АКАДЕМИЯ НАУК СССР

Ответственный редактор академик В. Е. Соколов

На обложке: капище Лесгор в Осетии и изображение барса на скале в Азербайджане.

В конце последней ледниковой эпохи, около 10 тысячелетий тому назад, в Европе и Северной Азии вымирали мамонты и волосатые носороги. И не только они. Холодовыносливая фауна, процветавшая на протяжении последнего полумиллиона лет во время ледниковых и межледниковых эпох, теряла теперь один вид за другим. Причины этого плохо известны до сих пор и требуют новых кропотливых исследований. Попробуем представить себе условия жизни мамонтовой фауны на протяжении последней ледниковой эпохи — вюрмской или валдайской — в пределах 70—10 тысячелетий до наших дней.

В холодных и насквозь промерзших, но травянистых тундростепях Русской равнины и Сибири паслись неисчислимые стада крупного зверя: лошадей, северных оленей, бизонов, мамонтов. Местами, по склонам оврагов, где грунт оттаивал летом немного глубже, гнездились песцы, сурки и суслики. Устойчивые ветры несли откуда-то массу тончайшей желтоватой пыли. Она оседала слоями, как снег, забиваясь в траву, образовывала надувы, сугробы, заполняла ложбины и в виде сухой поземки постепенно хоронила в копившейся толще скелеты павших зверей.

Следуя за стадами мамонтов, по лесистым долинам рек расселялись на север племена первобытных охотников, одетых в мохнатые шкуры. Они устраивали долговременные стоянки и суточные привалы на высоких пойменных террасах речных долин. После успешных охот участки бивуаков оказывались усеянными осколками костей съеденных жертв. В песке оставались утерянные бесценные кремневые наконечники копий, отброшенные притупившиеся об волосатые шкуры ножевидные пластинки, отщепы и скребки.

Во время сезонных и внезапных разливов великих рек, от снежных бурь, гололедиц и истощения (джутов), при переходах по припорошенному непрочному льду озер и протоков гибли сотни и тысячи крупных зверей. В участках сноса и скопления их трупов образовывались массовые природные «кладбища», которые постепенно перекрывались наносами. Эти «кладбища» интересовали наших далеких предков. Ведь на таких свалках лежало бесценное в то время техническое сырье: прочные трубчатые кости, рога, сухожилия, бивни, которые были незаменимы в быту при изготовлении орудий нападения и защиты.

Когда все это было? Всего за 150 веков, или за 400 человеческих поколений до наших дней. Насколько правдивы такие реконструкции и мысленные картины, на основе чего они возникли и откуда взялись хронологические даты? Быть может это лишь фантазии писателя, художественные домыслы? Нет. Современные степные просторы и долины рек Русской равнины и Сибири, ущелья и пещеры Карпат, Крыма, Кавказа, Урала, Алтая, Сихотэ-Алиня, зеленый покров и заледенелые грунты сибирской тайги и тундры действительно хранят местами страницы истории былых ландшафтов, истории растительного и животного мира. Впрочем, без специальных кропотливых исследований эти страницы мертвы. Для их оживления и понимания нужно приобщиться к научным изысканиям на великих «кладбищах» зверей мамонтовой фауны, на стоянках и бивуаках древних охотников, проделать тысячи километров на лодках и пешком, перекопать и пересеять сотни кубометров грунта, учесть, определить и перемерить сотни тысяч костных фрагментов. Это прямые обязанности палеозоолога, работающего в области изучения проблем четвертичного периода, истории животного мира, его ледниковых и межледниковых эпох.

У палеозоологов широкий круг проблем. Их интересуют изменения скелетов животных в разных генетических ветвях на протяжении тысячелетий, прежнее распространение видов и закономерности фаунистических смен. Особое место отводится характеру и масштабам использования животных первобытным человеком, наконец, условиям и причинам вымирания или расцвета видов к нашим дням.

Палеозоолог должен быть знаком с геологией и палеогеографией, более того — должен работать в области исторической геологии и в содружестве с геологами. Его исследования по истории фауны четвертичного периода связаны также с археологией, и поэтому содружество с археологами столь же необходимо.

Начиная с конца 40-х годов мне посчастливилось осуществить такую кооперацию со многими коллегами-палеонтологами, геологами и археологами Баку, Ленинграда, Москвы, Киева, Тбилиси, Алма-Аты, Иркутска, Якутска, Владивостока и Магадана. С особой теплотой хочется отметить наши встречи и совместные работы с археологами — С. Н. Замятниным, А. Н. Рогачевым, О. Н. Бадером, В. П. Любиным, палеонтологами — академиком И. Г. Пидопличко, Н. О. Бурчаком, геологами — профессором В. И. Громовым, А. Д. Колбутовым и другими.

В этой книге я рассказываю о своих путешествиях с палеонтологическими целями, о дружеских связях с коллегами и учениками, об условиях полевых работ, удачах и возникавших трудностях.

Если эти путевые заметки помогут будущим молодым исследователям в их работе, то можно считать, что усилия, затраченные на их написание и издание, были ненапрасными.

Основные районы полевых работ автора (в 1927—1980 гг.).

1 — зоогеографические и экологические исследования (разведение пушных и копытных зверей); 2 — участки исследований мамонтовой фауны; 3 — речные маршруты.

Проблемами истории фауны и палеонтологией я увлекся в конце 30-х годов, после открытия на Апшеронском полуострове в древних асфальтах грандиозного «кладбища» животных ледникового периода. Десятки тысяч костей разных зверей и зверушек были очищены тогда от битумных суглинков и определены до вида. Меня и моих ближайших коллег — молодых ученых Академии наук СССР — интересовали не только ископаемые кости и косточки видов, но и полные экологические образы их хозяев, причины и закономерности изменений площадей и границ их обитания. Почему, например, крупнейшая из наших куниц — росомаха — жила раньше и в холодной Берингии, и на теплом юге, в Средиземноморье, а теперь обитает только в суровых северных широтах — в тайге и тундре, охотясь на северных оленей во мраке полярной ночи? Как, под влиянием каких причин произошло это сокращение области распространения и поразительная перестройка биологических черт зверя? Или вот мамонт и волосатый носорог... Откуда взялись эти волосатые, холодовыносливые гиганты: преобразовались ли они на месте — в Арктике и Субарктике из каких-то теплолюбивых предков, или их предки, кочуя в древности на север из южных широт на летний сезон, постепенно приобрели меховой покров и физиологическую холодостойкость, а потом застряли в арктических просторах на все сезоны года до конца своих дней? Что представляли собой огромные пещерные медведи и пещерные гиены Европы, пещерные львы Евразии и Северной Америки? Почему все они вымерли, так и не дожив до знакомства с металлическим оружием, не изведав забот цивилизованного человечества? Чем отличались они от современных, нередко похожих по черепу и скелету слонов, носорогов, гиен, тигров и львов, живущих сейчас в тропиках Азии и Африки?

Быть может, все дело было в физиологических отличиях? Эти вопросы не были праздными, так как от их правильного решения зависело и правильное толкование большого ряда эволюционных проблем, и правильная датировка геологических слоев.

Широко известно, что палеонтологическая литература буквально забита частными, морфологическими, сухими и скучными описаниями и промерами черепов, зубов, костей, раковин, листьев, срезов древесины, зерен и пыльцы, обычно не дающими ясного представления о целых животных и растительных организмах и их жизни. Нам нужно было установить и понять не только миллиметровые различия в костях и черепах разных видов и форм, но и быстроту эволюционных преобразований в одних генетических ветвях и причинность вымирания организмов в других. Наконец, особого внимания требовало изучение проблемы изменений ареалов животных на протяжении веков.

Становилось очевидным, что ответа на все такие вопросы надо искать самим при личных полевых исследованиях, в результате сбора новых массовых палеонтологических материалов. Требовалось получить возможность быстрого и дешевого способа посещения большого количества местонахождении остатков вымерших животных.

Как это сделать? Объезжать музеи, карьеры, буровые скважины? Устанавливать новые контакты с археологами и геологами на раскопках, обнажениях? Все это было безусловно полезно, необходимо, но зависимое положение лишало нас оперативности и широты «охвата проблемы» в полевых работах.

Логичный вывод был вскоре найден: мы должны начать с долин и берегов рек! Большие водные потоки, пересекающие все ландшафтные зоны Русской равнины и Сибири по меридианам с юга на север и с севера на юг, прорезали на своем пути морские пермские и меловые отложения, насчитывающие сотни и десятки миллионов лет и набор континентальных осадков кайнозойской эры — эры млекопитающих. Именно долины и поймы рек были всегда накопителями и хранителями костных остатков и целых скелетов сотен тысяч и миллионов погибших существ.

Если проехать сотни и тысячи километров по течению таких рек, обследовать их отмели и обрывы, посетить по пути краеведческие музеи приречных городов, то можно собрать и изучить новые превосходные палеонтологические материалы, а в результате сложится более или менее полная картина смен фаун и флор, прошлых ландшафтов и сдвигов ландшафтных зон. Такие путешествия будут недороги, доставят массу впечатлений, особенно если применить для этого собственную моторную или даже весельную лодку.

Пока же надо было торопиться. Страна ощущала острую нехватку электроэнергии. Наступала эпоха строительства гигантских ускорителей, разрабатывались грандиозные планы устройства плотин и электростанций на ряде равнинных рек. Это означало, во-первых, что будут сделаны обширные выемки грунта в пределах речных долин, а следовательно, — подняты на поверхность фаунистические остатки. Во-вторых, костеносные песчано-гравийные линзы в берегах и отмели должны будут на десятки или сотни лет уйти под толщу вод великих искусственных озер — водохранилищ.

Уже при строительстве Цимлянской ГЭС в конце 40-х годов к нам в Зоологический институт Академии наук поступили массовые сборы костей и косточек от ископаемых крупных и мелких зверей. В долине Дона археологи вели тогда раскопки слоев древних поселений, а геологи исследовали обнажения и бурили скважины для обоснования и прогнозов берегов будущего водохранилища. Палеонтологам было много работы.

Теперь, в 50-х годах, определения фаунистических остатков из долин Волги и Камы мы вели на основе прочного содружества с геологами Гидропроекта. Нам пришлось наметить очередность в собственных путешествиях по водным магистралям. Их было много: на севере — Онега, Северная Двина, Печора, на юге — Прут, Днестр, Днепр, Дон, Волга, Урал. Разведки по ним и их притокам требовали нескольких лет полевых работ, с подготовкой молодых кадров помощников.

Первая наша палеонтологическая экспедиция была совершена в 1950 г. по реке Уралу. Это был маршрут около 1000 км с севера на юг, резавший зону лесостепи, степи и полупустыни.

В селе Январцеве, что выше города Уральска (в прошлом — Яицк) на полтораста километров, в 1948—1949 гг. работала экспедиция Зоологического института Академии наук СССР. От ученых требовалось биологическое обоснование большого государственного эксперимента — устройства мощной полезащитной лесной полосы по степям Приуралья. Эту будущую полосу нужно было защитить от потенциальных врагов из мира насекомых, зверей и птиц. Такая тематика была тогда модной и легко финансировалась. Поэтому ее называли не только лесополезащитной, но и «самозащитной».

Известно, что любая наука начинается с истории. Потребовалось и в данном случае историческое обоснование формирования природных ландшафтов и фауны этого участка нашей страны. Разведка в районе Январцева в 1949 г. показала обилие остатков крупных млекопитающих четвертичного периода на отмелях — пляжах реки Урал. Здесь был обнаружен ископаемый череп лося, первобытного бизона, кости мамонтов, лошадей. Самой интересной находкой оказался череп кроманьонца — явного европеоида, погибшего, вероятно, невдалеке от какой-то позднепалеолитической стоянки. Череп лежал в небольшой лужице на обширной отмели левого берега, среди обломков верхнемелового известняка. Крупная буровато-коричневая мозговая коробка была совершенно цела. Выпуклые надбровья ограничивали загадочно смотревшие на мир орбиты. В тех же местах была найдена тяжелая черно-бурая лопатка первобытного бизона, порезанная кремневым острием. Найден был и наконечник гарпуна, изготовленный из стенки рога северного оленя.

После тренировочного палеонтологического похода на веслах с двумя «лаборантскими силами» от Январцева до Уральска в сентябре 1949 г. стала очевидной будущая польза от организации большого перехода Уральск — Гурьев, всего на 986 км.

В конце августа 1950 г. я приобрел в Уральске плоскодонную лодку грузоподъемностью около тонны и оборудовал ее под рульмотор РМЛ-2. Этот моторчик весом в 28 кг имел две с половиной лошадиных силы на поршне. Его бачок вмещал два литра бензина, которых хватало как раз на 10 км езды вниз по течению. Таким образом, мне предстояло заправить его почти 100 раз, что грозило тетраэтилсвинцовым отравлением. Горючим мы должны были запастись в Уральске, а потом еще раз — в Индере. На бортах у носа я вывел тушью надпись «Saiga», которая должна была до известной степени символизировать подвижность суденышка. В Речном управлении Уральска мне любезно дали лоцманскую судоходную карту реки крупного масштаба. В магазинах удалось снабдиться крупой, сахаром, маслом, а на складе горючего раздобыть по открытому листу сотню литров крашеного вонючего бензина и 10-литровую канистру моторного масла. Теперь, уютно устроившись в белом домике у приветливой пожилой четы на крутом берегу Урала, я был «кум королю». Оставалось только дождаться из Ленинграда моего спутника — И. М. Громова, специалиста по мышевидным и иным грызунам, который должен был оставить свои учено-секретарские дела и прибыть на старт.

Я никогда раньше не имел дел с лодочными моторами и знал только, что они довольно капризны. Вся надежда была на удачу и первобытную техническую сметку, а затем уже — на весла и парус...

Двадцать шестого августа мы погрузили бидоны горючего, палатку, спальные мешки и рюкзаки на «Сайгу». Нас любезно провожала лишь хозяйка прибрежного домика. К нашему удивлению, не было ни салютов, ни флагов и даже любопытных ребят, как будто мы ехали просто на воскресную рыбалку, а не готовились совершить великое путешествие по 1/20 протяженности меридиана.

Я тщательно закрепил болтами рульмотор и распределил равномерно груз. Игорь Громов сел на весла, явно не доверяя торчавшему за кормой нехитрому сооружению и моим техническим навыкам, и мы отчалили. Приняв независимый вид, я трепетно подкачал бензин в карбюратор, накрутил сыромятный ремешок, «шморгалку», на алюминиевый маховичок и что было силы дернул. О чудо двадцатого века! Машинка взвыла, за кормой образовался пузыристый водоворот с синеватым дымком, и в аромате бензино-масляного перегара «Сайга» рванулась вниз по реке. Облегченно вздохнув, я с профессиональной ловкостью опустился на корму, крепко сжимая каучуковую нашлепку рукоятки руля.

В первый день мы проделали что-то около 20 км, осмотрев несколько отмелей. Моторчик почти не «барахлил», тем более что я не давал ему больших оборотов. Выбрав под вечер уютную заводинку в песчаном откосе, я завел туда наш корабль, и мы, установив палатку, плотно поужинали захваченным припасом и блаженно уснули в спальных мешках. Уже на следующий день, после утреннего купанья и завтрака, мы совершили новый рывок и оказались в совершенно диком и необитаемом участке реки. Она спокойно вилась в широкой разработанной пойме, с рощицами берез, осин, с куртинами ивняка, бересклета и шиповника. Нетронутое скотом долинное большетравье, казалось, должно было бы давать приволье оленям, косулям, кабанам. Но из охотничьей фауны по заводям и старицам были в обилии лишь утки, а в березовых рощах — тетерева.

Зато о прошлом богатстве долины диким зверьем в эпоху существования мамонтовой фауны, походов гуннов и монголов мы стали получать немые свидетельства почти на каждом гравийно-песчаном пляже. Костеносные отмели начинались сверху крупным галечником, потом, ниже, шли гравийные и песчаные намывки и отмывки, а иловатые суглинки залегали в их нижних участках. Грандиозные костища на отмелях стали появляться совершенно регулярно, закономерно чередуясь с коренными берегами — ярами, — т. е. обнажениями первой и второй надпойменных террас. Самые тяжелые и огромные кости мамонтов, носорогов, черепа первобытных бизонов, гигантских оленей залегали обычно в головных участках таких пляжей и приводили нас в восторг. На гравелистых и песчаных площадках средних участков лежали коричневые челюсти волков, рогатые «шапочки» черепов ископаемых сайгаков, а еще ниже по течению — косточки мелких грызунов, птиц и рыб. Иногда в средних участках пляжей попадались и кости мелких коров, овец, лошадей, битая керамика неолитической и позднейших эпох. Здесь следует отметить, что в толще самих обрывов — яров — костей, как правило, нам находить не удавалось. Чаще всего это было связано с тем, что костеносные линзы песков и галечников лежали здесь на уровне либо даже ниже уровня воды современного потока и разрушались им непосредственно.

Довольно быстро была выработана простейшая методика сбора, сортировки и определения костных материалов (рис. 1). Причалив к средней части пляжа, мы ставили на судоходной карте соответствующую точку и дату. Затем макрозвериный спец — мамонтовед, — т. е. я, обшаривал верхнюю, гравелистую, часть пляжа, а микротериолог — мышевед — песчаные отмывки и ветровые выдувы на нижней половине. Крупные кости — мамонтов, бизонов, лошадей, носорогов, верблюдов, оленей — сносились в одну кучу и разбирались по видам и по типам сохранности; кости грызунов, кротов и выхухолей, мелких хищников собирались в папиросные коробки. В дневнике — «корабельном журнале» — отмечались детали определений, характер сохранности костей, их численность и размещение на отмели. Особое внимание уделялось «артефактам», т. е. изделиям рук первобытного человека эпохи палеолита и неолита: кремневым пластинкам, костяным гарпунам, лощилам, древней керамике, иначе — битым глиняным горшкам, имевшим, как правило, ямочный орнамент и добавку битой ракуши (рис. 2).

Рис. 1. Расборка костей бизонов, лошадей и сайгаков на отмели реки Урал. Фото автора, 1950.

Погода нам явно благоприятствовала. Стояли тихие теплые и солнечные дни осени. Ни мух, ни комаров, ни мошки уже не было совершенно. Заросли вейника, приречного тальника, березовые и осиновые колки уральской поймы мягко и незаметно теряли свои летние зеленые краски. «Сайга» постепенно нагружалась костяным балластом, который мы складывали в просторный ящик от мотора. Впрочем, на каждом очередном костеносном пляже нам приходилось производить новую жесткую ревизию и сортировку, заменяя дефектные образцы более совершенными. Вскоре мы уже не могли больше брать крупные трубчатые кости мамонтов, бизонов, но охотно забирали челюсти и кости лисиц, волков, «шапочки» черепов сайгаков, тщательно надписывая их после просушки тушью. На 520-м километре реки (от берега Каспия) нам попалась ожелезненная кость каспийской нерпы и плюсна пещерного льва, погибших, вероятно, в дельтовом участке при разлившемся тысяч 30 лет назад море Хвалынском — предке Каспийского моря.

Рассматривая и сравнивая сотни и тысячи ископаемых костей, мы довольно быстро научились определять не только их видовую принадлежность, но, по комплексу признаков, и их относительный геологический возраст. Постепенно на этой же аналитической основе вырисовывались и картины гибели грандиозных стад степных копытных от засух и гололедиц, от провалов под лед и наводнений, от загонных охот первобытных человеческих орд.

По долине реки, между тем, шел осенний пролет птиц. По утрам к югу тянули кряквы, серые утки, шилохвости. Случалось, что, проснувшись, мы, не вылезая из спальных мешков, выбивали из стайки летунов одну-другую крякву на легкий завтрак. Большие выводки серых куропаток отбегали при приближении лодки с пляжей в бурьяны, где под кустами иногда таились зайцы русаки. Громов раза два испытывал законную гордость, застрелив зазевавшегося зайчонка. Вообще дичь приятно разнообразила наше скромное обеденное меню. Более крупной дичины, например кабанов, сайгаков или косуль, не было и в помине; почему-то мы ни разу не видели в пойме даже их следов. Много удовольствия доставила зато рыба. В струях, где суводь встречалась с главным течением, шумно плескаясь, охотились жерехи. Они ловились на живую уклею, плотвичку. Сазанчики, подлещики, чехонь, плотва и красноперки ловились на намятый хлебный мякиш, да иной наживки у нас и не было. Соблазнительно было поймать большого сома. О существовании здесь этих хищников мы догадывались и видели их у встречных рыбаков. Несколько раз вечерами на стоянках я вырубал свежее ивовое удилище и навязывал на крепкой бечевке самый большой тройник с наживленной на него тарабушкой или крупной лягушкой. По утрам привязанное к кусту удилище оказывалось неизменно мокрым. Оно, очевидно, долго хлестало по воде, пока рыба не сходила, разогнув напрямую крючки тройника. Был и другой занятный случай. Как-то под вечер, проплывая под одним из яров, мы увидели летящего навстречу тетерева. Придерживая коленом руль, я успел вскинуть тулку, и птица упала за кормой в коловерть омута. Тотчас из воды высунулась какая-то широкая блеснувшая в солнечном луче коряга, и наш ужин моментально исчез под водой. Стало даже немного жутковато, и для купанья мы стали выбирать изолированные от главного русла заводинки.

Рис. 2. Костяной обломанный наконечник гарпуна с берега реки Урал.

На одном из яров правого берега на пятый день путешествия мы заметили живописный лагерь экспедиции члена-корреспондента Академии наук Н. П. Дубинина, временно превратившегося тогда волею судеб из дрозофильного генетика в орнитолога-фауниста. Впрочем, насекомые и птицы формально схожи по способу передвижения.

Непрерывная смена ландшафтов, свежий воздух, солнце и водная гладь создавали нам прекрасное настроение. Громова охватил даже поэтический экстаз, и задолго до Индера он продекламировал вполне оригинальные стихи:

Мы мчимся по речке Уралу, и лодка сидит глубоко. До города Гурьева, право, Не так уж друзья далеко. ... Помирать нам рановато — Есть у нас еще в пойме дела.

Отличный душевный подъем бывал и после первого дневного привала, когда на второй завтрак с крепким чаем мы по очереди жарили на сковородке «глазунью-трояшку», экономно расходуя лукошко купленных по дороге яиц и корзинку лука. Прибрежные поселения встречались редко, чему мы были только рады.

Из Каспия, между тем, шла и шла рыба. Каждое утро мы просыпались от мощных всплесков, гулко разносившихся по воде. Иногда частые удары рыбьих хвостов были издали поразительно схожи со звуками бабьих колотушек по мокрому белью. Это плескались косяки бойких сазанов, направлявшиеся куда-то вверх по реке.

Мотор и возможности нашего дредноута были уже выявлены отчетливо. От скоростей антилопы он отставал километров на 50: больше 15 км в час выжать из него не удавалось. Мы проделывали за сутки не более 40—45 км, а при обильных находках на отмелях и того меньше. Тем не менее было преодолено уже около 500 км общей дистанции. Широкие спокойные плесы, журчащие перекаты, пологие излучины, яры и отмели Урала сменялись в калейдоскопическом разнообразии. Вот впереди в одной из мирных заводей под берегом показались какие-то беловатые бревешки. Они ярко поблескивали на солнце. На обступивших плес ракитах сидело девять огромных длиннохвостых орланов, сытых и тяжелых, не пожелавших слететь при нашем приближении. Бревешки оказались полутораметровыми сомами, каждый килограммов по 20 весом. Все они плавали на спине, так как раздувшееся от газов брюхо стремилось вверх. Двенадцать крупных рыбин, еще не расклеванных орланами, уже подванивали изрядно, и можно было только догадываться, что их гибель произошла несколько дней тому назад более или менее одновременно.

На следующий день нам стали изредка встречаться грузовые баржи и пароходики, идущие навстречу вверх. За одним из поворотов на фарватере показался стоящий на якоре большой серый катер Речного управления, над которым кружилось и мельтешило белое облачко крачек и чаек. Невдалеке от бортов судна временами вздымались высокие султаны воды и через несколько секунд доносились глухие ухающие удары взрывов. Однако бомбежки и обстрела судна не было; катер сам бомбил реку. Сотни полторы белых крачек с резкими криками пикировали в самое основание опадавших султанов, выхватывая какую-то рыбью мелочь. Их поспешность была оправдана, так как 90 процентов рыбок с разорванным брюхом или лопнувшим пузырем безвозвратно уходило в грязном водовороте на дно. При нашем проходе команда катера равнодушно занималась на палубе своими делами.

Под вечер нам повстречался баркас бригады рабочих речной обстановки. На дне лодки лежало с десяток небольших судаков и пять огромных сомов, весом по 15—20 кг каждый. На вопрос о значении бомбежки реки бригадир объяснил нам, что она применяется в редких случаях речным надзором для расчистки — углубления фарватера для прохода судов. Взрывчатку получают даже бакенщики на трудных перекатах, где идет энергичный намыв песчаных подводных кос.

На протяжении четвертичного периода река Урал была очень капризна. Об этом свидетельствовала разработанная долина шириной в 2—3 км, неожиданные излучины, песчаные гряды высотой метров в десять, староречья и, наконец, обилие ископаемых рыбьих косточек на пляжах. Костистые и костно-хрящевые рыбы гибли, очевидно, во множестве в староречьях и на полоях, в пересыхающих пойменных понижениях, при отшнуровке их, при спаде вод, от главного русла. Немалое значение для гибели рыб имели и периодические зимние заморы.

Наиболее продуктивными по содержанию костей грызунов и рыб неизменно оказывались пляжи, словно присыпанные белой крошкой из обломков раковинок дрейсен — Dreissensia polymorpha. На горизонтальных площадках и площадочках таких пляжей по отмывкам крупнозернистого песка обычно встречались челюсти крупных плейстоценовых сусликов, желтых пеструшек, тушканчиков, пищух — сеноставок. Как попадали остатки этих типичных сухолюбов-степняков во влажную луговую пойму? Ответ на это мы получали почти на каждом километре извивающейся реки. По ее долине с юга на север и с севера на юг много тысячелетий подряд шел пролет хищных птиц: луней, канюков, подорликов, орлов. Большинство из них, проголодавшись по дороге, летало охотиться в степь и полупустыню, но на ночевку и отдых устраивалось на крупных деревьях, окаймляющих пойменные старицы и озера. Здесь, проснувшись утром, птицы выплевывали непереваренные комки шерсти и косточки грызунов, так называемые погадки, которые, падая в воду или на землю, замывались на протяжении тысячелетий в наносах реки. Вот эти-то косточки, приобретя за тысячелетия в пойменных отложениях благородный плейстоценовый загар, и отмывались теперь струями современного Урала вместе с мелкой щебенкой и обломками ракушек. Громов, восседая с орнитологическим дневником на передней банке «Сайги», увидев очередной припудренный ракушкой пляж, начинал нетерпеливо набивать мозоли на глутеусах, предвкушая богатые сборы палеонтологической мелочи. На этой почве у нас возникали и пререкания, так как, страхуя себя от возможных случайностей и задержек, а особливо поломок винта и мотора, я предлагал вести выборочное обследование таких пляжей. Времени у нас было в обрез. Поэтому, игнорируя досадливые вздохи напарника, я иногда прибавлял газку, придерживая лодку посередине фарватера.

Поселок Индер на левом берегу оказался уже в совсем безлесной полупустыне и был уныл со своими серыми постройками и скудными причалами. Для нас его достоинство заключалось лишь в том, что здесь удалось без бюрократической возни пополнить по открытому листу наши запасы бензина и моторного масла.

Через день мы приблизились к невысокому яру на правом берегу. В отвесной стенке серых суглинков виднелись какие-то желтоватые включения, темные прямоугольники выемок — бывших подвалов, раскрашенные глазурованные изразцы, кирпичи, кости и правильные светло-желтые кругляши. При ближайшем рассмотрении оказалось, что последние — всего-навсего темечки человеческих черепов. Их было много там, где стенка, подмываемая рекой, обваливалась заново. Все это были жалкие остатки замытых дождями и размываемых теперь рекой развалин глинобитных строений столицы ногайского хана. Столица та называлась Сараиль-Джадита, т. е. Новый Сарай (рис. 3).

По историческим сведениям, этот Сарай, или Сарайчик, был богат награбленным добром, скотом и рабами. Здесь были роскошные бани, дворцы и гаремы военачальников, но в 1580 г. большой отряд казаков, воспользовавшись уходом основного войска, разрушил городишко, уложив в схватке несколько тысяч человек. На противоположном левом, отмелом берегу, среди перемытых и переотложенных остатков помоек — костей коров, баранов и лошадей, тут и там валялись потемневшие широкоскулые черепные коробки со следами сабельных ударов.

Мы с уважением рассматривали эти свидетельства человеческих распрей и вспышек ярости. Впрочем, палеонтологов трогает и изумляет только время да изменчивость жизненных форм под влиянием меняющейся среды в бесконечной поступи планеты (рис. 4).

Рис. 3. В стенке обрыва тут и там белели темечки черепов. Фото автора, 1950.

Между тем приближался октябрь, и ночи становились все холоднее. Вода похолодала настолько, что наше купанье прекратилось. Чувствовалось влияние огромных арало-каспийских пустынь с востока. Дождей по-прежнему не было, и стояла ровная, сухая, солнечная и лунная погода, так что ставить палатку на ночь нам не было нужды. Мы просто расстилали спальные мешки на брезенте, покрывающем пружинистую кучу свеженарезанных тальниковых ветвей. Приготовление такого ложа было ежевечерней священной обязанностью Громова, и за это я как капитан судна присудил ему степень матроса 1-й степени и ... постельничьего.

За три ходовых дня до Гурьева на нас еще засветло неожиданно напали какие-то невероятно агрессивные комары. Река текла здесь в низких безлесных берегах, и до горизонта всюду расстилалась слабобугристая полупустыня с песчаным овсом и сизыми полынями. Костеносных пляжей больше уже не встречалось — мы были в зоне послеледниковых трансгрессий моря, и страницы жизни мамонтовой фауны были погребены здесь под его наносами.

Комары, очевидно, были затащены столь далеко в пустыню сильной моряной из каспийских камышей и теперь буквально цеплялись за каждый жалкий кустик прибрежного тальника и степного бурьяна. К вечеру второго дня они стали просто невыносимы. Таких злобных тварей из этой публики встречать еще не приходилось, а мы не имели никаких средств защиты. Как на грех, безуспешно разыскивая местечко повеселее, мы проплыли слишком долго и остановились на ночлег уже в темноте на какой-то совершенно голой отмели. Поздно спохватившись, мы решили соорудить общий полог из куска марли. Отбиваясь от атакующих кровопийц, мы примерились к кромкам полотнищ и приступили к шитью. Нитки вдевались в иголки относительно легко на просвет полной лупы, но шов делался на ощупь. Громкие и тихие ругательства перемежались со шлепками. Минут через десять мы сошлись в одной точке — и над пустыней разнеслись новые проклятия, теперь уже взаимные: вместо широкого полотнища получился пропеллер, так как оказалось, что каждый сшивал противолежащие кромки. В отчаянии мы забрались с головой в свои спальные мешки, затянув их сколько было сил, но двукрылые остервенели настолько, что проникали по складкам через три чехла подобно блохам и ухитрялись впиваться даже в ноги.

Как и чего ради пытались кормиться столь поздно осенью эти субтильные создания, было совсем неясно, и мы до сих пор не получили на это членораздельного ответа от прикладных энтомологов.

На двадцать пятый день путешествия ранним солнечным утром, измученные комарами, но гордые от выполнения маршрута, мы въезжали в Гурьев на своем перегруженном костеносце. Задернованные берега возвышались здесь всего на полтора метра над водой. Из окна окраинного домика высунулся заспанный полураздетый хозяин и деловито стал сучить что-то руками. Внезапно из воды выскочил желто-серебристый сазан килограмма на четыре весом и упруго запрыгал по траве. Через несколько секунд он скрылся в темпом провале окна. Мы восхитились вначале такому простому способу самоснабжения и успеху утренней рыбалки, но вернее всего, что рыба, предназначенная для утреннего завтрака, сидела с вечера на кукане, дожидаясь своего жалкого конца на шипящей сковородке.

Рис. 4. На отмели левого берега лежали черепа древних вояк со следами сабельных ударов. Фото автора, 1950.

Дня через три мы продали по дешевке нашу верную «Сайгу» местным авиаторам. Упаковавшись и сдав коллекции, мотор и снаряжение в багаж водным путем, мы с боем отвоевали у команды футболистов два места на маленький самолетик до Астрахани. Первый палеонтологический разрез через зоны степи и полупустыни был с успехом выполнен.

Обработка палеонтологических коллекций и привязка добытых данных к современным ландшафтным зонам рассказали нам о сдвигах границ прикаспийских пустынь, полупустынь и степей на протяжении нескольких последних десятков тысячелетий. Собранные материалы послужили основой для дальнейшей работы. Видовой состав и соотношение костей крупных видов зверей мамонтовой фауны, косточек различных грызунов, например полевок — пожирателей сочной травы — и засухоустойчивых зерноедов: тушканчиков, песчанок, отчетливо показывали поэтапное оживление и опустынивание равнин Прикаспия, освобождавшихся из-под морских вод в послеледниковую эпоху. Представилась даже возможность палеонтологического обоснования истории возникновения в северном Прикаспии устойчивого очага чумных эпизоотий, главными носителями которых были суслики и песчанки.

Собранные нами обломки неолитической керамики с ямочным орнаментом, изящные микролитические наконечники стрел и ножевидные кремневые пластинки свидетельствовали также о яркой вспышке человеческой культуры в эпоху расселения каких-то племен по северному Прикаспию несколько тысячелетий тому назад. В коллекционных лотках лежали как бы новые странички далекой истории животного мира и древнего народа степных пространств юго-востока великой Русской равнины.

Загадки «хижин» из костей мамонтов

Дома из бутылок, из консервных банок, бочек из-под бензина и других подручных материалов уже не изумляют нас ни эксцентричностью, ни оригинальностью исполнений. Труднее представить себе хижину из черепов мамонтов.

Летом 1955 г. украинский академик С. Н. Бибиков пригласил меня в комиссию по изучению остатков какого-то сооружения — «комплекса» из костей мамонтов, открытого близ села Мезин севернее Чернигова. Мезинское поселение было открыто еще в 1908 г., и при последующих раскопках на нем обнаружились четыре «завала» костей, которые так и не были опознаны прежними археологами в качестве сооружений особого назначения. Уцелевшая от прежних раскопок часть Мезинского палеолитического поселения изучалась археологом И. Г. Шовкоплясом совместно с профессором И. Г. Пидопличко.

Ранним прохладным утром наша комиссия вышла на край глубокого оврага, широким устьем открытого к долине Десны. На его левом склоне южной экспозиции перед нами предстал большой раскоп. Стена палевых лессовидных суглинков девятиметровой высоты четко разделялась на два горизонта. Верхний слой темного суглинка, мощностью в 2 м, падал под углом 15° к днищу оврага.

В светлом нижнем слое палевого лёсса залегал большой завал крупных серых костей. Он был тщательно расчищен на площадке 25×25 м. По окружности, диаметром в 6 м, располагались частью поставленные на затылок, частью закопанные в грунт рострами 18 черепов некрупных мамонтов. Их лобные поверхности были обращены внутрь сооружения. По периферии и внутри завала лежали вниз зубами нижние челюсти, а также бивни, лопатки, плечевые, локтевые, бедренные и бердовые кости, позвонки мамонтов, рога северных оленей. В пяти метрах к юго-востоку виднелись расчищенные остатки трех скелетов волков. С южной, «фасадной», стороны в расположении черепов имелся свободный промежуток метровой ширины, а два больших слабо изогнутых бивня, обнаруженных на этом участке, вызывали догадку о том, что они, находясь в альвеолах двух противостоящих черепов, обрамляли когда-то аркоподный вход.

По окружности костного завала на маленьких грунтовых пьедесталах лежали расчищенные ножами и кисточками остроконечники, ножевидные пластинки и скребки из черного и сизого кремня. Внутри завала, на его днище, были видны три очажных пятна, запас охры, браслет из пластинок бивня и мелкие предметы культового значения. Как оказалось при позднейших подсчетах, на постройку было израсходовано свыше 300 костей крупных животных: 32 мамонтов, нескольких северных оленей, одного носорога и пяти волков.

Пояснения нашей компании археологов, историков и палеонтологов давал профессор Иван Григорьевич Пидопличко, который не сомневался в том, что демонстрируемый «комплекс» был не чем иным, как основанием и каркасом разрушенной зимней хижины. Через несколько лет Пидопличко действительно соорудил из снятых здесь черепов и костей хижину, походящую на чукотскую ярангу. Она была установлена в одном из холлов музея Института зоологии АН УССР и в разобранном виде возилась даже на промышленную выставку в Японию. К сожалению, для выводки стен из нижних челюстей и потолка из бивней и рогов пришлось прибегнуть к довольно мощному внутреннему железному каркасу. Что же произошло бы с этим сооружением при обтяжке его тяжелыми намокающими при каждом дожде шкурами лошадей, бизонов и, не дай бог, самих мамонтов! Для неискушенного наблюдателя было несомненным, что стоячие бивни могли быть только украшением — не более. Основная тяжесть ложилась безусловно на мощный деревянный каркас, а кости лишь прижимали сверху тяжелые шкуры. Кстати, при реконструкции «жилища» выяснилась одна пикантная деталь: оказалось, что высота потолка «хижины» равнялась 260 см, а полезная площадь пола — 20 м². Таким образом, «потолочная норма» современных малогабаритных квартир была выработана архитекторами уже в каменном веке.

Часам к 10 утра солнце полностью высветило всю площадку, и нагревшиеся стены раскопа стали пылать жаром. Наши фотографы и я сам щелкали со всех сторон затворами камер, выбирая наиболее эффектные ракурсы (рис. 5).

Большинству из нас был малопонятен источник, из которого брались кости для сооружения хижины. И. Г. Пидопличко считал, что весь строительный материал был результатом охоты, во время которой было уничтожено целое стадо мамонтов. Однако в то же время он отметил, что материал «хижины» разновременен, да еще частично погрызен хищниками до того, как был использован для постройки. В древности, предполагал он, нечем было расчленять деревья, и поэтому для стройки использовался готовый подручный материал — кости и черепа охотничьих животных. Однако таскать к стоянке тяжелые вонючие черепа, а затем и жить среди них вряд ли доставляло большое удовольствие. Не вернее ли, что где-то поблизости находилось природное «кладбище» десятков и сотен мамонтов, погибших и погибавших от наводнений, и полностью мацерированные и подсохшие черепа выбирались оттуда?! Ведь такой принос трупов мамонтов мог совершаться ежегодно древней Десной. В устье мезинского оврага или в ближайшей старице могли каждой весной скапливаться туши волосатых гигантов, забитые туда волной.

Вечерком в холодке, снимая эстампы со стертых поверхностей зубов всех доступных черепов, я задумывался главным образом над вопросом причин относительно хорошей сохранности костяных руин. Архитектурный комплекс проблематичного назначения уцелел на протяжении 10 и 15 тысячелетий. Будь он сложен из камня, он мог бы сохраниться и миллионы лет, но ведь кость на открытом воздухе трухлявеет и разрушается полностью в течение нескольких десятилетий. Между тем черепа и кости мезинских мамонтов были светло-серого цвета и мало потрескались от атмосферного выветривания. В носовой скважине одного из черепов мамонтов И. Г. Пидопличко обнаружил следы древней дневки совы, вероятнее всего домового сыча. Там залегали характерные погадки с косточками грызунов. Оказывается, эта миловидная совка умела использовать человечьи постройки уже в каменном веке, но, конечно, после того как сооружение было надолго или навсегда покинуто хозяевами...

Рис. 5. В развалинах хижины Мезин на Десне по кругу насчитывалось 18 черепов мамонтов. Фото автора, 1956.

Когда-то древняя орда, обдуваемая ласковым ветерком, резвилась на уютной площадке, под защитой пригорка, пировала здесь с окровавленными окороками овцебыков, лошадей, вершила суд и расправу над внутренним или внешним врагом... Потом через несколько лет по каким-то причинам площадка опустела и «комплексы», разрушаясь, понемногу превращались в жалкие руины, постепенно перекрывавшиеся песком и пылью веков...

Судя по всему, слои Мезинской палеолитической стоянки не перекрывались паводковыми водами древней Десны. В наши дни стоянка оказалась метров на 60 над современным меженным уровнем реки и метров на 40 над максимальным паводковым. Слои стоянки и костяные руины были перекрыты за десятки лет наносами — смывами делювия и лессовой поземкой — надувами пыли над краем оврага.

Позднее при постепенной разборке и мойке костей завала выяснилось, что на одной из бедренных и одной из тазовых костей мамонта нанесены красной охрой косые штрихи — параллельные линии, а на двух нижних челюстях и двух лопатках — параллельные ломаные линии, похожие на «знаки воды». Некоторые археологи стали признавать тогда мезинское сооружение хижиной шамана, а затем С. Н. Бибиковым был предложен новый вариант: считать его ... музыкальным комплексом — некоей органной, цимбальной или тамтамовой установкой. В пользу этого говорила как будто серия лопаток в 53 штуки с отбитыми гребневидными отростками, на которых древние мезинцы могли де наигрывать, как на клавишах, музыкальные мелодии. Не исключено, что духи древних деснинцев изрядно хохочут над такими усилиями по разгадке смысла их сооружений.

В 1966 г. в селе Межирич Черкасской области на глубине 2—2.5 м было обнаружено еще более эффектное сооружение, на которое пошло 95 черепов мамонтов, поставленных вкруг на затылок в два этажа. Для И. Г. Пидопличко — теперь уже украинского академика, — копавшего и этот уникальнейший памятник, не оставалось сомнений, что он был также остовом величественного жилища. На основе вывезенных из Межирича руин в академическом музее Киева была сооружена вторая мамонтовая яранга.

Вот как в изящной, отлично изданной книжке, посвященной позднепалеолитическим жилищам из костей мамонта, И. Г. Пидопличко описывал устройство костного завала (1969, с. 118—124): «Всего на постройку жилища было использовано 385 костей, в том числе и крупные обломки больших костей, которые не играли несущей или опорной роли. Кости как побочный продукт охотничьего промысла собирались для постройки жилища длительное время... межиричское жилище, если считать по внешней окружности, занимало площадь 42 м². Внутренняя, т. е. жилая площадь, составляла 23 м², в то время как мезинское жилище по внешней окружности занимало 25 м², а по внутренней 20 м²... Для придавливания шкур, покрывавших каркас жилища, в надцокольной части служили 13 черепов мамонтов. Для этой же цели было использовано 30 лопаток и около 40 трубчатых и тазовых костей, располагавшихся над цокольной частью жилища, а также 35 бивней, находившихся на крыше».

Опорой сооружения И. Г. Пидопличко считал здесь все же жерди толщиною до 7—10 см: «Всего на каркас межиричского жилища должно было пойти не менее 20 жердевых полудуг и не менее 5 круговых жердевых поясов, относившихся к цокольной и надцокольной частям... Чтобы правильно оценить напряжение каркаса под тяжестью покрытия, достигавшей 3 тонн (из шкур и костей мамонта, — Н. В.), необходимо принять во внимание то обстоятельство, что основная нагрузка приходилась не на деревянные жерди, а на вкопанные черепа и трубчатые кости мамонта, составлявшие цоколь. Цоколь был сооружен из 25 черепов, которые были вкопаны на определенную глубину, причем 23 черепа были вкопаны на глубину до 40 см максиллярными костями вниз и лобными костями внутрь жилища... Надцокольная часть костей каркаса жилища состояла из 12 черепов полувзрослых и молодых мамонтов, 30 лопаток, 20 трубчатых костей, 15 тазовых костей и 7 колонок позвонков».

«Весьма характерным для межиричского жилища, — продолжает дальше И. Г. Пидопличко, — являлся защитный забор из трубчатых костей полувзрослых и взрослых особей мамонтов, ограждавший вход в жилище с юга. Этот забор состоял из вкопанных, сохранивших почти вертикальное положение ... 5 бедренных, 6 плечевых, 1 большой берцовой и 2 тазовых костей мамонтов. Он, по-видимому, прикрывал извне свисавшие (из кожи) или сделанные из тонких жердей фасадные части возле главного входа в жилище, создавая при этом два боковых прохода, один из которых вел к внешнему юго-восточному очагу... Если исключить 95 нижних челюстей мамонта, использованных на обкладку цокольной части жилища, 4 черепа, 3 плечевые кости и несколько бивней, находившихся внутри жилища, ряд обломков крупных костей, не игравших опорной роли, то получится, что на построение собственно каркаса межиричского жилища использована 201 кость мамонта: черепов — 42, лопаток — 30, плечевых костей — 11, локтевых костей — 1, лучевых костей — 1, тазовых костей 11, бедренных костей — 55, больших берцовых костей — 3, позвонков — 47».

Особый интерес представляет рисунок на лобной поверхности одного из мамонтовых черепов, стоявшего при входе в «жилище». Красной охрой нанесены симметричные прямые линии над орбитами и серия линий в виде расходящегося пучка, а также точек, возможно, символизировавших горящий костер.

В 1970 г. академик И. Г. Пидопличко пригласил меня на раскоп второго межиричского жилища, обнаруженного при помощи бурения по соседству с первым. В раскопе 25 на 10 м на глубине 3 м виднелось тщательно расчищенное сооружение из черепов и трубчатых костей мамонтов (рис. 6). Это второе сооружение было явно беднее первого, так как здесь было установлено по окружности только 18 черепов мамонтов. Иван Григорьевич с известным оттенком юмора предполагал, что это «жилище принадлежало древнему вельможе или супруге вождя». С западной стороны, где в основании были установлены наклонно бедренные кости некрупных мамонтов, также прослеживался промежуток — нечто вроде входа около 80 см шириной. В расчищенном завале виднелись некрупные, до 1.5 м, бивни, в диаметре 70—80 мм, и единичные трубчатые кости без эпифизов подсосных или даже утробных мамонтят. Бивни явно лежали ранее на крыше сооружения и свалились внутрь, когда разрушился деревянный каркас. Перед нами вновь встала загадка об источнике огромного количества костей. Костяные комплексы располагались на первой террасе в месте слияния небольших речек Росавы и Роси и в 12—15 км от долины Днепра. Быть может, и в широких долинах Росавы и Роси тоже случались катастрофические наводнения, топившие носоруких гигантов. А может быть все было гораздо проще. Стада мамонтов переходили по коварному льду речек, и часть зверей регулярно погибала в крошеве льдин. Древние межеричи могли и сознательно загонять своих кормильцев на лед. Барахтавшихся среди льдин и замерзавших мамонтов было ужо нетрудно приколоть копьями с наконечниками длиной в 50 см из шильев мамонтовой кости. Вот только вытащить на лед и съесть удавалось не всех зверей. Не было лебедок и тракторов. Между тем описанные здесь сооружения были далеко не единичны. Некоторые археологи уже давно подозревали, что беспорядочными раскопками в 80-х годах прошлого столетня в Пржедмостье в Моравии также вскрывались искусственные завалы мамонтовых костей, попросту не опознанные. А подсчеты чешских археологов подсказывали, что там были вскрыты остатки 900—1000 мамонтов!

В 1893—1902 гг. В. В. Хвойко раскопал Кирилловскую верхнепалеолитическую стоянку на окраине Киева. Там, по новейшей реконструкции И. Г. Пидопличко, было разрушено раскопками три стоящих в ряд жилища из мамонтовых костей.

Рис. 6. Раскоп развалин сооружения в селе Межирич близ города Черкассы. Слева академик И. Г. Пидопличко. Фото автора, 1971.

Хозяйственные сооружения разного назначения, устроенные из костей мамонтов и оленьих рогов, стали обнаруживаться археологами одно за другим при более обширных и вдумчивых раскопках палеолитических стоянок в 30-х и 50-х годах нашего столетия. Завалинки жилищ из мамонтовых костей были обнаружены М. В. Воеводским и М. К. Поликарповичем на серии стоянок в долине Десны и ее притоков — Пушкари I, Бердыж, Юдиново, Елисеевичи. В долине Дона такие же завалинки и кладовые с бивнями мамонтов были открыты археологами П. П. Ефименко и А. Н. Рогачевым в селе Костенки южнее Воронежа — на стоянках Костенки I, IV и других. На стоянке Костенки XXI (Аносовка II) завалинка состояла преимущественно из нижних челюстей мамонтов — (рис. 7), а кроме того, на нее пошло еще около 400 трубчатых костей мамонтов. На стоянке Костенки XVII П. И. Борисковский обнаружил погребальную камеру, устроенную из мамонтовых костей. Аналогичные сооружения оказались и в Сибири, например в долине Ангары. Так, археолог М. М. Герасимов установил, что на стоянке Мальта для жилищ использовались преимущественно рога северных оленей, а А. П. Окладников обнаружил на стоянке Буреть четыре овальных жилища из костей мамонтов, носорогов и северных оленей.

Рис. 7. Первая опись костей мамонтов на развалинах хижины Аносовка II на Дону. Фото А. Н. Рогачева, 1960.

Пользуясь приобретенным опытом и установленными закономерностями, я предвидел открытие стоянок и сооружений из костей мамонтов близ массовых «кладбищ» этих зверей на Волчьей Гриве в Барабинской степи южнее ст. Каргат и на реке Берелех в северной Якутии.

Дискуссии по поводу природы сооружений из костей мамонтов продолжаются среди археологов и по сей день. Имеются сторонники как жилищного, так и ритуального вариантов. Для правильного толкования необходимы возможно более тщательные и осторожные раскопки вновь обнаруживаемых комплексов, с учетом всех мельчайших деталей. Безусловно, желательно оставлять расчищенные завалы из мамонтовых костей на место под охраной легких павильонов из пластика и стекла, чтобы дать возможность ученым беспристрастно обсуждать назначение таких комплексов. В трех случаях это уже осуществлено: в селе Костенки на Дону, в Добраничевке на Днепре и в Барабинской степи на Волчьей Гриве. Намечено также сооружение природного музея над жилищем в селе Межирич у Черкасс.

Большинство пещер Северного полушария — это узкие, холодные и грязные щели с осклизшими стенками, капелью, с острыми камнями или мокрой глиной пола, с коварными колодцами и скользкими спусками, с опасными навесами потолка, грозящими обвалиться и похоронить очередную любознательную, ползущую на коленях или на брюхе жертву. Роскошные подземные залы с кальцитовыми колоннами, сталактитами и сталагмитами, решетками и занавесями кристаллов, с прозрачными озерами и с рисунками первобытных художников на стенах встречаются исключительно редко. Тем не менее современных туристов и самодеятельных спелеологов словно магнитом влечет под землю в любые расщелины без лампы Аладина и даже без особых надежд на открытие новых чудес и кладов.

Откуда эта любовь к подземному царству? Быть может, она попросту унаследована от наших далеких предков — дикарей каменного века, находивших в пещерах убежище от непогоды и защиту от двуногих и четвероногих врагов? Или, быть может, любители-спелеологи, в противоположность альпинистам, надеются поставить новые рекорды глубинного спуска в царство Плутона? Но тогда — странное дело, — почему, очутившись в действительно прекрасных подземных залах с белоснежными изваяниями, над созданием которых природа трудилась десятки и сотни тысячелетий, эти случайные одиночки, пары, а нередко и люди, организованные в большие группы, стремятся в первую очередь осквернить их? Зачем нужно коптить факелами и кострами девственно чистые стены, оставлять на них свои безвестные позывные и даты, отбивать на память сувениры — иглы сталактитов или просто куски искрящегося кальцита, которые, как правило, выбрасываются из-за тяжести, да и просто за ненадобностью на первом же привале, по выходе на свет божий?

Сам я побывал во многих пещерах мира — видел различные «окультуренные» и «дикие» пещеры Северной Америки, благоустроенные для туристов всемирно известные пещеры Франции, плавал на моторных лодках по освещенным со дна подземным озерам Чехословакии, забирался в малоизвестные пещеры Румынии. В Советском Союзе мне знакомы многие пещеры Молдавии, Карпат и Крыма, а в пещерах Кавказа, Урала и Приморья я вел специальные палеонтологические исследования.

Многие пещеры действительно таят клады особого свойства, рассказывающие о событиях далекого прошлого. Эти клады никак нельзя, однако, освоить без кропотливой, а временами тяжелой и скучной работы — планомерных раскопок. Поэтому прежде чем лезть в пещеру, всегда полезно поразмыслить о том, что может дать та или иная из них для истории давно минувших времен. Есть ведь пещеры «немые» — с каменным полом, на котором не накопилось рыхлых отложений с костями и каменными орудиями; есть холодные, продуваемые воздушными потоками, сырые, с выходом на север, и поэтому не заселявшиеся ни животными, ни человеком; есть пещеры-ловушки, улавливающие все живое скопившимися ядовитыми газами или коварными колодцами; наконец, существуют пещеры, заполненные доверху отложениями пыли, речного ила или погребенные под обвалившимися, сползшими участками склонов.

Людей каменного века и нашей эпохи всегда привлекали пещеры сухие и теплые с выходом на юг, юго-восток или юго-запад, с наличием поблизости родничка, озера или речки, из которых можно было утолить жажду.

По вполне понятной причине при исследовании пещер меня интересовали не подземные рекорды, а конкретные результаты раскопок. Идеалом же палеонтолога всегда являлись пещеры, в которых происходило универсальное накопление костных остатков животных — самопогребение пещерных обитателей, остатков обедов четвероногих и пернатых хищников, первобытного человека, отложения трупов животных, занесенных сюда водой.

Некоторые выдающиеся отечественные биографы и геоморфологи начала века считали, что современный Крым — это жалкий остаток большой горной страны, провалившейся в Черное море. Доводов для таких утверждений уйма: круто обрывающиеся, как бы съехавшие, или соскользнувшие, к морю южные берега; открытые на юг «сквозные» долины в восточной половине полуострова, напоминающие устьевые остатки больших ущелий; глубокие каньоны в северных отрогах полуострова, которые были разработаны явно более мощными потоками, нежели современные малые ручейки, текущие по их днищам. Об этом же свидетельствует наличие высокогорных реликтовых животных и растений, как бы застрявших на этом обломке большого горного массива. Таковы альпийская галка и крупный козел, исчезнувшие здесь в конце каменного века. И еще один факт: большое сходство современных моллюсков, ящериц и растений Крыма с таковыми севера Малой Азии, говорящее за недавнее сухопутное соединение нашей страны с турецким берегом.

Вот только по поводу датировки этой катастрофы мнения геологов и биогеографов расходятся. Одни уверяют, что она произошла еще в плиоцене, другие называют чуть ли не эпоху раннего неолита! Быть может, подводные исследования в Черном море помогут когда-нибудь установить истину.

В третичном периоде Крымская суша была обширна и даже соединялась временами с Кавказом и Балканами. На южном берегу Крыма обнаружены слои с остатками миоценовых гиппарионов, антилоп трагоцерусов, некрупных тюленей. Близ Керчи известны ожелезненные кости позднеплиоценовых слонов, лошадей и оленей, совершенно подобных находимым на Тамани и у подножий Балкан. Между тем северный Крым, его степные равнины и предгорья служили в ледниковые эпохи четвертичного периода убежищем для способных к миграциям животных мамонтовой фауны. Холод и снег загоняли сюда на зиму несметные стада сайгаков, лошадей, ослов, северных оленей. Проникали с равнин Причерноморья даже песцы, белые куропатки, полярные совы. Ведь при низком уровне Мирового океана и Черного моря в ледниковые эпохи теперешние мелководья Сиваша были необозримыми степными равнинами. Итак, всего в пределах 15—70 тысяч лет тому назад, т. е. в эпоху вюрма, в районе Симферополя и Евпатории был животный мир арктической тундры! Современным жителям жаркого Крыма трудно даже представить себе такие ландшафты относительно недавнего геологического прошлого.

Попав впервые зимой 1956 г. в окрестности Бахчисарая («Города-сада»), я не уставал восхищаться здешними ландшафтами и реликвиями недавнего прошлого. Бахчисарайский дворец был построен татарами Уланской орды на левом берегу ручья Чурук-Су. Его уютный дворик-сад заполнен теперь старыми деревьями вяза, шелковицы и ясеня. Занятна зарешеченная башня для обитательниц гарема, наблюдавших оттуда для «поддержания тонуса» дикие схватки — игрища джигитов. Массивна небольшая мечеть со слезоточивым мрамором фонтана, загадочны полутемные палаты, выходящие на затененные от солнца веранды. Весь этот комплекс старого разбойничьего гнезда уже давно превращен в местный краеведческий музей. В одном из его помещений я часами разбирал и определял многотысячные коллекции костей, добытых местными археологами в береговых крепостях генуэзцев, поселениях тавров, гробницах скифо-сарматов и пещерных жилищах охотников нового и древнего каменного века. Даже без просмотра орудий, предметов домашнего обихода, украшений и письмен, при раскладке и определении обломков черепов, трубчатых костей и зубов диких и домашних животных перед мысленным взором биолога вставала волнующая картина смен крымской фауны, появления и развития животноводства, вспышек жизни, войн и угасания поселений разных племен и народов в пределах этого земного рая.

Целое поколение археологов конца прошлого и начала нашего столетия вскрывало тайны тысячелетий при раскопках пещерных стоянок крымских неандертальцев и кроманьонцев. Глубокие каньоны, вертикальные и неожиданные обрывы их известняковых стен создавали идеальные места для загонных охот, особенно на лошадей и ослов, которые любили отдыхать на ветерке, стоя над самыми кромками пропастей. Первобытным охотникам в ту пору здесь было раздолье. Навесы и пещеры давали убежища от непогоды и уют для пиршеств после удачных охот (рис. 8).

Г. А. Бонч-Осмоловский исследовал мустьерские слои пещер Кийк-Коба, Аджи-Коба и обнаружил в первой остатки скелета крымского неандертальца. С. И. Забнин и О. Н. Эрнст вскрыли палеолитические слои и придавленный обвалившейся скалой завал мамонтовых костей в пещере Чокурча недалеко от Симферополя. О. Н. Бадер раскопал там же пещеру Волчий Грот, а С. Н. Бибиков — предгорные пещеры Сюрень, Шайтан-Коба, Фатьма-Коба и ряд других. В фаунистическом смысле состав кухонных костных остатков из пещерных слоев показывал отчетливую картину его полной зависимости от местоположения пещер. В слоях предгорных стоянок здесь явно преобладали остатки ослов, сайгаков, мамонтов. В стоянках или, быть может, временных бивуаках, запрятанных в горных распадках, откладывались остатки пещерных медведей, пещерных гиен, встречались кости баранов и козлов. Иными словами, древние охотники осваивали то, что было, так сказать, под рукой.

Особый интерес археологов вызывали способы охоты на мамонтов и копытных, а также назначение каменных орудий — крупных остроконечников, скребел, пластин, изготовленных из желваков превосходного дымчатого мелового кремня.

Как правило, археологи приходили к выводу, что мамонтов гнали на обрывы скал факелами и криками, заставляя валиться вниз, ломать ноги и шеи... Зная осторожность, ум и свирепость слонов, трудно поверить в возможность таких операций, тем более, что в районе Чокурчи и Волчьего Грота нет сплошных линий скальных обрывов. Более вероятно, что древние крымчане использовали для поимки мамонтов ямы и природные скальные расщелины, а также били их копьями.

В 1954 г. молодой археолог А. А. Формозов обнаружил мустьерскую стоянку Староселье в Канлы-Дере («Кровавой Балке»), восточнее Бахчисарая. Там рядом с небольшим навесом оказался шлейф обломков известняка и конус наносов ручья мощностью метра в два с половиной. Он был буквально нашпигован целыми и разломанными костями диких ослов, лошадей, носорогов, бизонов, северных оленей, сайгаков, мамонтов. Все это было кухонными остатками древних крымчан. Мне и моим помощницам пришлось тогда перебрать и определить в Зоологическом институте АН СССР более 66 тысяч костных обломков. Мелким осликам принадлежало по крайней мере 95% всех костей, минимум от 435 особей. Впрочем, трехлетние раскопки затронули менее одной трети всего объема завала.

Охотники на ослов, как видно, имели на мыске вертикального обрыва у устья Канлы-Дере свой опорный пункт. Сбросив под обрыв очередную порцию длинноухих ишаков, они разделывали их туши на плато и в самой балке. Из отходов таких пиршеств, а также из чешуйчатых обломков известняка, снесенных с плато дождевыми потоками, и образовался конус завала, принятый археологом за саму стоянку (рис. 9). На самом деле это была свалка, древняя помойка. Остатков других животных оказалось мало, они были единичны. Это кости мамонтов, носорогов, лошадей, косуль, бизонов, сайгаков, лисиц и зайцев русаков. Вместе с костями носорога из одного квадрата был извлечен и кусок нижней челюсти человека, при этом с отличным подбородочным выступом, от которого не отказался бы и англосакс.

Рис. 8. Предгорное плато Крыма рассечено глубокими каньонами. Фото автора 1956.

В сезон загонных охот у древних старосельцев пища была в изобилии. Об этом можно было судить по находкам целых трубчатых костей, которые в других стоянках и условиях бывают тщательно разбиты и обсосаны в поисках животворного мозга. Не удалось подметить и следов погрызов костей грызунами и хищниками, что указывало на довольно энергичное, быстрое образование компоста из земли, обломков известняка и костей.

Все кости из Старосельского и Чокурчинского завалов оказались светло-палевого цвета, практически лишенными коллагена и при поскабливании давали лишь белесую пыль и крошку без запаха сырой кости. При перекладывании на столе они издавали шуршащий звук битой фаянсовой посуды. Такие признаки характерны для древних костей, происходящих из аридных областей и вообще захоронений в условиях большой сухости.

Что касается характера охот на ишаков, то загонный способ близ Староселья не вызывает сомнений. Скорее всего, что именно в Кровавую Балку с ее вертикальными стенками и загоняли ослов, выходивших пастись на плато.

Закончив на третий сезон раскопку нижнего участка завала, А. Формозов решил забить шурф в его задернованной вершине, рассчитывая пройти всю его трехметровую толщу. На глубине 1.5 м рабочие неожиданно наткнулись на скелет подростка — мальчика лет 14. Установить, что это было — погребение или естественное случайное захоронение трупа, сброшенного или свалившегося с обрыва, в спешке раскопок не удалось. Тем не менее наши антропологи признали в этой находке древнего представителя мустьерской эпохи Крыма, главным образом на основе «примитивных» особенностей зубов.

В конце последней ледниковой эпохи, около 12 тысяч лет тому назад, в Крыму начали исчезать северные холодовыносливые звери: мамонты, северные олени, песцы. Их места занимали кабаны, гигантские и благородные олени, косули. Вместо пещерных львов, гиен и медведей появились бурые медведи, дикие кошки, рыси и барсы. Судя по такой смене фауны, лиственные леса расселились из ущелий, заняв все холмистые предгорья полуострова. Еще два-три тысячелетия, и под скальными навесами северного Крыма вместе с редкими костями оленей, волков, барсуков стали откладываться обильные кости полудиких свиней, мелких домашних коз, овец и собак. На протяжении веков бронзы и позднейших металлических культур Крым постепенно терял своих прежних диких обитателей одного за другим. Однако в скифские времена, тысячи за две с половиной до наших дней, по речке Салгир еще жили речные бобры. Позднейшие обитатели Крыма — тавры, занимаясь разведением крупного и мелкого рогатого скота, постепенно стравливали и сжигали предгорные и приречные леса и выжили мудрых строителей плотин. В средние века нашей эры, когда Бахчисарайское ущелье оккупировали орды татар хана Гирея, а на пещерном плоскогорье Джугут-Кале были поселены караимы, в Крыму еще жило множество кабанов, благородных оленей, косуль, волков и рысей. Встречались здесь изредка даже барсы.

Рис. 9. Завал отложений у навеса в балке Канлы-Дере близ Староселья частично раскопан. Фото автора, 1956.

В ущельях Кавказа

Величественное горное сооружение — Кавказ отделяет широкими кулисами стен своих широтных хребтов юго-восточную Европу от Передней Азии. На протяжении миллионов лет эти хребты вздымались среди древних морей, волны которых оставили в предгорьях перемытые наносы кавказских горных потоков.

К нашим дням глинистые, песчаные и ракушечниковые отложения третичных морей в Предкавказье и Закавказье оказались также приподняты в предгорьях на высоту 300—400—600 м над ур. м. В восточной части перешейка они образуют даже особые гряды размытых временными потоками возвышенностей, серых гор — «боз-дагов». Эти выходы дряхлых антиклинальных складок обычно и включают остатки животных третичного периода, обитавших в субтропических саваннах и джунглях Кавказского полуострова, а позднее и перешейка. Кости слонов, жирафов, гиппарионов и носорогов залегают, конечно, не повсеместно, а в участках бывших заливов и речных дельт — там, где потоки выносили в море трупы погибших зверей. Кости мастодонтов со странными совкообразными бивнями, загадочных кавказотериев, древних медведей, гигантских волков — амфиционов и примитивных лошадиных — анхитериев найдены по обрывам берега Кубани в песках близ станицы Беломечетской. На Ставропольском плато есть замытое песком и гравием русло плиоценовой речки, врезавшейся в древний ракушечник Сарматского моря. Под ударами геологической кайлушки этот песок издает особый шуршащий звук.

В июне 1952 г. я часами работал под вертикальной стенкой карьера с кайлушкой и ситом, обгорая на жгучем солнце. В песке встречались обломки костей гиппарионов, двурогих носорогов, тапиров, древних оленей и плиоценовых косуль, арвериских мастодонтов, динотериев, медведеобразных диноционов, кротов и мелких выхухолей, бобров, хомяков и мышей. Это был увлекательный поиск, и мне не хотелось прислушиваться к предупреждениям рабочих карьера о том, что пятиметровая стенка может рухнуть в любой момент и устроить новое захоронение.

Более поздние ископаемые териокомплексы эпохи отложений акчагыльских и апшеронских глин, галечников и конгломератов Таманского полуострова и боздагов восточного Предкавказья и Закавказья в районе Грозного и Мингечаура состояли из огромных южных слонов, крупных стеноновых лошадей, оленей, винторогих антилоп, бобров трогонтериев, гиен и махайродов. Все это были фаунистические комплексы теплых низменностей и предгорных наклонных равнин. Остатков представителей горной фауны той поры мы пока не знаем. Не знаем пока также, как происходил переход от субтропических условий и их теплолюбивых фаун позднего плиоцена к умеренным, а порой и холодным условиям раннего плейстоцена, к его холодовыносливым фаунам.

Бешеные потоки в теснинах ущелий перемалывали в щебне и валунах любые органические остатки, а крутизна склонов не создавала условий для накопления осадков. Между тем высокогорность Кавказа относительно недавняя. В миоцене Кавказские хребты вряд ли были выше 1.5—2 км. По представлениям геоморфологов, его центральные хребты поднялись на высоту до 2—3 км при жизни нескольких тысяч поколений первобытных людей — на протяжении последних 250—300 тысяч лет. Первобытные племена были также свидетелями грандиозных извержений Эльбруса, Алагеза, Арарата и Демавенда, сыпавших пепел даже на Русскую равнину. Обширные излияния лав перекрывали в разных направлениях Армянское нагорье.

Следы деятельности первобытных людей и богатых фаун ледниковых и межледниковых эпох плейстоцена сохранили в карстовых районах Кавказа пещеры. Таких пещер много в известняковых массивах Западного Кавказа — в районе Сочи, Хосты и Сухуми, в окрестностях Кутаиси и Чиатури, по ущельям речек Цхал-Цитела и Риони, а на Малом Кавказе — по южным и восточным склонам Карабаха и в Нахичеванском крае. Наиболее обширны и величественны пещеры Черноморского побережья. Многие из них, например Воронцовская, Ахштырская, Абласкира, служили пристанищем и пещерным медведям, и первобытным охотникам. В одних гибли в темных колодцах-ловушках одно за другим целые поколения пещерных медведей, из других этих огромных мохнатых зверей выживали первобытные охотники, третьи оставались «запечатанными» обвалами, оползнями и натеками кальцита на тысячелетия. Имеются здесь и провалы в сотни метров. Теперь многие эти пещеры уже настолько окультурены и захожены туристами, а также самодеятельными «спелеологами», что потеряли интерес для ученых.

Особенно эффектны и заслуживают всяческой охраны и научного изучения пещеры по ущелью Цхал-Цитела — севернее Кутаиси. Здесь в известняковом массиве правобережья у села Цуцхвати образовалась гигантская воронка диаметром около 200 м, прорвавшаяся к днищу ущелья на такую же глубину. По ее стенкам расположена целая серия пещер с отложениями разных эпох. Особый интерес представляет небольшой ритуальный грот, заполненный сложенными черепами пещерных медведей. Черепа надежно законсервированы в натеках кальцита (рис. 10). Раскопки этой замечательной серии пещер, которые ведутся в течение ряда лет под руководством Л. И. Маруашвили, позволили проследить последовательность их заселения человеком, смену культур, ландшафтов и фауны. На этом мы остановимся позднее.

Вообще-то палеолит в Западном Закавказье, в частности в Имеретии, был открыт еще в половине прошлого столетия. Имеются сведения, что первые находки каменных орудий были сделаны будто бы швейцарцем Э. Фавром в 1863 г. в Гроте Язона — пещере Сакажия близ Кутаиси. Эта уютная сухая пещерка в известняковом массиве на левом борту ущелья речки Цхал-Цитела копалась в 1914 г. Р. Шмидтом и А. Круковским, а в 1936 г. Г. К. Ниорадзе. Там неплохо было бы жить и в наши дни, но прежнего обилия дичи в округе уже не осталось. Первобытные троглодиты охотились как на равнине, так и в горах. Среди двух тысяч определимых костных остатков преобладают здесь кости первобытных бизонов, затем идут кости кавказских козлов, благородных оленей, лошадей, кабанов, пещерных медведей. Единичны, но примечательны остатки бобров, дикобразов, пещерных львов, лося, серны. Орудия, изготовленные из красивого бледно-розового кремня, относятся к солютрейскому типу и представлены резцами, ножевидными пластинками, скребками и проколками. Особенно насыщены костными остатками и каменными изделиями слои пещеры Гварджилас-Клде в ущелье ручья Чирулы. Неглубокий каньон, источник чистейшей воды у входа, обилие зверя в живописных окрестностях создавали здесь условия процветания древних обитателей, оставивших на память археологам обилие резцов, скребков, наконечников дротиков, пластинок и проколок эпохи позднего палеолита — мадлена-азиля.

Обитатели этой пещеры охотились преимущественно на кавказских козлов, на бизонов-зубров, благородных оленей, кабанов. До и после заселения этой небольшой пещеры людьми здесь селились сычи и филины, которые натаскали массу косточек кротов, ежей, прометеевых полевок и золотистых хомячков. Особый интерес палеонтологов вызвала первая находка челюсти росомахи. Вместе с костями пещерного медведя было найдено небольшое число костей бурого медведя, охотится на которого было гораздо труднее.

Среди других пещер, которые копались и копаются археологами в пределах Кавказа на протяжении последних десятилетий, наибольшего внимания заслуживают несомненно пещеры Кударо в верховьях Риона и пещера Азох в Карабахе.

Рис. 10. Ритуальный грот с черепами пещерных медведей у села Цуцхвати. Фото автора, 1972.

Пещеры горы Часовали-Хох в урочище Кударо были замечены еще в 30-х годах этнографом Е. Г. Пчелиной, которая и указала их мне и молодому тогда аспиранту В. П. Любину в начале 50-х годов. Василий Прокофьевич обнаружил в окрестностях этих пещер серию крупных ангельских андезитовых рубил, а затем организовал и планомерные раскопки в пещерах Кударо I—III, которые продолжаются и по сей день (рис. 11).

Рис. 11. Расположение пещер в урочище Кударо в верховьях Риона (показано стрелкой). Фото автора, 1956.

Уже первые палеонтологические находки в слоях пещеры Кударо I показали огромную их ценность для зоогеографа, палеофауниста, ландшафтоведа. В наши дни пещеры эти находятся на высоте 1700 м над ур. м. и на 300 м над днищем ущелья речки Джоджори. В эпоху палеолита речка протекала, вероятно, не далее 50—60 м от устья пещер. Подъем хребтов и врезание русла обусловили эту разницу.

Орудия из нижних слоев относятся к ашелю, из средних — к мустье, изготовлялись они преимущественно из окремнелого песчаника. На первых порах мною было просмотрено и определено более 30 тысяч костных фрагментов млекопитающих. Древние кударцы охотились преимущественно на пещерного медведя, раздробленных костей которого уже извлечено к настоящему времени несколько десятков тысяч. На втором месте по обилию кухонных остатков здесь стоит благородный олень, затем следуют козлы типа ибекса, косуля. Из грызунов встречаются остатки дикобраза, сурка, речного бобра, тушканчиков и мышевидных, прометеевой полевки. Среди хищных характерны остатки пещерного льва, барса, пещерной гиены, волка, красного волка, росомахи, барсука. Кроме остатков красных волков, особый интерес представила находка в ашельских слоях нескольких зубов макаков. Это была первая находка остатков обезьян в слоях четвертичного периода в пределах СССР. По-видимому, древние кударцы питались также лососями, которые заходили из Черного моря в древний Рион. Несколько десятков тысяч позвонков, челюстей, плавниковых лучей лососей, достигавших веса 8—10 кг, свидетельствуют о заметной роли этих рыб в питании древних кавказцев, что вообще-то было мало известно до сих пор (рис. 12).

Новые находки остатков носорогов, лошадей, баранов в слоях пещер Кударо указывают на слабо расчлененный рельеф, сухой малоснежный климат центрального участка Кавказа в эпоху нижнего палеолита.

На Малом Кавказе недавние раскопки пещеры Азох в Нагорном Карабахе показали возможность новых замечательных открытий. Эта пещера, заселенная в начале века летучими мышами, содержит палеолитические слои мощностью в 8—9 м! Здесь уже найдено обилие костей бизонов, верблюдов, оленей, пещерных медведей, массы грызунов переднеазиатского корня и, что особо интересно, костей карабахского неандертальца! По-видимому, это одна из наиболее древних стоянок в пределах Советского Союза.

Рис. 12. Идет раскопка пещеры Кударо II. Фото автора, 1956.

Петроглифы и животный мир Гобустана в начале пашей эры

На подходах к Баку скорый поезд пересекает основание Апшеронского полуострова. Из окон бывают видны железные леса нефтяных вышек, обдутые нордами и закопченные, серые корпуса новостроек Сумгаита и Карадага, временами мелькнет гладь или седые волны сияющего либо хмурого занефтеванного Каспия. Потом вновь потянутся унылые, мертвенно-желтые летом и серые зимой холмистые пространства полупустыни с такырами, с сизыми шапками грязевых вулканов и россыпями скал. Скучающие пассажиры и не подозревают, что там, в этих пустынных холмах, на протяжении последних тысячелетий кишела своя, насыщенная событиями жизнь многих поколений разных племен и народов. История пустынных пространств Восточного Закавказья и его приморского участка — Гобустана была отнюдь не менее интересна, нежели история побережий Средиземного и Черного морей, а также сходных по ландшафтам территорий Балканского полуострова и Малой Азии. Она только не изучалась и не обсуждалась в должной мере, так как волею судеб была упомянута в античных трактатах мельком, мимоходом. Как выяснилось в 40-х годах, фрагменты этой истории запечатлели первобытные художники послеледниковой эпохи на скалах столовых гор Беюкдаша, Кичикдаша и Джингирдага в Гобустане. Там же в слоях суглинков прискальных убежищ сохранились каменные орудия, керамика и кости животных.

В 1938 г. у поселка Бинагады, севернее Баку, аспирантом А. Мастанзаде была открыта известная теперь всему научному миру бинагадинская плейстоценовая флора и фауна. Из пластов пропитанных нефтью суглинков и тягучего асфальта ученые извлекли остатки древесины, побегов и плодов иволистной груши, многоплодного можжевельника, граната, тамарикса, тростника. Там же обнаружили более сотни видов жуков, собрали десятки тысяч костей 97 видов перелетных и оседлых птиц, 40 видов крупных зверей и мелких зверушек — от носорога, дикой лошади, первобытного быка, оленя, сайгака, бурого медведя, пещерной гиены, пещерного льва и гепарда до дикобраза, тушканчика, ежа и крохотной землеройки.

Абсолютный возраст остатков бинагадинских растений и животных по комплексу признаков датируется в пределах 130—70 тысячелетий до наших дней. Эту эпоху принято считать и называть в Западной Европе риссвюрмским, а у нас днепровско-валдайским межледниковьем. Ландшафты Гобустана тех времен рисуются в виде саванны — засухоустойчивого редколесья с фисташкой, боярышником, иволистной грушей, можжевельником и гранатом, с остепненным травяным покровом из злаков-эфемеров, а также из полыней и солянок. Отметим, что явных следов пребывания первобытного человека на Апшероне и в Гобустане в ту эпоху (ашель и мустье) пока не обнаружено, но он, конечно, бывал здесь, хотя бы мимоходом.

Когда, как и почему погибла, обеднела, откочевала или трансформировалась бинагадинская фауна? Эти вопросы чрезвычайно занимали тогда нас — бакинских зоогеографов и палеонтологов. Ведь в наши дни от бинагадинской растительности и животного мира в Гобустане уцелели лишь немногие виды в качестве реликтов, т. е. жалких остатков в своеобразных убежищах, под защитой россыпей скал.

Гобустан, или Кабристан,— пустынная страна, лежащая к западу от Баку,— был особо привлекателен для нас весной — в феврале, марте, апреле. В это время здесь быстро поднимались в рост весенние эфемеры — яркие алые маки, тонкоразрисованные черными полосками белые ирисы; в скалах расцветала мелкоплодная вишня. На низких, сизых от полыни плоскогорьях, среди розовых ковриков ползучего аистника тут и там поднимались треснувшие бугорки земли, скрывавшие плодовые тела пустынного трюфеля Terfezia leonis, как и в Сахаре, бесподобного вкусом, особенно — жаренного в сметане. В россыпях скал порхали кривоклювые стенолазы и красноклювые клушицы и перебегали, кудахтая, каменные куропатки, а по карнизам лежали, подстерегая песчанок и мышей, тяжелые и беспощадные песочного цвета полутораметровые гюрзы. По долинкам и каньонам пересыхающих летом потоков, среди кустов древовидной солянки ползали видавшие невзгоды греческие черепахи, а в далеком мареве широких долин мелькали стайки быстроногих джейранов или поднималась на крыло пара огромных дрохв. В воде залитых зимой обширных низин — шоров — плавали странные белые рачки — Artemia salina.

В 30-х и 40-х годах мы любили экскурсировать здесь осенью, зимой и весной с палеонтологом Н. О. Бурчаком в поисках следов былых эпох. Нас привлекали причудливые формы рельефа: каньоны ручьев, вертикальные обрывы столовых гор, сотовое выветривание известняковых скал, — своеобразные оазисы древесно-кустарниковой растительности с диким виноградом, инжиром и терном, редкими папоротниками, возможность добыть парочку диких голубей или кекликов, зазевавшегося зайца, серую лисицу — караганку, увидеть на размокшем такыре следы погони волков за стайкой джейранов. После первых осенне-зимних дождей здесь всегда можно было утолить жажду чистейшей водой, скопившейся в небольших блюдцеобразных углублениях на поверхности известняковых плит.

Однажды весной, когда мы возвращались из лабиринта каньонов и вулканических конусов внутреннего Гобустана к железнодорожной станции Дуванный (теперь Гобустан), Бурчак заметил на одной из глыб известняка у подножья горы Беюкдаш рисунки лодок с гребцами и с изображением солнца на высоко поднятом носу. Лодки явно напоминали драккары викингов. Это дало толчок к нашим специальным поискам других рисунков, в результате чего на здешних скалах была обнаружена целая галерея изображений животных и людей эпохи неолита, бронзы и позднейших веков. Вскоре выяснилось, что специалистам эти петроглифы не были известны. Бакинские археологи И. М. Джафарзаде и И. П. Щеблыкин знали со слов кочевых скотоводов только о рисунках на скалах ритуального холмика Язылы под горой Джингирдаг, что находится в 15 км к западу от берега Каспия и в 10 км по прямой от группы рисунков Беюкдаша. После консультаций с академиком И. И. Мещаниновым мы опубликовали наши новые находки петроглифов, призвав затем научную общественность и правительство Азербайджана к организации охраны ценнейших исторических памятников и к созданию здесь национального парка (Верещагин, Бурчак-Абрамович, 1948).

Дело в том, что строительные организации Баку еще в 30-х годах замахнулись на твердыню горы Беюкдаша, ее пятнадцатиметровые стены великолепного строительного известняка, начав беспорядочную ломку камней при помощи отбойных молотков, взрывчатки и спецпил. Сама гора Беюкдаш с ее вогнутой верхней поверхностью представляла, по мнению академика В. С. Щукина, уникальную для Закавказья реликтовую форму рельефа — в виде остатка синклинальной складки — и уже поэтому заслуживала охраны (рис. 13).

История образования этих возвышенностей вкратце такова. Столовые горки Беюкдаш, или Кызылкум по топографической карте (высотой 206 м над ур. м.) и Кичикдаш (117 м над ур. м.), сложены в основании рыхлыми суглинками Апшеронского моря и лишь сверху прикрыты, как щитом, 10—25-метровой толщей ракушникового известняка. Площадь верхнего плато Беюкдаша овальной формы, достигает примерно 1.5 км². Образование такого феномена закономерно в условиях сухого и ветреного климата. Апшеронское море усохло около 800 тысяч лет назад, и его днище, слегка измятое в пологие складки, стало подвергаться разрушению ветром и дождевыми потоками. Северные ветры постепенно разработали по образовавшимся балкам широкие ложбины. Участки бывшего морского дна с более прочным ракушечным известняком остались в виде низких плоскогорий, но волны новых плейстоценовых морей, Хазарского и Хвалынского, разрезали их на отдельные блоки. Дальнейшее усыхание Каспия в послеледниковую эпоху вновь открыло эти расчлененные участки действию дождевых вод, мороза, солнца и ветра. Наши столовые горки продолжали разрушаться по краям. Толщи подстилающих рыхлых суглинков размывались ливнями и оползали, а за ними обрушивались и скатывались по склонам глыбы и скалы кроющего известняка, образуя «море скал». В хаосе уступов развалин и трещин скал появились миниатюрные рощицы цельтиса, инжира, граната, увитые местами диким виноградом. В таких россыпях селились лисицы, волки, полосатые гиены, размножались огромные желтопузы, полозы и гюрзы. Здесь же первобытные охотники легко находили уютные гроты, а скотоводы и пастухи устраивали навесы и убежища, перекрывая простейшей крышей расселины между скальных стен.

При раскопках под такими-то убежищами в местах скоплений рисунков бакинские археологи и обнаружили кости первобытных туров, джейранов, козлов, куланов и даже челюсть гепарда.[1]

В 1945 г. я показал бакинскому археологу Исааку Джафарзаде основные участки обнаружения рисунков Беюкдаша, и тот организовал с 1947 г. их систематический учет и изучение. Наиболее интересной личной находкой Джафарзаде была, пожалуй, надпись на одном из камней, высеченная легионерами «блистательного» и «молниеносного» XII легиона императора Домциана в 90-х годах нашей эры. Эта надпись отчетливо доказывала, что после неудачного похода Помпея на древних албанцев римляне все же проникли до берегов Каспийского моря и устроили привал под скалами Гобустана.

Рис. 13. Участки петроглифов Гобустана (показаны стрелками).

После 20-летнего изучения рисунков Исаак Джафарзаде опубликовал Альбом, посвященный древнему искусству неолитических и позднейших племен Гобустана. Он пришел к выводу, что большая часть рисунков Гобустана относится к эпохе неолита, меньшая — к мезолиту, веку бронзы и различным векам нашей эры. К сожалению, эти датировки даже по такой археологической шкале слабо документированы. Сюжет, стиль, техника выполнения, размеры рисунков — все это мало доказательные вещи, и не случайно, что Джафарзаде даже не пытался обосновать свои соображения. Столь же мало познавательного дали в этом направлении и остро полемические сумбурные экскурсы и попытки географических корреляций А. Формозова (1969). Его «I, II, III пласты» рисунков и попытки абсолютных датировок с точностью до тысячелетия не более доказательны, чем у Джафарзаде. Хорошо отличаются только рисунки кочевых пастухов последних веков нашей эры. Линии этих рисунков, прочерченные небрежно и поверхностно — в виде неровных царапин обломками ножей, кинжалов,— имеют белесый или палевый цвет, свежи, не покрыты лишайниками, не законсервированы. Такие рисунки крайне примитивны и изображают чаще всего всадника на лошади, иногда домашних животных: быков, лошадей, одногорбых верблюдов. Это жалкое подражание искусству древних мастеров. Между тем латинская надпись, вырубленная бронзовыми или железными зубилами, законсервирована на первый взгляд так же основательно, как и линии большинства неолитических рисунков, изображающих козлов, быков и людей.

Консервация рубленых линий рисунков объясняется процессами миграции солей в толще известняковых глыб. Намокание скал после дождя и их высыхание сопровождаются выщелачиванием солей кальция в глубинных участках глыб известняка, их миграцией и выпотеванием на поверхности с образованием плотной кальцитовой корочки. Этот процесс захватывает на протяжении веков и каждое новое поранение поверхности камня, будь то прорубленная линия рисунка или надписи. Иногда у такого законсервированного желобка контура рисунка возникают даже повышения краев, образующие небольшие валики. Не исключено, что именно процесс образования консервирующей корочки, его скорость и толщина кальцитового покрова могут дать реальную основу для датировок рисунков.

Особенностью скал Гобустана является еще их своеобразное выветривание и образование пленок лишайников. Некоторые свежие поверхности разломов скал оказываются без притока растворов, а следовательно без консервации, и начинают подвергаться более или менее энергичной ветровой эрозии с образованием каверн, расположенных либо беспорядочно, либо в виде ячеек, сот, разделенных сеткой твердых стенок. В результате некоторые глыбы со временем превращаются как бы в пустотелые «шкафы», «чемоданы» и в конце концов рассыпаются в прах. Пленки пустынных серых, коричневых, оранжевых и зеленоватых лишайников покрывают не все поверхности. Лишайники селятся преимущественно на устоявшихся наклонных поверхностях глыб камня.

Как бы то ни было, петроглифы Гобустана зафиксировали после бинагадинских асфальтов следующий — послеледниковый (голоценовый) этап истории фауны млекопитающих Восточного Закавказья. При сопоставлении видового состава изображенных животных с составом костных остатков из раскопок древних стойбищ получилась довольно правдивая картина смены фауны. Наш тщательный просмотр рисунков на месте и эстампов Джафарзаде в его Альбоме позволил составить список видов животных эпохи неолита и ранних веков металлов. Он насчитывает 22 вида.

Из 985 рисунков (по Альбому Джафарзаде, 1973), зарегистрированных в трех местах их скоплений — у холмика Язылы под Джингирдагом, у Беюкдаша и у Кичикдаша, — 348, т. е. 34.3%, изображают человека (не считая гребцов или воинов, сидящих в лодках и схематично или условно обозначенных палочками — зарубками). О них речь позднее. Остальные 587 рисунков — изображения животных: рыб, пресмыкающихся, птиц, зверей.

Три великолепных рисунка метровой длины посвящены рыбам, а именно несомненной белуге, изображенной, возможно, в 1/2—1/4 натуральной величины. Из рептилий — 5 изображений змей, определить которых точнее невозможно, но скорее всего это либо страшная ядом и коварством гюрза, либо агрессивный и огромный желтобрюхий (малиновобрюхий) полоз — обычные змеи Гобустана и в наши дни, которых особенно боится местное население. Среди рисунков зверей обильны копытные, составляющие основу пищевых рационов древних насельников-охотников, а потом и хозяйства скотоводов. В убывающем порядке копытные дали такое соотношение: безоаровые козлы — 224 (41.7%), быки — 102 (18.8%), лошади — 44 (8.2 %), куланы — 34 (6.3 %), олени — 29 (5.4%), джейраны —26 (4.8%), кабаны — 7 (1.3%), бараны — 6 (1.1%). Возможно, такое соотношение связано не только с эмоциями древних мастеров, но и с практической значимостью видов.

Хищные — всего 7 видов — представлены львом с характерной кисточкой на хвосте — 11 (2.0 %), барсом, тигром или гепардом — 5 (0.9 %) и единичными изображениями лисиц, волков, медведя, куницы, гиены. Из домашних хищных присутствуют изображения собаки — 6 (1.1 %) и кошки — 4 (0.7 %). Имеется единственный, при этом неудачный рисунок зайца — обычного зверька в Гобустане и в наши дни. Изображений птиц совсем мало. На камне 63 верхнего уступа Беюкдаша представлена какая-то птица, напоминающая гуся, да на камне 258 нижней террасы той же горы показан всадник с ловчим соколом или ястребом на правой руке.

Древние рисунки эпохи неолита в Гобустане в большинстве вполне реалистичны. Животные изображались в профиль с конечностями одной стороны тела. Большего требовать от древних умельцев нельзя. Шершавая поверхность известняка имела мало сходства с холстом наклонного мольберта, как и кремневый остроконечник — с бронзовым резцом Фидия или кистью Рубо и Сомокиша.

Судя по видовому составу изображавшихся животных, от бинагадинской плейстоценовой фауны к эпохе неолита — 6—5 тысячам лет до наших дней — и даже к веку бронзы кое-что осталось: из хищных — лисицы, волки, медведи, гепарды; из копытных — лошади, кабаны, олени, бараны и первобытные туры. Исчезли: носороги, сайгаки, ослы, гигантские олени, пещерные гиены и пещерные львы. Взамен появились новые пришельцы: полосатые гиены, тигры, барсы, азиатские львы, куланы, безоары, джейраны.[2]

Безоаровые козлы, вероятно, водились в неолите на скалистых горушках Гобустана и были легкой добычей охотников. Позднее ареал дикой формы отступил в Дагестан (рис. 14).

Наиболее древние изображения быков создавались в 1/2—1/3 натуральной величины. Судя по направленным вперед рогам, они относятся к первобытному туру, — возможно, потомку бинагадинских туров. Меньшие и более поздние изображения — в 1/5—1/6 натуральной величины — принадлежат, вероятно, уже домашним животным, показанным иногда с веревкой на шее. На скалах Беюкдаша — камень 45 — уникальная композиция атаки двух лучников на трех первобытных туров, передний из которых наклонил голову, готовясь к взаимной атаке или обороне. Все же древних изображений сцен охоты мало. В первых публикациях мы указали лишь на один неолитический рисунок лучника, стреляющего в оленя.

Рис. 14. Камень 63 у холма Язылы. Изображения козлов. Фото автора, 1945.

На втором и третьем месте по частоте изображений копытных находятся лошадиные. Лошади без всадника — 44 рисунка — представлены животными сухой конституции. Возможно, это были потомки бинагадинской степной лошади. К куланам отнесены 34 более грацильных изображения. Следует иметь в виду, что в бинагадинской фауне существовал не кулан, а особый вымерший в неолите Средиземноморья ослик, похожий на кулана, но меньше размерами.

Благородный олень изображен по крайней мере 29 раз, начиная с раннего неолита (датировка условна!) и кончая поздним средневековьем. В наши дни олени заходят в Гобустан весной по молодой траве из горных лесов Большого Кавказа. Фигуры газелей и антилоп, которые можно неуверенно отнести к джейранам, частью к аравийским ориксам, встречены 26 раз. Четкое изображение джейрана — всего лишь одно (рис. 15). Рисунков сайгаков среди гобустанских петроглифов пока не обнаружено.[3] Относительно редки — встречены на скалах Беюкдаша 6 раз — изображения одиночных и пар диких свиней — кабанов. В сухих предгорьях — боздагах с фисташкой к западу от Гобустана эти звери обитают и в наши дни. Наконец, изображения барана — муфлона или архара — обнаружены 6 раз. Гобустан был местом, вполне подходящим для баранов, подобным мелкосопочнику Восточного Казахстана и Усть-Урту Закаспия.

Интересно, что изображения хищных животных очень немногочисленны, что характерно и для других групп петроглифов в Средней Азии и Сибири.

В приводимой ниже таблице показана эволюция части фаунистического комплекса Гобустана с плейстоцена до наших дней. Вымирали одни, но приходили другие виды.

Основным сюжетом петроглифов Гобустана были все же люди, преимущественно мужского пола. Это воины или охотники, вооруженные луками, закинутыми за плечи, а также танцующие фигуры, одиночные или в хороводе. Наконец, встречаются изображения воинов или гребцов в лодках. В последнем случае люди обозначались либо вертикальными палочками, либо палочками, перекрещенными косой линией. Такая линия могла изображать и весло, и копье, и лук. Скорее всего — именно весло, так как во время морских походов оружие до момента атаки лежало по бортам и не демонстрировалось без толку. В одном случае (камень 42, Беюкдаш, верхний уступ) показано, что лодка с 23 гребцами наскочила на камень и переломилась.

Некоторые поздние рисунки изображают всадника на лошади, пытающегося поразить копьем убегающего оленя. Очень интригующе выглядит серия крупных рисунков воинов в набедренных поясных повязках с торчащими в стороны концами материи или перьев (камни 29, 39 и др. верхнего уступа Беюкдаша). Эти воины изображены анфас, и, как правило, каждый из них держит в левой руке небольшой лук (рис. 16). За плечами у них пучки стрел или короткие копья — ассегаи. Рисунки эти, динамика тел, повязки, чрезвычайно напоминают туземцев Восточной Африки, их ритуальные танцы, африканские поясные набедренные повязки. Быть может, несколько тысяч лет тому назад, во время потепления климата, здесь действительно обитали какие-то африканские племена. Возможно, эти охотники и скотоводы ходили нагишом и летом и зимой. Уместно вспомнить, что далеко на севере в позднем палеолите долины Дона у Костенок был найден скелет и череп негроида.

Рис. 15. Животные петроглифов Гобустана.

Гора Беюкдаш: 1 — джейран, камень 46а; 2 — бык и лошадь, камень 49; 3 — кабаны, камень 48. Холм Язылы: 4 — безоаровый козел, камень 2.

Женщины в Гобустане изображались реже, но и им уделено посильное внимание. Рельефно отмечались характерные особенности их телосложения: маленькая головка, выпуклые груди, мощные ягодицы, бедра и икры — все, что обеспечивало (и обеспечивает) эмоции, нормальную репродукцию и воспитание потомства. Изображения женщин по размерам всегда оказывались меньше мужчин.

Фаунистические смены в полупустыне Восточного Закавказья.

Особая группа рисунков — изображения восьми вооруженных женщин на камне 78 верхнего уступа Беюкдаша. Пять из них стоят в ряд и частично перекрывают туловище первобытного тура, явно более древнего изображения. Все женские фигуры показаны, по-видимому, сзади, причем грубо дан силуэт головы, туловища и ног. Узкую талию охватывает пояс, кроме того, под углом от бока к копчику видна особая повязка в две-три линии. Ноги, перехваченные у колен, даны общим контуром и без ступней (рис. 17). Через правое плечо, наискось вниз перекинут спущенный сложный лук. Если это действительно лук, то данные рисунки относительно поздние и должны датироваться по крайней мере скифской эпохой, когда лук был усовершенствован. Женщины-лучницы в Гобустане!? Не подтверждают ли эти рисунки легенду о мифических амазонках времен Геродота и Александра Македонского?!

Рис. 16. Петроглифы горы Беюкдаш.

1 — олень, камень 22, 2 — воин, камень 39.

По нашему убеждению, анималистические сюжеты на скалах — это художественное воплощение эмоций древних гобустанцев под влиянием увлекательной действительности. Можно, конечно, приписывать этим рисункам и роль опосредованных фетишей в первобытных магических обрядах, культовых ритуалах. Ведь изобразительное искусство изредка бывало и бывает результатом более или менее сложных парапсихологических переживаний. Не следует сомневаться и в том, что рациональная расшифровка этих петроглифов возможна только на основе широких историко-этнографических параллелей и сравнений. Легкомысленные наскоки и умозаключения наезжих археологов и искусствоведов, без оценки всех фактов, относящихся к древнему быту, хозяйству, экономике и истории гобустанских племен, мало что могут добавить к простой констатации характера и состава петроглифов. Особенно это относится к изображениям лодок с их носовыми украшениями в виде зубчатой спирали или светящегося диска (солнца?). Мы уже высказывали в печати мысль о том, что рисунки лодок могли быть нанесены мореплавателями — пришельцами, поклонявшимися солнцу, а также местными мастерами, владевшими мореходным искусством. Существование рыбного промысла у неолитических и раннеметаллических (века бронзы) племен подразумевало и владение мореходными средствами, а следовательно, и связями с югом Каспия, где был лес, пригодный для кораблестроения.

Рис. 17. Петроглифы горы Беюкдаш.

1 — амазонки (?) Гобустана, камень 78; 2 — белуга, камень 104.

Что касается животного мира, то в петроглифах он нашел довольно полное отражение и, что для нас особенно важно и ценно, состав изображавшихся животных подтвержден костными остатками зверей в слоях раскопов под скальными стенками с древними панорамами.

* * *

В 50-х годах усилиями научной общественности район петроглифов Гобустана был объявлен заповедным. Тем не менее строительные организации Баку предприняли разработку известняка на плато Беюкдаша. Посередине его была выпилена грандиозная ступенчатая выемка 300×400×20 м в виде опрокинутой усеченной пирамиды. Транспортировка известняка предполагалась вначале по наклонному туннелю, прорубленному в восточной стенке горы, и по автомобильной дороге, проложенной через участок наиболее интересного скопления рисунков. В связи с протестами ученых туннель был замурован, а блоки известняка перевозились по подвесной канатной дороге до железнодорожной станции Гобустан.

Гобустанский национальный парк еще ждет действенного культурного надзора и хозяина-исследователя — археолога и палеонтолога. Здесь необходимо категорически запретить выпас отар овец, устройство пикников среди скал. Необходимо также снести столбы подвесной дороги, по которой транспортировался известняк из центра столовой горы Беюкдаш, а на месте бывшего машинного строения установить павильон-музей.

По капищам Дигории

Перспектива зоологического обследования древних языческих святилищ в ущельях Кавказа уже в 40-х годах манила меня в связи с работой над историей и географией фауны этой страны.

Еще западноевропейские путешественники позднего средневековья, гостившие у черкесов, — Жан де Люк, Спенсер и другие — упоминали о своеобразных жертвоприношениях, которые устраивались некоторыми племенами Предкавказья. Было известно, что в так называемых дзуарах — священных рощах, пещерах — и на живописных холмах в особые праздники устраивались пиршества, а черепа съеденных диких и домашних парнокопытных складывались в общую кучу или развешивались на деревьях и под навесами скал. Охотники приносили в святилища вываренные черепа добытых косуль, оленей, козлов, серн, зубров, посвящая их божеству охоты Авсати вне зависимости от праздников. В результате за ряд столетий накопились своеобразные остеологические коллекции, изучение которых, по моему мнению, могло улучшить представление о прежнем распространении диких копытных и о развитии животноводства горных племен. Академик А. Я. Гюльденштедт видел черепа зубров в пещере ущелья Уруха в начале прошлого столетия, а известный кавказский натуралист Н. Я. Динник напечатал в 1890 г. описание специальной экскурсии в пещеру Урухского ущелья Олисай-Дон.

В моем сознании возникали горы неворошенных черепов быков, овец, зубров, оленей, кавказских козлов, пересыпанных вековыми слоями пыли. Смутно маячила надежда отыскать в этих коллекциях остатки лосей. О лосях, живших на Кавказе, скупо звучали слова древних трактатов, и зоологи вели академические споры по поводу достоверности этих сообщений уже в течение столетия. Мне чудились дикие картины средневековых охот в живописных ущельях, где гибкие горцы кололи кольями и пронзали стрелами обезумевших от ужаса рогатых исполинов.

И вот в начале августа 1947 г. с благословения академика Е. Н. Павловского мы едем скорым поездом из Ленинграда в Орджоникидзе. Мой помощник молодой зоолог Олег Семенов-Тян-Шанский бодро цитирует по утрам Лермонтова, вдохновляясь предвкушением горных походов. Он уже давно прославил себя в Лапландском заповеднике отличными биологическими очерками о северных животных. В Орджоникидзе мы провели короткие консультации с местными зоологами, получили разрешение от Совета Министров Северной Осетии на исследование святилищ, и нанятый грузовичок помчал нас по предгорной наклонной равнине к Алагиру. Ближайшей целью было Ардонское ущелье и знаменитое капище Реком.

Обширная Владикавказская наклонная равнина, выполненная наносами левых притоков Терека, ныне вся распахана под посевы, но чувствуется, что еще совсем недавно, менее сотни лет назад, она была покрыта широколиственными лесами. От этих лесов сохранилась только священная роща Хетаг близ Алагира, с вековыми вязами, липами и невиданно крупными деревьями лесного ореха. Наши поиски в ней святилища были безуспешны. Как оказалось, в порядке «антирелигиозной пропаганды и выполнения плана заготовок утиля» огромная куча черепов была вывезена из Хетага перед второй мировой войной на костеобжигательные заводы.

Миновав Алагир с его белыми домиками и садами яблонь, мы попали в устье Ардонского ущелья. Первая гряда невысоких гор носит здесь название Лесистого хребта. Сглаженные меловые увалы покрыты буково-грабовыми лесами и кустарниками. Субтропическое тепло и влажность царили сейчас в этих ущельях, заросших орешником, гигантскими лопухами, борщевником. Куртины ольхи были обвешаны колючими и гладкими лианами. Над речкой и в стенках меловых обрывов, промытых много тысячелетий тому назад, виднелись местами уютные ниши, гроты, пещеры. Дальше горы резко повышались, ущелье суживалось, обрывы скал начали громоздиться один над другим, уходя под облака. Начиналась теснина второй гряды — Скалистого хребта. Наш грузовичок подлезал под скалы, нависшие в диком хаосе, рычал на выбоинах, но продолжал рваться вперед. Вдруг стало светло и просторно. Как-то внезапно мы очутились в другом мире — в ландшафте внутренних продольных долин и горной степи.

Продольные долины — это цепь гигантских пологих воронок, образованных скрещением ущелий меридианного и широтного направлений. Долины зажаты между двумя параллельными хребтами, образующими северный склон Кавказа. Загороженные от северных ветров и туч утесами Скалистого хребта, внутренние долины обладают сухим, теплым климатом. Снега здесь бывает мало. Вместо леса пологие склоны покрыты луговинами мелких злаков, полынью, барбарисом и шиповником.

Древние племена уже давно оценили благодатные свойства этих долин. В век бронзы в них селились кобанцы, хоронившие с покойниками известные теперь всему миру изящные бронзовые и золотые изделия, изображавшие обычно кавказских козлов, оленей, лосей. Побывали здесь и скифо-сарматы, оставившие в первом тысячелетии до нашей эры кромлехи и менгиры вместо курганов предгорных равнин. В средние века нашей эры аланы построили здесь множество укрепленных замков, храмов и боевых башен, отстаивая свою свободу и независимость от подавляющих численностью кочевых степняков. Считают, что их потомки — осетины — были оттеснены в горные ущелья левых притоков Терека лишь самыми поздними пришельцами — тюркскими племенами — в первой половине последнего тысячелетия.

Большинство ущелий меридианного — поперечного — направления было раньше непроходимо в участке Скалистого хребта. Эта гряда, поднимаясь десятки тысячелетий, постепенно распиливалась текущими на север речками, образовавшими узкие теснины с вертикальными стенками. Поэтому население внутренних долин к востоку от Эльбруса сообщалось с низменными равнинами лишь вьючными тропами, шедшими через перевалы Скалистого хребта. Перевалы было удобно охранять, защищая жизнь, жалкий скарб и основное богатство — скот. Но кочевников, опаленных зноем равнин, также манили прохлада и зелень высокогорных лугов, белизна ледников и голубая прозрачность горных ручьев. В диких теснинах и на перевалах разыгрывались беспощадные битвы, в которых на помощь горцам приходили лишь природа да знание потайных тропинок в лабиринте скал.

Только под вечер, миновав шахтерский поселок Мизур, мы добрались по ущелью речки Цей в туристский и курортный городок. Здесь в сосново-березовой роще, зажатой меж скал, нам удалось отлично устроиться на ночь в голубом домике турбазы.

Ранним утром следующего дня, обдуваемые струями свежего горного воздуха, мы поднимались пешком меж гигантских замшелых скал и валунов по ущелью Цея. Здесь было прохладно и тенисто, но высоко на склонах да и на самых вершинах елей и сосен уже играли солнечные блики. Кусты желтой азалии обдавали холодной росой. Через полчаса нашим восхищенным взорам открылась полого наклоненная к югу поляна. Темные гранитные скалы, увенчанные соснами, окаймляли ее с юго-запада. Под ними, окруженный невысокой каменной оградой, стоял темный бревенчатый сарай с двускатной крышей, украшенной резными выступами. Мы сразу же узнали величайшую святыню Северной Осетии — капище Реком.

Весь облик поляны с видом на Цейский ледник и черные скалы перевалов как бы говорил о ее пригодности для древних таинственных обрядов. Археологи обнаружили здесь следы пребывания кобанцев, их бронзовые изделия, характерную керамику.

С капищами тесно связан ритуал пиршества и миф о жертвенном животном. Зарождение мифа теряется в глубине тысячелетий, но известно, что он бытовал у разных племен и народов, как на далеком севере, так и на юге. Сущность его несложна. Уже в античные времена в начале сенокоса, жатвы или осеннего охотничьего промысла жителями устраивался торжественный праздник. На его открытие к священным скалам, роще или к пещере якобы прибегал дикий бык, благородный олень. В Карелии и у ненцев на Печоре к часовне прибегал северный олень или прилетал лебедь. На берегу Черного моря у абхазов из пещеры Оггин выходил белый бык. Старейшины закалывали животное и съедали его во время пиршества. Но когда настали худшие времена и дикие животные перестали являться вовремя для добровольного заклания, их быстро научились заменять для той же цели домашними. Год за годом росли кучи черепов съеденных копытных.

Перебравшись через ветхую каменную ограду, мы с грустью убедились, что коллекция рогов и черепов Рекома сильно пострадала от расхищения: ни одного из черепов оленей рогалей, которые мы видели на старых фотографиях Рекома, не висело уже на стенах под цоколем крыши. Только завалинки были обложены старыми отбеленными черепами кавказских козлов, их отпавшими и расслоившимися под дождем и солнцем роговыми чехлами. Местами виднелись разрозненные обломки рогов оленей. На полочке под слуховым окном лежало штук пять довольно свежих вареных черепов кавказских козлов. Стены сарая, сделанные, по описаниям, из бревен истребленного ныне тисса, сохранились великолепно, хотя и насчитывали уже более 400 лет. Нам эти бревна напомнили, впрочем, просто засмоленную сосну.

Мы разделили сферы влияния по завалинкам и начали подсчет и изучение древних трофеев. Через несколько часов удалось установить, что на завалинках находятся остатки 298 особей восточнокавказских козлов — туров, 72 домашних баранов, 39 коров и быков, 17 оленей и 6 домашних коз. Отыскать черепа зубров не удалось, а о них писал еще зоолог К. А. Сатунин в начале века. Возможно, они сгорели в сарае, стоявшем когда-то в стороне, или были похищены.

Наибольшее число рогов и черепов приходилось на 8—13-летних козлов. Более молодых бог Авсати, очевидно, не любил. Только одна пара рогов имела 16 зарубок — зимних угнетений роста — и принадлежала, следовательно, 17-ти летнему козлу.

К концу дня нам удалось выбраться на отдых выше по ущелью. Сосновый лесок с черничником на гранитных россыпях живо напомнил нам моренные ландшафты Карелии. Даже цветущий рододендрон с жесткими полусвернутыми листьями как бы замещал здесь багульник наших северных моховых болот. Ухо невольно пыталось уловить мелодичный посвист рябчика и тяжелый взлет глухаря.

Постепенно мы забрались в березовую рощу на боковой морене Цейского ледника. Мы карабкались и спускались по замшелым гранитным глыбам величиной в маленький дом, продирались сквозь заросли малинника, красной смородины и перистых папоротников и постепенно убеждались, что находимся в царстве снеговых полевок. Под сухими навесами скал зверьки усердно сушили на зиму облиственные веточки лазоревой жимолости, малины, березы, папортника. Присмотревшись, мы заметили обкусанные на высоте полутора метров побеги кустарников, даже кончики плакучих ветвей берез были подстрижены. Было трудно поверить, что неуклюжие, коротконогие полевки способны влезать на гладкие стволы берез и даже спускаться по их ветвям подобно соням или белкам.

После расстановки ловушек-давилок можно было заняться черникой и двинуться к леднику. Мы уже завидовали альпинистам, черные цепочки которых пересекали ледовый склон учебными курсами под самой кромкой тумана.

Язык ледника, вложенный в изъеденное потоком русло ущелья, был грязен и лишь местами сверкал на солнце просветами чистого фирна. Из голубого грота на его конце бешено била и растекалась по камням мощная коричневая струя. От верхней опушки леса пришлось преодолеть две высокие гряды валунов, упиравшихся по краям в зализанные до блеска скалы ущелий — бараньи лбы. Взобраться на ледниковое поле не составило труда. По нему, журча и извиваясь, текла ледяная речушка. Она врезалась в лед уже на полметра. Выше — под границей плотного тумана — начинался ледовый перепад. Ледник, очевидно, перескакивал здесь через какой-то порог, потому что фантастически изрытая и разломанная поверхность его как-то дыбилась местами, а в других зияла трещинами. Вскоре мелкий моросящий дождь заставил нас спуститься вниз.

На следующее утро, забрав ночной улов снеговых полевок, мы вернулись обратно в Мизур. Отсюда, наняв двух лошадей для перевозки багажа и пройдя по узкому ущелью на запад мимо свинцовых рудников Садона, мы поднялись к перевалу Ход. Запомнились какие-то низкие каменные гробницы-ульи, стоявшие местами по днищу ущелья, туман, скользкая, круто идущая вверх тропинка, копны и валки свежескошенного разнотравья с обилием темно-фиолетовых генциан.

Семенов вначале бодро взбирался по круче, но, непривычный к горам, вскоре выдохся и начал ворчать, так как наш проводник преспокойно ехал верхом на менее загруженной лошади. Дигорец явно не понимал наших ощущений. Кончилось тем, что в ответ на усилившиеся выражения недовольства проводник, не желая слезать, предложил Олегу ухватиться за лошадиный хвост, и тот, быстро освоив этот еще неведомый ему способ передвижения, был торжественно вытащен на перевал.

Крутой скользкий спуск в ущелье Донисер-Дона был не слаще, и, достигнув пологости, мы решили заночевать у стен какой-то полуразвалившейся крепостцы. В стороне темнел низкий, истерзанный скотом и вырубкой лесок, но топливо для приготовления ужина нашлось и поблизости.

Пасмурным утром следующего дня развалины крепости выглядели столь же неуютно, как и накануне. Через проломы в стенах можно было проникнуть в заросший крапивой дворик и в остатки боевой башни. В темных расщелинах циклопической кладки на разных уровнях виднелись какие-то пучки высушенной травы — побегов манжетки, клевера, погремка, журавельника. Их можно было набрать здесь целую охапку. Одна из наших лошадей, наевшись сочной травы, со скуки выискивала в стене торчащие стебельки и, вытащив губами сухой пучок, бросала его. Это были запасы полевок. Мне сразу же вспомнился древнегрузинский миф о сожительстве джикви и шуртхи — кавказского козла с горной индейкой, изложенный в «Географии Грузии» царевича Вахушти. Басню эту создали сами же горные охотники. Горцы часто встречали козлов и индеек в одних и тех же местах — в скалистых обрывах перевалов и амфитеатров ущелий. Они не раз испытали горечь неудач, когда, взбудораженные звонким свистом зорких невидимых птиц, козлы уходили в недоступные места. Зимой в тех же россыпях скал они видели вытащенные козлами из-под камней остатки насушенного кем-то зеленого сена. Кто же мог сделать это, как не те же беззаветно преданные козлам индейки, довольствующиеся сами лишь пометом своих друзей?! Связав птиц и рогатых зверей человечьей дружбой, охотники проглядели третьего члена биоценоза: маленьких пушистых труженников — ограбленных снеговых полевок. Эти зверьки прочно освоили развалины. Пучки травы торчали повсеместно из стен, всюду, где не просачивалась вода, но гулял сухой горный воздух.

Позавтракав остатками разогретого ужина, мы навьючили лошадей и снова двинулись вниз.

Слева кипела стремнина Донисер-Дона, а вьючная тропа превратилась в проезжую дорогу, близ которой местами стояли узкие, тесанные из известняка плиты, разрисованные красной и синей краской — надгробья осетинских джигитов. Потом дорога отошла от обрыва куда-то вправо в соседнее ущелье, и на повороте показались заброшенные железобетонные казармы бельгийских горнопромышленников. Ниже казарм в защищенной от ветра котловине, на мыске меж двумя оврагами стоял целый городок каменных шалашей-ульев.

Это были гробницы средневековых дигорцев у рудника Фаснал. Хижины вечности, сложенные из валунов и квадратных кирпичей, раза в полтора превышали рост человека, напоминая поселок каких-то негритосов. Небольшой круглый ход, в который можно было просунуться разве лишь подростку, располагался на уровне глаз. Через него и через узкие бойницы в полутьме «ульев» виднелись смешанные в страшном беспорядке ветхие обрывки каких-то полувыцветших ярких материй, растерзанные бурые мощи скрюченных рук, вытянутых как в столбняке позвоночников и ног, разрозненные скелеты и навеки оскаленные черепа. Очевидно, грабители проникали внутрь через узкий «леток улья» и, срывая украшения, пуговицы, пряжки, кинжалы, не очень-то заботились о их бывших владельцах.

Миновав тощие ячменные поля, мы выбрались наконец к ущелью Уруха и районному центру Дигории — Мацуте. Жалкий поселок с двумя запущенными казармами расположился на уютном мысочке между Урухом и Донисер-Доном. Выше казарм здесь также уцелело несколько приземистых дигорских усыпальниц. На запад и на север по всем холмам виднелись развалины средневековых укреплений — замков, застав. Сколько карликовых битв, схваток из-за кровной и кровавой мести, из-за земельных участков и скота, ради пустого тщеславия мелких феодалов видели эти ущелья на протяжении веков!.. Наш багаж удалось пристроить довольно быстро в одной из пустых комнат райисполкома при любезном содействии секретаря. Теперь можно было свободно экскурсировать, вместе и порознь разыскивать дигорские святилища.

На следующий день вечером Семенов встретил меня, загадочно улыбаясь под влиянием свежих впечатлений от самостоятельно разысканного святилища селения Камбулта, будто бы наполненного зубровыми черепами.

К святилищу Камбулты мы карабкались от базы прямо вверх. Выжженный солнцем склон с россыпями андезита и базальта был чуть прикрыт редкими побегами овсяницы, маков и кустиками барбариса. Солнце пекло невыносимо, крупные сплющенные улитки — геликсы уже забрались на теневые участки валунов.

Святилище находилось в развалинах средневекового укрепления. Это была просто небольшая комната из камня, по одной из стенок которой было уложено десятка три черепов крупных быков, коров, овец и несколько черепов восточнокавказских козлов. Терять время здесь не стоило. Произведя запись и пощелкав фотоаппаратами, мы спустились обратно. Нас неудержимо манила знаменитая пещера Олисай-Дон, или Дигоризед.

Добраться до Заделеска по узкой тропинке, вниз по правому склону ущелья Уруха, не составило труда. Приземистые прочные домики, сложенные из камня, лепились по склону один над другим. Крыша каждого строения обычно служила двориком для более высоко расположенного соседа. К северу от Заделеска, всего в двух километрах, высилась отвесная стена слоистых юрских известняков Скалистого хребта. Она была распилена по вертикали метров на 800 рекой Урухом. Мы жадно обшаривали ее неровную розовато-палевую поверхность в бинокли. Вверху на наклонных, залитых солнцем площадках и обрывах лепились курчавые сосны. Белая боевая башенка как бы приклеилась на трети высоты обрыва в небольшой нише. Немного левее и выше ее темнел треугольник наших стремлений — пещера Дигоризед. Нам редко приходилось видеть что-либо живописнее этой стены. Вокруг нас уже толпились юноши, с любопытством рассматривая наши автоматические малокалиберки и оптику. Они услужливо объясняли, что право участвовать в пиршестве имеют лишь почетные старики. Замечательной особенностью пещеры, по их мнению, бывает особая бодрость, возникающая после обильных приемов под ее сводами ячменной самогонки. Ведь ни один старик на выходе ни разу не сорвался с крутого обрыва. Чувствовалось, что и сами они были бы не прочь получить право участия в пещерном пире (рис. 18).

Миновав небольшой травянистый амфитеатр с чуть заметным источником на дне, мы быстро поднялись по крутой тропинке, вьющейся меж известковых скал. Она привела к узкой площадке над обрывом и сложенной на извести стенке, закрывающей вход в пещеру. Серые от лишайников скалы были украшены кустами можжевельника, шиповника и барбариса. Со священным трепетом мы отворили бревенчатую калитку и проникли внутрь.

Перед нами открылась высокая пиршественная зала с бурыми от копоти стенами. Грубые, низкие скамьи и такие же узенькие столы, сделанные из сырых свежерасколотых сосновых бревен, занимали ее центральную часть. За скамьями виднелся большой очаг, сложенный из тесаного камня. У задней стенки лежали две большие глыбы известняка, оборвавшиеся когда-то с потолка. Меж ними была зажата куча черепов и рогов разных копытных. Там же на сучковатой жерди висела гигантская деревянная уполовня и пук деревянных резных фетишей, низанных на мочальную веревку. Под ними стояла жестяная копилка для приношений и огромные деревянные посудины для раскладки мяса, заполненные кубками — футлярами рогов зубров. За очагом справа виднелся сплошной серый завал черепов домашних быков, зубров, оленей, уходивший в глубину темного отрога пещеры (рис. 19). На столбе перед завалом висела старая жестяная иконка с выцветшим ликом не то Николая Угодника, не то Георгия Победоносца.

Рис. 18. В стене юрских сланцев темнел треугольник пещеры Дигоризед. Фото автора, 1947.

Лежащая на жердях и бревнах огромная куча побелевших от дождей и солнца оленьих рогов, вырубленных с куском лобной кости, нависала многопудовой тяжестью над пиршественной залой. Она являла собой как бы апофеоз оленьих охот в Дигории, так как эти великолепные звери были окончательно уничтожены здесь лет сорок тому назад (рис. 20).

В целом все это напоминало трапезную каких-то фантастических троглодитов и бесподобную смесь христианско-языческих культов.

Вспоминая описание Н. Я. Динника, мы убеждались, что за 60 лет здесь почти ничего не изменилось. В переднем ряду костного завала можно было насчитать те же 19—20 черепов зубров, а то и несколько больше. Здесь же виднелись три или четыре крупных уродливых черепа «верблюдов», о которых писал великий кавказский немврод и натуралист. Эти обломанные, а местами и обрубленные топором безрогие черепа очень смахивали, впрочем, на черепа крупных оленей или лосей.

Пока мы осматривались, горная ласточка хлопотливо влетела под свод, подкармливая запоздалых птенцов. Из-под груды черепов выбралась сизо-пепельная снеговая полевка и, блеснув на нас бусинками глаз, быстро быстро полезла куда-то вверх по вертикальной стенке. В течение ближайшего получаса были слышны лишь жужжание и щелчки компуровских затворов наших фотоаппаратов.

Рис. 19. Среди тысяч черепов быков и оленей встречались черепа зубров. Фото автора, 1947.

В конце концов мы понемногу освоились и, не теряя драгоценное время, принялись за разборку костного завала меж каменными глыбами. Были сняты сверху три черепа кабанов, череп буйвола. Далее пошли вываренные черепа баранов, быков. Изредка попадались черепа оленей, косуль. Обильно пересыпанные тяжелой известковой пылью, местами слегка жирные, они чередовались с изогнутыми прутиками — символически изображавшими ярмо, с обломками полуистлевших древков стрел. Иногда звенели и исчезали в пыли выпадавшие серебряные монеты, железные наконечники стрел. Большинство их имело либо широкую плоскую ромбовидную пластинку, либо копьевидный шестигранник. Семенов быстро и аккуратно записывал и отмечал под мою диктовку вид, возраст и пол забитых животных.

Наконец из-под скалы был вытащен последний рог оленя и между камнями забит шурф. Прокопать рыхлую известковую пыль удалось лишь на 60 см, дальше саперная лопатка натыкалась на сплошную каменную плиту. Оба мы были вконец измучены впечатлениями, разборкой черепов, раскопками и остальную часть дня использовали на обследование соседних с пещерой мелких гротов по террасам обрыва.

Рис. 20. На полатях лежала груда рогов оленей. Фото автора, 1947.

В сумерках, когда мы раздобыли в Заделеске великолепной картошки, у пещеры объявился мой бакинский приятель палеонтолог Н. О. Бурчак-Абрамович. Он был как всегда совершенно бесподобен. Из-под огромного козырька допотопной кепки хитровато и добродушно щурились маленькие глазки и топорщились короткие рыжеватые усы. За широкой сутулой спиной отвисал огромный драный рюкзак и притороченный к нему обрывками шпагата спальный мешок. Из-под спального мешка в свою очередь торчала ржавая штанга гигантского циркуля, выделывая при каждом повороте хозяина сложные пируэты, явно небезопасные для окружающих. Не найдя попутной машины из Чиколы, он прошел пешком километров двадцать, собирая по пути любезные сердцу папоротники и ящериц.

Пользуясь чудесной погодой, мы разостлали свои спальные мешки прямо у источника и, поужинав, заснули сном праведников.

С помощью палеонтолога работа пошла быстрее. Мы стремились по возможности сберечь древнюю святыню. В ближайшие два дня ряд за рядом осторожно разбирались и перекладывались черепа большого завала. Изредка хрустели нежные межчелюстные кости, вываливались зубы, отпадали роговые чехлы. На некоторых черепах виднелись какие-то свежие поломы, смазанные налеты пыли. Черепа лежали рыхло. Все больше создавалось впечатление, что кто-то уже до нас переворошил эту коллекцию. Кто был это? Археолог, палеонтолог или просто авантюрный турист, разыскивавший какие-то жалкие приношения покровителю охотников — языческому Авсати или осетинскому Георгию Победоносцу — Восчерджи?! Ржавые железные наконечники стрел продолжали по-прежнему изредка вываливаться из черепов в пыль завала.

За разборкой и промерами время быстро уходило, и после второй тысячи записанных черепов было решено прервать работу. Оставалось разобрать еще немного меньше половины завала, но нас потянуло устроить разведочный поиск других коллекций.

На левом склоне ущелья, против Заделеска, виднелось небольшое селение Лесгор и развалины старого Лесгора. Обрывы Скалистого хребта были там не менее живописны, и можно было ожидать новых интересных капищ, которые носили здесь название «куфтона». Переправившись туда на следующий день, мы разыскали на току председателя сельсовета — молодого дигорца и, сославшись на распоряжение райисполкома, попросили его показать десгорскую куфтону. Молодой человек сделал это без всякого энтузиазма.

Шагая впереди, он скоро подвел нас к отвесной скале Скалистого хребта, рассеченной неглубокой щелью. Здесь у подножья валялось несколько отбеленных солнцем черепов кавказских козлов, свалившихся откуда-то сверху. Председатель начал быстро карабкаться вверх, на выступ угловой скалы. Мы с упоением лезли вслед за ним. Тропинка, чуть заметная вначале, становилась все более четкой, и через несколько десятков метров перед нами открылась очень удобная, небольшая травяная площадка, огороженная скалами. У вертикальной стены виднелся небольшой каменный заборчик, а за ним в открытой сверху расщелине — небольшая выставка: иконостас из выбеленных черепов животных. Было заметно, что куфтона уже давно не посещалась. Заборчик и нижние ряды черепов проросли высокой крапивой и сборной ежей. Не видно было и свежих приношений. Лишь подкопченный костром череп зубрихи с сохранившимся роговым чехлом и с обрывками связок, надетый на сук соснового бревна, свидетельствовал об относительно недавней гибели зверя.

Пока мы фотографировали костный завал, наш чичероне, потоптавшись, распрощался и в заключение попросил не ворошить костей, иначе, по убеждению стариков, «может испортиться погода». Не протестуя, мы пока что принялись за завтрак, вполне оценив уют площадки.

Разбор и подсчет иконостаса дал еще один череп лосихи, череп маленького зубренка, десятки черепов кавказских козлов, оленей и около сотни домашних быков, овец и коз.

Покончив с разборкой, мы попытались разыскать самостоятельно куфтону старого Лесгора в глубине щели и по окраине скальной стены. Местами на различных высотах в стене попадались уютные ниши, пещерки, полузакрытые кустами шиповника, можжевельника. В двух навесах у подножья стены нашлись, правда, две семейные куфтоны с десятком овечьих и козлиных черепов, но и только. Меж тем надвинулся туман и возможность дальнейших поисков исчезла.

Стая штук в 150 красноносых клушиц уже давно крутилась рядом с нами, кормясь попеременно то на поле, то на скалах. Крикливые птицы не обращали на нас никакого внимания, нередко планируя прямо над головой. На отвесной стене они лепились по карнизам, обрывая ягоды можжевельника. Нуждаясь в коллекционных экземплярах, наш неутомимый Семенов пустил в ход малокалиберную магазинку и быстро снял с карнизов пару черных красавиц. Утомившись, мы спустились к развалинам Лесгора отдохнуть и пообедать.

В развалинах обитал выводок каменных куропаток — кекликов, из которого нам удалось добыть двух птиц. Пользуясь теплой погодой, мы расположились на открытой уютной лужайке одного из двориков под защитой старой каменной кладки. Пока в котелках кипел клушицево-кекликовый суп, мы нежились на свежем сене. Мясо клушиц насквозь пропиталось можжевеловым скипидаром и оказалось вовсе несъедобным, но от кекликов вскоре остались лишь косточки. В рассуждении «утро вечера мудренее» мы вскоре заснули на чистом горном воздухе.

Утром мы напрасно водили биноклями по всем живописным выступам и лазали под известняковыми скалами — куфтоны не было. Отчаявшись, мы уже повернули назад к Мацуте, когда на тропе показался высокий охотник со старой военной берданкой за плечами и в поршнях на босу ногу. Узнав о наших горестях, дигорец Аршиев очень любезно указал нам местонахождение лесгорского дзуара и даже предложил провести нас туда. В ответ на наши замечания о запретах и о святости дзуаров он беззаботно усмехнулся, сказав, что все это было в прошлом — у стариков.

Итак, стараясь не отставать от нашего нового знакомца, мы снова полезли вверх по расщелине. Тропа тянулась круто вверх, как на эскалаторе метрополитена, и где-то в вышине скрывалась в сизоватом тумане, облаках. Аршиев невозмутимо шагал вперед, не сбавляя темпа. Как оказалось, он отправился за сернами и косулями на северный склон Скалистого хребта.

Вскоре плотные подушки белоуса начали чередоваться с мохом и ягельником, укрепленным местами зарослями молодых сосенок. Стали попадаться маслята, разноцветные сыроежки, и постепенно создавалось впечатление, будто мы находимся где-то у Вологды или Ленинграда, на какой-то наклоненной под углом градусов в 50 гривке.

Но вот слева, невдалеке от вертикального обрыва, показался серый навес скалы. Снова типичная каменная загородка, а над ней вешала с белесыми рогами оленей. Аршиев, кивнув на прощанье головой, полез выше, а мы, все трое, устремились туда — к навесу. Какую зоогеографическую новость даст нам этот дзуар?!

Дзуар был заброшен давно, об этом говорило отсутствие большинства роговых чехлов у черепов козлов, Многие черепа вросли у каменной стенки в дерн, и их приходилось вырывать оттуда. Выковыривая из дерна последние черепа овец, я радостно вскрикнул, наткнувшись на обломок черепа молодого лося-самца.

Спускаться обратно к Мацуте после удачной разведки было особенно приятно и легко, несмотря на то что погода испортилась и ущелье помрачнело. Холодный ветер гнал к югу тяжелые облака. Над опустошенными полями тут и там кружились и стояли временами в воздухе пролетные канюки.

Перед нами вырисовывалась все яснее картина безудержного истребления крупного зверя в лесах и горах Центрального Кавказа на протяжении последних столетий. Примерно во время нашествия Наполеона здесь были убиты из луков и кремневых самопалов последние зубры и лоси. В 20-х годах XX в. осетины добили из трехлинеек последних оленей. Непомерный пресс охоты выдержали только кабаны, косули, серны и кавказские туры.

В Мацуте на базе нас ждали телеграммы, отзывавшие обратно на север.

* * *

Только в конце зимы следующего года удалось мне побывать снова в ущелье Уруха. Было получено известие, что окончательное забвение древних традиций может повести к полному уничтожению туристами коллекций черепов в святилищах. Надо было спасать самое ценное. На этот раз моими спутниками были отважные осетины — Наниев и Дзакоев из университета города Орджоникидзе.

Подобравшись на автомашине к теснине Уруха, мы проникли далее пешком по щебневой дороге. Над ней нависали гигантские скалы известняков и песчаников. Глубоко внизу в узкой щели ревела и пенилась речка. Дальше, за скалистым экраном было по-прежнему сухо, безснежно и солнечно. Зеделеск стоял на месте, пологие, стравленные скотом склоны долин были мертвенно желты и серы.

Очутившись в пещере, мы немедленно принялись за продолжение разборки большого завала. Зубровые черепа откладывались в сторону для детальных измерений. Среди двухсот оленьих черепов был найден еще один череп лося-самца великолепной сохранности. Череп был оригинален, отличаясь некоторыми деталями от ранее найденных. Самих рогов вновь не оказалось, они были отломаны посмертно.

Через несколько часов напряженной работы я извлек из толстого слоя известковой пыли последний череп домашней козы. Общее количество черепов достигало здесь 2956, из них на долю оленей приходилось 661, на долю зубров 78 и на лосей 6. Черепа некрупных косуль, серн и козлов были единичны.

Отрог заканчивался глухо, легкая кирка наталкивалась всюду на прочный известняк. Только небольшая щель шириной в ладонь, промытая много столетий тому назад, уходила куда-то в толщу породы. Оглянувшись, я увидел в треугольнике зева пещеры нежно-фиолетовые облака с золотистым отливом, быстро тускневшие под исчезавшими лучами уже скрытого за хребтом солнца. В пещере теперь царил дикий хаос. Гора черепов отгораживала меня от зала с грубыми скамьями. Полтораста отборных пар выбеленных дождем и солнцем оленьих рогов свисали там с рамы полатей. Все это воскресило мрачный апофеоз охот и пиршеств каких-то гигантов.

Укладка черепов на место отняла еще два часа. Весенний день кончался, похолодало и надвигались сумерки. Уставшие и проголодавшиеся, мы решили заночевать прямо в пещере. Набрав в скалах сухой травы, устроили близ костного завала мягкое теплое ложе, а потом развели в очаге небольшой огонь из сухих корявых сучков арчи. Большой огонь разводить не решались, чтобы не обеспокоить заделесских стариков. Вскипятив чай и поужинав захваченными припасами, мы примостили в головах вместо подушек по зубровому черепу и улеглись в ряд, согревая друг друга...

Как бывает обычно в начале лагерной жизни, заснуть сразу не удавалось, обилие впечатлений давило на мозг и, поворачиваясь с боку на бок, в чуткой дреме я улавливал какие-то шорохи, легкие сотрясения скалы и ровное дыхание спутников. В сознании возникали на миг и угасали картины охот и пирушек — то мчавшихся всадников, колющих копьями обезумевших косматых зубров, то отбивающихся от собак красавцев-оленей, падающих вслед затем под ударами стрел. То вдруг рядом с нами на грубых сосновых скамьях появлялись силуэты седобородых горцев. Они бесшумно раскачивались, чокаясь кривыми кубками из зубровых рогов.

Временами через сетку свисавших сверху оленьих рогов проглядывали звезды, Засыпая, я пытался подсчитать, сколько острых и тупых отростков пронзит нас во сне, если этой многотонной громаде заблагорассудится обрушиться вниз.

* * *

В предвидении разрушительных действий «разбуженного зверя» — всепроникающих туристов — в последующие дни мы отобрали в дзуарах несколько выдающихся черепов зубров, лосей и рогов оленей, поместив их затем в национальных краеведческих музеях Ленинграда и Орджоникидзе.

Кавказский лось оказался особым мелким подвидом, уцелевшим здесь с палеолита.

Урал — это Рифейские горы античных и средневековых историков и географов, крайний северо-восточный предел, куда достигала мысль европейцев в начале и средине нашей эры. Уральский хребет древен. Мощные складки его кристаллических пород вздыбились еще в девоне и перми, миллионов 250 лет тому назад, отгородив широкой стеной невысоких параллельных гряд равнины европейского северо-востока от западно-сибирской низины. Почти две тысячи километров сплошной горной тайги нужно пройти теперь по меридиану от предуральских степей, чтобы добраться до тундр Большой земли и Ямала.

За последние 30—40 миллионов лет горы почти не поднимались. Одряхлев, они сильно разрушились потоками и осели. Эта дряхлость рельефа, реликтовость хребтов, названная пенепленом, хорошо заметна на южной оконечности Урала — в Башкирии, где сглаженные лесистые увалы сходят к югу на нет, как бы утопая в приуральском лесостепье.

Что же было в уральских горах и предгорьях в ледниковые и межледниковые эпохи? Какие изменения претерпела фауна этих мест с плейстоцена и чем изменения были вызваны? Какие ландшафты и охотничьи угодья осваивали здесь первобытные племена в каменном веке и когда, как давно начали они свое продвижение на север по этой горной стране? Древние племена оставили следы своих путей и оседлого пребывания в пыльных слоях пещер и гротов, затерянных в глубине ущелий. Как и на Русской равнине, такими следами оказались орудия, изделия из кости и костные остатки мясных рационов.

О пещерах и капищах Урала было известно по географической и археологической литературе еще с прошлого столетия. Мне пришлось побывать только на трех участках хребта — в его средней, северной и южной частях.

В Кизеловской пещере-ловушке. Мое знакомство с Уральским хребтом началось с его средней части — с Кизеловского угольного массива. Поводом поездки тогда, в 1956 г., были черепа и кости какого-то карликового пещерного медведя, которые обнаружились в Москве у археолога О. Н. Бадера. Они были как бы уменьшенной в полтора раза копией костей обычного пещерного медведя. Отто Николаевич вытащил несколько черепов и костей скелета таких мишек из небольшой пещерки, которая неожиданно вскрылась рабочим при ломке известняка на окраине города Кизела. Кизеловскую пещеру и скелеты самого медведя требовалось исследовать подробно (рис. 21).

Рис. 21. Череп уральского малого пещерного медведя.

Из Ленинграда до Перми мы добрались быстро. После работы в Пермском краеведческом музее мы ехали поездом, поднимаясь к верховьям притоков Камы. Мы — это я, лаборантка Тина Шевченко и временный рабочий — 18-летний парнишка Боря. За окнами расстилалась беспредельная смешанная и темнохвойная тайга западного склона Урала, мелькали живописные полянки с цветущим половником, пологие ущелья, а местами — и вертикальные стенки известняковых скал, полуприкрытые зубчатой чашей леса. На подъезде к городу Кизелу появились гигантские пирамиды — териконы сланцевого шлака, вывезенные механическими вагонетками. Их вершины слегка курились ядовитым серо-желтым дымком.

На северной окраине городка, в управлении шахты № 5 имени В. И. Ленина, нас встретили приветливо и, устроив в уютной деревянной гостинице, предложили воспользоваться для работы полным шахтерским одеянием — брезентовыми робами, резиновыми сапогами, текстолитовыми касками, тяжелыми ацетиленовыми фонарями, кирками и лопатами. В раздевалке и у душевой теснились пожилые и молодые шахтеры разных смен. Одни готовились к спуску в шахту, другие спешили отмыть угольную пыль после подъема из забоя. Нам же, облачившись в доспехи, пришлось перейти через глубокий овраг — ущелье речки Кизел — и подняться до каменоломни. Там, почти у самого верха правого борта ущелья, в разрушенной взрывами известняковой скале зиял узкий лаз в купол пещеры.

По крутой осыпи щебня мы спустились метров на десять вниз — на дно провала, подсвечивая себе дорогу фонарями. Купол и свободная вертикальная стенка сверкали белоснежными натеками кальцита. Пещерка овальной формы была невелика, метров 8—9 в высоту и с большим диаметром в 20 м. Она образовалась в результате разлома и смещения пластов известняка, а затем была размыта водой. На дне из-под тяжелых блоков известняка и из щебня тут и там виднелись придавленные трубчатые кости и ребра медведей. Приглядевшись в полутьме, мы стали замечать скелетики грызунов, летучих мышей, соболей и куниц, лежащие на поверхности, а частью замытые в ил. Низкий лаз вел куда-то наклонно вниз на север — в глубь известнякового массива. В конце коридорчика через десяток метров мы обнаружили неглубокий колодец, полузаваленный крупными осколками известняка. Между застрявшими глыбами можно было кое-как протиснуться вниз и очутиться в следующей камере, размером 6×8 м, хорошо промытой когда-то потоками воды. В ней можно было стоять полусогнувшись. Здесь на сухих приступочках вдоль стен кое-где валялись единичные мелкие косточки грызунов и куницевых. Один из рабочих каменоломни еще в прошлом году собрал здесь шесть небольших черепов соболей и теперь подарил их нам.

Через отверстие в полу второй камеры была возможность с натугой пролезть и в третью, а там — только ползать на четвереньках, царапая голову и бока об острые кальцитовые сосульки потолка и сетчатые занавеси стен. Много десятков тысячелетий тому назад вода, растворив слои известняка, освободила здесь пространство десятка в три кубических метра и дальше ушла куда-то вниз по узким щелям.

Покрутившись на коленях в полутьме в этой слегка наклонной камере, посетитель мог довольно легко заблудиться — не найти обратного выхода, так как отверстие в потолке было малозаметно. Так и произошло с нашим любопытным Борей, который полез на разведку последним. Потолкавшись туда-сюда в третьей камере и испугавшись, парень сообразил все же, что лучше не тратить сил, а сидеть и дожидаться нашей помощи. Долгое отсутствие Бори заставило нас послать на его выручку одного из молодых рабочих каменоломни, который и вывел подземного пленника на свет божий.

Между тем мы безуспешно пытались разыскать старый вход в первый зал пещеры, через который животные когда-то проникали сюда. Он был явно засыпан крупными обломками и глыбами известняка, образовавшими огромную насыпь в юго-восточной половине этого зала. Ниже по склону подходной туннель был уже подорван взрывными работами.

Мы заложили под северо-западной стенкой зала два шурфа по квадратному метру и начали послойный сбор костей. Основную коллекцию — свыше 5 тысяч костей и их фрагментов от 25 видов зверей — удалось собрать из сухих иловатых отложений за большой глыбой камня перед колодцем. При сильных водотоках там образовывался, вероятно, тихий закуток, в котором и оседали кости. Порядочно костей было извлечено при просеивании через сито рыхлых отложений, заполнивших промежутки между глыбами, заклинившимися в стенках колодца. Эти камни действовали как своеобразная решетка, пропускавшая воду, но ловившая трупики и кости зверей и зверушек.

Основная масса собранных костей принадлежала мелкому пещерному медведю, затем шли: волк, соболь, куница, росомаха, выдра, горностай и ласка. Грызуны были представлены белкой, водяной крысой и рыжими полевками; насекомоядные — обыкновенной, малой и средней землеройками, кротом; летучие мыши — ночницами, кожанками и ушаном. Каким-то образом попал сюда и относительно свежий скелет зайца беляка.

Список пещерных жертв в 25 видов был довольно странный. В нем явно преобладали звери и зверушки, пользующиеся подземными пустотами как убежищами для зимней спячки, отдыха и спасения от врагов. Полностью отсутствовали в пещере остатки копытных, которые всегда были основой пищевого рациона позднепалеолитических людей, а также остатки других крупных хищников — пещерных львов, гиен, бурых медведей. Не оказалось здесь и костей птиц, которые накапливаются совами. Не нашли мы и палеолитических орудий. Вероятно, Кизеловская пещерка вообще не заселялась первобытными людьми, пещерными львами и гиенами, филинами и сычами.

Среди остатков малых пещерных (уральских) медведей было учтено минимум 49 особей, из которых до 40% оказалось подсосными, а 6% лончаками, т. е. прошлогодками. Гибли, следовательно, преимущественно медведицы со своим приплодом перед выходом из зимней спячки. Причиной гибели зверей могла быть полая вода при сильных весенних оттепелях. Внезапно поднявшись, вода врывалась сплошным бурлящим потоком в пещеру и топила полусонных зверей, которые с ревом метались в темноте своей смертной камеры, тщетно пытаясь найти выход и спастись. Опасность усугублялась, вероятно, тем обстоятельством, что берложная камера была на небольшом подъеме и при прибыли воды в пещере образовывался сифон. Среди собранных нами 5.5 тысяч костей медведей можно было выделить по черепам и их обломкам по крайней мере 12 взрослых особей, относящихся к самкам. Пещеры-ловушки такого типа могли, следовательно, регулярно истреблять медвежью популяцию целого района (рис. 22).

В наши дни Кизеловская пещера находится примерно на высоте 70 м над руслом ручья. С эпохи обитания медведей речка Кизел, очевидно, врезалась на этом участке по крайней мере на 60—65 м. Что это было действительно так, показывает наличие костей выдр, которые обычно ищут убежища в пустотах, расположенных на уровне либо немного выше уровня воды. Возможно, что такая сильная врезка русла была обусловлена местными поднятиями известнякового массива.

При таком толковании давних событий уже нетрудно объяснима гибель мелких зверушек. Часть их — грызуны, землеройки, кроты — могла заноситься в пещеру полой водой, когда вход оказывался ниже уровня потока и в участке входа крутилась воронка водоворота. Другая часть подземных зверушек — соболя, куницы, ласки, а также кроты и мышевидные грызуны — могла просто проваливаться в первую залу с потолка по щелям в известняке. Они гибли либо при падениях, либо от голода, когда вход был уже засыпан. Летучие мыши и при нашем посещении залетали в смежные узкие щели в стенке известняковой скалы, забираясь, очевидно, в какие-то смежные внутренние пустоты.

Рис. 22. Механизм гибели зверей в Кизеловской пещере.

1 и 2 — уровни воды в межень и при паводке.

Тем не менее накопление большей части собранных нами костей и косточек относилось к эпохе жизни и гибели пещерных медведей. По анализу радиоуглерода в их костях эта эпоха отстоит не менее чем на 18 тысячелетий. За это время все мягкие части туш и тушек, связки, шкуры и волосы истлели все без остатка. Истлели и все остатки древесины, которые тоже заносило в пещеру.

Итак, на Среднем Урале нам удалось познакомиться с особым довольно редким типом пещер, промытых водой снаружи во внутрь. Пещеры этого типа оказывались своеобразной смертельной ловушкой для заселявших их животных, ловушкой, значительно более опасной, нежели пещеры более обычного — устьевого типа, т. е. промытые изнутри.

Карликовый пещерный медведь Кизеловской пещеры оказался особым видом, который был описан еще академиком А. А. Борисяком под именем российского пещерного медведя. Два черепа этого медведя были переданы в геологический музей Пермского университета, а собранный полный скелет дополнил коллекцию Зоологического музея Академии наук СССР в Ленинграде. На основе изучения строения скелета было доказано, что это особый вид, отличный от большого пещерного медведя Европы, Кавказа и Урала. По степени развития «пещерных» признаков он превзошел своего гигантского собрата.

В Медвежьей пещере. Летом 1961 г. я и моя помощница И. Е. Кузьмина приняли участие в археологической экспедиции на Северном Урале. Археолог В. И. Канивец и геолог Б. И. Гуслицер вели в верховьях Печоры и Уньи исследования пещер и их отложений, обнаружив там развитый поздний палеолит.

От Сыктывкара до поселка Курья на верхней Печоре нас доставил неизменный выносливый биплан ПО-2. Три следующих дня мы добирались на двух лодках до лагеря археологов — километров на 180 вверх по Печоре. Десятисильные подвесные моторы «Москва», закрепленные на легких тесовых плоскодонках, преодолевали один за другим бурные обмелевшие перекаты. Наши проводники, егеря Печорского заповедника, ловко маневрировали в струях, выбирая приглубые участки русла. Местами все же приходилось двигаться на шестах и вылезать за борт в обмелевшие хрустальные струи, проталкивая лодки по крупному розоватому галечнику. Залитые солнцем плесы, обрамленные у берегов плотными темно-зелеными зарослями голого подбела, зубчатые опушки пихтово-еловой тайги были прекрасны и бесконечно сменялись в неповторимом разнообразии (рис. 23). На перекатах плескались бойкие хариусы, хватая на лету мух и бабочек, а вечерами из глубин омутов, как ракеты, взлетали над гладью вод пудовые семги. Напуганные шумом моторов, разбегались по воде в забитые свалившимся лесом старицы выводки крохалей, гоголей и хохлатых чернетей. Но вот и долгожданная встреча в палаточном лагере археологов. Он стоял на низкой пойменной терраске под сенью елей и берез, уже беззастенчиво ободранных на растопку костра. Начальник экспедиции Коми филиала Академии наук Вячеслав Ильич Канивец дает любезное указание своим помощникам устроить нас поудобнее на свободной жилплощади — в просторных палатках.

Археологи обосновались здесь солидно. Три большие плоскодонные расшивы, оборудованные под рульмоторы, доставили сюда необходимое экспедиционное снаряжение. На речке против лагеря чуть ниже переката были выставлены четыре «кораблика» для ловли серебристых хариусов. Эти бойкие красавцы нет-нет, да и садились на крючки, сдобренные двумя-тремя перышками или кусочком марли. В жареном виде и в ухе хариусы были превосходны и значительно оживляли обычную тоскливую экспедиционную мешанину из подручной крупы, свиной тушонки и клеклых макарон.

Рис. 23. На плесе в верховьях Печоры. Фото автора, 1963.

Уже на следующий день тучи комаров облепили нас под пологом вековых пихт и елей, как только мы двинулись от палаток к Медвежьей пещере. До нее от реки было метров двести. На подъеме ко второй террасе сквозь чащу берез и пихт показался обрыв серой скалы, и в ней — темное полулуние устья пещеры. Вертикальная 20-метровая стена известняка была живописно увенчана по верхнему краю пихтами, кедрами и соснами (рис. 24). Ниже шел довольно крутой склон высотой 20—25 м в виде осыпи шатких известняковых глыб и дерна. Десять молодых рабочих-лаборантов выбирали ножами квадраты рыхлой породы у входа в пещеру. Большой раскоп был углублен уступами уже на 2.5 м и местами дошел до скального дна. В его стенках тут и там торчали обломки рогов северных оленей, косточки песцов и зайцев, обломки челюстей и зубы пещерных медведей, кости лошадей, овцебыков, мамонтов. Наметилось два горизонта накопления осадков: бурого суглинка внизу и серого — вверху.

Изредка то один, то другой рабочий с восторгом тащил Канивцу на осмотр древние артефакты: кремневые отщепы, ножевидные пластинки, скребки. Обломки костей и мельчайшие косточки грызунов — леммингов, полевок — тщательно собирались по горизонтам и квадратам и после просушки паковались в шифрованные мешочки. Наиболее эффектные образцы артефактов премировались в конце рабочего дня банкой сгущенки — традиционного лакомства туристов. Ира Кузьмина была без промедления усажена за предварительное освоение палеонтологического материала.

Из прохладного сухого устья пещеры открывался, между тем, вид на темные леса левобережья Печоры. В пещере было уютно и даже не кусали комары. Ширина входа составила 12 м, при высоте 3 м и глубине грота 20 м. Норма в 240 м² на 8—10 человек орды была не так уж плоха. Надев брезентовые костюмы, рукавицы и подвязав берестяные наколенники, мы поползли с одним из рабочих-студентов по острым обломкам известняка, выстилающим днище первого грота, в низкий дальний лаз. Через 50 м от устья пещеры он превратился в узкий туннель треугольного сечения. Местами теперь можно было выпрямиться в рост. Своды потолка туннеля, промытого сотни тысячелетий тому назад, были влажны. Здесь на глинисто-песчаных наносах при колеблющемся пламени свеч стали попадаться разломанные черепа и кости пещерных медведей. Они лежали горизонтально или торчали местами стоймя в полном беспорядке, очевидно, снесенные сюда потоками жидкого ила и песка из каких-то обрушившихся верхних залов. Изредка встречались и полузамытые в грунт единичные кости пещерных львов, а на поверхности лежали косточки современных зайцев, глухарей и рябчиков, затащенные, вероятно, лисицами.

Общая длина внутренних ходов, по замерам геологов, составляла до 480 м. В конце концов туннель кончился тупым завалом и нам пришлось повернуть обратно. Специальных археологических раскопок в дальних ходах В. И. Канивцом не предполагалось. По соседству с Медвежьей имелись еще две пещеры, одна из них — с обрушенным потолком, другая — наполненная льдом.

Рис. 24. В стене известняка зияло отверстие Медвежьей пещеры. Фото автора, 1963.

Ну что ж, древним печорским первопроходцам, как видно, жилось здесь неплохо. Обилие крупного промыслового зверя, уют гротов, основного и близлежащих, близость чистейшей воды, наличие топлива и, наконец, широта свободных пространств, а следовательно и отсутствие вероломных соседей, — все это могло только способствовать процветанию добравшейся сюда первобытной орды. Даже в наши дни небольшая группа выносливых и сметливых людей могла бы безбедно прожить в этом таежном краю при элементарной сноровке и при простейшем снаряжении эпохи бронзы, а быть может, и неолита. Рыба — хариусы, семги и щуки — в реке, лоси, северные олени, медведи, глухари и рябчики в тайге могли обеспечить круглогодичное снабжение белковой пищей при сохранении ее в вяленом, сушеном и копченом виде. Хватило бы и витаминов — черника и брусника, грибы имелись здесь в изобилии. Непосредственно за пещерой, в небольшом распадке, я встретил на экскурсии следы и тропы лосей, а на солнечных полянах наблюдал жировку медведя, увлеченно рывшего полевок, муравьиные кучи и корневища сложноцветных и зонтичных (рис. 25). Ребята археологической группы показали и магистральную лосинную тропу через печорский перекат, километров шесть ниже лагеря.

В течение одного из последующих дней мы поочереди пробирались в дальний туннель, собирали медвежьи и львиные кости и вытаскивали их на веревке в железном корыте. Исследование нескольких сот целых костей пещерных медведей, извлеченных из дальних ходов, убедило нас, что гибель этих мирных хищников и накопление их остатков в глубинных залах пещеры шли естественным порядком — без участия первобытных охотников. Медведи (и львы) гибли там постепенно от старости и болезней, а также придавленные сорвавшимися глыбами или утопленные в спонтанных потоках воды при спячке и отдыхе. Иная картина наблюдалась в раскопе у устья пещеры. Ведь именно этот сухой и светлый грот был привлекателен для человечьего жилья, и его-то и освоили древние уральцы.

Многие тысячи обломков разбитых костей крупных плейстоценовых животных не оставляли сомнений в том, что здесь хозяйничали люди каменного века. Они раздробили кости и черепа песцов, волков, пещерных медведей, росомах, соболей, зайцев, мамонтов, волосатых носорогов, лошадей, северных оленей, лосей, первобытных бизонов, овцебыков. Неожиданно попались даже единичные кости сайги. Так далеко на европейском севере ее остатки удалось обнаружить впервые. В XIX в. северная граница обитания этой антилопы проходила на тысячи километров южнее — за безбрежными таежными лесами, которые распространились по плейстоценовой тундростепи в послеледниковую эпоху.

Разнообразие остатков видов охотничье-промысловых животных, обнаруженных в отложениях Медвежьей пещеры, создавало уверенность в том, что древние уральцы в совершенстве владели высоким охотничьим искусством, используя по мере надобности весь набор здешних мясных и пушных зверей для пропитания и одежды. Множество косточек грызунов, мелких хищников и птиц оказалось захоронено в нижнем палеолитическом слое (бурого суглинка) в результате хищничества филинов и сарычей. Совы, очевидно, занимали пещеру после того, как ее забрасывала первобытная орда. Из погадок филинов и дневных хищных птиц в слои попали косточки ласок, горностаев, степных хорей, степных пищух, водяных крыс, обских и копытных леммингов, белых куропаток, рябчиков, тетеревов. Единичные косточки рыб принадлежали хариусам, которых тоже ловят наши филины ночью на перекатах.

Рис. 25. У перекатов, в опытах ловились хариусы и огромные щуки. Фото автора, 1963.

Орудий каменного века археологи обнаружили в общем немного. Инвентарь был беден, относится он к верхнему палеолиту, — таково было их общее заключение.

Между тем анализ видового состава остатков животных из палеолитического слоя суглинков все более убеждал нас, что обстановка эпохи верхнего палеолита была на севере Урала совершенно иной, чем ныне. Ведь в темнохвойной многоснежной тайге современного типа не могли бы жить степные хори, степные пищухи-сеноставки и быстроногие сайгаки. Не было бы условий в сплошной тайге и для мамонтов, бизонов и лошадей. Послеледникового рыхлого многоснежья в Приуралье совсем не мог переносить даже волк, который стал проникать сюда вновь из тундры с севера и из приуральских степей с юга лишь в последние годы по зимним тракторным дорогам, при начавшейся повсеместной вырубке лесов. Итак, во второй половине плейстоцена здесь расстилалась холодная степь или тундростепь, а лесная фаунистическая группировка была немногочисленна. Соболя, белки, бурундуки, бурые медведи ютились где-то по лесистым ущельям внутри горной системы и по приречным лесам. Зато некоторые звери — пещерный медведь, пещерный лев, мамонт, носорог, лошадь, овцебык и сайгак — были вытеснены с Северного Урала в конце последней ледниковой эпохи. Их место заняли лесные животные, приспособленные к лесной среде и многоснежью.

Современная таежная группировка зверей Северного Урала содержит лишь часть уцелевших крупных видов былого. Это северные олени, лоси, бурые медведи, лисицы, росомахи и заново появившиеся волки. Относительно недавно — в последнем тысячелетии — сюда проникли с запада лесные куницы, а в 50-х годах XX в. были завезены речные бобры и ондатры.

* * *

Через месяц, вдоволь накормив комаров и набрав изрядно костей в нашу коллекцию, мы возвращались обратно. Спускаясь по Малой Печоре, мы посетили Канинскую пещеру, которая расположена на 47 км выше устья Уньи. Она была уже раскопана В. И. Канивцом в предыдущие годы, но и до сих пор считается священной у народа манси — зырян. Разбирая слой за слоем, археолог дотошно проследил здесь маломощные отложения эпохи железа, бронзы и палеолита. Со сменой эпох и веков менялись и видовые наборы костных остатков. В верхних слоях вековой пыли эпохи металлов оказался завал нескольких десятков жертвенных черепов бурых медведей. В слое эпохи бронзы и раннего железа собрано более 6 тысяч костей и косточек других зверей, преимущественно лосей, северных оленей, бобров, зайцев, белок, куниц, выдр, росомах, песцов, волков, лисиц, водяных крыс. Среди косточек птиц преобладали остатки белых куропаток, гусей и глухарей. В средневековых слоях этой пещеры было найдено и несколько обломков бивней мамонтов со следами обработки. К сожалению, это отнюдь не значило, что наш волосатый слон дожил на Урале до нашей эры. В самом нижнем слое оказалось несколько десятков костей северного оленя, зайца, бурого медведя, барсука, песца и единичные — лося, бизона, овцебыка.

Для будущего палеонтолога Ирочки Кузьминой поездка в верховья Печоры не прошла бесследно. Она сумела объединить в коллекциях Зоологического института Академии наук сборы археологов и геологов и из серии пещер, обнаруженных по ущельям притоков Печоры — речек Уньи, Илыча, Подчерема. В результате обработки обильных материалов в 110 тысяч определимых костей и их фрагментов составилась довольно целостная картина истории фауны млекопитающих с плейстоцена до наших дней в районе Северного Урала и Печорского заповедника. Подробная и тщательно выполненная работа была успешно защищена исследовательницей в качестве кандидатской диссертации. На огромном материале Кузьмина убедительно показала смену тундрово-степной фауны плейстоценового Приуралья на таежную, лесную в конце плейстоцена, начале голоцена. Будущим исследователям природы Урала знакомство с печатной работой И. Е. Кузьминой (1971) будет безусловно необходимо.

В пещерах Партизанской долины

Уссурийский край — Приморье, таинственные хребты Сихотэ-Алиня — влекли меня еще в детстве, с тех пор как были прочитаны книги Н. М. Пржевальского, Н. А. Байкова и К. А. Арсеньева.

Сопки, маньчжурская и уссурийская тайга, непроходимые дебри, могучие кедры и ильмы, скалы, увитые диким виноградом, журчащие горные потоки, огромные кабаны и коварные тигры, бронзовые фазаны — все это будоражило воображение, увлекало своей дикой неизведанной прелестью. Однако, только будучи уже студентом, мне удалось впервые побывать на самом юге Приморья и прожить несколько солнечных дней на берегах бухты Витязь и бухты Горшкова, охотясь на нерп, косуль и пантачей пятнистых оленей.

В 20-х годах здесь, на полуострове Гамов мыс, группой пионеров-энтузиастов Приморья было организовано первое артельное промысловое хозяйство по разведению пятнистых оленей. Полуостров был перегорожен металлической сеткой, высотой в 4 м и длиной в 14 км. Хозяйство с 2000 оленей нужно было охранять от браконьеров и от хищников — волков и тогда еще нередких барсов и даже тигров. Двухнедельное пребывание там в гостях у артельщиков и пантовка оставили памятные впечатления на всю жизнь.

* * *

Пещерами Приморья, их палеонтологическим исследованием мне удалось заняться вплотную только в 60-х годах. Уссурийский край, как его раньше называли, это мечта каждого биогеографа. На основе анализа современных ареалов видов создано немало гипотез о путях формирования его флоры и фауны. Странная смесь тропических, северных и реликтовых животных и растений объяснялась спекулятивно и просто. В условиях сравнительно теплого климата, разнообразного рельефа и влияний прилегающих с севера, запада и юга участков сибирской, монгольской и китайской фаун и флор мозаичность здешних биоценозов казалась естественной. Не было только документальных — палеонтологических — фактов, подтверждающих гипотезы зоогеографов.

Эти факты пришли довольно неожиданно из долины Сучана. Владивостокский любитель-краевед Е. Г. Лешок увлекся в 60-х годах поисками и исследованием пещер. Получая о них сведения от местных жителей, Ефрем Гаврилович неизменно залезал сам в каждую обнаруженную щель, прокладывая себе путь лопаткой и кайлушкой, тщательно собирая при этом находимые кости и артефакты.

Так, им была открыта и впервые обследована небольшая пещерка близ села Екатериновка в известняковом массиве правого борта Сучанской долины. Отсюда до берега моря и порта Находка было всего 15 км и 200 км по шоссе до Владивостока. Расчищая отложения днища и замытые ниши стен, неутомимый краевед вскоре набрал сотни две тяжелых обломков трубчатых костей, зубов и челюстей каких-то крупных зверей. Переправив эти первые сборы в Приморский филиал Географического общества во Владивосток, Лешок рассказал о своих находках председателю Филиала профессору А. И. Куренцову. Выдающийся дальневосточный энтомолог, краевед и зоогеограф Алексей Иванович сразу же понял научную ценность этих сборов и вскоре отослал их на определение мне в Ленинград.

Уже беглый просмотр присланных костей показал их большую ценность для науки. Там были плечевые кости огромных бизонов, два зуба мамонта, массивные кости ног лошадей, обломки рогов оленей и лосей, обломки челюстей волков и пещерных гиен. Наиболее интересным при этом оказался тот факт, что многие кости были явно погрызены хищниками и грызунами, а перед этим разбиты искусственно в эпоху каменного века. Следовательно, пещера была обитаема палеолитическим человеком! Все это и послужило причиной для моего появления в долине Сучана летом 1967 г. в сопровождении Ефрема Лешка и группы студентов Политехнического института Владивостока — будущих спелеологов.

В погожий августовский день мы высадились из поезда на разъезде Екатериновка. Широкую долину окружали покрытые дубовым лесом, кустарниками и высокотравьем, насыщенные зеленью пологие сопки. Дальние хребты мягко терялись в голубой дымке. Местами выступали сероватые обрывы известняковых скал. На юге, у моря, близ устья Сучана вздымались два утеса, похожих на пирамиды. Эти горки — близнецы «Брат» и «Сестра», — как бы искусственно посаженные в конце Партизанской долины, вероятно, когда-то возвышались среди морских волн.

Нагретый воздух плавными волнами перемещался на полянах между дубовых и ореховых рощ. Узкие тропинки вились по склонам холмов среди зарослей разноцветных мальв, голубого цикория и гигантских колокольчиков. Около лужиц на влажную глину присаживались временами великолепные темно-зеленые бабочки хвостоносцы и светло-желтые аполлоны.

Мы разбили лагерь у живописной гигантской глыбы изъеденного карстом известняка, названной нами впоследствии сопкой Н. М. Пржевальского. Неутомимый путешественник и разведчик всего 100 лет тому назад охотился именно здесь — в окрестностях села Владмиро-Александровского на фазанов, кабанов и тигров. В средние века эту сопку как превосходную природную крепость использовали чурджени и бохайцы. Нам же предстояло заглянуть в значительно более отдаленное прошлое.

Я пытался вызвать в воображении те далекие ландшафтные картины, которые вмещали бы известные ныне факты.

В нескольких сотнях километров отсюда на восток лежат Сахалин и Японские острова, с их флорой и фауной, близкой к родному Азиатскому материку. Но когда и как обособились они? На юге Сахалина и острове Хоккайдо найдены зубы мамонтов; находили остатки мамонтов и в Маньчжурии, а теперь Е. Г. Лешок разыскал их здесь в Сучанских пещерах. Значит мамонты и их «спутники» когда-то свободно гуляли от Находки и Владивостока до Хоккайдо. Смешанность фауны и флоры всего Уссурийского края и Маньчжурии всегда оставалась загадкой для биогеографов. Когда и как происходило формирование здешней растительности и животного мира? Почему здесь исчезли первобытные звери: мамонты, бизоны, лошади и носороги, пещерные львы и гиены, — но остались, или, быть может, появились заново, белогрудые медведи, тигры, пятнистые олени, лоси? Еще раньше, когда здесь не было леденящих зим, в этих краях, вероятно, лазали по скалам макаки, в банановых джунглях бродили синантропы или гигантопитеки. Сравнительно недавно — в эпоху мамонтов и волосатых носорогов — первобытные охотники высматривали именно с сопки Пржевальского пасущихся в долине лошадей и бизонов в предвкушении сочных окровавленных шашлыков и розоватого, маслянистого мозга трубчатых костей (рис. 26).

Всего в двух сотнях метров от нашего лагеря за полотном железной дороги нависала невысокая стена серого известняка, драпированная местами кустиками шиповника и деревцами маньчжурского ореха. Там скрывались отверстия и щели, по которым можно было проникнуть внутрь скалы. После легкого завтрака и разминки Лешок подвел нас по узкому карнизу к бульбообразному отверстию, которое переходило выше в запаянную кальцитовыми перетяжками расщелину. Как оказалось впоследствии, это были самые верхние участки пещеры, а каплеобразное отверстие служило, вероятно, дымоходом при устройстве костра. Проникнув в расщелину, шириной в метр-полтора, мы почувствовали, что в пещере сыро и тесно. На притолках стен местами были залиты кальцитом обломки крупных костей. Метрах в 10 от входа пол несколько понижался. Здесь слышалось журчание воды, уходившей куда-то вниз. Из этого колодца Лешок с напарником В. Шабуниным и набрали большую часть костей.

Рис. 26. У пещеры Географического общества. Фото автора, 1967.

Разметив колышками по грунту и масляной краской по стенкам метровые квадраты и ряды, мы приступили к планомерной раскопке этой пещеры, которая впоследствии получила название пещеры Географического общества.

По соседству слева, но выше на несколько метров по той же стенке массива находилась другая небольшая и более уютная пещерка с треугольным входом, глубиною всего в 18—20 м и шириною в 1.5—2 м. Отсюда, сквозь кустик шиповника, открывался великолепный обзор на долину Сучана, ее поляны и ракитниково-дубовые рощи. Пещерку эту мы назвали Тигровой просто потому, что, раскапывая ее собственноручно, я обнаружил в метровом слое рыжей глины остатки костей четырех тигров и лошади. Большая часть их растворилась в породе. Могучим полосатым кисам, наверно, нравилось отдыхать здесь после сытной трапезы и заодно наблюдать за долиной, пасущимся в ней зверьем, планируя следующую охоту.

За три летних сезона мы исследовали и частично раскопали пещеры Летучая Мышь и Географического общества, пещеру 50-летия Комсомола и пещеру Верещагина (рис. 27). Е. Г. Лешок всегда оказывал нам неоценимую помощь в части организации работ. Он охотно брал на себя всю заботу по хозяйственным делам, снабжению продуктами и связям с районным начальством, раздобывал автомашины, шахтерские фонари, каски, инструменты для раскопки пещер и нарезное оружие для моих охотничьих экскурсий в горах. Он был всегда ровен и мягок в обращении с народом, и это, вероятно, располагало к нему ребят. Будучи отличным и своеобразным рассказчиком, Лешок забавлял нас по вечерам своими обильными воспоминаниями о временах гражданской войны и оккупации Приморья японцами, о своих достижениях в поисках женьшеня. Изредка его самодеятельность в раскопках и археологический энтузиазм надо было вводить в тихое русло, так как он придавал мало значения порядку залегания слоев и точному расположению объектов поиска. Владивостокские студенты, члены спелеологической секции Географического общества, принимали самое активное участие в нашей работе.

Лопатками и ножами мы снимали в пещерах по квадратам и рядам десятисантиметровые слои грунта, тщательно разбирая их на дневном свету при помощи коротеньких, заостренных в виде ножей палочек. Большую помощь в этой разборке оказали нам также ребятишки — школьники села Екатериновка, особенно Вовка Соколовский. Они с увлечением отбирали из своих порций грунта мельчайшие косточки и зубы грызунов, землероек, челюсти и зубы красных волков, тигров и барсов, осколки костей бизонов, кремневые и диабазовые отщепы и орудия. Студентки писали к костям и косточкам этикетки с отметкой глубин, номеров квадратов и рядов, они укладывали их в пустые банки из-под консервов. По очереди мы переправляли по натянутой проволоке на блоке ведра с новыми порциями породы из глубинных участков пещеры.

Рис. 27. Разведка пещеры Комсомольской. Справа Е. Г. Лешок. Фото автора, 1970.

Нашей добычей стали многие десятки тысяч обломков костей зверей и зверушек — от мамонта до сеноставки, полевой мыши и землеройки. Именно здесь в слоях палеолитической эпохи впервые для Приморья мы обнаружили отщепы, ядрища и орудия, изготовленные из диабаза (рис. 28) — открыли пещерный палеолит.

Мой новый сибирский аспирант Николай Оводов проявил здесь много своих достоинств и технической сметки в полевых условиях, одновременно быстро оценив и научно-практическую значимость раскопок. По обилию и разнообразию материала пещера Географического общества до сих пор не имеет равных в Приморье (рис. 29).

История «жизни» сучанских пещер оказалась сложной. При подвижках, опусканиях и подъемах горных массивов в известняках образовывались разного рода трещины, пустоты. Однако последующим ведущим фактором была вода. Именно она, просачиваясь сверху по щелям и трещинам известняка, разрабатывала постепенно проходы, залы, колодцы. Отложения известняковых растворов вслед за тем спаивали прочнейшим кальцитом мелкие трещины сводов, замуровывали узкие лазы, образовывали столбы и занавеси сталактитов и сталагмитов. Натеками кальцита укреплялись также своды и стены пещеры — и это сохраняло их от дальнейшего размыва подземными потоками.

Нижние ярусы сучанских пещер на высотных отметках от 0 до 50 м имеют, как правило, вид более или менее горизонтальных штолен. Вероятнее всего, они были образованы морским прибоем. Во время крупных океанических наступлений в четвертичном периоде волны древнего Японского моря веками разбивались о скалы Сучанского залива, разрабатывая ниши, гроты, штольни по слабым участкам известняковых массивов. На днищах таких пещер действительно есть «немые» отложения рыжих, вероятно морских, глин. При новых падениях уровня океана на скользкие и мокрые днища пещер заползали лягушки, жабы и змеи, в темноту туннелей залетали ночные бабочки-совки, в расселинах стен селились пещерные сверчки с длиннейшими сяжками-щупальцами, позволявшими им уверенно двигаться по потолку и стенам в кромешной тьме. Летучие мыши, барсуки и филины постепенно осваивали обсохшие пещеры в качестве дневных, ночных и сезонных убежищ.

На месте морского залива меж тем образовалась широкая плоская долина реки. Постепенно она покрылась пышными травами, купами деревьев и кустарников. Сюда повадились на жировку и отдых табунки лошадей, группы носорогов и мамонтов, стадечки пятнистых оленей и изюбров, группы лосей и стада бизонов. По отвесным утесам склонов ущелий акробатически лазали горалы. Пещерные львы и тигры, оставив свои выводки под навесами скал, выходили по вечерам на охоту. Хохотали ночами пещерные гиены в предвкушении царственных объедков. Это было около 35 тысяч лет назад.

Рис. 28. Каменные орудия из пещеры Комсомольской (1—3) и из пещеры Географического общества (4).

Из Центральной Азии в это время продвигались к северу племена, вооруженные копьями, клевцами и томагавками. Они вытесняли четвероногих хищников из облюбованных убежищ, устраивая в теплых и сухих пещерах бивуаки, разводя в них костры, усеивая днища осколками костей своих жертв.

Длинной чередой тянулись, сменяя друг друга, века. В пыли и под известняковой щебенкой, сыпавшейся с потолка, терялись и захоронялись осколки костей и черепов съеденных животных, сломанные и отброшенные наконечники копий, тесел, ножевидных пластин и скребков. Ослабленные в стычках с врагами семьи первобытных охотников вымирали или уходили по таежным распадкам в глубь тайги на поиски более спокойных мест. Обжитые человеком пещеры пустели, но через год-два заселялись вновь барсуками, лисицами, гиенами, филинами, не нуждавшимися в особой паспортной прописке. Так на кухонные и бытовые отбросы первобытных людей наслаивались огрызки костей, оставленные хищниками. Помирали от старости и болезней и сами хищники в своих убежищах.

Рис. 29. Вот она, пещера Географического общества. Фото автора, 1974.

В верхних слоях наших пещер состав грунта и состав костей видов животных, а также артефактов резко менялся. Над нижним слоем рыжей пластичной глины — «терра роза», образовавшейся при распаде известняка, залегал темно-бурый перегной. В нем, на смену тяжелым сизоватым палевым костям бизонов и пещерных гиен появлялись косточки современных зверей: белогрудого медведя, куницы харзы, косули, кабана, маньчжурского зайца и птиц. Шлифованные лощила и вкладыши клевцов, томагавков из сизого сланца, треугольные костяные наконечники стрел заменили здесь массивные диабазовые рубила и скребла нижних слоев.

В самых верхних — поздних — слоях, веков бронзы и железа, в пещерах обнаруживались косточки морских и пресноводных рыб, раковины съедобных моллюсков — гребешков, мидий и устриц, — а из изделий — обломки небольших глиняных грузил для сетей, пряслица, кремневые пластинки, сланцевые лощила и долотца, грубая глиняная керамика с добавкой битой ракуши.

Наконец, в поверхностных пылеватых отложениях среди угловатых обломков известняка попадались осколки костей домашних животных: коров, коз, свиней, — и человека — следы пребывания современных охотников и партизан эпохи гражданской войны и иностранных вторжений XX века.

Изученные нами пещеры в районе разъезда Екатериновка уже привлекли потоки организованных туристов. У сопки Пржевальского по нашей инициативе усилиями Е. Г. Лешка и ученого секретаря Приморского филиала Географического общества Б. А. Сушкова в 1970 г. создан небольшой музей с образцами костей животных и первобытных орудий. По решению крайисполкома, заповеданы теперь и окружающие скалы, донесшие до нас отзвуки далеких эпох. Немного оставалось до их полного уничтожения взрывами зарядов аммонала и бульдозерами,

Опыт работ по истории и географии млекопитающих на Кавказе, в Крыму, в пещерах Урала, Сихотэ-Алиня и в долинах рек Русской равнины все больше убеждал меня, что мамонтовая фауна далеких ледниковых эпох обитала в условиях какой-то очень холодной степи или олуговевшей тундры. Такая тундростепь была, очевидно, весьма кормной, благоприятной для выпаса и процветания тысячных стад лошадей, бизонов, оленей, мамонтов. Эти условия, вероятно, распространялись на юг до предгорий Крыма и Кавказа. Однако современные ландшафты и фауна здешних пространств почти не давали возможности представить истинные условия обитания, а главное причины гибели и условия захоронения остатков животных стародавних времен. Здесь давно исчезли подземные льды, а палевые толщи лессов за тысячелетия послеледниковой эпохи оказались прикрыты тучными черноземами. Чтобы понять условия жизни и гибели мамонтов, надо было лететь в современную, пусть тоже частично преобразованную тундру — далеко на северо-восток страны, где еще сохранились фрагменты древних ландшафтов и отзвуки процессов ледникового периода — плейстоцена. Ведь именно оттуда — с Таймырского полуострова, с Новосибирских островов и с Колымы — поступали от геологов образцы поразительно свежих костей, роговые футляры бизонов, овцебыков, зубы и черепа лошадей, вывозились превосходные бивни мамонтов. Наконец, именно там находили и целые мороженые трупы волосатых гигантов — мамонтов, носорогов.

Геологи, работавшие в Якутии, писали и рассказывали о каком-то таинственном «мамонтовом горизонте» — стратиграфически обособленной прослойке в верхнем отделе четвертичной системы, якобы постоянно несущей остатки зверей мамонтовой фауны.

Зимой 1956 г., консультируя биологов в Якутском филиале Академии наук, я услышал от директора мерзлотной станции Н. Ф. Григорьева о великом «кладбище» мамонтов на реке Берелех — притоке Индигирки. Николай Федорович проходил там весной на лодке в 1947 г. и сделал несколько фотоснимков. На них был виден береговой обрыв с оползнями и с хаотическим нагромождением костей и бивней мамонтов, закованных в вечную мерзлоту. Местные жители — охотники и оленеводы, — посещая это «кладбище» в поисках мамонтовой кости, метили своими знаками показавшиеся бивни в ожидании их полной оттайки.

С тех пор желание побывать на Берелехе стало моей очередной задачей. Попасть туда удалось, однако, только через 14 лет.

Как-то зимой 1965 г. в моем кабинете Зоологического института АН СССР в Ленинграде появился высокий, сутулый и седой человек с лауреатской медалью в лацкане пиджака. Он назвался Б. С. Русановым — заведующим отделом четвертичной геологии Якутского филиала Академии наук. Борис Сергеевич приехал консультироваться по поводу систематической принадлежности остатков плейстоценовых млекопитающих из Алданской котловины. Там были интересные палеонтологические находки в золотоносных россыпях, и стратиграфы добивались членораздельных заключений биологов о возрасте и происхождении разных слоев. Сам Русанов понравился мне своей энергией, жизнерадостностью и редкой для современного геолога способностью разбираться в видовой принадлежности ископаемых костей.

Тогда-то мы и договорились о совместной экспедиции на Берелех. Мы не раз обдумывали с Русановым способы разработки мамонтова «кладбища» и извлечения костей из мерзлых иловатых суглинков. Дело в том, что замерзший илистый грунт практически не берут ни лопата, ни кирка, ни лом. Были отвергнуты размораживание грунта кострами, как это делают зимой при прокладке труб или кабеля, а также взрывные работы при помощи толовых шашек, обкалывание льдистого грунта отбойными молотками. Такие способы повреждали бы самый предмет наших поисков. Я знал по американской литературе и видел фото работ гидромониторов — водяных пушек — на Аляске при добыче золота, где отмывали попутно и много костей. Видел также работу таких пушек в песчано-гравийных карьерах на Украине и на Северном Кавказе.

Пожарная машина — вот разумное решение вопроса! Мощная водяная струя будет размывать оттаявший и мерзлый грунт и одновременно смывать вязкий ил со скелетных остатков. В начале века такие машины в городах и деревнях работали при пожарах вручную — силой четырех здоровых мужиков. Теперь же широко используются помпы с электро- и бензомоторами. Итак, мотопомпа на бензине — и то и другое должно быть доставлено на вертолете к месту работ...

В июле 1970 г. из Якутска в Ленинград шли письма и телеграммы. Была получена и решающая: «Двадцатого ждем в Чокурдахе Русанов».

Сегодня, девятнадцатого июля, после перегрузки в аэропорту Шереметьево мы уже три часа в воздухе — летим куда-то на север от Москвы. Мы — это я и мой помощник, студент-вечерник стройный Гена Барышников, медлительный и молчаливый парень с прической папуаса, очень начитанный, особенно в вопросах географии. С нами — минимум личного багажа, все тяжелое снаряжение по уговору с якутянами должно быть завезено ими.

Анероид показывает восемь тысяч метров. Километрах в трех под брюхом ИЛ-18 — плотные слои облаков. Временами они подобны вате, уложенной в гигантскую круглую коробку. Под вечер солнце куда-то прячется, но остается над горизонтом. Складки ваты начинают слегка темнеть. Среди однородного сизоватого поля появляются какие-то провалы, низины, долинки и целые хребты с распадками, с величественными сферическими и феерическими нагромождениями склонов. В надземном ландшафте, или, вернее, «люфтшафте», казалось, не хватает только каких-то обитателей. Невольно вспоминаются превосходные росписи куполов старых русских церквей и соборов с возлежащими на облаках святителями. Вспоминаются также фантастические грозные существа — обитатели верхних слоев атмосферы, нападавшие на первых летчиков-рекордсменов, рисковавших подниматься на высоту в 10—12 км. О них с замиранием сердца читалось в старых журналах в далеком детстве. В самом деле, не будь эти воздушно-туманные образования столь быстротечными, эфемерными, столь динамичными и столь бесплодными, — в них, вероятно, могла бы зародиться и сформироваться какая-то осязаемая органическая жизнь. Теоретически можно ведь представить такую атмосферную аэрофлору и аэрофауну в виде свободно парящих созданий, почти бесплотных и бесформенных, подобных свободно-плавающим водорослям и ажурным крылатым существам, цепляющимся за карнизы облаков, как когда-то, десятки миллионов лет тому назад, цеплялись к скалам и стволам гигантских папоротников огромные и карликовые рамфоринхи и птеродактили.

Еще через час мы садимся в Амдерме. Ночь не наступает, да теперь уже и не наступит — ведь мы за Полярным кругом. Унылая картина побережья и поселка, не имеющего ни бухты, ни уюта. На Карском море серые, рваные льдины до горизонта, кое-где просветы воды, клочья холодного тумана, налетающие с северо-запада. Еще через два часа — широкие протоки устья Лены, залив и порт Тикси. Здесь чуть уютнее, благодаря просвету солнца, большей солидности построек и холмистому рельефу. Рядом с аэровокзалом — осоковое болото, далее — пушицевая тундра, как бы подернутая первым снегом. Прилетевшие женщины, дети, мужчины мужественно, не обращая внимания на тучи комаров, шагают со своими пожитками к поселку. Видно, что народ бывалый, возвратившийся из отпусков, с курортов. Новый подъем в воздух — и, наконец, мы над Чокурдахом. Мелькают свинцовые полосы извилистой и мутной Индигирки, ее протоков и сеть бесконечных тундровых озер.

Нас мило встречают Русанов и якут Петя Лазарев, знакомят с аэродромным начальством, потом ведут на временную базу экспедиции.

Сам поселок — райцентр — стоит на высоком левом берегу реки, сложенном вулканогенной породой. Два-три ряда деревянных домов, бараков, соединены какими-то, казалось бы, нелепыми перемычками, — длинными деревянными ящиками, набитыми опилками. Это необходимое утепление паровой отопительной системы, которую нельзя ни закопать в землю — там мерзлота (!), — ни изолировать как-то иначе, изящнее. На улочках в сухую погоду лежит толстый слой серой лессовой пыли, которую несет ветрами в дома. При дожде всюду разводится невообразимое месиво грязи.

Среди домов и отбросов бродят одиночки и стаи бездомных собак. Собаки, собаки, собаки — мохнатые, лаечьего и дворового облика, всех мастей и сложек, обычно наполовину линялые. Они лениво лежат на помойках, на завалинках домов, озабоченно бегают или степенно шагают между домами по каким-то своим собачьим делам. У каждой стаи есть, однако, свой район, и забредший чужак изгоняется с позором совершенно немилосердно. Собаки голодны, но они стойко переносят эту маленькую неприятность, и нельзя заметить, что они попрошайничают и пристают к прохожим. Наоборот, они, казалось бы, совершенно не замечают людей и только опасливо и недоверчиво сторонятся при попытках их подозвать. Вот стайка из пяти еще молодых собак почему-то следует за тремя коровами, которые, проходя между домами и помойками, разыскивают и срывают кустики зеленой травы. Собаки крутятся перед коровьими мордами, стараясь понять технику поедания такой невкусной зелени, и сами хватают ту же траву, но, пожевав, бросают. Наконец, одна из них, полосато-гиенного окраса, решает взять на себя роль ментора. Она энергично вырывает большой пучок травы вместе с корнями, а остальные выстраиваются близ нее полукругом и наблюдают. Однако этим все и кончается. Пожевав пучок, пес печально выплевывает его, а зрители с презрением отворачиваются и разбегаются в стороны.

Совсем иначе ведут себя настоящие ездовые лайки, привязанные на колья и, очевидно, регулярно подкармливаемые хозяевами. От скуки и в попытках спрятаться от палящего солнца они вырывают ямы и короткие норы в пределах радиуса цепей, ограничивая круг владения валиком своих экскрементов. Гремя цепями, они яростно облаивают каждого прохожего, давая ясно понять, что занимаемая территория недоступна для посторонних.

По решению районной власти мы располагаемся в дощатом бараке — домике музыкальной школы. Здесь подготовлены раскладушки, чистые спальные мешки. В поселковой столовой можно подкрепиться жареным омулем и оленятиной с макаронами. Нам предстоит дожидаться здесь магаданцев — геоморфолога и пыльцевика, — а потом лететь вертолетом на левый приток Индигирки — заветный Берелех. Там нас давно ждет передовой отряд и ... «кладбище» мамонтов, бизонов, росомах.

Местные базы «Аэрофлота», располагающие на лето двумя-тремя вертолетами и одним-двумя гидросамолетами, работу своих воздушных извозчиков строили тогда на крупных договорных сделках с большими экспедициями, и попытки откупить рейс вертолета на Берелех удались не сразу. Только на шестой день мы спешно погрузили разобранные по частям ящики, спальные мешки и рюкзаки в кабину МИ-4.

Под противные выстрелы двигателя быстро раскрутился огромный обвисший винт, нас плавно качнула и подняла неведомая сила, а внизу замелькали окраинные развалюшки Чокурдаха, палаточный городок арктических геологов, потом тундровая целина. В жестяной кабине вертолета было тесно и темновато. Мы, восемь человек, сидели «навалом» на спальных мешках, рюкзаках, палатках, ящиках. Круглые окошечки, забранные помутневшим оргстеклом, давали скудный обзор. Смотреть можно было в сущности лишь через круглое отверстие диаметром в 50 мм, устроенное посередине стекол. Через эти дырки с грехом пополам можно было даже фотографировать.

Внизу, метрах в полутораста непрерывно, как в калейдоскопе, меняется равнинный ландшафт тундры. Появляются все новые и новые комбинации ее участков разных расцветок — палевых, зеленовато-желтых, коричневатых. Справа игриво изогнулись петли какого-то протока с тусклой водой, напоминающей молочно-кофейную жижу. По его сторонам среди желто-зеленой равнины — десятки плоских озер, овальных, круглых, сердцевидных. Одни из них голубые, с каемками светлой зелени, другие мутно-белесые, третьи розоваты. По поверхности озер разбегаются веерами, образуя бурунчики, какие-то миниатюрные моторки и внезапно исчезают, ныряя в глубину от налетающего страшилища. Это черношейные гагары и утки-морянки. С болотистых берегов срываются временами серые, трепещущие комарики разных размеров — не иначе как кулики, турухтаны, плавунчики, перевозчики и другие. В темно-зеленой извилистой западинке против солнца показалась длинная цепочка тусклых серебряных круглых зеркалец — миниозер, далее видны какие-то очень пологие коричневатые и пятнистые всхолмления.

По сторонам пологих, как бы ленивых петель появившейся мутной речки видны правильные четырех-пяти-шестиугольники, залитые водой. Будь это тысяч на шесть километров южнее — в Китае, Индии, Вьетнаме, — можно было бы поклясться, что это чеки затепленных рисовых полей. На самом же деле то было широко распространенное в тундре мерзлотное полигональное растрескивание грунта от жестоких зимних морозов.

Вот большое овальное озеро явно вгрызается в пологую возвышенность — гриву. Видны крутые обрывы с оползнями и пупырышками — бугорками. Немного далее другое озеро почти сгрызло свою добычу — от гривы-холма остался только полулунный приподнятый на десять-пятнадцать метров участок. В нем под нависающими и над сползающими лохмотьями дерна сверкают массивные включения жильного грунта льда. Это похоже несколько на разрезанный бисквитный торт.

Все читанное и слышанное ранее о «вечной мерзлоте» становится теперь более или менее понятным. Возвышенные участки — гривы и холмы — это и есть, вероятно, остатки древней заледеневшей равнины, так называемые мамонтовые могилы. Именно в них по береговым обрывам с пупырышками — байджерахами — собирали на протяжении столетий и собирают в наши дни мамонтову кость. С первого взгляда трудно и поверить, что именно озера с их несколько большим резервом тепла переработали прежнюю плейстоценовую равнину и обнизили ее на 12—15 м. Ведь в ней было накоплено по объему до 60—70% льда! Работая в союзе с теплым воздухом и солнцем, озера растопили грунтовые подземные льды. Освободившийся из ледового плена илистый грунт, стекая в холодных ручейках с обрывов, переотложился на дне озер вместе с костями мохнатых гигантов, живших когда-то на холодной травянистой равнине. У мерзлотоведов этот процесс вытаивания грунтового льда и образования озер был назван кем-то «термокарстом». Термин этот не отражает сути дела, поскольку карстования, т. е. выщелачивания горной породы с образованием подземных пустот, воронок и т. п., как в югославском Карсте, здесь нет — есть размораживание горной породы и вытаивание ледовых стен, с образованием озер и болот.

Однако бог с ней, с терминологией; внизу так много интересного. Впереди показались какие-то странные огромные бугры, словно кратеры небольших вулканов, рядом большие овальные озера, а между ними — травяное болото. На нем — две крупные птицы — то ли белые цапли, то ли аисты. Они поднимаются на широких крыльях и отлетают в сторону от нашей трассы. Ба! Да ведь это же стерхи — белые журавли, которых по подсчетам орнитологов и арктических вертолетчиков осталось в якутских тундрах всего около 400 штук. В Японии и Корее эти птицы в числе нескольких уцелевших десятков давно объявлены священными.

Наш трескучий кораблик приближается, между тем, к границе лесотундры. На всхолмлениях показываются редко посаженные темно-зеленые деревца лиственниц, совсем как игрушечные пластмассовые елочки. Видны пологие извивы мутной, с кофейной жижей, реки, узкие озера — старицы по сторонам русла. Вертолет кренится, делая крутой вираж, и зависает над луговиной. Внизу мелькают белесые палатки, и человеческие фигурки бегут к месту посадки. И вот ковер-самолет, плавно покачиваясь, садится. Торопливо здороваемся с начальником отряда Олегом Гриненко и его помощниками. Они помогают быстро выгрузить багаж. Как только затихают обороты винта, нас тотчас облепляют тучи комаров, прижатых до того мощным током воздуха к моховому покрову. Пилоты, немного размявшись, усаживаются по местам, Снова раздаются выстрелы и выхлопы мотора, раскручивается винт, и нелепое сооружение в виде гигантской стрекозы улетает обратно в Чокурдах.

Итак, наконец мы в лагере. Он устроен на левом берегу Берелеха в редком лиственничном лесочке: две больших и три малых палатки, посередине досчатый стол со скамьями. Нас, вновь прибывших — двоих из Ленинграда, двоих из Якутска и троих из Магадана, — разводят по палаткам, потом усаживают за стол, угощают гусятиной и ухой из сигов, показывают дальний участок яра, где виднеются какие-то серые бревешки — россыпь костей мамонтов.

На следующий день утром после короткого совещания мы отправляемся на вековечный мамонтовый покой. Идем по отмывкам берега под крутым яром метров двадцати высотой. Яр увенчан тающим краем льда и буграми — байджерахами, сложенными пылеватыми суглинками. Через километр показалась обширная россыпь огромных серых костей — длинных, плоских, коротких. Они высовываются из темного сырого грунта посередине склона яра. Сползая к воде по слабо задернованному склону, кости образовали косу — мысок, защищающий берег от размыва. Их тысячи, россыпь тянется по берегу метров на двести и уходит в воду. Противоположный, правый, берег всего в восьмидесяти метрах, низкий, намывной, за ним — непроходимая поросль ивняка. Вероятно, теперь и под теми рыхлыми отложениями залегают перемытые кости гигантов, ведь река сотни лет вгрызается в древнюю едому — заледеневший холм (рис. 30).

Как и «кто тебя усеял мертвыми костями», мутный Верелех, — этот вопрос напрашивается у каждого из нас, но все молчат, подавленные увиденным. Слышно лишь стрекотание киноаппаратов, щелканье затворов фотокамер. Все это — на жужжащем фоне миллионов комаров.

Геологи пытаются наладить мотопомпу, чтобы начать размыв яра, найти труп мамонта, сделать геологический разрез.

Мне же нужно прежде всего осмыслить природу «кладбища», а для этого следует провести учет поверхностно лежащих костей, их видовой состав, скелетную принадлежность. Поэтому, оставив в стороне иные заботы, мы с Геной принимаемся за костную бухгалтерию. Ее оказалось целесообразно вести сверху по горизонтальным рядам — приступочкам склона, отмытым рекой. Мой помощник уселся на мамонтовый таз. Он завернул голову в цветастый накомарник, намазал кисти рук репудином и под диктовку ведет запись в каком-то скверном блокноте. Вокруг него крутится облачко двукрылого царства и перепархивает, охотясь, молодая плиска. Пичуга довольна: здесь можно вдоволь попировать, склевывая комарье. Она садится нам на голову, плечи, колени и кланяется, кланяется без конца. Под ногами шмыгают коренастые узкочерпные полевки, перебегая из норок в куртинках конского хвоща в завалы костей и обратно (рис. 31).

Быстро выясняется, что «кладбище» издавна привлекало многих любителей мамонтовой кости и сувениров. На костях и расщепленных трухлявых бивнях видны зарубки, затески, сделанные на пробу металлическими топорами. Тазовые кости старой слонихи послужили мишенью для стрельбы из трехлинеек. Попадались, однако, изредка и следы каких-то древних ударов, насечек, живо напомнивших порезки костей в слоях палеолитических стоянок Дона и Десны (рис. 32).

Рис. 30. Общий вид Берелехского костеносного яра. Фото Б. C. Русанова, 1965.

Вечером, обследуя береговой склон к востоку от костеносного участка, я обнаружил на верхних отмывках-приступочках несколько отщепов окремнелого сланца, обломок овального ножевидного орудия, кости зайцев, волков. Все это, очевидно, вымывалось из слоя, лежащего метра на два ниже бровки яра. Неужели это палеолит!? Если так, то значит, что много тысячелетий тому назад здесь, у кладбища мамонтов, было стойбище какого-то племени. Позднее, уже в Москве, я осмотрел у зоолога В. Е. Флинта обломок небольшого бивня, 65 мм в диаметре, с рисунком мамонта. Обломок попал к Флинту еще в 1965 г. от якутов поселка Берелех, издавна промышлявших бивни все на этом же «кладбище». На коричневой, гладкой, как бы отполированной поверхности дентина был отчетливо виден рисунок длинноногого и длиннохоботного слона с торчащими вперед небольшими бивнями и с раздраженно приподнятым хвостом. Были там видны и другие царапины, сделанные каким-то острым штифтом. После художественных упражнений бивень был, очевидно, брошен или просто оставлен на стоянке и пролежал в суглинке немало времени, прежде чем снова попал в руки других людей. Прорезки законсервировались, покрылись черной и голубой патиной — следами железисто-сероводородных отложений. Возникли, правда, и соображения о современной мистификации, но московские археологи единодушно признали древность и подлинность рисунка. Впрочем, кроме необычного для палеолита стиля, а именно карикатурно длинных ног и хобота, в этом изображении была деталь, которая выдавала все же его позднее, по сравнению со временем массовой гибели мамонтов, происхождение. При прорисовке передней ноги зверя кремневый (?) резец соскользнул и процарапал косой разлом бивня, а это уже говорило о том, что бивень был использован древним художником после того как побывал в захоронении и оказался сломан жильным льдом. Патриарх русской науки о четвертичном периоде профессор В. И. Громов предположил, что древний художник уже не застал живых мамонтов, а видел только замерзшие туши, вылезавшие из грунта, поэтому он для страховки удлинил своему мамонту ноги и хобот (рис. 33).

Рис. 31. Мы ведем учет костей. Фото А. В. Ложкина, 1970.

Целых два дня мы, не отрываясь, вели учет костей. Их число вскоре уже перевалило за три с половиной тысячи.

Кости мамонтов были самые разнокалиберные, но преимущественно они принадлежали молодым и полувзрослым животным, а также некрупным старым самкам. Об этом говорили небольшие размеры зубов и нижних челюстей. Попадались косточки совсем маленьких мамонтят, пожалуй даже утробных, без эпифизов, так и оставшихся хрящевыми. Изредка мелькала одна-другая кость лошади, бизона, северного оленя, волка, росомахи, пещерного льва, и опять шли бесконечные «мослы» мамонтов.

Рис. 32. Деталь костяной россыпи. Фото автора, 1970.

Река Берелех веками врезалась и вгрызалась в мерзлый грунт яра, и по его склону из оттаявших на солнце слоев сползали разрозненные кости погибших слонов, обрывки шкур и полусгнивших туш, ржаво-белесые стройные и изогнутые бивни. В результате в русле реки, под яром, образовалось перемытое и переотложенное «кладбище» второго порядка. Из воды мы вытаскивали тяжелыми железными граблями уже почерневшие кости и бивни.

Геологи наладили, между тем, пожарную машину и начали резать склон струями из двух брандспойтов. Судя по паспорту, наша мотопомпа может выбрасывать 800 л воды в минуту — немного меньше тонны. Это страшная сила, и шутить с брезентовыми рукавами нельзя. Упругие, как удавы, они могут сбить с ног, покалечить. Струи бьют метров на тридцать, а в упор — как ножом врезаются в оттаявший на шестьдесят сантиметров грунт склона. При уклоне около 30° яр хорошо прогрет солнцем. Местами у бровки на нем выросли пышные злаки и желтые сложноцветные высотой по пояс. Однако, встретив в талом грунте кость или лед, жесткая струя тотчас взрывается фонтаном грязных брызг. Резать и размывать грунт у себя под ногами можно только имея сноровку, в брезентовом плаще, высоких резиновых сапогах, рукавицах. Все это быстро покрывается слоем тончайшей серой грязи.

Грунт насыщен замытыми костями. Они залегают в нем в хаотическом беспорядке. Вот оттаявший слой смыт на 50 кв. м, на глубину в 60—70 см, но дальше идет мерзлая толща с дерновинами, костями и бивнями мамонтов, какими-то горизонтальными линзами и вертикальными жилами прозрачного и мутного льда. Плоские и трубчатые кости оплетены космами жестких и упругих, как проволока, мамонтовых волос. Они здесь коричневые, желтоватые и отливают на солнце теплым золотом и бронзой.

Струи воды бьют теперь в погребенную залежь мерзлого дерна и костей как в бетонную стену, рассыпаясь тысячами брызг. Они срезают словно ножом выступающие участки ребер, лопаток и черепов мамонтов, не принося реальной пользы. Лишь в одном месте, где порода несколько податливее, показывается какое-то волосатое бревно, и после боковых отмывок удается извлечь заднюю ногу мамонта с большим куском толстой кожи, в который как бы завернута голая бедренная кость. Подошва ступни мамонта округла, слегка выпукла, диаметром в 27 см, шершава, с сеткой глубоких трещин. К сожалению, при извлечении ноги три тонкие покровные пластинки копытец, или, вернее, ногтей, диаметром в 50—60 мм, незаметно отвалились и потерялись в потоках бурой грязи.

Рис. 33. Древний ли это рисунок?

Посовещавшись, наши геологи — Б. С. Русанов, О. В. Гриненко, А. В. Ложкин — решают вызвать из Якутска ученого мерзлотоведа — Е. К. Катасонова. Мы связаны слабенькой рацией с оленеводческим поселком Берелех, который находится в 50 км по прямой, и уже оттуда рация геологов передает известия в Чокурдах.

Евгений Карпович Катасонов не замедлил явиться, добравшись из поселка Берелех на моторке оленеводов. На наших размывах прибавилось ученых разговоров о «криотурбациях», «инъекционном» и «жильном» льде, «гидролакколитах», «зырянском» оледенении, «каргинском» межледниковье, «сартанском» лессе. Для обычного человека все это казалось сложнейшей тарабарщиной, но наши землеведы буквально упивались такой терминологией, как бы жонглируя ею. Для меня на береговом песке была вычерчена простейшая стратиграфическая схема — то бишь последовательное наложение земных пластов. Оказывается, что лессовидные суглинки под нашим лагерем почему-то наиболее древние — «зырянского возраста»; нижняя толща холма, подстилающая «кладбище» мамонтов, соответствует «каргинскому интерстадиалу» и сложена будто бы наносами потоков и протоков древнего Берелеха и Индигирки «в эпоху внутривюрмского потепления» — тысяч этак сорок лет назад. Слой с костями мамонтов «вероятно, относится к совсем позднему отрезку времени, что-нибудь около 15 тысяч лет назад или того менее» и т. д.

Размыв костеносного слоя, между тем, продолжается. Постепенно мы превращаемся в опытных пожарных. Каждому занятно подержать в руках брандспойт, наблюдая, как хлещущая струя врезается в оттаявший грунт, уворачиваться от взрывов грязевых фонтанов, когда она натыкается на кость или мерзлоту, вырезать водяным ножом целые комплексы вмерзших костей и клочья коричневато-золотистой шерсти. Уже отмыто десятка полтора бивней разных размеров и качества. Некоторые из них очень красивы — ржаво-коричневые с поверхности и как бы отполированные. Бивни самок слабо изогнутые и относительно тонкие — 70—80 мм диаметром у выхода из альвеолы. Выясняется, что над костеносным горизонтом на метр выше располагается слой, насыщенный растительными остатками — корнями и ветвями ив, кустарниковой ольхи.

В участке извлечения ноги начинает выявляться новое хаотическое нагромождение костей и черепов. Отмываются два черепа полувзрослых мамонтов. Они без бивней: при подвижках слоев эти тяжелые зубы[4] выскользнули из альвеол. Один из черепов лежит на правой скуле, другой поставлен на затылок между лопаткой, тазом, двумя небольшими бивнями и вертикально стоящей бедренной костью. Для того чтобы не повредить тонкие покровные кости черепов, приходится менять дальнобойный наконечник брандспойта на рассеивающий. Это сразу замедляет быстроту размыва, вернее, вообще прекращает его.

Пытаясь сохранить кости, пучки волос, черепа возможно полнее, этим участком занялся целиком я сам. Грязные ручьи обегают по вырытым струями ложбинкам, но размыв идет медленно, а тут еще сверху наползают и наползают большие оттаявшие участки дерна, забирая вновь и вновь только что отмытую стенку. Комарам, между тем, одна забота: не имея возможности пробиться под смазанную репудином сетку шляпы, они, как клопы, пробираются поодиночке за пазуху, особенно под раструбы брезентовых рукавиц, и вдруг неожиданно впиваются в запястье.

За вторым черепом мамонта из породы начинает показываться чья-то оскаленная желтоватым клыком черная морда. Еще несколько усилий, и становится ясно, что это голова огромной росомахи. Труп зверя лежит, или «сидит», на спине, зажатый между ребрами, лопатками и черепом мамонта. Передние лапы хищника одеты, как и голова, черной жесткой шерстью и молитвенно сложены накрест, как у покойника. От туловища осталась лишь голая кожа, прикрывающая скелет.

В этом месте густой завал мамонтовых костей круто обрывается и уходит куда-то вглубь склона яра. Справа, т. е. ниже по течению, этот завал граничит с мутной толщей льда, в котором обнаруживаются только единичные кости: обломок ребра, атлант молодого мамонта, а также трупик белой куропатки в летнем пере. Такой мутный и грязный лед формируется обычно в результате натеков воды — типа наледи — или из снежных надувов, а также в грунтовых трещинах. Завал из костей мамонтов образовался, вероятно, естественным порядком в результате сползания и надвига их со склона оттаявшего грунта.

Но что если этот завал — дело рук человеческих, как на стоянках каменного века в долинах Днепра, Десны и Дона!? Возникает и множество других вопросов. Откуда, например, взялась росомаха: погибла ли она в драке с волками из-за лаковых кусков замерзших мамонтов, или ее убитую заложили в костяной саркофаг первобытные охотники с обрядовой целью? Наконец, быть может, она погибла от какой-нибудь инфекции, пообедав на мамонтовом кладбище? На всякий случай, предлагаю я, полезно пригласить микробиолога взять пробы древних микробов, и мои коллеги быстро соглашаются с этим.

Нашим геологам на пятый день уже наскучила мойка косточек, и они, отобрав пробы лессов для споропыльцевого анализа, были готовы разлететься в Магадан и Якутск. Расставание не обходится без маленьких конфликтов. Каждому побывавшему здесь хочется захватить с собой сувенир, причем не какой-нибудь, а именно бивень, хотя бы и небольшой. Приходится терпеливо убеждать ученую публику, что бивни должны составлять неотъемлемую часть биологической, а не потребительской коллекции, которая должна изучаться в дальнейшем целиком, для получения соответствующих выводов. Наконец, прилетевший вертолет быстро уладил все претензии.

Итак, мы остаемся в ограниченной, но более целеустремленной партии. Мои ближайшие помощники — это Геннадий, якуты Петя Лазарев и Егор Морунов, два русских студента из Якутска и Володя — «бич» родом из Москвы, отчисленный из какой-то геофизической партии и приобщенный к Берелеху доброхотом Русановым. У нас обильные запасы продовольствия, неплохое для лета снаряжение и отличные перспективы.

Самым деятельным и толковым членом нашей экспедиции был безусловно пожилой якут Гоша — Егор Морунов. Он ни минуты не сидел без работы и умел делать в лагере все без исключения — от выпечки оладий до наладки сетей и лодочных моторов. Учитель биологии средней школы из-под Якутска Морунов был зачислен в экспедицию поваром, но вскоре резонно заявил, что не намерен все время варить уху и жарить оленятину, а хочет повышать свою квалификацию биолога.

В противоположность Егору наши студенты-рабочие оказались довольно ленивыми. Экспедиционная жизнь интересовала их с точки зрения летнего отдыха и заработка. Володя Бич, проявивший вначале большую энергию и даже техническую сметку, очень быстро утратил интерес к работе, а начал заниматься личным благоустройством в лагере и каким-то таинственным сочинительством по ночам, и, сидя на жестяной печке с блокнотом и карандашом, часами наигрывал скрипучие мелодии. По утрам после многократной побудки он появлялся из отдельной утепленной палатки сонливым и мало способным к осмысленным действиям. Молодому начальнику якутской группы Пете Лазареву было немало хлопот с этим типичным бичом.

Наши раскладки костей «по сортам» протянулись по приступочкам склона уже на сотни метров. Размывы склона брандспойтами интенсивно продолжались. Дерн также продолжал сползать на подготовленные обнажения. В вертикальной стенке теперь отчетливо виднелись два слоя. Верхний на глубине 2.5 м содержал скопление ветвей и корней кустарников, нижний на глубине 3.5 м — разломанные кости, зубы, бивни. Стекающие обратно в речку потоки прорезали по ледовым жилам узкие вертикальные колодцы и щели под нашими ногами глубиной в 5—6 м.

Передав брандспойт Володе Бичу, я полез осмотреть одно из скоплений древесного хлама в верхнем слое. Среди черных ископаемых корней тальника и камыша извивался кусок какой-то проволоки диаметром около 2 мм. Проволока была черно-бурой, как бы с изоляцией, длиною около метра, легко гнулась и в то же время слегка пружинила. Подавив изумление, я смотал ее и запихнул в карман, рассчитывая исследовать в лагере. Нужно было убедиться, что она не попала в слой по трещине, будучи смыта с верхней площадки обрыва. Там, наверху, мог когда-то располагаться бивуак какой-нибудь экспедиции. В конце рабочего дня моток был положен на скамеечку у моей палатки вместе с редкостными образцами костей. К тому моменту, когда я собирался его исследовать, он исчез, «испарился» самым таинственным образом. Такова уж судьба предметов, происходящих от неведомых пришельцев из космоса!

Наш лагерь принимал все более обжитой вид. Кругом было много прекрасного топлива в виде посохших корявых лиственниц, и дневальным не составляло труда разжечь костер. В реке и в смежных озерах жило несколько видов сигов, водились нельма, щука, чебак и чугучак. Почти ежедневно мы вынимали из сеток, установленных на соседней старице, по нескольку штук двух-трехкилограммовых чиров и пелядей. Чиры шли в уху и были хороши в слабопросоленном и провяленном виде.

Дичи в окрестностях было мало: единичные выводки белых куропаток, на озерах такие же редкие выводки морянок, морских чернетей, гусей, чернозобых гагар. Над рекой пролетали единичные чайки хохотуньи да изредка показывались стремительные с соколиным полетом поморники, пересекавшие тундру в разных направлениях. Эти океанические птицы чудесным образом меняли летом свое обычное меню из рыбок и кальмаров на ... морошку и леммингов. Каждый день точно в 16.00 через реку летала болотная сова с кормом для птенцов. Лагерную помойку регулярно посещали глупышки-кукши, да кулички и серые трясогузки спасались у палаток от преследований серых сорокопутов. Изредка здесь же крутилась и парочка ястребиных сов.

Погода становилась все неустойчивей. Уже 2 августа выпал густой мокрый снег, и затяжные моросящие дожди с западным ветром загнали комаров глубоко в их холодные убежища. Лето, практически не начавшись, кончалось, а между тем всюду под моховым и травяным покровом тундры почва оттаяла всего на 28—30 см максимум.

Прибывший из Якутска микробиолог Виктор Васильевич Корнеев вначале был несколько ошеломлен новыми объектами и обстановкой, но, сходив под проливным дождем на охоту, «нашел себя» и отобрал биопробы с кожи, с сохранившихся связок и из костного мозга мамонтов. Человек недюжинной силы, он чрезвычайно помог нам при окончании полевых работ и упаковке багажа.

С 10 августа солнце начало скрываться за дальними холмами при поразительно красочных зорях. Узкие полоски облаков близ горизонта, подсвеченные солнцем, отливали вначале расплавленным золотом, позднее постепенно переходили в пурпур, невообразимо алели в верхних участках и, наконец, теряя яркость, приобретали фиолетово-розовый оттенок. Лесотундра мрачнела, погружаясь ненадолго в сумерки. Радио предсказывало в конце августа снежные бури, и мы стали свертывать полевые работы. Нам предстояло отобрать и упаковать скелетные наборы четырех возрастных групп мамонтов — всего около полутора тысяч костей, перевезти на моторке в лагерь и перезахоронить в особом хранилище все остальные.

На опушке редколесья рядом с лагерем была вырублена яма 2×8 м, глубиной в 0.5 м. В нее-то дружными усилиями и было заложено более 5 тысяч костей мамонтов. Сверху мы прикрыли их лапником и дерном, в консервной банке оставили пояснительную памятную записку.

Вызванный по рации вертолет увез 16 августа Петра Лазарева и Володю Бича с первой партией тяжелых ящиков. Еще два рейса МИ-4 позволили перебросить весь лагерный багаж в Чокурдах. Там, в аэропорту, мы вели еще два дня упаковку груза для спецрейса АН-10 на Якутск. Наконец, распрощавшись с якутянами, мы с Геной взошли на борт ИЛ-48, улетавшего в Ленинград. Перевозка наших сборов из Якутска была осуществлена Петром Лазаревым на автомашинах по зимнему тракту на Сковородино, а затем товаробагажом по железной дороге в Ленинград. Описание этого опасного автопутешествия через заледенелые горные перевалы могло бы занять особые страницы.

В конце июля следующего, 1971-го года с Геной Барышниковым и новым лаборантом Володей Храбрым мы снова залетели на Берелех. Надо было изучить и промерить подробнее прошлогодние сборы, оставленные в хранилище, вновь обследовать наши прошлогодние размывы. На этот раз мы были налегке, без мотопомпы и без моторки, но со своими палатками, спальными мешками и с надувной лодкой — для установки кормилиц-сетей. Работа планировалась на 10 дней, и с этим расчетом был заказан в Чокурдахе на 1 августа обратный рейс вертолета.

Анализ прошлогодних записей, между тем, показывал, что через мои руки уже четыре раза прошло при учетах и перегрузках по 8.5 тысяч костей мамонтов — всего приблизительно от 140 особей, начиная от эмбрионов и сосунков, кончая старыми мамонтихами. Вес этих 8.5 тысяч составлял примерно 8 т. Остатков других видов было немного: носорог, лошадь, бизон, северный олень, росомаха, волк, пещерный лев и заяц всего от нескольких десятков особей. Такая видовая выборочность отчетливо показывала, что в изучаемом участке существовали особые условия для гибели мамонтов, гибели, продолжавшейся много лет подряд.

Хранилище было в полном порядке и протаяло до дна. На его разгрузку и новую раскладку костей было затрачено два дня. Столько же ушло на просчеты, промеры, снятие эстампов со стертой поверхности зубов. До 30 процентов крупных костей мамонтов оказалось погрызено росомахами. Хищники настойчиво вгрызались в эпифизы, добираясь до губчатой мозговой массы.

Наши прошлогодние размывы было не узнать. Все оползло, заплыло новыми порциями дерна. Вновь вытаявших костей удалось собрать и учесть на этот раз около тысячи, примерно от 16 особей мамонтов. Если такое же число костей вытаивало ежегодно, то за сотню лет здесь могли вытаять и уйти на дно реки десятки тысяч костей — от 1600—1800 мамонтов!

По утрам нас будили гортанными криками куропатки, подлетавшие к палаткам с другого берега Берелеха. Время шло, мы уже управились с нашими планами, но вертолета не было и в помине. Правда, изредка мы слышали шум мотора, но это пролетали вдалеке машины геофизиков или пожарные патрули. Наши запасы круп и хлеба кончились, и мы перешли почти целиком на рыбное довольствие. В жаберные сетки поблизости от бивуака ловились преимущественно презренные огромные щуки — рыба, которую только в крайности едят здешние собаки. Нам больше нравились багровые чогу-чаки, проникшие в Якутию с Аляски. Впрочем, в каждую порцию ухи добавлялось на ходу несколько десятков комаров. Эти кровопийцы не затихали круглые сутки и неустанно толклись о брезент палаток, сапоги, кожу, прощупывая хоботками все что возможно. Однако в ожидании вертолета мы уже не могли ставить сетку, а на блесну у лагеря безотказно ловились только щуки, которые так надоели, что просто не шли в горло. Берелех между тем вздулся и тащил мусор. На тринадцатый день показалась моторка с тремя якутами из поселка Берелех. Их было трое бравых ребят — оленевод, моторист и охотник. Вооруженные до зубов гладкостволками, винтовками, ножами и фотоаппаратами, они рассчитывали поживиться дикими оленями, которые должны были вот-вот показаться на берегах Берелеха при осенней откочевке с морского берега в тайгу.

Отправив утром следующего дня наших гостей обратно с телеграммами «SOS» в Чокурдах и Якутск, мы снова засели за щучье филе.

Прощальное посещение «кладбища» порадовало новой находкой. Я споткнулся о копчик искривленной кости, торчавшей из грунта в участке россыпи палеолитических орудий, и вместо предполагавшегося ребра мамонта вытащил великолепный изогнутый стержень. Он был вырублен кремневыми резцами из расколотого вдоль бивня мамонта и достигал 94 см в длину, при диаметре в 25 мм. Привязанное к тяжелому древку такое орудие могло пробить грудную клетку или брюхо толстокожих (рис. 34). Здесь же был найден и новый отщеп черного окремнелого сланца. Становилось все более несомненным, что рядом с мамонтовым кладбищем была стоянка охотников каменного века. Раскапывать ее должны были якутские археологи, предупрежденные нами еще в прошлом году.

Рис. 34. Стержень (наконечник копья?) из бивня мамонта.

Археологи-то и выручили нас из Берелехского сидения. Третьего августа гул вертолетного мотора возвестил прибытие партии Института археологии Якутского филиала Академии наук. Дав коллегам подробные указания о месте необходимых раскопок, мы отбыли в Чокурдах. Предстояло еще посетить в оставшийся короткий срок места находки Христофором Стручковым остатков трупа Теректяхского мамонта на средней Индигирке и побывать у берега моря Лаптева.

Для рейса на Сутороху — километров 350 вверх по Индигирке — вскоре удалось раздобыть гидросамолет АН-2. Его скорость, около 180 км в час, была немногим больше, чем у вертолета, но зато этот час стоил в полтора раза дешевле. Итак, оставив новые образцы мамонтовых костей с Берелеха на складе аэропорта, мы летим над Индигиркой. Под нами, тысячи две метров ниже, тянутся в хаосе извилин протоки и старицы реки, вдали в обе стороны видны свинцово-сизые овалы озер. Далее к югу река обособляется все больше в единое русло, озер становится меньше, темно-зеленые островки и редкие грядки лиственничных лесочков сливаются в сплошную тайгу. На размываемых берегах реки видны колоссальные завалы древесины, свалившиеся в воду стволы лиственниц белесы, промыты и перемыты вдоль и поперек на протяжении нескольких сезонов. Видно, что подойти к воде или пройти по берегу оказывается не везде легким делом (рис. 35). Часа через два полета наш кораблик закладывает крутой вираж над каким-то поселком и скользит на мутные воды Индигирки. На берегу Суторохи нас встречает пестрая толпа якутских ребятишек, внимательно наблюдавших, как мы вылезаем со спальными мешками и рюкзаками вначале на дюралевые поплавки, а потом, по каким-то скользким бревнам, на берег. Затем, выполняя роль гидов, они ведут нас к сельсовету. Председатель — молодой якут и такой же его приятель — поселковый врач, накормив и дав нам передохнуть, соглашаются отвести нас к рыболовной стоянке Стручкова.

Две алюминиевые «казанки», снабженные двадцатисильными «Вихрями», устремили нас вниз, обратно на север. «Вихри» безусловно слишком мощны для топорной алюминиевой лодки казанского производства. Здесь, в Якутии, при неосторожном обращении с рулем или при быстром пуске они нередко переворачивают и топят в холодной воде эту лодку, а вместе с ней и подвыпивших хозяев. Сорок пять километров до рыболовной стоянки Христофора мы преодолели за час с небольшим. Стоянка была расположена на низком левом берегу за песчаной косой, напротив величественной шоколадной стены правобережного яра. Эта стена, высотой метров 30, временами блестела мерзлыми чешуйчатыми фестонами.

Рис. 35. Берега Индигирки завалены древесиной лиственницы. Фото автора, 1971.

На берегу нас встретили Петр Лазарев, двое его молодых помощников и хозяин — рыбак и охотник, якут лет сорока Христофор Стручков. Был тут и корреспондент «Известий» А. И. Менделеев. Лицо рыбака, цвета меди, приветливо улыбалось. Нас провели к избушке, устроенной на прогалине между двух гряд густейшего тала. Поставленные наклонно бревешки стен были оштукатурены серым речным илом, который потрескался на небольшие квадраты. Крыша, чуть выше головы, была плоской и прикрыта дерном. Внутри, за наклонной дверкой, обитой шкурой, было почти темно и маленькое оконце освещало лишь низкие нары по стенкам, устланные оленьими шкурами. В сторонке стояли жердяные вешала для капроновых сетей и располагались собачьи привязи. За следующей грядкой тальника виднелся деревянный сруб вертикального лаза в глубокий новый погреб для хранения рыбы.

Втыкая в землю железную трость, Христофор показал нам, что песчаный речной нанос оттаял за лето на 120—130 см, и пожаловался, что на дне нового погреба гаснет свеча — очевидно, там скапливается какой-то газ. Особую его обиду вызывала, понятно, затрата двухлетнего каторжного труда на рубку мерзлого и твердого, как камень, подземного грунта кайлой. Невдалеке среди низких кустиков ивняка виднелась несложная бревенчатая ловушка на манер гильотины — кулема на медведя. Свидетельством появления топтыгиных у старого рыбного погреба были две заскорузлые звериные головы, подвешенные к стволу лиственницы. Пока мы ставили на прогалине свою большую палатку и готовили ложа из ветвей, поспела великолепная уха из свежих омулей и нельмы. Она вскоре создала у нас полную убежденность в гастрономическом процветании всего человечества. В заключение на зрительный десерт из запасного старого погреба была извлечена 22-килограммовая замороженная белорыбица, которая в разных ракурсах на руках двух парней испытала обзор нескольких объективов.

Христофор неторопливо рассказал нам об истории своей находки трупа мамонта и продемонстрировал собранные им зубы мамонтов, роговые чехлы бизонов. Посматривая на восьмиметровую стену густейшей чащи зеленого тальника, я не мог отделаться от мысли, что из нее вот-вот может высунуться волосатый хобот и туша живого жирующего мамонта. Ведь именно в таких чащах и кормились когда-то эти слоны.

Наутро мы перебрались в моторке рыбаков на правый берег Индигирки под мерзлую стену яра. Сегодня, при ином освещении, она была коричнево-фиолетовой. Ее нависающие выступы с чешуйчатым рельефом поразительно напоминали какие-то фантастические изваяния древнего Египта или Вавилона (рис. 36).

Нагрузившись рюкзаками и спальными мешками, мы углубились в лиственничную тайгу. Чаща стройных серых стволиков, слегка опушенных нежной салатной зеленью, чаровала здесь необычным первобытным покоем. На моховых кочках пламенели грозди брусники, а местами виднелись сизые кустики и ягоды гоноболи. Из грибов попадались только большие красноватые маслята и сыроежки.

Рис. 36. Мерзлая толща берега Индигирки была местами причудлива. Фото автора, 1971.

Поход через эту чащу по склонам холмов и отчаянная борьба с запоздалым комарьем на протяжении двух километров закончились в ручьевой долинке с диким болотным кустарником. Здесь-то и протекала речка Теректях со своими неглубокими омутами и галечниковыми перекатами. В ее струях бродили бурые хариусы, по отпескам перепархивали, касаясь крыльями воды, кулички перевозчики и изредка пролетала стайка чирят да одиночные гагары.

Скелет мамонта был прикрыт бревенчатым щитом и присыпан землей от размораживания. Он был с обрывками связок, шкуры и кусками разложившегося мяса и залегал в нижней трети мерзлой толщи высокой гряды суглинков и супесей, подрезанной речкой. Его горизонтальное положение на левом боку, завернутый на голову обрывок шкуры не оставляли сомнений в том, что труп был когда-то замыт течением в древнем лессовидном аллювии. Отложения эти были значительно более грубого состава, чем на Берелехе. Как потом выяснилось по анализу радиоуглерода в коже, этот мамонт погиб около 44 тысяч лет тому назад. В трех метрах от скелета мы пробили геологическую канавку через всю восьмиметровую толщу обрыва и отмыли на ситах пробы породы через каждые полметра. В остатке неизменно обнаруживалось обилие растительного хлама — детрита, состоящего из мелких обломков веточек и корней ольхи, ивы, чешуек шишек и коры лиственницы, сухих стебельков злаков и осок. Там же мелькали блестки обломков надкрыльев мелких жужелиц и долгоносиков, продолговатые экскременты полевок и леммингов. В целом это очень напоминало примывки и намывки разного мусора, которые остаются на отмелях и в низкой пойме после каждого спада полой воды.

На полметра ниже уровня залегания мамонта в нашем разрезе попался крестец другого небольшого слона, лежавший почти горизонтально с наклоном в сторону русла современной речки. Часть костей конечностей мамонта с серыми измочаленными связками уже находилась в палаточном лагере. Эти кости издавали аромат старой помойки, но бывшие с нами молодые собачонки постоянно соблазнялись такой закуской и пытались обгрызать и растаскивать светло-желтые мослы. В омутах и на перекатах ребята собрали еще несколько разрозненных костей других мамонтов, лошадей, северных оленей и бизонов. Особенно эффектно выглядел один бивень мамонта и футляр тонкого рога старой бизонки, судя по перехватным кольцам беременностей, рожавшей раз 10! Бизонка померла на 14-м или 15-м году жизни (рис. 37).

Не дождавшись в этот раз прилета Б. С. Русанова с мотопомпой для размыва скелета и его извлечения, мы проделали обратный путь до Суторохи на моторке сельсовета и на следующий день улетели в Чокурдах с попутным гидросамолетом.

Здесь в аэропорту нас ждали новости. Оказалось, что на Беречех вот-вот улетает вертолет, заказанный археологами, и нас потянуло еще раз заглянуть на великий погост, а попутно захватить с одного из озер череп и бивень мамонта. О них нам рассказал гостивший в Берелехском лагере маленький моторист. Оставив Геннадия в Чокурдахе, мы с Володей снова лезем в кабину вертолета. Быстро прикидываем с командиром местонахождение на карте озера с новым черепом, и пилоты поднимают в воздух свой корабль.

Рис. 37. Петр Лазарев на Теректяхе. Этот бивень весит 54 кг. Фото автора, 1971.

Через полчаса чокурдахский вертолетный ас, пилот 1-го класса Басов, выводит вертолет к продолговатому озеру. На воде видны разбегающиеся в панике гуси-гуменники. Аппарат идет так низко над водой, что вертикальный воздушный поток образует по ходу вдавленную ложбину на воде и сильную рябь. Вот корабль заворачивает вдоль берега и склона едомы с рваными глыбами оползающего дерна и карликовых лиственниц. На берегу мелькают большой мамонтовый бивень и какие-то кости, в воде лежит огромный череп. Воздушный корабль послушно зависает на одном месте. Бортмеханик приглашает меня на алюминиевую лесенку в пилотную рубку. Там, артистически орудуя какой-то ручкой, похожей на рычаг скоростей старых автомобилей, Басов опускает корабль над водой, упирая левое колесо в край береговой глыбы оползня. Володя с радистом уже там, на земле, вот они втолкнули бивень и несколько трубчатых костей мамонтов и бизонов в кабину и возятся с черепом, пытаясь взвалить его на кронштейн колеса. Мы с бортмехаником приходим им на помощь — и скользкая от лессовой грязи замшелая голова весом в четверть тонны уже покачивается на гофрированной резине пола.

В порыве энтузиазма я выпрыгиваю из кабины, чтобы осмотреть береговую кромку, забыв при этом о воздушном винте. Навстречу летят грязные брызги, мощная струя воздуха прижимает меня к земле. Концы бешено вращающихся лопастей винта едва не касаются ближайших кустов на склоне. Хотелось бы осмотреть все подробнее, но уж очень не любят вертолетчики лишний раз садиться и глушить мотор. Инстинктивно нагибаясь, бежим с Володей вдоль кромки воды обратно и ныряем в кабину. Корабль отрывается от глыбы дерна и вновь несется вперед на Берелех. Через несколько минут мелькают знакомые извивы кофейной гущи реки и появляется мамонтовый яр. Однако там безлюдно — ни палаток, ни археологов. Сделав вираж над археологическим раскопом, берем курс на поселок Берелех и с бреющего полета садимся у небольшого озерца, где только что приводнился АН-2. В него грузятся археологи.

Как оказалось, закончив разведку и исчерпав запас продуктов, археологи, подобно нам, потеряли надежду на прилет заказанного вертолета. Поэтому двое из них отправились в тяжелый поход вниз по берегу реки и, раздобыв в поселке моторную лодку, вывезли в день нашего прилета всю группу и экспедиционное имущество. Археологи поработали успешно: они обнаружили на глубине 2.5 м от бровки яра остроконечники, скребки, подвеску из нефрита, отщепы, множество костей белых куропаток и зайца беляка.

* * *

Наши полевые работы 1971 г. подходили к концу, и зимой предстояли новые лабораторные анализы и подсчеты. Выяснилось, что возрастной состав берелехских мамонтов и мамонтов из стоянок позднего каменного века на Русской равнине был очень схож. Получало, как будто, новые подтверждения предположение о том, что на Берелехе, как на Десне и на Дону, «кладбище» мамонтов образовалось при участии первобытных охотников — было результатом приноса костей на стоянку и частично их массовых охот. Но как представить и описать подобную охоту?! Ведь при помощи копий и кремневых ножей можно было убить и разделать на месте от силы одного, двух, трех мамонтов. Может быть древние берелехцы истребляли мамонтов, загоняя их в болото, как это описано у Хаггарда при охоте на слонов в Южной Африке?! Или загоняли их, как коров, на непрочный лед реки, озера, а потом вылавливали утонувших зверей? Наконец, может быть, ловили мамонтов, загоняя их на замаскированные трещины, промоины в грунтовом льду? Все это были только предположения.

* * *

По поводу гибели и сохранения тысячелетиями мороженых трупов мамонтов и носорогов высказывалось много соображений и более или менее стройных гипотез. Большинство из них представляет теперь уже лишь пример курьезных кабинетных домыслов или просто архивный интерес. Существовало, например, мнение, что трупы мамонтов — это остатки боевых слонов великих полководцев древности, что они были принесены с юга реками и потом замерзли, что эти звери гибли на месте от бурь и снегопадов или вязли в болотах и озерах, и т. д. Впрочем, совсем недавно возродилась гипотеза о том, что мамонты были вынесены на север из теплых степей Монголии гигантской волной, возникшей от удара астероида в область Тихого океана и прокатившейся через Гималаи (!). Это новый вариант старой гипотезы академика А. Миддендорфа.

Еще в 1901 г. зоолог О. Ф. Герц, копавший Березовского мамонта, обоснованно предположил, что зверь провалился в промоину в толще льда — «глетчера», присыпанного сверху землей и щебнем. При падении зверь сломал кости таза и замерз в ледяной могиле, а позднее был замыт и засыпан грунтом. Через 50 лет геолог А. И. Гусев, наблюдая коварные промоины в грунтовом и наледном льду в участках байджерахов и в долинах рек, утверждал, что провалы зверей в такие ловушки и захоронения их там были вполне закономерны. Другие геологи, например И. П. Толмачев, С. Ф. Биске, осматривавшие место гибели Березовского мамонта, пришли к заключению, что зверь сорвался с подмытого обрыва берега и был погребен в толще оползня. Биске даже изобразил такие воззрения в схематичных рисунках. Между тем представления Герца и Гусева получили в наши дни реальное подтверждение.

При размыве Берелехского мамонтова «кладбища» в 1970 г. узкие промоины в жильном льде образовывались у нас под ногами на склоне яра левого берега. Грязная вода, стекая вниз из-под струй двух брандспойтов, промывала прежде по склону глубокие ровики, а потом и вертикальные колодцы глубиной в 5—6 м. Колодцы эти были шириной 15—20 см, с очень прочными ледяными стенками, и мы не испытывали больших опасений в отношении попадания и консервации в них кого-либо из нас.

Но естественные промоины бывают все же действительно опасны. Вот, что писал магаданский географ-мерзлотовед С. В. Томирдиаро (1972, с. 117): «Караван из нескольких вьючных лошадей пробирался по участку Омолоно-Анюйской лессово-ледовой равнины. На берегу р. Молонги в лесу появились термокарстовые провалы и воронки, на которые вначале никто не обратил внимания. И вдруг передняя лошадь исчезла под землей, за ней в возникший провал рухнула и вторая, шедшая в поводу лошадь. Подбежавшие геологи увидели, что под тонким слоем дернины в обе стороны уходил обширный подземный туннель с ледяными стенками. Небольшой лесной ручеек нащупал и размыл мощную ледяную жилу, а покрывавший ее мохово-дерновый чехол повис над туннелем, образовав природную „волчью яму“. В этой ледяной яме и пришлось оставить погибших лошадей. Несомненно, что их трупы быстро замерзли и остались в характерных „стоячих“ или „сидячих“ позах».

Сходные происшествия могли, конечно, случаться и в стародавние времена. Представим себе стадо волосатых гигантов, мирно пасущееся на сочном разнотравье в долине небольшой реки.

Вот звери насытились и, потоптавшись около вожака — старой мамонтихи, — поплелись плотной колышащейся громадой, подобно возам с бурым сеном, в ближайший распадок. Их путь пролегал по бровке речной террасы, где уже набили тропу легконогие северные олени. В одном месте вожатая почувствовала впереди что-то неладное и приостановилась. Но сзади вырвался вперед резвый мамонтенок, нетерпеливый и беззаботный. За ним устремилась пожилая тяжеловесная мамаша, рассчитывая дать наглядный урок послушания. Глухой треск — и волосатая туша мамонтихи осела, рухнув вместе с кусками обвисшего дерна в какой-то провал. Несколько мгновений она еще удерживалась передними ногами на краю мерзлого грунта, судорожно срывая оттаявший дерн извивающейся змеей хобота. Потом, горестно рыкнув, она исчезла в щели. Все стадо сгрудилось, издавая трубные звуки тревоги. Пробуя ногами грунт, две старые мамонтихи ощупывали края провала. Где-то в глубине некоторое время слышались глухие всплески, рев и возня, потом все смолкло. Нервно взмахивая хоботами и хвостами, стадо обходило роковое место, выстроившись цепочкой и следуя за вожаком...

Такие идеальные и в общем-то очень редкие случаи гибели животных и консервации их трупов, конечно, не могут объяснить вымирания плейстоценовых млекопитающих, как это пытаются иногда представить некоторые популяризаторы.

Известный географ-мерзлотовед А. И. Попов, участвовавший в 1946 г. в раскопках скелета Таймырского мамонта, высказал соображение о том, что целый труп мамонта может сохраниться лишь как большая редкость. На основе своих наблюдений в долинах якутских рек Попов пришел к убеждению, что жильный лед образуется в результате затекания полой воды в морозобойные полигональные трещины. Правда, это соображение высказал еще в прошлом столетии доктор Бунге, но теперь оно было обосновано специальными наблюдениями. Образуясь в трещинах, лед обжимает полигоны мерзлого грунта и выталкивает на поверхность по их окраинам характерные земляные валики. Этот процесс повторяется ежегодно, в результате чего жилы льда нарастают и сверху — «эпигенетически», и снизу. Это и есть «сингенетическая» гипотеза формирования грунтовых льдов. К мерзлым трупам мамонтов все это имеет то отношение, что, по представлениям Попова, животные, погибавшие от каких-либо причин, имели, якобы, шанс частично захорониться только в том случае, если попадали на описанную полигональную решетку в пойме реки. В этом случае труп зверя постепенно погребался в валиках грунта, выжатого на поверхность жильным льдом, и в свежих наносах аллювия. При таком способе, естественно, сохранялись лишь ткани бока, лежавшего на земле.

Между тем простейшие наблюдения в поймах рек над поведением плавника и трупами животных и людей показывают, что все плавающие предметы по спаде паводка оседают на ровных участках наволоков редко и случайно. Их концентрация происходит под действием течения и волн в устьевых участках оврагов, в заводях и старицах, в береговой «гребенке» ивняка и редко на отмелях. Поэтому «притягивать» труп мамонта к полигональной решетке пойменных участков нет нужды. Способ захоронения бока мамонта, предложенный Поповым, может относиться лишь к единичным животным, случайно погибшим именно на участке полигонов поймы. Чтобы исключить вероятность сноса такого трупа полой водой, следует предположить, что туша должна предварительно разложиться или примерзнуть к грунту.

Американский журналист Чарльз Дигби, посетивший Якутию в начале века, полагал, что мамонты были переловлены первобытными охотниками при помощи волчьих ям. Остается только пожалеть, что он не попытался вырыть сам хотя бы одну такую ямку в мерзлом грунте якутских равнин при помощи кремневых кайлушек и топоров.

Раскапывая туши двух мамонтов, геолог К. А. Воллосович пришел к заключению, что молодой Сангаюряхский мамонт погиб, завязнув на илистом берегу реки Санга-Юрях (к югу от мыса Святой Нос) и, упав на бок, был перекрыт оползнем берегового обрыва. Второй экземпляр — взрослый мамонт с острова Большой Ляховский, по мнению этого автора, погиб под скоротечным оползнем склона холма. По этому поводу можно представить такую картину.

Стадо мамонтов паслось на молодой траве у подножья задернованного склона горы далеко за Полярным кругом. Внимание полувзрослого слона с блестящими, но еще недлинными бивнями привлекли кустики особенно пышной зелени, расположенные выше на неровностях склона. Тяжелые волосатые ноги захлюпали вверх, выжимая жидкую грязь. Из отверстий старых лемминговых нор журча побежали вниз струйки воды, но мамонт не обратил на это внимания. Захватив хоботом лакомый пучок, зверь потянул его на себя. В то же мгновение как будто гигантский Невидимка открыл паровой клапан или нажал на спусковой крючок; склон всхлипнул, раздался глухой свист, и перед мамонтом на какую-то долю секунды вздыбились грязные дерновины. Сверху, набирая скорость, устремилась тысячетонная громада зелено-бурого оползня. Мамонт сделал молниеносный разворот, но в тот же миг был сбит с ног и увлечен в гуще грязи и дерна к подножию холма. Там, придавленные валом, остались также зазевавшаяся мамонтиха с подсосным малышом.

На дне низины пятились, гневно трубя и натопорщив мохнатые уши, старые самцы и пожилые самки. Немного погодя бурокоричневые копны их тел колыхались на иноходи, удаляясь от коварного места.

Хорошо обоснованные взгляды на характер гибели мамонтов на севере Сибири высказывал украинский академик И. Г. Пидопличко (1951), утверждая, что звери гибли в сезоны кочевок с севера на юг, застигнутые ранними снегопадами. Об условиях погребения мерзлых туш этот автор не писал.

Наконец, ихтиолог Г. У. Линдберг (1972), развивающий теорию многократных гигантских колебаний уровня Океана, предположил, что мамонты погибали на Новосибирских островах от голода, отрезанные от материка наступавшим морем. Как и где сохранялись туши древних дистрофиков, Линдберг не имел представления. Однако и море в гибели мамонтов было неповинно, так как их туши и кости на Новосибирских островах захоронены в слоях эпохи существования обширной Берингийской суши, т. е. животные умирали и захоронялись еще в то время, когда острова составляли одно целое с материком.

В превосходной книжке «В мире льда» Джемс Дайсон (1966, с. 138) убедительно писал: «Почти все остатки мамонтов найдены в песках и глинах, отложенных реками или грязевыми потоками, и чаще всего — на бывших речных поймах. Возможно, что старые, больные или раненые животные искали в пойменных трясинах и болотах уединения или убежища от волков, и многие здесь издохли и утонули. Во время последующих паводков туши некоторых животных оказались погребенными в иле, отложенном разлившейся рекой; иные, вероятно, были отнесены течением в дельту, где тоже частично или полностью были захоронены в аллювиальных отложениях. Наконец, мамонты могли увязнуть и в топкой грязи, стекавшей с близлежащих склонов... Погребенные под тонким покровом намытого водой или нанесенного ветром материала, они могли сохраниться и до зимних морозов, которые „законсервировали“ их еще надежнее... Даже те мамонты, которые не оказались засыпанными сразу после смерти, вероятно, не успели до наступления зимних морозов подвергнуться сколько-нибудь значительному разложению. Следующее весеннее половодье частично или полностью закрывало их новым слоем осадков. Песок, привносимый ветром с быстро сохнущей поймы реки, тоже мог участвовать в захоронении. Затем вечная мерзлота, проникнув снизу во вновь образованные отложения, обеспечила сохранность трупа, по крайней мере той его части, которая попала в сферу ее действия... Судя по остаткам пищи, извлеченным из желудков некоторых мамонтов, особенно Березовского, многие из этих древних животных погибли неожиданно — или утонув, или застигнутые оползнем, или даже в схватке с какими-нибудь врагами... Неизбежно вытекает вывод, что мамонты жили в среде, не намного отличавшейся от современной. Очевидно также, что им не обязательно было замерзать сразу после смерти, чтобы сохраниться в тех условиях, в каких они найдены сегодня. И нет нужды придумывать для объяснения причин сохранности трупов животных такие небылицы, как быстрое похолодание климата».

Эти вполне здравые рассуждения крупного специалиста по гляциологии можно лишь немного поправить и дополнить. Я уже указывал, что именно поймы с их зарослями ивы были наиболее привлекательны для мамонтов и именно в поймах и у русел рек они подвергались наибольшим опасностям и возможностям законсервироваться. С берегов рек в тундру северной Якутии несло и несет не песок, а тончайший ил, лессовидную пыль, но на Таймыре за зиму действительно оседает в тундре слой песка в 2—3 мм.

Было полезно послушать и современных местных специалистов географов-мерзлотоведов и геологов. Первооткрыватель якутских лессов Б. С. Русанов предположил, что «стадо мамонтов было засыпано на Берелехе лессовой пылью», подобно тому как все живое и мертвое было засыпано пеплом в Помпее и Геркулануме. При этом им игнорировался тот факт, что «кладбищенская» фация Берелеха представлена пойменными илами, а не эоловым лессом. После нашего открытия на Берелехе палеолитической стоянки Русанов стал утверждать (Шандринский мамонт. Новосибирск, 1974), что эти завалы костей устроены первобытными охотниками, а целая задняя нога «была спрятана в вырытом леднике (!) про запас». Рыбак X. Стручков такой ледник для хранения рыбы вырубал на берегу Индигирки стальной кайлой три года!

Географ-мерзлотовед С. В. Томирдиаро представлял себе дело (в беседе) иначе: «В конце ледниковой эпохи раскрутило Ледовитый бассейн, начались циклоны, и снежная буря засыпала стадо мамонтов». Звери де прижимались друг к другу, собирались в кучу, мамонтята залезали под маток, потом «трупы были засыпаны валиками грунта, выжатого ледяными клиньями».

В печатных работах Савелий Владимирович высказывал, впрочем, более обоснованные представления о том, что мамонты погибали от коренной перестройки ландшафтов в теплую послеледниковую эпоху. Холодная, но кормная тундростепь, присыпавшаяся лессовой пылью, превращалась из-за наступления влажного климата с пасмурными погодами в замшелую и заозеренную тундру, которая уже не могла кормить этих зверей. С такой трактовкой нельзя не согласиться.

Разгадку «мамонтовых могил» и Берелехского «кладбища» мне следовало все же искать самому в современном ландшафте тундры, лесотундры и тайги — в районах вечномерзлых грунтов. Если мамонты действительно гибли от размораживания и «заозеривания» тундростепи, то в первую очередь надо было проверить гипотезу увязания зверей в страшных сибирских «няшах» — оттаявших участках болот.

Подтянув голенища высоких резиновых сапогов, я залезал в потоки жидкого грунта, расплавленного июльским солнцем на склонах едом, заходил на заиленные берега полустоячих протоков и берегов озер, в устья ручьев, притоков Индигирки, и под обрывы подмываемых ею лессовых толщ — туда, где вытаивали массивные жилы льда. Ничего страшного обнаружить не удалось. Ноги, правда, уходили местами на 40—50 см в вязкий ил, но затем подошва всегда находила прочную мерзлую опору. При наличии палки обычно удавалось выбраться из ила без посторонней помощи и моральных потрясений. Было неоднократно замечено, что через такие же илистые участки без особого труда проходили и проходят северные олени и даже лоси. Пересекая на наших глазах заиленный берег Берелеха и реку, лосиха с лосенком чувствовала себя вполне уверенно.

Иначе дело обстояло в некоторых озерах. Под стоячей толщей воды в них образуется так называемый талик — расплавленная толща ила в полувзвешенном состоянии. Жердь в три-четыре метра легко уходит в него у берега, не встречая опоры. Спускаться в такие озера я просто не решался, так как вода в 7—8° С не манила для купанья. В Чокурдахе нам рассказывали, что однажды вездеход геологической партии неожиданно провалился и затонул, пересекая узкий перешеек — дефиле — между двумя озерами. Оказалось, что вода, подмыв мерзлый грунт с двух сторон, оставила на поверхности только коварную перемычку. Не погибали ли иногда так же и мамонты?!

Наконец, в августе 1972 г. с Володей Храбрым и Ирой Кузьминой я добрался на самолете из Тикси до побережья пролива Лаптева под классические береговые обрывы Ойагосского яра, описанные еще в прошлом столетии доктором Бунге и бароном Толем. Стена величественных вертикальных обрывов лессовидных суглинков, высотой в 40—50 м, тянется здесь на две сотни километров к востоку от мыса Святой Нос. При нагонных и отгонных ветрах, приливах и отливах море то подмывает эту стену, то отступает на несколько сот метров, обнажая плоское илистое дно. И тогда видно, что на дне местами торчат то стержни рогов бизона, то череп овцебыка, то бивень мамонта.

Наше быстролетное передвижение в этих краях, вероятно, слабо напоминало героику дней великих арктических путешественников. Комфортабельно обосновавшись на полярной станции Святой Нос, мы путешествовали далее на восток на тракторе, с багажом и палаткой. В обрыве яра мы собрали несколько огромных бивней, которые транспортировали к лагерю на надувной лодке, лавируя между осевших льдин.

В июле по ущельям, небольшим распадкам сотни и тысячи диких оленей сбегают к морю из тундры, спасаясь от комаров и оводов периодическим купаньем в ледяной воде. Проплывая на лодочке в полукилометре от берега, я видел отпечатки копыт оленей на глубине до одного метра. Перемытый морем на береговой отмели ил оказался достаточно плотным и твердым не только для человека и оленя, но даже для вездехода. Самой вязкой и глубокой оказалась полоска жидкого ила, еще не переработанного морем, шириной 15—20 м под стенкой обрыва. Труп завязшего оленя был обнаружен, однако, не здесь, а в русле илистого ручья, протекавшего в одном из глубоких и узких оврагов. Подранок или больной зверь, спустившись в распадок, уже не имел сил выбраться из него. Становилось все более ясным, что массовой гибели слонов и копытных вследствие «увязания в болотах тундры» не было ни в нашу эпоху, ни тем более в ледниковую, когда оттайка грунтов была еще менее значительной. Опасные няши встречаются теперь где-то южнее в зоне тайги и имеют сугубо местное значение.

* * *

Итак, для нас стало очевидным, что массовость и скученность жертв Берелеха никак нельзя объяснить ни одним из имеющихся умозрительных соображений и результатами наших наблюдений над вязкостью расплавленных грунтов. Не вяжутся они и с фактами находок в лессе водоразделов рассеянных захоронений костяков животных мамонтовой фауны: лошадей, носорогов, мамонтов, северных оленей, овцебыков, бизонов, сайгаков. Было уже ясно, что в эпоху образования типичных, не перемытых реками и озерами сартанских лессов животные погибали естественным порядком и постепенно — от старости, болезней, снежных бурь и голодовок, а костяки их погребались в надувах лессовой пыли и так замерзали на тысячелетия. Эти скелеты и единичные кости были разбросаны на больших пространствах.

При изучении разреза берега Берелеха с его мамонтовым «кладбищем» были получены иные неоспоримые факты.

Этот участок яра, протяженностью около 100—120 м, выделялся черно-бурой окраской, резко отличной от глинисто-пепельных слоев смежной лессовой толщи. В отмытых пробах детрита из слоя с корнями и ветвями ивы на глубине 2.5 м от бровки под сильной лупой было видно обилие мелких обломков веточек, корней и корневищ кустарников и травянистых растений, надкрылий жуков — жужелиц, долгоносиков, трупоедов; попадались и единичные экскременты леммингов. Это была типичная намывка, нанос поймы. Корни и ветви из этого слоя датировались по радиоуглероду X. А. Арслановым (Ленинградский университет) цифрой 11 830 лет. Слой с костями и шерстью мамонтов на глубине 3.5 м оказался переполнен побегами водяных мхов и чешуей частиковых рыб, особенно сибирской плотвы — чебака. Бивень одного из мамонтов дал дату 12 240 лет. Все это указывает, что современный Берелех перерезал замытую древнюю старицу, вероятно, свою же собственную. Это староречье 12 тысяч лет тому назад и было массовой могилой носоруких.

При жировках в долине древнего Берелеха отдельные группы мамонтов, вероятно, застигались внезапными наводнениями летом или гибли в крошеве льдин, проваливаясь в майны при переходах по непрочному льду осенью и весной. Ведь во время миграций даже самые крупные животные бывают поразительно беспечны. В верховьях Печоры при кочевке на юг почти ежегодно гибнет, проваливаясь под лед, до двухсот лосей. Гибель десятков и сотен кабанов, косуль, оленей при больших наводнениях на Дунае, Кубани, Куре, Рионе и на реках Приморья — Уссури и Сучане — бывает почти ежегодно. Трупы утопших зверей забиваются течением в староречья. В Арктике наводнения представляли всегда еще большую опасность. В ледяной воде арктических рек смерть животных была более скоротечной и безусловной. Зная это, охотники могли ежегодно загонять мамонтов на лед.

Старица пра-Берелеха могла принимать десятки и сотни лет подряд все новые и новые жертвы, которые затаскивало в нее течением. Зимами пойменное озеро частично обсыхало и обнажившиеся туши и костяки мохнатых гигантов с обрывками полусгнивших толстых шкур заносило снегом под склоном берега. Сюда, привлекаемые зловонием, брели в стужу росомахи и волки. Временами они устраивали дикие свалки за обладание вырытой из-под снега лакомой костью. Первобытные кочевые охотники располагались на берегу староречья, ставили здесь хижины. Они выламывали из черепов бивни для своих хозяйственных нужд. В конце концов старица и скопище трупов в ней были перекрыты наносами, которые испытали сплошное промерзание, развитие линз инъекционного льда и маломощных ледовых жил, частичное оползание слоев. Все это разобщило многие кости, разломало бивни и черепа, перемешало их с ископаемым дерном.

Было трудно определить, много ли еще остатков мамонтов покоится в нетронутой ископаемой толще пра-Берелеха и сколько их уже поглотила, перемыла и снова захоронила на своем дне современная река. Мы организовали в 1980 г. раскопки береговых байджерахов и драгирование дна реки, пытаясь оконтурить костеносную площадь. Оказалось, «кладбище» уже истощилось. С уверенностью можно сказать лишь, что число жертв достигало нескольких сот голов. Очевидно, при исследовании «кладбищ» и палеолитических стоянок типа Берелеха имеются основания обнаружить там и более или менее сохранившиеся трупы. «Кладбища» подобного типа, однако, крайне редки.

Другой, пожалуй более важный вопрос — это значение описанных типов гибели мамонтов для вымирания вида. Очень сомнительно, что наводнения, провалы под лед, в ледовые трещины, увязания в няшах, охоты первобытного человека, похолодания и потепления, действуя в отдельности, могли привести к полному вымиранию это превосходное животное. Ведь мамонты жили на огромной территории Евразии и Северной Америки — от Лондона до Нью-Йорка и от среднеазиатских пустынь до берегов Ледовитого океана,— в разных климатах и ландшафтах, Практически не имея врагов, кроме человека. Проникали они на Британские острова, на остров Сахалин, на Хоккайдо, в Скандинавию и на Кавказ. Были, значит, уголки планеты, где мохнатые гиганты могли бы уцелеть и до исторической эпохи. Однако этого, по-видимому, не произошло. Их остатков моложе 9—12 тысяч лет мы пока не знаем.

Из современных наблюдений над исчезающими и редкими видами животных нам известно, что процесс их вымирания обычно начинался с пониженной плодовитости, рождения преимущественно самцов, замедленного темпа размножения. На Берелехе гибли преимущественно самки (60%), но это могло быть связано с особыми формами поведения и местными условиями гибели. Наоборот, по архивным данным и фотографиям в старых публикациях, при заготовках мамонтовой кости всегда преобладали бивни самцов. Неясно, следствием чего это было: малой ценности тонких бивней самок и отсутствием их промышленного сбора или большим преобладанием самцов в популяциях на последнем жизненном этапе вида? В коллекциях музеев на 9 известных мне скелетов самцов имеется только 1 скелет самки (Новосибирский краеведческий музей). Аналогичная картина резкого преобладания черепов самцов наблюдается и в коллекциях черепов первобытных бизонов.

Как бы то ни было, современная биологическая наука признает ведущее значение для вымирания видов комплекс влияний внешней среды. Упомянутый климатический рубеж в конце последней ледниковой эпохи — 9—12 тысячелетий тому назад — ознаменовался серией очень резких температурных колебаний, зловеще сказавшихся на животном мире средних и северных широт. В этих условиях развитие признаков крайней специализации к сухому холоду оказалось эволюционным тупиком и привело к вымиранию не только мамонтов, но и некоторых его «спутников» — волосатого носорога, овцебыка, пещерного льва. Первобытные охотники, проникавшие всюду со своими копьями, луками и огнем, только ускорили этот роковой процесс.

* * *

В новейшее время некоторые цитологи и генетики, увлекшись рассказами о якобы поразительной свежести мороженых тканей мамонтов, лелеют мечту об их оживлении. А затем — велик Аллах (!) — они надеются, подсадив геном мамонта индийскому слону, развести и полумохнатых гибридов...

К сожалению, здесь пока еще много обывательских представлений и домыслов, подогреваемых газетными корреспонденциями. Клетки тканей мамонтов, даже выглядевших исключительно «свежими», при микроскопическом исследовании оказывались неизменно разрушенными, не содержащими ядер. Ведь замерзание туш мамонтов, даже погибших зимой, шло относительно медленно, а весною и летом они обычно оттаивали до того, как перекрывались наносами и замерзали на тысячелетия.

В заключительной главе автору хочется поделиться своим опытом в части обсуждения особенностей ископаемых костей, их характерных признаков. Предположим, что вид животного определен по кусочку кости, по целому черепу или одиночному зубу, но что можно сказать дальше? Ведь один и тот же вид зверя мог существовать на протяжении всего четвертичного периода — антропогена, — почти не изменяясь или изменяясь настолько мало, что морфологические отличия трудно уловимы. Нам же необходимо уточнить эпоху, в которой жил слон, носорог или олень, остатки которых были обнаружены в слое. Для такой оценки существуют разные методы, относительные и абсолютные шкалы.

Относительная шкала может быть геологической (геоморфологической), если возраст костеносного слоя установлен по наименованию (нумерации) морских или речных террас, а также на основе петрографического состава породы. Она может быть и археологической, если возраст слоя с ископаемой костью определен по найденным там же кремневым орудиям. Эти шкалы имеют в основе то положение, что этапы, или уровни, образования террас и перестройки гидросети, так же как и этапы совершенствования техники изготовления орудий, как правило, были более или менее синхронны на больших пространствах материков.

Такая относительная шкала разработана и на палеонтологической основе. Так, каждому крупному временному этапу в пределах антропогена был свойствен свой комплекс видов и свой уровень морфологической эволюции каждого вида млекопитающего. Ископаемые растительные остатки — пыльца, споры и древесина — из костеносного слоя могут быть также приобщены для оценки относительного этапа и условий жизни зверя.

Естественно, что относительные шкалы дают только приблизительные представления об абсолютном времени — эпохе жизни погибшего животного.

Абсолютный и относительный возраст эпохи жизни погибшего зверя узнается и по самой кости, костному веществу, химическими, физическими и органолептическими методами. Все они могут давать реальные результаты только при знании условий захоронения кости и при теоретическом обосновании процесса фоссилизации.

Перекрытая минеральными и органическими осадками кость подвергается в течение времени различным воздействиям новой среды. В судьбах ископаемой кости бывают возможны четыре основных случая (рис. 38).

1. Костное вещество подверглось за тысячелетия минимальному воздействию различных факторов среды и дошло до исследователя в слабо измененном состоянии. Пример — захоронение в вечномерзлом грунте без размораживания и переотложения.

2. Костное вещество подверглось многим влияниям, например намоканию, истиранию и досталось ученому в средне измененном состоянии. Пример — захоронение в речных наносах.

3. Костное вещество подверглось наибольшему влиянию множества факторов и дошло до исследователя в сильно измененном состоянии. Пример — захоронение в делювии склона при последующем перемыве и переотложении в озерных осадках.

4. Костное вещество, подвергшееся воздействию множества факторов, нацело разрушилось, растворилось и исчезло из геологической летописи, не дойдя до исследователя.

Воздействие факторов захоронения на костное вещество называется процессом фоссилизации.

На первой стадии захоронения происходят разложение и потеря органического вещества кости — углеводов, жиров и белков. При этом костный белок — коллаген — оказывается обычно наиболее устойчивым к выщелачиванию и как бы консервируется в костном веществе. Так это бывает у костей, захороненных в аллювии, в озерных осадках и вообще при максимальной увлажненности горной породы.

На второй стадии фоссилизации либо происходит выщелачивание также и кальциевой основы кости, и тогда она нацело разрушается в породе, либо идет вторичное насыщение костного вещества минеральными солями — т. е. вторичная, или дополнительная, минерализация. Вторичная минерализация может быть механической — когда внутренние полости и гаверсовы каналы кости заполняются солями железа, марганца, кальцитом, или химической — когда сама известковая основа, растворяясь и взаимодействуя с поступающими солями, замещается, например кремнеземом.

Рис. 38. Отбирающая решетка факторов и судьбы ископаемой кости. Пояснения в тексте. Ориг.

Как правило, кости зверей антропогенового возраста подвергаются лишь обеднению органическими веществами, а также механической вторичной минерализации. Полное выщелачивание костного белка, коллагена, и химическая вторичная минерализация характерны для ископаемых костей млекопитающих третичного периода и более древних.

На эффекте постепенного обеднения ископаемой кости костным белком основан и простейший метод определения древности кости, разработанный у нас академиком И. Г. Пидопличко. Навеска размельченной кости в несколько граммов сжигается в муфельной печи при 800° С, и по зольному остатку определяется коэффициент остаточного органического вещества. Относительный или абсолютный возраст ископаемой кости узнается вслед затем по шкалам, разработанным эмпирическим путем для обособленных физикогеографических областей. Другой химический метод основан на постепенном убывании в ископаемой кости фтора. Чем древнее кость, тем меньше в ней фтора, который учитывается количественным анализом.

Существует также фотолюминесцентный способ, основанный на учете количества фосфора, убывающего в костном веществе по мере увеличения его древности. Наконец, применяется также фтор-хлор-аппаратный метод (авторы Трошкин и Высочански-Лисовский), позволяющий определять возраст кости с точностью до года.

В 50-х годах получил широкое признание и применение радиоуглеродный метод — по изотопу углерода C₁₄, содержащемуся в ископаемых костях. Этим методом учитывается количество уцелевшего от распада радиоактивного углерода, накопившегося в костях во время жизни зверя. Радиоуглеродный метод позволяет определять абсолютный возраст эпохи образования костного вещества с точностью плюс-минус до сотни лет. Однако его предельная разрешающая способность не превышает 55 тысяч лет, т. е. возраст более древней кости уже не может быть определен.

Все химические и физико-химические методы связаны с лабораторными анализами, нередко дорогостоящими и длительными. От всего этого свободен органолептический метод визуального определения относительной древности кости по комплексу признаков, доступных восприятию и оценке нашими органами чувств. На глаз учитывается удельный вес фрагмента, его гигроскопичность при легком смачивании, цвет с поверхности и в разломе, запах — при поскабливании ножом, звук — издаваемый острыми краями кости при перекладывании на столе, и т. д. Для такого определения возраста костей в пределах антропогена разработана даже простейшая относительная шкала — таблица, опубликованная в нашей брошюре (Верещагин, Громов, 1951).

Разберем значение названных признаков.

Удельный вес. Как правило, удельный вес древней ископаемой кости больше, нежели у свежей, благодаря вторичной минерализации. При частичном выщелачивании известкового скелета и органики — коллагена — возможны исключения, т. е. кости становятся заметно легче и более рыхлыми.

Цвет. Природный светло-соломенный цвет поверхности сырой кости, лежащей на грунте под солнцем и дождем, вскоре меняется на белесый, а через несколько лет — на известково-белый. В заморном водоеме и болоте поверхность кости становится угольно-черной за несколько лет. В болоте или источнике с обилием окиси железа она становится охристой. Охрой и гуминовыми кислотами прокрашиваются и стенки всех капилляров и отверстий.

Кость, лежащая в сухой пещере, может многие столетия сохранять палевый цвет и лишь перекрытая отложениями начинает приобретать «ископаемую» темную окраску с обилием дендритов. В сухом песке кость остается светлой, белой и, выветриваясь, трухлявеет через несколько лет. В сыром песчаном грунте речной поймы кость постепенно желтеет с поверхности, а со временем, за тысячелетия, приобретает оранжевый, коричневый или угольный цвет с поверхности и цвет спелого гороха в свежем разломе. При этом сохраняется значительная прочность диафизов. В лессе и лессовидных суглинках кости ледниковых эпох приобретают грязновато-серый цвет, а в разломе — цвет мела с серыми и черными крапинками.

Звук. Звук, издаваемый фрагментами костей при их перекладке, является хорошим показателем относительной древности. Края воздушно-сухих фрагментов, происходящих из слоев пещер или открытых стоянок среднечетвертичного возраста, обычно издают звенящий звук битой фаянсовой посуды. Кости из слоев послеледниковых эпох могут «звенеть» только в том случае, если они побывали близ костра — в зольном слое.

Гигроскопичность. Потеря органики в костном веществе в процессе фоссилизации ведет к тому, что кость становится рыхлее, с мельчайшими капиллярами, и в воздушно-сухом состоянии ее поверхность легко поглощает влагу — липнет к мокрым пальцам. Таковы кости плейстоценового возраста.

Некоторые поклонники технических и химических методов относятся к органолептическому методу иронически, но совершенно напрасно. Человеческие органы чувств в познании качеств вещей нередко превышают разрешающие способности инструментов, а главное они оценивают комплекс качеств, что недоступно никаким приборам. Ведь вряд ли когда-нибудь будут изобретены приборы, оценивающие красоту меха, вкусовые и веселящие качества вина, обаяние пейзажа, портретное сходство в картинах. Эксперты и мастера, пользуясь достигнутым опытом, определяют происхождение и качество различных тканей, древесины, пушнины, слоновой кости и металлов очень точно, не прибегая к помощи инструментов.

Наряду с явочной оценкой степени древности кости необходимо учитывать и ее побочные особенности и признаки, нередко весьма важные для палеонтологической, археологической и геологической практики. Следы воздействия различных факторов на поверхностные структуры ископаемых костей заслуживают особого рассмотрения. Они могут многое рассказать о судьбе кости и даже погибшего животного, а также о тех условиях, в которых происходили захоронение и процесс фоссилизации.

Разломы. Палеонтолог чаще встречается с фрагментами, чем с целыми костями. От ударов тупыми каменными или металлическими орудиями кости раскалываются довольно однотипно — по своим силовым участкам. Степень древности разлома легко узнается по образовавшемуся консервирующему налету — патине — или его отсутствию (рис. 39). Труднее отличать древние искусственные разломы костей от разломов под давлением грунтового льда.

Минированная поверхность. На поверхности некоторых ископаемых костей, особенно третичного и раннечетвертичного возраста, встречаются продолговатые углубления длиною 8—10 мм, шириною 2—3 м. Они бывают расположены так густо, что иногда налегают друг на друга. Встречаются также глубокие отверстия диаметром 2—3 мм и значительно большего. Это следы минирующих водных беспозвоночных — личинок ручейников, личинок поденок, сверлящих брюхоногих моллюсков и полихет. Такие черточки и отверстия обычны на костях южных слонов и страусов из песков северного берега Азовского моря (рис. 40). Размокшая и насыщенная пресной или соленой водой фоссилизованная кость относительно рыхла и поэтому доступна сверлению или рытью личинками пресноводных и морских обитателей, она является отличным субстратом для жилья. Аналогичные следы воздействия на кости пресноводных беспозвоночных, например личинок поденок, ручейников на дне наших рек или озер, встречаются реже.

Истертость и следы шлифовки. Они появляются на поверхности костей в результате попадания их в поток ручья и перемыва в гравии и гальке. Еще энергичнее истирание кости, иногда до степени обмылка или костяной гальки, происходит в волно-прибойном участке — в гравии и гальке берега реки, озера, моря. Для такого истирания и окатки костей вовсе не требуется их «дальнего переноса» потоками (как это нередко пишут палеонтологи): эти процессы происходят на месте — на протяжении нескольких метров.

В ряде случаев вода растворяет поверхность кости, образуя оспины — «микрокаровую» поверхность.

Рис. 39. Обломок большой берцовой кости современного лося, разбитой топором. Ориг.

Извилистые черточки и углубления. Такие следы появляются на поверхности ископаемых костей в результате растворения известкового вещества кости корнями растений. Этот процесс может происходить как с совсем недавно захороненными — голоценовыми костями, так и с очень древними — третичного возраста, если корни растений проникают в древний костеносный слой. На костях из пещерных захоронений такие следы корней, как правило, отсутствуют или бывают лишь у фрагментов, захороненных вблизи устьевых осветленных участков.

Болезненные изменения. Кости ископаемых животных иногда несут следы болезненных процессов — остеомиелитов, периоститов, разращений костных мозолей, сросшихся переломов, прободений — свищей. Чаще всего следы воспалительных процессов встречаются на костях кисти и стопы пещерных медведей, страдавших от ревматизмов в сырых пещерах, особенно в конце существования этого вида.

Очень своеобразные бородавчатые разращения зубной ткани встречались на бивнях мамонтов, водившихся на северо-востоке Сибири (рис. 41). Свищи лобных пазух наблюдаются на черепах первобытных бизонов. Правильные, словно пробитые отверстия на лбу вымерших гигантов иногда вызывают у журналистов соблазн приписывать их происхождение действию электрических пуль космических пришельцев. На самом-то деле свищи вызываются либо паразитическими червями — нематодами, либо личинками оводов (рис. 42). Описаны такие свищи лобных пазух у волков из бинагадинского асфальта и у пещерных львов (Верещагин, 1971).

Рис. 40. Нижняя челюсть южного слона, источенная морскими беспозвоночными. 1/3 нат. вел. Азовское побережье. Ориг.

Последствия случайных ударов и драк в виде сломанных зубов, сросшихся переломов костей, костных мозолей встречаются нечасто. У пещерных медведей и львов попадаются сломанные и затертые при жизни клыки. При обнажении канала пульпы происходило иногда воспаление корня клыка и участка челюсти. Случались прижизненные переломы бивней и у мамонтов — как следствие драк, энергичной работы и падений. Такие переломы хорошо распознаются по заполированности рабочего конца бивня и отличаются от посмертных переломов при сжатиях мерзлого грунта.

Уникальный случай сросшегося перелома плечевой кости кряковой утки, найденной в бинагадинском асфальте, указывал, что птица, лишенная возможности летать, жила в районе Апшеронского полуострова в эпоху образования асфальтированных пластов круглый год, и, следовательно, водоемы той эпохи не всегда замерзали зимой.

Много примеров болезненных изменений костей приводится в особой палеопатологической монографии венгра Таснади-Кубакски.

Следы ударов орудий. Для археологов особый интерес представляет правильная интерпретация следов воздействий на ископаемые кости первобытных охотников. К ним относятся обжиги на костре, удары метательными и рубящими орудиями, обработка костей каменными орудиями и т. п.

Обожженная кость имеет обычно пепельно-серую окраску, легка, пориста, гигроскопична и издает при перекладывании особый шелестящий звук, напоминающий шум, издаваемый пластинками пенопласта или пемзы. Такие кости попадаются в пределах очагов на палеолитических и неолитических стоянках, например в Костенковско-Боршевском участке долины Дона.

Рис. 41. Болезненные разращения мамонтовых бивней бывали причудливы. Экземпляр с Новосибирских островов. Краеведческий музей Якутска. Ориг.

Особый интерес представляют следы ударов дротиков и копий. У нас известны позвонок пещерного медведя с застрявшим кремневым наконечником и лопатка первобытного бизона, пробитая по толстому краю наконечником из рога северного оленя. Следы древних ударов и нарезок на кости, бивне можно отличить от современных по наличию в них патины, дендритов, налету вивианита и т. п. Перед изготовлением орудий из кости, бивней слонов и рогов оленей материал, по-видимому, длительно размачивался древними мастерами. Следы резки каменными резцами и ножами по кости и рогу узнаются по наличию характерных бороздок от зазубренных кремневых лезвий. Для добычи мозга все трубчатые кости раскалывались очень тщательно. С этой целью пробивались даже задние стенки первых и вторых фаланг, что иногда расценивалось как стремление сделать свистульку.

Особое место занимают древние образцы изобразительного искусства — скульптуры и рисунки по кости, рогу и бивню. Им посвящены большие монографии (Абрамова, 1970). Для художественных упражнений использовались преимущественно бивни мамонтов, рога оленей и плотная ткань диафизов крупных трубчатых костей.

Рис. 42. Свищи лобных пазух на черепе первобытного бизона сделаны паразитами, а не пулями инопланетян. Краеведческий музей Саратова. Ориг.

Дендриты. Поверхности ископаемых костей бывают иногда покрыты черными или бурыми отложениями солей марганца и железа в виде прочных пленок, напоминающими миниатюрные деревца или кусты (рис. 43). Дендриты появляются на костях как в пещерных захоронениях, так и в аллювии и делювии, но не ранее чем через пять-шесть тысяч лет, и не встречаются на костях века металлов. Иногда соли марганца окрашивают кость полностью в черно-фиолетовый цвет. Голубая окраска поверхности костей создается вивианитом — отложением сернокислого железа, образующимся в анаэробных и болотных условиях.

Отложения извести. В пещерных отложениях кости иногда покрываются более или менее толстым чехликом извести. В известковых источниках кости консервируются в натеках кальцита, который заполняет их внутренние полости. Бывает и наоборот. Из травертинов горы Машук в Пятигорье известен полый слепок рога первобытного бизона. Роговой футляр и стержень разрушились, и в глыбе кальцита образовалась их точная форма. Такой же эффект произошел со свернувшейся змеей.

Погрызы. Костную ткань, особенно свежую, грызут и грызли хищные звери, грызуны и копытные, а из приматов — люди и собакоголовые обезьяны. Крупные и средние хищники оставляют на свежей поверхности диафизов костей царапины клыками и предкоренными зубами. Режущие лезвия хищнических зубов кошачьих и псовых оставляют на поверхности кости тонкие искривленные прорезки, которые можно спутать и со следами резки кремневыми остриями. Характерные следы резцов и клыков в виде бороздок бывают заметны на эпифизах крупных трубчатых костей, в которые вгрызались хищники, выедая мозговую мякоть. Края таких костей бывают неровно обломаны и имеют местами вмятинки от зубов (рис. 44).

Рис. 43. Дендриты на скуловой кости черепа мамонта. Ориг.

Грызуны: дикобразы, сурки, хомяки, полевки, мыши — режут свежую или размокшую в воде кость нижними резцами, которые действуют подобно двум узким стамескам. Прорези делаются поперек кости, так как зверьки захватывают верхними резцами край кости для упора и затем подтягивают режущие нижние. Гладкую поверхность кости, за которую нельзя уцепиться, грызуны порезать не могут. Мыши и полевки иногда прогрызают правильные дыры в теменных костях черепов людей, медведей, оленей, пользуясь для упора краями пробитого ранее копьем или пулей отверстия (рис. 45).

Рис. 44. Плечевые кости мамонтов Берелехского «кладбища», погрызенные росомахами. Ориг.

Еще в западноевропейской археологической литературе прошлого столетия восторженно описывались случаи «трепанации» человеческих черепов в эпоху неолита как образцы удачных хирургических операций. Такой «трепанированный» череп изображен в книге Г. Обермайера «Доисторический человек» (1913, с. 595). Сходный череп долгое время экспонировался в отделе Государственного Эрмитажа, посвященном первобытному обществу, а третий только что опубликован в солидной монографии Айдана и Евы Кокборн (Cockborn, 1980, с. 166), посвященной древним мумиям. На самом же деле отверстия были прогрызены резцами мышевидных грызунов, которые отлично выполняют такие операции, правда не на живом объекте, а после его погребения. Грызуны — полевки, сурки, дикобразы — иногда так расправляются с костями животных в пещерах, что огрызки, полые костные трубки, приобретают весьма причудливые формы, напоминающие «идолов», «амулеты», «флейты» и пр. У некоторых археологов и археологических технологов появляется ощутимый соблазн признать такие огрызки изделиями человеческих рук. Дикобразы уничтожают даже бивни слонов, а короткие кости, например фаланги лошадей, быков, могут состругивать и вдоль, так как размах их челюстей и резцов позволяет им это. Ширина прорезок колеблется от 1—1.5 мм у мышевидных до 2.5—3.5 мм у сурков и дикобразов (рис. 46).

Рис. 45. Мозговая коробка молодого медведя, погрызенная полевками. Канинская пещера на Северном Урале. Ориг.

Рис. 46. Рог оленя (1) и бивень мамонта (2), погрызенные полевками и мышами. Ориг.

Копытные и приматы не могут разгрызать крупных костей, а мелкие скорее давят, раздавливают, чем грызут. У северных и благородных оленей, антилоп, быков потребность в поедании костей бывает следствием минерального голодания и широко известна. Англичанин Энтони Сатклифф по этому поводу собрал много фактов в дикой природе.

Погрызы свидетельствуют о том, что до перекрытия осадками кость лежала на поверхности грунта или в пещере и была доступна потребителям органического и минерального вещества.

Трещиноватость и шелушение поверхности кости. Эти дефекты — результат попеременного воздействия солнечного нагрева, намокания, высыхания и мороза, а также появления пленки лишайников у открыто лежащих костей. Цвет таких костей обычно серый, а при длительном лежании и постепенном разрушении — совершенно белый. Эти признаки до известной степени сохраняются и при последующем перекрывании кости осадками. Для геолога — геоморфолога и стратиграфа — факт длительного нахождения кости на поверхности почвы или незащищенного грунта служит убедительным доказательством перерыва в образовании осадков, осадконакоплении. Характер поверхности ископаемой кости до известной степени отражает и палеоклиматические особенности данного района: сухость, влажность, холод, жару.

Искусственные отверстия. В слоях палеолитических и позднейших стоянок археологи находят вместе с костями створки пластинчато-жаберных моллюсков, употреблявшиеся в качестве украшений. Такие отверстия сверлились не только в перламутре, но и в дентине зубов зверей при помощи кремневых сверл и несложных механических приспособлений. Следует учитывать, что правильные отверстия, встречающиеся в створках, сверлились не только людьми, но и хищными брюхоногими моллюсками родов Natiopsis и Natica, которые добирались до съедобной мякоти жертв уже в палеозое, т. е. сотни миллионов лет тому назад.

Итак, давайте займемся пристальным и объективным исследованием признаков доставшегося нам обломка ископаемой косточки или большой серии фрагментов костей скелета давно живших существ. При небольшой практике и хорошей зрительной памяти успех будет обеспечен. Мы сможем узнать много интересного и важного для геологии, палеогеографии, археологии: возраст слоя, палеоландшафт и условия погребения, существование или отсутствие в районе первобытного человека, его кормовой рацион и многое другое.

Как, вероятно, заметил читатель, во время наших путешествий и поисков местонахождений ископаемых фаун, раскопок поселений древних охотников мы постоянно встречали преимущественно только разнообразные «следы» деятельности древнего человека — кости съеденных животных, развалины архитектурных комплексов, каменные и костяные орудия, рисунки, изваяния. Сам первобытный человек оставался как бы невидимкой.

Чем же можно объяснить такое несоответствие? Причин этому много. Во-первых, по сравнению с обилием жертв, т. е. охотничье-промысловых животных, численность человеческого населения в эпоху палеолита была ничтожной, особенно в северных широтах, и уже поэтому вероятность нашей встречи с костными остатками древних людей оказывалась малой. Во-вторых, кости человека, как и всех приматов, отличались и отличаются рыхлостью, пористостью и легко разрушались в грунте. В-третьих, на местах стоянок — в пещерах и открытых поселениях — первобытные люди жили, питались, резвились, но редко хоронили своих близких под боком. Тем не менее такие случаи преднамеренных и случайных захоронений все же бывали. Несколько чаще в слоях стоянок находят не целые скелеты, а отдельные кости скелета: кости рук, ног, обломки черепа, изолированные зубы. Даже такие скромные находки имеют всегда огромную ценность и интерес для антропологов. Нередко такие обломки костей человеческих скелетов представляют всего-навсего объедки хищников — львов, тигров, — кухонные остатки, т. е. объедки жертв древних троглодитов, и являются свидетельством людоедства. Канибализм в каменном веке, конечно, существовал, он был естественным следствием сезонных голодовок или первобытных ритуалов, религиозных обычаев и межплеменной вражды.

Наиболее древние находки остатков гоминидов сделаны в середине нашего столетия в восточной экваториальной Африке — Кении и Танзании. Это были архантропы — архаичные человекоподобные существа, австралопитеки и зинджантропы, жившие в пределах от 2.5 до 1.5 миллионов лет тому назад.

Особенно много единичных находок человеческих остатков более поздних времен было сделано археологами еще в прошлом столетии в Западной Европе, например во Франции. В настоящее время их стратиграфическое положение, т. е. абсолютный и относительный возраст слоев и самих находок, определены различными физико-химическими методами с значительной долей точности.

По более или менее принятому делению евразиатские находки относятся к трем группам: питекантроповой, неандерталоидной и сапиентной. К первой группе относятся синантропы из пещеры Чжоу-Коу-Дяня к северу от Пекина, они датируются в пределах 550—400 тысяч лет тому назад. Ко второй — гейдельбергский человек из Мауэра в Германии, живший в пределах 450—350 тысяч лет тому назад; позднее неандерталец из Штейнхейма — 300—250 тысяч лет тому назад, т. е. в пределах среднего плейстоцена. К верхнему, или, вернее, позднему, плейстоцену относятся неандертальцы из Крапины (Австрия), горы Кармел (в Палестине), Таубаха и Эрингсдорфа (Германия), Гибралтара (Испания), датируемые в пределах 180—111 тысяч лет тому назад. В настоящее время антропологи принимают четырехстадийную эволюцию гоминидов и значительно уточняют хронологию каждого этапа (Бунак, 1980).

Считается более или менее общепризнанным, что неандертальцы были истреблены людьми разумной группы или вымерли естественным порядком около 40 тысяч лет тому назад, т. е. в конце мустьерской стадии обработки кремня. Бедренную кость неандертальца я нашел в 1951 г. на пляже средней Волги у Красновидова, а обломок такой же кости — на отмели Северной Двины в 250 км от устья в 1956 г.

К группе человека разумного — сапиентной относятся негроиды и кроманьонцы из грота Гримальди (Италия) и из многих других мест Западной Европы.

В пределах Восточной Европы и Азии находки кроманьонцев решительно преобладают. Кроманьонцам принадлежат и все замечательные сооружения из костей мамонтов в долинах рек Русской равнины на верхнепалеолитических стоянках. Во время путешествий по рекам Русской равнины такие находки черепов кроманьонцев были сделаны нами на Урале выше города Уральска (глава I), в древнем аллювии реки Волги у Волгоградской ГЭС. Большая статья о находках остатков древних людей в пределах Советского Союза была выполнена Б. Н. Вишневским (1924), а в новейшее время — И. К. Ивановой (1965), В. В. Бунаком (1980) и другими.

На кроманьонской стадии хорошо вооруженные охотники на мамонтов и бизонов проникли из Сибири через Берингийскую сушу и в Северную Америку. Произошло это, по современным данным, около 30—40 тысяч лет тому назад, а не 10 тысяч, как считали еще совсем недавно.

До сих пор все исследования по анатомии людей каменного века велись на костях, скелетах, черепах и их обломках. Реальный облик наших отдаленных предков загадочен, и даже талантливые реконструкции его гадательны и спорны.

Целый труп или мумия первобытного человека в одежде, обуви, украшениях — подобно мумиям фараонов и алтайских скифов — является пока голубой мечтой многих палеоантропологов и палеоэтнографов. Возможна ли такая находка? Где и как искать такой труп? В какой-нибудь заледенелой северной пещере или в толщах многолетней мерзлоты, которая сохранила нам трупы мамонтов и носорогов? Ведь мы пока не знаем даже, как хоронили и хоронили ли вообще палеолитические люди своих покойников в условиях вековой мерзлоты. Вырубить яму было нечем, но трупы можно было опускать в трещины и промоины грунта, льда. Нет сомнения, однако, что первобытные охотники случайно погибали, как и мамонты, носороги, в майнах, проваливались в одиночку в трещины, промоины, попадая под быстротечные оползни. Следовательно, их трупы могли сохраняться подобно трупам носорогов, лошадей, бизонов, росомах и мамонтов в озерно-речных осадках и под толщами ископаемого дерна.

Перспективны в этом отношении массовые «кладбища» мамонтов, подобные Берелехскому. При современных масштабах полевых работ, проходке штолен, разработке полигонов для добычи золота такие находки вполне вероятны и в иных условиях.

Встреча с охотником на мамонта и волосатого носорога составит еще одну великолепную страницу в геологической летописи и истории человека.

Абрамова З. А. Палеолитическое искусство на территории СССР. М.—Л., Изд-во АН СССР, 1962. 77 с. Атлас рисунков, табл. I—XII.

Бунак В. В. Homo, его возникновение и последующая эволюция. М., Наука, 1980. 328 с.

Верещагин Н. К. Пещерный лев и его история в Голарктике и в пределах СССР. — Тр. Зоол. ин-та АН СССР, т. 69, 1971, с. 200-231.

Верещагин Н. К., Бурчак-Абрамович Н. О. Рисунки на скалах юго-восточного Кобыстана. — Изв. Всес. геогр. об-ва, 1948, т. 80, вып. 5, с. 507—519.

Верещагин Н. К., Громов И. М. Сбор остатков высших позвоночных четвертичного периода. М.—Л., Изд-во АН СССР, 1953. 37 с.

Вишневский Б. Н. Дополнения. — В кн.: Осборн Г. Ф. Человек древнего каменного века. Л., Путь к знанию, 1924, с. 391—437.

Дайсон Д. В мире льда. Л., Гидрометеоиздат, 1966. 230 с.

Джафарзаде И. М. Гобустан. Наскальные изображения. Баку, ЭЛМ, 1973. 346 с.

Иванова И. К. Геологический возраст ископаемого человека. М., Наука, 1965. 179 с.

Кузьмина И. Е. Формирование териофауны Северного Урала в позднем антропогене. Материалы по фаунам антропогена СССР. — Тр. ЗИН АН СССР, т. 49, 1971, Л., Наука, с. 44-122.

Линдберг Г. У. Крупные колебания уровня океана в четвертичный период. Л., Наука, 1972. 547 с.

Обермайер Г. Доисторический человек. СПб., Брокгауз—Ефрон, 1913. 687 с.

Пидопличко И. Г. О ледниковом периоде. Киев, Изд-во АН УССР, 1951. 262 с.

Пидопличко И. Г. Позднепалеолитические жилища из костей мамонта на Украине. Киев, Наукова думка, 1969. 162 с.

Пидопличко И. Г. Межиричские жилища из костей мамонта. Киев, Наукова думка, 1976. 238 с.

Томирдиаро С. В. Вечная мерзлота и освоение горных стран и низменностей. На примере Магаданской области и Якутской АССР. Магадан, Магаданское кн. изд-во, 1972. 172 с.

Формозов А. А. Очерки по первобытному искусству. М., Наука, 1969. 253 с.

Cockburn А., Cockburn Е. (eds). Mummies, disease and ancient cultures. Cambridge, University Press, 1980. 340 p.

Устное сообщение Д. В. Гаджиева.

Теперь в Гобустане встречаются лисицы, шакалы, волки, куницы белодушки, перевязки, барсуки, медведи, камышовые и степные коты, кабаны, олени, джейраны, зайцы.

Рисунки 15—17 даны по эстампам Джафарзаде.

Бивни — это переразвитые резцы, а не клыки, как думают и пишут многие.