет дела до других! Когда я была одинока, кто разделил со мною эту участь? Когда я плакала от зависти к тем, у кого есть семья, муж и дети, кто меня утешил? Кто? И вы после всего хотите казнить моими руками того, кто вырвал меня из этого черного одиночества? Он мне за три недели сказал столько ласковых слов, сколько я не услышу до конца своих дней. А его плоть во мне! Его ребенок под моим сердцем! Не отдам! Не отдам! Не от-дам!

Привлеченная этим криком боли и отчаяния, в комнату заглянула Александра Матвеевна.

— Веруня, что с тобой? — обеспокоилась мать.

— Я сообщил ей печальную новость, — ответил Иван Иванович. Он уже готов был сказать, что человек, навесивший дверчата в сараюшке и поставивший насос с моторчиком, чтобы облегчить труд старой женщины по уходу за огородом, возможно, убийца, что он втерся в доверие двух женщин только для того, чтобы сподручнее было обворовать универмаг. Но что-то удержало майора милиции, и он пояснил то же самое мягче, иносказательно: — Леша, которого любила ваша дочь, можно сказать, умер. Нет больше такого человека.

А Вера Сергеевна, впадая в истерику, твердила:

— Неправда! Неправда! Неправда!

Она на глазах у Ивана Ивановича дряхлела: ссутулилась, пожелтела с лица, под глазами, в уголках губ, на лбу прорезались морщинки... Она начала терять сознание, заваливалась на бок, словно резко сброшенный с плеч мешок. Иван Иванович подхватил ее и крикнул Александре Матвеевне:

— Воды! Нет, нашатырного спирта на ватку! Есть в доме нашатырный спирт?

— Есть! Есть! — засуетилась старушка.

Иван Иванович уложил Веру Сергеевну на диван. Александра Матвеевна принесла кружку с водой, литровый пузырек нашатырного спирта и пачку ваты. Когда ставила кружку на стол, расплескала воду: кружка билась дном о доску.

— Надо вызвать врача! — распоряжался Иван Иванович, — Возможен нервный криз. — Он тер ваткой с ядовитым запахом нашатыря виски Веры Сергеевны.

Женщина застонала, веки дрогнули. Но открыть глаза не хватило сил.

— Врач-то в Волновой, — пояснила старушка, — а у нас в Стретинке — фельдшер. И то — днем. А сейчас разве что медсестра...

— Тогда — фельдшера! Где телефон?

Иван Иванович позвонил в медпункт, находившийся при молочнопромышленном комплексе, которым на всю область славился стретинский колхоз. Долго втемяшивал медсестре, что случилось и почему нужен врач. Желательно невропатолог.

— Можем потерять человека!

Довелось разъяснять, что он майор милиции, который приехал по поводу кражи в универмаге.

Договорившись с медпунктом о том, что «врач будет», за ним пошлют колхозную карету «скорой помощи», Иван Иванович решил позвонить бухгалтеру универмага. Он опасался, что пока появится врач, Александра Матвеевна не справится с обязанностями сиделки при перенесшей нервное потрясение дочери, ей потребуется помощь.

— Степан Спиридонович, неплохо бы прислать к Вере Сергеевне девочек, работниц универмага. Надо подежурить. Ей плохо, очень плохо.

Бывшему участнику Отечественной войны не пришлось долго втолковывать, он все понял с полуслова: нужна помощь.

— Счас, мигом! Это мы организуем! И наши девчата, и я сам...

Уезжал из Стретинки Иван Иванович с тяжелым чувством вины...

Телевизионный мастер Аркаша — это Аркадий Яковлевич Куропат-Магеланский, тридцати лет, ранее не судимый, женат, имеет на иждивении мать, жену и дочку. Проживает: поселок Семеновка, Задворный переулок, дом 7.

На первую беседу Аркадия Яковлевича пригласили в кабинет к директору телеателье, который дал Куропат-Магеланскому самую лестную характеристику: ударник коммунистического труда, член ДНД. Словом, образцово-показательный специалист, гражданин и семьянин.

Иван Иванович был в повседневной форме розыскника — простенькая рубашка навыпуск, дешевые легкие брюки, босоножки... Но Куропат-Магеланскому он представился по всей форме, еще и удостоверение личности показал, чтобы в дальнейшем никаких разговоров на тему: «Не знаю, с кем имею дело» — не возникало. Это был выхоленный молодой человек с остренькой бородкой Иисуса Христа. Длинные, рыжеватые волосы по самой последней моде — до плеч. В отвороте черного халата, в котором работал мастер, виднелась белая гипюровая рубашка.

Куропат-Магеланский чуть прищурил карие глаза, от чего стал похож на гоголевского цыгана, который торгует на базаре кобылу.

— Аркадий Яковлевич, вам о чем-нибудь говорит фамилия Крайнев Виктор Ионович?

Куропат-Магеланский задумался. Секунд пятнадцать-двадцать размышлял. Когда настороженно молчат два собеседника — это длится очень долго, почти бесконечно.

Иван Иванович заинтересованно ждал.

— Да... — промямлил Аркадий Яковлевич, — что-то припоминаю... Видимо, я ему ремонтировал когда-то телевизор.

— «Темп», — услужливо подсказал Иван Иванович. — И давно он обращался к вам за услугами?

Мастер глянул в потолок, будто там было об этом написано, прикинул, что к чему, и ответил спокойным, дружеским тоном:

— Недели две с половиной. Полковник — человек при деньгах, а телевизор — времен моей бабушки. Я ему помог — теперь смотрит цветной.

Иван Иванович не сомневался, что Куропат-Магеланский уже сообразил, что именно надо от него майору милиции. Вначале он «едва вспомнил» своего постоянного клиента, а теперь стал более откровенным.

— Помогли... Через магазин?

— Нет-нет. Мне попался бракованный, я его отремонтировал.

— Аркадий Яковлевич, извините, я не филолог и не телемастер — не очень разбираюсь в терминологии... «Попался» — как это понять? Для меня, работника милиции, «попался» означает одно: преступник попал в руки правосудия.

Куропат-Магеланский покачал головой: «Нет-нет, совсем не то».

— Я немного подрабатываю. Приобретешь старье на запчасти в «Юном технике», на базаре, просто на руках. К примеру, тот же «Темп»... Я извлек из него кое-какие лампы, сопротивления... Соберешь диковинку — кто-нибудь купит.

— Цветной телевизор тоже приобрели по случаю? — поинтересовался Иван Иванович.

— Само собою, — подтвердил телевизионный мастер.

— Бракованный? — попросил уточнить Иван Иванович.

— А работающий за полцены не продают, — назидательно пояснил Куропат-Магеланский. — У него оказались неисправными генератор развертки и регулятор сведения лучей. Регулятор — это сложная система из трех электромагнитов сведения, из магнита «синего» цвета и магнита чистоты цвета, — разъяснял телевизионный мастер представителю милиции. — У меня эти части были, цена на бракованный телевизор устраивала, и я его приобрел.

— Позвольте спросить: а откуда у вас дефицитные запчасти? Из телеателье?

— Нет-нет! — поспешил откреститься Куропат-Магеланский. — Снабжает один знакомый. — Он глянул на майора милиции и понял, что проговорился о том, о чем следовало бы молчать. И тут же поспешил исправить свою ошибку: — От случая к случаю. Приходит в мастерскую, вызывает: «Есть то-то и то-то». Я обычно не торгуюсь, потом все расходы окупаются.

— Иметь на примете нужного человека — великое дело, — поддакнул Иван Иванович телевизионному мастеру. — Может, он и мне окажет услугу?.. Я не в порядке конкуренции... Не познакомите со своим знакомым?

— Пожалуйста. Как только он появится... — наивно ответил телевизионный мастер, делая вид, будто совершенно не догадывается, к чему клонит майор милиции. Ни один мускул не дрогнул на его холеном лице, глаза оставались по-прежнему лучистые, доверчивые.

— У вас что, односторонняя связь? Только — он к вам? — не без иронии поинтересовался Иван Иванович.

На Куропат-Магеланского ирония не произвела должного впечатления.

— Меня это устраивает. Он приносит мне то, в чем я нуждаюсь. Если бы были иные источники снабжения, никто бы к услугам «залетных» не прибегал. Согласитесь!

«Целая философская концепция! — подумал Иван Иванович. — Дайте мне от пуза всего, даже то, что нужно для «левой» работы, тогда и спрашивайте с меня порядочность. А в условиях существования дефицита вы уж освободите меня от морали «непорочности». Дураков поищите в ином месте».

Иван Иванович без малого четверть века отдал работе в милиции и уж, казалось бы, насмотрелся на всяких: и на мелких проходимцев, и на крупных преступников, среди которых встречались порою просто талантливые люди. Но он никогда не переставал удивляться, как они оправдывали свои поступки. Даже те, кто каялся в содеянном («дозреть» до этого им, как правило, помогает милиция), даже искренне раскаявшиеся, и те обычно оправдывают себя, ссылаясь на различные обстоятельства, которые их вынудили, толкнули, заставили... Но любое преступление созревает и совершается только там, где кончается мораль. У каждого народа свои обычаи и традиции — они к нам пришли от дедов-прадедов, есть законы писаные и неписаные, они помогают нам жить в коллективе, в обществе, сосуществовать людям, казалось бы, с самыми несовместимыми характерами и наклонностями, вкусами и привычками, различным социальным положением, с разной мерой ума и таланта...

«Не укради!», «Не обмани!», «Не убей!», «Не повторяй всуе имя господа твоего», то есть не оскверняй то, что свято тебе и близким... Этим законам — тысячи лет. Не было, нет и быть не может общества, которое позволило бы своим членам делать все, что они пожелают в данную минуту. Один хочет спать, а другой в это же время — петь песни. Один добывает хлеб насущный в поте лица своего, а другой убежден, что остальные должны обеспечивать его всем, чем он пожелает.

Куропат-Магеланский считал, что государство обязано снабжать его дешевыми радиодеталями, из которых он собирал бы приемники и продавал их «клиентам»...

— Не вспомните, как зовут вашего снабженца? — спросил Иван Иванович.

Телевизионный мастер вяло пожал плечами, мол, удивительные вопросы задает майор милиции.

— Колян... в смысле Николай. По крайней мере, он так отрекомендовался, паспорта я у него не спрашивал.

— И давно этот Колян снабжает вас телевизорами?

— Снабжает он меня запчастями третий год. Телевизор я приобрел по случаю на базаре.

Аркадий Яковлевич держался спокойно, отвечал на вопросы с достоинством, на легкую иронию майора милиции не реагировал, делал вид, что не замечает ее.

— Где он берет дефицитные запчасти, вы, конечно, не поинтересовались?

— А зачем? — вопросом на вопрос ответил Аркадий Яковлевич. — Я привык уважать чужие интересы.

— И мои вы смогли бы уважать?

— Ваши? — удивился Куропат-Магеланский.

— Мои! Вы, по всей вероятности, уже догадались, что ваша встреча не столь уже случайна и, задавая вам вопросы, я преследовал какие-то свои интересы.

— А-а... в этом плане. Ну, конечно, чем могу. Содействие милиции — гражданский долг каждого.

— Выполняя этот долг, не смогли бы вы пригласить меня к себе домой и хотя бы накоротке познакомить с личной радиомастерской?

Вот когда смутился телевизионный мастер: мочки больших, чуть оттопыренных ушей заалели, ухоженное лицо вспыхнуло.

— Но... чем вас может заинтересовать небольшая комнатушка с хламом?

Иван Иванович сделал вид, что принял лепет Куропат-Магеланского за согласие. Поднялся со стула повеселевший.

— Благодарю вас, Аркадий Яковлевич, за понимание интересов других людей. Ну что ж... Не откладывая дело в долгий ящик, вызову сейчас машину. Туда-сюда...

— А работа?.. — оторопел Куропат-Магеланский.

— Аркадий Яковлевич, мы мигом: одна нога здесь, вторая — там. Работа у вас индивидуальная. Думаю, что руководство телеателье нас с вами поймет.

Иван Иванович вызвал оперативную машину. Ждать пришлось минут десять. Куропат-Магеланский сидел на стуле словно зайчонок, которого дед Мазай только что вытащил из половодной стремнины: он мелко и неуемно дрожал.

Когда шофер-сержант доложил, что «машина ждет», Иван Иванович обратился к телевизионному мастеру:

— Аркадий Яковлевич, вы не будете возражать, если мы пригласим с собою за компанию, чтоб веселее было, кого-нибудь из ваших друзей? К примеру, директора ателье. Надеюсь, вы не считаете его своим врагом? Нет? Вот и превосходно: он такую отличную характеристику дал вам... Ну и кого бы вы еще порекомендовали?

Куропат-Магеланский потерял дар речи, уставился на Ивана Ивановича поглупевшими глазами.

Майор Орач разложил перед телевизионным мастером набор фотокарточек, среди которых была «святая троица».

— Аркадий Яковлевич, нет ли здесь вашего «снабженца»?

С огромным трудом Куропат-Магеланский поднялся со стула, казалось, у него заскрипели все суставы, как у столетнего, больного застарелым ревматизмом деда. Лубяными, помутневшими от внутреннего напряжения глазами пробежал по фотокарточкам, покачал головой и тяжело плюхнулся на стул.

Куропат-Магеланский сначала признался лишь в том, что он «купил по случаю» четыре цветных телевизора. Но из благодатненского промтоварного магазина одновременно с телевизорами исчезли два кассетных магнитофона типа «Весна». Вряд ли Папа Юля повез их в иное место, если есть «покупатель». А Куропат-Магеланский — не из тех, кто «упускает свое».

Трое суток самых упорных разговоров на эту тему, наконец, убедили Куропат-Магеланского, что «отвертеться» ему не удастся, и он повинился:

— Были магнитофоны. Два. Кассетные.

А через день признался и в том, что заработал еще на двух пленочных магнитофонах типа «Маяк» и трех транзисторах.

Это уже был товар стретинского универмага.

— На чем привозили?

— На «красном кресте»...

Номеров машины Куропат-Магеланский не видел: опять дежурил с собакой в конце двора. Но это была машина «скорой помощи» — фургон. «В потемках — светлая»...

Вновь показывали Куропат-Магеланскому фотопортреты Папы Юли и Дорошенко. Телевизионный мастер, в конце концов, признал и Дорошенко.

— Он вел торг и принимал от меня деньги, а Колян за рулем сидел и разгружал.

От знакомства с Папой Юлей Куропат-Магеланский яростно открещивался: «Не видел! Не знаю! Не слыхал!»

— Где, по-вашему, вероятнее всего можно встретить Дорошенко?

— Не знаю. Он мне не докладывал. Но когда Колян приезжал на такси за деньгами, этот ваш Дорошенко был вместе с ним, правда, из машины не выходил. Я его видел из окна телеателье. Он сидел на заднем сидении.

Иных полезных сведений от Куропат-Магеланского получить не удалось.

Итак, санитарная машина типа фургон. В крупных городах их практически уже нет: ходят ЗИМы и «пикапчики», переоборудованные под носилки. Санитарные кареты остались в ведении предприятий: в колхозах, на шахтах и заводах... В период, последовавший за ограблением стретинского универмага, заявлений об угоне таких машин в райотделы области не поступало. Видимо, у шофера санитарного фургона была веская причина помалкивать о происшествии. Возможно, как и в случае с шофером из Огнеупорного Яровым. Семьсот рублей — это полтора процента от стоимости товара и процента три — от чистой выручки. Ничего не скажешь, у Папы Юли и его «корешей» — хитрая бухгалтерия.

Санитарным фургоном занялся капитан Бухтурма. Искал в своем районе, в соседних, особенно на шахтах. Злой на постоянные неудачи, этот себялюбец старался вовсю.

Себе Иван Иванович оставил задачку посложнее — Моспино. Где-то в этом городе, возможно, обитают искомые Дорошенко и Кузьмаков. Или один из них, или все трое вместе с Папой Юлей.

Иван Иванович приехал в Моспино, как он сказал начальнику горуправления, «всерьез и надолго».

— А мы тут кое-что подготовили на ваш запрос, — доложил начальник уголовного розыска города майору из областного управления.

Это был список заведующих промтоварными магазинами — женщин в возрасте от тридцати до сорока пяти лет, одиноких или любвеобильных. И краткая биография каждой, а также характеристика района расположения магазина.

«Молодцы!— подумал Иван Иванович. — Не поленились, не отмахнулись от «обузы». Составили целое досье!»

Его внимание привлекла Дронина Д. С., заведующая промтоварным магазином в одном из окраинных шахтерских поселков. Женщине шел сорок восьмой год, по меткой характеристике участкового, «моложава, будто сама себе дочка, дюже симпатичная и приятная особа во всех отношениях».

У этой «приятной во всех отношениях» особы несколько месяцев тому появился дружок, который живет где-то в другом месте, но частенько наведывается к ней. Дронина — вдова, муж погиб пять лет тому назад. Двое детей: старшая дочь замужем, живет отдельно, с матерью — двенадцатилетний сын. По работе Дронина характеризуется положительно, с соседями дружна.

Но просьбе Ивана Ивановича вызвали участкового. Тот приехал на мотоцикле через полчаса — до поселка, где он работал и жил, было километров сорок.

— Дорога забита, — пожаловался участковый инспектор. — Частник продохнуть не дает. И бензином его прижимают, и с запчастями не густо, и с резиной не разгонишься. А вот, поди ж ты!

Старший лейтенант был из кадровых: пришел на службу в милицию сразу после, армии, лет десять назад. Закончил спецшколу и с тех пор — участковым инспектором в том же самом поселке. За годы службы раздобрел, форменная рубашка на животе — пузырем.

Ивану Ивановичу участковый Кушнарук понравился.

«Мужик — себе на уме». Не глуп, не болтлив, но о жителях поселка все знает и, невзирая на свой относительно молодой возраст, — тридцать первый год, относится ко всем с «отцовской заботой».

— Дронина? Я же написал — положительная женщина, — рассказывал неторопливо он, мягко выговаривая букву «р». — Родилась в нашем поселке. Отец ее Семен Прокофьевич Солонцов — известный в прошлом шахтер. Дочь у нее — от первого мужа. Умер. Давно это было, лет восемнадцать-двадцать тому. От второго — сын. Спокойный парнишка — материн помощник. Мужа ее, Алексея Дронина, прихватило в шахте. Внезапный выброс. Пятый год пошел. Память мужа чтит: могилка ухожена, с ранней весны до поздней осени — цветы. Ну, а кто вдову осудит за то, что друга завела?

— Что вы о нем знаете? — поинтересовался Иван Иванович.

— Кличут Харитонычем, за глаза Дронина зовет его «мой хрыч». А фамилию доведаться не удосужился... В ориентировке про фамилии мужчин указаний не было, о женщинах — было.

«Он прав», — подумал Иван Иванович, который сам сочинял ориентировку.

— Что еще? Внешность? Возраст?

— Возраст — солидный, дедовский. Но и Дронина — пятый десяток дожевывает. Правда, говорят: малая собачка — до издоху щенок, а нашу директоршу приезжие ненароком могут величать девушкой. Харитоныч — на шахтерской пенсии, но старик еще при силе, работает не то нормировщиком, не то маркшейдером. Жену похоронил лет пятнадцать тому. Ездили с Дрониной как-то на кладбище. Две дочери замужем, живут своими домами.

— Где они познакомились? — «Не дай бог в кафе за общим столиком», — невольно подумал Иван Иванович.

— Не могу сказать, но ручаюсь за одно: не он ее нашел, а Дронина его себе по вкусу подобрала. Баба с норовом, не каждый угодит ей. Сватались наши с шахты, но давала им от ворот поворот.

— А вы этого Харитоныча видели?

— Разок, и то мельком. Идет — от прожитого гнется, словно несет котомку за плечами. Лысиной светит.

Помня, какую ошибку он допустил, не показав директору стретинского универмага Голубевой фотопортреты троицы, Иван Иванович теперь буквально не расставался с ними и готов был каждого встречного-поперечного спрашивать: «Случайно не знакомы?»

Старший лейтенант Кушнарук ни в одном из троих Харитоныча не признал.

— Я его видел мельком, со спины... Еще до ориентировки. Идет — шаркает ногами, сутулится. А эти — орлы... Правда, перья на них вороньи. Да и те общипанные.

— Почему вы обратили внимание именно на Дронину? — поинтересовался Иван Иванович.

— Ориентировка была, — пояснил участковый. — Приглядеться ко всем женщинам — работникам промтоварных магазинов, у которых за последние полгода завелась любовь. Вот и наша Дарья Семеновна...

— Дарья Семеновна! — вырвалось у Ивана Ивановича. — Говорите, сама себе в дочери годится?

— На ладошку хочется посадить и подержать. — Медлительный, подраздобревший участковый подставил широкую, огрубевшую от лопаты, ладонь. Полюбовался ею, будто там и в самом деле сидело премилое создание.

— А ее первого мужа, случайно, не Константином звали? Константин Помазанов...

— Во-во, он самый, — подтвердил, растягивая в щедрой улыбке пухлые губы, старший лейтенант. — Помер. Теперь-то я пригадал. Как вы сказали, так и пригадал. А то вертится в мозгах: «Маляров», а он — Помазанов, ну, стало быть, может мазать хаты...

Красноармейск — один из самых зеленых городов промышленного Донбасса. Город-сад. Таков впечатление создается еще и потому, что он состоит из шахтерских поселков, где царствует одноэтажная застройка. А возле каждого домика — садик, огород.

В Большой Советской Энциклопедии сказано: «Центр угольной промышленности, строительной индустрии. Крупный железнодорожный узел». К этому надо еще добавить, что через город проходит трасса Донецк-Днепропетровск, то есть в Красноармейск легко приехать и из него легко выбраться.

На картах гитлеровских генералов Красноармейск был обведен жирным черным кружком: отсюда открывались дороги к Славянску, Артемовску, а оттуда — на Ростов, к Дону, к Кавказу. В сорок первом году на подступах к Красноармейску стояли насмерть бойцы и командиры 383-й Шахтерской дивизии полковника Провалова, сдерживая натиск немецких танков и итальянской королевской конницы. В 1943 году здесь громила оккупантов знаменитая ныне Кантемировская дивизия, отсекая гитлеровцам пути отступления на Запорожье и Днепропетровск. На перекрестках здешних дорог часто встречаются белые обелиски — немые стражи нашего спокойствия. На площадях и окраинах горняцких поселков стоят застывшие в железобетоне и граните солдаты с автоматами.... И вот в таком сложном по географии, противоречивом по своей истории и уникальном в социологическом плане городе надо было отыскать дом, где мог иногда появляться сам или со своими друзьями человек, наверняка не прописанный там и неизвестно каким именем называвший себя. Правда, есть его фотокарточка. Есть и ориентировка: дом солидный. (По крайней мере, он должен был понравиться Дарье Семеновне, женщине, можно сказать, избалованной хорошими квартирными условиями: у нее-то дом — сказка! Игрушка!) Дом приобретен новым владельцем где-то на протяжении последних двух-трех лет — время, когда Дорошенко, отбыв срок, вышел на свободу. И еще — дом этот куплен на какое-то подставное лицо.

Кто может быть подставным лицом? Скорее всего, пожилая женщина. Одинокая, которой негде было приткнутся. Пенсия у нее если и есть, то невелика. Не исключено, что она в прошлом была связана с преступным миром и потому сознательно пошла на подлог, зная, с кем имеет дело. Возможен и другой вариант: привезли старушку из глухого села, поселили в шахтерском поселке, где она никого и ее никто не знает. Само собою, знакомиться ей с соседями запрещено: старухи — болтушки, не дай бог проговорится о «племяннике» или «сынке».

Впрочем, подставным лицом с такими же данными мог быть и старичок. Даже какой-нибудь бывший горняк, одинокий человек. Вместо того чтобы коротать остатки дней в доме престарелых, оказался на готовых харчах среди веселых, добрых людей.

Нельзя скидывать со счетов и молодую пару, у которой туго с жильем. Ей предложили как временный выход: «Поживите, пусть пока числится за вами». И супруги, ничего не подозревая, согласились: как же, нашлись добрые люди!

Проверяли всех, кто имел хоть какое-то отношение к купле-продаже дома или флигеля за последние три года. Никто из купивших-продавших, ни их соседи никогда Жору-Артиста и его дружков не видели и даже не подозревали о существовании таковых.

В горотделе собрали совещание «накоротке», — как говорил Строкун, — это значит, аппарат горотдела вместе с участковыми.

— Неужели мы, все вместе взятые, глупее одного вора-рецидивиста? — выступал Строкун на правах старшего. — Давайте пошевелим мозгами. Допустим, каждый из вас — Жора-Артист. Человеку за пятьдесят. Тяжело болен — цирроз печени, надо удалять поджелудочную. И задался человек целью: обеспечить свою немощную старость. Выбрал шахтерский городок, по донбасским меркам небольшой — всего на сто тысяч населения. Но пути подхода и отхода превосходные: железнодорожный узел — значит, масса всяких поездов, шоссе — междугородное сообщение круглые сутки. Как бы вы поступили на месте Дорошенко?

Поначалу собравшиеся помалкивали, в надежде, что за них все необходимое скажет начальство. Но приезжее начальство спрашивало не с тех, кто сидел за столом президиума, а с остальных, молчавших в зале.

Зашептались. И вот поднимается один участковый:

— Разрешите, товарищ полковник! Участковый инспектор лейтенант Кряж. Я бы на месте Жоры-Артиста не стал покупать дом. А, к примеру, доживает свой век старушенция, пенсии ей не хватает. И мы договариваемся: получи деньги, но напиши дарственную или завещание, чтобы все чин-чинарем. Бабуле оставляю комнатку. Она довольна, и я имею то, что хочу. Но все тихо-мирно... Есть у меня одна такая на примете.

Вот что значит коллективный разум! Бабули преклонного возраста, одинокие, имеющие приличные усадьбы в Красноармейске были взяты на учет лет пять тому. Прокатилась волна тяжких преступлений: старушек истязали, требуя, чтобы они отдали накопленное на похороны. Ивану Ивановичу довелось по долгу службы заниматься расследованием этих случаев. Он тогда обратил внимание ни такую деталь: все пострадавшие жили не в ладах со своими детьми. Времени свободного им не занимать, а мнимых (да и не мнимых) обид накопилось предостаточно. И вот сидит такая бабуля со своими сверстницами на лавочке и целый день перемывает косточки своей невестке, которая «испортила» ей сына — от родной матери отбила, да и сын — бессовестный, забыл, как родная мать последний кусок хлеба отдавала, на работе загибались, лишь бы купить ненаглядному магнитофон или радиолу.

«Они еще поклонятся мне, — многообещающе грозит бабуля. — Ничего им не отпишу. Уж лучше — на церковь или соседям. Попросишь, те и в аптеку за лекарством сходят, и хлебца из магазина принесут. Будет на что меня похоронить, да и так кое-что останется...»

От товарки — к соседке, от соседки — по всему поселку пошел гулять слух:

«Есть у Матвеевны деньжонки. А может, за долгие-то годы и золотишко насобирала».

Но откуда быть кладам у старой женщины! Все ее богатство — дом, которому давно нужен капитальный ремонт, да пенсия. Ну, сын или зять снабдят углем, помогут огород вскопать, картошку посадить и убрать — вот и все доходы. Пятерку в месяц откладывала Матвеевна на похороны. Да и то не всегда... Словом, спрятано у нее под матрасом 97 рублей.

А ночью являются два молодца.

«Отдай, бабка, гроши! Они тебе ни к чему. А похоронить — похоронят, не тужи!»

Денег у Матвеевны нет, и начинают «добрые молодцы» выжимать их из старухи.

Три года тому назад двоих любителей «бабулиных накоплений» взяли. Грабежи прекратились. Но с тех пор, уже по традиции, в Красноармейске участковые инспекторы уделяют одиноким пожилым женщинам внимание.

— Так кто у вас там, лейтенант, на примете?

— Скороходова Прасковья Мефодьевна, — отрапортовал волейбольного роста, чем-то смахивающий на дядю Степу из детской сказки Михалкова участковый инспектор Кряж. — Пенсия у нее — давнишняя, потому небольшая. Жила лет десять наша Мефодьевна соседской добротою. И сама была общительная старуха: кому ребенка понянчит, пока в детсаде карантин, кому дом постережет, пока хозяева в отпуске. И ее не забывали. А года полтора тому нашу Мефодьевну словно подменили, ну такая Баба-Яга стала! Злющая! Людей, словно кладбищенское привидение, избегает. Со старухами и такое случается. А с Мефодьевной произошло необычное: она вдруг разбогатела. Затеяла капитальный ремонт. И размахнулась тысяч на пять. Всю столярку поменяла, водяное отопление провела, полы перестелила, и забор обновила: поставила глухой, высокий, как в СИЗО, только без колючей проволоки.

— Вы у нее бывали? — поинтересовался Строкун.

— Набился однажды, — добродушно улыбнулся лейтенант. — Только теперь это сделать не так-то просто, к персидскому султану в гарем попасть, поди, легче, чем к Мефодьевне. Оглохла вконец, а запирается, словно в осажденной крепости. Надо полчаса стучать в дверь палкой.

Над добродушным рассказом участкового негромко подтрунивали сидевшие в зале: не бабуля, а клад. Может, ей американский миллионер, бывший любовник, состояние оставил? И не замужем? (Намекали, что лейтенант Кряж еще холостой). А он спокойно поясняет:

— Кладом интересовался, наследством тоже. Мефодьевна мне разъяснила: «Племянник у меня — клад. Отписала ему дом, вот и старается. Шахтер. В начальниках ходит».

«Все-таки «племянник»!» — с невольной радостью первооткрывателя подумал Иван Иванович. Для него лично это слово сразу все поставило на свое место.

— А «племянника» видели? — поинтересовался он.

— Никак нет, — признался лейтенант. — Приезжает редко. Любит повозиться в саду. Не было причины, товарищ майор.

— Выходит, что причина была, — возразил Строкун. — Только мы с вами, лейтенант, ее вовремя не почувствовали. Нарисовать план местности вокруг дома Скороходовой сможете?

— А как же! Мой участок, — с невольной обидой ответил долговязый лейтенант. — И план дома... Все честь честью.

На этом совещание «накоротке» закончилось. Строкун отпустил всех «покурить», но предупредил, что отлучаться нельзя.

Участковый рисовал схему и рассказывал:

— Дом старый, но обложен силикатным кирпичом: семь на девять. Три комнаты и кухня. Вход через коридорчик. Из кухни две двери: налево и прямо. Дальше еще одна комната, но я в ней не был. Двор и сад огорожены высоким забором из шахтерского горбыля. Ворота тюремные. Против них, за домом — гараж. Рядом — колонка. Вода, стало быть. Стена дома от дороги — глухая. На окнах — ставни.

Ивана Ивановича, в общем-то, опытного розыскника, всегда удивляли въедливость и дотошность, с которой Строкун знакомился с обстановкой.

Сколько ступенек на крыльце? Открываются ли на ночь форточки? Какие ставни? Всегда ли закупорено окно в кухне? Если ворота приоткрыты, видно ли с улицы колонку? По какой причине можно зайти во двор постороннему? Оказывается, нет такой причины, которая побудила бы сверхосторожную глухую бабулю не только кого-то впустить во двор, но и самой выйти из дому.

— Убеждена, что ее ограбят, убьют, так что к ней — никто, и она — ни к кому! — подытожил участковый.

— И все-таки причину, которая вывела бы Скороходову из дома, надо найти. Или придумать. Штурмом дом не возьмешь: двое вооруженных, которые будут отстреливаться. Не исключено, что есть автомат.

Стали думать и гадать.

— Закрыть воду! Вызовет слесаря...

— Когда? А если у нее запас на неделю?

— Проверить домовую книгу!

— Для этого сначала надо войти в дом и растолковать глухой, что ты хочешь...

— Почтальона с телеграммой.

— От кого? Совершенно одинокий человек. Папа Юля не дурак, почтальона встретит пулей.

Помня предупреждение, которое сделал Дорошенко: «Оборотень. Обязательно уйдет», и, зная, что Ходану терять нечего, Иван Иванович сказал Строкуну:

— Евгений Павлович, обычными мерами не обойтись. Неплохо бы пригласить пожарников с пеногасителями. В детстве мы выливали из норок мышей и сусликов.

Строкун улыбнулся: «Выливали сусликов...» А Кузьмакову давно дали кличку Суслик.

— Людей терять не имеем права, — согласился он. — И не будем! И без того достаточно жертв на совести Папы Юли. Но в любом случае нужно вывести хозяйку из дома и воспользоваться открытой дверью.

Вновь перебирали возможные варианты. И вот, просматривая схему усадьбы Скороходовой, Строкун обратил внимание на расположение построек в соседнем дворе.

— Что за сарайчик по ту сторону забора от скороходовского гаража?

— Сарай как сарай, — ответил участковый. — Когда-то в нем держали нутрий. А теперь — два десятка кур.

— Куры! — обрадовался Строкун. — Историки утверждают, что гуси спасли Рим. А мы используем кур. Что вы, лейтенант, можете сказать о хозяевах?

Участковый растерялся, поскреб пятерней затылок:

— Илья Прохоренко — проходчик. Мужик солидный, из малопьющих. Жена его Елена Кирилловна — домохозяйка, — не очень уверенно сказал Кряж, будто в чем-то сомневался. — Трое мальчишек, — продолжал он. — Сорванцы! Известные всем поселковым собакам, кошкам и курам.

— Это как раз то, что нужно! — обрадовался Строкун. — Ну а как Елена Кирилловна? Что-то вы, лейтенант, замялись, поминая ее имя. Можно с ней поговорить откровенно?

Участковый призадумался.

— Смотря на какую тему, товарищ полковник. Баба она крикливая, по этой части крупный специалист. Но, в общем, не зловредная: сегодня на тебя нашумит, а завтра первой скажет «здравствуйте».

— А в каких отношениях со Скороходовой?

— В былые времена у Мефодьевны весь поселок ходил во внуках, внучках и сыночках-доченьках. А теперь — черт ей брат, сатана — сват. Словом, не знаю.

— Крикливые да незлопамятные — они справедливые. Поехали на переговоры к Елене Кирилловне, — решил Строкун. — И вот еще что: нужна машина. Грузовая. Из здешних, которую знает весь район. Она отвлечет на себя внимание обитателей дома, а группа захвата в это время одолеет забор.

— Найдем! — заверил участковый. — В ОРСе.

— Чтобы «сломалась» как раз напротив дома Скороходовой.

— Сломается, — заверил Кряж. — Чего проще! А в какое время?

Время... В какое время произвести захват? Практика свидетельствует: удобнее всего на рассвете, когда мир только просыпается. Летнее солнце еще не оторвалось от горизонта, пламенеет огромной лепешкой, — такие выпекают «на пробу» мартеновцы. Но пернатый мир уже играет утреннюю побудку. В это время даже самые бдительные покоряются сну, утренней неге.

Но имея дело с Папой Юлей, надо было все крутить «не по правилам», то есть рассчитывать только на неожиданность.

— Брать будем перед вечером, — решил Строкун, — когда нас не ждут.

Иван Иванович вернулся в горотдел.

— Мы в поисках Папы Юли подняли на ноги милицию всей республики, заодно ростовчан и краснодарцев, а он провел ночь в самом надежном месте — в кабинете председателя горисполкома под бдительной охраной милиции.

— Ловок и хитер! — согласился Строкун.

О мотороллере «Вятка» практически ничего нового узнать не удалось. Его угнали от подъезда. Хозяин жил в пятиэтажном доме на третьем этаже. Все лето держал мотороллер у входных дверей. Сын отправился в гости, поэтому на отсутствие мотороллера отец не обратил внимания.

Строкун со своим заданием справился успешнее: оба грабителя уже сидели в комнате задержанных, а два чемодана — вещественные доказательства — находились у следователя, который принял «дело к производству». Два пьяных ремесленника... Один из них — дальний родственник пострадавших. Вооружились пластмассовыми детскими пистолетами, натянули на физиономии черные капроновые чулки... Все, как в заграничных фильмах об американских ковбоях...

Обменялись мнениями. Выслушав Ивана Ивановича, Строкун подытожил:

— С фирменной папкой в руках и документами горисполкома Папа Юля сойдет за самого солидного командировочного! Срочно дать ориентировку по папке!..

Но напрашивались два взаимоисключающие друг друга вывода. Если Папа Юля имеет отношение к пропаже мотороллера (а украли его вечером, часов около девятнадцати), то отпадает версия, что Папа Юля проник в помещение горсовета в то время, когда туда свободно заходили посетители, до семнадцати часов.

При каких обстоятельствах Папа Юля мог незаметно покинуть здание исполкома? Когда на улице появились первые прохожие: после шести утра. Как именно? Предположим, через окно в туалете второго этажа. Кстати, оно оказалось не закрытым. А внизу — асфальт, так что никаких следов.

По всем каналам розыска пошла очередная ориентировка: человек старше пятидесяти лет. Решительный, ловкий, вооружен. С широкими, покатыми плечами. Ходит вперевалочку, покачиваясь из стороны в сторону. Глаза — карие, с пронзительным, злым или настороженным взглядом. Брови густые, темные. Возможно, имеет при себе папку красного цвета с тисненым «золотым» гербом и словом «Исполком».

Поиск опасного преступника продолжался...

Ивану Ивановичу было ясно, что оставаться в Красноармейске бессмысленно. Пусть тут работают ребята из горотдела, а им со Строкуном пора возвращаться в Донецк: может быть, свидание Кузьмакова с Дорошенко прольет какой-то свет.

Они уже собрались было в дорогу, когда позвонили транспортники, так называют в обиходе работников железнодорожной милиции.

— Может, заинтересуетесь? — сказал дежурный по отделению милиции «Станция Красноармейское». — Наши ребята передали из Чаплино. Там при странных обстоятельствах отстал от пассажирского поезда Киев — Адлер некий Тарануха Богдан Васильевич, инженер Киевского треста «Буруголь». После вчерашних проводов ему необходимо было опохмелиться. Поезд — дополнительный, вагона-ресторана нет, в пристанционных буфетах крепких напитков не продают, и Тарануха решил поискать необходимое за пределами железнодорожной станции. В Чаплино он выскочил на перрон в пижаме, в брюках и в тапочках. Встретил солидного мужчину в легком коричневом костюме и спросил, нельзя ли здесь где-нибудь по соседству разжиться бутылочкой. Солидный мужчина ответил, что время еще «не водочное», в магазинах — с одиннадцати, но если страждущий не побрезгует самогоночкой, то можно дать адрес: тут рядом.

Солидный мужчина вывел Тарануху на привокзальную площадь, указал улицу, пояснил: «Второй дом направо, во двор заходите смело, и стучите в окно. Скажите: «Иван Иванович прислал». Продукт — первосортный, горит на пальце». Солидный человек даже радушно как-то полуобнял гражданина Тарануху и пожелал ему ни пуха, ни пера, ни волос, ни шерсти.

Тарануха во двор вошел по указанному адресу, начал шарить по карманам брюк и обнаружил, что у него исчез бумажник, в котором было «все-все»: аккредитив на шестьсот рублей, документы, путевка в санаторий и наличные. Тарануха бросился было к воротам, назад, но у порога сидела, оскалив зубы, огромная собака. Тарануха рассказывал ей, что бумажник, видимо, выпал в вагоне, ему надо спешить, иначе поезд уйдет. Но собака была неумолима.

Промаялся с час, пока из дома не вышла старуха. Она оказалась совершенно глухой. Тарануха начал было объяснять ей свою беду, старуха, увидев, в чем он одет, махнула рукой, увела собаку в дом и тем самым освободила его.

Прибежал гражданин Тарануха к начальнику вокзала, поведал свою печальную повесть. Рассказывая, как над ним подшутили, возмущался: «Такой солидный, с папкой в руках! Скажите, Иван Иванович прислал!»

Дело осложнилось тем, что гражданин Тарануха не помнил ни номера своего вагона, ни места. «Симпатичная проводница... Такая кругленькая... Говорят, летом проводниками ездят студенты: у них не то практика, не то подрабатывают». А место свое он уступил старушке.

Сначала дежурный милиции станции Чаплино не принял всерьез болтовню пьяного: оформил заявление об утере инженером киевского треста «Буруголь» Таранухой Б. В. бумажника с документами и аккредитивом. Но затем пришла ориентировка: разыскивается опасный преступник, который, возможно, имеет при себе красную папку с тисненым «золотым» гербом и словом «Исполком». Стал дежурный сопоставлять факты. Послал одного из своих помощников проверить «самогонный адрес», опросил более детально гражданина Тарануху. Богдан Васильевич еще раз подтвердил, что в руках человека, который так его разыграл, была красная папка.

Дежурный по отделению милиции «Станция Красноармейское», передавший это сообщение, предупредил:

— Пока суд да дело, я, на всякий случай, дал бригадиру поезда телеграмму со своей ориентировкой.

Строкун был благодарен ему за инициативу:

— Подам рапорт, чтобы вас ко Дню милиции за бдительность поощрили ценным подарком!

— Он! Объявился! — радовался Строкун, колеся по кабинету, как мальчишка, получивший аттестат зрелости. — Сам, родненький, к нам идет!

Но Иван Иванович усомнился:

— Вырвавшись за пределы области (Чаплино — это уже Днепропетровская), Папа Юля должен удаляться от Донбасса с космической скоростью. Деньги есть, документы есть, кати куда хочешь.

— Э-э, сказали мы с Иваном Ивановичем! — запротестовал Строкун. — Тонкий расчет! Вариант с председательским кабинетом: быть там, где меньше всего тебя ждут. Но на повторении ловкого приема мы тебя, Папа Юля, и подловим!

Пассажирский поезд «Киев — Адлер» в это время находился в пути. После Чаплино он миновал Рубежное, пересек границу Донбасса, миновал Красноармейск и сейчас был на подходе к Ясиноватой — крупному железнодорожному узлу в двенадцати километрах от Донецка. В Донецк этот поезд не заходит. Но от Ясиноватой — каждые пять минут идет автобус. Ловят пассажиров таксисты, не прочь подработать на «дальнем рейсе» и частники.

— Папа Юля — мужик ушлый, — приводил свои доводы Строкун. — Он догадывается, что на него объявлен розыск, а значит, все дороги и вокзалы перекрыты, так что будет держаться поезда, как вошь за кожух. Если в бумажнике Таранухи был билет, что вероятнее всего, то едет себе Папа Юля спокойненько в каком-нибудь вагоне, не претендуя на место Богдана Васильевича...

Строкун позвонил в Донецк, доложил генералу обстановку: поезд, можно сказать, уже в Ясиноватой, а они с майором Орачем в семидесяти двух километрах.

Генерал понял его с полуслова:

— Поручим это транспортникам, портрет Папы Юли у них есть. А вы проверьте еще раз, нет ли ошибок в предположении.

Ошибки не было. Минут через пятнадцать дежурный по отделению транспортной милиции «Станция Красноармейское» лейтенант Овсянников доложил Строкуну:

— Товарищ полковник, бригадир поезда сообщил, что приметы сходятся: коричневый костюм, украинская сорочка. Играет в преферанс с военными в четвертом купе мягкого вагона. Красная папка с гербом и словом «Исполком» лежит на верхней полке. Какие будут указания?

— Где поезд?

— В Ясиноватой. Через две минуты отходит.

— Черт подери! — вырвалось у Ивана Ивановича, который слушал этот разговор Строкуна с дежурным по отделению транспортной милиции. — Где следующая остановка?

— Две минуты в Землянках, Криничную минает, затем на три минуты в Ханжонково, шесть минут — в Харцызске и десять в Иловайске...

— Звоните по линии — пусть снимают. Предупредите, что чутье на опасность у этого любителя преферанса — крысиное. Вооружен. А я доложу генералу.

Генерал распорядился:

— На Харцызск! Вместе с Орачем. Связь по рации. Транспортники уже в деле.

Шофер Строкуна, сержант милиции, с которым они не расставались уже пятнадцатый год, был человек спокойный, из тех, которые никогда не спешат, но и не опаздывают. Не любил он, когда красная строчка спидометра перетягивала за цифру 100. Но если надо! Чувство «надо» было у него развито, как у хорошего кадрового милиционера.

На спидометре — 140. Строкун дует в микрофон и предупреждает машины, идущие впереди:

— «Волга» семнадцать-двадцать! Освободите дорогу оперативной машине.

Семьдесят километров до Донецка — за сорок минут. Впрочем, чему удивляться: шоссе отличное, встречных машин мало.

Иван Иванович, сидевший на заднем сидении, думал о Папе Юле... Ходан... Гришка Ходан, земляк, сосед, сын близкого и любимого человека — Филиппа Авдеевича, родной отец Сани... Полицай, палач, убийца, опытнейший преступник, который развратил не одну душу, сделав из доверчивых мальчишек сусликов, артистов...

С того дня, когда он ушел на фронт, Иван Иванович мечтал о встрече с Ходаном. Теперь она реальна. Сколько осталось до нее? Час?.. Два?.. Каков Ходан с виду? Наверное, уже старик... Что ему скажет Иван Иванович? Может, и ничего, кроме того, что требует протокол. Встреча будет короткой, Ходана у милиции заберут органы госбезопасности, помогут ему «вспомнить», с кем он расстреливал людей во дворе благодатненской школы. А там, глядишь, и другие дела всплывут.

Не было у Ивана Ивановича личной ненависти к Ходану, этакого страстного желания, ну если не задушить собственными руками, то хотя бы требовать привселюдной казни через повешение. Его чувства были сложнее и проще: «Одной поганью будет меньше...»

Запищала, зашипела рация. Голос генерала сообщил:

— «Десятый»! Я — «первый». Отзовись!»

— «Десятый» слушает! — ответил Строкун.

И хотя не было сказано ни одного слова, чутье подсказывало Ивану Ивановичу — ЧП. Голос у генерала был необычный, слишком суховатый.

— На перегоне Ясиноватая — Харцызск Папа Юля спрыгнул с поезда. Где именно — точно не известно. Оцепляем район, выводим все службы. Вы там где-то близко. Организуйте поиск.

Он не сказал: «Срочно! Приказываю». Голос ровный, внешне спокойный, правда, без привычной теплоты. Но те, кто знал генерала, прекрасно понимали, сколько горечи скрывает это внешнее хладнокровие. «Неужели снова ушел?!»

Позже стало известно... В купе, где группа военных играла в преферанс (к ним в компанию пристал и «бывший фронтовик», председатель сельского райисполкома, как себя отрекомендовал Папа Юля), заглянул переодетый оперативник — убедиться, что «гость» на месте. Папа Юля мгновенно сориентировался. Положил на столик карты, сказал: «Минуточку» — и вышел. Вот и все. Человек исчез — испарился, сквозь землю провалился.

На прочесывание придорожных посадок вышло две группы. Одна отправилась вдоль правой посадки — по ходу поезда, вторая — по левой. Надо было определить место, где Папа Юля выпрыгнул. Он, конечно, уже ушел от полотна железной дороги в сторону, но в какую? Посадка — это густые заросли акации, бересклета, тополя и ясеня, укрыться в них не так уж трудно.

Пришлось брать под контроль участок шириною километров десять. Милицейская машина высадила патруль и уехала вперед, туда, куда должны были выйти люди после операции.

В одном месте под откосом железнодорожной насыпи, ближе к опушке, собака нашла темно-коричневую мужскую туфлю сорок первого размера. Хорошая туфля. Как она могла попасть сюда? Где ее пара? Кто ее хозяин? Папа Юля, потерявший туфлю во время прыжка?

На насыпи осталась свежая осыпь гравия.

Собаке дали понюхать туфлю, и она взяла след: залаяла, натянула поводок и побежала, да так прытко, что довелось умерить ее пыл: густая посадка затрудняла движение, и люди не могли успеть за юрким четвероногим разведчиком. Собака злилась, рвала поводок, поскуливала, всем своим видом выражая нетерпение. И тогда ее спустили, а сами вышли из посадки и побежали по опушке.

Вот посадка кончилась, собака вырвалась на проселочную дорогу, уходившую вглубь кукурузного поля, и заскулила. Она нюхала землю, тревожно металась то в одну, то в другую сторону. Потом села в прибитую когда-то дождями и не раскатанную пока придорожную пыль, завыла от досады.

Здесь поисковую группу должна была ждать милицейская машина. Но она куда-то ушла, оставив лишь след на проселочной дороге (разворачивалась; заехала на поле).

Капитан, командир группы, обругал водителя, молодого парня, за непослушание. В милицейской службе так: велено ждать — жди, даже если тебе это кажется бессмысленным, жди, сколько надо: час, день, сутки, неделю.

Шофер с машиной непосредственного участия в прочесывании посадок не принимал, но он был одним из звеньев. А может быть, именно здесь Папа Юля и ушел от облавы.

Уставшие и злые на неудачу, на водителя, который их, в общем-то, подвел, люди потопали дальше, но собака след потеряла и вновь взять его не смогла.

Неудача постигла и вторую группу, которая вела поиск по левую сторону железнодорожного полотна.

Доложили обстановку генералу и... о происшествии: шофер самовольно уехал, можно сказать, с поста...

Иван Иванович со Строкуном были в дороге, когда услыхали по рации это сообщение. Генерал спросил:

— Евгений Павлович, ваше мнение?

Тот задумался, а Иван Иванович заключил:

— Папа Юля ушел от облавы... на милицейской машине. Мы его ищем здесь, а он...

Иван Иванович представил себе, как это могло произойти. Дремал в машине молодой водитель. Вдруг выходит из посадки человек. Солидный, пиджачок на руке. Прогуливался, поустал. В украинской косоворотке нараспашку. Во второй руке — букетик полевых цветов. Улыбается. Водитель (если, конечно, не проспал) увидел его. А тот доброжелательно: «Что, дружок, начальство в посадочке развлекается, а тебя на ветру выставили? Вот она, солдатская служба». А сам все ближе и ближе подходит. Водитель невооружен. Что он мог сделать против опытного, матерого преступника? Откуда ему знать, что это именно тот, кого ищут? Перед ним мирно настроенный, улыбающийся дедуля. Возможно, даже с орденскими колодками.

Но если бы водитель и догадался, что перед ним Папа Юля, что ему делать? Схватиться за гаечный ключ? Папа Юля — профессионал... Подошел и мотнул растерявшегося молоденького паренька...

Как был прав Жора-Артист, давая характеристику Папе Юле: «В замочную скважину табачным дымом выйдет!»

Иван Иванович ждал, что генерал устроит по рации разгон капитану, командиру группы поиска, но тот лишь отдал распоряжение:

— Продолжайте прочесывать местность. Не теряйте надежды.

Тут же работникам ГАИ было приказано: поднять в воздух все четыре вертолета. Надо во что бы то ни стало обнаружить милицейскую машину-фургон типа «Нива», оранжевого цвета.

Сколько времени было в распоряжении Папы Юли? Час? Два? Когда он вышел из посадки к машине и облапошил простофилю-водителя?

Харцызск — узел шоссейных дорог. Отсюда путь через знаменитый город цементников Амвросиевку на Таганрог. Но Таганрог — западня, от него дорога только на Ростов. Но от Харцызска идет шоссе и в Ворошиловградскую область. А в сорока километрах и Донецк, город, который со своими шахтерскими поселками-спутниками не уступает по площади Москве. И затеряться умеющему маскироваться человеку в миллионном городе — пара пустяков.

Так куда же подался Папа Юля? На этот вопрос должна была ответить... милицейская машина оранжевого цвета.

...Ее обнаружили в 17.43 в районе Старобешево... «Нива» стояла в густой посадке, ее туда загнали так ловко, что сверху, с вертолета, заметить было невозможно. Помог случай: рыбаки, облюбовавшие местное водохранилище при электростанции, увидели машину в кустах. Подошли, осмотрели. В салоне на полу лежал убитый водитель, молодой парнишка в милицейской форме...

Старобешево в 40 километрах от Донецка. Вот куда подался Папа Юля.

Местные органы правопорядка продолжали контролировать перекрестки дорог, вокзалы, прочесывали еще и еще раз посадки, проверяли все машины кряду, заглядывали в багажники: искали солидного мужчину — за пятьдесят лет, с карими сердитыми глазами. Остальное: одежда, походка, внешность — могли быть самые различные: лысый или кучерявый, блондин, шатен, рыжий. С бородой и без...

Но основное внимание все же было уделено Донецку. Подняли на ноги службу ДНД, снабдив опорные пункты народной дружины словесным портретом Папы Юли и фотокарточкой, сделанной с рисунка, выполненного по описанию Сани. Дворники и члены домкомов ходили по квартирам: нет ли гостей?.. По улицам барражировали патрульные машины.

Иван Иванович не сомневался: Папа Юля вынырнет. Обязательно! Они со Строкуном объезжали один за другим шахтерские поселки, внимательно присматривались к прохожим.

В 20.42 заворчала рация, и взволнованный хриплый голос, перекрываемый радиопомехами, начал вызвать управление.

— «Родина»! «Родина»! Я — «двадцать седьмой». Доложите первому: полчаса тому в районе Смолянки неизвестный выстрелом в спину тяжело ранил какого-то парня. Стрелявший скрылся, раненого повезли в травматологию. Состояние тяжелое, потерял много крови. Документов при раненом нет, личность пока установить не удалось.

Строкун приказал шоферу:

— На Смолянку!

Машина сделала крутой разворот — заныли скаты от перекоса и перегруза.

Иваном Ивановичем вдруг овладело предчувствие беды. Так бывало на фронте: будто бы тихо, ночь светлая, не таит в себе опасность. А он поднимет заряжающего, идет к пушке, открывает ящик, в котором лежат тускло поблескивающие снаряды. Доверительно оботрет ладонью холодную, жесткую головку, и вновь положит на прежнее место.

«Да ты что, старшой?» — скажет недовольно полусонный заряжающий.

«Ничего... Так, что-то тревожно...»

Но однажды, впрочем, не однажды, а раза три, такая обеспокоенность спасала жизнь и ему, и расчету. У артиллериста-истребителя танков в распоряжении одно мгновение, за которое расчет должен успеть зарядить пушку, прицелиться и выстрелить. Причем без промаха. Второго мгновения мчащийся на скорости танк не даст: он либо расстреляет тебя, либо раздавит. Ивану Ивановичу и его расчету везло всю войну.

А что теперь породило тревогу? Саня как-то сказал: «Розыскник — сродни ищейке», имея в виду чутье преследователя. Саня, видимо, был прав: чувство, с каким гончая бросается за появившейся лисой...

И все-таки, откуда тревога? Сердце отдает в ушах, словно в тебе молотобоец клепает огромный котел: б-у-ух! Бу-ух!!

Кто-то выстрелил в неизвестного и скрылся.

Строкун глянул на изменившегося в лице Ивана Ивановича и приказал водителю:

— В травматологию...

Именно туда «скорая помощь» повезла не приходившего в сознание раненого.

Иван Иванович ворвался в санпропускник. Врача не было, только медсестра. Он показал ей удостоверение личности и потребовал:

— К вам привезли раненного выстрелом в спину. Я должен его видеть.

Но медсестра ничего толком не могла сказать:

— Я вызову дежурного врача...

И потекло бесконечное время. Жди! Терзайся! Надейся и отчаивайся! Верь в удачу и умирай от горя!

— Как он выглядит? Сколько ему лет? — добивался Иван Иванович хоть какой-то определенности.

Наконец пришел врач, в белом халате, в белом колпаке. При виде его Иван Иванович сразу сник, растерялся.

— Мы из розыска, — представился полковник Строкун. — Нам нужны сведения о раненном в спину.

— Ничего утешительного сказать не могу, — ответил врач. — Состояние тяжелое: три стреляные раны. Задето легкое, а может быть, и сердце. Его готовят к операции.

— Я должен его увидеть! — потребовал Иван Иванович.

— Это невозможно, — пояснил врач. — Я же сказал: его готовят к операции.

— Разговор идет о вопросе государственной важности, — пояснил Строкун.

Врач был неумолим:

— В этих стенах нет более важного государственного вопроса, чем спасти человеку жизнь.

— Пригласите заведующего отделением, — настаивал Евгений Павлович. — Скажите, что его просит полковник Строкун.

— Доцент будет ассистировать профессору, они оба моются, — стоял на своем врач. — Позвоните или зайдите часа через два-три.

— Покажите его одежду, — наконец нашел Иван Иванович выход из положения.

Врач согласился:

— Проводите сотрудников милиции к сестре-хозяйке, — сказал он дежурной.

Помеченная пулями со спины — три дырки, располосованная ножом, когда ее снимали, ставшая похожей на брезентовую робу от почерневшей запекшейся крови куртка... Санина! Он привез ее из байкальской командировки, купил в магазинчике глухого поселка какого-то леспромхоза два года тому, и не снимал ни летом, ни зимой.

Иван Иванович бессмысленно смотрел на три дырки и не хотел понимать, что они обозначают. Он просовывал в них дрожащие пальцы. Белые, смертельно-белые на серо-черном фоне. А в коленях — ослабляющая мышцы дрожь. А в глазах алый, цвета пылающих по обочине поля маков, туман.

Он молча упрятал Санины носки в туфли. Сверху положил майку. Все это замотал в брюки. Только для окровавленной куртки не было места. Не знал, куда ее деть, как с ней обращаться. Оставить? Забрать с собою? Бережно, как простреленное знамя, прижал ее к груди и пошел.

— А расписаться! — крикнула сестра-хозяйка.

— Я распишусь, — успокоил ее Строкун.

Когда они сели в машину, он спросил друга:

— Может, домой?

— На Смолянку, — потребовал Иван Иванович.

Он хотел видеть то место, где Гришка Ходан стрелял в своего сына, в Саню...

Небольшой старый поселок двухэтажных, сработанных из необожженного кирпича домов, вскарабкавшихся на невысокие фундаменты из серого плитняка. Такие дома ставили наспех впервые дни после освобождения города от оккупации.

В них, как и в бараках, не было коммунальных удобств: вода — колонка во дворе, туалет — в конце двора. Тут же при нем — железобетонный ларь для мусора.

Дома, родившиеся в середине сороковых годов, давали приют тем, кто возвращался в город из далекой эвакуации: из Нижнего Тагила, из Кузбасса... Старожилы края, коренники. Они восстанавливали взорванные заводы и затопленные шахты. Город рос, хорошел, расцветал. Поднимались кварталы девяти- и шестнадцатиэтажных домов со всеми коммунальными услугами; горячая вода, мусоропровод, лифт, телефоны, лоджии — спасительницы от летней духоты и жары. Зеленели парки, пламенели розами бульвары. (Донецк получил диплом Гран-При как самый красивый и благоустроенный город среди промышленных городов Европы).

А здесь, в этом поселке, за годы, прошедшие после войны, ничего не изменилось: разве что люди постарели и дома обветшали. Было решение горисполкома — снести поселки, переселить жителей в новые дома, Но разве согласятся пенсионеры — рабочая гордость края — покинуть дорогие их сердцу старые пепелища, где у них были сараюшки с пятком кур-квохтуш, аккуратно несущих по три яйца в день, крохотные садики, грядочка огорода! «Да без нее, без этой грядочки-кормилицы, мы бы все с голоду подохли! И в годы войны покопаться весной в парующей, просыпающейся от зимней спячки земле, ходить ни свет, ни заря слушать, как гудит пчелка и прочая комаха в кипени вишневого белоцветья, млеть от удовольствия видя, как проклевывается росточек редиски, сорвать тугой померанцевый помидор, пахнущий солнцем, полевыми просторами, степным ветром, и сказать заскочившему на часок сыну и внукам: «В магазине таких не купишь».

Словом, земля, клочок-крохотулечка, с которой ты за прожитые годы сроднился, как с матерью твоих детей. Она, может быть, единственная, помнит твою молодость, твою славу, когда ты варил металл, сокрушал глубинные пласты, добывая уголек — хлеб для промышленности, когда тебя называли по имени-отчеству (а сейчас только Иваныч, Харитоныч, Николаич...), когда о тебе писали газеты, которые уже порыжели, перетерлись на сгибах.

Старожилы таких поселков старели, молодежь, поднявшись на крыло, уходила от родителей, получала квартиры с газом, с отоплением, с ванной... А старики оставались коротать недожитое.

В конце двора, застроенного сараюшками и гаражами, ютилось тщательно выбеленное известью и слегка порыжевшее от времени строеньице с плешивыми стенами, с которых «блинами» сползала штукатурка.

Здесь!..

Никого из работников милиции уже не было: сделали свое дело и ушли. Но любопытные остались. На поселке все друг другу были кумовья, сваты, братушки, все — в родстве... И вот — такое происшествие!

Его продолжали обсуждать. Нашлись и очевидцы, их доверчиво слушали, ахали и удивлялись.

Иван Иванович и Строкун остановились позади толпы, в кругу которой, яростно жестикулируя руками, выступала полная, рыхлая старуха лет шестидесяти пяти, в пестром кухонном халате, стоптанных войлочных тапочках на босу ногу.

— Гляжу это я из окна: заходит в сортир мужчина. Не из наших: такой представительный. Профессор — не профессор. С «дипломатом» в руках, в очках от солнца... А за ним из-за угла огурчанского сарая выглядывает парень. Тоже симпатичный, в заграничной куртке, волосы, как у артиста, — по плечи. На цыганенка смахивает. Я, грешным делом, решила, что он на портфель или на кошелек того профессора зарится. Ну, думаю, я тебе сейчас! И окно уже открыла, закричать хотела. А парень хвать доску, что лежала под огурчанским сараем, и к нашему сортиру. Дверь доскою подпер и еще спиной на нее навалился. Что у них там было потом, не ведаю. Я и выстрелов не слыхала. Только вижу: парень по доске сполз на землю. А профессор выходит через... дамское отделение. Огляделся, перышки почистил и — как ни в чем не бывало, пошел прочь. А парень не поднимается. Мне его толком не видно: за стенку сполз, но голова — наружу: по земле трется, трется. Я сообразила, что дело нечистое, — и к парню. А он весь в кровище! Ужас-то какой!

Строкун решительно вошел в круг любопытных. Представился рассказчице и показал ей фотокарточки троицы, которые последнее время носил при себе:

— На кого-нибудь ваш «профессор» похож?

Женщина растерялась, хлопает выпуклыми глазами.

— Не знаю... даже на кого... Этот, — показала она на фотографию Папы Юли, — с бородой. А профессор — гладенький, — провела она рукой по своей щеке, — хоть под венец веди. А ваш-то — бирюк бирюком... А профессор — человек из себя интеллигентный.

И все-таки Иван Иванович не сомневался: в Саню стрелял Ходан. Некому больше.

Строкун поспешил к машине, надо было передать по рации новые данные о внешности Папы Юли.

Ивана Ивановича тянуло к месту, где стреляли в Саню.

Закоулочек — типичный для всех общественных сортиров. Вдоль оградительной стенки лежала тяжелая доска.

Иван Иванович с тупым недоумением взирал на крашенные много лет тому назад красной охрой двери. Три дырки с щербинками... Как в замшевой куртке Сани... В плотном свежем дереве пули просто «просверлили» бы себе ходы, а здесь, в пересохшем, потерявшем структуру, — выщербили. Жило в Иване Ивановиче мучительное желание прикоснуться к дыркам, потрогать их пальцем. Ему казалось, что они должны быть горячими...

Как же пересеклись пути Ходана и Сани? Может быть, случайно увидел на улице и узнал в «профессоре» с модным портфелем-«дипломатом» Ходана. Сколько он следил за хитрым, осторожным преступником, пока не очутился здесь, в старом, отжившем свой век, рабочем поселке?

Он понимал, что если Ходан скроется из вида, то уйдет. «Запер...» А что он еще мог сделать? Надеялся, что Ходан в ловушке.

...Три дырки в старых досках... Их можно потрогать пальцем.

Приехал генерал. Подошел к Ивану Ивановичу, стоявшему чуть поодаль от места происшествия, взял майора Орача под руку и повел за собой:

— Тут теперь обойдутся без нас... Евгений Павлович справится, — сказал он мягко, открывая заднюю дверцу своей машины. Пропустил Ивана Ивановича, сел рядом: — Будем надеяться на руки чудо-профессора и счастливую судьбу.

«Чудо-профессор... Счастливая судьба...» — как горное, сочное эхо, неоднократно повторяющееся, звучало в голове Ивана Ивановича. Но эти звуки не касались его боли, его раздумий, они словно рикошетили.

— Выйти один на один с Папой Юлей — не каждый вооруженный решился бы, — похвалил генерал отчаянную храбрость Сани. — Геройский у вас сын, Иван Иванович.

— Нет, не геройский, — возразил тот. — Саня знал, с кем имеет дело. Он просто не мог поступить иначе.

— Не мог... А мы-то своих все: «Дети да дети!» — в раздумье проговорил генерал. — Паспорт вручаем: «ребенок». В армию сына провожаем: «дитя». Но дело не в годах, а в гражданской зрелости. Сколько, Иван Иванович, вам было, когда вы первый фашистский танк подбили?

— Восемнадцатый шел. Совершеннолетие свое я отмечал на огневой. Мы сопровождали пехоту. Оторвались от полка... Из четырех пушек в батарее уцелела одна моя. И вдруг приходит комсорг полка. Как он нас разыскал? Мы километров пятнадцать в тот день отмахали. И все с боями. Приносит баклажку спирта, в «сидоре» за плечами — хлеб и консервы. Удивил всех: комсорг полка принялся за старшинские обязанности! Сели поужинать — голодные, словно месяц крошки хлеба во рту не было. Комсорг спирт по кружкам разлил: «За именинника! Вашему сержанту сегодня восемнадцать!» А я и забыл об этом...

Рабочий город уже отходил ко сну, чтобы завтра рань-ранью вновь встать на трудовую вахту (которая, кстати сказать, не прекращалась и ночью). Улицы опустели. Ртутные фонари-светильники отгородили невидимой крышей город от неба. Где-то там, вверху, было царство тьмы, за которым начиналось владение звезд и молодой луны, катившейся светлым мячом...

Безлюдны в эту пору улицы Донецка. В Киеве, в Москве — десять часов вечера — это начало «второй половины суток», когда заполняются кафе и под ресторанами выстраиваются очереди, начинается суета возле театров, заканчивающих свои спектакли...

Черная «Волга» с «козырными» номерами обогнула площадь, словно сделала почетный круг возле памятника Дзержинскому, попрыгала по тесаной брусчатке, которой в давние времена вымостили трамвайный путь, обнимавший здание управления цепкими объятиями, и остановилась у подъезда.

— Зайдем ко мне, подождем развития событий.

Они поднялись в кабинет.

Ивана Ивановича трясло, это уже начали сдавать нервы.

— Угощу-ка я тебя, Иван Иванович, чаем, — доверительно обращаясь к подчиненному на «ты», сказал генерал.

Он открыл дверцу большого шкафа-стенки. Там, на полочке, стоял самовар и посуда. Генерал воткнул вилку в штепсель, взял две небольшие чашечки на блюдечках, поставил их на столик, примыкавший к письменному.

— Заварим по японскому рецепту... Я не поклонник кофе. А вот чаек!..

Впрочем, кто в управлении не знал слабости генерала!

Увидев состояние майора Орача, которого трясло, словно бы начинался приступ желтой лихорадки, он сказал:

— Э-э, как мы раскисли!

Самовар уже посвистывал.

В это время зашипела стоявшая на телефонном коммутаторе рация, и хриплый голос взволнованно сообщил:

— Двадцать минут тому назад угнали серую «Волгу»-24, номер 19-56.

— Товарищ генерал, это он! — воскликнул Иван Иванович.

— И я так думаю. — Генерал взял трубку рации и включился в разговор: — Всем постам ГАИ: задержать машину «Волга» серого цвета с номерными знаками 19-56. В машине, по всей вероятности, один человек. Вооружен. — Отдав распоряжения, генерал, как бы подводя итог, сказал: «Это уже все!»

Иван Иванович мысленно согласился: «Да, на сей раз Гришке не уйти... Если только ему не поможет надвигающаяся ночь».

С момента начала хирургической операции прошло уже более трех часов. Надо было позвонить, справиться о состоянии Сани. Но Иван Иванович не звонил: не потому, что неудобно было сделать это при генерале, а просто... боялся. Пока он ничего не знал, а значит, мог на что-то надеяться. Три тяжелых ранения, одно — сквозное, в легкое... Но у профессора — руки волшебника, и потом... есть еще судьба. Она должна улыбнуться Сане. Должна! Иначе, зачем она дала ему талант? Чуткую душу... бескомпромиссный характер...

Замигала изумрудным глазом рация, и в хаос звуков, из которых соткан эфир крупного промышленного, города, вплелся чистый голос, словно человек был где-то рядом, за стеной:

— Докладывает старший лейтенант Носик. Серая «Волга» 19-56 прошла мимо Центрально-Заводской шахты в сторону Буденновки со скоростью свыше ста километров. Начинаю преследование.

«Молодец, — подумал невольно Иван Иванович. — Разглядел номер машины, которая, ослепив тебя фарами, промчалась со скоростью ракеты, вырывающейся из земного притяжения...»

Он вспомнил дорогу, идущую вдоль старейшей шахты города, с которой, можно сказать, начиналась бывшая Юзовка. Дорога металась из стороны в сторону, как змея, спасающаяся бегством. Ее латали два раза в год: весной и осенью, но тяжелые самосвалы, возившие доменный шлак и железобетонные панели, быстро разбивали. Колдобина на колдобине... В это вечернее время дорога была, в общем-то, относительно свободная — легковой транспорт шел другой дорогой, на мост через Кальмиус: чуток подальше, зато — надежнее. Ходан выбрал кратчайший путь к степным просторам.

Генерал вызывал посты в шахтерских поселках, через которые должен был проследовать человек, угнавший серую «Волгу».

— Буденновка! Чулковка! Моспино!

Моспино — это окраина Донецка, дальше шоссейных дорог не было, только грунтовые. Правда, пока дожди не расквасили землю, по хорошему грейдеру — не хуже, чем по асфальту. Но куда? Юркнуть в сторону и воспользоваться темнотой? Или через Амвросиевку на Таганрог? Это километров двести с лишним, если по прямой. Можно доехать до какой-нибудь станции, затем машину — в пруд. Пока ее обнаружат, поезд увезет на край света...

Генерал сказал:

— Иван Иванович, теперь наше место с вами — там!

Ходан считал скорость единственным своим союзником.

Он обгонял машины на узкой, колдобистой дороге перед самым носом у встречных, ослепляя водителей мигающим светом ярких фар, и те, почувствовав неминуемую беду, в испуге освобождали дорогу, выезжая на обочину: береженого бог бережет, а дурак сам наскочит.

На выезде из шахтерского поселка Буденновка Ходан увидел фару мотоцикла и чутьем преследуемого зверя угадал: милиция. Он не сомневался, что работники ГАИ спешат перегородить ему шоссе. Он готовился к такой встрече, присматриваясь, где бы можно перескочить глубокий кювет. По-каскадерски перемахнуть на большой скорости — не хитро, главное, правильно рассчитать «угол атаки», не перевернуться, а лишь скользнуть колесами по твердой кромке поля по ту сторону.

Но сначала надо было миновать железнодорожный переезд — на этой стороне места для маневра уже не было. Закрытый шлагбаум подмигивал, словно циклоп, своим красным глазом, за ним пыхтел паровоз, лязгали буферами вагоны. Так уж устроены разминовки на всех шахтных и заводских тупичках и ветках, что состав обязательно перекрывает переезд. Товарняк стоял и не собирался двигаться. Дежурная, пользуясь тем, кто паровозный прожектор осветил территорию, сбивала косой на короткой рукоятке седой упругий чертополох, который рассеивал по округе свои семена на легких парашютиках.

Машине, мчавшейся со скоростью ста сорока километров, деться было некуда, разве что резко свернуть на полевую дорогу. Но ее, уперевшись блеклым лучом фары в бесконечное небо, перегородил мотоцикл. Его хозяева были где-то рядом, скрытые тьмою. Видимо, залегли с пистолетами в руках и выжидали, что предпримет Ходан.

Из двух вариантов он выбрал самый удобный для него: «Волга» серого цвета с номерными знаками 19-56, сбив короткий шлагбаум, врезалась в полуось одного из пульманов, груженных углем...

...Иван Иванович вместе с генералом приехал к месту происшествия минут через пятнадцать после случившегося.

Картина — не из приятных... Мотор оказался в кабине. Рулевая колонка пробила крышу. Ходана раздавило, словно его тело пропустили через огромную мясорубку, в которой не было ножа — только валик. Голова, как бы препарированная для анатомического музея, лежала в уголке на заднем сидении. Седые, кудреватые короткие волосы... Уши торчат... Глаза полузакрыты. Голова Гришки Ходана чем-то напоминала афинского мудреца Сократа, который приготовился пригубить кубок с ядом, да на мгновение задумался о смысле человеческого бытия. Только у древнегреческого ниспровергателя истин была роскошная борода, а Гришка Ходан свою в последний момент сбрил.

— Уж слишком удобная смерть для этого выродка, — не скрывая сожаления, сказал генерал. — Мгновенная, безболезненная. Десятые доли секунды сомнений, страха — и все.

Но Ивану Ивановичу было уже безразлично: главное — что Гришки Ходана не стало, а как это произошло — дело третье.