Дул ветер. Амур грохотал грозовой тучей — так и жди удара молнии. Разогнал он птиц по заливам, даже катера спрятались в затон от его буйства.

Одна лишь дюралевая лодка раненой чайкой карабкалась с волны на волну. Если лодка падала в яму, Володя хватался за сиденье, и всё-таки его подбрасывало высоко. А когда надвигался чёрный вал, он невольно закрывал глаза, прижимаясь к отцу.

Отец крепко стоял в лодке, одной рукой держась за раму, другой — за руль. Брызги докрасна иссекли его лицо, набились в курчавистые волосы, ручьями стекали по брезентовой куртке. Перед валом под самое небо отец кричал, как настырный драчун:

— Держись, Вовка! — Одолев вал, подмигивал сыну: — Наша взяла!

Перед городом Амур будет километра три шириной, но перебирались через него долго. Наконец завернули в устье речки Жур — приток Амура. Здесь высокие тальники, узкое русло. Ветру негде разогнаться. По воде — густая рябь, она пылала на солнце.

Отец выбрал песчаный мысок и, заглушив мотор, пристал.

Володя оглянулся на Амур. За скачкой волн в седых космах — зелёные сопки, под ними — дома города белыми игрушками. В этом городе мальчик жил. Там осталась его мать. Несколько раз он улетал на самолёте к бабушке в село и не скучал по матери. Тогда улетал в гости, а теперь другое…

Он устал сидеть в лодке, вылез на сырой песок, руки спрятал в карманы брюк. Вышагивал у воды маленький, весь колючий. Чёрные глаза округлились, брови вскинулись.

Отец заговорил громко, словно кому-то доказывал:

— Мы с тобой, сынок, припеваючи заживём в деревне. Электростанцией заведовать будем, двух лаек купим, коня купим и поедем в тайгу на охоту. — А сам, заправляя из канистры бак, не мог найти крышку и нахлебался бензина. Крышка лежала на виду, а он извертелся, не мог найти. — Без нас она долго не проживёт, наша мама, как миленькая приедет следом за нами, вот увидишь… — Отец про сына мало-помалу забывал, говорил всё тише и замолк совсем.

Володя помнил: вчера отец с матерью уже какой раз начали скандал из-за деревни.

Получил отец отпуск на заводе и заявил, что убежит в деревню. И дня не останется в городе! Мать сразу нашла себе дело. Она, когда сердитая, не сидит сложа руки: зазвенела посудой, захлопала дверцей буфета. Надоела ей затея отца поселиться в деревне, сад вырастить да собак держать. Мать терпеть не могла деревню. Она всегда была городской.

Взрослые вдоволь наругались. И утром отец взял Володю к бабушке.

— Вовка! Ну-ка выше нос! — Он вспугнул унылые думы сына. — Давай в лодку. Сейчас увидишь занятную речку.

— Я видел с «кукурузника».

— С самолёта Жур смахивает на контурную карту. Ты с моторки посмотри.

Володя уселся в лодку мокрым петушком, думал: «Ничего хорошего на этой речке…» Но вскоре повеселел.

Густая рябь скользила навстречу, воркуя, хлесталась из-за бортов сизыми жгутами. В мороси и жгутах — дуга. И над лодкой оранжево-синяя радуга. Володя запускал в неё руку, потом нюхал руку и не мог понять, чем она пахла. Будто бы отдавала влажным снегом, и черемухой, и еловой смолой.

На песчаных косах разлеглись толстые брёвна, дыбились коряги. То цапля шагнёт раза два и уже далеко позади лодки. Или сунет клюв в воду, а что достанет — Володя не успевал увидеть. Или покачивается цапля на одной ноге, спрятав голову под крыло, лень даже взглянуть, кто мчится. По крутояру разнолесные релочки, луга пестрели цветами. За релочками и лугами — таёжные сопки.

Кривуны один за другим. За каждым кривуном — диво. Вон серый катер. Дымит, взбивает бурун выше кормы и стоит на месте. Привязан к плоту. Лопни трос — вот бы катер рванулся вперёд! Плоту конца не видно. На кедровых хлыстах — зелёные ветки, сидят кулики и трясогузки.

Вскоре остановились перекусить.

— Благодать какая! — Отец довольно потягивался. — Жур искрит как электрический. — Отец на заводе работал электриком, потому и слова говорил специальные — «искрит», «обрыв». Он развязал рюкзак, выкладывая на брезент провизию, раздумывал вслух: — Кого возьмут на моё место?.. Вот приеду в колхоз да и напишу, пусть не ждут меня на заводе. Теперь уж не вернусь, полный обрыв.

Володя вылез из лодки в кусты черемухи, калины, боярышника. Искал звериные следы. Под ногами цвиркнул бурундук и юркнул на чернотал. Володя полез за бурундуком. Тот забегал всё выше. Володя — за ним. Ловить зверька помешал отец:

— Разве деревенский мальчишка карабкался бы с голыми руками! Бурундук с ветки на ветку — да и был таков! Слазь обедать!

Над речкой трепетало марево, барашки хлюпались об лодку. Володя быстро ел сметану с хлебом, из бутылки пил чай.

— На реке всё вкусно, — посмеивался отец. — Это тебе не дома. Как-нибудь поедем с тобой в путешествие по Журу, вернёшься назад плечистым здоровяком.

— А ты был там, где начинается Жур?

— Бывал… В тайге, на речке вырос, потому они заманивают меня, покоя не дают. Мама наша, сынок, не ягодница, не рыбачка. Этого не может понять.

— Давай возьмём маму на рыбалку, и, когда заснёт, мы подцепим к её удочке здоровенного сазана! Вот тогда обрадуется она и полюбит речку, — фантазировал мальчик.

Отец промолчал, глядя в чащу берега.

— Смородина, что ли, краснеет?.. Бери кружку, узнаем, что там?

Низкие кусты в рясной ягоде. Грозится ягода упасть в траву. Отец обе руки тянул к смородине.

— Вот бы маму сюда! — сказал Володя.

Смородина так и брызгалась под языком — кисло-сладкая, душистая. Мигом набрали полную кружку. Отец разбил рафинад в тряпице, высыпал в миску, туда же — смородину. Ели большими ложками.

Отец бросил кусочки хлеба бурундуку и подался заводить старый, обугленный мотор.

— Подкачал бензина? — напомнил отцу Володя.

— Есть бензин.

— Провода на свечах?

— Есть провода на свечах… Контакт! — И отец вытянул шнур стартёра.

Мотор фыркнул — из воды взбурлились газы. Навстречу лодке снова хлынул горячий, душистый ветер.

Одну за другой настигали полосатые, как зебры, створы. В дымке синели сопки, перекатываясь из перевала в перевал.

Под каменным обрывом — зелёная палатка, на быстрине реки весельная лодка стояла на якоре. В лодке четверо мальчишек — смуглые и блестящие от зноя и воды.

— Кто такие? — спросил у отца мальчик.

Отец не слушал, что-то кричал мальчишкам. Заглушив мотор, он ухватился за борт плоскодонки и воскликнул:

— Привет, ракуны! Как ныряем?..

— Ерунда, дядя Аким, — угрюмо ответил Лёня.

Лёня — сын охотника и пчеловода — ладный, гордый. Володя играл с ним когда в последний раз приезжал в деревню. И сейчас удивился, как тот вырос! Лёня тоже вспомнил городского мальчика, однако своим поведением показывал, будто видит его первый раз и не хочет признавать старым другом.

Младший брат Лёни, Шурик, круглолицый, с белёсыми волосами, сидел на поперечине, собрался в кулачок — озяб. Он только что нырял. И Шурик делал вид, что не знает Володю. Остальные ребята Володе не знакомы.

— Значит, у вас тоже принимают ракушки для пуговичной фабрики? — возбуждённо спрашивал отец у Лёни. — И я в детстве нырял на этом месте. Вот чудеса! Будто ничего не изменилось за двадцать лет: и берега, и я всё тот же мальчишка!

Отец разделся и встал ногой на борт моторки — готовился нырнуть.

— В трусы ракушки не клади, дядя Аким, — предупредил Шурик, — а то с охотки наберёшь и не вынырнешь.

Отец слегка подпрыгнул, мелькнул пятками и сгинул в реке.

Круги раздались, лопнула горсть пузырей, и снова начала вязаться в кружева быстрая речка. С берега тревожно свистнул красногрудый зимородок, топтался на сухой палке — весь из одного клюва. Володя смотрел на воду и на ребят. Вода тиха, и ребята выжидательно спокойны.

— Долго сидит на дне. Штук двадцать достанет! — сказал Шурик. От великого любопытства он и дрожать перестал.

— Так и достанет, жди, — ревниво возражал брату Лёня. Он славился выносливым ныряльщиком. Не хотел, чтобы даже взрослый мужчина оказался лучше его.

Володе лестно, что отец долго был на дне Жура, и страшновато: а вдруг он не вынырнет совсем. Тогда как ребята вытянут из глубины такого большого!

Отец шёл ко дну с открытыми глазами, как ныривал в детстве. Появилось дно в камешках; шевелились лохмы водорослей, сновали рыбки. Навстречу бегу воды торчали острые носы ракушек, подёрнутые мхом. Прижимаясь ко дну, отец плавал, словно забыв, зачем нырнул. Сумрачно, и тишина глухая. Загадочно и жутко. Кончился кислород в лёгких, отец выдернул из песка две перламутицы и толкнул ногами дно. Смотрел вверх — над головой солнце. Оно раскалывалось вдребезги и вновь сливалось в радужный круг. Отец шумно вынырнул и бросил в лодку ракушки.

— Всего две!.. — не понравилось Шурику. — Учитесь у меня доставать, дядя Аким. — Поддёрнув трусики, жилистый, настырный Шурик плюхнулся в реку.

Ныряли мальчуганы один за другим. В лодку посыпали перламутицы. Их озорству поддался и отец Володи.

— Ко мне приплыла здоровенная каракатица! — пугал приятелей Шурик.

— Где она? Я на неё верхом сяду! — вызывался отец.

— Ребя, а ко мне сомина заедается, — дурачась, захныкал один мальчуган.

— Ну-ка показывай его! — Мальчишки лягушатами бултыхнулись на дно.

Володя сразу понял: Лёня среди ловцов — за главного. Когда ловцы затеяли спор, кому нырять, а кому остаться на лодке, Лёня, не выслушивая правых и виноватых, одному разрешил нырнуть, а двоим велел подождать. Ловцы насупились, однако не возражали.

Сам он без всплеска вонзался в речку. Долго плавал в глубине и появлялся далеко от лодки. Лёне подавали шест. Он, держась одной рукой за борт, другой вытаскивал из-под резинки плавок перламутицы, вокруг тела торчащие гранатами, и бросал в лодку. Он доставал больше всех перламутиц и находил их там, куда другие ребята не могли донырнуть.

— Хватит купаться, водохлёбы, — сказал отец. — Двинем на ваш табор чай пить. — Он гнал моторку к берегу веслом.

Ловцы, вытянув камень-якорь, плыли на плоскодонке.

Володя с отцом заглянули в зелёную палатку. В палатке было жарко, по углам ныли красные комары. Постель из козлятинок да фуфаек.

На обгоревшем тагане висели два ведра. В них сваренные ракушки разинули створки. Рядом валялся рюкзак, миски с ложками, рыбьи кости. А в тени тальников уже готовая продукция — стопы вымытых створок.

— Давай и мы нырять за ракушками, — сказал Володя отцу. — Здесь я и плавать научусь…

— Оставайтесь, — Володю услышал Лёня. — Тут мы сами хозяева. — Дома — то не тронь, туда не ходи, чуть стемнело — марш в избу. А тут хоть до утра костёр жги.

У берега груда живых перламутиц. Несколько штук уползло на глубину. Шурик доставал их. Перламутицы прятали слюнявые языки да брызгались.

Ребята разожгли костёр, повесили над ним котелок с водой. Потом, вывалив из вёдер створки, мыли травяными вехотками.

Володя тоже нарвал осоки и давай шоркать внутри перламутицы. Она засинела речкой, отливала зарёй. Мальчуган приложил перламутицу к уху. Она шумела тальниками, посвистывала крыльями летящей утки.

Шурик сказал Володе:

— В ракушках бывает жемчуг. Найдёшь — озолотишься! — и захихикал. — Потешный случай был с его жемчужиной, — продолжал Шурик, косясь на Лёню. И начал рассказывать городским.

Иногда нехотя помогал ему и сам герой рассказа — Лёня.

А случай и на самом деле вышел забавный.

Много лет жила перламутица на дне реки, хранила жемчужину под языком. Лёня нырнул и достал эту перламутицу. Она задохнулась на воздухе и выронила в лодку жемчужину — большую, как круглая пуля.

Не раз ребята находили жемчуга с дробину, с картечину. Разбивали. Им надо было знать, что внутри. Внутри бывали простые камешки. Ловцы знали: настоящий жемчуг тот, внутри которого нет камня. А жемчужину Лёни ребята не решались разбить, — любовались ею в тени, на ярком солнце. Она горела углем, и ловцы уверяли друг друга, что жгла руки, или тускнела белым льдом, и тогда жемчужина казалась студёной.

Лёня завернул находку в тряпицу и привёз домой. Взрослые приходили к нему. Одни предлагали в город ехать с жемчужиной да обменять на крупные деньги, другие отговаривали менять: жемчужина, дескать, святая — и без денег принесёт мальчугану счастье. Мать Лёни — хозяйственная — спрятала было жемчужину в сумку с документами. Но отец — охотник и пчеловод — вернул сыну:

— Раз к Лёньке пришла, должна с ним и ходить.

Лёня долго носил в кармане жемчужину. От неё пользы никакой не было. Ну, переливалась радужными огнями, вызывая смутную тревогу в душе, ну, редкость — только и всего.

Побежал Лёня в сберегательную кассу, там девушки склонились над жемчужиной, зарделись, точно от ласковых слов, а на деньги не обменяли. Он — к бухгалтеру колхоза. Старичок с чёрными нарукавниками, катая по столу жемчужину, мечтательно улыбался, молодел лицом, однако не дал рублей.

Тогда Лёня решил подарить жемчуг вьетнамским ребятам. В те дни пионеры собирали посылку.

Вожатая засомневалась в достоинстве жемчужины. К тому же некогда вьетнамцам обменивать её на полезные предметы. Им надо такие вещи дарить, чтобы можно было сразу пустить в дело.

Про Лёнину находку узнала Скупердяиха. Так прозвали скупую старушку в селе. Явилась к мальчугану и давай рядиться.

— Ты ей отдал? — не выдержал отец Володи.

— Нет, — ответил Лёня. — Жемчужину курица проглотила.

— Да как же?

— Я уронил, а курицы налетели кучей малой. Я и не заметил, какая склюнула.

— Не хотел жемчуг попасть к Скупердяихе и упал на землю, — размышлял Володя.

Мальчуганы бросали «мясо» — внутренности ракушек — в реку. Вокруг него белыми искрами вспыхивали чебаки. Чебаки теребили мясо, пока наконец самый нахальный не утаскивал в глубину.

— Щуки да сомы на ракушкино мясо клюют? — спросил Володя у Шурика.

— Иди за мной, я тебе покажу здоровенную щуку. — Шурик подался к вислым кустам чернотала. — Чебака поймали на мясо, а на чебака — щуку. К пасти не лезь, а то как цапнет. Знаешь какие зубы!

Володя присмотрелся к зелёной воде под ветками и нашёл рыбину длиной с метр. Тоже зелёная, вдоль спины чёрные родинки. Щука не убегала, кося глазами в сторону ребят, словно кошка. От запястья хвоста до талины — капроновый шнур.

— За морду привязывали, так откусила верёвку, — шептал Шурик. — С утра до обеда где-то бегала, а потом есть захотела — и поймалась на мою закидушку. Посмотрел бы ты, как она меня водила, до шейки в речку затаскивала.

Мальчуган обманывал Володю. Не он поймал щуку, а Лёня. Но как же не сочинить о таком геройстве перед Володей. Лицо Шурика серьёзное, смуглое, в светлых глазах плавали дробинки зрачков.

Чай пили ловцы ракушек, кому как удобно было — и сидя и лёжа. Пили из алюминиевых мисок, в которых насохли рыбьи кости, гречневая крупа. Пили со свистом, причмокиванием, грызли куски сахара. Володе тоже захотелось попробовать из миски: стеснялся розовой хлорвиниловой кружечки. Достал из рюкзака миску. Она отличалась от мисок ребят, как лебедь от вороны. Вот задымить бы да не мыть с неделю, тогда и чай пить из неё куда приятнее было бы.

Бабушкина изба под дикой развесистой яблоней. На дранковую крышу улеглись ветки. Сколько раз Володин отец хотел обрубить эти ветки, чтобы не давили на крышу, так бабушка не велит. Привыкла к яблоне. Летом яблоня давала густую тень, а зимой дробила северный ветер. Осенью листья опадали, но яблочки, высохнув, рясно держались до весны. В редкий день не садилась на куст стайка снегирей, клестов или дубоносов. Нарядные птицы помогали бабке коротать длинную зиму. Обруби ветки — вдруг похолодает в избе и птицам может не понравиться.

Пока отец отворял калитку, Володя заглянул в плоский умывальник, прибитый к столбу. Он висит с давних пор вместо почтового ящика. Каждый год бабушка красит умывальник голубой краской. Обновляет подоконники да рамы в избе и про умывальник не забудет. И висит он весело, зазывно — без крышки, без соска. В нём сухие яблочки, листья, воробьиный пух. После сына и отец заглянул в почтовый умывальник, хотя оба знали, что из города ещё рано ждать письма от матери.

Дворик зарос гусиной травой, в пятнышках жёлтых листьев. Серединой дворика — каменистая тропинка.

Дверь сенцев закрыта на палочку.

— Куда-то увеялась, — недовольно сказал отец, снимая со спины тяжёлый рюкзак. — Как ни приедешь, её всё нет. Уже на пенсии, пора бы утихомириться нашей бабке. — Он поставил рюкзак на скамейку из одной доски и, поводя натруженными плечами, отправился в огород. Володя — следом за ним.

Бабушка стояла в огороде, ниже колен опустив грязные руки, рыла молодую картошку. Плечи узкие, продолговатое лицо загорелое, выжидательное.

— Явились — не заблудились!.. — пропела она. — Опять без мамы?.. — голубенькими треугольничками глаз уставилась на сына — отца Володи. — Светунец приехал к бабушке! Ладно! — Сама она дала это прозвище внуку. Легонько обняла его, опасаясь замарать на нём рубашку. Коснулась щекой лица Володи. От бабушки пахло картофельной ботвой и укропом. — Не едет мама твоя, Светунец. Мы и без неё как-нибудь проживём. Голубики наберём, грибов посолим… — А сама беспокойно наблюдала за сыном.

— У тебя всё та же неразбериха на грядках… — заметил отец: не понравились ему бабушкины намёки.

— Понатыкала всякой твари по паре, — бодро ответила бабушка.

Чего только не росло на огороде! Среди грядок картошки — чёрная смородина, хрен, брюква, мак, подсолнухи, кукуруза, редиска…

Огород у бабушки маленький. Вот она и натискала разных растений. Но овощи и ягоды вызревали урожайно. Только непонятно было, как бабушка ухитрялась пропалывать и окучивать картошку, ничего не срезая.

Бабушка повела внука в тупик огорода.

— Гляди, кого я вырастила!

Вырастила она ровно пятнадцать арбузов (считала не раз). И на каждом арбузе выцарапано «Б», — значит Бородина — фамилия бабушки. Буквы зарубцевались, как бы получились сами по себе.

Неужели бабушка верила, что с буквами, как мешки или поросёнок, арбузы не потеряются?

— Амперные арбузы, — заметил Володин отец.

— Это как же понимать — амперные?! — затревожилась бабушка. — Уж сколько лет сею, не ливнем прибьёт, так туманом. Нынче тоже по всей деревне пропали, у меня живы… «Амперные!» Уж какие получились.

— Чего ты обиделась! — засмеялся отец. — Ампер — единица измерения силы тока. Амперно — значит здорово.

— Выходит, ток меряют не вёдрами и не весами. Я-то подумала, хаешь мои арбузы. Ты, Акимушка, говори со мной просто, не запутывай меня. — Бабушка, оглядывая арбузы, беспокоилась: — Сорванцы бы не разнюхали. Светунец, ни гугу ребятам. Вместе на базар понесём…

Бабушка не собиралась угощать внука, хотя тот слюну глотал и жалобно смотрел на арбузы.

— Сколько за них выручишь на базаре? — спросил Аким у матери.

Она сосредоточилась:

— Если пятёрку за штуку — пожалуй, рублей девяносто пять…

Отец полез в карман за деньгами. Бабушка поскучнела.

— Да они зеленоваты. И какой мне прибыток от твоих денег. Твои деньги — мои. Я уж продам чужим. А что загниёт или не купят, то и съедим. Добро-то зачем переводить зря.

Утром в летней кухне потрескивала сухими дровами печка. На сковороде шкворчало и дымилось, из кастрюли вырывался пар. Бабушка ухитрялась в одно и то же время мешать ложкой в кастрюле, крошить зелёный лук и наводить корм для подсвинка.

А на скамейке сидела Таня — сестрёнка Лёни и Шурика. Из-под белого платка выбивались волосы — и не чёрные, и не коричневые: выгорели на солнце. Девочка в шароварах, обута в кирзовые сапожки. Держала игрушечное ведёрко с нарисованным зайцем.

Володя проснулся и вышел в ограду, девочка мельком взглянула на него и задренькала дужкой ведёрка. Она знала Володю — год назад целое лето играли вместе, — но отвыкла.

Володя тоже не заговаривал первым, он заглянул в почтовый умывальник, потом засунул туда руку. Письма от матери не было.

— Ещё самолёт не прилетел из города, — сказала Таня в сторону.

— Знаю, — угрюмо ответил мальчик.

Зарядку он не любил. И всё-таки перед Таней замахал руками яростно. Потом выбежал на бугор, в густой траве-мураве. Роса сверкает ягодой голубикой.

Село на виду. Влажные крыши, сады и огороды блестели на солнце. А река в куржаке тальников, в лёгком тумане. От центра Лобного река круто поворачивала к далёкой сопке, гнулась подковой и снова льнула к околице села. Напротив села, на другой стороне реки, — дубовые рощицы и озёра. Володя несколько раз громко крикнул, но эхо не откликалось ему из раздолья.

Отец Володи ушёл в правление колхоза устраиваться работать. Бабушка с ребятами подалась в лес за голубицей.

— Пока другие вспомнят о ягоде, мы наберём рядом, — говорила. — После надо будет мотать вон куда — к Синей сопке.

Сначала шли улицей. Встречные женщины здоровались с бабушкой и спрашивали: далеко ли направились с вёдрами?

— За грибами, — уклонялась от верного ответа бабушка.

Не понравился Володин приезд в деревню сухонькой, в худой одежде Хмаре. Это её прозвали Скупердяихой. Она стояла у избы, облокотясь на жердину.

— С дачниками тебя, Бородиниха! — хрипло крикнула. — Подчистят в огороде. Знай вари да корми. Я своих и на порог не пускаю.

— Боишься, внуки объедят. А мне без Светунца жизнь — копейка. — Бабушка прижала к себе Володю.

— Зачем называешь меня Светунец да Светунец? Я Вовка!

— Ну кто же ты мне, как не Светунец?.. Бывало, занеможется, заломит кости — век свой прожила, помереть осталось. Но как вспомню тебя, малого, неучёного… Помри я, к кому поедешь в деревню, кто тебе огурцов вырастит, в лес, на луга поведёт? Погоди, смертушка, говорю, встанет на ноги внук, окрепнет, тогда уж приходи за мной. Ты и есть Светунец мой, Вовка. Светишь в жизни…

Кончились ряды изб. Каменистая дорога висла над кручей сопки.

Бабушка будто бы не озиралась по сторонам, но нет-нет да и ныряла в дубняк.

— Мухомор показался краснушкой, — оправдывалась. — Вон и волнуха. Одна — и то давай сюда! — Бахромистый замусоренный гриб она клала в подойник на узелок с едой.

И Таня путалась в кустах: нашла кукушкины слёзки, сонного жука, тянулась за алым вьюном, за орехом. Какой ни раскусит орех, тот и ядрёный.

— Как угадываешь? — спросил Володя у девочки.

— Ищи орехи в длинных рубашках… А это что, знаешь? — Таня сорвала пучок жёсткой травы. — Хвощ это. Папа говорит, дикие чушки едят его. Когда-то хвощ был с берёзу. Теперь растёт травкой, чтобы не рубили.

Свернули с дороги на тропку. С кустов постукивала роса. Капризно пищали птенцы: наверно, на них капало.

Ягодники спустились на марь — кочкастую, с ельником и редкими лиственницами. Под ногами — лужи, чавкал мох. Таня как бы летела за бабушкой, позвенькивая ведёрком. Володя отставал, спотыкался, то и дело падал.

Бабушка поджидала внука и думала: «Старше Танюшки, а разве ровня ей? Вот что делает город с детьми… Там они ни чулок, ни варежка. Неужели Аким так и не поселится в деревне? У него на дню десять пятниц: сегодня в колхозе хочет жить, завтра — в городе. Вот если бы жена согласилась…»

— Не суетись, — советовала старушка внуку, — гляди, куда потвёрже встать. Скоро придём… Да вон, за берёзкой, голубика.

На глинистых лобках — жёсткий кустарник с мелкими, как накрошенными, листьями, усыпан кустарник сырой беловатой ягодой, а кое-где пряталась спелая, матово-голубая.

— Тут уже хозяйничали без нас! — расстроилась бабушка. — Ладно хоть зелень оставили. И что за люди — ни ягоде, ни ореху не дадут поспеть! Чуть забуреет — рвут. Не до вёдер, ребятки, пробуйте.

Дети тянулись за бабушкой, хлюпали в лужах, тонули во мху. Съедали, что находили. Которая голубика сладкая, а которая — кислая, глаза выворачивала. Зато припахивала лиственничной смолой и малиной.

Таня забиралась в середину голубичника, садилась на корточки, бренькала в ведёрко ягодка по ягодке.

— Где наша девушка? — спохватывалась бабушка.

— Тут я. — Из кустиков высовывался белый платок.

— От земли не видать ребёнка, а какая хлопотунья да старательна, — говорила внуку бабушка. — Вот тебе, Светунец, и невеста. Сто лет проживёшь с ней, горя не узнаешь… — Бабушка насупилась и спросила: — Мать не собиралась проведать, как вы тут? Где ей проведывать. Ей ведь некогда, всё чистую бумагу чертит, чертёжница, — и поглядывала на Володю, отфукивая мошек.

— Матери-то напиши: мол, доехал, голубику брал, — наказывала бабушка. — Мать с отцом как хотят, а тебе мать — на век родная.

Володя отмалчивался. Бабушка держалась возле него.

— Сама я виновата в судьбе отца. Дед твой, Светунец, наверно, сказывали тебе, пришёл с войны хворым и скончался. Осталось у меня на руках четверо сирот: ни обуть их, ни одеть и голодно. Время-то трудное было. Война только что кончилась. Явился в колхоз вербовщик, звал в ремесленное училище ребят, кому четырнадцать лет, сулил специальность денежную. Я и велю отцу твоему: «Поезжай в город, Аким! Мне помогать будешь растить остальных, а то все пропадём». Он ревёт, а я гоню. Силком посадила на катер… — Долго набирала горсточку ягоды бабушка и высыпала мимо подойника. — Слепая!.. — Она присела, шарила узловатой рукой по мху.

Володя заглянул в её лицо. Лицо одеревенело, только подёргивалась морщина в уголке рта.

— Не надо искать, — сказал Володя. — Я тебе рясный куст принесу.

Он походил кругами и остановился возле Тани. Её ручонки так и сновали в ягоднике — голубика дождём брызгалась в ведёрко. Ведёрко звенело всё тише — ягода закрывала дно.

Володя, наблюдая за расторопной девочкой, успокоился, забыл о бабушкином скучном разговоре. Потом проследил, куда села трясогузка. Думал, в гнездо, подкрался, а гнезда не было. Зато наткнулся на пепельный кругляк. Кругляк грузно свесился с ерника.

— Таня! Бабушка!.. Скорее сюда! Что я нашёл. — Володя никогда не видел гнезда ос.

Он тронул кругляк. Насекомые повылетали из сот, закружились, тонко ноя. Вдруг Володя заорал и метнулся к бабушке:

— Осы, осы!..

Бабушка и Таня кинулись было убегать, но опомнились и ухнулись в кочки.

— Ложись, ложись! — кричали Володе.

Он обезумел от боли и страха, размахивал руками и голосил.

— Ложись, тебе говорят!..

— Ложись, мизгирь такой! — подпевала бабушке Таня.

Володя не понимал, зачем ложиться, когда надо убегать. Ведь лежачего до смерти зажалят. И он бегал.

— Обалдел!.. — Бабушка ринулась за внуком, свалила его и закрыла собой.

Володя затаился и перестал выть.

Осы, погудев над ними, удалились к гнезду.

— Вставай. Пронесло! — объявила бабушка. — Так идти, дак у тебя ног нету, за каждую кочку цепляешься, а тут жеребёнком скакал. — Бабушка сняла с головы платок и вытирала грязное вспухшее лицо Володи. — Ишь, поцеловала прямо в лоб!.. Дай-ка сырой землицей притру.

От жалостливых слов бабушки, её прохладных рук Володя снова заплакал:

— Ещё в ухо-о-о!..

К уху бабушка приложила мох.

— Сразу видать — городской ребёнок. Танюшка — кроха, но смекнула, как спасаться: бух в траву, а осы — мимо! Таня, где ты?..

— Тута-а, — робко откликнулась девочка, встала из травы с оглядкой. — Ведёрко я не бросила! — гордо заявила. — И ягодку не просыпала! А где твой бидон, Вова?

— Где его бидон? Закинул и сам не помнит куда, — серчала бабушка. Она отжимала подол, поглядывая на внука и Таню. — Бидон-то ладно. Куда же я дела ведро — это штука. Подойник добрый, и голубицы в нём порядочно, — ходила старушка кругами. — Тут рвала… отсюда к нему пошла, — вспоминала вслух, — отсюда побегла, здесь упала… Вот оно, ведро!.. Бидон у гнезда ос. Его не возьмёшь, разве ночью…

Таня завязалась платком наглухо, спрятала руки в рукава куртки и направилась к осам.

— Вернись, девка! — Бабушка особо не настаивала: ей бидон жалко и надеялась, маленькую осы не заметят в траве.

Крадучись Таня вынесла бидон.

В густой осоке побулькивал ручей. Володя глянул в него и опять захныкал: лицо — узкоглазое, нос плоский, на лбу шишак.

Бабушке и Тане — весело.

— Вам-то что, а как я пойду домой…

— Подивятся люди: откуда взялся такой! Но с дороги не столкнут, — сказала бабка. — В мужчине главное не красота лица, а красота ума.

Все умылись и, выбрав бугорок, сели. Бабушка развязала клетчатую тряпицу, и перед ребятами очутились три огурца, хлеб, три капустных пирожка. Пока ели, бабушка с Таней всё посмеивались над происшествием с осами. Володя икал и щупал на лбу набухающий рог.

Володя объявил Шурику, что в огороде у бабушки выросли арбузы. Шурик не побледнел от удивления, не обозвал друга болтуном.

— Надо проверить, — только и сказал.

Бабушки дома не было. Мальчуганы забежали в огород. Арбузы полёживали на том же месте, где и вчера. За ночь ещё больше раздались, грозились лопнуть вдоль зелёных полос. Шурик ходил по грядке, недоверчиво присматривался к букве «Б».

— Хитрая, заметила… Боится, украдут. — Он простукивал арбузы кулаком. — Гудит!.. А этот не гудит — сырой. Гудит, не гудит…

Однажды Шурик так же играл складышком Володи. И складышек исчез. Приятели обшарили карманы друг у друга, а ножичка не нашли. Был и нет. На грядке Володя следил за шустрыми руками и ногами друга: как бы и с арбузами тот не устроил ловкий фокус.

— Ты уже, наверно, объелся арбузов? — спросил Володю Шурик.

— Бабушка не даёт. На продажу надо.

— Жадюга! Такую даль внук ехал из города, и она жалеет. А ещё Светунцом называет. Давай я сворую, а ты и не заметишь и вместе уплетём.

У Шурика лицо спокойное. Володя не мог понять: шутил он или на самом деле готов был стянуть арбуз?

— Да они все с буквами. Как возьмёшь?

— Такого зайца и в пионеры приняли! — осерчал Шурик. — Мне-то зачем арбуз? Тебе хотел услужить. Бабка сгребёт арбузы и на базар утащит. Тебе фигу даст… Один-то можно бы свистнуть, а? — выклянчивал Шурик.

Володя не соглашался.

На забор сели два клеста. Шурик запустил в них камнем и сказал:

— Съедим арбуз, Вовка. Ты не будешь виноватым, и я не буду — на клестов свалим!

Он выломал из плетня палочку и давай тыкать в арбуз.

— Ну-ка не тронь! — Володя толкнул приятеля.

— Правда, как наклёвано?

— Ну и что же?

— Клёванный арбуз бабка не понесёт на базар. «На, скажет, Светунец, птахи испортили…»

И Володя согласился с другом:

— Клюй вон тот, который поменьше. Да буквой к земле поверни.

Шурик пол-арбуза истыкал. Теперь надо ждать бабушку.

— Как придёт, ты беги за мной. Я в полыни спрячусь, — наказывал другу Шурик. — Сперва она поругается, а после и меня угостит. Знаю.

Он дал Володе пострелять из рогатки, сорвал огурец, хрумкая, поглядывал на калитку. Ему неспокойно было.

— Зачем она жалеет родному внуку! Он из города приехал, а она жалеет. Другая бы сказала: ешь арбузы, внук, поправляйся…

Шурик унимал свою тревогу громким рассуждением, а Володе захотелось подметать ограду. Подмёл голиком. Шурик старательно помогал. Потом взапуски кололи толстые чурки и подсвинку травы нарвали, и картошки начистили бы, но вернулась домой бабушка. Стала нахваливать Володю:

— Другие ребятишки носятся по деревне сломя голову, а мой Светунец во дворе прибирается. Дождалась я весёлых дней — помощничек вырос! — и как малому вытерла фартуком нос.

— Мы вон и дров нарубили, — прогудел Шурик, что-то заметив на ветвях яблони.

— Всё вижу, родные, — умилялась бабушка. — Поиграйте маленько, я вам кукурузы наварю, — и понеслась в огород, замелькала белым платком в подсолнухах.

Приятели опустились на лавочку — спина к спине. Тихо шелестела дикая яблоня, хрюкал подсвинок. Мальчишки скребли твёрдую землю пальцами голых ног.

— Ребятки, а ребятки!.. — услышали бабушку.

— Чо-о-о! — заревел Шурик.

— Идите-ка сюда, ребятки…

— Зачем? — Володя пошёл.

Шурик тоже сопел в его затылок.

Бабушка перегнулась вдвое и осматривала арбузы.

— Это кто напакостил?

— Клёст. — Шурик внимательно изучал подсолнух.

— Клёст, — сказал Володя.

— Всё летал да клевал, — нехотя продолжал Шурик.

Бабушка подняла глаза на ребят и прищурилась.

— Клёст клевал, а вы где были?

— Клёст долбил, а мы дрова рубили. — Шурик нашёл дырку в рубахе и просунул палец.

— Это чей струмент? — Бабушка совала под носы ребят палочку, которой Шурик истыкивал арбуз. — А лапы голы чьи? Я думаю, внук домовничит, а он что вытворяет! Какую копейку хочу выручить, а он вредит мне. Чего вытаращил глаза, не нравится? А где сообщник твой, куда делся?

Шурик шумел в кукурузнике.

— Убегай, я тебя и дома найду! — грозилась бабушка. — А ты на — ешь! Лопни! Отец был пакостным и ты в него же! — Бабушка схватила с земли арбуз и пихнула Володе. — Тащи, режь! Разоряй меня.

Володя прижал арбуз к животу и поплёлся в избу. Бабка шла позади, гремела:

— Ему и морковка, ему и огурчики, он ещё арбуза захотел. Завтра мотай в город, не нужны мне гости-пакости.

В летней кухне Володя опустил арбуз на стол. Бабка кромсанула его ножом, и брызнул сок из алой мякоти, дробью сыпанули чёрные семечки.

— Ишь какое диво сгубили! — воскликнула бабушка. — Ну-ка пробуй, сладкий ли? — Отрезала внуку пластик.

Он жевал, она тоже пошевеливала губами. Потом и сама попробовала.

— Чистый сахар! Надо же, уродился! У людей ботву туманом сгубило, у меня созрел.

Ел Володя, ела и бабушка полным ртом, постреливая семечками, тёплыми глазами поглядывала на внука.

— Где Шурка-то? Далеко не убежал, тут прячется. Иди зови.

Шурик сразу отозвался на голос Володи: сидел в полыни.

— Ты смозговал! — укорила его бабушка. — И метки моей не испугался. Ещё раз принесёшь мне убыток — скажу отцу, так и запомни… Бери, — и подала Шурику тяжёлый пласт.

Ребята сопели, мокли до глаз в арбузе; отдувались их животы. Бабушка собирала скользкие семечки в тарелку, думала вслух:

— Теперь не улежат в огороде. Надо нести на базар. Утром и понесу… Чего утром — сейчас и понесу.

— Я вам утащу хоть десять штук, — вызвался Шурик, глодая корку.

Он уплёл три куска, едва дышал, однако косился на вторую половину арбуза.

— Ещё тебя не хватало у прилавка. Намялся, так унеси Тане. — Бабка положила в целлофановый мешочек краюху арбуза.

И Шурик побежал домой.

— Смотри не ополовинь дорогой.

Из груды мешков она выбрала самые дырявые. Володе дала два арбуза, себе взяла шесть. Остальные спрятала в кладовку.

На улице встречались люди, давали дорогу кособоко топающей бабке с горбистым мешком.

— Чем нагрузилась, Бородиниха?

— Опилками, — весело отвечала бабка.

Люди оглядывались ей вслед, видели в дырявом мешке спелые арбузы.

— Ты скажи! Вырастила! Молодец, Бородиниха!

Базар — два прилавка. За одним — пожилая женщина с ведром чёрной смородины, продавала стаканом. За другим — Хмара. Скупердяиха. Она торговала кучками бурых помидоров.

Бабушка опустила на её прилавок тяжёлый мешок.

— Посторонись, девка, — и на край прилавка сдвинула клеёнку с помидорами.

— Не командуй! Я первая пришла, — огрызнулась женщина и притянула клеёнку на прежнее место.

Бабушка опять сдвинула клеёнку. Так они несколько раз передвигали помидоры с места на место. Хмара сдалась, обозвав бабушку мешочницей.

— Торговать бы постыдилась… Ей сыновья перевод за переводом шлют. А тут тем и сыта, что соберёшь на гряде.

— Так воспитала детей, если они начхали на тебя! — выкатывая из мешка арбузы, отвечала бабушка. — Детей не хотела воспитывать, в колхозе не работаешь, и огород твой полынью зарос. Такую мелочь я бы свинье не дала, а ты людям навяливаешь.

— Язык у тебя отсохнет за напраслину! — Долгий нос Хмары сделался сизым. Она перебрала помидоры, загнивший спрятала в карман мужского пиджака. — Твои арбузы не от природы — химические арбузы твои. У людей высохла ботва. У Бородинихи — арбузы. Конечно, от уколов.

— Бабы, ша! — сказала женщина со смородиной. — Покупатели идут — городские.

На пустой улице колхоза показались двое мужчин с портфелями и молодая женщина.

— Говорят, в Лобном арбузы не родятся.

Полный мужчина, оглядывая арбузы, стучал по ним короткими пальцами, взял самый большой на руку.

— Заглянуть бы вовнутрь, — сказала молодая женщина, смочив языком сухие губы.

Другой мужчина нашёл в портфеле складной нож. Нож блеснул, и на кончике его вспыхнула сердцевина арбуза.

— Это на солнце такой яркий, в тени мутный, — пробормотала Хмара, вытеребливая из помидора хвостик.

— Ай да мамаша! — радовались мужчины. — Сколько за один?

— Ладно уж, с вас и десятки хватит…

Незнакомцы уставились на бабушку, спутница их поглатывала слюнки.

— Ну и бабка! — наконец кисло усмехнулся полный и отдал десять рублей. — Стыдно внука учить торговать, бабка.

— Кушайте на здоровье, — ответила старушка, пряча деньги под фартук.

— Глаз не сожмурила — содрала червонец, — завидовала бабушке Хмара.

— А ты ещё вякни при людях «мутный», так и полетят чахлые помидоры в канаву.

— Ша, бабы, другие покупатели идут. Учительницы.

Учительницы, молоденькие, робкие, толпились перед арбузами, осторожно трогали, похваливали.

— Берите, девушки, — засуетилась бабушка.

Она считает учительниц самыми умными, терпеливыми из всех женщин, уважает их. Четыре сына бабушки не шибко-то учились, и она хаживала по вызову в школу. Сыновья давно уже выросли, но бабушка до сих пор как встретится с учительницей, так и заробеет. И за прилавком волновалась.

Девушки посоветовались между собой и спросили, сколько стоит один арбуз, маленький. Бабушка посчитала в уме и неуверенно ответила:

— Всего пятёрку…

Девушки поникли, запоглядывали на чёрную смородину улыбчивой женщины, уходили.

— Вы торгуйтесь, — спохватилась бабушка. — Я, может, и задаром отдам. Торгуйтесь… Если пять дорого, прошу два — за большой.

Учительницы порылись в сумочках и подали бабушке рубли.

— В какой класс перешёл, мальчик? — ласково спросила у Володи одна учительница.

— В четвёртый, — за внука ответила бабушка, помогая девушкам заталкивать в сетку арбуз. — Ещё не знаю, в городе или тут пойдёт: отец рвётся в деревню, но мать не хочет… Я вот погляжу на них да возьму ребёнка к себе, пусть одни разбираются, как жить.

С реки шёл ершистый мальчуган. Увидев арбузы, свернул к прилавку. Потом явились трое с удочками; велосипедист притормозил у базара. И набралась ватага сорванцов. Сновали возле арбузов — принюхивались, норовили колупнуть ногтем. Малые приятельски заговаривали с Володей, доставали из карманов кусочки свинца, самодельные поплавки, рогатки… Старшие зазывали Володю под забор, грозили кулаками.

— Чего пристаёте к ребёнку, марш отсюда! — покрикивала на мальчишек бабушка.

Сорванцы ненадолго стихали и опять увивались вокруг Володи да арбузов.

— Напрасно стараетесь, ребятки, — была за них Хмара. — У Бородинихи зимой льда не выпросишь, а вы хотите арбуза отведать. Она-то и есть Скупердяиха. Даже родному внуку корки не даст поглодать.

Бабушка молчала, засмотрелась на безлюдную улицу, будто не слыша клевету Хмары. Та не унималась:

— Бородиниха по десятке дерёт за один арбуз и не смеётся, где уж дать за спасибо детям…

— Может, ты потравишь им свои чахлые помидоры?

Хмара заколебалась: отказать ребятам, тогда победа за Бородинихой, предложить, а вдруг и на самом деле съедят.

— У них дома этого добра навалом, — нашлась Хмара.

— Ну-ка, ребятки, хлыньте на помидоры! После и арбуза дам, — объявила бабушка и до локтей засучила рукава кофты, точно приготовилась разрезать арбуз.

Мальчишки подталкивали друг друга. Ершистый несмело подошёл к прилавку.

— Обрадовался, бес!.. — закричала Хмара. — Старуха над тобой смеётся, а ты и поверил. Кыш отсюда!

— Пожалела чахоточные помидоры! — возликовала бабушка. — Ну-ка, орлы, подходите все, подавайте ножик!

Кто-то ей протянул складышек. Она вытерла его фартуком и умеючи распластала арбуз на алые ломти с крапинками чёрных семечек. Угостила и тётку Хмару.

Арбузы продали. Бабушка пересчитала выручку, пожалела, что не получилось той суммы, какую загадала. Однако бодро заметила:

— За день управились! Светунец мой вон откуда арбузы волок и торговал исправно. Надо ему обнову купить.

И купила Володе голубую футболку с чайкой на груди. Домой шла Бородиниха устало, но гордо. Верилось ей, что вся деревня узнала про её арбузы.

Это ли не слава!

Иваныч — отец Лёни, Шурика и Тани — зимой охотился в тайге на зверей, летом работал колхозным пчеловодом. Он привёл Володю с отцом за село к реке, чтобы увезти их на свою пасеку.

Лодку Иваныч сделал из трёх досок грубовато, наотмашь, зато крепко и без течи. Он вынес из зарослей шиповника подвесной мотор, замасленный, облепленный комарами. Пока привинчивал мотор к лодке, Володин отец любовался разливом Жура.

Жур надвигался от зелёной сопки, слегка туманистой, то ли задымлённый кострами, то ли в росной поволоке. Под лохмами кустов взыгрывала рыба, на стремнине, выпрыгивая высоко, пламенела на солнце.

— Помнишь, Иваныч, как мы с тобой щук и сомов тягали? — тревожно спрашивал отец. — Как черёмуху ломали, черти, помнишь? Ты знаешь, Вовка, сколько рыбы в разливе! Касатки, чебаки, караси, краснопёры… А по берегам черёмуха, боярка, смородина… Теперь мы дудки вернёмся в город. Так и напишу на завод.

— Ты уж какой день пишешь заявление, — упрекнул Володя отца.

Несколько вечеров отец просидел над листком из школьной тетради. Написав: «Главному энергетику. Заявление», чертил кружочки, короткие схемы каких-то приборов, но больше не мог добавить ни одного слова.

— Надо бы сразу отрезать, да сил нету, — сознался отец. — Ты посуди, Вовка, кто я был на селе? Мальчишка! Ну, лихо на коне скакал, умел сено косить, рыбу ловить. Только и всего. На заводе я вырос. На заводе у меня, мальчишки, гордость появилась: по моему повелению станки работали, моей получки ждала мать с ребятишками. Я их кормил. На заводе выбрали меня комсоргом… — Отец засмотрелся на сучок в борту лодки..

Володя не уходил от него. Иваныч перестал греметь у мотора.

Отец погладил жёсткие волосы сына, тихо добавил:

— Без меня завод не развалится, но каково мне будет без завода… Сажусь писать заявление и вижу старичка мастера, который учил меня на электрика. Покачивает он головой, будто бы корит, и молчит… — Отец ещё думал о матери Володи, но ничего не сказал про неё. — Оставь мотор, Иваныч! — встрепенулся отец. — Давай разденемся и бродом потянем лодку.

Отвязав плоскодонку, он погнал её задом наперёд. С кормы править нельзя: там Иваныч с мотором. Упираясь ногой в поперечину, отец широко взмахивал тальниковым шестом. Давил на шест всем телом — и лодка, сбиваясь в клёкоте, рвалась из воды.

— Умеем работать шестом! — ликовал отец. — Руки вот поослабли. Ничего, окрепнут! Вовка, щука!

Куда показывал отец, там клуб мути.

— Вон и другая!

Мальчик видел полуметровых и меньше рыбин. Стояли они под кустами. Вдруг вспыхивало облако тины — щуки нет.

Отец хлестал им вдогонку шестом.

— Видел, Вовка, ты видел? — кричал сыну. — Здесь я громадного угря оглушил. Плыву утром так же, он сопит у коряги.

— Было такое… — вспомнил Иваныч. — Мы с тобой этого угря тащили в деревню на палке.

Мотор завёлся — скрежетал, тарахтел, словно дробил камни. По реке промчались с ветерком и юркнули в извилистую протоку. Лодку оставили, шли глубокой тропой. Неба не видно, и по сторонам зелёная хмарь. Было душно и сыро; ни птиц, ни зверушек.

— Это и есть тайга? — спросил Володя. — Как отличить тайгу?

Иваныч начал спокойно:

— Гляди-ка, Володя, вон повырваны, навалены лиственницы, липы. — Иваныч показывал направо. Лесное одиночество да кропотливое пчеловодство сделали молодого мужчину спокойным на слово. — Тут ясени, там ёлка. Лимонник и виноградник укутали деревья.

— У лимонника ягода целебная, — вставил отец. — Притомился, съешь горстку ягоды — и откуда силы возьмутся шагать дальше. В детстве узнал и всё помню.

— Чай заваривать лимонником тоже к добру, — добавил Иваныч. — Нет ягоды, так и кусочки плети можно бросить в котелок. Бывало, сварим на охоте грудину кабана или лопатку косули да заправим лимонником — куда с добром запах! Пахнет и лавровым листом, и чёрным перцем, и ещё чем-то таёжным, аппетитным. — Иваныч улыбнулся Володе. — Так вот я и говорю тебе. В тайге шурум-бурум. Тут и коряги, и чаща, и деревья растут разные. Ягод и грибов уйма. Осенью листва опадёт, травы слягут, тогда и промышляй зверя да птицу.

— С каких-то пор в Сибири повелось называть лес тайгой, — заметил отец. — Однородный или смешанный лес — всё равно тайга.

Перед спутниками — густые берёзы. На тонких белых стволах вскинуты высоко зелёные гривки. Берёзы, как в белом огне, насквозь прозрачные.

— Этот березняк я не назову тайгой, — сказал Иваныч. — Берёзовая роща, а по-нашему — релка. С человеком тоже бывает так: у одного жизнь — берёзовый лес, у другого — тайга. Человек сам не понимает, что к чему наворочено в его жизни, и со стороны не разберёшь…

— Это ты про меня, — заметил отец. — Верно, у меня жизнь — тайга, но поселюсь в деревне, будет и берёзовая релочка, так, сынок?

Володя подумал:

«Без мамы не будет релочки…»

Утром заглянул отец в почтовый умывальник, а там письмо.

— От мамы, — сказал сыну.

Бабушка появилась в ограде с недомытой тарелкой, опустилась на лавочку.

— Что же она пишет? — спросила, покашливая.

Отец осматривал конверт со всех сторон, который раз перечитывал адрес.

— Письмо, да не мне, Вовке. Читай вслух. — Он подал мальчику конверт и навалился плечом на ствол яблони. Лицо его изменилось, будто состарилось.

На бумаге — строгие чертёжные буквы. Ровные строчки, ни одной помарки, сразу видно — писано для маленького. Володя читал бегло.

Мать передавала привет бабушке, наказывала сыну не ходить на речку и в лес. Ждала домой. О Володином отце и словом не вспомнила, точно не было его на свете.

Когда мальчик закончил читать, бабушка взяла из его рук письмо. Глаза её искали хоть намёк об отце.

— Жива и здорова мама твоя, Светунец, и слава богу, — скучно проговорила.

Отец тоже подержал письмо, заметил:

— Буквы как против ветра бегут. У неё всегда меняется почерк, если на душе тяжело.

Тропа потянулась вверх, к седловине сопки. Володя топал мелко, низко клонился к земле, невольно хватаясь за кусты. Задыхался. Иваныч подбадривал его:

— У кривого дуба спуск, внизу моя пасека.

Поднялись на гребень сопки, пахну́ло прохладой. Внизу строгими рядами ульи. Рядом с ульями бревенчатая изба. За избой густой лес.

Отец отдыхал на валежине, весь в испарине, добрый.

— Не уйду отсюда, Иваныч, пока не выгонишь. А то возьми меня в помощники?

Залаяли собаки, взахлёб, не злобно.

— Псы наверняка волкодавы? — спросил отец друга.

— Хлеборезы, — поскучнел тот. — Волчонка боятся. Ходит тут один.

При хозяине собаки визжали, скулили, носясь вдоль натянутой проволоки. Обе чёрные, худые. Хозяин отвязал собак.

Спутники присели на крыльцо.

Вокруг ульев старые липы, дубы, берёзы. Ярко цвели разные травы. Над травами и пасекой густо мельтешили пчёлы. В ложбине, под ясенями, позванивал и курлыкал ручей. Отец послал Володю с ведром за водой.

В запруде вода так прозрачна, что даже не заметно её. Листья клёна и ясеня как бы повисли в воздухе. Вода студёная. Когда Володя нёс, из ведра валил пар.

Мужчины знаками торопили мальчугана.

— Волчонок!.. — Отец показывал на поляну.

Володя сразу увидел волчонка. Он стоял в тени кустарника. Светло-серый, тощий, ушастый. Поблёскивал чёрным носом, шевелил надбровьями косоватых глаз.

Зашумели кусты, выскочили собаки. Волчонок исчез. Собаки лаяли зло, рвались к поляне и, поджимая хвосты, оглядывались на хозяина.

— Взять его, взять!.. — приказывал собакам отец и бросал камни на поляну.

— Давно приходит сюда этот волчонок, — сказал Иваныч. — Нагонит страха на псов и убежит. Правильно делает, а то лаять разучатся.

— Так и ходит один волчонок? — воскликнул Володя.

— Один. Ни волчицы, ни щенят по логову.

— Может, убили всех?

— У нас волк — редкость. Охотники за ним не гоняются: домашним животным волк не вредит. Подбирает диких — раненых да больных. Впервой вижу, чтобы волчонок лез на человека. Обычно прячется в чаще.

— Странный зверёныш… — раздумывал вслух отец. — Другие от человека бегут, этот же — к человеку, будто его в доме вырастили.

Мужчины взялись набивать обручи на кедровые бочата: завтра качать мёд. Потом заливали расплавленный воск в круглые дырочки бочат и вертели, катали их. Воск затягивал стыки между клёпками. Пронырлив мёд. Вода и масло не протекут, а мёд найдёт щель. Тяжёлый.

Управились уже при свете костра. И долго сумерничали на крыльце. Собаки дремали в ногах людей. Взрослые вспоминали, как были мальчишками. Володя думал о волчонке, глядя в ночные кусты. Он будто слышал, как бегал волчонок по тайге, и глаза его не светились жутью, и рыка его никто не боялся пока. Бегал одинокий волчонок, скулил, и никто ему не откликался.

2

Утро выдалось хмурое. Блёклое солнце облокотилось на макушку сопки, точно задумалось: надо ли подниматься выше, вдруг польёт дождь. Сумрачный день пчёлам на руку: работать не жарко и нектар долго держится на цветах. В работе пчела не злюка. Самый подходящий день качать мёд.

Веровна — жена Иваныча — привела на пасеку своих, да ещё и чужих ребятишек медовые рамки носить с точка в избу, пустые — назад. Рослая, черноглазая Веровна распахнула дверь замусоренной избы, с задымлённой печкой, поморщилась:

— Надо порядок навести, после за мёд браться. — Шурика с Володей спровадила наломать веник, Лёню — развести костёр и согреть воды. Остальных заставила дров нарубить.

Ребята кинулись делать, что наказала Веровна. Они готовы сопку своротить, только бы поскорее начать медокачку.

Вскоре зажелтели широкие доски пола — натёрты голиком, намыты кипятком. Сразу посветлело в избе, словно раздались окна да заглянуло солнце в них. Румяная хозяйка долго никого не пускала в избу. Одна Таня ходила по жёлтому полу робко, как по льду, и оглядывалась — не остаются ли следы от босых ног.

Пол высох. Хозяйка сказала:

— Теперь можно и мёд качать.

Иваныч с отцом Володи пошли рамки из ульев выбирать. Шурику с ребятами в избу носить. Веровна будет срезать печатку с рамок. Лёня и Таня, как самые степенные, крутить медогонку.

— Таньке с Лёнькой интересное дали… — завякал Шурик.

— Не порть праздник! — цыкнула на брата Таня. — Покручу, и ты будешь.

— Мне потом не надо. Я первым хочу.

— Как возьму ремень! — осерчала Веровна и запоглядывала вокруг себя, чем бы отмутузить Шурика. — Неделю поболел ангиной, но вредности нажил на сто лет. Надевай сетку и марш к отцу!

Шурик подался к ульям с открытой головой. За ним отправились и другие носильщики рамок — кто в сетке, а кто в платке.

— Бригада — ух! — работает до двух! — воскликнул Иваныч. — Напротив летка не стойте. Пчёлы не любят, когда им мешают трудиться.

Помощники шарахнулись в одну сторону. Сбились в кучку, обалдевшие от грозного гуда, густого полёта пчёл. Володе так и чудилось: пчёлы заползают в брюки, за воротник… Вспомнил погоню ос на голубичнике. Ему хотелось превратиться в мышонка да юркнуть в траву. Шурик сидел у летка — и ничего!

Иваныч, подняв из улья рамку, чёрную от пчёл, сметал их веничком. Отец дымил из дымаря. Мёд так и лился. Жидкий — ещё сегодня добытый в тайге. Иваныч подал рамку Володе, как гостю, тот понёс к избе на вытянутых руках. За ним помчались Шурик и деревенские ребята.

— Не растянись, не урони, — трындели под ухо. Завидовали.

Оказывается, почётно нести первую рамку. Веровна приняла у него рамку и, взяв широкий нож из кастрюли с кипятком, с обеих сторон рамки смахнула в таз снежно-белую печатку. Шурик кинулся за печаткой, но мать тюкнула его по затылку.

— Ты, что ли, рамку принёс? Володя, бери пенки. Руками бери — и в рот.

Пенка заполняла Володин рот разливанной сладостью, прохладой и цветочными запахами. Он вникал в эти запахи и не видел выжидательных глаз мальчишек, как у них сохли губы.

— Теперь вы пробуйте, — сказала Веровна ребятам.

Спутались шустрые руки, похватали в тазу, что было. Отведали мёду ребята и кинулись на точок за рамками, да скоро охладились. Одного пчела цокнула в спину, у другого щека напухла. Забыли сорванцы, что перед ульями бегать нельзя. Пчела, как собака, гонится за тем, кто убегает, думает — воришка.

Трусцой да шагом сновали помощники. Иваныч едва успевал готовить им рамки, Веровна — срезать пенки, Лёня — крутить медогонку. Из нижней горловины бака мёд — зелёно-жёлтый — тёк в сеточку, из сеточки в ведро, из ведра Веровна переливала цветочный мёд в бочата. Мальчишки хватали из-под ножа пахучие пенки, напивались холодной воды и снова ели сочные пенки.

Мало-помалу начало прибывать в тазу. Мальчишки насытились мёдом вдоволь и перестали бегать взапуски на точок. Рядились до драки, кому нести рамки. Рамки накапливались в избе и под ульями.

— Налопались мизгири — и работать лень! — слышала перепалку ребят Веровна. — В другой раз, такие бесстыжие, сначала потрудитесь, а после уже мёдом накормлю.

Иваныч пришёл в избу, снял с головы сетку, которую носил шляпой, не закрывая лицо. Спросил у жены, сколько бочат налито мёду, сам попробовал пенок и скомандовал:

— Хозяйка, обедать пора!

3

Мальчишки побежали к запруде, и откуда у них взялась резвость! Шурик ухитрился на бегу выпрыгнуть из штанов и забрёл в студёную воду.

— Разве можно купаться тут? — колебался Володя.

— Всё можно! — кричит Шурик. — За мной, ребя!

Подоспел Лёня.

— Ты чего выдумал! — замахнулся ведром на брата. — Намутишь, напрудишь, а нам пить. — Зачерпнул воды и окатил Шурика.

Ринулись мальчишки на Лёню — вырывать ведро. Кому оно доставалось, тот и гонял ребят. Прибежала Таня звать Лёню с водой. И Таню окатили. За Таней примчалась Веровна. Отняла ведро, велела «лопать» не приходить.

Шумел лес. Над сопкой кружил коршун.

— Давайте играть в войну! — предложил кто-то.

— А в какую войну?

— Во вьетнамскую, — заявил Лёня. — Тайга будет джунгли, а мы вьетнамцы.

Вояки наломали веток орешника, натолкали под ремни брюк, накрутили из папоротника лохматые шляпы и завопили, как индейцы.

— В атаку! — скомандовал Лёня.

Побежали за ним «красные» и один «белый» — Володя.

Володя бежал в глубину леса. За ним трещали кусты, сопели «враги». Бежал до тех пор, пока не остановилась погоня. Он упал на валежину плашмя. В горле сухота, в груди стукота, рубаху на плече разорвал.

«Думают, раз я городской, так и должны нападать на меня…» — обижался Володя.

Он очутился на полянке.

В низкой траве сидел волчонок, тот самый, который прибегал на пасеку. Сидел в пяти метрах от мальчика — долгоногий, грудь узкая. Торчали большие уши, глаза серые, как бы стеклянные. Володя не испугался, хоть и наслышан был про волков. Волки, дескать, коров «режут», свиней уводят живьём в лес — ведут за ухо, а хвостом подгоняют. И на человека нападают.

Обо всём этом забыл мальчуган, ему было жалко себя и волчонка хотелось погладить. Зверь и мальчуган некоторое время не шевелились, словно чего-то ждали друг от друга. Волчонок посматривал на порхающего махаона и на мальчика: кто же интереснее? Прыгнул за махаоном. Не поймал. И поскакал в чащу, клацая зубами, ворча. Володя пустился вдогонку. Подзывал свистом.

Игра неожиданно кончилась: кто-то из мальчишек заголосил. Володя побежал на крик.

Это Шурик хотел спрятаться в крапиве.

— Что за рёв, а? — Сквозь кусты к мальчишкам пробиралась Веровна. Она турнула на пасеку мокроглазого Шурика, за ним спровадила и деревенских ребят.

4

После обеда развеяло хмарь, на небе заслепило солнце.

Мальчишки таскали рамки вяло, озираясь по сторонам. Им бы что другое делать, а не рамки одни и те же… Хорошо бы после сытного обеда купаться или на дерево залезть.

— Ты что натворил!.. Не я ли тебе говорила: не крути лихо.

Мать ругала Шурика. Вынимая из медогонки рамки, так и этак рассматривала их. От большой скорости соты в рамках потрескались, вывалились. Ладно бы соты, и детка — червячки — повылетала, белым-бело пошла в цедилку.

— Ну не охламон ли! — убивалась мать. — Целый рой пчёлок сгубил. Тебя бы так за вихры повертеть!

Шурик молчал, косясь на цедилку.

— Откуда у меня такой ребёнок? Другие дети как дети, а этот так и норовит напакостить. — Веровна подремонтировала рамки и сунула Шурику. — Неси к отцу. Пускай одобрит твою подмогу.

С полудня на цветах высох нектар. Пчёлы собрались на пасеке, грабили открытый улей, зло гонялись за ребятами. Махнул рукой — пчела уже ноет над ухом. Лучше бы сразу вонзила жало — и делу конец, а то ноет и ноет… Бежать нельзя и спрятаться негде на точке: присядешь или замрёшь столбом и ждёшь, когда тюкнет.

— Раздумал я ходить у тебя в помощниках, — сказал Володин отец Иванычу. — Лучше возьмусь за колхозную электрику.

— Остервенели пчёлы без работы, — заметил Иваныч. — Придётся оставить медокачку, завтра докачаем.

Лёня принёс из ручья воды. Иваныч зачерпнул полный ковш, напился, отдохнул и ещё попил. Спросил у ребят:

— Ночевать будете или домой побежите? (Ребята сидели на ступеньке крыльца.) Если домой, то налью вам мёду полное ведро — заслужили!

Подумали ребята, что завтра будет такой же нудный день, но, если принесут домой много свежего мёда, матери похвалят. К тому же на пасеке — воля да Иваныч, бывалый охотник, чего-нибудь расскажет вечером. Он никогда не отпускал помощников без рассказов. И мальчишки негромко согласились остаться.

— Тогда надо грибов насбирать, нажарить засветло, — сказала Веровна.

Мальчишки убежали в лес. Покрикивали, пересвистывались, чтобы не заблудиться. Скоро вернулись к избе, несли грибы в подолах рубах и фуражках. Взапуски рассказывали, как искали грибы, и никто никого не слушал. На крыльце целый ворох насыпали грибов. Запахло дремучими пнями, прелой листвой. Володя вернулся к избе последним. Рядом с ворохом вывалил и свои грибы.

— Это что такое? — улыбнулась Веровна.

— Под дубом росли. Дубовики, там ещё есть!

— Муходуры, — ляпнул Шурик.

— Отрава, — Танюшка отодвинула Володины грибы от общих.

— Мухоморы, поганки!.. — потешаясь, завопили мальчишки.

Веровна цыкнула на них и сказала:

— Я сама иногда путаю дубовик с ложным. Городскому мальчику вовсе не мудрено обмануться. Ложный смахивает на обыкновенный дубовик — и крапчатым цветом шляпки и ножкой. Я надламываю шляпку, если засинеет, значит, съедобный, а не ядовитый. Или ещё называют у нас этот гриб сатанинским.

Веровна перебирала грибы мальчика; ребята сидели перед ней на корточках, слушали.

— Да у тебя не все поганки. Вот и скрипица, и рыжики, и волнушки розовые, даже беляночка, три лисички. А больше не видел? Обычно лисички стайкой растут… Вот гриб — всем грибам гриб! Ай да молодец, Володя! Как же ты его нашёл?

Точно хрустальную вазу, Веровна держала перед собой гриб — сочный и хрупкий, с нежной бахромой по краям шляпки. Снизу шляпки и до короткой толстой ножки — молочно-белые пластинки, как натянутые струны. Казалось, задень их, и они зазвенят.

Груздь настоящий!

— Я этот груздь нечаянно нашёл, — воспрянул духом Володя. — Стою и слежу за поползнем. Слышу: сзади меня зашелестело, оглянулся — ни мышонка, ни птички, только старые листья поднялись мохнатой шапкой. Я копнул — груздь. Это он рос и шелестел.

— А пахнет хорошо! Листоватым сеном и лесом после дождика пахнет. — Веровна протянула к носу Володи гриб.

И Таня попросила «нюхнуть».

Ребята рылись в ворохе грибов: может, сорвали да не заметили свои грузди.

Веровна распорядилась:

— Шурка с приятелями дрова рубить марш, Лёня картошку в огороде рыть, а мы с Володей грибы чистить будем.

Они снимали с грибов травинки, листики, паутину, обрезали корешки с чёрной землёй и клали грибы в воду. Грибы плавали, на шляпках спасались муравьи, крохотные букашки.

После Веровна с Таней крутились на улице у печурки. Грибы шкворчали и шипели в котле, отдельно варилась картошка. Тут же ребята дожидались ужина.

Закатывалось солнце. На лужайке зачернела ольха. От ручья выползал туман табачным куревом. Над пасекой летали редкие пчёлы. Наверно, дежурные проверяли, все ли работники вернулись из тайги.

Когда наелись, Веровна спросила у гостей, где лягут спать.

— Стели на чердаке, — сказал Иваныч.

Ребята сбегали к стожку и принесли листоватого сена. Поверх сена расстелили палатку, в изголовья — ватный спальник, накрылись суконным одеялом.

На чердаке тепло, но не душно. Сумрак пробирался в щели дранковой крыши. Издалека донёсся тяжкий вздох.

— Дерево упало, — заметил Иваныч. — Дотянул старик до ночи и упал…

— А волка убивали? — спросил Володя у пасечника.

— Целился один раз, однако не выстрелил и теперь не жалею.

— Это когда ты у волка отнял козла? — спросил Шурик.

— Помнит мой рассказ! — Иваныч пошумел сеном, выше наталкивая в изголовье, и начал: — Как-то зимой иду в охотничью избушку. Вечер, мороз. Настроение никудышное: за целый день никого не добыл. Вышел на марь, смотрю — следы здоровенного козла и волка. Час назад как пробежали. По следам читаю — козёл притомился, но волк гонит бодро. Надо следить, решил. Волк задавит козла — тут и самого подстрелю.

Пасечник привстал на коленях, словно собрался бежать за зверями. Хоть и называли его колхозники серьёзно — Иванычем, но был он молодой, азартный. Володе показалось, что в темноте синью блеснули его глаза.

— Мчусь по кочкам глубоким снегом. А следы впереди горячие — ещё сухие травинки качаются, с веток пылится снег. Вот-вот должен догнать козла волк. Я — волка. — Иваныч начал рассказывать громким голосом, прерывисто, точно в погоне задыхался.

И ребята один за другим поднялись, придвинулись к нему.

— Волк гонит козла не след в след, он петли накидывает. Чует поверху, знает, что именно здесь, а не там пробежит зверь. Я, ребятишки, держусь за волком. Глядь — он свернул в сторону. С лёжки сорвался другой волк — и за козлом. Мой, значит, где-то будет поджидать усталого напарника и козла. Я бегу — во рту пересохло, ноги отнимаются. И бросить нельзя: козёл уже шагает и останавливается… Поймал его волк в ключе, на льду. Увидел меня зверь и метнулся в тальники. Я вскинул ружьё и не выстрелил. Не верил, что попаду… Лежит передо мной здоровенный козёл — целёхонький, с крепкими рогами, как спит. Только горло малость замарано кровью. Вот тебе и фарт — неожиданная добыча! Я выпотрошил козла, шкуру снимать не стал — темнело. Взвалил на спину и понёс в избушку. В избушке отрезал кусок печёнки, хотел перекусить.

— Прямо сырой! — воскликнул Володя.

Его кто-то толкнул, не мешай, дескать.

— Свежая печень для охотников — лакомство, — пояснил Иваныч. — Козлиную не мог есть: горчила и запах нехороший. Ну, думаю, обдеру козла и грудинки сварю. Ободрал, а на спине козла язвы, на боках чёрные пятна… — Иваныч снова лёг на постель и продолжал нехотя: — Стало совестно мне перед волками… Долго гнали они больного козла, может быть, заразного. Не тронь козла волки, он бы заразил других животных, и началась бы повальная смерть. Выходит, волки спасли от болезней многих зверей в тайге. А какие честные волки! Что бы одному сожрать козла! Задавил и не трогал — ждал, когда прибежит напарник. Меня чуял и всё-таки не трогал…

— Куда вы дели того козла? — опять спросил Иваныча Володя.

— Унёс туда, где взял. Собаки у меня не было, зачем добру пропадать. Волки не подошли. Съели колонки да птицы.

Иваныч, помолчав, сказал:

— Там, где люди выбили зверей, волк не нужен. В нашей тайге зверьё пока ещё водится и волка надо беречь.

Мальчишки робко пошевелились, выжидали, не расскажет ли ещё что Иваныч, и вдруг уснули. Иваныч тоже задышал глубоко.

Володя слышал, как в тайге шелестели зверьки: бегали колонки, зайцы и волчонок. Осторожно росли грузди.

И отец не спал, смотрел в сетчатую крышу. Глаза большие и чёрные как бы прислушивались к ночным шорохам.

Володя заскучал по матери. Мысленно представил, что она делает дома. Наверно, журнал читает «Вокруг света».

— Мама сейчас думает, что мы с тобой у бабушки, а мы на пасеке. Лежим на чердаке, — зашептал отцу.

— Она знает, где мы и что делаем, — ответил отец сыну. — Ей душа говорит. — Он накрыл одеялом Володю. Но долго ещё им не спалось.

Из деревни пришла бабушка. Она видела, как маялся Володя, натягивая на лук капроновую тетиву, и не помогла. Раньше, например, делал внук трактор, бабушка интересовалась, ладно ли у него получается, мыла отрезала, ниток не жалела. А тут увела глаза под лоб и носится в ограде.

— Люди ловят. Люди не дремлют…

Володя гнул кленовый лук и ждал, когда бабушка скажет, кого люди ловят.

— У других люди — мужики, в моём доме нет мужиков. Моим подавай на стол готовое. — Значит, на Володю и отца сердита бабушка.

— О чём ты, бабушка? — нетерпеливо спросил Володя. — Какие-то люди, кого-то ловят. Говори ясно, и я пойду ловить…

Бабушка продолжала:

— Была на берегу, там люди щук и краснопёров тягают. Вот бы рыбы нажарить да ухи сварить, а ловить некому. — Бабушка продолжает бегать, но уже присматривается к Володе.

— Где люди ловят? — Мальчик достаёт удочку с крыши коридора, выковыривает мякоть из булки хлеба.

— На мякиш-то разве щука возьмёт? Синявка клюнет, а щука не ловится. И крючки у тебя лебезны, гальяшка и тот сорвётся. — Бабушка отвернула полу тужурки на себе и вытеребила из подкладки большой воронёный крючок. — Зимой купила, всё лето собираюсь рыбачить. Всё некогда, и постнина надоела, свежей рыбки бы…

Бабушка смотрит на внука обнадёживающе, спохватывается:

— Червяков накопаем белых! — Она берёт вилы, стеклянную банку и бежит к огуречному парнику. Крепко ей захотелось рыбы, если парника не жалела — рыла с торца.

Черви выкатывались белыми шариками.

— Ишь какие ядрёные! — ликовала бабушка. — На такие должно клюнуть. Если не возьмёт, тогда не знаю, чего ей надо, рыбе-то. Нынче совсем избаловалась рыба. Раньше, бывало, отец твой прицепит к вожже гвоздь и убежит на речку. Глядишь — волочёт сомин да щучар. Нынче рыба и на жилку не шибко бежит. Иди, Светунец, да лови ладом. Ну, если не клюнет, тогда я сама пойду!.. — с угрозой сказала бабушка и вытурила Володю за калитку.

Володя не сразу попал на рыбалку. Когда он бежал мимо избы бабки Хмары, бабка зазвала к себе. Володя глянул в один, потом в другой конец улицы, — неловко ему подходить к бабке, которую дразнили Скупердяихой. На улице никого не было, и Володя подошёл.

— Удить собрался, — несмело заговорила старушка с мальчиком. — Наверно, и вечернюю зорьку просидишь, а еды тебе никакой не собрала бабушка. Меня стыдит, дескать, внуков гоню, сама-то шибко заботлива! — Бабка достала из кармана тужурки зелёное яблоко, обтёрла ладошкой и быстро подала Володе. Так быстро, точно побаивалась, как бы кто не заметил. — Яблоко с виду зелёное, внутри спелое. Твоя бабушка арбузы вырастила, а я вот яблоки…

В огороде Хмары, среди грядок картошки, стояла одна яблоня. В зелени веток хранила плоды. Бабка сняла их пораньше, чтобы не обмолотили мальчишки, и грела, как цыплят, в старой фуфайке. Спелила для внуков. Однако никто к ней не приезжал. Ведь прошлым летом бабка вытурила родную дочь с ребятами. Не сразу, конечно. Первую неделю терпела. Потом начала придираться: то не эту редиску сорвали, то пол замусорили… Свинья в огород залезла — из-за ребят; курица в кустах снеслась, тоже ребята виноваты. Разругалась дочь с матерью и поклялась больше никогда не приезжать к ней.

И не приехала. А бабка Хмара скучает по внукам, ждёт их. Яблоки припасла.

— Хоть бы наведались, — жаловалась Володе бабка. — Да чтоб я ещё грубое слово сказала им. Тогда высохни мой язык!..

Но, появись ребята в избе бабки, она бы потерпела неделю, и всё началось бы по-старому. Уж такой непонятный человек бабка Хмара.

«Людьми-то» оказались Шурик и Лёня. Засучили до колен гачи брюк, стояли на мели. Рыбачили удочками. Никого не поймали.

На бревне покуривал, покашливал дед. Из-под фуражки свисал платок на сниклые плечи — от комаров. Лески его закидушек насторожены на тальниковые тычки — как заклюёт, так и видно будет. Возле деда брезентовая сумка. В ней билась крупная рыба.

Ребята булькались возле закидушек.

«Значит, у деда клюёт», — смекнул Володя и тоже закинул удочку.

— Вот и бродят, и бродят, — бубнил дед. — Тока отгоню, они снова лезут. Нигде нет им рыбалки, тока у меня под ногами…

— Ваша леска вон ажно где, а моя удочка тут, — оправдывается Шурик.

Лёня помалкивает.

Дед идёт к тычкам. Сначала нехотя, потом живо выбирает закидушку — плывёт рыбина, грядой вздымая воду. То в одну сторону упрямо тянет, то упирается.

— Сомина! — выдыхает Шурик.

— Какой тебе сомина — карась, — нехотя возражает брату Лёня.

Дед вытягивает на берег жёлтого карася.

— Не клевал, а взялся, — равнодушно замечает он и бросает карася к брезентовой сумке. — Думал уходить, раз такое дело, ещё посижу. — Дед закидывает снасть в реку. Курит на бревне и бормочет: — Вот и ходят, вот и бродят…

Лёгкий ветерок ворошит листья тальников, выворачивая их наизнанку белёсым, ершит воду, сушит лица мальчишек. Рыба не клюёт. Шурик громко говорит — для деда:

— На ракушках мы не знали, куда девать тайменей, а он карасишками хвастается. Мы скоро опять уедем за ракушками, скажи, Лёня?

Лёня кивает и сматывает удочку.

— Айда карасей ловить руками!

— На Кривушку? Вот где караси, Вовка! — Шурик торопливо рассказывает чудеса про Кривушку да поглядывает на притихшего деда.

Шурик сбегал домой, принёс мешок, узелок с едой. Ребята сволокли с берега оморочку. Чужую. Она рассохлась, по днищу заюлили ручейки. Выдернули из городьбы три частоколины, сгодятся вместо вёсел. И спешно отчалили, пока не пришёл хозяин оморочки. Схлёстываясь, брызгали палки — оморочка телепалась. Ноги мальчишек — калачами. Сидеть жёстко, неловко, чуть шевельнёшься — оморочка захлёбывает воду бортом.

— Не держись за борта! — ревёт Володе Шурик.

— За что держаться, если тонем?..

— Положи палку, а руки на колени! — командует Лёня. — Так и сиди, раз бестолочь.

Володе мокро и жутко — весь окаменел. Проехали немного вверх по течению Жура и круто загребли в узкую, кочкастую канаву. Хлещут кривые частоколины по осоке да камышу; порхают стрекозы — синие, светло-коричневые; зелёная вилась над ухом Шурика. Он мотал головой — думал, комар. Переплыли озерцо, и оморочка ткнулась в траву.

— Перетаск, — сказал Лёня Володе. — Перетащим оморочку — кривун срежем.

У мальчишек реки Жур особый интерес к перетаскам. Если плывут двое, так и мечтают, где бы «срезать» кривун. Часами волокут по кочкам и кустам лодку, — устанут, оборвутся. За это время можно бы несколько раз обогнуть кривун, но мальчишкам дороги не время и силёнки, а одолённый перетаск.

Сначала волокли оморочку ползучей травой. Лёня — за цепь, Володя и Шурик — за поперечины. Бежали на полусогнутых ногах. Едва отдышались — опять бегом. Запалились.

Оморочку перевернули, выплеснули с литр воды. Дёрнули.

— Как легко! Давно бы надо вылить.

Взмокрели мальчишки; слиплись чубы, руки как отбиты.

— Давай по палкам, — осеняет Шурика.

Бросили частоколины, снова потянули оморочку. Стало не легче. Палки запутывались в траве, не катились. Шурик поднял мешок.

— Килограммов пять будет! — кинул на своё плечо.

Без мешка оморочка волочилась как будто легче, но недолго, с каждым шагом словно наливалась свинцом. Уже близко береговой тальник, поблёскивает река. А сил нет у мальчишек.

— Шурка, ну-ка тяни!

— И так тяну, не видишь! Это Вовка филонит…

Наконец оморочка клюнула под уклон и захлюпала носом в воде. Ребята упали на руки и жадно пили. Потом стащили с себя одежонку и ринулись в бегучую прохладу. Они ликовали, как землепроходцы, которые в древности перетаскивали челны из одной реки в другую — известную только по рассказам бывалых людей.

Шурик выловил из мешка узелок, отломив ломоть хлеба, уминал с огурцом.

— А на рыбалку что! — Лёня выхватил у него хлеб, но не спрятал в мешок, тоже проголодался. Он разделил ломоть на троих. Когда съели, достал ещё. Так и прикончили ребята хлеб и огурцы.

Устроив в оморочке сиденья из тальниковых веток, поехали дальше. Ноги, согнутые колесом, сводило судорогой. Навстречу быстрое течение. Сколько ни хлюпай палками, оморочка едва ползёт.

— Давай бродом, — предложил Володя.

— А что, можно и бродом!

Вылезли на косу, бежали рысью, впереди себя толкая судёнышко. Чистая вода до колен, под ногами песок твёрдо укатан стремниной. По крутым берегам высокая трава; лес шумный и таинственный, словно никогда не заглядывал в него человек. И вода под вислым лесом ворончатая, мутно-зелёная.

Кончалась одна коса, ребята переезжали на другую и снова брели.

— За этим поворотом — Кривушка. Нало-овим карасей! — ликовал Шурик. — Ты, Вовка, больших сомов не хватай, под корягу уволокут.

— А там глубоко?

— Где по грудь, где и с головкой. Нырять надо.

Ехал Володя, не чая увидеть знаменитую Кривушку, а приехал — и карасей ловить расхотелось.

Кривушку можно загородить, если поперёк неё поставить оморочку. Берега в бурьяне пырейника, над головой схлестнулись тальники. Речка неподвижна и мутна. Из воды торчали коряги, судорожно изогнутые. Под ними бултыхало и пузырило. Кто-то чавкал, иногда пыхтел. Володе казалось, что речке уже тысячи лет, она таит в глубине крылатых, клыкастых зверей. Эти звери давным-давно исчезли на земле, но в Кривушке до сих пор живут. Гнилой пень Володя принимал за рыло, сухую ветку — за лапу чудища. В кустах зашумело, хлёстко захлопали крылья. Кто-то хрипло, сдавленно закричал.

— Селезня испугали, — прошептал Шурик, глаза его так и бегали по сторонам, руки впились в борта оморочки.

— Здесь надо ловить, — сказал Лёня, — вон как играет.

Лёня подвинул оморочку к пырею и не дыша полез в речку. Утонув по грудь, достал дно, тогда улыбнулся. Держась за коряги, он медленно шёл вдоль берега.

— Один тюкнул в ногу!.. — Голос у Лёни чужой, ломкий. — Ямка. Пустая. Ага, есть!.. — Лёня нырнул под корягу, ноги наверху. Вынырнул с карасём в руках. Бросил его на колени Володи — холодного, скользкого. Ребятам сказал строго: — А вы чего ждёте?

Володя торопливо разделся и спустился в тёплую воду. Он ошаривал дно ногами. Водоросли, осклизлые палки… Кто-то торкнулся в бок мягкими губами, кто-то обвил ногу холодным широким хвостом.

— Сомов не бойся, Вовка, — напоминал Шурик, — они не кусучи. Маленького хватай возле головы, дави к земле, как устанет — ты его на берег.

Шурик разделся до пояса и, смуглый, худой, задом сползал рыбачить в просторных брюках морского покроя. На широких гачах заплаты, длинная бахрома.

Шурик нырял и выныривал пустым: караси разбегались, пока он дотягивался до них, или вырывались из рук уже на поверхности речки.

Однако Володю учил:

— Найдёшь ямку с карасями, ныряй и садись на ямку, сиди да вздевай карасей на пальцы руки.

Как нырять, когда руки сами цепляются за кусты и траву, не отпускают, хоть отрубай. Громадные рыбины пока не кусали Володю, мелкие задевали плавниками, тыкались в ноги. Раз Володя подпрыгнул, будто попал на осьминога — много хвостов, а головы нет.

— Ныряй! — зашипел Шурик. — Это же табун карасей.

Шурик по-собачьи подплыл к Володе и нырнул. Долго мельтешил ногами, Володя хотел выручить его, но Шурик вынырнул. Обеими руками держал карася.

— По-по… рыбе ходит, а не ловит… — Шурик бросил улов в оморочку, вдохнул со свистом воздуха и опять очутился вверх ногами.

Володя тоже нырнул. На дне жёлтая мгла, безмолвие придавило уши. Страхолюдный Шурик шарил руками перед собой, за кем-то гнался и снова шарил. Сцапал Володину ладонь, но, поняв, что не карась, отпустил.

Шурик наловчился ловить карасей в корягах и начал Володей командовать: требовал подводить к нему оморочку да ещё пугал:

— Это сомина был! Я его — кулаком, а он и не проснулся.

«Да пусть хоть крокодил, — горевал Володя. — Лучше утонуть, чем терпеть унижения от Шурика». Мальчик побрёл на другую сторону речки, забрался в топляки. Как нашаривал ногой рыбину, так и нырял. Караси ручные: схватишь его за бока, он трепыхнётся, выскользнет и уходит тут же. Если бы как нырнул, так и гонялся часа два за карасём, может, и загонял бы. Но воздуха хватало на минуту. За минуту разве поймаешь!

— Да что такое! — вскрикивал Володя. — Схвачу, а он убегает.

— Не цепкий ты! — заявил Шурик.

У Лёни караси-лапти навздёваны на верёвочку, верёвочка привязана к руке. Бродит Лёня, а караси булькаются за спиной. Он подозвал Володю к себе и объяснил:

— Не держи карася крепко, пока не достанешь головы. Достанешь — набок вали, дави к земле. Карась замрёт, тогда суй пальцы в рот и выныривай. Всё понял?

— Ага… Долго надо ловить?

— Это рассказываю долго, на деле — мигом. Схватил, прижал, засунул пальцы в рот — и на верёвочку. Теперь понял?

— Ага…

Вздохнул Володя и снова вниз головой. Стайка карасей ходила мирно, будто Володю человеком не считала. Он тронул карася, тот не убегал, видно, ждал, когда почешут брюхо. Володя свалил его набок, ил с песком помогли удержать; засунул карасю сразу два пальца в рот, а большим зацепил жабру.

— Поймал! Лёня, Шурик, я поймал!.. Возьму-ка его на верёвочку. Шурик, иди ко мне. Рыбы здесь кишит! — распирала радость мальчика.

Он передохнул — и бултых под корягу. Сразу же выскочил, вытирая лицо, не мог отдышаться: видел здоровенного сома — коричневого, плоскоголового. Сом шевелил метровыми усами да хапал траву пастью.

«Раз карася поймал — и сома поймаю», — да так решился Володя, что, будь сом величиной с кита, всё равно бы нырнул за ним. Надо ухватить перед жабрами, зажать в ил — и на верёвочку!

Володя нырнул, схватил сома возле головы, пальцы не сходились — такой толстый сом, — давил ко дну. Сом нехотя повёл туловищем, дескать, отцепись, Вовка, лень мне играть с тобой. Он поворочался под мальчуганом и нехотя пошёл. Наверно, думал: от мальчонки не отвяжешься, если не покатаешь, и катил. Володя лежал на нём, устал держаться, задыхался. С жабрами можно катить хоть целый день, но с лёгкими далеко не уедешь. Володя тюкнул кулаком по соминой башке и встал на ноги. Воздуха нет. Вверху косматое солнце. Задрыгал ногами, замахал руками Володя. Вынырнул, но пропало дно речки. Он заревел, забрыкался — и воздух глотал, и воду. Рядом очутился Лёня, выволок друга на мель.

— Тонул, да?

— Пла-плавать научился…

— Дать бы тебе по шее, чтобы не паниковал. Я думал, он тонет, а он плавает. Чего тогда воешь? — Лёня ушёл рыбачить.

Володя отдышался, унял всхлипы и начал сомневаться: верно ли плыл? Может, показалось от страха. «Ну-ка, теперь смогу ли…» Он плюхнулся на живот и поплыл! Суматошно бултыхался, тонул до глаз и плыл.

— Шурик, глядь, я плыву!..

— Валяй дурака, — отвечал Шурик. — Приедет бабка к берегу на телеге, а у тебя рыбы — кошке пожрать. «Накормил ты меня, Светунец, рыбкой. Спасибо!» — похвалит Бородиниха.

Володе досадно, что мальчишки не дивились его плаванию.

«Папе и маме показать бы, как плаваю, как поймал карася руками и на соме ехал… Ай да сом! Научил меня плавать. Обидно, нет рядом папы».

Шурик ухватился руками за палку и дёргался, словно застрял в вязком дне да никак не мог вылезть.

— Ребя, меня кто-то держит за гачу, — проговорил мальчуган. Мокрые волосы вздыбились, глаза навыкате. — Ребя, держит меня!..

— Так тебе и надо, — ответил Лёня. — Ты бы ещё в дохе рыбачил, не в штанах. Ну, чего глаза выпучил! Нырни и отцепись.

— Как же нырну, ноги-то кверху не поднять. — Голос Шурика дрожал.

— Да кто держит! Зацепился за подводный сук и выдумывает. — Лёня посмеивался над братом: — Крокодилу понадобились твои штаны или калуге. Ты не жалей, отдай, всё равно рваные.

Шурик громко сопел и начинал всхлипывать.

— Сейчас я тебя отцеплю, — вызвался Володя.

Он подбрёл к приятелю, нырнул и тут же выскочил.

— Это мой сом! Он меня научил плавать! — кричал Володя. — Сом запутался в штанине.

— Не запутался, а сосёт гачу. Слышишь, как чавкает, — захныкал Шурик. Оттоптал огромного, скользкого сома голой ногой.

Сом не двигался, намертво зажав штанину, будто бревно трещиной.

— Отдай, хмырь, мне и так от мамки попадёт. Отдай!

Вспоминались мальчугану рассказы бывалых рыбаков о прожорливости акул, крокодилов, старых щук и сомов.

Прилетела сорока, раскачивалась на гибких тальниках и суматошно стрекотала; в затопленных кочках раскрякалась утка. Две вороны крутились над мальчишкой. Он плакал, а приятели успокаивали его криком. Сом не слышал гвалта птиц и ребят, стоял себе да подёргивал штанину.

Лёня хотел распороть сому брюхо складышком. Володя отговорил: пожалел учителя. Лучше вырезать лоскут штанины и спасти Шурика. Опять Шурик не согласился портить брюки морского покроя, с глубокими карманами. В них он за ракушками удачливо ездил и столько рыбы переловил! Новые пока обносишь, не раз от матери влетит. И будут ли они такими же фартовыми, как эти брюки. Ведь не случайно они приглянулись сому.

— Я ещё придумал! — воскликнул Володя. — Шурик, вылазь из брюк. Ну, быстрее. Сома уведём на мель, там и поймаем.

Шурик послушно расстегнул ремень, пуговицы и выплыл из брюк.

— Теперь повели на мелкое! — распоряжался Володя. — Ого, как дёргает. Я его руками ловил, один…

Ребята тонули в ямах, захлёбывались.

Почуяв мель, сом никак не хотел идти вперёд, бросался в разные стороны, упирался, сворачиваясь колесом. Намутил воду. Караси, выбираясь на поверхность речки, дышали воздухом.

Кое-как ловцы вывели сома на мель. И навалились на него все трое. Сом упрямо полз под ними в глубину. Мальчишки хватали его за хвост, за туловище. Однажды вместо сома Володя с Лёней сцапали Шурика и дружно даванули к земле.

Наконец сома уволокли подальше от берега в траву. И тут разглядели — сом, оказывается, запутался передним плавником в длинной бахроме гачи, застрял щётками зубов.

Не успели отдышаться ловцы, как Шурик заявил:

— Чур, мой будет сом!

— Долго думал, да скоро сказал, — усмехнулся Володя. — Мы с Лёней тебя спасли, мы выручили твои брюки и тебе же сома отдать?

— На твою штанину поймался сом, на твою, да? — Шурик понял: Володя так просто не откажется от рыбины и обратился к брату: — За мои штаны зацепился сом — значит, мой. — Глаза Шурика покраснели. Собирался заплакать, если не заступится брат.

Лёня отколупывал грязь на своей груди и не знал, как быть с рыбиной. Ему тоже хотелось пронести сома сельской улицей… Башка сома выше плеча Лёни, а хвост волочится по земле. Следом бегут ребятишки, из калиток выглядывают взрослые. Дома бы отец похвалил за хороший корм собакам. И не такой Лёня, чтобы брать верх дракой и нахальством. Недаром в поездках за ракушками он бывал у ребят главным.

Лёня выломал три палочки, зажал в руке. Кто возьмёт большую, того и сом. Большую Лёня держал ниже других и как бы нечаянно закрывал пальцем.

Первым потянул Шурик — досталась короткая. Володя взял именно ту палочку, которую Лёня хотел оставить себе.

— Ничего, правда победит, — проговорил Шурик, уныло надел мокрые брюки и полез в речку.

Лёня подался за ним.

— Чего надулись? — утешал ребят счастливый Володя. — Я не виноват, раз так получилось. Хотите, и вам дам по деревне пронести?

Володя полюбовался на неуклюжего сома и тоже залез в речку. Ловить карасей ему не хотелось. Что такое караси по сравнению с сомом — мелюзга! Он плавал и мечтательно простаивал на одном месте. Бабушка-то как обрадуется его улову и отец — тоже. Вот матери бы показать этого сома!.. Надо ехать домой, а то скоро стемнеет, и деревенские не увидят сома. Володя не прочь был поминутно бегать и смотреть на рыбину, да неловко перед друзьями.

Уже вечер, пора домой. Ягод, грибов и рыбы всегда под конец попадается много.

— Ловлю последнего карася — и хватит, — зарекался Лёня. Ловил «последнего» и ещё нырял.

Ребята кое-как выбрались на берег. Хватились, а сома нет. Они раздвигали пырей, заглядывали в мышиные норы, под кочки. Искали сома, как иголку.

— Идите сюда. — Лёня показывал на траву, сникшую в сторону речки. — Сом уполз. Батя говорил: в засуху сомы из озера в озеро переползают. Как же я раньше не вспомнил!

Володя стиснул губы, часто моргая, сказал:

— Ну и пусть… Всё равно у нас никто не ест сома.

— От меня он бы не удрал, — сказал Шурик. — Я бы его на верёвочку — и к дереву.

Ловцы разожгли костёр. Он горел чистым пламенем, не искрил. Ловцы теснились к огню. Отогрелись и вспомнили о еде. А есть нечего.

— Кто другой, так взял бы котелок, соли, картошки… — Лёня недобро глядел на Шурика.

— Тогда не голодный был, вот и не подумал о котелке, — сознался Шурик. — Давай жарить карасей!

— Без соли — трава.

— Один раз можно и без соли, — сказал Володя. — Солёную рыбу всякий уплетёт, ты несолёную съешь.

Шурик выпотрошил карася, проткнул насквозь тальниковым прутом и подал огню. Володя тоже снял со своей верёвочки карася — самого маленького. Лёня шмалил сомика.

Вскоре мальчишки ели обугленную жарёху.

— Никогда не пробовал такой вкуснятины, — нахваливал Володя.

Зажарили по второму карасю. Вторые почему-то отзывали тиной, сыростью и вкусом уже не те. Выели мальчуганы брюшки и начали собираться домой.

Лёня вытащил из речки свой улов. Затрепыхались, запрыгали на траве караси, готовые взлететь голубями. Из крупных он дал Володе пять штук, мелких отпустил. И Шурику велел выбросить мелюзгу.

Течение быстро несло оморочку. Солнце последние минуты светило из-за сопки. Жур отражал розовые облака и казался бездонным.

Шурик, глядя на кипучие облака в воде, таинственно заговорил:

— Знаете, ребя, какой мне сон приснился? В сугробах с мамонтом воевал. Живого никогда не видел, а он приснился, мамонт…

— Зато видели твои предки, — бойко сказал Володя. — Это они загоняли мамонтов в ямы, убивали камнями и съедали. А тебе, Шурик, снится. Мама говорит: в каждом человеке есть капля его предков. Она читает журнал «Вокруг света». Знает.

— Ещё мне снилось: плыву морем, а вокруг меня рыбы всякие, и я рыба. — Шурик держится за борт оморочки, смотрит в глубину реки, глубина — небо. — Это к чему, Вовка?

— А к тому, что твои предки плавали в море, когда ещё не были обезьянами. Вот и снится тебе море. — Володя тоже опасливо поглядывал вниз, на бурлящие облака.

— А не врёшь ли ты, Вовка? — насторожился Шурик. — Складно разгадываешь сны…

— Стал бы я обманывать тебя! Говорю, мама читает журнал «Вокруг света», там про всё написано. Ты хотел бы в космос?

— Ещё бы!

— И я хочу. Все хотят, — мечтательно продолжал Володя. — Когда-то мы умели летать как птицы, мама говорит. Потом у нас крылья отпали, но высоту мы помним и скучаем по небу.

Лёня достал из мешка карася и бросил Володе в ноги. Несмело спросил:

— По-твоему, в нас и дух Александра Невского?

— А ты думал! — Володя сегодня ловил карасей руками и научился плавать. Это его сделало уверенным в себе, смелым на слово. — Ты видел сон, будто едешь на богатырском коне в стальном шлеме, с пикой? Значит, есть в тебе капля Александра Невского.

— Возьми ещё карася, Вовка, — расщедрился Лёня. — А Чапаев есть в нас?

— Чапаев и подавно…

— Александр Матросов тоже есть! — изумился Шурик.

— И мы будем в людях, которые будут потом, — неудержимо разошёлся Володя. — Приснится им, будто в реке бултыхаются, сома ловят. И будут гадать, откуда такой сон? Так и не узнают, что мы сома ловили, а им снится… Разве в журнале прочитают. — Это Володя вспомнил слова матери.

В темноте — Полярная звезда лампой-ночником. Две чёрные птицы — козодои — неслышно летали над лоснистой рекой. Под сопкой светлячки керосиновых огоньков — в селе не работала электрическая станция. Отец Володи помогал ремонтировать генератор.

Разговор о снах оборвался. Никто не продолжал. И молчком плыть жутко.

— Едем, Вова, за ракушками, — предложил Лёня. — Ты нам про городские случаи расскажешь, мы тебе покажем дикого кабана или другого зверя.

— Помнишь, Лёня, ту ночь? — наигранно громко спросил Шурик. — Залезли мы в палатку, Вовка, сидим, врём кто про что знает. На реке булькает, в кустах шумит дождь… Бабах на той стороне! Крутояр обвалился, говорит один. Дерево упало, говорит другой. Слышим — сопит, фыркает. Кто-то плывёт к нам. Один схватил столовый нож, другой — топор. Глаза выпучили, ждём. Он вылез на берег, отряхнулся, будто куст прошумел. Ходит — галькой скрежетит, загремел ведром. Потом ка-ак рявкнет! И хватил по кустам. Бежит, хрюкает и скулит. Мы вылезли из палатки с фонариками. На пепле костра лапища со шляпу — медведь на пепел наступил, а под пеплом горячие угли были. Все тогда струхнули, один я ничуточки, — закончил рассказ Шурик. — Я складышек с вечера наточил. Пусть бы сунулся…

Оморочку несло высветленной небом узкой полосой. По сторонам чёрные тальники.

Сколько-то минут ребята стучали, бухали палками. Греблей унимали робость перед ночью. Ворковало в носу оморочки, сыпались капли с палок, но скорость нельзя определить — кругом темно. Впереди тускло светились окна деревни — не понять, близко или далеко.

Оморочка села на мель и перестала качаться.

— Ну-ка столкните, — велел Лёня ребятам.

— Это куда столкни? Ещё не наездились? — раздался голос бабушки.

Она подошла к оморочке, нагнулась.

— Вовка мой тут?.. Я тебя куда послала?

— На рыбалку.

— А ты куда умотал?

— На рыбалку.

— Зачем мне такие гости? Только горе с ними. Один пропадает на станции: пока он не ходил — свет горел, как пошёл — колхоз в потёмках шарится. Второй ночью где-то бродит. А тут бегай, спрашивай у людей, где его носит.

Мальчики вытащили оморочку на сухое. Бабушка заметила вязанки карасей и смешалась: надо бы похвалить рыболовов и ругань не оставить вдруг.

— На то лето и речка, чтобы рыбачить, — заступился за Володю Лёня.

— Пускай удит, но чтоб я знала, где он, — увлечённая карасями, бабушка готова на мировую пойти.

Лёня это понял и ещё сказал:

— Не ругайте Вовку, он плавать научился. Бери, Вовка, ещё карасей. Вместе ловили, но у тебя меньше всех.

— Раз трое удили, так ничего, — окончательно сдалась бабушка, любуясь живой рыбой. — Раз трое, так ладно. Что ли, плавать умеешь?..

— Ещё как могу! Я тебе прямо сейчас покажу. — И Володя начал раздеваться, но бабушка не дала: домой надо, пока ужин не остыл.

На столбах вспыхнуло электричество.

— Это папа отремонтировал станцию! — воскликнул Володя.

— Кто же, если не он, — сказала довольно и бабушка. — Митька-электрик молодец счётчики проверять да выклянчивать по рублю за каждый ролик. В механизме Митька не петрит, ясное дело, отец наладил. — Бабушка навздевала на верёвочку карасей, которых Володе дал Лёня, и понесла домой.

Дорогой Володя надумал занести бабке Хмаре два карася.

— Это за что ей! — изумилась бабушка.

Володя сказал, за яблоко. И ещё потому, что бабке Хмаре живётся одиноко. Не такая уж она скупердяиха.

Бабушка выбирала самых крупных рыбин, приговаривая ласковым голосом:

— И в кого ты, Вовка, такой отзывчивый, в меня, что ли?..

Утром на заре с луга пригнали коней и жеребёнка, собрали в загоне. В гривах и хвостах запутался зелёный мусор, на спинах мерцала роса. От коней несло запахами полыни и озера.

Мальчишки уговаривали коней стоять на месте, поругивались, свистели — ловили ехать на покос. Кони, прижимая уши, бегали рысцой, как бы норовили укусить, а то и лягнуть мальчишек. Но вот повод уздечки ложился на шею коню — и он замирал, наклоняя голову, неохотно брал в зубы удила.

Жеребёнок оголтело носился кругами. Жеребёнок, сытый, крепенький, не чувствовал под собой ног. Ему бы пуститься с мальчишками наперегонки или хотя бы побегали за ним, как за конями. Но ребята не обращали внимания на жеребёнка. А дед Илюха, конюх, шутя замахивался на жеребёнка бичом.

— Я вот тебя, пострел!

Жеребёнок заливисто ржал и брыкался.

С давних пор дед Илюха — колхозный конюх. Спроси у него про Чайку или Ласточку, которые надсадились в работе и пропали, он вспомнит, каковы нравом были лошади и где белели у них родинки.

— Знаю Ласточку, как же, — и начнёт рассказывать о прошлом.

Володя, в кирзовых сапогах и залатанной тужурке, тоже собрался на покос волочить копны. Он ждал, когда Илюха поймает ему коня.

— Знал бы ты наших коней, мальчонка, — говорил Володе дед, лёгкий на ходу, седой и загорелый. — Были кони! (В возгласе деда Володя услышал вздох.) Бывало, как двинет табун лугом, словно шторм на Амуре! Что поделаешь, теперь коням не под силу поля, вон как размахнулись. Однако трактор купи и коня береги. Если надо напрямик, поезжай на коне. У Кривого озера, куда мы собираемся, ни косить машиной, ни убирать сено — болотисто. А мы на конях! К тому же колхоз наш — «Красный партизан». Скажи-ка, мальчонка, может партизан, да ещё красный, без коня жить?.. Не может! Так и постановили на правлении: название менять или коней держать. Лёнька, сотри росу с холки. Шурка, выдери репей из гривы Егозы. — Дед судачил с Володей и мальчишек из виду не выпускал. Он открыл загон.

Мальчишки, выводя коней, садились по забору верхом.

— Тебе, мальчонка, даю Бурана, — сказал Володе конюх.

Направился к серому коню с прогнутой спиной и мохнатыми ногами. Конь стоял в углу загона. Дед Илюха похлопал его по гривастой шее и зауздал.

— Идём, Буран, разомни старые кости… Вот тебе, малец, надёжный иноходец. Не разнесёт, мимо двора не провезёт.

Буран прижался к забору: дескать, садись, Вовка.

— Кличка у коняги лихая, — заметил Володя. — Буран, а сам едва ходит.

— Первый бегун был, — сказал конюх. — Как-то побывал зиму на лесоповале и вернулся тихим. Уж какой год задумчивый. В жизни коней тоже бывают лихие переломы. — Илюха кинул дырявую фуфайку на спину Бурана, подсадил Володю, спросил: — Да ездил ли верхом-то?

— На пони в парке, ещё на игрушечном.

— Что же батька томит тебя в городе? Эвон как наши сорванцы гарцуют. Поезжайте к реке, да не гоните.

Какое там «не гоните»! Кони едва сдерживали шаг, теснили с дороги друг друга, тайком покусывали. Оглядываясь на конюха, мальчишки тянули поводья, тпрукали. А сами от великой страсти к полёту колотили пятками коней. За углом они последний раз оглянулись, гикнули — кони понесли.

Умчалась Егоза — молодая кобылица, — бросила своего жеребёнка. Он немного пробежал во весь дух и, вереща, повернул было на конюшню. Встретив Бурана, успокоился. Заиграл волнистым хвостом.

Когда мальчишки промчались, Володя ещё колотил ногами коня, дёргал повод. Конь шагал размашисто, прядал ушами и как бы думал: «Никуда не ринусь. Всё моё в прошлом, былого уже не догнать. А ты, Вовка, колотишь меня пятками, но сам уцепился за гриву. Значит, первый раз верхом. И твоё будущее только началось».

Гулко топали широкие копыта, поцокивали точёные ножки жеребёнка.

Бабушка с узелком и граблями, поджидая внука у калитки, заглядывала в почтовый умывальник. Она тоже собралась на покос: в колхозе объявили субботник.

— Стою и думаю: какой-то инвалид едет, — сказала. — Ребятишки давно пролетели, а ты всё едешь. — В голосе её досада. — Скакуна на славу услужил тебе Илюха.

— Буран хороший.

— Как же, хорош! Ему лет сто будет! — Так уж не хотелось бабушке видеть внука на старом коне. Вот промчись сломя голову, она бы ругнула вдогонку. Коня, мол, запалишь, шальной, убьёшься, но в душе гордилась бы Володей. Не любит бабка тихой езды. Она же амурская казачка.

Бабка сбегала в избу за верёвкой.

— Я тебе стремена сварганю, тогда лихо поскачешь.

Поверх фуфайки она перекинула верёвку, с обеих сторон навязала петель. Засунула в них ноги Володи.

— Ну-ка, я погляжу, в кого ты на коне. Дед твой в седле боевой орден выслужил.

Она выдернула из плетня хворостину и ожгла Бурана. Он мотнул головой и неуклюже затрусил.

— Гриву-то отпусти, грива никуда не денется!.. Не в деда Светунец, не в деда, — пожалела бабушка.

Жур облит солнцем, на кустах блеск росы. Мальчишки раздевались, одежду бросали в лодку. Готовились плыть с конями.

Шурик собрался первым, стал важным. Ведь он впереди всех поплывёт. Ему будут завидовать мальчишки, нахваливать взрослые. Не каждый решится плыть первым.

Егоза, как на цыпочках, подошла к воде. Поджарая, с подрезанной чёрной гривой, с подрезанным хвостом. Егоза пила нехотя, цедила сквозь зубы долго, словно что-то обдумывала. Шурик сидел верхом князем. Но вот Егоза напилась, позвенела капелью и удилами да как махнёт от реки.

— Куда, тпруу! — закричал Шурик, валясь назад, и потянул повод на себя.

Егоза боком уходила от берега — сучила длинными ногами, куролесила хвостом.

— Ну-ка пошла!.. — Мужчина со свистом охаживал её тальниковым удилищем.

Лошадь брыкалась, выкатывая дикие глазищи.

Посмотрел на пляшущую Егозу Буран и спокойно забрёл в реку.

— Стой! Куда ты? — испугался Володя. Он ещё не разделся, и жутко ему плыть первым, первый раз в жизни с конём.

Володя оглянулся на берег. Колхозники, занимаясь Егозой, его не замечали. Мальчику хотелось закричать и сползти с коня, пока не поздно. Жур широк и глубок, не сравнить с Кривушкой, в которой мальчик ловил руками карасей. И всё-таки не закричал, не бросил коня Володя.

Конь брёл себе в глубину. Но Володе казалось, что он стоит на месте, а вода рвётся снизу — бурлит, клокочет. Затопила ноги, хлещет на колени… Володя почувствовал: копыта не достают землю. Буран, вытянув шею, губами касался воды, часто и громко фыркал.

— Слезь, слезь! — закричали с берега.

Володя не понимал, зачем слезать. Глубоко в воде он сидел верхом, видел острые уши Бурана да вспененную реку.

Крики стихли. Мальчик услышал бабушку:

— Светунец! Ты плыви рядом, а то Буран захлебнётся.

Володя свалился на бок, не выпуская гриву, прижимался к горячей шее Бурана.

«И совсем не страшно. Да так я и море переплыву», — стуча зубами, воспрянул мальчик. Он помнил на берегу людей, доверился Бурану. Позади заголосил жеребёнок. Его уносило быстрым течением под крутояр. Буран повернул к жеребёнку. То и дело ржал, как бы успокаивая малыша, теснил от крутояра. Жеребёнок шумно дышал, натыкаясь на Володины ноги.

За ними плыли кони с ребятами. Впереди всех мчалась Егоза. Рядом с её головой белели вихры Шурика.

Буран задел дно, потом ещё раз схватил — как самолёт приземлялся — и наконец встал всеми копытами. Володя лёг поперёк его спины и выехал на сушу.

Тут его встретили бабушка и конюх Илюха.

— Герой, Светунец! — воскликнул дед. — В реку, как в атаку, кто-то первым должен бросаться. — Он знал, что Володя поплыл не по своей воле, а Буран понёс. Зато Володя одолел страх. Почему же не похвалить его.

— В нашем роду робких не бывало, — сказала бабушка. Она помогла внуку раздеться и выкрутить одежонку.

Луг в росе и разноцветье. Луг горячил коней. Они понимали, кто на них верхом. И помчались кони галопом. Да не пыльной дорогой, проторённой тракторами, а по росе, по цветам. И Буран, глядя на молодых коней, поскакал. Копыта ставил мягко, точно слушал осыпь росы, посвист ветра.

«Мчаться галопом — это всё равно что лететь во сне!» Володя прилёг на влажную гриву и видел себя необыкновенным, на лихом скакуне; позади будто гудели тачанки, и не роса сверкала, то подняты будто тысячи клинков.

Возле дубовой релки — Кривое озеро в пепельных заплатах листьев чилима. Чилим — колючий орех. Он созревает на дне, а листья его лежат на поверхности озера.

На берегу озера — лёгкие постройки: кухня под навесом, столы буквой «П», домик для отдыха косарей, конюшня. У колёсных тракторов и прицепов возились парни. Мальчишки бегали вокруг коней, кричали на них, чтобы ниже опускали головы, а то не надеть хомуты.

За озером — луг вплоть до сопок. От сопок зыбкий туман полз на ровные ряды копён, таил тишину.

Луг Володе казался огромной пустой стоянкой каких-то кочевников, копны — юртами. Что за беда заставила людей бросить юрты и разбежаться?

— Лугом любуешься, малец Светунец? — отвлёк Володю дед Илюха. — С нашими ребятами не зевай, лучшие хомуты и бастриги расхватают. Давай и мы запрягать Бурана. — Маленький, сухопарый Илюха не суетился, но запрягал споро, нужные предметы появлялись в его руках мигом, словно подавал ему расторопно невидимка. Длинную верёвку он продёрнул сквозь петлю ремня седёлки и привязал к хомуту, острый бастриг — к верёвке. Вот и снарядили Бурана.

Илюха залез на телегу, с телеги — на коня и Володе велел садиться так же.

Мальчик и старик ехали шагом по лугу. На лугу женщины ворошили сено. Вдоль ряда копён гусеничный трактор тянул бревенчатые сани. А колёсный — хватал когтистой лапой копны и клал на сани. Двое мужчин утаптывали сено на подвижном стогу.

— За этакой техникой и дюжине мужиков не угнаться, — говаривал Илюха. — Вот намечем стога на сани, зимой тот же трактор притянет стога к ферме. Благодать!..

У самого озера косили на четвёрке коней. Лёня сидел на ведущем и неумолчно покрикивал. Строчила косилка. Бородатый косарь подбадривал лошадей бичом.

— Без коней там не взять бы дивную траву. — Конюх показывал в сторону косилки.

Навстречу всадникам волочила копну Егоза. Шурик сидел верхом, подбоченясь. Громко пел: «Я играю на гармошке…» На Володю взглянул мельком, словно не узнал. Как же! Шурик первый вёз к релке копну. Первую привезти почётно, последнюю — позорно. Последнюю взрослые называют «опупком». И ею довершают зарод. Шурик оглядывался назад, боялся, как бы другие ребята не обогнали.

— До́лги у вас сборы на работу! — Бабушка встретила всадников у копён.

Дед Илюха взял бастриг и задвинул под копну. Бабушка зацепила конец бастрига верёвкой. Дед натянул верёвку и привязал к свободной гуже хомута. Посоветовал Володе:

— Не гонись за нашими сорванцами. Они верхами как макаки, у них и зады задубели. А тебе верхом непривычно, скоро устанешь.

— Светунец разве попустится, — не хотелось бабушке видеть Володю плохим копновозом. — Светунец характером вылитый отец. Отец, бывало, рёвом ревел, если его опережали.

Володя повёз сено. Из-под копыт коня выбрызгивались кузнечики, выпархивали стрекозы и желтобрюшки. Гурьба женщин завела песню. Как отслужил солдат двадцать лет в царской армии — поседел весь, грудь увешал медалями. И отпустил его генерал на побывку в деревню. И встречает солдат на пороге ветхой избы свою жену, молодую да пригожую, укоряет её:

А молодая отвечает ему:

Колхозники не пели — выговаривали слова. С вилами да граблями во всю грудь не распоёшься. Они как бы впервые кому-то рассказывали про горе горькое старого солдата.

Володя, бросив повод на шею Бурана, слушал песню. Жалел этого солдата, его жену. И в то же время ему было хорошо от солнечного утра, далёких голубых сопок и печальной песни.

На мыске дубовой релки бригада колхозников начинала большой зарод. Уже несколько копён стояли тесно — одна к другой.

Володю встретил отец. Он взял за узду Бурана и повёл густым папоротником на бугор, к копнам.

Отец был в сатиновых шароварах, в белой рубахе навыпуск, почти до коленей; голова завязана марлевой косынкой, чтобы сенная труха не набивалась в волосы. Воротник распахнут, в глазах озорной блеск, над губой крапинки пота.

— Знал бы ты, Вовка, сколько раз я здесь копны тягал! — Отец оглядывал Володю. — На заре разбудит бригадир коня запрягать. Кругом сизый туман, зябко; где-то позвякивают удилами, хрумкают кони. Залезешь верхом на коня и едешь по лугу сонный. Копыта бухают, словно в глубине земли. Чудно… Ну, Буран, не подведи моего сына. — Отец хлопнул ладонью по крупу коня и засмотрелся, как Володя ехал по лугу.

Когда мимо Бурана игривой рысью промчалась Егоза, и Буран припустил за ней. Понимал старый конь, что никакой мальчишка не любит обгона. Вот и поскакал, хотел угодить Володе. Бежал словно на ходулях, спотыкался. Мягко рысить нужны резвость, упругость в ногах. Этого у Бурана не было. Зато ходко тянул груз и стоял терпеливо. Не то что Егоза… Ещё где-то овод жужжит, она уже выкатывает глазищи, челночит копытами и то хвостом хлестнёт по голове Ильи, то верёвку заступит, а то прётся на сено.

— Тпру-у! Кикимора, — бранится Илья.

— Стоять на месте! — вторит ему Шурик.

Пока возили ближние копны, Володя отставал от Шурика всего на четыре. На дальних Шурик оторвался — хлёстко бегала Егоза.

— Уже двадцатую волоку! — часто выкрикивал Шурик на весь луг и оглядывался по сторонам. — А ты какую? Какую? — Шурик нарочно переспрашивал Володю: пусть знают косари, кто лучший копновоз.

Для конюха всё равно, кто впереди: Шурик или Володя. Но бабушка болела за внука. Глазами-треугольничками посматривала на деда и на Шурика-хвастуна, сгребала сено молчком. Илья заметил молчание бабки.

— Ты пошто, кума, в рот воды набрала?

Илье некогда спину выпрямить — мальчишки один за другим подъезжали за копнами, — не то, чтобы подойти к бабушке да заглянуть в пасмурные глаза.

— Я всегда такая…

— Такая да не такая. Замолчала пошто?

— О чём нам с тобой судачить, Илюха?.. — Бабушка шарит граблями по чистой стерне.

— Что-то неладно, кума. Вместе молодыми были, детей вырастили, внуков эвон дождались и поговорить не о чем? Или на память худое выплыло да угнетает тебя?

— Вот-вот! — Бабушка сгребла руками клок сена, забросила на копну. Лицо искривлено недоброй усмешкой. — Вспомнила, как ты, кум, вечно подставляешь мне ногу… (Илья взял бастриг, да так и застыл.) Ты настоял в правлении, чтобы содрали с меня двадцать рубликов.

— Твоя же тёлка, кума, колхозную свёклу лопала!

— А внуку за что дал коня-доходягу? Дескать, привезёт внук мало копён — бабке в сердце заноза! — Она горестно отмахнулась.

Дед уронил бастриг, забыв поддеть копну.

— И когда ты, старая, уймёшься? Раньше себя изматывала в поле, лишь бы первой быть. Звено тебе дали, ты и звено не жалела. Теперь внука готова уморить ради первенства.

— Ты его бережёшь, — отвечала бабушка. — Светунец год стоит, а Шурке ты подкопнил.

Илья начал торопливо цеплять Володе копну, приговаривая:

— И жалею, и жалею… Малец Светунец первый раз видит коня. Он и гриву из рук не выпускает, а тебе подавай ударника!

Володя не дослушал деда и бабушку, уехал к зароду. Когда вернулся, они не ссорились и оба поддевали копну. Другим мальчишкам Илья цеплял один.

Шурик сразу раскусил, что Володю двигают в передовики, начал ездить хлеще прежнего и кричать язвительно:

— У меня тридцатая, а у тебя, Вовка? Какая, какая? Ну-ка повтори!..

Часто бабушка, приладив над глазами руку козырьком, засматривалась в сторону зарода. Там, среди дубов, мужчины белели рубахами и как бы сами по себе взлетали вверх охапки сена. У Володи беспокойно спрашивала про отца. Несколько раз ходила к зароду, деду Илюхе говорила: воды напиться, а сама наблюдала за сыном. Тот работал в охотку.

— Может, после покоса напишет заявление на завод, — надеялась.

Высохла роса, стало жарко. Притомились кони. Обнаглели оводы — жеребёнка загнали в тёмную конюшню, Егозу сводили с ума. С копной и без копны она носилась шально, вся извертелась. Если со стороны посмотреть, так показалось бы, что бегала Егоза на трёх ногах, а четвёртой сбивала на животе насекомых.

Шурик знал повадку Егозы нырять в озеро от оводов. Нырнёт, тогда все мальчишки, даже Володя, обгонят Шурика на копнах.

Так оно и случилось. У озера мальчуган почесал спину, ослабил повод — Егоза закусила удила и ринулась в воду.

— Тпру-у!.. — закричал Шурик.

Егоза утонула вся и остановилась. Из воды торчали фыркающие ноздри да уши. Ладно хоть налегке, а то, бывало, и с копной купалась. Шурик беспомощно дёргал повод: хлыстом и пятками нельзя ударить лошадь в воде. Он сулил ей пулю в лоб, капкан волчий. Та мирно выслушивала, не выпуская из зубов удила.

Отец Шурика, Иваныч, тоже был на покосе. Он послал гонца на табор узнать, скоро ли зазвонит лемех на обед. Егозу никакими силами не вытащить из озера, пока не грянет лемех. Грянет — Егоза ринется в конюшню. Она понимала, что в обеденный перерыв уже не пошлют её за копнами, на рой кровопийц.

Гонец вернулся к зароду и сказал: повара недавно опустили картошку в суп и бить по лемеху ради Егозы не соглашаются. Вслед за Егозой весь народ соберётся на таборе, а повара не любят, когда им мешают варить обед.

Иваныч стучал палкой по звонкой косе и по ведру, Егоза водила ушами. Сама — ни с места!

— Плыви, сын, на берег, — велел Иваныч, — и пешему найдётся дело.

Шурик, в сапогах, в одежде, добрался к берегу.

Как перестал он носиться верхом да выкрикивать: «У тебя сколько!..» — так и пропал задор у копновозов. К тому же оводы, зной донимали. Проголодались ребята.

Бригадир объявил передышку. Ребята поставили коней в дым и хлынули в тёплое озеро. Придумали нырять с Егозы, смелые плавали под ней.

И Володя завёл в дымокур Бурана, но купаться не побежал: болел натёртый копчик, ломило ноги.

Дед Илья в перекуре тоже нашёл себе занятие: проверил, не сбиты ли спины у коней седоками, потом выстругал зуб для граблей.

Глядя на конюха, Володя засмеялся. Раньше он не обращал внимания на его малую, сухую фигурку, наверно, потому, что вокруг деда крутились одни ребятишки. У зарода — рослые мужчины. Дед Илюха им в пояс. Из белой рубахи торчала голова, похожая на кедровую шишку, вылинявшие брюки свободно свисали. Володе казалось: вот подуй ветерок — рубаха и брюки напузырятся, и дед улетит в небо. Там его не отличишь от кучевых облаков.

— А кто, мужики, самый крепкий в бригаде? — неожиданно спросил дед Илюха.

Володин отец удивился:

— Я помню, как нас, ребятишек, ты заставлял бороться, даже на конях устраивал состязания. И до сих пор любишь подзадоривать!

— Без этого нельзя, — ответил дед Илья. — Должен быть на виду самый крепкий и сноровистый, а то за кем же тянуться молодым? Аким да Иваныч, ну-ка померьтесь силой. Мужики вы в соку — желваки на руках вон как играют.

— А что, и попробуем, — согласился отец.

Иваныч и отец Володи, раздетые до пояса, головы в белых платках, померили вилы с тремя деревянными рогами, убедились в одинаковой длине черенков. Иваныч подбросил горсть трухи: хотел узнать направление ветерка. Сено подавать на зарод легче по ветру. Но было тихо. Затем он поплевал на ладони и всадил вилы в середину копны. Да так всадил, что и сам приналёг.

Позвякивали удилами, хрупали траву лошади, а человеческих голосов не слышно. Все замерли.

Одной рукой Иваныч держал вилы у самых рогов, другой — пониже. Он рванул кверху копну — острый конец черня упёрся в кочку.

— Всю взял! — зашумели колхозники.

Иваныч подчистую наколол копну. Теперь надо поднять и закинуть на зарод. Зарод высотой с избу.

Перебирая руками черень, Иваныч тянулся к его концу. Тело Иваныча в узлах и жилах. Володе казалось: вот-вот какая-нибудь жила трахнет выстрелом. Копна, разлохматясь, едва поднималась вверх; черенок гнулся удилищем, остриём рвал кочку. Мало-помалу Иваныч поднял копну на высоту вил.

Заликовали молодые, подбадривали Иваныча. Он передохнул и норовил выжать на руках копну. Это трудно. Другой поднимет изрядный навильник и закачается, так и не донесёт на зарод. Уронит сено.

Копна в небе — тучей. Иваныч наблюдал за ней и переступал с места на место. Улучив момент, оторвал черенок от земли. Теперь уже ходил с копной. Но вот разбежался, присел — и ловко толкнул копну на середину зарода.

Молодые шумно поздравляли Иваныча. С озера прибежали голые ребятишки, думали — пожар. Одна Егоза стояла невозмутимо по уши в воде, ждала звона лемеха.

— Ну, рабочий класс, теперь ты покажи нам свою силушку! — говорили пожилые колхозники отцу Володи. Они знали его ещё мальчишкой.

Володя не против состязания. Пускай видят ребята, какой у него отец! И в то же время побаивался: а вдруг отец подкачает, он давно не держал вилы.

Отец не хуже Иваныча пригвоздил копну. Поднял. Грудь и руки его завидны неуёмной силой. Володя слышал, как дышал отец, слышал, как стучало его сердце, потрескивали мускулы, словно струной натянутый канат. Может, это дымокур трещал и не отцово сердце слышал Володя, а своё? Вот как было тихо… Хрястнул черень — копна упала.

Илья осмотрел излом и сказал растерянному отцу:

— Силы в тебе, пожалуй, больше, чем у Иваныча, да сноровка не та. Копну ты поднял — другому за четыре приёма не забросить на стог, но тряхнул резко, вот и хрупнули вилы.

Ребята и взрослые ощупывали игольчатый излом, сучок нашли. Потому, дескать, и не выдержали вилы. Колхозники оправдывали отца.

По лугу раскатился звон лемеха. Егоза выбрела из воды и побежала на табор.

— Ату! Держи её! — вслед лошади кричали косари.

На конях, а кто и пешком, они подались обедать. Володя и Шурик поехали на Буране. Копыта утопали в пышной земле дубовой релки. Глухо похрустывали сучки. Пахло калиной и грибами.

— Оставайся с нами, Светунец, — сказал конюх Илья и скосил глаза на отца Володи. — Гляди, как у нас людно. Давно ли было: техники много, да работать некому. Вытрет с губ мамкино молоко парнишка — его слали в город, — вспоминал Илья. — Да, бывало, Светунец… Призадумалось правление колхоза: разбегутся ребята, а мы, старики, перемрём — поля заглушит бурьян. Думали, гадали и постановили: держать для мальцов коней.

Колхозники знали, о чём рассказывал дед, однако не мешали ему, слушая, посматривали на городских. Теперь Илья шёл возле отца.

— Русский мальчишка без коня — сирота. Без коня не помощник малец, вроде Шурки. Без коня он поля не узнает, утром зорьку не увидит. Откуда же будет у мальчишки тяга к родной земле! — разыгрался на слово конюх. — Нынче верхом тоже далеко не уедешь. И решило правление: мальцам — коней, а подростков — к машинам. Устроили курсы при школе. Понавезли моторов, даже целый трактор и грузовик выделили. Копайтесь, орлы, в железе, мозгуйте, что к чему. Так ли я говорю? — Дед толкнул русого паренька. Это он на гусеничном тракторе тащил по лугу сани.

— Всё так. Мне сразу вручили аттестат зрелости и удостоверение механизатора. С парты пересел за рычаги.

— Верно! — подмигнул отцу Володи конюх. — В городе безвылазно жить человек устаёт и в деревне устаёт, особенно молодой. У нас заведено так: наскучило тебе село, поезжай в город — гости в Доме колхозника, ходи по театрам, по музеям. Надоела городская сутолока, кати домой. Тогда и село тебе будет дорогим, и работа в руках заспорится. А бывало, убежит парень в город, через месяц он был бы рад вернуться в село, да стыдно. Там и остаётся, сохнет в тоске по родине…

Бабушка никак не могла с брови поймать паутину. Возьмёт щепоткой, посмотрит и опять ловит.

— Так-то бы раньше, разве бы я выпроводила Акима из деревни, — горестно созналась. — Как уж он не хотел!

После обеда отдыхали. Кто спал в тени дубов, кто читал книгу, ребята купались.

Володя, шаг за шагом, уходил в глубь релки: мечтал найти нору или окоп. Он разводил руками густой душный папоротник, заглядывался на густые вершины дубов. Грезились ему рыси да тигры.

Полуденный зной. Ни писка, ни щебета птиц. Впереди, как в распахнутое окно, светился склон неба, оттуда тянуло сквозняком. Володя брёл на сквозняк.

На краю релки охапками цвели белые пионы, вразброс желтели сараны, густо синели ирисы. В каждом цветке дремал жук или ворочался шмель. Насекомые сомлели от хмельных запахов и солнца.

Не жуки занимали Володю: ему любопытно, что за далёким перевалом сопки? Море или неоткрытая земля? Кто-то промелькнул серый и затаился в траве.

«Заяц, — подумал Володя и начал подкрадываться к невидимому зверю. Низко наклонился, занося ногу, гадал: — Треснет или нет? — Трещало. — А теперь?» И опять треск. Куда бы ни наступал, и там сухая палка. Володя скрадывал шаги, пока в макушку его не фыркнул зверь.

Большой волк глядел на мальчика в упор рыжими глазами и покачивал головой. Морда комичная, словно едва сдерживала смех. А может, и верно, зверь потешался над Володей? Тот пятился от волчьих глаз и жуткого запаха.

Мальчик верил, что перед ним волчонок, которого он видел на пасеке. Щенок вымахал в матёрого зверя.

— А я тебя знаю, — громко сказал Володя и спрятал руки в карманы брюк. — Помнишь, мы встречались на пасеке? Тогда ты был хилым. — Володя невольно ждал, что волк ответит ему: «На пасеке и ты был маленьким и робким. А теперь вон какой! Даже меня не боишься».

Волк смотрел в лицо мальчику и не сгонял со своего уха стрекозу. Володя почувствовал себя совсем взрослым.

— Иди ко мне! — Он хлопнул по ноге рукой.

Волк скрылся в пырее.

Вечером к зароду прибежала Таня.

— Куда вы подевались? Думала, не найду, — говорила хлопотливо. — Дядя Аким, вам письмо, по телефону сказали.

— Кто же мне написал, да ещё по телефону? — Отец Володи перед Таней — в марлевой косынке, с длинными вилами — витязь древний, и только! Ждал письмо.

Девочка достала из кармашка смятый цветок ириса, переложила в другую руку, затем вынула конфетную обёртку, письма не было.

— Да куда оно спряталось? Тут лежало — и нету.

— Ты в другом кармане поищи, — напомнила девочке бабушка. Ей тоже не терпелось узнать, что в записке. Не дай бог, если беда с матерью Володи! Она сама готова была рыться в карманах девочки.

— Нашла, — обрадовалась Таня. — Я и забыла, ведь у меня теперь два кармашка. Сначала был один кармашек, а недавно мама пришила другой. Вот и забываю.

Таня подала отцу Володи бумажку. Пока он читал, косари — малые и взрослые — молчали, ждали слов его.

— Нам ты скажи, Аким: про что написано? — не терпелось Илье.

— Авария на заводе. Не сработал масленник — выключатель такой, — ответил Аким как-то легко. — Остановилась плавильная печь. Меня вызывают провода монтировать.

— И отдохнуть человеку не дают! — зашумела бабушка. — Мало ли я тебе говорила и Светунец напоминал: дописывай заявление, отошли на завод. Но ты не дописал… — На самом деле бабушка гордилась, что на далёком заводе не могут обойтись без её сына. — Что же там, монтёров нету?

— Электрическую аварию устраняют монтёры со всех цехов — разом. Печь и подавно надо мигом наладить. Такое замыкание…

Изменился голос отца, дрожащий, нетерпеливый, и руки суетливые. Наверно, мысленно отец был уже в городе.

— Ладно уж, мы сами довершим зарод, — сказал конюх Илья и начал осматривать рожки вил.

Володин отец поддел охапку сена, забросил на зарод.

— Ночью поеду на моторной лодке.

— Ночью разобьёшься: на реке топляки. Дождись утра — и на самолёте, — отговаривала сына бабушка.

Отец машинально поддевал вилами сено и размышлял вслух:

— Зачем откладывать на ночь, на завтра. Сейчас и помчусь. — Прислонив вилы к дубу, он смахнул с головы марлю в листовой крошке. Оглядывая колхозников, прощался неловко и торопливо: обнял за плечи конюха Илью, пожал руку Иванычу. — Собирайся домой, — сказал Володе.

У Володи брови взметнулись дугами, круглые глазёнки готовы выстрелить. Он застучал пятками по Бурану и двинулся на луг.

Бабушка строго сказала:

— Светунец остаётся у меня, а ты, Акимушка, с его матерью налаживай мир да согласие.

Отец ушёл. Колхозники понимали: раз человека зовут из отпуска, значит, нужен на заводе. Однако испортилось у них настроение. Работали вяло и молчком.

Бабушка догнала внука и сказала:

— Как винить твоего отца! Он с пятнадцати лет в городе. Там вырос и работать научился, там и маму твою встретил, полюбил… В деревне у него было детство, в городе — вся жизнь. Вот и подумай, Светунец, что сильнее тянет, как осуждать отца…