В курортном городке Майори под Ригой, на главной улице Иомас-йела, мы видели маленькое чудо, которого обычно не замечают. Между тем оно заслуживает внимания.

Недалеко от поперечной улички Каудишу лежит, как, впрочем, повсюду, тротуар из широких твердокаменных бетонных плит. Уложен он, наверное, лет двадцать — двадцать пять назад, не больше. Плиты как плиты, но здесь на протяжении десятка метров по ним тянется цепочка одинаковых округлых углублений. Не надо быть охотником, чтобы сказать: собачьи следы. Бетон звенит под ногами, бетон крепок как гранит, а в нем отпечатаны аккуратные оттиски, точно это рыхлый снег или песок, по которому только что пробежала веселая собачонка.

Был четверть века назад день... Плиты были еще влажной пластичной цементной массой. Рабочие недоглядели: пес прыгнул на новую панель и побежал по ней. Вот тут он остановился и к чему-то принюхался, здесь, испугавшись, сделал тревожный прыжок. А там его согнали прочь — видны лишь легкие отпечатки царапнувших бетон когтей.

Случилось это давно, так давно, что и день тот изгладился из памяти, и собачонки той уже нет на свете, а следы ее маленького путешествия сохранились до сего дня. В двух шагах от них мы заметили отпечаток давно истлевшей веревки, дальше виднелись два-три оттиска острых дамских каблучков... И нам неожиданно пришло в голову одно, казалось бы, очень далекое слово: «археология».

Звучит как будто несерьезно: каблучки и археология! Курортная собачонка и археология?! Хорошо, пусть так. Поговорим о другом.

Есть в верхних Пиренеях грот Гаргос. В дальней, темной его части видна гладкая стена. Она была гладкой и много тысячелетий назад, когда в этой пещере обитали наши древние предки. Нам неизвестно в точности, для чего и при каких обстоятельствах стенка эта была покрыта слоем краски — тут черной, сделанной из сажи, там красной, основой для которой, вероятно, послужила широко распространенная в природе охра. Но дело не в краске: на ее слое по всей стене видно множество отпечатков человеческих рук.

Не двадцать пять и не сорок лет, — двадцать пять, а может быть, и все сорок тысячелетий назад к этой стене подходили неведомые нам люди и прикладывали зачем-то к ее тогда еще липкой, только что окрашенной поверхности свои ладони. По-видимому, это делалось не случайно, а с какой-то таинственной целью. Может быть, совершался магический обряд. Ведь такая стена с отпечатками рук не одна в Пиренеях; многие исследователи пещер находили подобные собрания отпечатков и в других гротах Испании и Франции.

Странная подробность обратила на себя внимание ученых: многие отпечатки оставили люди, у которых не хватало суставов на одном или нескольких пальцах. Что это — следствие несчастных случаев на охоте или, может быть, то были какие-нибудь пленники, подвергшиеся жестокому наказанию? На этот вопрос отпечатки ответить не могли.

Но вот на другом конце Европы, в Крыму, в гроте Мурзак-Коба, был найден скелет молодой еще женщины. На обеих ее руках не хватало суставов на мизинце. Умершая не была пленницей: ее похоронили с почетом. Трудно представить себе также, чтобы она лишилась пальцев на охоте: ведь это женщина. Вероятнее всего, ампутации суставов потребовал какой-то неописуемо древний магический ритуал, жестокий и суровый...

Скелет, лишенный суставов — видимо, один во всем мире. Его легко могли бы и не найти. Но если бы мы и не увидели его, мы все же знали бы, что такой обычай существовал. Нам рассказали о нем пиренейские отпечатки прошлого.

Они бывают очень разными, эти свидетели далеких эпох. Науке известны другие гроты. Там нет закрашенных стенок, но там была когда-то глина, мягкий, вязкий слой глины на полу пещеры, в ее дальнем, недоступном углу. В этот угол жители грота пришли когда-то для выполнения другого обряда, для дикого, буйного танца... Они носились тут при свете костра, как неистовые тени. Их ноги глубоко вдавливались в мягкую глину... А теперь, десятки тысячелетий спустя, современный человек с неизъяснимым чувством смотрит на следы, сохранившиеся на протяжении целой вечности. Как они могли остаться тут? Почему их не затоптали другие? Или совершенный древними обряд был так страшен, что темный закоулок грота навсегда остался запретным местом, стал для потомков непреодолимым табу?..

Кто даст на это ответ? Скажем пока одно: должно быть, слово «археология» при виде отпечатков на тротуаре пришло нам на память не напрасно.

О, эти следы утонувшего в тумане времен прошлого...

24 августа 79 года нашей эры Везувий разверз небо над веселым, благоденствующим городом Помпеями, на берегу Неаполитанского залива. На землю хлынул пепельный дождь невиданной силы. Все было кончено в какие-нибудь десять-двенадцать часов: пепел засыпал Помпеи, погреб их под своей восьмиметровой горячей толщей. Более тысячи человек были удушены или сожжены им. Мало что удалось спасти из гибнущего города, так внезапно обрушилась на него ярость вулкана. Дома со всем имуществом, лавки со съестными припасами, улицы и все, что на них было брошено второпях, скрылись по самые крыши под тяжелым серым саваном. Появились они из-под него только семнадцать веков спустя, когда на месте древних Помпей начались археологические раскопки.

Теперь, в XX столетии, мы ходим по улицам I века. Вот дом, где жила семья Ветиев, тут обитал богач Панса, здесь — неизвестный нам «трагический поэт». Везде видна сохранившая свою живость фресковая роспись стен. Темнеют кухонные очаги, на которых точно час назад готовили пищу. Зияют водоемы и писцины [1], тысячу восемьсот семьдесят девять лет ожидающие, чтобы их наполнили водой. И вот, наконец, в музее вы останавливаетесь перед гипсовыми слепками с людей. Беглец, обессилев, падал и умирал в накаленном пепле, безжалостный серный дождь засыпал его дюйм за дюймом, и спустя много веков в окаменевшей толще осталась пустота, хранящая малейшую складку одежды погибшего.

Невозможно спокойно смотреть на эти трагические изваяния.

Вот скорченный в последней муке стройный, высокий человек; вот двое юных людей, может быть молодых супругов или влюбленных; они обняли друг друга перед смертью и превратились в двойную сложную пустоту.

Люди приходят, дивуются на все это траурное великолепие и расходятся по своим делам. Они уходят из музея, а археологи остаются в его тихих залах. Их кропотливым трудом из миллионов отнятых у вечности предметов слагается полная, поразительно цельная и точная картина жизни, остановившейся в глубине времен.

Люди, как и все живое, рождаются, живут и умирают. Поколения уступают место другим поколениям: из миллионов не остается ни одного, кто мог бы рассказать потомкам о жизни предков. Но каждый из нас — хочет он того или не хочет, знает об этом или не ведает — оставляет в мире тысячи тысяч памяток, больших и малых, заметных и незаметных. Они тоже не вечны, у них свои судьбы. Одни исчезают быстро, порой раньше человека, их породившего. Другие — вещи, изготовленные человеком: книги, которые он написал, здания, возведенные его руками, — надолго переживают его, а иной раз и всех его современников. И, наконец, третьи как бы обретают право на почти бесконечно долгое существование.

Последнее случается чаще всего как раз с теми предметами, о хранении которых в свое время не думал никто. Оно и понятно: таких никому не нужных, бросовых вещей человек рассыпает за собой множество, и, никого не привле-кая, они лежат века. А когда долгое время спустя возникает надобность вернуться к давнопрошедшему, разгадать его тайны, именно они выступают самыми честными, самыми неопровержимыми свидетелями былого.

Наук, которые изучают следы жизни, пережившие саму жизнь, немало. Когда речь идет об истории мертвой природы, мы обращаемся к геологии. Там, где возникает интерес к далекому прошлому растительного и животного мира, вступает в дело палеонтология. Капли дождя, отпечатавшие свои легкие луночки на прибрежном песке сотни миллионов лет назад, можно и сегодня созерцать на тяжелых плитах камня в наших горных музеях. Удивительный узор оперения древней зубастой птицы археоптерикса доныне хранит литографский сланец возле Золенгофена. Палеоботаники ищут и находят в глубинах земли тончайшую пыльцу растений, цветших и благоухавших во времена, перед которыми время фараонов кажется вчерашним днем.

Если же мы хотим заглянуть в раннюю пору жизни человечества, в те эпохи, от которых не долетает до нас людского голоса, не доходит ни единого слова, ни письменного, ни устного, на сцену выступает археология. О ней мы и будем говорить в этой книге.

Книга эта — не ученый труд. В ней не следует искать ни подобранных в порядке сведений о деятельности наших археологов, ни последовательного изложения основ самой этой замечательной науки. Мы просто приглядывались к своеобразному мирку ее работников со стороны, поражались тем немногим открытиям, с которыми нам привелось познакомиться лично, и написали о них то, что думали. Придирчивый читатель, возможно, скажет: вы изложили тут не все, даже не все самое главное. Но ведь мы не ученые, а писатели. Нам хотелось рассказать отнюдь не обо всем, а только о том, что мы видели собственными глазами или о чем слышали, так сказать, из первых уст. И вряд ли можно отрицать, что это наше писательское право.

Повторяем: наша книга не претендует быть ни «введением в археологию», даже самым кратким и популярным, ни очерком ее современного состояния. Это лишь отражение нашего восхищения удивительной наукой и ее людьми. И если это чувство наше передастся хотя бы некоторым из читателей, мы сочтем свою задачу выполненной. Тех же из них, кого потянет к более углубленным знаниям в этой области, придется направить к работам специалистов: книг по археологии, солидных, основательных и очень интересных книг, много.

...Русский флот создан Петром I. Русское кораблестроение начато Петром I. Ему мы обязаны современной нашей азбукой. Он основал Академию наук. Им заложены начала правильного развития горных промыслов. При нем начались работы по прорытию канала Волга — Дон. Удивится ли кто-либо, услыхав, что и археология в России началась во дни Петровы?

Этому неуемному царю-труженику до всего было дело. Недаром именно от него голландский художник де Брейн, путешествовавший в начале XVIII века по Восточной Европе и Азии, получил объяснение своей первой, случайной и таин-ственной археологической находке. Когда на берегу Дона де Брейн, к своему глубокому изумлению (Дон ведь не Ганг и не Нигер!), поднял «зуб слона» и никто не мог дать резонного толкования этому необычайному факту, царь, встретившись с недоумевающим иностранцем где-то между работой у кузнечного горна и приемом европейских послов, нашел время — прочел любознательному «вояжеру» целую лекцию о боевых слонах Александра Македонского, оставивших в придонских песках свои древние кости.

Неважно, что Петр ошибался! Как было правильно решить задачу в дни, когда даже слово «мамонт» еще не было произнесено? Существенно то, что в подземной находке он видел уже не чудо, не подтверждение народных или библейских мифов, а предмет, могущий пролить свет на далекое прошлое человечества, драгоценный для историка остаток былой жизни. Уже тогда — в 1703 году Петру был только тридцать один год — он понимал: остатки прошлого заслуживают бережного к себе отношения; их надо искать в земле: она — хранительница великого архива истории... И эти мысли не были для него случайными.

Прошло пятнадцать лет. «Царь-плотник» побывал в Европе, посмотрел тамошние кабинеты древностей — собрания раритетов и «кунштов», еще никем не разобранных и никому не понятных. Банки с заспиртованными уродцами были выставлены там рядом с древними монетами. Скелеты тропических зверей и птиц соседствовали с анатомическими препаратами и надписями на неизвестных языках. Русскому царю захотелось создать у себя то же самое и даже больше того.

13 февраля 1718 года Петр, вернувшись домой, подписывает указ о начале археологии в России — знаменательный государственный акт, подобных которому немного в мире:

«...Ежели кто найдет в земле или в воде какие старые вещи, а именно: каменья необыкновенные, кости человеческие или скотские, рыбьи или птичьи, не такие, как у нас ныне есть, или и такие, да зело велики и малы перед обыкновенными, также какие старые надписи на каменьях, железе или меди, или какое старое, необыкновенное ружье,[2] посуду и прочее все, что зело и старо и необыкновенно — тако же бы приносили, за что будет довольная дача смотря по вещи, понеже не видев, положить нельзя цены».

Замечательный документ! Читая его, надо помнить вот о чем. Ведь археология была создана не столько любознательностью человека, сколько корыстолюбием. Первыми археологами были не пытливые, а жадные люди — искатели сокровищ, грабители древних могил. Стремление углубиться в землю, чтобы узнать о прошлом, не могло даже возникнуть: никто не подозревал, что в земле хранятся следы былого.

Конечно, и во времена Ивана Грозного или Фридриха Барбароссы люди могли случайно наткнуться на древний глиняный сосуд, вырыть, копая колодец, груду погребенных в земле углей. Но разве на них обратили бы внимание? Черепки ничем не отличались от обычных. Уголь? Но в душах людей жили давние сказки о неведомом подземном мире: таинственные властелины глубин — гномы, кобольды — называйте, как хотите, — испокон веков жгли там огни, занимаясь волшебными делами своими. И человек равнодушно отшвыривал ногой черепок, с опаской закапывал снова старое огнище.

В лучшем случае создавалась еще одна легенда.

Другое дело — клады. Люди с незапамятных времен считали земное лоно самой верной кладовой: одни зарывали в землю сокровища в случае опасности; другие искали зарытое в надежде сразу, одним взмахом заступа обогатиться.

Копаясь в земле, кладоискатели и грабители могил прежде всего жаждали золота или того, что можно в золото превратить. Но часто они натыкались на вещи, замечательные не материалом, из которого их сделали, а совсем другим — красотой или необычайностью. Скоро выяснилось: это тоже ценность; на обломки скульптур, великолепные и странные сосуды, загадочные безделушки всегда находятся любители, готовые за них заплатить. Появились первые собрания подобных предметов, первые коллекций древностей.

К тому времени как Петр попал за границу, археология вроде бы уже существовала там. Но как мало походила она на то, что мы называем этим словом! В те дни она складывалась не в науку о жизни давно прошедших дней, а скорее в науку об искусстве античной древности. Все из сокровищницы земных глубин, что не было ни драгоценным, ни прекрасным, что нельзя было использовать как предмет украшения или как забаву, казалось никому не нужным. В самом деле, кого способны привлечь ржавый наконечник стрелы, тысячелетняя ступка или зернотерка, обломок века пролежавшего в земле, кое-как оббитого кремнистого камня, о котором даже еще не догадывались, что он мог служить когда-то орудием или оружием человеку?

Вот теперь вдумайтесь в строки Петрова указа, и вы поймете, насколько опередил он свое время. Слово «старый» повторяется в нем чуть ли не в каждой строке, а слова «драгоценный» или «прекрасный» не встречаются вовсе. Древние вещи интересуют Петра, независимо от их внешнего вида и рыночной стоимости: старые кости человека, старые надписи, старое оружие и старая посуда — вот что нужно ему, вот за что сулит он «довольную дачу».

Будет справедливо, если мы назовем Петра I основоположником русской археологической школы. Конечно, она оформилась и выросла много позднее, но почин был положен им. В его кунсткамеру уходят ее первые корни. И день 13 февраля 1718 года, по старому стилю, русская археология имеет основание считать днем своего рождения.

Долгое время, впрочем, принято было считать, что петровский указ остался указом на бумаге. Правда, в ожидании «довольной дачи» изо всех концов России понесли в казну всевозможные находки и курьезы: время было тугое, лишний грош никому не мешал. Но разве сама кунсткамера Петра не осталась на долгое время таким же беспорядочным хаосом нагроможденных без толка и смысла «раритетов и кунштов», какими были все музеи того времени? Разве рядом с накоплением началась и наука?

Да, началась.

Из далекой Сибири и других мест пришли на берег Невы найденные там удивительные древности, золотые и серебряные вещи из курганов и могил. Но вместе с этими блестящими предметами, ценность которых была ясна и невежде, на глаза ученым попало нечто другое. Это-то «другое» и возбудило интерес в широких кругах российского общества.

Люди давно уже наталкивались при всевозможных земляных работах на непонятно откуда берущиеся каменные осколки своеобразной формы, тщательно оббитые куски кремня, отличные от всего созданного силами природы. Народ объяснял их происхождение по-своему: странные камни связывали с действием молнии, считали «громовыми стрелами», выпадающими на землю во время гроз. Кто скажет теперь, как сложились эти легенды? Очень может быть, что в одном полусказочном объяснении соединились тут факты, относящиеся и к археологии, и к геологии, и к астрономии: в те времена было так легко смешать воедино остатки древних моллюсков, памятки человеческой истории — кремневые орудия — и метеориты — камни, действительно падающие с неба в ударах грома и блеске неземного огня.

Тем важнее отметить, что уже в следующие за петровским временем годы русская наука, призванная к изучению всего, «что зело старо или необыкновенно», пришла к верному взгляду на это явление. В статье «О Перунах или громовых стрелах», напечатанной еще в 1731 году (и не в каком-нибудь научном издании, нет, — в «Примечаниях к Санкт- Петербургским ведомостям», довольно широко распространенной литературе тогдашней России!), автор, поведав о вышеизложенных мистических взглядах, чудесным, важным языком XVIII века не без возмущения пишет:

«Сие удивительно есть, что прежде того таким непристойным рассказам не токмо простой народ, но и ученые и искусные физики верили, которых мы множество находим». Мнению этих заблуждающихся «физиков» он противопоставляет свое понимание вопроса: «Они (каменные орудия. — Авт.) у наших предков вместо военного оружия были, которые они или за деревянную рукоятку, или так просто носили, и оными с их неприятелями или вблизи билися, или издали бросали».

Надо прямо сказать, что по ясности и решительности, с какой выдвигается новая точка зрения, статья эта намного опередила все, что было сказано к тому времени по поводу каменных орудий в целом мире.

Нет, петровский указ, несомненно, сделал свое дело. Уже в первой половине XVIII века участники необычайных по размаху экспедиций на Восток, задуманных еще Петром I, но осуществленных после его смерти, — Д. Мессершмидт, И. Гмелин, Ф. Миллер, С. Крашенинников и другие —подходили к археологическим находкам, как к ценнейшему вкладу в науку о прошлом человечества, твердо и упорно продвигаясь к нашему современному представлению о трех великих рубежах в жизни человечества — каменном, бронзовом (медном) и железном веках.

Пусть они нередко делали ошибки и уступки духу времени. Пусть, описывая наскальные рисунки, найденные на берегу одной из сибирских рек, тот же трезвый и зоркий Миллер еще видел в них ясное изображение евангельских «страстей господних», различая на поверхности гранитной стены здесь богоматерь, там поверженный крест распятия, а тут чуть ли не висящих на таких же крестах разбойников, — пусть! Это уже несущественно. Существенно то, что великое дело было начато, что наука археология родилась.

ВЕНЕРА ИЛИ БРИГИТТА?

Не думайте, однако, что Петра и его продолжателей интересовали только древнее оружие, кости и надписи. Петр очень высоко ценил античное искусство. Он делал все что мог, чтобы заполучить в Россию его прославленные редкости. Достаточно вспомнить одну поистине замечательную историю, разыгравшуюся только год спустя после издания знаменитого указа, чтобы в этом не осталось никаких сомнений.

В 1719 году в Рим приехал московит капитан Юрий Кологривов, один из порученцев Петра. Царь направил капитана в Италию не по бог весть какому интересному делу: досматривать, как ведут себя там — не лодырничают ли, не шумствуют ли — посланные в Рим для обучения русские недоросли. Но Петр редко ограничивался одним поручением: у человека две руки, может делать и несколько дел сразу. Так и тут, на Кологривова было возложено, кроме сего: доглядывать, нельзя ли где купить какой-нибудь ценный антиквитет[3] — красивую древнюю статую, бюст, рельеф, подобный тем, коими были щедро украшены покои европейских дворцов и замков. Ежели таковой представится, купить оный, но при сем паче зеницы ока беречь цареву копейку и тщиться заполучить означенную редкость елико можно дешевле.

Юрию Кологривову повезло: едва прибыв на место, он случайно наткнулся на человека, только что вырывшего из земли великолепное изваяние. Казалось бы — полная удача. Но скоро капитану пришлось вспомнить бабкину присказку: «Вот это хорошо! Хорошо, да не дюже... Ну, значит худо? Худо, да не горазд...»

Было одно обстоятельство, которое умерило радость сметливого Петрова посланца. Незадолго до его приезда повелитель Рима, наместник божий на земле папа Климент XI, в миру Джованни Альбани, наложил категорический запрет на продажу иностранцам добытых в Италии древностей. Папа был признанным знатоком искусств, их покровителем. Это он основал в Болонье знаменитую Академию художеств. Это он платил большие деньги ученому-востоковеду Ассемани за таинственные рукописи для ватиканской библиотеки. Сердце его обливалось кровью при виде того, как великие сокровища древнего Рима уплывают за границу; пройдет немного времени, и Италия распродаст иноземцам все свое славное прошлое; мода на прекрасные антики растет с каждым днем. С папским запретом и столкнулся посланец Петра.

Казалось бы, худо! Но прикинув все, Кологривов решил: «Худо, да не дюже!»

Верно, строгий указ затруднял приобретение статуи, но он же сбил цены на рынке: не каждый любитель решится купить запрещенный товар, чтобы контрабандой увезти его в свою страну. Спрос резко упал, и простодушный римский «счастливчик», добывший статую, оказался перед перспективой остаться навсегда собственником мраморного кумира, голодать, любуясь на его великолепие. Так не лучше ли продать находку из-под полы, хотя бы и подешевле, если найдется сумасброд или ловкач, который надеется похитить каменную сабинянку под носом у таможенников папы?

Кологривов связался с продавцом, и в марте 1719 года от него в Петербург полетело) письмо:

«На сих днях купил я статую марморовую Венуса, старинная, найдена с месяц; как могу, хоронюся от известного охотника и скультору вверил починку ее; не разнит ничем от Флоренской славной (Кологривов подразумевает знаменитую «Венеру Медичи». — Авт.), но еще лучше тем, что сия — целая, а Флоренская изломана во многих местах; у незнаемых людей попалась, и ради того заплатил я за нее сто девяносто шесть ефимков, а как бы купить иначе, скультор говорит — тысяч десять и более стоит; только за то опасаюсь — о выпуске, однако уже она Вашего Величества и ещё будет починки кругом ее месяца на два...»

Вот, по-видимому, все и хорошо... Хорошо, да не совсем!

Кологривов недаром «опасался о выпуске, о разрешении на вывоз статуи за границу, Климент XI оказался упрямым человеком. Он твердо стоял на своем, не желая сделать исключение даже для государя, бывшего в те дни притчей во языцех всей Европы: закон есть закон! Северный монарх купил статую? Что же, пусть владеет ею здесь, на месте; вывозить ее за рубеж нельзя!

Плохо, очень плохо! Но и на этот раз хитрец Кологривов имел основание пробурчать себе под нос: «Плохо, да не горазд!»

Теперь уже трудно установить, самому ли капитану, или кому-либо из более опытных дипломатов русского посольства при папском дворце пришла в голову эта мысль, но надо признать — задача была решена гениально.

В те годы русские только что овладели Прибалтикой.

В столице Эстляндии Ревеле, в пригородном монастыре, они нашли обретавшуюся там в жалком забвении славную католическую святыню — мощи святой Бригитты, «просветительницы эстов», как ее именовал Рим.

Забвение это не было случайным: эсты уже с XVI века стали лютеранами, а лютеране не чтут святых. Монастырь пришел в упадок, монахи разбежались. Что же касается русской церкви, то ей до чужих святынь и вообще никакого дела не было: мощи Бригитты оказались просто «бесхозными». О них забыли все, но о них-то и вспомнил теперь кто-то из русского посольства в Риме.

И вот по «святому городу» поползли невесть откуда идущие слухи: его Апостолическое Святейшество папа Климент в своем неусыпном рвении, в постоянных заботах о славе и почестях, какие приличествует оказывать мученикам и блаженным давних дней, тяжко скорбит о горестной судьбе мощей Бригитты. За нетленные останки благочестивой супруги Альфо Шведского он готов заплатить любую цену и перевезти их в Рим. Однако царь московитов не идет ни на какие предложения. Царь далеко не благочестив, и единственное, на что он согласен, это обмен: он готов уступить бесценную для верующих реликвию, если в обмен на нее получит мерзкое изваяние нагой языческой блудницы, сущей белой дьяволицы соблазна...

Папа призадумался, когда эти слухи достигли его ушей. Его правление далеко не было ни счастливым, ни блестящим.

Он запутался в неудачных международных интригах; при нем римский престол потерял лучшие владения — Сицилию, Сардинию, Парму, Пиаченцу. Да и его страстная любовь к искусству и наукам далеко не у всех фанатиков-католиков вызывала сочувствие: она смахивала на мирскую суетность. И ежели теперь он рискнет предпочесть спасению святых мощей сбережение нечестивого нагого кумира, кто знает, к каким последствиям это приведет?

Папа, конечно, понимал, что статуя представляет собой огромную ценность, а сомнительная кучка ветхих тряпочек и неведомого праха, именуемая останками Бригитты, не стоит даже и тех денег, которые придется затратить на ее перевозку. Это так. Однако положение создалось весьма деликатное. И глава католиков скрепя сердце вошел в хитро раскинутую перед ним западню: разрешение на вывоз «белой дьяволицы» было дано.

История перевозки в Петербург этой статуи обошла весь мир. Мраморную Венеру поостереглись доверить случайностям морского плавания, она отправилась посуху. Местами ее везли в люльке, прикрепленной постромками к нескольким лошадям. По горным тропам несли на руках. Перед нею скакали нарочные, исправляя дороги, настилая мосты. Через Северную Италию, через горы Тироля, по пуштам[4] Венгрии, по веселым полям Австрии, через Польшу, Белоруссию, Смоленщину и Псковщину двигался невиданный кортеж. Темные слухи бежали по деревням. Бородатые псковичи в ужасе крестились и отплевывались: царь совсем отступился от веры! «Везут в Петербург с такой честью, как и пресвятую богородицу не возят, богохульную нагую девку! Наступают последние времена!»

И все же статуя благополучно прибыла на место. Очень довольный Петр установил ее в Летнем саду на всеобщее обозрение и на великий конфуз. Молодые дебошаны пялили глаза на соблазнительное диво, старые раскольники рвались пострадать за веру — сокрушить каменный срам. Чуть было не приключилось царской воли ослушания и воровских дел: «подлые людишки» ладили тот кумир разбить. Но обошлось.

Теперь вы можете видеть эту прекрасную статую там, где ей и надлежит быть, — в одном из залов ленинградского Эрмитажа. Она попала, наконец, в музей, где хранятся сокровища искусствоведения и археологии. Но к тому времени, как это случилось, археология уже вышла из своего младенчества. Во второй половине XIX века эта наука переживала свою бурную юность. Много замечательных людей пестовало ее до совершеннолетия, и едва ли не самым замечательным из них был, конечно, Генрих Шлиман.

Замок возле городка Анкерсхаген в Мекленбурге не принадлежит к самым прославленным в Германии; да и самого городка не найдешь ни в одной энциклопедии. Но мальчишкам, жившим здесь в двадцатых годах прошлого столетия, на это было наплевать: для них у замка хватало достоинств.

Как и положено, на его освещенных солнцем камнях грели спинки ящерицы. Дурман и крапива закрывали входы в тайники; за каждой выщербленной плитой мерещился если уж не заклятый клад, так, на худой конец, скелет, замурованный в стену. Башни разрушались, камни выпадали из брешей. И от всего этого в душе рождалось тревожное и приманчивое слово — «древность».

На большом сером валуне против ворот часто сидел спокойный мальчик. Спустив на траву аккуратно заплатанные старые башмаки, Генрих Шлиман, пасторский сын из Анкерсхагена, смотрел на стену и по целым часам думал невесть о чем. А впрочем, догадаться нетрудно.

В семь лет он, как и все мальчуганы его времени, грезил о щитах и шлемах, о рыцарских турнирах и средневековых поэтах-миннезингерах. Германия еще не забыла Шиллера.

«...Und zum Rittern Delorges spottender Weiss

Wendet sich Fraulein Kunigunde...» [5]

Но Генриху минуло восемь, и случилось непоправимое. Господин пастор купил сыну книгу «Всеобщая история для детей». Там была картинка: дворец троянских царей горит; дым занял половину неба. В узких улицах толпятся коварные греки с голыми икрами и короткими мечами. На маленькой площади высится лукавый дар данайцев — пустотелый деревянный конь. Прекрасные троянки заламывают руки, старый Приам раздирает одежды, и Кассандра пророчествует на готовой рухнуть стене...

Художник никогда не бывал в Малой Азии, не видел восточных городов. Дворец Приама выглядел точь-в-точь как швабский «шлосс».[6]

Теперь, сидя на своем камне, мальчик мечтал уже не о том, как из ворот выйдет «фрейлейн Кунигунда». Он хотел бы, чтобы из них, сверкая золотом доспехов, выбежал богоравный Гектор. Он хотел бы, чтобы Троя раскрылась перед ним, ожила во всей своей чарующей древности.

Так родилась мечта открыть Гомерову Трою. Генрих Шлиман «заболел» Троей.

Принято думать, что мечтатели — это мечтатели, а дельцы — дельцы. Из Шейлока не выйдет Ромео, господин Крупп не станет исследовать планету Марс. Но жизнь не считается с нашими противопоставлениями. Она порождает самые странные гибриды характеров.

Семья Шлиманов обеднела. Школа, университет, а с ним и образ пылающей Трои — все ушло в область недостижимого. Реальностью стал сальный прилавок мелочной лавки.

— Эй, Генрих, отвесь мне фунт свечей!

— Мальчик, покажи мне вон тот кнут!

Генрих продает мыло и деревянные башмаки, сахар и гусиное сало со скипидаром. Думает ли он теперь о Менелае Атриде, о том, как скрипели кили данайских кораблей, когда их выволакивали на берег Илиона?

Наверное, он думал. Вскоре из Бремена к берегам Венецуэлы отплывает судно, и юнгой на нем Генрих Шлиман.

Бездомному подростку пришлось пройти долгий путь. Сначала суровое Северное море, потом знаменитые голландские польдеры, ветряные мельницы, поля тюльпанов... И вот — Амстердам.

Как будто на этот раз фантазер окончательно превратился в делягу. Разве могут мечтатели без единого голландского слова в голове, без флорина в кармане устраивать свою карьеру, находить торговые дома, готовые принять их на работу?

Генрих нашел такой дом. Он не только поступает на службу в контору, он оказывается ловким малым, отличным торговцем; хозяева его ценят.

А вечерами, пока его товарищи пенят пиво в кабачках и целуются с девушками, Шлиман в своей конторе изучает по собственной системе языки. Система, видно, не плоха: он уже овладел голландским, английским, французским, итальянским и испанским! Его сманивают в другую контору, на лучшее место. Остается только жениться на состоятельной девушке, и цель достигнута.

Очевидно, он махнул рукой на детские грезы, решил зубами и ногтями отвоевать у мира свою долю успеха? Но — странный человек! — он принимается за русский язык. Подумайте только: за русский! У него есть все нужное — грамматика, словарь и русская книжонка «Приключения Телемака», — ему этого достаточно.

Шесть недель спустя он уже пишет для своих хозяев письма в Россию. А еще через некоторое время, в 1846 году, — Шлиману в это время не то двадцать шесть, не то двадцать восемь лет, неизвестно в точности, когда он родился, — он уже едет представителем от солидной фирмы в Санкт-Петербург, город белых медведей и падающих с неба богатств: там так ценят европейцев!

Проходит очень немного времени, и господин Генрих Шлиман, полномочный представитель амстердамского торгового дома в Петербурге, открывает собственное небольшое дельце. В России тысячи кустарей-синильщиков готовят из белого льняного холста замечательную народную ткань — набойку. Нужна синяя краска — индиго. И Шлиман торгует индиго.

В 1858 году он уже богат, а в 1860 становится миллионером. Гомер, Троя забыты окончательно. Забыты? Кто его разберет, этого Шлимана. Если правильно говорят, что человек — загадка, то Шлиман — целый задачник, у которого ответы все в конце. Миллионер снова учится. И опять сам, один. На этот раз он принимается за греческие вокабулы. Сначала — новогреческий, а затем — древний. Да здравствует громкозвучная речь Эллады![7]

В 1863 году он ликвидирует все свои дела. Он достаточно состоятелен, чтобы, ни у кого не прося помощи, самому открыть никому не ведомый мир — тот мир, который описал великий Гомер, тот мир, в существование которого страстно, преданно, фанатично до одержимости уверовал с детства пасторский сын из Мекленбурга.

Мечту можно осуществить хоть завтра. Но опять загадка. Он не едет в Малую Азию. Он поселяется в Париже. Он отправляется в Африку, Индию, Китай, Японию, Америку. Он хочет «повидать свет», прежде чем зарыться окончательно в троянскую землю. Он как бы обходит кругами свою цель, свою будущую добычу. Большой круг — по всей земле. Меньший — по Греции, Архипелагу... Вот они, берега Илиона. Но подождем, подождем... Мечтатель как будто хочет продлить блаженство предвкушения.

Удивительная жизнь! Все время кажется, что речь идет не о реальном человеке, а об одном из вымышленных книжных героев, то ли о лорде Гленарване, то ли о графе Монте-Кристо... Да и тем до Шлимана далеко!

СЕМЬ ГОРОДОВ СПОРЯТ

Только в 1868 году мекленбуржец вступает на земли Троады. Пустынные, одичалые, лежат они перед ним. Кто знает, какой холм скрывает Гомерову Трою? Тот ли, что теперь зовется Гиссарлык, или другой, носящий имя Бали-дага? Шлиман избирает Гиссарлык и надолго поселяется здесь.

Деревянный дом, который он построил на Гиссарлыке и в котором жил со своей второй женой, гречанкой Софией, не похож на дом миллионера. По ночам керосиновые лампы гаснут на сквозняках, свистящих во всех щелях. Вода, налитая в кувшины, замерзает к утру. На маленькой кухне четыре градуса мороза. «Кроме нашего воодушевления к великому делу открытия Трои, у нас не было ровно ничего, что согревало бы нас», — вспоминал он позднее.

Зимой раскопки не ведутся, но с самой ранней весны Шлиман и его юная помощница-жена уже не замечают ни холода, ни зноя. Они ищут свою Трою. И вот наступает день, когда приходит успех, громкая слава, победа. Под стеной открылся глубоко заложенный тайник, бесспорная сокровищница древности. Копать опасно: грузная кладка предков может в любой момент рухнуть. Шлиман не доверяет своим рабочим: эти люди в грязных чалмах и засаленных фесках уже почуяли запах золота. Нет, амстердамский приказчик сам хватает лопату. Санкт-Петербургский купец спускается в грязную яму раскопа. Первый троянец XIX века проникает в тайник и с опасностью для жизни извлекает из него свою первую (и немалую) награду — знаменитый вскоре «Большой троянский клад».

Что в нем? Слитки серебра, груды золотых и серебряных сосудов, много бронзового оружия. В нем две великолепные диадемы, дорогие повязки, кубки отличной работы и около восьми с половиной тысяч всевозможных золотых безделушек. Золото Трои! Золото самых блистательных легенд мира!

Нельзя забывать: археология в семидесятых годах прошлого века была еще совсем юной наукой, а Генрих Шлиман гениальным, но явно одержимым человеком. Троя «вообще» была ему совершенно не нужна. Он искал гомеровскую Трою, такую, какой он рисовал ее себе в самых заветных снах. Единственную истинную Трою и никакой другой.

И вот представьте себе его изумление, когда точно по заклятию из-под древней земли Востока вместо этой Трои начали подниматься один за другим призраки многих неведомых и нежданных городов.

Снимали слой земли — под ним проступали черты когда-то разрушенного поселения. Углублялись далее — намечался второй, совсем иной город древности. Этажами уходя в глубь земли, лежали они один на другом — два, три, пять, семь... Кто знает, сколько? И везде развалины строений, стены величавых крепостей, обломки расписной керамики, кубки и оружие. Гигантский склад эпох, разложенный, как в музее, по полкам. Недаром, видно, турки, современные хозяева Малой Азии, назвали этот пустой, как лысое темя, холм Гиссарлыком, что означает «место старых крепостных стен, место развалин».

Наверное, Шлиман почувствовал себя на положении ученика чародея из баллад Гёте: он вызвал из заточения духов, справиться с которыми был не в силах.

Где же Троя, единственная Троя его грез, воспетая Гомером? Шлиман был не из тех, кто легко отступает. Он ринулся в бой. Знаний все же не хватало — брал чутьем, интуицией, невиданным упорством. Человек смелого размаха и буйной инициативы, он поражал мир ученых масштабом своих дерзких замыслов.

Довольно скоро Шлиман разобрался по-своему в том неслыханном нагромождении остатков прошлого, которое сам же раскрыл на Гиссарлыке. Он насчитал в недрах холма семь городов, спорящих за честь быть гомеровской Троей, и объявил настоящей Троей, великим Илионом Приама и Агамемнона, сначала третий, потом второй снизу город.

От этой Трои, которую Шлиман признал «своей», сохранилось немало: окружная стена с башнями и вратами, портики дворца с женской и мужской половинами. Ей принадлежал и тот клад, который зовется «Большим троянским».

История знает ошибки, стоящие многих неопровержимых истин. Колумб ошибался, разыскивая на Западе старую Индию, однако он нашел там Новый Свет. Шлиман ошибся, признав вторую Трою ареной гомеровских поединков; он преувеличивал в своем представлении древность Гомерова эпоса; он и не подозревал непредставимой сложности античного мира. Подлинную Трою нашли уже после его смерти. Эта Троя оказалась не вторым и не третьим, а седьмым снизу мертвым городом Гиссарлыкского холма.

Шлиман ошибся, но зато он распахнул перед человечеством дверь в такие глубины прошлого, на фоне которых померкла древность Илиады и Одиссеи.

Тем временем истек срок султанского фирмана — разрешения на раскопки в Троаде. Пока идут хлопоты о новом разрешении, Шлиман отправляется на Крит. Здесь давно известны руины Микенских стен со знаменитыми Львиными воротами. Что надо тут Шлиману? Могила Агамемнона, ничего больше. Гомер говорит: разрушитель Трои, сделав свое жестокое дело, удалился сюда, на остров царя Миноса. А если Гомер говорит, Шлиман никому не позволяет сомневаться в истине его слов. Но острый глаз его видит многое, что ускользает от самых пристальных ученых взоров. Он начинает рыть там, где до него еще никто не копал всерьез.

И тотчас из критской земли появляется еще один мир, еще одна эпоха, более удивительная и загадочная, чем все, что было известно до сих пор.

Обнаружили циклопические сооружения; найден двойной круг из тяжких плит, встают каменные доски с изваянными на них сценами охоты и войны.

Странными и неожиданными кажутся многие вещи, сбереженные критской землей. Вот сосуды с изображением бычьих голов — Эллада не знала таких. Вот изделия из страусовых яиц — от них веет скорее Африкой, чем Пелопоннесом.

Мы теперь именуем эту культуру крито-микенской; доныне она остается во многом загадочной и для нас.

Но мы знаем — Микены существовали и до расцвета Трои и после ее гибели. Шлиман шел в Микены, рассчитывая найти там Агамемнона и его маленькое царство. Он нашел несравненно больше, чем искал. И снова не понял, не смог оценить грандиозности своего открытия. Ну что ж? Мы теперь поняли это за него.

ИТОГИ

Шлиман написал много книг. Он знал победы и поражения, знал друзей и последователей, слепых поклонников и непримиримых врагов. Со своим другом Дерпфельдом он одерживает победу на торжественном диспуте в Лондоне: открытый им Тиринфский дворец признан подлинным памятником древнейшей доэллинской поры. Греческие ученые в Кноссе на Крите как раз вовремя открыли еще один дворец, двойник Тиринфского. Шлиман прав!

Окрыленный успехом, ученый снова принимается за свои изыскания. В это время он прочно поселяется в Афинах. Старый романтик, влюбленный в древнего слепца, построил здесь «гомерический» дом. Над ним смеются; все в этом доме напоминает гекзаметры древних рапсодий, все, от статуй в стенных нишах до имен прислуги: «Калипсо, подайте чай! Полифем, не забудьте вынуть газету из ящика!» Смешно, конечно, даже собственных детей он принес в жертву мифологии: дочку его звали Андромахой, сына Агамемноном.

Удивительный образ, рождавший в равной мере преклонение и насмешки, достойный изучения и сочувствия!

Загляните в книги по истории и археологии, написанные в конце прошлого века: «Шлиман наивно верил в неоспоримость свидетельств Гомера...», «Открытия Шлимана имеют ценность, независимо от его ошибочных выводов...» Долгое время не решались дать ответ на вопрос: можно ли верить Гомеру, божественному слепому певцу, и если можно, то насколько? Можно ли верить Шлиману?

Сходились на том, что Шлиман велик, гениален, что сделал он неизмеримо много. Принимали от него с благодарностью все, кроме его идей. Все, кроме его наивной веры в греческие мифы... А потом?

А потом наступило плодотворнейшее для археологии, как и вообще для всех наук, время. Все отрасли знания шагнули далеко вперед. Кипучая деятельность Шлимана вызвала множество удивительных открытий. Мы коснемся лишь одного. Чешский лингвист Беджих Грозный нашел ключ к самым таинственным из тайных хеттских письмен. И вот они-то, эти письмена, засвидетельствовали громко на весь мир: «Напрасно вы сомневаетесь, дорогие потомки! Ваш Шлиман был во многом, в главном, прав. Он верил Гомеру, а Гомер мог ошибаться, мог преувеличивать, мог рассказывать волшебные сказки, но, когда доходило до дела, он не лгал».

Да, была Троя! Был живший в Трое народ. Был и вождь Агамемнон, правивший Микенами на далеком Крите. В начале XII века до нашей эры он собрал великий флот, отправился в Малую Азию и напал на Трою, стер ее с лица земли. Не в первый раз случалось такое над берегами Скамандра, ибо шесть городов лежали уже погребенными в земле, на которую рухнули седьмые троянские стены. Вот что говорили хеттские письмена.

Споров о Трое больше нет: народное воображение, живое и свободное всюду и всегда, не считаясь ни с чем, расцветило по-своему совершённые когда-то дела, подвиги героев. Но в основу великих сказаний легла чистая истина, та же, что лежит в глубине книг мудрого Геродота, та, которую искал гениальный самоучка Генрих Шлиман, та, которую теперь добывают в древней земле наши советские археологи.

О Шлимане мы рассказали здесь потому, что хотели на этом ярком примере показать, чем была археология восемьдесят или девяносто лет назад. Молодость археологии и Шлиман — одно.

Было время, когда древняя Русь представлялась потомкам сказочным, пряничным царством.

Там по улицам древнего Новгорода гуляли осыпанные драгоценностями улыбающиеся счастливцы в цветистых нарядах: «Он — в мурмолке червленой, каменьем корзно[8] шито, тесьмою золоченой вкрест голени обвиты. Она же — молодая, вся в ткани серебристой, звенят на ней, сверкая, граненые мониста...»[9]

Там Садко — богатый гость удивлял щедростью индийских и варяжских купцов. Там для блестящих вельмож-посадников седобородые монахи переписывали священные книги, выводя киноварью тончайшие заставки, переплетая книги в дорогую телячью кожу. Мудрые и важные русичи вели над Волховом безбедную, а порою и роскошную жизнь. Литовец Будрыс в стихотворении Адама Мицкевича недаром советовал своим трем сыновьям:

Будет всем по награде: пусть один в Новеграде

Поживится от русских добычей.

Жены их, как в окладах, в драгоценных нарядах,

Домы полны, богат их обычай.

В былинах и сказках вспоминал народ счастливое время Владимира Красна Солнышка, Ярослава Мудрого, Владимира Мономаха. Столы там ломятся от питья и брашна,[10] князья выдают своих дочерей замуж за заморских принцев; из оправленных в золото рогов пьют на тризнах смелые воины; в теремах с резными окошечками живут Василисы Пре-красные; красивые пастушки Лели играют на свирелях сладкозвучные песенки...

Вот какой нарядной, чистой, мудрой рисовалась когда-то писателям, поэтам, художникам древняя Русь! Но прошли года, и в дело вмешалась история. И, точно декорация в театре, эту картину сменила другая.

...Темные бесконечные леса, суровые зимы, засушливые лета. В жалких курных избенках ютятся полудикие люди — пахари и рыбари, охотники и звероловы. Горестна их жизнь, тяжел труд, безмерны темнота и невежество.

Да, может быть, у богатеев вельмож где-нибудь в Киеве или Новгороде и были «тесьмою золоченой вкрест голени обвиты», но простой-то народ ходил в лаптях и длинных домотканых рубахах. Да, конечно, монахи в монастырях переписывали древние книги, но народ знать не знал, ведать не ведал о них.

Поэты воспевали одно, ученые вычитывали в старых грамотах другое. Появились как бы две разные Руси, и какая из них настоящая — поди, угадай. Ведь очевидцев того времени не осталось, не у кого спросить, как же жили на самом деле, не с кем проверить, кто прав, кто не прав. Так и было до тех пор, пока на помощь историкам и поэтам не пришла новая удивительная наука — археология.

Археологи раскрыли древнюю землю, как гигантский сундук, в котором укрыты тайны прошлого. Из-под земли явилась толпа молчаливых, но зато правдивых свидетелей, спорить с которыми нельзя.

Подумайте сами: если в летописи написано, будто бы в таком-то году был в Новгороде великий пожар, — кто его, летописца, знает, может быть, он это придумал? А вот если, роясь в земле, археолог натыкается на бесконечные груды древних углей и головешек, на кучи обугленного зерна, на опаленные огнем бревна, — тут уж не поспоришь: пожар действительно был, и не малый. Если поэт воспевает граненые мониста на гордой шее древней красавицы — все это могло ему пригрезиться. Но когда тысячи зеленых, красных, синих, желтых стеклянных бусин попадаются археологу в земле, он твердо говорит: «Да, тогда носили эти самые мониста».

«Тогда», — написали мы, но когда? Сказать «в древности» — недостаточно. Уже десятый век стоит над старым Волховом город, носивший когда-то имя Господин Великий Новгород; в каком же из девяти столетий носили новгородские модницы эти стеклянные бусы?

Добытые из земли древние предметы остаются складом интересных, иногда прекрасных вещей, пока они не приведены в порядок, в систему. Чтобы привести их в систему, надо прежде всего приурочить каждую из них к определенному времени, установить их археологический возраст.

Лет сто тому назад жил в России богатый археолог-любитель граф Алексей Сергеевич Уваров. Его страсть к археологии благодаря богатству приняла грандиозные масштабы.

Судите сами: в пятидесятых годах Уваров раскопал под Ярославлем почти восемь тысяч курганов. Восемь тысяч! Шлимановский размах. Можно себе представить, как должны благословлять археологи всего мира щедрого и энергичного дилетанта! А вот послушайте, что они про него говорят:

«Добытые при этой спешке интересные вещи, не будучи разделены даже по погребениям, остались почти бесполезными для науки. Предметы ряда веков, от VII до XIV, оказались безнадежно перемешаны в одной музейной груде...»[11]

Сказано сердито, но справедливо. Что подумали бы вы, получив дюжину отличных рекомендаций в незнакомый город, но без фамилий и адресов? Или уникальную рукопись, нужную вам для работы, в виде беспорядочной груды спутанных и неперенумерованных листов? Вряд ли вы расценили бы высоко такую любезность.

Да, но где тот календарь веков, на основании которого можно определить археологический возраст вещей? Как составить его и по каким признакам определить затем, между какими именно листками этого календаря законное место той или иной находки — этой ржавой мотыги, того куска доспехов, того каменного топора или ярко-зеленой бусины?

Способов определения «возраста» немало. Среди них есть старые, как сама археология, есть и только сегодня испытываемые.

Существует особая наука — стратиграфия. Почва состоит из ряда слоев; как правило, чем ниже лежит слой, тем он древнее, тем старше, конечно, и вещи, погребенные в нем. Зато все предметы, найденные в одном и том же слое, — почти всегда ровесники. Стратиграфический анализ — верное оружие археолога, когда он роется в глуби времен, от которых до нас не дошло ничего: ни единой даты, ни одного имени, ни устного слова, ни письменного. В этой бездне на многое рассчитывать не приходится; счастье, если удастся установить: эта находка старше, эта моложе, а те две — сверстницы. Такую возможность стратиграфия дает.

Ближе к нашим дням положение меняется. Тут все уже кишит событиями памятными и именами известными. Возникает надобность в более точных археологических рамках. Здесь мало сказать: «Эта гривна моложе того ковша»; важно, что она ровесница вон той печати, а на печати дата и имя: князь Всеволод, такой-то год.

Исследуя прошлое с глубокой древности до недавних веков, археолог советуется с верным свидетелем былых дней, с черепком обожженной глины, осколком простого печного горшка или великолепной амфоры. На многих листках археологического календаря вы не увидите ни надписи, ни даты: на вас смотрит только он, угловато-колючий простак-черепок. «Времена шнуровой керамики», «племена ямочно-гребенчатой» или «чернолощеной керамики» — ученые постоянно удовлетворяются такими определениями. А рядом с гончарным керамическим обломком-черепком работают нам на пользу другие очевидцы прошлого, и, в частности, вещь суетная, на первый взгляд несерьезная, — женские украшения.

ГАЛАНТЕРЕЯ ДНЕЙ ГОСТОМЫСЛОВЫХ

В витрине археологического музея, рядом с деловитыми серпами и косами, бок о бок с воинственными мечами, шлемами, наконечниками стрел лежат сотни странных кусочков цветного стекла: ярко-зеленые, густо-синие, золотистые стеклянные дужки всех оттенков радуги. Что это такое? Это обломки (встречаются и целые) древних женских украшений — браслетов: франтихи и модницы русских городов во дни Ярославовой «Правды» или Остромирова евангелия так же кичились друг перед другом этими побрякушками, как их праправнучки гордятся сегодня какими-нибудь нейлоновыми чулками.

Неудивительно, что подобные стекляшки мы собираем и бережно храним. Древность — всегда древность. Странно другое: пестрые осколочки эти ученые разбирают по сортам, как если бы они были драгоценными каменьями. Их детально изучают, о них пишут глубокомысленные исследования... Поищите — и среди наших археологов вы найдете искренне увлеченных своим делом «браслетоведов». А не выдумка ли все это? Браслет — не оружие прошлых лет, не орудие, по которому можно судить о хозяйстве далеких предков, а всего только хрупкий пустяк, так сказать, галантерея времен Гостомысла. Так что же может дать науке даже самое пристальное его изучение?

Оно может дать немало. Сопоставляя различные наблюдения, удалось выяснить: такие изделия из стекла появились у нас в XI веке, не раньше: как раз в это время трудолюб дьякон Григорий переписал для посадника Иосифа, «мирским же именем Остромира», прославленное евангелие. Три столетия спустя, незадолго до рождения Димитрия Донского, они окончательно вышли из моды, но в течение этих двухсот пятидесяти или трехсот лет городские щеголихи успели набить и натерять их такое множество, что теперь они имеют в наших глазах совсем особенное значение. «Стеклянные браслеты, — говорит крупный знаток этих вещей Б.А. Колчин, — являются вернейшей находкой, датирующей слои XI—XIII веков». Иначе говоря, при составлении «календаря веков» и пользовании им они могут оказать нам существенную помощь.

В самом деле: вы роетесь в древнем черноземе... Кто скажет, когда образовался он тут? И вдруг под вашими пальцами шевельнулась крошечная стекляшка, колючий осколок полупрозрачного искусственного минерала с его характерным раковистым изломом. И все ясно — это XI—XIII века! Не X и не XV! А значит, к тому же времени принадлежит и обрывок кольчуги, и черенок ножа из оленьего рога, и даже подошва кожаного башмака, найденные тут же рядом: ведь они лежали в том же датированном слое. А кто его датировал? Стеклянный браслет!

Этого мало: браслеты бывают разные, а мода во все века была изменчива, как сейчас. Красавицы, опускавшие ресницы перед Садком и Василием Буслаевым, были, на счастье археологов, не менее капризны и непостоянны во вкусах, чем современные женщины: то все, как одна, они гоняются за гладкими зелеными браслетами, то накидываются на витые желтые с тонкой ниткой другого цвета, искусно вплавленной в стекло, а некоторое время спустя их стали привлекать только причудливые ребристые или крученые. Того, что поколение назад было модным, четверть или полвека спустя уже нельзя было нигде найти. Ни сном ни духом не ведали древние франтихи одного — какую великую пользу принесут их причуды, сколько разговоров возбудят они среди ученых лет семьсот, восемьсот спустя. И теперь нам про эти браслеты известно, если хотите, больше, чем им.

Мы знаем точно: попадаются в земле крученые, как веревочка, осколки — перед нами слой не моложе середины XIII века. Встречаем только гладкие: видимо, мы на рубеже этого столетия и следующего. Есть сразу и те и другие? Ну что же! Мы прибыли в XII век, время браслетного расцвета и изобилия. Тогда их делали и носили во множестве. Они поблескивали на запястьях Евпраксии-Адельгейды, киевской княжны, выданной замуж за императора Генриха IV, в ее девичестве и в конце ее бурной жизни, когда она сбежала из итальянской Каноссы на родные берега Днепра. Ими пленяли молодые ловчие Владимира Мономаха пугливых дев черниговских и переяславских, любечских и уветичских. «Поганые половцы» ломали их на нежных руках русских полонянок. По-видимому, не было ни одной мало-мальски принарядившейся горожанки в ту пору без такого браслета. Правда, в деревне их не знали совсем: в сельских курганах и могильниках того времени вы их не найдете. Зато при раскопках городов они встречаются тысячами, и это как раз делает их для нас верными свидетелями прошлого. Почему именно это? При чем тут число находок?

Представьте себе археолога середины XXIII столетия. Вот где-нибудь в песке морского прибрежья он нашел замечательную вещь — золотую медаль Мельбурнской олимпиады. Медаль в безукоризненной сохранности; можно прочесть год: 1956 — страшная древность! Но много ли ценного сообщит ученому этот уникум? Меньше, чем хотелось бы! Да, он говорит о любопытном факте: всемирные состязания в Австралии были, оказывается, действительно в 1956 году. Но это и все. Редкую медаль могли хранить сто и больше лет. Кто же знает, когда и как попала она в землю и ее ли современниками являются остальные предметы, найденные с нею? Это совершенно неизвестно: медаль-то одна!

Иное дело, если будущий ученый наткнется вдруг на несколько братских могил времен первой мировой войны, на многочисленные серебряные крестики, скрытые в них. Дознавшись, что такие кресты (во время оно их звали «георгиевскими») были введены в начале XIX века, а упразднены революцией 1917 года, он сможет уверенно датировать по ним любую могилу, любой слой земли, где их много. Они относятся именно к тем дням, это можно утверждать решительно, так как крестов было много.

Вот почему, находя в земле цветные стеклышки браслетов, мы опознаем по ним XI—XII века. Раньше их не было. Позднее их место заняли другие красивые безделицы.

А как же, спросите вы, с X веком? У него разве нет такого же точного опознавательного признака? Есть, но здесь эту роль играет уже не браслет, а маленькая яркая бусинка. Тоже стеклянная. Она — старшая сестра браслета.

Еще ни щеголихи, ни (что, пожалуй, существенней) сами мастера не додумались до наручных украшений, а бусы из стекла давно научились делать. Их полюбили и в городе и в деревне. Но ведь ожерелье — вещь непрочная: оно рвется, бусинки брызжут в стороны, катятся по земле, по полу, исчезая в щелях и ямках. Стеклянные шарики, бочоночки, чечевички, спиральки прячутся от современников, чтобы появиться на солнечный свет много столетий спустя, к удовольствию археологов. Укладывая женщину на вечный отдых в могилу под курганом, родные заботливо украшают ее лучшими драгоценностями; опять бусы попадают на хранение к той же матери — сырой земле. И отдает она их только тогда, когда они станут нужны науке.

Ученые насчитывают больше двух десятков различных сортов древних стеклянных бус, да еще каждый сорт они делят на несколько разновидностей. Есть бусы шаровидные, бочонкообразные, сплющенные — «зонные», есть причудливые с выпуклыми глазками, цилиндрические, спиральные — каких только нет!.. А разные оттенки цвета?! А степень прозрачности и другие свойства стеклянной массы?! И все это можно использовать, составляя археологический календарь.

Вот «лимонки» — очень древние бусины из желтого непрозрачного стекла. Они и по форме похожи на маленькие лимончики — продолговатые, с двумя острыми шишечками на концах. Это «патриархи» стеклянного племени, старше их только такой же желтый рубленый бисер. Ими могла украшать гордую выю псковитянка Ольга, когда вещий Олег сватал ее «во Плескове» своему наследнику Игорю. Их носили жены древлян и полян, вятичей и радимичей. Но век их короток: одно X столетие — и конец; немного спустя появляются уже богатые бусы-бочоночки, то посеребренные, а то и позолоченные. Они все еще непрозрачны: настоящее стекло еще не умеют приготовлять.

Впрочем, одна-единственная бусинка-лимончик испытала, по-видимому, более сложную судьбу: она попалась на глаза археологам в кургане не X, а XIII века. И где? Под самым Ленинградом, возле города Пушкина... Как занесло ее сюда, как очутилась она тут, рядом с красивым тройным браслетом? Может быть, переходила четыре века от бабки к внучке, а может статься, уже была когда-то найдена так же в земле и хранилась, как удивительная древность и редкость. Что об этом гадать: этого она не расскажет.

В XIII веке бродячие купцы торговали по деревням уже совершенно прозрачными бусами — овальными и круглыми: они стали теперь совсем гладкими, и по стеклу нередко бежали спирали и волны сплошной красивой инкрустации. Можно вообразить, с каким восторгом любовались владелицы цепочками этих застывших разноцветных слезок... А еще некоторое время спустя они же с ума сходили уже по хитро закрученным винтовым бусинкам.

И вот странная, неожиданная вещь. Казалось бы, чем ближе к нам, тем больше должно становиться всевозможных бус, ведь с каждым годом их производство должно было совершенствоваться и расширяться: жизнь-то идет вперед. А что случилось на деле? На деле, начиная со слоев земли, относящихся к середине XIII века, число находимых бусинок вдруг резко падает. Только что они попадались на каждом шагу, а тут их становится все меньше и меньше. Можно подумать, древние прабабки наши внезапно разлюбили свои ожерелья. Но этого быть не может. Что же произошло?

Чтобы понять, в чем дело, стоит вернуться к браслетам. Как обстоит дело с ними? Совершенно так же. Вот какую табличку составили археологи, подсчитав число этих стеклышек по векам в одном только месте, в Новгороде.

Видите: число находимых браслетов быстро растет и в XII и в начале XIII века. Больше всего их на рубеже этих столетий; проходит несколько десятков лет, и их сразу становится куда меньше. Крутой перелом графика падает на середину двадцатых годов. А что это были за годы?

Это были страшные годы для русской земли. В 1223 году орды Чингис-Хана разгромили войска киевлян и их союзников при Калке; в 1237 году, казалось, заколебался весь мир: татары покорили Русь, хлынули на запад, в Венгрию и Чехию. Разгром был ужасен: страна опустела, торговля почти прекратилась, ремесла были заброшены, мастерские опытных художников-стеклодувов разорены, а сами они либо перебиты, либо уведены в Улус Джучиев — Золотую Орду, в лихой полон. Старые привычки и обычаи исчезли, вкусы переменились. Да и самим женщинам русским стало не до нарядов и побрякушек. А когда гроза пронеслась, старое было уже поздно вспоминать: весь мир сделался другим, от самого большого до самого малого. На место старых пришли новые вещи, в том числе и украшения из новых материалов. А прошлое, что оно? Исчезло бесследно? Не совсем: глубоко в толще родной земли лежали шарики бус, дужки браслетов, множество других осколков минувшего. Лежали и ждали того времени, когда осторожные руки вновь извлекут их на поверхность земли.

ЭТАЖЕРКА О ДВАДЦАТИ ВОСЬМИ ПОЛКАХ

Каждое место раскопок чем-нибудь да своеобразно: у каждого вновь появляющегося из-под земли людского поселения, так сказать, «своя специальность». Помпеи поражают необычайно сохранившимися фресками на стенах жилых домов. В Египет ученые едут, рассчитывая найти там, и только там, спеленатые, набальзамированные мумии древних царей. Развалины Двуречья — гигантский склад клинописных табличек, удивительная библиотека глиняных книг. Чем же примечательны в этом смысле археологические работы в Новгороде?

Отличий от всех других раскопок тут много, но, пожалуй, важнейшее из них — удивительные свойства новгородской почвы. Она идеально сохраняет в себе древесину. Ничтожная щепка, горсть опилок, сделанные из дерева предметы и целые бревна лежат в ней веками, не истлевая, как они истлевают в других местах.

Это своеобразное свойство почвы создало другую особенность новгородской археологии. Как только ученые углубились тут на широком фронте в землю, обнаружился факт, о котором еще недавно никто не подозревал. С древнейших времен Новгород был по сравнению с другими городами средневековья очень благоустроенным городом. Весь мир тонул еще в грязи, а тут уже с X века мостились главные улицы. Сторона была лесной, на мостовую шло дерево, такое же, из какого возводились дома. Любопытно, что самое слово «мостовая», вероятно, означало в древности именно бревенчатую гать: слово «мост» и сейчас в диалектах значит всякий деревянный настил, помост, а вовсе не обязательно виадук, по которому дорога перекидывается через углубление; в дореволюционной деревне можно было постоянно услышать в северных говорах: «Мост-то у него в избе хорош, да вот слеги подгнивши...»

Мостовая строилась на совесть, но, конечно, была не вечной. Время от времени ее приходилось менять. Снимать предварительно старую? Долго и хлопотно! Не проще ли уложить новый «мост» поверх первого? Третий на второй, пятый на четвертый и так далее... Так новгородцы и поступали в течение примерно восьми веков, нарастив друг на дружку двадцать восемь слоев бревен, двадцать восемь рядов, или «ярусов», мостовой. А благодатная почва помешала всем им рассыпаться в прах даже за такое долгое время. Углубившись в землю, археологи, к своему удивлению и, если угодно, восторгу, нашли колоссальную деревянную «этажерку» о двадцати восьми великанских полках-ярусах, какой вы не увидите, думается, больше нигде в мире.

Этот рассказ может показаться странным. Как так? Плахи, из которых выложены мостовые, достигают в толщину где тридцати, а где и сорока сантиметров. Двадцать восемь рядов таких бревен должны были составить гигантскую, десятиметровой высоты, поленницу. Значит, ее верхние ряды проходили выше крыш низеньких новгородских домиков? Значит, люди ездили по улице, словно по странной деревянной насыпи?

Так случилось бы, если бы в любом живом человеческом поселении не нарастали все время и по всей его поверхности новые слои почвы. За счет чего? За счет всевозможных отбросов — хозяйственного и строительного мусора, соломы, навоза, щепы, золы, угля, битого кирпича — всего того, что человек привозит в город и очень редко вывозит из него. Не легко поверить, что в Новгороде есть места, где лопата не берет землю, где машины прыгают, как на пружинном матраце: на метры и метры вся почва тут состоит из слежавшейся древесной массы. Ведь дерево здесь почти не гниет! Вот почему улица с ее многослойной мостовой не вспучивалась над окружающими участками. Весь город поднимался из года в год вместе с ней, подминая под себя старые пожарища, пустыри, брошенные усадьбы, фундаменты домов, свалки, целые кварталы со всем, что на них и внутри них оставалось от недавнего прошлого. Если разрезать как бы огромным ножом новгородскую землю, перед нами явится нечто вроде грандиозного слоеного пирога, в котором слои начинки обозначены четкими границами деревянных ярусов мостовых. При этом — очень важно! — одну мостовую от другой отделяет не только определенное число сантиметров или дециметров. Они отстоят друг от друга еще и на двадцать пять примерно лет каждая. Удивительная «этажерка» построена не только в пространстве, но и во времени: мостовые чинились приблизительно четыре раза в столетие.

Подумайте сами, почему это важно.

Всюду и везде археологам стоит немалого труда стратиграфически прослеживать земные слои, разнося по ним свои находки, чтобы их датировать. Тут же все находки как бы заранее разложены по совершенно четким деревянным полкам удивительного стеллажа; если на полках и не написано «XIV век», «XII век» — не беда! По целому ряду признаков определить время оказывается вполне возможным.

Вот, роясь в земле Неревского конца древнего Новгорода, археологи вскрыли на большом протяжении двенадцатый сверху слой мостовых, дошли, по их выражению, до двенадцатого яруса. Что встретилось им тут?

Каждый взмах лопаты открывает следы огненного бедствия, огромного пожара. Бревна погребенных в земле построек кажутся громадными головешками; между ними — груды золы, жженого, почерневшего камня и кирпича, опаленного злым пламенем, россыпь обугленного зерна, где — ржаного, где — ячменного или просяного. Даже самая мостовая на перекрестке двух древних улиц, Великой и Холопьей, напоминает остатки гигантского костра. Из двадцати четырех построек, расположенных тут когда-то, двадцать одна сгорела дотла. Что же это была за стихийная катастрофа, отчего и когда она приключилась?

Все археологические приметы указывают на самое начало второй половины XIII века: как раз в это время составлялась в Новгороде первая его летопись. И вот что стоит там под датой 6775, то есть 1267 года:

«По грехам нашим загореся на Кузьмодемьяне улици месяца маия, в 23, перед вечернею, и погоре весь конец Неревскый. О горе, братье, толь лют пожар, яко и по воде огонь хожаше и много товара погоре на Волхове в лодьях и неколико голов сгоре и одином часе все погоре; и мнози от того разбогатеша, а инеи обнищаша мнозе».

Те бревна-головешки, которые сегодня археологи извлекают из-под многометровой толщи земли, пылали шестьсот девяносто лет назад. Именно тогда тлело и дымилось это зерно, кто-то выволок из сарая и в страхе бросил одну беговую лыжу, спинку кресла... Из мастерской богатого ювелира вытаскивали на двор, роняли на землю стеклянные браслеты, куски янтаря, слитки меди, ремесленные весы... В суматохе обронили даже большую ценность — золотую печать XII века: хозяин, очевидно, держал ее у себя уже не в качестве печати, а как слиток золота. Кричали люди, плакали дети, носились над клубами дыма галки и голуби...

Почти семь столетий об этом бедствии нам рассказывали только скупые строки летописи, да и их свидетельство мы не могли проверить. А теперь мы ступаем на ту самую опаленную огнем мостовую, держим в руках ту самую чашку весов, которая упала на горячую землю 23 мая 1267 года после начала вечерни. Археология говорит: «Летописец сказал правду». Летопись подтверждает: «Археология — точная наука». Можно ли желать лучшего примера их полного согласия?

СЕВЕРНЫЙ ПАПИРУС

Наши предки писали на пергаменте, потом на бумаге. Эти материалы боятся влаги и огня, а того и другого у нас всегда было слишком много: что не истлело, то сгорело в пламени непрерывных пожаров деревянных городов и сел. Сохранилось сравнительно немногое, тщательно сбереженное для потомства. Это немногое давно найдено, взято на учет, изучено. В начале XX века стало бесспорным: на какие-нибудь мало-мальски существенные находки новых древних документов у нас рассчитывать нечего, и уж во всяком случае их сделают не археологи, а архивариусы.

Более того — создалось представление, будто средневековая Русь и вообще-то была страной совершенно безграмотной. Кто там писал и что? Горсточка грамотеев-монахов и писцов и только важные специальные документы. Народ сего художества не разумел: грамота была ему и не нужна и недоступна; пергамент стоил дорого, бумага появилась не ранее XIV века и стоила не дешевле.

Правда, с некоторых пор мнение это поколебалось. Поправки в него стали вносить именно археологи. На стенах и столпах храма святой Софии в том же Новгороде заметили кое-как нацарапанные надписи далеко не духовного содержания; делали их, конечно, не благочестивые монахи, а относились они явно к X веку. В 1949 году под Смоленском, в Гнездове, нашли в кургане осколки глиняной посудины; на ней было написано то ли «горухща» (горчица), то ли «зерна горушна» (горчичные). Это свидетельствовало не только о том, что сам гончар был грамотен; очевидно, грамотными бывали и покупатели его товара: зачем бы иначе он стал снабжать свою корчагу такой хозяйственной этикеткой? Кое-кто высказывал предположение, что древняя Русь могла делать короткие записи на всяких бирках, дощечках, древесной коре. В этом не было ничего неправдоподобного: во-первых, даже в XVIII веке в сибирской глуши иной раз заменяли бумагу кусками бересты; во-вторых, кора деревьев и у других народов использовалась для письма: недаром латинское слово «либер» (книга) первоначально означало «лыко», «древесная кора». Однако все это были только предположения, не более.

Так или иначе, начиная после Великой Отечественной войны в Новгороде грандиозные раскопки, археологи, между прочим, имели в виду и такую возможность: если и были где-либо шансы обнаружить что-нибудь подобное, так, конечно, здесь — в этой влажной древней земле потемневшие катышки бересты XII, XI, X веков попадались в раскопках буквально на каждом шагу. Как знать, может быть, пусть не первый и не второй из них... сотый или сто первый несет на себе какую-нибудь запись?..

Но много ли надежды было найти такую драгоценность? В деревянном Новгороде бересту драли в течение чуть ли не тысячелетия поминутно и на всякую потребу. Миллионы ее полосок оставались под поленницами березовых дров; ее остатки целыми грудами копились всюду, где из нее плели туеса, кузова, коробья, кошелки. Пастушата скручивали из бересты свои гулкие рожки; в каждой семье вместо ночных туфель носили, как носят кое-где и сейчас, «ходаки», нечто вроде берестяных ботиков для хождения по дому. Из той же бересты, наконец, многочисленные рыбаки Волхова и Ильменя испокон веков готовили поплавки для своих неводов и мережей.[12]

От всех поделок оставались обрезки, они падали на землю, скручивались спиральками, уходили постепенно вглубь на вечное сохранение. Теперь лопата археолога выбрасывает их снова наверх. На каждом из этих кусочков неведомая рука могла шестьсот, семьсот, восемьсот лет назад нацарапать несколько букв... Пойди вылови из тысячи обрывков именно этот единственный!

С конца тридцатых годов ученые начали приглядываться к берестяным свиточкам, разворачивать и обследовать их. Напрасно!

В 1948 году произошел переполох, ложная тревога: померещилось, что на одном куске проступают какие-то буквы... Несколько минут спустя радостная паника кончилась: простые трещины, только и всего! И прошло еще долгих три года...

Шел июль 1951-го.

В четверг, 26-го числа, в раскопе началось волнение; сотрудница экспедиции Н.Ф. Акулова развернула очередной кусок бересты, и... Да, буквы... буквы!.. Неужели?!.

Вообразите себе эту торжественную минуту. Все кидаются к счастливице. Мобилизуются самые зоркие. Кто-то дрожащими руками нацепляет очки, кто-то кричит: «Лупу, дайте лупу!» И вот действительно буквы, нацарапанные чем-то острым на тогда еще мягком слое коры, самые настоящие, знакомые каждому, кто имел дело со старорусскими рукописями, церковнославянские буквы. Они еле видны, они точно щурятся от солнца. Но они складываются в слова, слова сцепляются во фразы.

Рафанова села шло позему дару 30 бел без дво а с вабиных села 30 бел...

Можно поверить А.В. Арциховскому: не одно сердце дрогнуло! «Впечатление было потрясающее. Казалось, из-под земли раздались живые голоса древних новгородцев».[13]

Теперь все зависело от одного — единственный ли это случай, или за первой последуют другие находки?

И вот 27-го числа были найдены еще два «писаных» отрывка бересты, за ними — еще и еще... За 1951 год их появилось десять, в следующем году эта цифра доросла до восьмидесяти трех, а весной 1956 года А.В. Арциховский, докладывая на конференции археологов о новгородских работах, назвал уже огромную цифру — сто девяносто четыре берестяные грамоты. «Их число, — так примерно сказал Артемий Владимирович, — может быть увеличено до любой наперед заданной меры. Мы можем принимать, так сказать, заказы на сотни и тысячи грамот».

Сказано смело, но ведь так оно и есть!

Произошло событие, по сути дела, неслыханное в летописях археологической науки, русской, во всяком случае. Его можно сравнить разве что с находкой библиотеки царя Ашурбанипала в Ниневии, да и то с оговоркой: ассириологи заранее знали, что все развалины Междуречья набиты клинописными табличками; наши ученые не имели представления о числе и распространенности берестяных грамот. В их глазах эти грамоты буквально перевернули древний русский мир.

ОТ БОРИСА КО НОСТАСИИ

Раскоп в Неревском конце на Софийской стороне Новгорода, на пустыре между нынешними улицей Декабристов и Дмитриевской, разбит его хозяевами-археологами на восемьсот с лишним двухметровых квадратов. Любая найденная вещь — хрустальная бусинка или половинка скорлупы грецкого ореха, безразлично, — нумеруется по своему квадрату. Помечается в ее паспорте и глубина, на которой она лежала, определенная не на глаз, а по нивелиру.

В квадрате № 101, на уровне 6-го яруса мостовых, — а значит, на рубеже XIV и XV столетий — в стороне от построек найдена грамота № 43.

Осторожно, с соблюдением сложных правил и процедур, развернули клочок бересты, сфотографировали. Но фотоаппарат упускает важные детали: мятая поверхность с разных точек зрения выглядит по-разному; глаз видит на ней больше. Поэтому к снимку приложена «прорись», точная копия, сделанная от руки. Вот как она выглядит:

Разобрать написанное не легко: наши предки не знали знаков препинания, не прибегали к прописным литерам, а, пишучи по бересте, упрощали и строчные — сложных и плавных кривых на ней не воспроизведешь.

Грамотка в руках палеографа, специалиста по древнему письму. Что скажет он о ней?

Вот буква «а», повторенная десять раз. Всюду левая ножка ее имеет форму узкой петли, острой внизу, срезанной вверху. Палеография знает: так писали «а» именно в XIV веке. «Животик» буквы «р» угловат, квадратен; это опять-таки признак того же столетия: раньше и позже «р» выглядело иначе.

Буква «д» менее характерна для этого времени, зато она встречается всегда на бересте: тут ее было легче писать такую. Очевидно, данные палеографии и стратиграфии подтверждают друг друга: перед нами или самый конец XIV века, или начало XV. В Москве княжит Василий I, сын Донского; Новгородом правит посаднический род Онцифоровичей; каменный дом Юрия Онцифоровича как раз в это время только что построен в сотне метров к югу по Великой улице; удивленные люди называют его «чуден двор». А вокруг поблизости разбросаны деревянные усадьбы, службы, частоколы... Тут-то и обронила чья-то небрежная рука исписанный клочок бересты, в будущем «грамоту № 43», а тогда простую, мирную записку от мужа к жене:

«От Бориса ко Ностасии. Како приде ся грамота, тако пришли ми цоловека на жерепце, зане ми здесе дел много. Да пришли сороцицю, сороцицю забыле».

Что скажете вы по поводу этого письма? Все в нем так просто и жизненно, все кажется таким человечным и понятным, что не веришь бездне в шесть столетий, лежащей между этой супружеской парой и нами.

Состоятельный новгородский гражданин уехал куда-то за город. У него там «много дел» («Во все времена, — философски замечает профессор Арциховский, — мужья жалуются женам на свою занятость делами!»). В спешке он забыл захватить рубашку и просит теперь жену прислать ее с конным человеком. Видно, у него немало слуг: не пришли мне Ивана или Петра; пришли мне вообще «цоловека», любого. Видимо, его Настасья грамотна: не умей она читать, он велел бы передать поручение устно; не искать же ей грамотея!

Трудно сказать, что вычитала эта Настасьюшка из мужниного «береста»; мы, больше полтысячи лет спустя, вычитываем из него очень многое. Его простота овеяна высокой поэзией времени: ведь «ся грамотка» пришла к нам откуда? Из-за плечей Ивана Грозного, почти что из времен Куликовской битвы...

Но случаю этого показалось мало, и он поразил нас еще одним, уже драматическим, сюрпризом.

В коллекции «берест», добытых новгородской экспедицией, есть узкий длинный лоскуток. Он найден, так сказать, «вне ярусов»: грубая лопата землекопа-канавщика перебросила его откуда-то в осушительный ров XVII века. Однако палеографические данные говорят ясно: это тот же самый рубеж XIV—XV веков, то же время. Что написано в этой «грамоте № 49»?

«Поклон от Ностасьи к господину, к моей братьи. У мене Бориса в животе нет. Как се, господо, мною попецалуете и моими детьми...»

Предыдущее письмо найдено в квадрате 101, это — в 241. Расстояние по прямой между ними двадцать семь метров. Кто же усомнится: это те же люди, та же пара супругов: немыслимо, чтобы совпали и место, и время, и оба имени; уже то, что оба письма попали к нам в руки — редчайший случай. А вот уже Настасья извещает родных («братью») о кончине ее деловитого хозяина. Она очень расстроена: она пропустила в третьем предложении слова «...бересто полуците»; может быть, поэтому испорченный черновичок и не был отправлен из Борисова дома... На пространстве двух десятков метров развернулась и закончилась перед нами драма семьи, с ее повседневными делами и заботами, с добрыми и скорбными чувствами, понятными каждому, с печальным концом. Прошло шесть столетий, но и нам сейчас, прочитав эти скупые строки, впору «попецаловать» с Настасьею и ее детьми. И весь этот красочный узелок жизни воскрешен, сохранен высоким искусством археологов.

«НЕВЕЖА ПИСА...»

Вот еще одна грамотка, на радость читателям. Нашли ее в квадрате 249, то есть на четырнадцать метров южнее предыдущего траурного письма. Это «бересто» лежало прямо на плахах мостовой, притоптанное к ее поверхности, написано оно было на рубеже XIII и XIV веков: между ним и предыдущим письмом целое столетие во времени.

На берестяном обрывке небрежно начирканы две строчки. Вглядитесь в них; сомнительно, чтобы вы уловили их смысл.

Даже если переписать все нашими современными буквами, положение не облегчается:

Перед вами шифр — наивный, несложный, но все же шифр, явно изобретенный мальчуганами-школярами тех дней. Записку надо читать «зигзагом», перескакивая с верхней строчки на нижнюю и обратно; тогда все разъясняется:

Дальше все оборвано.

Проще простого представить себе, что произошло. Шестьсот пятьдесят лет назад по Великой улице шла шумная ватага «невеж» и «недум», тогдашних школьников, малолетних грамотеев. Один решил подшутить над менее бойким товарищем. Вот он царапает по бересте небрежно, но довольно грамотно ехидную фразу-дразнилку, из тех, что во все века на устах у шалунов. Вот он коварно подсовывает ее своему другу, и тот, доверчиво прочитав, натыкается в конце на какое-то далеко не почтительное выражение по адресу читателя. Мы не знаем, что это был за эпитет, — обиженный оторвал его и с досадой швырнул клочок бересты в грязь. Но ни он, ни его задира приятель не ведали, не гадали, что через шесть с половиной веков записка эта попадет на рабочий стол археолога Арциховского, под его сложные лупы и аппараты; что ее напечатают в книге, над ней будут размышлять языковеды, ее начнут исследовать палеографы. Интересно, что бы подумали «недума» и «невежа», если бы волшебная судьба их «берест» померещилась им хотя бы во сне?

Значит, даже маленькие новгородцы умели читать и писать? Может быть, они ходили в школу? Да, видимо, ходили. Вот перед нами явный очевидец древней учебы — плоская можжевеловая дощечка в восемнадцать сантиметров длиной и семь шириной, найденная в новгородских раскопках. Дощечка сверху срезана треугольником, внизу торцом. В верхней части на ней написаны в строго алфавитном порядке все тридцать шесть букв славянской азбуки, начиная от «а» и кончая «юсом», означавшим звук «я». Держа это учебное пособие в левой руке за нижнюю часть-рукоятку, удобно было списывать с нее буквы для упражнения.

В другом месте найден и инструмент для писанья на бересте — заостренная, изогнутая, до блеска отполированная костяная палочка с ушком для подвешивания к поясу.

Может быть, такая именно палочка висела на ремешке, подпоясывавшем рубашонку маленького Онфима, от которого до нас дошла, хоть и в разрозненном виде, чуть ли не целая его берестяная тетрадь. Правда, это тетрадь довольно своеобразная: первую ее страничку представляет донышко берестяного туеска. На перекрещенных полосках бересты мальчик усердно, в строгом порядке выписывал буквы алфавита, упражняясь на свободных местах в начертании самых трудных букв, скажем, того же «юса». Вот что-то вроде диктовки, и не очень удачной: маленький писец, то ли недослышав, то ли не поняв, вместо священного текста настрочил абракадабру из несвязных слов. Наверное, он просто устал, ему надоело: под начатой работой он нарисовал целую шеренгу смешных человечков с граблеобразными руками, каких и сейчас рисуют наши ребята. Да и вообще, кажется, Онфим был больше художником, чем прилежным школьником: на оборотной стороне того же донышка он изобразил страшное чудовище на четырех ногах с хвостом-закорючкой, зверской мордой и жалом змеи. «Я зверь», — написал он поперек этого страшилища, как бы от его лица. Но тут же рядом, в особом прямоугольничке, ему пришло в голову настрочить поклон от Онфима ко Даниле. Кто его знает, может быть, он послал эту своеобразную «открытку» своему соседу по тогдашней парте и начал письмо теми же вежливыми словами, какими начинали свои письма взрослые? Так или иначе, благодаря этой вежливости мы с вами узнали имя маленького грамотея.

Кстати, сколько ему могло быть лет? Профессор Арциховский уверен, что не больше пяти-шести. Его убеждают в этом, во-первых, сами рисунки парнишки (на руках у человечков пальцев то три, то четыре, то пять), а во-вторых, древние летописи, в которых говорится о совсем маленьких детях, уже умевших читать часослов и зубривших наизусть молитвы.

Шесть лет! Разве удивительно, что такому малышу до смерти надоедали буквы и молитвы и он, отложив эти заботы в сторону, с упоением рисовал всадника, заарканившего и свалившего наземь врага, и ставил рядом свое собственное имя — Онфим? Удивительно другое: благодаря этим кусочкам полуистлевшей бересты мы не только узнали имя мальчика, но смогли заглянуть ему в душу, понять его мысли, чувства и настроения.

Письма, которые мы только что получили из далекого прошлого, трепещут всеми красками жизни. Но чем и почему они важны для науки? Что делает их научной сенсацией?

Их опубликовано сотни две или три, найдено уже много больше. И все эти грамоты, от первой до последней, дают в руки ученых археологов и историков совершенно новый, неведомый доныне материал. «Разве? — скажете вы. — А что же до этого мы были уж так бедны другими, пусть не берестяными, древними документами? Чем эти, новые, лучше старых, давно известных?»

Древних рукописей, начиная с XI века, собрано у нас немало. Но что это за рукописи? Почти все они были книгами церковного содержания, переведенными на русский с других языков. Два или три старых справочника, напоминающих по замыслу наши нынешние энциклопедии, трактовали вопросы, очень далекие от народной жизни. «Рубин цветом красен... Говорят, его ищут не днем, а ночью... Когда его носят, он светится сквозь любую одежду, чем его ни закрой...» («Изборник Святослава», 1073 год). Или: «Есть птица алконост... Птенцы ее выводятся зимою, и когда почует, что им время вылупляться из яиц, берет она яйца, несет на середину моря и опускает в глубину. Море в тот час сильно волнуется и бьется о берег...» («Матица Златая», X век). Из такого рода сказок не вынесешь представления о русской действительности средних веков.

Дошло до нас несколько списков летописей; одна книга содержит в себе знаменитый юридический памятник Киевской Руси, «Русскую правду». Но везде в них, как и в грамотах, известных нам с XIII века, как в челобитных и дарственных, мы встречаем не разговорный язык, а особую, книжную или деловую, чиновничью речь. Да и содержание их своеобразно: из них не узнать, чем дышал, что делал у себя дома, о чем тревожился, чему радовался и огорчался средний русич — смерд и холоп, воин и ремесленник, бродячий торговец или простой горожанин. Тем более ничего не говорят они о жизни женщин того времени; даже самые имена женщин тех дней остались нам неведомыми, за исключением двух-трех высокорожденных княгинь и княжен. А берестяные грамоты Новгорода в большинстве своем — частные письма, написанные самыми разнообразными людьми и по всевозможным поводам, нередко наспех, на ходу, в самой гуще жизни. Они ввергают нас в самый бурный поток ее.

«Поклон от Смешка Фомы к Есифу. Что позвал тебя Сава, зде суду несть». Это деловая записка: Сава подал на Есифа в суд, а Есифов друг Фома, наведя справки, с радостью сообщает, что этот суд не состоится. А вот приказчик крупного землевладельца робко испрашивает у него хозяйских распоряжений: «Поклон от Михайлы к осподину своему Тимофию. Земля готова, надобе семена. Пришли, осподине, цоловек сполста, а мы не смеем имать ржи без твоего слова».

Человек судится с «немцем» из-за коня и вызывает по делу свидетеля. «Яков да Иван» решают между собою вопрос о серебре, которое один из них должен другому. Новгородец со странным прозвищем Божба Михаль «во имя отца и сына» завещает кому-то два рубля денег. Горожанин именем Петр в волнении сообщает Марье — видимо, жене, — что он скосил траву на пожне, но «озеричи» (очевидно, жители деревни Озерки) у него «то сено отъяли». Петр просит, чтобы жена «списала список» с купчей грамоты и прислала ему эту копию «разумно». А рядом мы видим перечень ловчих птиц, составленных сокольничим какого-то боярина. А вот некто Терентий, воин новгородской рати, сидя «добр здоров на Ярославли», извещает некоего Михаля, что угличские ладьи у Ярославля вмерзли в лед. А безыменный заимодавец доверяет другому лицу получить с Тимоши большую по тем временам сумму — одиннадцать гривен — и попутно забрать «у Воицина шурина» конскую сбрую — расписной хомут, и вожжи, и оголовье (узду), и попону. Жизнь во всей ее пестроте, с безыскусственной речью, изобилующей чисто новгородскими неправильностями, с обыденной терминологией ремесленников и крестьян, с названиями ходовых мер, весов, инструментов, утвари, степеней родства, с формулами вежливых и подобострастных обращений является нам в своем обычном течении. До нас долетают звуки имен, которых мы никогда не слыхали. Нам становятся понятны обычаи, доныне неизвестные. Старые сведения, взятые из летописей, или подтверждаются, или пополняются свидетельством очевидцев. И, наконец, проясняется многое в наших широких, общих представлениях о великой Новгородской республике. Еще недавно историки изображали Новгород республикой купцов, административным и торговым центром, который ничего не производил сам и которым управляли богатейшие «торговые гости». Выходило, будто среди других городов средневековья, объединявших прежде всего людей ремесла, мастеров-производителей, он был единственным исключением, «уродом в семье».

Теперь доказано, что это досужие выдумки. Правили Новгородом не «богатые гости», а земельные собственники — феодалы. Основную часть его населения составляли не торговцы, а, как и повсюду, кустари-ремесленники. Новгород не исключение: он еще одно подтверждение великих законов развития общества.

Вывод этот основан на тысячах и десятках тысяч замечательных находок, на множестве следов разнообразных мастерских, найденных под землей. Тут открыты и сапожные, и кожевенные с бесчисленными обрезками кожи всех сортов, и портняжные, и ювелирные, и всякие другие мастерские. Найдено оборудование многих производств — от кузнечных клещей и зубил до частей разнообразных станков и несложных механизмов. Берестяные грамоты, разумеется, только еще раз подтверждают вывод археологов. Спорам положен конец.

Можно сказать поэтому: три основных открытия получены от больших советских раскопок в Новгороде. Открыты древние мостовые (а рядом с ними — сложная система очень совершенной городской канализации из деревянных труб). Благодаря этому удалось добиться небывалой, до четверти века, точности в хронологических расчетах. Найдены берестяные грамоты, и это открыло нам целый мир древней жизни. Наново перестроены представления о самом Новгороде, о его государственном устройстве, его хозяйстве, его значении и роли в истории.

Разумеется, решить этот вопрос позволили не только плахи деревянных уличных настилов, не одни лишь разобранные письмена «берест». Посчастливилось добыть из-под земли богатейший музей древностей, составить неслыханную обильную коллекцию вещей, которых до этого не видел никто. Обо всем не расскажешь в коротком очерке, но кое-что любопытное показать хочется.

ГОВОРЯТ ВЕЩИ...

Среди других, порою очень ценных вещей, наряду с тяжелыми золотыми печатями, рядом с серебряными монетами Востока и Запада в коллекциях новгородской экспедиции вы можете наткнуться на странную драгоценность: почерневшие целые или ломаные скорлупки обыкновенных грецких орехов. Иногда встречается и шелуха миндальных зерен. Чего ради хранят этот мусор?

А вот подите же: археологи сумели заставить говорить и орехи.

Вот табличка:

Что это значит? Почему число орехов сначала растет, потом падает?

Грецкие орехи и миндаль на берегах Ильмень-озера не родятся; в Новгород их привозили всегда с далекого юга по волжскому или днепровскому водным путям, а то караванными дорогами через степи. В XI столетии степь «контролировали» русичи: даже на Керченском проливе сидел тьмутараканский князь Олег. Караваны шли свободно: вкусными орехами лакомились и на Неревском конце.

Но вот положение изменилось: степями овладели сначала половцы, затем татары. Торговля с югом пошла на убыль, а затем и вовсе кончилась. И точно так же, как с бусами и браслетами, мировое событие отозвалось на всем, вплоть до состава новгородского мусора, выметаемого из изб. Пришлось забыть о лакомствах Ирана, Кавказа, Средней Азии, Крыма. Ореховая скорлупа перестала падать на северную землю. И мы теперь почти не находим ее в слоях XII века.

Как видите, археологии важны иногда не только находки, но и правильно объясненное отсутствие их. Правило: «На нет и суда нет», — тут не всегда действительно. Пожалуй, еще лучше видно это на следующем примере.

Разбив окончательно башмак, человек выбрасывает его вон. Во всяком случае, так поступали, когда еще не изобрели столярный клей, который варят из кожаного старья. Очень понятно поэтому, что в новгородских раскопках найдено множество, более ста тысяч, опорок и их частей. Еще небрежней поступал русский народ с лаптями-«отопками»: от них проку ни на грош.

Но не странно ли: за двадцать восемь лет упорной работы в Новгороде археологам только раз один повезло — они наткнулись на старый лапоть. На один-единственный! А ведь лыко, как и береста, отлично сохраняется в новгородской земле, в виде кусков и различных поделок оно встречается нередко. Куда же делись старинные лапти?

Очень просто: их тут вовсе не было. Их не носили. Новгородцы были значительно состоятельней жителей других древнерусских городов. Их обувью были обычно своеобразные кожаные туфли: они попадаются при раскопках довольно часто, даже целые.

Однако бывает и так, что вчерашнее твердое «нет» археология сегодня заменяет уверенным «есть, конечно!».

На старинных иконах можно видеть изображения воинов в своеобразных «пластинчатых» панцирях. Такой панцирь состоит не из колечек, образующих сетку-кольчугу, а из хитро пригнанных одна к другой пластинок стали.

Иконы эти издавна признавались у нас подражанием иноземным, византийским образцам. Основание? Указывали на то, что у нас нигде не обнаружены такие совершенные пластинчатые доспехи. Очевидно, их просто не знали, и списывать с натуры художники-богомазы их не могли. Значит, это копии?

Доказать противное было трудно: всюду на Руси встречались в земле только кольчуги и их части. Но значило ли это, что пластинчатых панцирей не было? Это значило только, что искали их плохо.

Недавно в том же Неревском конце, буквально в нескольких метрах от места, где лежало письмо «Бориса ко Ностасии», но только на другом ярусе мостовых, внутри обгоревшего сруба был найден кожаный фартук с нашитыми по нему тремя сотнями стальных пластинок. Это самый настоящий «пластинчатый» доспех, точно такой, какие мы видим на древних изображениях. Он гибок и удобен: у каждой стальной пластинки верхний край прямой, нижний — дугообразный: одна пластинка перекрывает другую без зазора и не препятствует движениям. Это тонкая и умелая работа. Совершенно очевидно, что такие латы и изготовлялись и применялись на Руси. Наши иконописцы ничего не сфантазировали и не скопировали: они рисовали с натуры именно то, с чем их сталкивала народная жизнь.

Едва ли не труднее всего нам теперь представить себе людей такого сурового и далекого прошлого, буйную «вольницу» Новгорода, его могучих «ушкуйников», занятыми каким-нибудь развлечением, кроме кулачного боя, какой-нибудь игрой. Летописи и княжеские грамоты об этом молчат. Но археология доносит до нас и отдаленный гул тогдашних игрищ.

Вот кожаная маска с прорезями для глаз и рта: судя по ее широкой ухмылке, это не злодей, а весельчак-скоморох. Вот десятки прочно пошитых, набитых льняной «кострикой» кожаных мячей, пригодных для игры в лапту или во что-либо вроде нынешнего хоккея. А вот и еще более интересные находки — шахматные фигурки, ферзи, ладьи, пешки... Вообразите себе Садко — богатого гостя, делающего мат Морскому царю, Или Василия Буслаевича, гоняющего на волховском льду мячи с Гаврилой Олексичем, героем Невской битвы!

Да, наши предки могли быть не только суровыми воинами, но и весельчаками, шутниками, острословами. На одну шутку школьников мы уже наткнулись, говоря о «невеже» и «недуме». А как вы расцените такой древний курьез?

Установлено: в Новгороде жила состоятельная семья, скорее всего землевладельцев (но возможно, и торговцев рыбой), состоявшая из отца и четырех сыновей молодец к молодцу. Видимо, старика звали «Линь»; это не странно, древняя Русь пользовалась в качестве имен почти всеми су-ществительными. Что же до сыновей, то их величали так:

Окунь Линев, Ерш Линев

Сом Линев, и даже Судак Линев...

Не семья, живорыбный судок какой-то! Видимо, старый Линь был зубастым шутником.

Новгородцы внимательно следили за своей внешностью: раскопки дают нам такое множество гребней и гребенок, что создается впечатление — их носил с собой буквально каждый.

И, видимо, русская борода еще не стала такой обязательной, как впоследствии в Московской Руси: во всяком случае, бритвы в форме рыбки попадаются тут нередко, и по свидетельству археологов, качеству их, пожалуй, могут позавидовать наши «безопасные лезвия», — извлеченная через шесть-семь веков из земли и слегка направленная, бритва-рыбка великолепно бреет бороду XX столетия!

У ИСТОКА ВРЕМЕН

Археологи-новгородцы настойчиво разгадывают загадки земли, пробиваются сквозь препятствия, которые она ставит на их пути. Мы уже видели в общих чертах, чего им удалось добиться. И все-таки хочется кончить этот рассказ упоминанием об одной находке, может быть более всех других овеянной суровой и задумчивой поэзией глубокой древности нашего народа.

Ученые в Неревском раскопе сняли все 28 ярусов жизни Новгорода. Под последней мостовой залегает первозданная почва, первый «материк». По нему ступали Рюрик и его дружинники, если такие люди жили на земле. По нему мог проходить легендарный старец Гостомысл. Это самое начало X века.

Дно обнажилось. В нем видна яма, вырытая тут тогда, в той самой первобытной почве. В яме лежат девять деревянных узорчатых чаш. Две — в центре, рядом с двумя глыбами пчелиного воска, семь — по широкой дуге вокруг. Чаши не просто поставлены; они полуопрокинуты с таким расчетом, чтобы их содержимое пролилось на лоно матери-земли. Что это значит? Что случилось здесь тысячелетие назад?

Девять семей прибыли сюда в те дни неведомо откуда на пустынный берег Волхова, где еще не жил никто. Девять родоначальников собрались на холме, осмотрелись, порешили обосноваться на новом месте и для начала сотворили важный, строгий и не слишком еще пышный обряд жертвоприношения богам этих мест. Может быть, то было утром, может быть, вечером. Рваные тучи закрывали рдяную зарю, или светила луна; Волхов катил свои воды вниз, к Ладоге, как катит их и сегодня. А высоко над его берегом вольный ветер древности трепал белые бороды, седые кудри старых дворохозяев... Они смотрели вдаль, но не могли ни за какой далью увидеть нас. А мы отсюда видим их. У нас есть археология.

Летом 1240 года далеко на севере, на холодной Неве, князь новгородский Александр, совсем еще мальчик, наголову разгромил биргеровых[14] шведов. А через пять месяцев после этого, когда на киевских холмах облетели с деревьев последние листья, когда в Днепре вода похолодела и над неоглядными степями смолкла перекличка перелетных птиц, вместе с запахом дальних костров ветры донесли до города черную весть: «Татары! Татары идут»!

Все всполошилось вокруг. За широкую преграду Днепра-Славутича под защиту городской твердыни хлынуло множество людей — русских и половцев, торков и берендичей, сидевших с давних времен на киевских землях. Иноземные гости — народ осторожный — стали закрывать, заколачивать свои лавки: некоторые уже тронулись водою на юг, конными караванами на запад. Под высокими «комарами» Десятинной церкви поплыли клубы ладана: пели молебны, просили помощи у заступницы; рядом, в Златоверхом соборе, молились архистратигу небесных воинств архангелу Михаилу... Молитвы не помогли: враг, как саранча, тучей надвинулся из-за Днепра, перешел реку и со всех сторон обложил город.

Зори стали кровавыми от пыли и дыма. По ночам далеко вокруг полыхало зарево несчетных костров. Жутко стало глядеть на Днепр с городских валов.

«...И бе Батый у города, и отроци его обседяху град. И не бе слышати от гласа скрипенья телег его, множества ревенья верблюд его и ржанья от гласа стад конь его. И бе исполнена земля Русская ратных».

6 декабря, в Николин день, Бату-хан взял город приступом. Вслед за тем была полонена и подавлена вся Русь, исключая самые дальние окраины. Три десятилетия спустя на горькой чужбине, в далеком Владимире, спасшийся из Печерской лавры архимандрит Серапион, став уже епископом, с гневом и болью вспоминал черную годину:

«Тогда навел на нас бог народ немилостивый, народ жестокий, народ безжалостный и к юной красоте, и к старческой немощи, и к младенчеству детей... Разрушены божьи церкви, осквернены священные сосуды, потоптаны святыни; кровию наших отцов и братьев, как обильными водами, напиталась земля. Исчезло могущество князей и воевод; множество братьев наших и чад уведено в тяжкий полон. Красота наша погибе, богатство наше и нем в корысть бысть... Села наша лядиною проросташа и величьство наше смирися...»

Серапион доживал век во Владимире, но был-то он киевлянином. Перед его глазами еще полыхало пламя великого разорения. Он был его очевидцем.

Казалось бы, по таким свидетельствам, дошедшим до нас в древних записях, по свежим воспоминаниям современников можно во всей полноте восстановить картину катастрофы. Как сомневаться в ней? Разве не ясно, что именно произошло в те дни на берегах Днепра? А вся предшествовавшая история древнейшей столицы русской? Ведь мы знаем о ней из рассказов наших предков, обитателей Киева и его строителей, и эти рассказы подтверждены свидетельством современников-иностранцев. Как можно думать, что она неизвестна нам?

От начала Киева летописцев до его катастрофического конца протекли не тысячелетия — всего триста или четыреста лет. Неужели народная память так коротка, что к исходу этого периода она уже забыла его исток, а потом замутила и картину его завершения? В XIII веке, когда над Русью разразилась беда, Европа давно уже вышла из глухого средневекового мрака. В Италии строился Миланский собор. Во Франции благочестивый король Людовик Святой вел душеспасительные разговоры с кардиналом Жуанвилем, под шумок прибирая к рукам владения тулузских графов. Уже была подписана Великая хартия английских вольностей. Уже пять раз возвращались крестоносцы из Палестины. Кончились бесписьменные времена, когда историю заменяли смутные предания и сказки. Никак нельзя допустить, чтобы конец империи Рюриковичей прошел незамеченным в западных странах: еще со дней Ярославовых между ними и Киевской Русью установилась тесная связь.

Киев родился, Киев жил, Киев завершил историю древней Руси страшным Батыевым разорением. Что же может тут быть не ясно историкам?

Оказывается, ясно не все.

ЛЮДИ И ИСТИНЫ

Сыр-бор загорелся в середине XIX века, когда вышла в свет знаменитая статья историка М.П. Погодина «Записка о древнем языке русском». Она наделала немало шума.

Погодин не был специалистом языковедом, да и само языкознание русское стояло еще далеко не на высоте. Опираясь на неточное представление об истории двух близких языков — русского (великоросского, как он писал) и украинского (малорусского), — автор построил неожиданную теорию, лестную для одного из народов-братьев и унижающую другой. Согласно его рассуждениям получалось, что жители современной Украины ни в какой степени не являются потомками и наследниками киевлян времен Владимира и Ярослава. Их прямыми преемниками, единственными продолжателями их исторического дела Погодин предлагал считать только северных русских, «великоросский народ».

Батый, так примерно поворачивал дело Погодин, столь безжалостно сокрушил Киевское государство, пронесся по нему таким огненным вихрем, что оно просто перестало существовать. Юг Руси совершенно обезлюдел. Жители Поднепровья вынуждены были покинуть свою страну и уйти в глухую дрему лесов северо-востока. Там, в верховьях Волги и Оки, во второй раз, наново, заложили они краеугольный камень русской истории. Киевские же земли остались лежать безлюдной пустыней и долго, несколько столетий, продолжали быть мертвым пространством, зоной смерти. Только потом откуда-то с запада, от Карпат, пришел сюда новый народ, родственный прежнему, но отличный от него, со своим языком, со своими обычаями, нравами, традициями. Эти-то пришельцы и были-де предками нынешних «малороссиян».

Но ведь, если это верно, то «малороссы» (украинцы) не потомки древних русичей. Это, так сказать, люди «без роду и племени». Они никак не связаны с древней Русью; быль Олега и Святослава, слава Никиты Кожемяки и позор Святополка Окаянного — не их слава и не их позор. Они не по праву первородства сидят на земле наших отцов и дедов; их нынешние земли лишь случайно достались им. Настоящими же наследниками великих традиций прошлого, так учил Погодин, являемся мы, великороссы. Это у нас, на нашем Севере, до сих пор поются былины о богатырях Киева, давно забытые над Днепром. Это наш язык, а не «малорусский» близок к речи «Слова о полку Игореве» и первых летописей; мы хранители и продолжатели истории Руси, наследники ее прав. А тогда выходит, что и сама Украина по праву наша, и ее обитатели должны безропотно исправить ошибку истории — слиться со своим старшим братом, русским народом, раствориться в нем.

Теорию Погодина в восторге подняли на щит не столько ученые-историки, сколько политики «охранительного», великодержавного направления. Им она пришлась по сердцу: можно было на «научной основе» унижать украинский народ, презрительно отрицать за ним право на собственную культуру. Неприятно было, что рассуждениями Погодина занялись и поляки: раз украинцы «пришли с Запада», не являются ли они заблудшими сынами Польши? Но это не особенно смущало: ведь и сама Польша была зажата в кулаке «белого царя».

На Украине же домыслы Погодина и его последователей вызвали бурю протестов. Украинские ученые сделали все, что могли, чтобы опровергнуть погодинские бредни. Однако у них в руках тоже не оказалось неопровержимых данных ни из области языкознания, ни из области истории. Вот почему, хватаясь в справедливом негодовании за первые попавшиеся, чаще всего умозрительные, доказательства, противники Погодина наделали не меньше ошибок, чем он сам. Приходится признать: пылкие чувства не всегда могут быть хорошими советчиками в науке.

Больше всего украинцы нападали на утверждение «великороссов», будто разгром Бату-хана привел к полному запустению киевских земель, к решительному уничтожению древнего государства. «Где доказательства этому? — спрашивали они. — Летописец, правда, усердно вздыхает и сетует, но интересно, что все картины катастрофы у него как-то абстрактны, лишены живых деталей. Были пожары, а что сгорело — не сказано. Истреблены тьмы людей, но погибшие, кроме одного воеводы Дмитрия, не названы по имени. Город сравнен с землей, но из всех его великолепных зданий только про Десятинную церковь, в которой этот Дмитрий засел, сказано, что она рухнула. О гибели других сооружений пышной столицы — ни слова. Чем это объяснить?

А что, если это не прямые воспоминания очевидцев? Может быть, это картины, восстановленные много позже и разукрашенные привычными образами несчастья, взятыми напрокат из разных источников, до библии включительно? Летописец хотел во что бы то ни стало ужаснуть и разжалобить читателя, вот он и преувеличивал, по старым образцам, ужасы штурма. «Земля пропиталась кровью», «враг не щадил ни старых, ни малых», «поля поросли лесами», — да ведь так всегда рассказывают о вражеских нашествиях! А на деле — ничего особенного не произошло. Разумеется, Киев пострадал от Батыя, но немногим больше, чем от дружинников Андрея Боголюбского за семьдесят лет до татар, или от Рюрика Ростиславича в 1203 году, или при набеге половцев в конце XI века. Он пострадал, но продолжал жить: ведь в позднейших летописях там и здесь упоминаются то Печерская лавра, то княжеский дворец-замок. Имя Киева не исчезает со страниц истории, как исчезли навеки имена действительно уничтоженных городов земли русской — Тьмутаракани, хазарского Итиля и сотен других. Значит...»

Значит, Погодин и его единомышленники не правы? Безусловно. Но значит ли это, что в Киеве в 1240 году действительно не произошло ничего из ряда вон выходящего? Вот это уже и тогда представлялось очень сомнительным. Вся беда заключалась в том, что в яростной распре своей обе группы ученых — и «северяне» и «южане» — могли пользоваться только одними и теми же данными, черпать доказательства из одного, довольно скудного, источника — из древних документов. А источник этот обладал неприятным свойством: летописи пишутся не для того, чтобы разрешать ученые споры, каждой цитате можно придать любой смысл, подвергнуть какому угодно произвольному толкованию.

Одни говорили: «Смотрите: ясно, что Батый разорил весь город: даже Десятинная церковь рухнула». Другие отвечали: «Видимо, одна только Десятинная церковь и погибла, почему бы иначе летописец ни словом не обмолвился о других?» Первые указывали: «На протяжении долгих лет, от середины XIII века до XV, Киев и киевские дела упоминаются в летописях только считанные десятки раз». Вторые, наоборот, торжествовали: «Вы твердите, что Киев был сметен с лица земли, а о нем говорится в целых десятках мест летописи». К тому же не было никакой возможности проверить ни доводы ученых, ни точность древних рукописей; и тем и другим можно было либо просто верить, либо не верить. Увлекаемые то рискованной смелостью, остроумием и оригинальностью собственных гипотез, то чисто политическими побуждениями, люди упорно отстаивали крайние точки зрения. Истина же не только лежала где-то посередине, она оставалась погребенной в могильниках старых киевских холмов, в древней, много видевшей и много сокрывшей приднепровской земле.

Таким образом, и получилось, что вплоть до наших дней никто, собственно, точно не знал, что представляла собой история Киева, ее начало и ее драматический конец. Неясным оставалось и другое: была ли здесь жизнь на протяжении долгих столетий после рокового Николина дня 1240 года или на са-мом деле почти безлюдная пустыня на целые века покрыла руины «матери русских городов»?

Правда, если говорить о дотатарском времени, то первые летописцы наши со свойственной людям прошлого скрупулезной обстоятельностью рисовали в своих писаниях топографию современного им и более древнего города: «Бе... тогда воды, текущие вдоль горы Кыевьскые, на Подолье не седяху людие, но на Горе. Град же бе Кыев, идеже есть ныне двор Гордятин и Никифоров; а двор княж бяше в городе, идеже есть ныне двор Воротиславль и Чудин, а перевесище (то есть особо устроенные охотничьи тенета, место ловли) бе вне города, и бе вне града двор (княжой. — Авт.) другый, идеже есть двор Деместиков за Святою богородицею...» — значится в Лаврентьевской летописи под годом 945. Из таких отрывков историки могли выяснить много подробностей относительно топографии Киева. Но вот какими были эти «дворы» княжие и дружинницкие, что представляли собой, чем занимались, как жили Гордяты и Никифоры, Деместики и Воротиславы, — оставалось неведомым. Казалось даже, что у нас нет и быть не может никаких шансов узнать о них что-либо сверх кратких летописных сведений: где взять теперь свидетелей и очевидцев?

Молчат гробницы, мумии и кости,—

Лишь слову жизнь дана:

Из древней тьмы на мировом погосте

Звучат лишь письмена...

(И. Бунин)

Но все письмена прочтены, а ответы на интересующие нас вопросы так и не получены. Как же быть, если речь этих говорящих письмен сама вызывает сомнения и недоверие?

Неясным казался не только период татарщины: и до него и после него все затянул туман времени. Кто основал Киев и когда? Существовал ли легендарный Кий со своими братьями, или это простая «народная этимология», попытка придать смысл ничего не означающему имени места? Исторические лица или герои преданий Аскольд и Дир, коварно погубленные Олегом? Славяне или какие-то иные племена были первонасельниками этих мест? Кое-кто из западных историков выдвинул даже гипотезу о том, что Киев возник на месте древней столицы Готской империи: им представлялось полезным еще раз подвергнуть сомнению способность нашего народа к самостоятельной исторической деятельности.

Ничуть не яснее была и история Киева XIV, XV веков. Редкие документальные упоминания не могли рассеять тьму: подобно тонким лучикам света в глубоком погребе, они только сгущали ее, делали окончательно непроницаемой.

Словом, полный простор для любых, самых противоречивых домыслов. Никаких твердых опорных пунктов. Все старые источники исчерпаны, а новых нет и не может быть.

И вдруг они появились. Но открыла их миру не история, а археология. Открыла уже в XX веке.

НЕ СЛОВОМ ЕДИНЫМ

С очень давних времен и в самом Киеве и в его окрестностях люди, занятые своей повседневной жизнью, взрыхляя огороды и баштаны, роя колодцы, закладывая фундаменты новых домов, натыкались там и здесь на остатки прошлого. То обнаруживался при рытье могилы у церкви клад восточных монет, чеканенных в Самарканде, Мерве, Балхе. То попадались другие монеты — римские колониальные, выбитые в первые века нашей эры. В 1870 году на Кирилловской улице, на той самой «Горе», о которой упоминал в своей топографической справке летописец, было найдено более двух тысяч человеческих скелетов — нечто вроде огромной братской могилы: два меча, янтарный крестик, обломки стеклянных браслетов, тех, что попадаются во всех древних городах Руси, немало глиняных черепков разного рода. «Древности» эти относились, по-видимому, к самым различным векам и периодам. В музеях в беспорядке скапливались и диргемы[15] халифата[16] из гробниц, отрытых на той же улице, и каменные орудия неолита из пещер, находящихся тут же рядом. Становилось все более и более ясно, что жить на киевских холмах над Днепром люди начали очень давно, но какой была эта жизнь в разное время, как сме-няли друг друга племена и народы, установить не представлялось возможным.

Да это и естественно. Если вы будете время от времени приходить к морю, чтобы зачерпнуть ведро воды, у вас окажется очень мало шансов выяснить, какие рыбы в нем водятся. Совершенно так же трудно узнать, что скрывает в себе земля того или другого места, рассматривая случайные находки. Фауну моря изучают, совершая планомерные обловы его дна и поверхностных слоев, глубин и прибрежий. О том, что находится в земле, узнают, выполняя такие же планомерные раскопки. В XIX веке этого еще не умели делать.

В начале нашего столетия киевский археолог В. Хвойко занимался поисками остатков каменного века в обрывах над Днепром. Неожиданно в срезах берега он заметил остатки фундамента, сложенного из красноватого кварцита. Это взволновало и заинтересовало ученого. Здесь на этой самой горе «сидяху людие» летописного Киева. Тут же неподалеку высилась не очень удачная, разностильная, церковь, воздвигнутая в первой половине XIX века архитектором Стасовым на месте, где когда-то стояла прославленная Десятинная церковь, памятник времен Владимира Святославича. Тут поднимались купола златоверхого Михайловского собора, основанного в 1108 году. На стенах этого пощаженного татарами собора сохранились замечательные мозаики и фрески. Все говорило о том, что именно здесь надо искать остатки древней столицы. Хвойко начал поиски. Результат их превзошел самые смелые ожидания. Из-под земли явились на свет бесчисленные предметы, созданные при Владимире и Ярославе. Обозначались здания и улицы времен крещения Руси. Впервые глаз современного человека увидел утварь и оружие, орудия и бытовые вещи, которыми пользовались, которые выделывали, берегли, ломали и выбрасывали сверстники Никиты Кожемяки и воеводы Волчий Хвост.

Ученый мир высоко оценил работы Хвойко, обнаружившего в Киеве остатки тех самых дворцов, частных жилищ, мастерских и погребений, о которых писал летописец. На XIV археологическом съезде были произнесены слова о начале «новой эры в русской археологии», о близящемся перевороте в наших представлениях о жизни Киева эпохи его расцвета. Так были опровергнуты печальные мысли, вложенные Буниным в его чудесное стихотворение. Кроме «гробниц» и «костей», на «мировом погосте» Киева нашлись и другие, более примечательные древности. Эти древности не были «молчаливыми», они готовы были заговорить во весь голос. Надо было только придать раскопкам еще большую широту, забросить в океан прошлого не десятки и сотни отдельных удочек, а целый широкий невод. Но вот это-то и оказалось невозможным даже для такого талантливого человека, как Хвойко. Этому мешал самый уклад дореволюционного общества. Духовенство, живо интересуясь далеким прошлым киевских храмов, не слишком охотно разрешало научные работы на земле кладбищ, под стенами церквей. Да и методика раскопок была еще несовершенной. Обследуемую площадь пересекали узенькими траншеями, которые не позволяли тщательно исследовать всю эту территорию.

Чтобы гарантировать полноту сведений, надо «прочесать» каждый интересный археологический объект. Вот тогда он раскроется во всей своей полноте. Вот тогда «могилы, мумии и кости» заговорят громче, чем «письмена». Тогда станет ясно, что не только слово может поведать нам о далеком прошлом мира, — это точнее, бесспорнее, честнее сделает вещь.

Но в начале нашего века ее еще не умели надлежащим образом искать, да и найдя — не умели объяснить, как должно.

МАСТЕР МАКСИМ

Жил в 1240 году в Киеве, в старом Владимировом городе, возле княжого двора человек, хорошо известный многим киевлянам.

Звали его Максимом, и был он «златокузнец» — отливал из бронзы или золота всевозможные украшения: узорные «колты»-подвески — звездчатые, с простым орнаментом, и другие, с изображением таинственных зверей, разнообразные браслеты и запястья, а чаще всего любимые в древности красивые трехбусинные серьги.

В своей полуизбе-полуземлянке, расположенной совсем рядом с Десятинной церковью, Максим и жил и работал. Здесь хранил он свое незамысловатое имущество; заготовки для работы, материал и самое ценное, самое дорогое для него — тщательно изготовленные литейные формочки из сланца. Без них мастер чувствовал себя как без рук. Можно сказать прямо: случись беда — пожар, наводнение или землетрясение — Максим, прежде чем спасать запасы зерна, одежду, посуду, схватился бы за свои формочки. Таков уж он был.

Но кто из летописцев рассказал нам об этом человеке? Никто. Ни в одной древней грамоте не значится его имя. Ни в каких старинных песнях не упоминается о нем. И все же мы знаем, что все, сказанное о нем, — правда. И знаем, что погиб он трагической смертью.

В страшный Николин день 1240 года несчастье, хотя и давно ожидаемое, как всегда бывает, обрушилось на Киев скорее, чем предполагали. Князь давно сбежал из города, оставив за себя воеводу Дмитрия. Киевляне защищались на валах нового Ярославова города и были оттеснены. Древние границы Владимирова города тоже не удалось отстоять. Стало ясно, что свирепый враг вот-вот ворвется в его пределы.

В центре города высилась всеми почитаемая церковь Божьей матери, Десятинная, с ее могучими стенами и высокими сводами. Люди хлынули туда, потому что там, готовясь к неизбежной смерти, заперся Дмитрий со своей дружиною. Туда, ища спасения, побежал и златокузнец Максим. Путь его был поистине страшным. Во всех узких переулках уже начались последние схватки. Многие землянки пылали. Из одной, — в ней жил хорошо известный Максиму человек, собрат по ремеслу, искусный художник, — доносилось отчаянное мяуканье кошки. Но на двери замок, его не собьешь...

Да и кто будет жалеть кошку, если кругом трещит огонь, если рядом, в другой избе слышны отчаянные девичьи голоса и все ближе и ближе слышатся вопли опьяненных сражением татар...

Златокузнецу Максиму удалось добраться до церкви и скрыться в ней. Народу там набралось великое множество. Даже все церковные галереи — комары — были переполнены людьми и их скарбом. А татары уже подвозили к последнему оплоту киевлян свои стенобитные машины-пороки, уже тяжкими ударами сокрушали стены... Что делать? Куда скрыться?

В одном из углов церкви был для чего-то выкопан в земле глубокий, почти пятиметровый колодезь-тайник. Настоятель не мог, конечно, спрятать туда всех сбежавшихся: даже в такой страшный миг он открыл это убежище лишь небольшому числу самых богатых и знатных. Но, очутившись на дне ямы, люди вздумали прорыть из нее горизонтальный ход к склону холма и выйти на свободу. Двумя заступами в тесноте и темноте начали эту отчаянную и совершенно безнадежную работу. Они толкали друг друга, мешали друг другу... Под ногами путалась, визжа, чья-то собака. Землю надо было поднимать наверх с помощью веревки. Пробившись ко входу в тайник, Максим начал помогать несчастным.

Можно было наверняка сказать, что надежды тщетны: огромную толщу земли не удастся пробить, прежде чем враги ворвутся в церковь. И вдруг своды церкви рухнули. Поднялся столб кирпичной и известковой пыли; осколки «плинфы» — плоского тогдашнего кирпича, куски мраморных карнизов, щебень — все это обрушилось на головы забившихся в тайник людей. Максиму, видимо, удалось несколько секунд бороться с этой лавиной. Но вот обломок свода ударил и его, он упал вниз, и сверху на него неодолимой тяжестью легли кирпичи, мрамор, щебень. Все было кончено навсегда...

Прошло семьсот лет, прежде чем люди нашего века вскрыли развалины Десятинной церкви. В XIX веке ученые пытались подобраться к ним, но на руинах громоздилось тогда безвкусное стасовское сооружение — новая Десятинная церковь. Никто не позволил бы ее разрушить.

Только после Великой Отечественной войны из-под руин, оставленных гитлеровцами, раскопали развалины времен Батыя. Из земли явилась древняя Десятинная церковь, ее могучие фундаменты. Открылся и тот самый тайник. На дне его сохранились клочки дорогих, шитых золотом и серебром одежд — одежд богатых киевлян — и много других предметов. В начатом и незавершенном подкопе нашлись оба заступа, кости погибшей вместе с людьми собаки. А выше, на двухметровом слое обвалившейся массы осколков, лежал скелет человека рядом со множеством обломков формочек для литья. Их обнаружено было тридцать шесть, но только шесть удалось полностью собрать и склеить. На одной из них по еле заметным царапинам ученые прочли слово «Макосимов». Своеобразное каменное приспособление, даже настоящее название которого нам теперь неизвестно (это мы назвали его «литейной формочкой»), сохранило для нас имя своего трудолюбивого владельца.

Но как узналось, что человек этот жил неподалеку от Десятинной церкви? В одной из многочисленных землянок, вместе с ремесленными заготовками и другими следами работы литейщика, археологам попалась еще одна, очевидно завалившаяся куда-то в роковой день формочка, тридцать седьмая. Достаточно взглянуть на нее, чтобы определить: она из того же комплекта набора. Сомневаться нечего — златокузнец Максим жил именно здесь. О нем, о его исполненной труда жизни, о его печальном конце, совпавшем с концом родного города, рассказывают вещи, погребенные в земле. Их рассказ волнует, трогает, учит.

КИЕВ ВЛАДИМИРА И ЯРОСЛАВА

Экспедиция профессора Каргера, начавшая раскопки на киевской Горе в конце тридцатых годов и затем продолжавшая их после окончания Великой Отечественной войны, как и все советские археологические группы, действовала не по-старому, не способом прокладки на авось отдельных узеньких траншей. Траншеи — дело не только ненадежное, но и опасное: они часто разрушают и портят самые ценные находки. Теперь советские археолога, определив, какая площадь их интересует, снимают слой за слоем всю землю на этой территории. При таком методе ничто не может быть упущено. И не мудрено: вся земля на площади целых гектаров перебирается горсть за горстью руками, просеивается сквозь сита. Поиски иголки в стоге сена — пустяки в сравнении с этим трудом!

Из киевской земли стали появляться на свет уже не приблизительные намеки на то, что здесь стояло когда-то, не примерные очертания древнего города, а вещественные, бесспорные остатки его строений, его уличек и улиц, и, что еще важнее, — следы самой жизни людей, обитавших в этих строениях, на этих уличках. Киев времен Владимира и Ярослава, Киев более позднего времени явился археологам в богатой пестроте мельчайших деталей — с внутренним устройством жилищ, с утварью, с инструментами ремесленников, с зернами тех злаков, которые киевляне употребляли в пищу, и, наконец, с трагическими следами роковых событий Батыева нашествия.

Когда смотришь на план этих раскопок, видишь на нем очертания многих обнаруженных в глубинах земли строений.

Вот на территории прославленного Михайловского Златоверхого монастыря, у самых его стен, обозначается скопление небогатых лачуг, частично возвышающихся над землей, частично углубленных в нее характерных для этого города летописной поры своеобразных полуземлянок. Кто в них жил? Что делал? Вот землянка, обозначенная номером VIII. Очень хорошо сохранилась ее печь, поставленная на возвышении из черепков битой глиняной посуды. На полу валяются куски обгоревшего дерева, кости животных и птиц, осколки обожженных сосудов и ручных жерновов для размола зерна. Сохранились ножки стола, глубоко вросшие в земляной пол, столешница исчезла.

На наш взгляд все это — хаос частей, но опытный глаз археолога извлекает из этого хаоса очень многое.

Под столом стоял когда-то глиняный сосуд, наполненный зерном. Сосуд раздавлен, пшеничные зерна обуглились, но осколки можно собрать, пшеницу взвесить, ее более пуда.

Рядом — поливной светло-желтый кувшин с ручкой. А вот ковш или чашка, тоже с ручкой. Есть остатки деревянного ведра, окованного железными обручами, несколько мисок, две овальные деревянные ложки. Уйма железных предметов: гвозди, ключи, замки, скоба с петлей для запирания двери, кресало — вырубать огонь. Целое хозяйство семьи, погибшей за семьсот лет до наших дней. Тут эти люди жили, тут они готовили пищу и ели ее, спали и просыпались, ходили и разговаривали. Вот остатки их кожаной обуви — лоскутки кожи со швами; вот клочки голубой ткани... Сохранившийся целым светец горел когда-то под невысоким потолком. Эти шиферные пряслица заботливая рука нанизывала на веретено, чтобы придать ему более быстрое вращение. Кто-то из обитателей землянки был любителем рыбной ловли: это ему принадлежали грузила и медная блесна.

Но не это было самым интересным для археологов. Их обрадовало другое.

В древней избушке было найдено множество разнообразных орудий — целый инструментарий, позволявший сделать важный вывод: она служила не только жильем, но и мастерской, а хозяин ее был ремесленник, и притом, что называется, мастер на все руки. Всю жизнь он возился с самыми разнообразными предметами — с медными крестами и крестиками, с узорными пряжками, тоже отлитыми из меди. Тут же, в этой избушке, нашлась литая лампадка, точь-в-точь как та, что была найдена в конце XIX века в местечке Тальное Уманского района. Видимо, такие лампадки с грубо выполненными фигурками святых изготовлялись целыми сериями. Не в этой ли землянке их отливали? Рядом с лампадкой лежали медная булава и серебряные подвески с изображенными на них длиннохвостыми сказочными птицами. Из инструментов, найденных здесь, пять могли принадлежать деревообделочнику — топор, сверло, скобел, каким обдирают кору с бревен, ложкообразные ножи для фасонной резьбы, несколько сильно сточенных брусков. Может быть, хозяин был мастером, работавшим по дереву? Может быть, но, во всяком случае, он не был простым плотником. Это был, по-видимому, очень ловкий специалист по ремонту и восстановлению самых разных предметов — и металлических и деревянных. Вероятно, работал он на заказ, не гнушаясь никаким видом труда. А кроме того, умел и еще кое-что. На полу его изобки найден, как мы уже говорили, светло-желтый поливной кувшин. В нем самом и около него лежало множество янтарных кусочков — типичного сырья для выделки бус. Найдено и несколько уже готовых, но забракованных или попорченных бусинок. Попались и янтарные крестики-тельники, явно изготовленные на продажу. И — самое любопытное — четырнадцать глиняных горшочков с красками, одни с ручками, другие без ручек. Значит, хозяин был еще и художником!

Теперь обратите внимание вот на что: у стены избы, там, где должна была быть дверь, лежала щеколда с навешенным на нее, замкнутым и не отпертым замком. Кругом куски обугленного дерева. Пшеница в сосуде превратилась в груду полусгоревших зерен. В одном из горшков уцелели комки плотно запекшейся от сильного жара пшенной каши. И маленький скелетик на полу — все, что осталось от домашнего кота, жившего когда-то в этом «ателье» древнего художника.

Изба погибла от пожара, такого пожара, при котором не было сделано даже попыток спасти имущество. Она пылала запертая, не нашлось никого, кто сбил бы замок и хотя бы выпустил отчаянно мяукавшую кошку. Но оставим в покое кошачьи кости, хотя это — первое по времени свидетельство о существовании домашних кошек в древней Руси. Спросим себя: не был ли это случайный одиночный пожар — обычное в старых деревянных русских городах бедствие? Нет, не похоже на то.

Совсем близко от «жилища художника» археологи вскрыли еще одну землянку: в нее вело несколько невысоких ступенек. И вот на этих ступеньках, по мере того как они появлялись на свет, обнаруживались хрустальные бусинки; на верхней — две или три, на следующей больше, на нижней — еще больше. На полу помещения их было уже много. А дальше? А дальше лежал разбившийся при падении сосуд, когда- то наполненный множеством хрустальных просверленных бусин. Что это?

Вспомните златокузнеца Максима. Спасаясь от гибели, он захватил с собой свои драгоценные формочки. Наверняка и хозяин землянки номер VIII, этот мастер на все руки, художник, будь он в роковой момент дома, унес бы лучшие инструменты, дорогой янтарь, постарался бы спасти горшочки с красками. Но его дома не было: изба была на запоре. А вот мастер по хрусталю, видимо, прибежал домой в последнюю минуту. Охваченный ужасом, он схватил самое ценное, что имел, — кувшин с хрустальными шариками, кинулся к двери, успел подняться с ним на ступени, и тут ноша выпала из его рук, прозрачные шарики покатились вниз, а кувшин разбился.

А сам человек? Точно ответить на этот вопрос нельзя, но бросив взгляд на раскопанное пространство перед дверью землянки, можно понять многое. Пространство это завалено скелетами застигнутых внезапной смертью людей.

Антропологи говорят, что среди костей тут встречаются черепа типично монголо-татарского типа. Очевидно, у Златоверхого монастыря, у Десятинной церкви и вдоль нынешней Житомирской улицы когда-то кипела жестокая схватка.

Кто теперь скажет: может быть, в этой могиле почил и тот, что был когда-то мастером хрустальных бус? Может быть, он выглянул на улицу и, отпрянув в ужасе, выпустил из рук свой кувшин. Может быть, стрела поразила его у самого порога дома? А может статься, судьба благоприятствовала ему: пробившись сквозь кричащую, дерущуюся толпу, он мог шмыгнуть в какой-нибудь закоулок и спастись.

Так как же — обычным, не выходящим из ряда вон происшествием было то, что случилось на Андреевской горе в Киеве 6 декабря 1240 года, или это была настоящая катастрофа? Пожалуй, второе вернее.

ОТКРЫТАЯ КНИГА

Жизнь человеческих поселений текла по-разному и заканчивалась по-разному. Чаще всего город (а тем более село или деревня) мало-помалу хирел, впадал в естественную дряхлость. Число жителей начинало уменьшаться, постройки разрушались. От деревни оставались отдельные дворы; потом исчезали и они. На некогда обжитом месте сохранились последние следы прошлого: ямы подвалов, кирпич печей. Одичавшие домашние растения теряются в гуще победившего бурьяна. Только в земле хранятся надежно укрытые ею предметы, бывшие когда-то вещами человека. Карта нашей Родины пестрит такими названиями, как Печище, Городище, Селище, Усадище. Есть Великие села, состоящие из десятка домов, есть Городки и Городцы, которые и деревнями-то назвать трудно. В таких местах археолог редко находит богатую добычу: здесь процесс разрушения шел постепенно, потомки могли долго, без помех, разрушать созданное предками.

Но бывало в старину и иначе: по тем или другим, часто неясным для нас, причинам жители внезапно покидали старое место и всем скопом переселялись куда-нибудь. Так было оставлено на Дону древнее поселение, именуемое теперь Борщевским городищем. И поныне, тысячелетия спустя, там еще заметны оплывшие ямы землянок. В таких местах археологу совсем мало работы: все мало-мальски ценное люди наверняка унесли с собой.

Порой, к счастью для человечества не часто, жизнь поселений кончается внезапной катастрофой: землетрясением, как в Помпеях, вражеским штурмом, как это было в Трое. В таких случаях следы прошлого сохраняются наилучшим образом. Их изучение дает богатейший материал.

Теперь мы можем сказать точно: в Киеве произошла именно такая страшная катастрофа. Прославленный город, создававшийся в течение долгих веков, погиб за несколько суток. Мало что удалось жителям унести прочь: почти все было оставлено там, где стояло и лежало накануне нагрянувшей беды. Бедствие было таким огромным, страх так велик, что даже когда все кончилось, немного нашлось мародеров, способных разграбить до конца руины, и не многие из уцелевших киевлян пытались из обугленных остатков возводить новые постройки. Все это было — победители грабили, побежденные копошились на развалинах, но и тех и других было слишком мало, и город вскоре превратился в мертвую пустыню. Пепелища его заросли травой и лесом. В буераках поселились дикие звери. Кое-где среди этого запустения странно и жутко вздымались громады уцелевших зданий — церкви Киево-Печерской лавры, поврежденный Софийский собор, другие храмы, бывшие недавно славой Киева. Вокруг воцарилась смерть, царство ее протянулось не на месяцы и не на годы — ему не предвиделось конца.

Но ведь мы, если помните, говорили, что именно по вопросу о запустении города и шли самые жестокие споры, именно этот вопрос и не удавалось разрешить окончательно?

Да, не удавалось, пока решать задачу должна была только история. А когда в дело вмешалась новая наука — археология, ответ был получен, такой ответ, оспаривать который не может уже никто.

Распилите ствол старого дуба. Вы увидите на его торце годичные кольца. Одни из них широки — они нарастали в хорошие, богатые осадками и теплом годы жизни дерева; другие тощи и скудны — эти образовались в годины засух и холодов.

Археолог, врываясь в глубь земли на месте древнего города, может рассматривать ее слои, как такие древесные кольца: они нарастали с такой же неодолимой последовательностью. Чем глубже лежит слой, тем он, как правило, древнее. Чем мощнее его толща, тем «жирнее» (в том смысле, какой этому понятию придает «Слово о полку Игореве») было время, когда он отлагался. Чем он тоньше и скуднее остатками жизни, тем более трудным и печальным был этап, который его образовал. Очень легко понять, что (опять-таки, как правило, потому что возможны исключения, правда, довольно редкие) соседние по времени образования слои непременно лежат рядом и в пространстве: толща, образовавшаяся в XIII веке, подостлана землей века XII, а накрыта тем, что было почвой в XIV столетии.

Что же скажет археолог, если, производя раскопки, внезапно заметит, что эта естественная последовательность слоев нарушена и непосредственно под слоем времен Ивана IV залегает слой, относящийся, скажем, ко дням Ярослава Мудрого? Он сможет вывести отсюда только два заключения: либо промежуточные слои были позднее стерты, смыты с лица земли какой-то стихийной катастрофой, либо же, если это не так, на этом месте просто в течение нескольких веков не было города, не жил человек. Вряд ли возможно какое-нибудь третье толкование.

Но зачем говорить об этом? Ведь ничего подобного мы обычно не наблюдаем. Обычно — нет, а в Киеве — да. Вот обстоятельство, с которым нельзя не считаться.

Едва раскопки в Киеве приняли достаточно широкий и планомерный характер, а находки начали подвергаться настоящему научному анализу, как обнаружилось нечто новое, неожиданное. Во-первых, было открыто многое, о чем молчали все письмена мира. Во-вторых, немало сведений, донесенных до нас документами и преданиями, было решительно опровергнуто красноречивыми молчальниками — вещами. Рассыпался в прах длинный ряд сказок, может быть, и красивых, но не подтвержденных этими безмолвными свидетелями. В-третьих, неожиданную поддержку получили иные рассказы и легенды — те, которые доныне расценивались, как выдумки предков. И, надо сказать, в этом нет ничего удивительного. Так случается всякий раз, когда на помощь истории является археология.

Исстари было принято считать, что гордый Киев Рюриковичей, стоявший некогда на Андреевской горе, — самое древнее поселение этих мест, основанное в IX или X веке, и что до него здесь не было ничего.

Теперь обнаружилось: внутри старого Владимирова города существовало некогда второе, меньшее по размерам и несравненно более древнее городище с языческим капищем в центре, с огромным могильником за окружавшими его рвом и валом. Могильник хранил прах людей еще VIII века. В одном из погребений возле детского скелетика лежало множество различных предметов, вплоть до игрушек и костяной ложки.

Этого мало: глубже, под этими остатками, земная толща тоже не оказалась пустой, «стерильной», как выражаются археологи. Она полна керамических осколков, следов примитивных жилищ. Нумизматам посчастливилось наткнуться на римские монеты первых столетий нашей эры. Монеты лежали вместе с глиняными черепками, и черепки эти говорили: нас сделали славянские руки. Значит, еще во дни императорского Рима тут жили люди. Они не были ни германцами, ни скандинавами-норманнами. Они были славяне. Теории о варяжских корнях Киевской Руси, о том, что предшественником Киева на берегах Днепра был неведомый готский город, рухнули.

В то же время стало ясно: в докиевские времена в этом месте стояло несколько селений — вероятно, три. Слились они только к началу летописной эпохи. Древний миф о трех братьях Кие, Щеке и Хориве — основателях Киева — приобрел если не подтверждение, то некий смысл. Трудно, разумеется, сейчас нам судить, сохранилась ли в этой легенде память о когда-то на самом деле существовавших родоначальниках, или их имена были позднее созданы народом на основе непонятных ему географических названий. Во всяком случае, пустой сказкой это предание вряд ли разумно считать.

Но еще больше неожиданного и удивительного узнали археологи о городе конца первого тысячелетия, о великокняжеском Киеве летописцев.

Знаменитый Софийский собор стоит и сегодня. Пассажиры самолетов, прибывающих в столицу Украины, издали видят его стройную колокольню. «Святая София» воздвигнута Ярославом Мудрым в 1037—1040 годах. В конце XI века ее перестроили. Хотя Батый и не разрушил это грандиозное здание, позднейшие перестройки, доделки, ремонты изменили его до неузнаваемости. К нашим дням никто уже не мог составить представления о первоначальном внешнем виде замечательного храма: по описаниям современников, по наружным обмерам стен немыслимо было сказать, каким он родился на свет. Восстановить его первоначальный характер позволили только раскопки, произведенные в советское время.

Огромный храм о тридцати главах, построенный Ярославом, куда больше походил на другую прославленную «Софию» — Новгородскую, чем на ту церковь, которую мы видим в Киеве сейчас. Весь его облик, строгий и величественно-простой, говорил о высоком и своеобразном мастерстве русских зодчих того времени. Усвоив каноны византийского искусства, они сумели создать на его базе свой собственный, неповторимый стиль, общий для всего народа, сходный на юге и на севере.

Еще больше дала археология для суждения о внешности другого архитектурного шедевра — Десятинной церкви Киева. Ее-то татары разрушили до основания. О том, как выглядела она когда-то, велись яростные споры. Противники доходили до исступления, сыпались обвинения в невежестве, в прямом жульничестве, и — напрасно: никто из спорящих не знал, да, казалось, и не мог знать ничего о древней Десятинной церкви. Батый стер ее с лица земли.

И только в наше время, когда снесли стасовскую подделку под византийский стиль, по обнаруженным под ней старым фундаментам, полам, остаткам кирпичной и каменной кладки стен архитекторы смогли восстановить на бумаге точный облик древнейшего из русских храмов. Теперь он хорошо известен нам.

Трудами украинских, московских, ленинградских ученых из земли уличка за уличкой вышел на свет древний Киев, тот самый, о котором говорили нам летописцы, роскошь и изобилие которого, дивясь, восхваляли люди Запада и Востока. Тот самый могучий город, где стояли некогда «двор Гордятин» и «двор Никифоров», где жили Воротислав и Деместик в ту пору, когда воды Днепра еще на свободе текли у Боричева «вдоль горы Кыевьскые и на Подолье не седяху людие, но на Горе».

Теперь появилась не только возможность проверить и прояснить темные свидетельства очевидцев: стало возможно добавить к ним многое, о чем летописцы забывали или не считали нужным сообщать. Они расписывали только славу и блеск великой столицы, нам же теперь стал виден и второй ее, обыденный, житейский, трудовой, лик.

Мы знакомимся с теми, кому Киев был обязан своей славой, — с умельцами-ремесленниками, чеботарями и ювелирами, столярами и оружейниками, кожемяками и художниками. Вслед за учеными мы входим в древние жилища, прикасаемся к инструментам, которые некогда держали умелые руки, пересыпаем из горсти в горсть оставшееся несмолотым зерно, видим кашу, увы, недоеденную в роковой Николин день. Мы знаем почти что в лицо литейщика Максима, безыменного художника, хрустальщика, многих других. А ведь раньше нам понаслышке было известно только имя Никиты Кожемяки или Яна Усмошвеца, которые прославились своей силой и отвагой, но мы не знали, существовали ли они на самом деле, или родились только в фантазии народа-мифотворца.

Да, после того как археология вмешалась в дело, нам стало известно, «на чем стоял» летописный великокняжеский Киев. Но не хуже знаем мы теперь и то, как он погиб.

По развалинам строений, по нагромождению человеческих костяков во дворах и на улицах, по следам чудовищного пожара, бушевавшего здесь, археологи деталь за деталью восстанавливают картину великого бедствия. Нет, летописец и его современники не преувеличивали размеров беды. Они изображали ее не по литературным образцам, не ради красного словца; они рисовали картину разорения Батыева по живому, острому и страшному впечатлению. Смерть и ужас царили в Киеве 6 декабря 1240 года, и влияние пронесшейся над городом бури нельзя сравнить с тем, что с ним случалось раньше.

Археологов, когда они приступили к большим раскопкам в Киеве, вскоре стало поражать одно замечательное явление.

Вот работа начата. Прежде всего ученый наталкивается на толстый слой земли, лежащий на поверхности, наполненный всевозможными остатками сегодняшней нашей — вернее, вчерашней — жизни. Он отбрасывает в сторону кирпич и щебень, винтовочные патроны и ржавое железо фашистской ненавистной оккупации, все то, что было потеряно и выброшено в предвоенное время. Дальше идут следы Киева XIX века — того Киева, в котором жили удивительные «печерские антики» Николая Лескова, где «лекарь Николавра делал повертоны Бибиковской теще», где «квартальный классик» с удивительным искусством превращал в одну ночь новые постройки в ветхие. Потом начинают попадаться вещи — современники И. Котляревского и Квитки-Основьяненки, попавшие в землю в начале прошлого века. Ниже, ниже... Вот почва времен последних запорожцев, земля дней Полтавской баталии... Можно ожидать, что под слоями XVIII и XVII веков вы наткнетесь на те, что отложились во времена Тараса Бульбы и философа Хомы Брута... И вдруг — неожиданность! Непосредственно под «кладовой» остатков жизни Киева XVII века заступ натыкается на культурный слой века XII! Между временем Богдана Хмельницкого и Петра Могилы, с одной стороны, и днями древних Рюриковичей, с другой, — ничего, никакого перехода, словно бы эти, совершенно разные и далекие эпохи прямо соседствовали одна с другой. Целый огромный период истории города, долгие века господства сначала Литвы, потом Польши не оставили здесь, на Андреевской горе Киева, решительно никаких следов, точно этих столетий вовсе не было.

Археолог начинает придирчиво изучать стратиграфию места. Никаких следов? Этого не может быть! Он обнаруживает, что промежуточный слой, отделяющий глубокую древность от сравнительно поздних времен, все же есть, но он непомерно тонок. Он измеряется сантиметрами, а не метрами, как его верхние и нижние соседи. Притом он «стерилен», в нем не встречается остатков деятельности человека. Это легкая прослойка чистого гумуса — чернозема, состоящего из перегноя полевых и лесных растений, и она содержит в себе кости животных, обитающих в пустынных местах. Такие прослойки образуются всюду, где жизнь идет своим естественным ходом, в девственных пущах, в целинных степях, всюду, где человек не вмешивается в ее течение. Местами и этой тонкой прокладки между древностью и более поздним временем нельзя заметить: в почве XVIII—XVII веков среди вещей этого времени попадаются черепки и стеклянные браслеты времен Ярослава и его наследников. Очевидно, современники Петра I попирали ногами землю, пустовавшую со времен составления «Русской правды»; очевидно, за четыре столетия культурный слой — обязательное следствие человеческой жизни — не нарос или почти не нарос на этих местах. 

Вывод может быть только один: жаркий спор, разгоревшийся в XIX веке между М. Погодиным и его оппонентами, наконец, получил, по крайней мере в одной своей части, окончательное и бесспорное разрешение. В одном отношении Погодин оказался прав: разорение Батыево действительно полностью разрушило старый великокняжеский Киев. На его месте, в пределах древних стен Владимирова и Ярославова городов, на несколько столетий простерся дикий пустырь, где среди бурьяна, а возможно и настоящего леса, в жутковатом величии вздымались над безлюдной холмистой и овражистой местностью могучие стены заброшенных великолепных зданий и храмов. Жители покинули старую столицу. Волки выли и кукушки куковали там, где недавно шумела и дышала краса и гордость древней Руси. И запустение это продлилось до XVI—XVII веков.

Так что же? Может быть, прав Погодин и в остальных своих построениях? Нет, разумеется, не прав. Ведь все сказанное относится лишь к совсем небольшой площади украинской земли, к тому ее пространству, на котором когда-то стояла «мать городов русских». Иначе говоря, речь идет лишь о том, что летописцы именовали киевской Горой. Опустела киевская Гора, но народ, несомненно, продолжал ютиться и жить и на Подоле, и во всей киевской окрестности, и по всей южнорусской земле.

Да, верно: Киев перестал быть одним из крупнейших городов Европы; да, несомненно, жизнь тут утратила под долгим иноплеменным, сначала татарским, потом литовским и польским, гнетом свой былой блеск, свое высокое напряжение. Путешественники, посещавшие Поднепровье после нашествия Батыева, начиная с Джиованни Плано-Карпини, папского посла, ездившего к самому хану Бату, все согласно описывают скудость и запустение, воцарившиеся в этих местах, недавно благословенных. И тем не менее, потомки древних киевлян отнюдь не бросили на произвол судьбы свою разоренную родину, не бежали отсюда в дебри северорусских лесов, как уверял Погодин, не уступили «отчину и дедчину свою» каким-то неведомым пришельцам. Нет, они продолжали жить тут же, рядом; жизнь эта долгое время была нелегкой и далеко не пышной, но где она могла быть легкой в те трудные дни по всей великой Руси? Люди продолжали, стиснув зубы, жить и выжили, выстояли и сложили постепенно могучую украинскую нацию, выросли в народ, братский нам по крови и равноправный с нами перед лицом истории. В его прошлом, как и в дальнейшей жизни Киева, на протяжении ряда веков еще много невыясненного, нерешенного. Но ведь надо иметь в виду: археология Украины еще только-только приступила по-настоящему к изучению этих времен. Ведь археологические работы в Киеве, при всем их огромном размахе, охватили доныне только ничтожную часть его территории, только самую вершину летописной «Горы». Уже здесь найдено множество поразительных сокровищ, решено немало загадок, получены ответы на целый ряд самых сложных вопросов.

В ближайшем же будущем ученые, без сомнения, займутся и окрестностями старого Киева, подвергнется исследованию и более широкое пространство украинской древней земли. Это даст возможность прийти на помощь историкам в их работе над изучением жизни Киева в послетатарский период. Нельзя сомневаться, что и в этих слоях археологи найдут замечательные говорящие вещи и находки их позволят бросить яркий луч света на те годы и столетия, о которых без помощи археологов мы не можем узнать почти ничего.

Есть на восточной оконечности Крыма город, с виду похожий на все южные портовые города, — оживленный и деловитый. Улицы, бегущие вверх и вниз по крутой горе, неожиданно синие полотнища моря в просветах между домами, нарядные набережные, бульвары. Дымит огромный металлургический комбинат, в темноте светятся огни рабочих клубов. В двух десятках школ жужжат, словно пчелы в ульях, ребята... Город этот — Керчь.

Как все советские города, Керчь непрерывно строится. Высоко вздымаются башенные краны, прокладываются новые водопроводные магистрали, поднимаются здания... Город растет вверх и вширь. Все знакомо, все как и везде у нас.

И все же Керчь — город совсем особый. Пройдите по одной из здешних улиц, ну хотя бы по 4-й Предельной. Дома, дома... Но загляните за ограду вот этого небольшого участка. Вы увидите узкий коридор, ведущий под землю, и там, в глубине коридора, — дверь. Что за этой дверью? На прибитой дощечке вы прочтете: «Склеп Деметры». Да, вот тут, чуть не в центре города, — подземелье с таким названием. Вы захотите немедленно проникнуть туда. Но нет: дверь наглухо закрыта, и сторож скажет вам, что никого пускать не велено. Только раз в десять дней он открывает эту дверь и впускает туда ученого-археолога.

— Что там хранится? Что делает там археолог? — пристаете вы к сторожу с вопросами.

Он отвечает вам коротко и непонятно:

— Одеяло меняет.

Сторож ушел, а вы остались в полном недоумении. Что за одеяло? Почему меняет? При чем тут Деметра?

И вы уже не можете успокоиться, пока не увидите всего собственными глазами. Вы решаете подкараулить тот день и час, когда придет археолог, и упросить его позволить вам хоть одним глазком заглянуть в таинственное подземелье.

Вы запасаетесь терпением. А пока читаете прекрасный миф о богине земли Деметре, этой скорбной матери, которая бродит среди людей в поисках своей юной дочери Коры, похищенной богом подземного мира Плутоном.

Вы читаете и перечитываете миф, но нигде не находите упоминания о каком-нибудь драгоценном одеяле.

Наконец наступает день, когда молодая девушка-археолог милостиво разрешает вам спуститься с ней в подземелье. Первое, что вы ищете глазами, — одеяло. Посреди склепа на деревянных козлах вы видите только некрасивый, ничуть не драгоценный кусок ткани, простеганной на вате. Больше ничего. Но вот вы поднимаете голову. С поверхности свода смотрит на вас лицо с сурово сжатыми губами и огромными скорбными глазами. Деметра! Дивная фреска, написанная две тысячи лет назад. Вот что так бережно хранят ученые в подземелье, берегут фреску от сырости, от движения воздуха, от небрежного прикосновения. А то, что они называют одеялом — лежащий на козлах ватник, — впитывает в себя губительную сырость склепа. Вот почему раз в десять дней приходит девушка-археолог и заменяет мокрое одеяло сухим.

Вы узнали тайну подземелья и, узнав ее, коснулись множества тайн, которыми полон этот удивительный город.

Случалось ли вам видеть странные ларцы с двойным дном? Самые обыкновенные житейские вещи могут лежать в таком ларце — клубки шерсти, пуговицы, карандаши или домашняя аптечка... Но стоит нажать потайную пружинку — верхнее дно сдвинется, и перед вами окажется второй маленький ящичек, а в нем пачка старых, пожелтевших писем, перевязанных ленточкой. Что в них? Может быть, целый роман, живая тайна двух сердец, давно переставших биться? Вот на такой секретный ларец и похожа Керчь — нынешний кипучий морской город сверху и полный разгаданных и неразгаданных тайн город глубокой древности внизу, под ним.

Итак, нажмем кнопку секретного ларца и, сдвинув его дно, обнаружим то, что некогда звалось Пантикапеем, — столицу Боспорского царства.

ПАНТИКАПЕЙ

О том, что на берегах Боспора Киммерийского — ныне Керченского пролива — находилось некогда могущественное Боспорское царство, было известно давно из книг древних историков и писателей. Писали о нем и греки, и римляне, и ученые Востока — современники этого царства. Изучали и никогда не переставали интересоваться им историки последующих веков вплоть до нашего времени. Слишком необычным было это просуществовавшее тысячу — целую тысячу лет! — государство, слишком своеобразным было и само его возникновение, и пути его развития, расцвета и гибели, и народ, его населявший. До сих пор тут многое и многое остается неразгаданным, непонятным.

Сведения, почерпнутые из книг, часто бывали противоречивыми, а порой и неверными. Нужно было увидеть следы этой жизни собственными глазами, исследовать их, проверить показания древних, сделать окончательные выводы. Нужна была археология. А ее еще не существовало.

В 1816 году русские ученые впервые начали раскапывать Пантикапей. В те времена все в Керчи дышало далеким прошлым. Повсюду кругом валялись древние битые черепки; в стены современных домов были вделаны старые каменные плиты с античными надписями. Старинные монеты, драгоценные статуэтки — все это находили прямо на земле. Но неизмеримо больше хранила земля в своей глубине.

Нелегко было археологам начинать работу. В те дни в мире невозбранно царил закон собственности; каждый сидел на своем участке, как маленький царек, — на земле мое и под землей мое же!

Однажды, роясь в своем огороде, один керчанин открыл расписной склеп. На стене склепа была нарисована целая картина: кочевая юрта, изображенная с удивительной точностью, рядом с юртой женщина, сидящая в кресле, около нее прислужники. Справа к юрте подъезжает вооруженный всадник с нагайкой в руке; за ним другой, с пикой наперевес. И над всем этим надпись по-гречески: «Анфестерий, сын Гегесиппа, он же Ктесамен».

Все было замечательно в этой фреске: и яркие краски и не совсем понятное содержание. Кто такой Анфестерий? Почему он изображен рядом с юртой? Греки никогда не жили в юртах, а судя по имени, по всему облику, Анфестерий — грек. К кому же он приехал? С какими целями? Кто эта женщина? Необходимо было сохранить этот склеп для науки. Но сделать это было не так-то просто, хлопоты предстояли немалые. И вот, пока ученые хлопотали, владелец огорода, а следовательно и склепа, пронюхав об этом, решил поступить по-хозяйски. Он взял лопату и соскреб со стены драгоценную фреску. Теперь склеп потерял для ученых всякую цену; можно было спокойно держать в нем картошку и солить огурцы. К счастью, осталась копия в красках, сделанная художником Гроссом. Но разве заменит она древнюю, подлинную фреску?

Когда несколько лет спустя был открыт склеп Деметры, царское правительство быстрее пошло навстречу науке. Склеп удалось отвоевать и сделать собственностью государства.

Были у археологов и другие помехи и разочарования. С незапамятных времен человеческая жадность множество раз бродила над старыми кладбищами, врывалась в тишину погребенных в земле храмов, рыла ямы, пробивала своды гробниц. Аланы и сарматы, готы и гунны, татары и генуэзцы — все приложили руку к расхищению сокровищ древних гробниц. Вот почему, когда археологи начали здесь свою работу, большинство боспорских склепов и курганов оказалось разграбленными. Подземный музей достался ученым полуразрушенным. Мало того: сами археологические раскопки разбудили нездоровые страсти у местного населения. Однажды пронесся слух, что в кургане Куль-Оба ученые нашли в могиле скифского царя целый клад — сотни предметов из чистого золота. И тотчас «золотая лихорадка» охватила весь Крым. Словно лишившись рассудка, люди кинулись рыться в земле. Надеясь на счастье, разбивали гробницы, сокрушали изумительные творения Эллады — драгоценные амфоры, статуэтки, отбрасывали в сторону кости воинов, черепа вождей и рабов. Искали одно — золото. Этих грабителей старины народ в насмешку прозвал «счастливчиками». С ужасом взирала археология на стаю новейших варваров, сокрушавших достояния науки. Но в то время ученые немного могли сделать.

Были и цивилизованные грабители. Эти знали, что не одно только золото следует искать в земле; они понимали ценность античных произведений искусства и не ленились рыться в земле, чтобы отыскать расписную глиняную амфору или бронзовую печатку с головой Аполлона. Выкапывали и продавали, причем часто за границу. Так ушло от нас множество драгоценных вещей.

Но и сама наука в те времена не всегда шла правильными путями. Ценились главным образом произведения искусства; их хранили в музеях, описывали в книгах. А битые черепки, кусочки камня и дерева, обуглившиеся клочки тканей, зерна на дне кувшинов — все это отбрасывалось, как ненужное.

А теперь? Вот перед нами дневник археолога нашего времени. Заглянем в него.

...на глубине 67 сантиметров обнаружены:

венчик тарелочки 1 бронзовый гвоздик без шляпки 1

Да, так и сказано — «гвоздик без шляпки». Он тоже вынут из земли, занесен в дневник и спрятан в коробочку. Он тоже ценность.

Все изменилось. «Счастливчикам» пришел конец. У нас земля — собственность государства. Никакие раскопки не могут производиться без ведома и руководства ученых. И сами археологи работают теперь так, чтобы ни одна мелочь не была упущена. Золотые украшения, драгоценная посуда — все это ценно и важно, но иногда простая черепица радует ученых не меньше.

И вот мало-помалу из кремнистой почвы Керчи возник целый забытый мир. Обнаружились уже не «следы каких-то улиц», не «полузаросшие рвы», которые, проезжая здесь в 1820 году, видел Пушкин. Обнаружился добрый десяток древних городов и поселков, окружавших некогда Пантикапей, с храмами и площадями, с банями и гимнасиями (гимнастическими школами), с винодельнями и рыбосолильнями, рынками и кладбищами. Вновь зазвучали давно забытые имена, от которых веяло Гомером и Геродотом: Нимфей — город Нимф, Парфений, Ахиллий, Мирмекий, что по-русски означает муравейник.

И тут же рядом совсем другие названия, они говорят о скифах, сарматах, киммерийцах — Тиритака, Корокандама, Киммерик...

БОСПОРСКОЕ ЦАРСТВО

За семь веков до нашей эры греческие смельчаки-мореходы стали проникать в воды Черного моря. Неправильно было бы называть этих людей путешественниками. Не любознательность, не любовь к науке влекли их в далекие опасные походы; цели у них были гораздо менее высокие — торговля, нажива. Это были купцы или морские разбойники, а часто то и другое вместе: морской разбой не считался тогда делом зазорным. Тем не менее и среди них находились люди и отважные, и любознательные, и даровитые; недаром их рассказы о виденном и слышанном часто ложились в основу книг древних историков.

Суровым казалось этим людям Черное море после привычного, более теплого Эгейского. Грозные беды обрушивались на них в пути. Дикие тавры[17] нападали на греческие корабли, грабили их, а людей убивали ударом дубины по голове и сбрасывали в море — приносили в жертву своим богам. И все же опять и опять приплывали греки к берегам чужого моря. Только называли они его на первых порах Понтом Аксинским, что значит «Негостеприимное море». Однако люди, жившие на землях теперешнего Крыма и дальше на север, в глубь материка, таинственные кочевые и полукочевые скифы, оказались далеко не такими дикими, как представляли себе греки. Они охотно несли хлеб, шкуры, шерсть, рыбу в обмен на красивое оружие, расписные вазы, на виноградное вино, на оливковое масло. Греки быстро богатели, и скоро сделали еще одно, самое важное открытие. Оказалось, что холодная, как представлялось им, земля скифов необычайно плодородна. Да и климат вовсе не так суров.

Далеко не всем грекам жилось одинаково хорошо у себя на родине. Одним не хватало земли, других теснили богатые и знатные, мешая им торговать и заниматься ремеслами, третьи были замешаны в мятежах и вынуждены искать убежища здесь, по соседству со скифами, которые, видимо, согласны были потесниться и уступить грекам облюбованные ими берега моря.

Сначала жили маленькими поселениями в местах причала кораблей. Потом поселения разрастались, превращались в города. Теперь греки уже не называли Черное море Аксинским. Наоборот — они называли его Понтом Евксинским, то есть «морем гостеприимным».

Так образовались греческие колонии на берегах северного Причерноморья, колонии, о которых Цицерон сказал, что они «представляли собой как бы кайму, подшитую к обширной ткани варварских[18] полей».

Мудрец Платон выразился не так пышно, но не менее образно: греки, по его словам, «расположились у моря, как муравьи или лягушки вокруг лужи».

Вот эти колонии и превратились со временем в сильное и цветущее Боспорское царство. Десять веков просуществовало оно, и все это время греки и скифы жили бок о бок, враждуя и мирясь, влияя друг на друга, строя вместе новую, совершенно своеобразную культуру, которая во многом уже была не греческой и в то же время не скифской, культуру, которую мы называем боспорской. Вскоре и сам народ стал просто называться народом боспорским — боспорцами. Его цари и военачальники носили то греческие, то скифские или иные варварские имена, и определить, кто же — эллин, скиф или сармат — был родоначальником той или иной царской династии, не всегда историкам удается.

Было время, когда гордые Афины кормились боспорским хлебом, время процветания и богатства. Потом пришли войны и мятежи. Враги и стихийные бедствия разрушали города, но упрямые потомки вновь обживали их. Век за веком, слой за слоем уходили под землю храмы и лачуги, монеты и золотые украшения знатных боспорцев, зарытые в тайники во дни нашествий и осад. Дети хоронили отцов. В глубокие склепы замуровывали они расписные лаковые вазы, оправленное в золото оружие воинов. Высокие курганы скрывали сокровища скифских могильников. Земля превращалась в склад, в бесконечно богатый музей древности. Ученые наших дней непрерывно вскрывают эти подземные кладовые и ищут в них ответа на все вопросы. Многое еще неясно им в этом необычайном сплаве высококультурных греков с варварами, о которых Геродот в свое время писал: «Они пьют кровь первого убитого врага и получают награду по числу вражеских черепов, сложенных к ногам вождя».

ГОРОДА МЕРТВЫХ

Не удивительно ли, что о жизни живых нам рассказывают города мертвых — некрополи? Раскапывая курганы, проникая в склепы, поднимая тяжелые плиты древних погребений, археологи находят в них не только скелеты людей, но и кости животных, оружие, домашнюю утварь, драгоценные произведения искусства, а часто и рыболовные крючки, и веретена, и детские игрушки. Наши предки верили, что жизнь за гробом требует всего, что нужно живому, и щедро снабжали в далекий путь своих мертвецов.

Заботливо построенные склепы, выложенные камнем могилы, крепкие саркофаги должны были защищать покойного и его имущество от разрушения; поэтому все, что не поддается тлению, веками сохраняется в могилах и, попадая в руки археолога, дает ему ценнейший материал для изучения жизни древних.

Здесь, на Боспоре, в этом сложном греко-скифском государстве, естественно, должны находиться могилы и греческие и скифские; и разница между ними должна быть так же велика, как и разница между этими культурами. Эллины не убивали жен и слуг покойного; они не укладывали в могилу его любимых лошадей. В греческих погребениях не находят того огромного количества вещей, тех несметных богатств, которые посчастливилось найти ученым в неразграбленных курганах знатных скифов. Для греческой могилы характерна мраморная погребальная стела с надписями на ней, а часто и со скульптурным изображением покойного. В мужской могиле почти всегда около скелета находятся кувшинчик с маслом, которым греки натирали свое тело для занятий спортом в палестре,[19] и стригиль — железный скребок, чтобы после занятий это масло снимать. Сосуды для вина и воды, амфоры, гидрии, прославленные краснофигурные вазы с художественной росписью ставились в могилы, но пищей греки своих мертвых, видимо, не снабжали: лишь иногда возле саркофага находят блюда с орехами, каштанами, миндалем и косточками от яблок, груш, слив и т. д.

В могилах знатных женщин находят драгоценности прекрасной работы и туалетные принадлежности: бронзовые зеркала, ящички из слоновой кости, лекалы — кувшинчики — с остатками белил и румян.

Такие классически эллинские могилы иногда попадаются на Боспоре, но они характерны только для первых этапов развития Боспорского царства.

Еще примечательнее те величественные погребальные сооружения, которые особенно интересуют ученых, помогая им разгадывать тайну превращения двух столь разных народов в один — боспорский народ. Их называют курганами.

В сентябре 1830 года в шести километрах от Керчи, у кургана, носящего татарское название Куль-Оба, появились солдаты, вооруженные лопатами и кирками. Они получили задание добыть в этом месте камень для постройки керченских казарм. Разрывая курган, солдаты наткнулись на древнюю гробницу. Тотчас были вызваны из города представители власти, а вслед за ними прибыли и археологи. Начались раскопки. К великой радости ученых, погребальный склеп оказался нетронутым. И вот здесь-то и были найдены те драгоценные предметы, которые легли в основу знаменитой коллекции древностей Боспора Киммерийского, выставленной сейчас в особых залах Эрмитажа в Ленинграде.

Все говорило о том, что здесь был похоронен знатный скифский воин: остатки остроконечной войлочной шапки, железный меч с отделанной золотом рукояткой, выбитые на этой рукоятке изображения животных в скифском «зверином стиле» — борющиеся звери, нападающие на травоядных хищники, фантастические образы животных. Самым ярким признаком скифского захоронения было наличие в могиле вождя женского скелета и еще одного мужского: наложница и раб, убитые и похороненные вместе с господином.

Были там и котлы, наполненные бараньими костями, и несколько лошадиных костей.

То, что покойный был скифом, несомненно. Но похожа ли картина погребения в кургане Куль-Оба на обычные скифские курганные захоронения? Нет, это что-то другое.

Прежде всего сам монументальный склеп с его уступчатыми перекрытиями, пирамидальным сводом особой кладки построен в архитектурном стиле, принесенном на Боспор греками. И потом известно, что в каждую могилу скифа-кочевника, даже очень бедного, клали непременно хотя бы одного коня. В могилы же знатных скифов лошадей укладывали десятками и даже сотнями: в одном кургане нашли однажды четыреста конских скелетов. Человек, погребенный в кургане Куль-Оба, обладал сказочным богатством — это видно по тем предметам роскоши, которые нашли в могиле. Однако, кроме нескольких костей — остатка части конской туши, никаких коней под курганом не обнаружено. Видимо, сородичи покойного были уже в некоторой мере эллинизированы и от некоторых скифских обычаев отказались.

Больше всего о влиянии греческой культуры говорят найденные в могиле предметы роскоши. Вот как описано погребение женщины в книге профессора Гайдукевича «Боспорское царство».

«Кипарисовый расписной саркофаг ее был отделан слоновой костью, причем часть облицовочных пластин украшена поражающими своей тонкостью и изысканностью, гравированными и отчасти раскрашенными рисунками. Голову женщины украшала диадема в виде электроновой ленты, верхний край которой усеян розетками, расцвеченными синей и зеленой эмалью. Ниже тисненые украшения в виде пальмет, чередующихся с изображениями крылатых демонов и грифонов.

На женском костяке найдены три золотые подвески изумительно тонкой работы... Там же оказалась пара более крупных золотых подвесок с медальонами, на которых изображена голова Афины в шлеме, воспроизводящая голову статуи Афины-Девы, созданной из слоновой кости и золота в 40-х годах V века до н. э. гениальным художником Фидием для храма Парфенона».

Дальше идет описание браслетов, колец, ожерелья, одежды, усыпанной золотыми бляшками, «число которых достигало нескольких сот».

Женщину эту нарядили самым изысканным образом в полном соответствии с обычаями греков. Правда, нарядили ее, чтобы тут же задушить, что уже было не в обычае эллинов; видимо, заветы предков, связанные с культом мертвых, были еще во многом крепки в ту пору. В более поздних скифских захоронениях на Боспоре мы уже не находим ни убитых женщин, ни рабов.

В одном из склепов кургана Большая Близница, где, по-видимому, погребена жрица богини Деметры, о принадлежности покойной к «варварской» знати говорит только пышность и богатство погребения да еще наличие уздечек, седла и конских украшений. Очевидно, даже жрица Деметры имела при жизни собственного коня.

Но вернемся к кургану Куль-Оба. Среди многих золотых, серебряных и бронзовых ваз, чаш, амфор, найденных тут, есть круглый сосуд из драгоценного сплава, называемого по-гречески электрон.[20] Посмотрим, что изображено на нем.

По-видимому, это два друга. Один лечит другому челюсть. У больного, а может быть, раненого — страдание на лице. Он хватает товарища за руку совсем так же, как мы подчас хватаем руку зубного врача, невольно мешая ему лечить нас. Ни одеждой, ни всем обликом своим люди эти не похожи на греков. Это без сомнения скифы. Это их бородатые лица, длинные, нестриженые волосы, перетянутая ремнем одежда. Художник-торевт,[21] видимо, очень хорошо изучил людей, которых изобразил на сосуде. Только живя бок о бок со скифами, можно так верно изобразить их.

В Чертомлыцком кургане (неподалеку от города Никополя) найдена серебряная амфора для вина. В нижней ее части, среди кованых львиных масок есть отверстия, заткнутые серебряными пробочками. Покойный мог, при желании, выпить вина из этого сосуда. На плечах амфоры выкованные из серебра и прикрепленные к сосуду фигурки. Это целая картина — люди ловят пасущихся в степи коней: двое орудуют арканами, один стреноживает, еще один схватил коня за хвост. Это те же скифы, те же лица, та же одежда. Несомненно, оба эти сосуда — и куль-обский и чертомлыцкий — сделаны в пантикапейских мастерских, вероятно, греком, живущим на Боспоре.

Множество других курганных находок говорит о том, что на Боспоре были художественные мастерские, где выделывались вещи, отвечающие вкусам и требованиям скифских племен. На Боспоре создалось свое, очень своеобразное искусство, и творцами его были, несомненно, и греки и скифы.

В то же время из Афин по-прежнему поступали расписные вазы, сосуды из драгоценных металлов, ювелирные изделия. Угождая вкусам боспорцев, греческие мастера часто брали сюжеты «из жизни скифов», но что это получались за скифы, можно понять, разглядывая хотя бы великолепный лекиф — кувшин для косметического масла, найденный в одной из гробниц на окраине Керчи.

Это одна из прославленных ваз «роскошного стиля», на которой, кроме обычных краснофигурных изображений, художник помещал рельефные фигуры, раскрашенные золотом и разноцветными красками. На вазе имеется подпись знаменитого греческого художника начала IV века до нашей эры Ксенофанта. Мастер захотел изобразить охоту скифов на грифонов и вепрей. Художник слышал легенду о борьбе скифов с грифонами. Сам он никогда, вероятно, живых скифов не видел, и о жизни их не имел ни малейшего представления. Он изобразил их так, как издавна принято было изображать «варваров» в Элладе. Тут и золотая пальма, и оливковые деревья, и охотники с золотыми волосами, и фантастические звери. Люди, лошади, собаки — все условно, все нереально. Ксенофант создал красивую вещь, но ничего нового к изучению скифов она нам не прибавляет.

Как ни велико значение курганных раскопок, археологи не могут ими ограничиться. О боспорской знати, о могущественных правителях, прославленных полководцах и грозных скифских вождях много и подробно писали древние историки. Раскопки богатых погребений и дополняют, и расширяют, и исправляют эти сведения. Они дают богатейший материал для изучения удивительного искусства боспорцев. Но этого мало. Чтобы понять историю Боспорского царства, этого могущественного рабовладельческого государства, нужно знать историю жизни простого народа, а о нем немного писали древние. Погребения земледельцев и ремесленников бедны и о многом рассказать не могут. И тут уж приходится от некрополей переходить к остаткам древних поселений, городов и городков Боспора Киммерийского, разыскивать и раскапывать те самые места, в которых рождались, трудились, умирали целые поколения людей самых разных профессий, бедных и состоятельных, свободных и рабов. Вот этим и занялась прежде всего и настойчивей всего наша советская археология.

ГОРОДА ЖИВЫХ

Каждое лето работает археологическая экспедиция профессора Гайдукевича возле Керчи. Роются в земле Тиритаки, исследуют Мирмекий, раскапывают древнюю крепость Илурат. Живут лагерями. Одни у самого моря, — эти счастливцы бегают в перерывах купаться, другие подальше от моря. Археологи, как всюду и везде у нас, выпускают стенгазету, поют песни, спорят ночи напролет, работают, не считая времени. Когда только они спят — неизвестно. Здесь, в маленьких городках, ученые добывают самый ценный и нужный материал — летопись жизни простых людей.

Старики керчане, люди опытные в делах археологии — «сами копали!» — только плечами пожимают: и что они подбирают, эти нынешние археологи, — «бросовый материал!». Если такой многоопытный человек встретится среди рабочих экспедиции, он не перестает удивляться.

— И на что вам черепица? У вас же таких уже десятки?!

— Эта с клеймом, милый человек, — отвечают ему. — Черепица с клеймом — большая ценность. Это значит — был целый завод кровельных черепиц. Сам царь боспорский был владельцем этого завода и основательно на нем разбогател. А клеймо — вот оно-то и гласит: «царя Спартока» (конечно, по-гречески!).

Не говоря уж об интересном клейме, и сами черепицы замечательны. Массивные, прямоугольные плиты весом до двадцати девяти килограммов покрыты снаружи для красоты и долговечности кровли темно-красной глазурью; черепицы, лежавшие по краям кровли, украшены скульптурными узорами и головой Медузы, которая должна была отгонять злых духов.

Все меньше и меньше находок оставляют земле, как «бросовый материал». Каждый глиняный черепок, каждый кусочек металла может рассказать ученому целую историю. Даже ребятишки, которые вечно толкутся возле раскопок, научились кое-чему и, разглядывая осколок скифской тарелочки, важно заявляют: «В древности разбитая».

Раскопки поселений — работа трудная и кропотливая: ни драгоценных сосудов, ни богатых уборов здесь не встретите, редко попадаются ценные вещи. Тут приходится иметь дело с обломками зданий, черепками посуды, рыбьими костями, обуглившимися зернами пшеницы, ячменя, проса, чечевицы, гороха.

Однажды нашли бронзовый стерженек, расплющенный с одного конца.

Очистили, рассмотрели. На другом конце стерженька имелось выпуклое изображение богини Афродиты, точно такое, какое встречается на золотых бляхах, украшающих одежды знатных боспорцев, погребенных в склепах. Оказалось — нашли штамп, которым чеканились все эти золотые бляхи. А это значит, что не только в Пантикапее, но и в десяти километрах от него, в маленьком городке рыбаков и ремесленников, имелись ювелиры, а может быть, и целые мастерские.

Было известно, что боспорцы покупали в Греции вино, что его ввозили в Пантикапей в больших остродонных амфорах. Скифы, те, по свидетельству древних писателей, пили его неразбавленным. «Пить вино по-скифски» значило «пьянствовать». Долгое время считалось, что здесь на Боспоре еще не умели в те времена выращивать виноградники, что мешал этому недостаточно теплый климат. И вдруг обнаружили настоящие винодельни с давильными площадками, стоками, целые резервуары, врытые в землю, выложенные камнем и оштукатуренные, вмещающие до пяти тысяч литров виноградного сока. Сок этот потом разливался в огромные глиняные «пифосы» и там уже превращался в вино.

Такие винодельни найдены в Пантикапее, в Тиритаке, в Мирмекии. С течением времени боспорские виноделы научились делать более совершенные давильни с прессом для выжимания сока, оставшегося в винограде, перемятом сначала простым способом, то есть ногами. Винодельни говорят о виноградниках, сливовые и алычовые косточки — о фруктовых садах вокруг Пантикапея, каменные зернотерки, ручные мельницы и зерна пшеницы на дне глиняных сосудов рассказывают о хлебных полях Боспора Киммерийского.

Греческие писатели много писали о рыбных богатствах Черного моря. Вот здесь, в Тиритаке, очевидно, и жили те рыбаки, те мастера засолки, которых прославил грек Архестрат, написав специальное сочинение о боспорской соленой рыбе. Именно здесь отрыты большие рыбосолильные ванны, найдено множество бронзовых крючков, грузил для сетей и огромное количество рыбьих костей. О крупных осетрах, которые ловили в этих местах, греки писали, что они «величиной почти равны дельфинам».

И все же настоящая слава, богатство и сила Боспора Киммерийского не в вине и даже не в рыбе, а в хлебе. Об этом свидетельствует все: и писания древних, и деловые документы, и надписи на камнях, и археологические находки. Недаром самым почитаемым божеством была здесь Деметра — богиня земли и земледелия.

Правители Боспора очень умело пользовались продовольственными затруднениями в Афинах, чтобы укрепить торговые и политические связи, поднять авторитет династии Спартокидов, превратить Боспорское царство в богатую, культурную страну. Есть очень интересный документ — судебная речь афинского оратора Исократа, составленная им в 393 году по поручению одного боспорского купца, который судился с афинским банкиром Пасионом.

Вот что случилось с этим молодым купцом. Его отец — богатейший боспорский хлеботорговец и судовладелец Сопей — был в то же время крупным государственным деятелем и находился в дружеских отношениях с самим царем Сатиром I. Историки полагают, что Сопей был огречившимся варваром. Желая, чтобы сын его получил греческое образование и нажил самостоятельно богатство, Сопей отправил его в Афины с двумя кораблями, нагруженными хлебом. Надо думать, что и денег он дал ему немало.

Сынок прибыл в Афины и первым делом, как и полагается деловому человеку, положил свои деньги в банк — так они и лучше сохранятся и дадут проценты.

Мы не знаем, насколько старательно молодой купец обучался в Афинах наукам, но думается, что жилось ему там неплохо. И вдруг, как гром среди ясного неба, — приказ от самого царя: вернуться немедленно на родину и дополнительно распоряжение кому следовало о конфискации всех денег Сопея, имеющихся у его сына. Оказалось, что царь приказал арестовать своего друга Сопея по подозрению в государственной измене. Но сын и тут не растерялся: он живо сговорился с банкиром и заявил, что денег у него нет. Банкир подтвердил.

А тем временем пришло новое известие: царь помирился с Сопеем, восстановил его во всех правах и женил своего сына, царевича Левкона на сестре молодого купца, дочери Сопея. Но теперь показал себя банкир. Он заявил, что этих денег у него нет и не было, и он ничего платить не намерен.

Началось судебное дело, в которое вмешался сам боспорский царь. Послания шли из Боспора в Афины и обратно. Банкир посылал специальных людей в Пантикапей; им было поручено там защищать интересы банка, — а царь созвал виднейших купцов для защиты прав Сопея. Вот об этом деле и держит речь Исократ. При этом ой неумеренно восхищается и самим царем Боспора и помощником его Сопеем, а заодно и боспорскими купцами, напоминая афинянам, что они никогда не имели отказа в хлебе, даже тогда, когда купцам других стран почему-либо отказывали.

Мы не знаем, чем кончилась эта тяжба, но нам, в сущности, не так уж важно, удалось ли царскому любимцу прибавить к своим несметным богатствам еще и деньги, присвоенные мошенником-банкиром. Нам интересно, как в этой судебной речи отразилась картина отношений между Афинами и Боспором в годы его расцвета.

Чем больше богатели боспорские цари, тем больше почестей оказывали им далекие Афины. Их изображения-статуи воздвигали на городских площадях, декреты, прославляющие боспорских владык, высеченные на мраморных досках, выставлялись на людных перекрестках. Правда, расчетливые афиняне хитро устраивали такие дела: например, увенчание боспорцев золотыми венками не стоило им слишком дорого. Был уговор: цари Боспора заранее посвящали свои пышные награды Афине-Палладе; тогда они оставались на вечное хранение в святилище богини в самих Афинах. Все складывалось ко всеобщему удовольствию: царям — почет, а полису, городу — почти никаких расходов.

ВОЖДЬ УГНЕТЕННЫХ САВМАК

Сейчас даже очень далекие от археологии люди знают, что тот, кто ведет раскопки, добывает вещи не для себя, а для науки. И все же многих удивляет: часто прекрасная золотая старинная монета великолепной чеканки вызывает у археологов меньший восторг, чем маленькая, полустертая медная или бронзовая монетка. А все дело в том, что золотая в данном случае оказалась не единственной, не первой: такие точно уже есть в коллекциях наших музеев, она уже изучена. А вот эта маленькая, бедная монетка — единственная. Мало того — может быть, ее-то и не хватало для доказательства чьей-то смелой мысли или опровержения чьей-то ошибки.

До сих пор идут споры об одной такой монетке. На ней только четыре греческие буквы: сигма, альфа, ипсилон, мю.

По-русски они читаются — САВМ. Что это значит? Имя? Часть имени? Не Савмак ли?

Во II веке до нашей эры на Боспоре вспыхнуло восстание. Вождем восстания был царский раб, скиф Савмак. Мало, очень мало писали об этом древние историки, но все же кое-что дошло до нас. Из надписи на одной статуе стало известно, что восставшие овладели Пантикапеем и Феодосией, что против них был послан прославленный полководец Диофант. Тот самый Диофант, которому за его «великие деяния» и была воздвигнута бронзовая статуя с выбитым на пьедестале кратким сообщением о его борьбе с восставшими.

Полгода шла длительная подготовка к военной экспедиции против Савмака. Понадобилась целая регулярная армия и военный флот, чтобы, наконец, подавить восстание. Савмак был взят в плен и казнен. Если надпись на монетке следует читать «Савмак», то значит, было время, когда вождь восставшего народа мог чеканить монеты! Да, но достаточно ли этих четырех букв, чтобы сделать такое заключение? Нет ли там еще чего-нибудь, на этой монетке? Есть. На лицевой стороне изображен бог солнца — Гелиос — с лучами вокруг головы. Но говорит ли это историкам что-нибудь?

Известно, что незадолго до того в другом месте, в Пергаме, тоже происходило восстание. Там восставшие называли себя гелиополитами, то есть «гражданами солнца». Мог об этом знать Савмак? Конечно, мог. Мечтавший о стране счастливых, о «солнечном государстве», он, став правителем Пантикапея, приказал чеканить монеты с изображением бога солнца. Так думает большинство ученых. Но чтобы это стало бесспорным, нужно найти такую монетку, на которой имя Савмак было бы написано полностью. И поиски не прекращаются.

ОХРАННЫЕ РАСКОПКИ

Осенью экспедиция заканчивает свою работу. Ленинградцы уезжают, керчане остаются. И с ними остается археология.

Есть в нашей стране города, вся жизнь которых равняется по огромным заводам, находящимся в них или поблизости. Таков Магнитогорск на Урале. Есть и такие, как Севастополь, Кронштадт; там всем командует гавань, порт. А в Керчи распоряжается археологический музей.

Строить обычное городское хозяйство здесь так же непросто, как жить в покоях какого-нибудь исторического дворца. Вздумал пробить в стене дверь, а под обоями фреска великого мастера. Поднял половицу, а там тайник с архивом. Так и в Керчи. Здесь приходится строить дома на земле, переполненной сокровищами. Не разобравшись, можно погубить их навек. Страшно дробить камень на щебенку — рискуешь уничтожить могильную плиту большой ценности. Тут под землей древний склеп, там остатки греческих бань, гимнасия, рынка. Археологи давно уже безуспешно ищут какой-нибудь след пантикапейского театра и ничего не могут найти. А ведь театр был, это несомненно. Да и у древних писателей мы находим указания на это. Известен рассказ о том, как в Боспор из Греции был прислан посол со шпионскими заданиями (выведать размеры городов, численность населения). Вместе с послом прибыл и знаменитый в те времена актер Аристоник, который должен был своим пением под аккомпанемент «кифары» привлекать жителей в театр (чтобы легче было подсчитать людей).

Археологи предполагают, что театр находился где-то неподалеку от развалин святилища Диониса, у подножия горы Митридат. Теперь это улица Свердлова, застроенная современными домами, и узнать, что там под ними, уже невозможно.

Да, то, что застроено, уже недоступно для археологов, но вот с новым строительством дело тут обстоит по-особому. Керченскому музею специальным постановлением правительства дано право приостанавливать любую работу в городе, если это окажется нужным. Но как уследить музею за всем? Не могут же сотрудники быть везде и всюду в ожидании, не наткнется ли экскаватор на старую гробницу, не ударится ли лопата о древнюю амфору? А без археолога трудно распознать, обычный ли камень попал в стальной ковш машины, или древний, обработанный? Следует ли рыть дальше, или нужно остановиться? Какой же выход? И выход найден, очень правильный выход. Нельзя на каждый экскаватор посадить ученого-археолога, но, может быть, можно всех работающих в Керчи заинтересовать археологией? Да, оказывается, можно. И теперь то и дело в музее трещат телефонные звонки: звонят рабочие со стройки, звонят школьники, домашние хозяйки...

Рыли траншею и наткнулись на плиту. Два-три человека уже, несомненно, слышали лекцию сотрудника музея, они сразу сообразили, что плита особая, «обработанная в древности». Звонят в музей: «Присылайте ваших».

Да, под землей древнее захоронение. Работы остановились. Вместо мощной железной лопаты-ковша в ход пошли осторожные скребочки и щеточки археологов. А как же намеченный тут водопровод? Ну что ж, если можно — пойдут в обход гробницы, а то и переждут, и когда археологи вынут из могилы все, что им нужно, траншея пойдет дальше. Правда, не всегда все проходит так гладко и дружелюбно, бывают и стычки, и обиды, и жалобы. Но постановление есть постановление, и строителям приходится терпеть власть музея.

Такие раскопки называются охранными. Они ведутся зимой и летом — во все сезоны; их задача сберечь то, на что люди натыкаются случайно. Они дали музею немалую часть его ценных коллекций.

Обычно на месте раскопок собирается народ. Разговоры ведутся самые «керченские». Старики поминают «счастливчиков», молодежь демонстрирует свою образованность, ребята лезут к самой яме. Кое-кто, может быть, втайне и подозревает, что ученые нашли все же золото, однако виду не показывает.

Часто тут же на месте возникает настоящая лекция. Однажды таким образом была открыта могила, в которой нашли крошечные золотые украшения: браслетик, колечко, сережки, золотые кончики пояска и несколько косточек, оставшихся от скелета ребенка. По вещам и косточкам определили, что ребенку не было и года. На колечке написано греческое женское имя Хара, по-русски это значит «Радость». Наверное, сильно любили родители эту маленькую «Радость», если так украшали ее. Но попробуйте вообразить себе теперь младенца, увешанного серьгами и браслетами, — невозможное зрелище!

Одну за другой сотрудница музея показывала находки обступившим ее людям, рассказывала об обычаях древних, о методе работы археолога, и тут же, при всех, вещи были занесены в книгу.

Не первый год ведет свою работу Керченский музей, и давно уже к небольшой группе сотрудников присоединились сотни, а может быть, и тысячи помощников. Они разные по возрасту и по знаниям, польза, приносимая ими, тоже не одинакова, но все они любят историю своего города и гордятся своим музеем.

То, что скрыто в земле, может добыть, не повредив, только опытный и знающий ученый, добровольцам таких работ доверять нельзя. Но в Керчи многое можно найти прямо на поверхности — все то, что вымывают дожди, обнажают оползни. Находки эти называют «подъемным материалом», и вот его-то и приносят часто керчане в музей, приносят и взрослые и дети.

Есть в Керчи пенсионер Юдкевич. От него то и дело получает музей что-нибудь новое и удивительное. Это он нашел «трехликую Гекату» — редчайшее скульптурное изображение греческой богини. Рабочий Илюхин притащил однажды найденное им на горе Митридат каменное надгробие — стелу. Она была необычной — расписной: на ней в красках изображен древний воин.

Инженер Веселов — железнодорожник по профессии, но седая древность так увлекла его, что он стал теперь уже почти археологом. Он пишет научные статьи в археологические журналы и сборники. С ним в большой дружбе живут работники музея.

МИРОВОЕ СОКРОВИЩЕ

Есть в Керченском музее сокровище мирового значения, так называемый «лапидарий» — хранилище камней. Здесь стоят и лежат сотни надгробных плит — стел. Немногие из них — мраморные — привезены из Греции. Большинство сделано местными мастерами из ракушечника. На камне высечены надписи, портреты, целые группы. Вот муж и жена пожимают друг другу руки: художник изобразил на надгробии неразлучность, верность. Вот шестеро детей выстроились по росту: может быть, погибли от какой-нибудь эпидемии. Вот прекрасная стела, на которой изображена женщина в длинном, ниспадающем складками покрывале, сидящая в кресле. Рядом юноша-подросток стоит, опираясь на щит. За креслом женщины — крошечная фигурка. Кто это? Ребенок? Нет, и пропорции и весь облик взрослого человека. На многих стелах можно увидеть такие фигурки, мужские и женские — это рабы, их изображали на стелах рядом, но в половину роста их господ.

Сотрудник музея охотно прочтет и переведет вам несколько древнегреческих надписей. Одно надгробие скажет вам, что покойный «убит бурным Аресом номадов», то есть скифским богом войны. Другое, что «погибший наткнулся на страшное варварское копье...». Вы услышите имена греческие: Аристип, Диофант, Гераклит; скифские: Ардар, Бастак; римское Квинт, персидское Ахеймен. Вы узнаете профессии тех времен: купец, судостроитель, флейтистка, учитель гимнасия и даже любитель словесности — мы назвали бы его филологом или историком литературы.

Если вы будете разглядывать эти надгробия очень внимательно, то заметите, что в конце большинства надписей стоит одно и то же слово, которое вы, не зная греческого языка, все же сможете прочитать — буквы очень похожи на наши. Это слово ХАЙРЕ.

Вам читают: «Жена моя, Калия, прощай!», «Феотима, жена Бакхия, и сын Мойрипп, прощайте», «Филотт, сын Мирмека, прощай!» Вот как просто и грустно звучат эти надписи. «Хайре» — слово последнего привета. Оно и значит — «прощай».

Простимся же и мы с этим миром мертвых. Выйдем из лапидария, пройдем вдоль моря и, свернув налево, поднимемся на гору Митридат. Здесь некогда стоял акрополь[22] Пантикапея, здесь сияли великолепием дворцы и храмы.

Встанем лицом к морю тут, у высокого обелиска, который поставлен в наши дни в честь героев, павших за освобождение Крыма в Великую Отечественную войну. Отсюда, с самой высокой точки Керчи, далеко вокруг видна земля, на которой родилось, цвело и умерло Боспорское царство. Взглянем на юг. Там, за цепью курганов Юз-Оба (Сто могил) — Тиритака, город рыбаков, виноделов, гончаров... Дальше, у самого моря, на берегу прекраснейшей бухты, то, что осталось от Нимфея — города, из-за которого Афины спорили с Боспором. Это был очень богатый город, с лучшей на всем побережье гаванью, с плодороднейшими землями вокруг. Здесь, на берегу, у подножия скал, находился храм Деметры, покровительницы земледельцев, богини, которую изнеженные эллины считали «мужицкой богиней» и которую так любили и почитали боспорцы. Войны и землетрясения много раз разрушали храм Деметры, но люди снова и снова восстанавливали его.

Обернемся к северу: нам хорошо виден отсюда Царский курган, это чудо архитектуры, увидев которое один раз, запомнишь на всю жизнь.

Дальше за городом Мирмекий лежат друг против друга на противоположных берегах пролива городки Порфмий и Ахиллий. Здесь некогда была переправа. Неподалеку от этих мест во время подводных работ водолазы нашли на дне ценную греческую амфору и преподнесли ее в дар съезду археологов, который в эти дни проходил в Керчи.

Мы стоим на вершине холма, который назван именем могущественного боспорского царя Митридата Евпатора. В долгой и упорной борьбе с Римом он был предан собственным сыном и покончил с собой на вершине холма в Пантикапее. Так говорит предание. «Здесь закололся Митридат», — читаем мы у Пушкина.

Римляне завладели Боспором. Их владычество тянулось несколько веков, пока на Европу не обрушился «бич божий» — царь гуннов Атилла, пока «трава не перестала расти повсюду, где ступали ноги его коня».

Тысячелетнее существование Боспорского царства кончилось в последней четверти IV века нашей эры.

Город Ван расположен в шести километрах от огромного соленого озера на северо-востоке Турции. Его небольшие строения толпятся у подножия стометровой громады Ванской скалы. В самом начале XX века, повествуют очевидцы, в Ване жил паша Северного Курдистана, «имелись четыре мечети, базар, элегантные кофейни, госпиталь и школы». Неизвестно, сохранились ли до нашего времени эти «элегантные кофейни», — прошло ведь уже больше полувека! Зато высоко над городом, на гладком срезе Ванского утеса, и сейчас на своем месте темнеет знаменитая Хорхорская летопись.

Она высечена клинописью на одной из граней скалы царем Аргишти, сыном Менуа, «царем великим, царем стран, царем страны Наири, царем, который не имел себе равных, пастырем, достойным удивления, не опасавшимся сражений, царем, склонившим всех непокорных ему, царем царей», как называл себя еще его прадед. Надписи этой две тысячи семьсот лет. И она сохранилась.

Палимое солнцем и обдуваемое ветрами Востока двадцать семь веков безмолвствовало над Ваном это великое хвастовство сурового владыки, но с тех пор, как тайна урартского языка перестала быть для нас тайной, оно многое успело рассказать ученым.

Хорхорская летопись царя Аргишти — самый внушительный по объему из дошедших до нас урартских документов. Но он не одинок. Ванская скала — целый каменный архив. В ее пещерах и нишах тут и там видны древние письмена. Обрывки и даже хорошо сохранившиеся надписи находят повсюду в этих местах.

Тут же, около того же Вана, люди и сейчас пьют воду из великолепного семидесятикилометрового канала, по которому в накаленный солнцем город струится холодная вода мощного горного родника. Искусственная речка то бежит по акведукам[23] пятнадцатиметровой высоты, сложенным из грубо отесанных каменных глыб, то пересекает русло естественного потока по мосту из могучих древесных стволов. И хотя, конечно, это не те самые стволы, которые были срублены рабами царя урартов за восемьсот лет до начала нашей эры, но и сегодня стволы уложены там же и так же, как тогда.

Среди каменных блоков, образующих ложе канала, есть такие, на которых сохранились клинописные строки. Царь Менуа, отец того Аргишти, дела которого прославляет Хорхорская летопись, сообщает потомкам о своей великой гордости: канал сооружен им, царем Менуа, сыном Ишпуини. Гордость эта понятна и заслуживает уважения — вода несет с собой жизнь.

Среди ста с лишним надписей, дошедших до нас от времен Менуа, девятнадцать говорят об ирригационных сооружениях. Это был поистине царь-ирригатор. Он очень ревниво относился к своей славе; недаром почти каждая из таких надписей кончается страшным заклятием, которое в полной форме звучит:

«Кто эту надпись уничтожит, кто ее разобьет, кто ее с места сдвинет, кто ее в землю зароет, кто в воде утопит, кто не по праву скажет — я это все соорудил, — кто мое имя уничтожит и свое поставит, будь он житель страны Биайны[24] или житель вражеской страны, пусть боги Халди, Шивини, Тейшеба, пусть все боги не оставят на земле ни его имени, ни семьи, ни его потомства!»

История жестоко посмеялась над честолюбивым урартом: великолепное это сооружение, гордость царя Менуа, предмет его забот и хвастовства, зовется ныне «канал Шамирам». Спросите жителей Вана: «Кем построен канал?» Ответ будет: «Царицей Шамирам». Сам Моисей Хоренский, знаменитый армянский историк, живший в V—VI веках нашей эры, утверждал это. Кто мог опровергнуть его слова? Язык урартской клинописи был уже забыт, и никто еще не открыл его заново.

А между тем та, кого в Армении зовут Шамирам, была ассирийской царицей Шамурамат, прославленной греками под именем Семирамиды. Ненависти пламенней, чем та, которая пылала между «орлиным гнездом» урартов и «логовищем льва» — страной Ашура, — не ведал мир. И ей-то, ненавистной ассириянке, приписывают вот уже почти три тысячелетия и зна-менитый канал и все былое великолепие Вана, который тогда, во дни Менуа и Аргишти, носил славное урартское имя Тушпы. И случилось это не по чьей-нибудь злой воле, а лишь потому, что люди древности не знали истории своих народов.

Мы теперь знаем об их прошлом многое. Светлая Эллада, кровожадная Ассирия, таинственный Египет открыли нам свои сокровенные тайны. Их летописи поведали и о делах их соседей. И все же рядом с ними жили некогда народы, доныне почти неведомые. Одни из них не оставили после себя никаких письменных свидетельств, языков других мы еще не разгадали.

Еще совсем недавно в Энциклопедическом словаре Брокгауза и Ефрона, этом своде научных знаний XIX и самого начала XX века, статьи на слово «Урарту» не было. Правда, ученые уже знали тогда о существовании этого государства; знали — по ассирийским летописям — и имена урартских царей: трех Сардури, трех Рус, и Аргишти, и Менуа, и Арама. Знали их важнейшие дела и даты. Словом, костяк исторических сведений об этом народе был уже в руках науки, но вот живая плоть прошлого, облекавшая некогда этот скелет фактов, — обычаи, быт, ремесла, искусства — все это казалось безнадежно утерянным. Летописцы древности не имели обыкновения задерживать свое внимание на таких пустяках; об этих «пустяках», столь существенных для истории, мы узнаем из археологических раскопок. Раскопок же на территории Урартского царства в XIX веке велось мало, только в самом конце столетия они были нача-ты в Ване и его окрестностях. В этих местах, в глухом захолустье Оттоманской империи, вести работу было очень трудно.

Больше делалось у нас в Закавказье, куда некогда простирались северные окраины страны Урарту. Однако только после Октября этим работам был дан надлежащий размах. А совсем недавно, уже по окончании Великой Отечественной войны, удалось сразу сделать столько, что перед учеными мира (который раз за последние сто пятьдесят лет), как занавес в театре, поднялась завеса времени, и за ней из тумана выступил во плоти и крови еще один великан, почти неведомый доныне народ древних дней, предок современных армян — урарту.

ПО ВОЛЕ БОГОВ

Впервые имя Урарту появляется в надписях ассирийского царя Салманассара I в XIII веке до нашей эры. В последний раз мы встречаемся с ним около 520 года до нашей эры в Биситунской надписи царя Дария; тут уже оно звучит по-персидски, как Урашту. На протяжении этих семи столетий взошла над миром и закатилась звезда Биайны — вся ее история уложена в них.

Цари Урарту, такие, как Ишпуини, сын первого Сардури, живший еще в IX веке, как его наследник и одно время соправитель Менуа, как сын этого Менуа Аргишти Первый, много сделали для процветания Биайны. Далеко на север и на запад раздвинули они границы страны: город Менуахинили красовался у нынешнего села Ташбурун, на Араксе; город Аргиштихинили стоял на нынешнем Армавирском холме в Армении. Но больше всего пеклись они о процветании своей столицы Тушпы (теперь город Ван) и ее окрестностей.

Со дней Аргишти в тяжелой глыбе Ванской скалы высечены обширные гроты, пещеры и каменные ниши — урарты называли их «воротами бога»; теперь это «пещеры дьявола». Там, в глубине этих пещер, найдена большая часть клинообразных надписей, прославляющих дела урартских царей.

Урарты насаждали сады и виноградники, орошали поля, строили храмы и дворцы, вели оживленную торговлю по дорогам древней Азии, но боги не благословили их страну миром. Если верить древним надписям, вся вина лежала именно на них, богах, ибо они любили кровь и никак не могли ужиться друг с другом.

Грозный Ашур, которому поклонялись ассирийцы, с ненавистью смотрел на возвышение урартского бога Халда, и Халд платил ему тем же. Бог войны, бог грозы и бури Тейшеба рвался в бой против свирепого ассирийского Нергала. Цари подчинялись велениям богов, народы волей-неволей шли за царями, песни сменялись стонами, небо темнело от дыма пожарищ, ужас и запустение воцарялись там, где вчера волновались нивы, цвели виноградники, шумели рынки и базары.

На глиняных призмах, заложенных в фундамент храма, записал ассирийский властитель Тукультиапал Эшара I (греки переименовали его в Тиглатпалассара) страшную повесть о своем вторжении в страну Наири, где жили и урарты:

«Ашур, владыка, послал меня на страны далеких царей, не знающих подчинения, и я пошел... 23 царя страны Наири велели собрать в своих странах колесницы и войска и поднялись против меня на войну и на битву... Я надвинулся на них в ярости моего грозного оружия. Я как наводнение Адада учинил истребление их многочисленного войска. Их большие города я завоевал, их богатства я вывез. Их поселения я спалил огнем...»

Прошло два с половиной века, и новый бич народов, Салманассар III, идет с огнем и мечом к берегам Верхнего моря — озера Ван:

«К царскому городу Арама-урарта я приблизился. Урарт Арам испугался горечи моего сильного оружия и сильной битвы и оставил свой город. В горы Аддури он поднялся, за ним поднялся и я. Сильную битву устроил я в горах...

Их кровью окрасил я горы, как шерсть, его лагерь я захватил, его колесницы, всадников, коней, телят и богатое имущество привел я с гор... В моей могучей силе, как тур, раздавил я его страну, поселения превратил в развалины и сжег огнем...»

Бедная страна, бедный народ!.. Но военное счастье переменчиво, а богов, очевидно, преследуют свои удачи и неудачи. И вот уже сын Аргишти Сардури столетие спустя деяния свои просто приписывает богу Халду:

«Бог Халд выступил, великой милостью своей покорил он мне Мурину, царя Уеликухи, покорил он Синалиби, сына Лyexu-царя, страны города Тулихи, покорил он Ашурнирари, сына Ададнирари, царя стран Ассирии...»

Ассирия явно пришла в упадок: Сардури упоминает о ней среди других побежденных областей. И надо сказать, выполняя приказы Халда, осеняемые кровавой десницей Тейшебы, урартские цари были не милосерднее царей Ашура.

«Направился я в Эрах, страну захватил, поселения сжег и разрушил, все опустошил, мужчин и женщин увел в Биайну».

Так на протяжении веков в непрерывном соперничестве с «логовом львов» — Ассирией — жила страна Урарту — разноплеменное и разноязычное целое, кое-как сшитое из покоренных областей-лохмотьев иглами мечей и копий, готовое ежеминутно распасться и вновь возникнуть из этих слабо связанных друг с другом частей. Она, эта пестрая страна, то становилась могущественным государством, то приходила в полный упадок.

В середине VIII века до нашей эры новый Тукультиапал-Эшара, Тиглатпалассар III, вернул Ассирии ее страшную славу. Он «запер Сардура-урарта в Турушпе (Тушпе)», он «сверху донизу» прошел его страну, «большую резню устроил перед его воротами». Разгром был страшным. Ассирийские летописцы долго потом издевались над бежавшим в горы Сардуром: он ускакал из крепости на кобыле, очевидно потеряв своего боевого коня. Какой позор для воина!

Опять наступило тяжелое время для урартов. Сыну Сардура Русе досталась в наследство разбитая, разоренная страна, в которой к тому же начались внутренние беспорядки. Маленькие царьки и правители, вполне покорные царю в период могущества, теперь вышли из-под его власти, восставали и отделялись один за другим. Когда Русе удалось, наконец, справиться с ними, он приказал выбить на цоколе статуи:

«С моими двумя конями и одним колесничим рука моя овладела царской властью Урарту».

Руса перенес столицу с Ванской скалы на близлежащую неприступную гору: теперь ее зовут турецким именем Топрах-кала. Потом взгляд его обратился на далекий север, туда, за гору Арарат, к озеру Севан. Оттуда поднимался новый враг — дикие кочевники. И Руса возводит целый ряд крепостей в тех дальних местах: ведь кочевники не умеют брать крепостных сооружений; как суровые часовые встали могучие твердыни на их пути на юг.

Новый ассирийский владыка Саргон II между всеми своими войнами, набегами, государственными делами не забывал об Урарту. Он наводнил страну противника своими агентами и шпионами. В развалинах царского дворца в Ниневии сохранились глиняные таблички донесений, которые эти лазутчики слали своему повелителю:

«Мы не преминули записать имена всех людей, — пишет один, посылая по стране своих доверенных, — каждый выполняет свою работу, нет никакого упущения. Мы многократно слыхали следующее: урартский царь из Турушпы не вышел, и мы будем продолжать наблюдения, как приказал мой царь».

«Весть об урартском царе, — радуется другой, — прежнее, что я писал, подтвердилось, у них произошла большая резня; теперь страна его успокоилась. Царь урартский находится в стране Уаси».

Руса решил опередить ассирийцев. Узнав о карательной экспедиции Саргона в одну из взбунтовавшихся маленьких стран, Руса задумал зайти с тыла и напасть на ассирийцев. Саргон был вовремя предупрежден и разбил урартского царя. Руса бежал в Тушпу и там покончил с собой. Найдено письмо, адресованное ассирийским историографом не кому иному, как богу, в котором он подробно излагает все, что произошло затем. Саргон прошел по Урарту, сжигая по пути селения и все запасы, снося крепости, уничтожая каналы, сады и посевы. Был разбит и разграблен храм бога Халда — хранилище несметных сокровищ.

«Все Урарту до его предела, — торжествует Саргон в своих победных надписях, — поверг я в несчастье и заставил его население стонать и плакать».

Нужды бога Ашура были тут ни при чем. Десятки тысяч рабов, огромные стада, сокровища дворцов и храмов — вот, что нужно было победителю. Война была в те дни одним из обычных способов вести торговые и хозяйственные дела, причем способом очень выгодным. К тому же страна Урарту была богата железом, а в этом металле правители уже тогда знали толк.

Все это произошло в 714—713 годах до нашей эры, а уже в 690 или 680-м новый Руса роет новые каналы, возводит города и крепости. С ассирийцами установились сравнительно мирные отношения. Появляются общие враги — киммерийцы, растет значение недавно еще слабой Мидии.

Наконец на севере, кажется, сам небосклон темнеет от новых конных полчищ: то движутся дотоле неведомые на юге скифы, и ужас охватывает даже львиные сердца.

«Вот идет народ от страны северной, — с трепетом вопиет один из библейских пророков, — народ великий поднимается от краев земли; держат они в руках луки и копья; они жестоки и немилосердны, голоса их шумны, как море, и несутся они на конях, все в ряд, как один человек...»

Скифы угрожали Ассирии. Но по пути лежали земли урартов. У подножия древнего Арарата в нынешнем Закавказье столкнулись две эти силы. Не сразу между ними началась борьба; некоторое время они, как атлеты перед началом решительного поединка, только присматривались друг к другу, только стояли рядом.

Об этом времени конца VII и середины VI века до нашей эры каменные летописи сохранили лишь смутные сведения. Известно, что Руса, сын Аргишти, строил в это время мощные цитадели, охраняя свою страну от кочевников, но что это за крепости, где они находились, — об этом почти никто ничего не знал. Встречается имя Сардури III, который в своих посланиях ассирийскому царю называет себя уже не братом, как писалось прежде, а сыном, как бы признавая власть сильнейшего.

А между тем сама Ассирия к этому времени уже теряла свое значение — ее конец был близок. И вот рухнуло «логовище львов», а Урарту еще существует, еще одно имя — Руса, сын Эримена, — упоминается в старых летописях, имя последнего властителя Биайны.

О вражде богов и царств, о возведении городов и об их разрушении, о доблести и коварстве царей, об их мудрости и жестокости рассказали историкам клинописные надписи. Сообщили ли они что-нибудь о простых людях, живших некогда в этих местах? Да. Сардур, сын Аргишти, говорит: «Для бога Халда я захватил в полон 9 150 человек — одних убил, других живьем полонил...»

Аргишти говорит: «12 735 юношей и 46 600 женщин я увел».

Вот эти-то уведенные, угнанные, взятые живьем — они и были теми людьми, руками которых вырыты превосходные каналы, воздвигнуты мощные крепости и великолепные дворцы, насажены чудесные сады и виноградники. У себя на родине они свободные люди, хотя и жестоко обремененные налогами; взятые в плен, они становились рабами, полной собственностью владельца, который мог их кормить, а мог и не кормить. Господин имел право даже убить своего раба, если этого, скажем, потребует бог. Каждый свободный землепашец, ремесленник, художник мог завтра стать рабом в чужой для него стране.

О них, об этих землепашцах, ткачах, строителях, каменные летописи упоминают только в хвастливых подсчетах, наравне с угнанным скотом.

Рассказать нам о них могут только археологические раскопки и труды ученых, умеющих читать по древним находкам повесть о жизни и смерти древних людей.

ГИБЕЛЬ ТЕЙШЕБАИНИ

В нескольких километрах от столицы Армении Еревана, на левом берегу быстрой Занги, высится небольшой холм. Люди издавна зовут его Кармир-Блур, что значит по-армянски — Красный холм, — голая вершина его покрыта глиной красного цвета.

Двадцать лет назад проходил в этом месте геолог. Он шел и собирал образцы базальта: откалывал своим молотком куски породы, подбирал интересные для него камни и клал их в рюкзак. Вот он наклонился и поднял с земли странный камень: на гладкой, видимо обработанной, его поверхности были выбиты знаки — маленькие черточки, заостренные к одному концу. «Клинопись!» — догадался геолог. А если так, то следует немедленно передать находку специалистам по древним надписям, в Ереванский музей.

Обломок был передан по назначению, и вскоре надпись — вернее, кусочек надписи — прочитали:

«Руса, сын Ар...»

Дальше поверхность камня была сильно попорчена, и прочесть ничего не удалось. Но и это уже много, очень много. Так начиналась и так заканчивалась каждая надпись, прославлявшая деяния царей урартов. По форме обломка установили, что он содержал слова обычного заклятия: «Руса, сын Аргишти, говорит: кто эту надпись уничтожит, кто ее в землю зароет, кто в воду бросит...» — и так далее, вплоть до угроз не оставить на земле ни имени нечестивца, ни семьи, ни потомства.

Итак Руса, сын Аргишти, оставил знак своей былой славы здесь, на Красном холме, в нынешней Армении; тот самый Руса II, который знаменит возведением мощных крепостей на северо-востоке царства Урарту.

Кармир-Блур давно был взят на заметку археологами: следы древней жизни, обломки оружия, черепки посуды не раз находили здесь и ученые и просто жители этих мест. Но чтобы начать раскопки, нужно было более веское указание. И вот оно появилось.

Трудно сказать, какая картина представлялась археологу, когда он, впервые поднявшись на вершину Кармир-Блура, остановился, задумчиво глядя вниз на странно красную почву холма. Что виделось ему там, глубоко под землей? Этого мы не знаем. Но вот прошло двадцать лет, и сегодня мы расскажем вам о том, что таила под собой эта красная глина. Мы расскажем больше — о том, что случилось однажды ночью две тысячи пятьсот пятьдесят лет назад на этом самом месте, на крутом берегу реки Ильдаруни, которую долго потом звали Зангою, а сегодня зовут Раздан.

В темную августовскую ночь по крепостной стене взад и вперед ходили караульные, вглядываясь во тьму, сквозь которую нельзя было разглядеть даже снежно-белой вершины Арарата. Воины урартского царя охраняли крепость Тейшебаини от варваров, близко подступивших к ее мощным стенам.

Дневная жара спала. Влажной прохладой веяло от канала, проведенного из реки в город. В эту ночь во дворце внутри цитадели было спокойно. Ничто не предвещало грозных событий. Рабы заканчивали свой дневной труд. Один из них только что скатал ковер-дорожку и поставил сверток у двери — собирался выколотить из него пыль поутру.

Писец, держа на коленях длинную плитку, острой палочкой выдавливал на мягкой глине клинышки письма — приказ наместника начальнику соседнего гарнизона. «Повелеваю тебе, — писал он, — прислать в крепость двух волов, трех ремесленников и одного коня».

В караульном помещении привратник занимался любимым делом — вырезывал из оленьего рога фигурки зверей.

Жители города — одни спали, утомленные тяжким трудом, другие работали и ночью. В маленьких мастерских ткали шерсть, давили под гнетом кунжутное масло, с лязгом ковали железо. Из рук оружейника выходили одна за другой длинные стрелы. Может быть, именно в эту ночь искусный мастер кончил чеканить большой круглый щит, украсив его изображениями быков и оленей.

В тесных хлевах коровы пережевывали жвачку — августовские травы с перистыми листьями и маленькими цветами.

Какая-то женщина бросила на пол у своего очага деревянный совок: утром она провеет зерно, насыпанное в глиняную корчагу. Но нет, она не коснется этого совка ни завтра, ни в последующие дни... Непостижимый для нее человек притронется к нему лишь двадцать пять веков спустя.

Мы не знаем, что пела мать своему ребенку, качая его на руках в эту ночь; но мы знаем, что то была ее последняя песня.

В это самое время за стенами города в степи другие люди, воины-скифы, надевали на себя колчаны, полные маленьких трехгранных стрел, брали в руки короткие копья, вооружались для ночного штурма.

Дворец спал. И только в подземелье происходили еще странные вещи. Под дворцом были винные погреба. По обе стороны длинной галереи поднимались над полом огромные горла кувшинов для вина — карасов. В таком кувшине мог бы утонуть в вине человек. Но в эту ночь карасы были пусты: время сбора винограда еще не наступило.

Вдруг между карасами пробежала мышь. Тощая кошка рванулась за ней. Вправо, влево... Неловкое движение, и мышь провалилась в глубокий карас, а кошка с разбегу прыгнула за ней. В опасности звери не трогают друг друга, они пытаются спастись. Но стенки караса гладки, круто сходятся к горлу — самим животным отсюда не выбраться. Кошке могут помочь люди, а заодно и мышь могла бы спастись. Слух у кошки тонкий; она услышала крадущиеся шаги, отчаянно замяукала. Но людям было не до кошки; они шли, еле слышно ступая, сгибаясь под тяжелой ношей. Мы не знаем, сколько их было, — может быть, двое, может быть, четверо. Но мы знаем, что свет их факелов озарял бородатые лица и отражался на блестящей поверхности того, что несли эти люди. Вот они остановились у одного из карасов и с большими предосторожностями стали опускать в него одну за другой круглые, сверкающие, как золото, чаши. Когда одна из них все же задела за край караса, в подземелье раздался звук чистый и долгий, как удар колокола. Люди замерли в испуге и стояли так, пока не отзвенела эта чистая нота. И снова стало тихо, только кошка жалобно мяукала, тщетно призывая на помощь. Люди продолжали свою странную работу. Девяносто седьмая чаша опущена на дно караса. Это — все.

А в это время к северным воротам, ведущим в город со стороны степи, уже подходили вооруженные скифы.

Натиск врага был стремительным и ошеломляющим, сражение коротким и жестоким. В одну ночь город и цитадель были разрушены. Страшный пожар довершил уничтожение урартской твердыни Тейшебаини.

Кажется, история эта получилась похожей на рассказ очевидца: она так же бессвязна и полна подробностей, для самого события, может быть, и не существенных. А между тем никогда ни один очевидец не передавал ничего потомкам об этой страшной для урартов ночи. Тогда что же это? Фантазия? Нет, так все и было. А подробностей можно было бы привести еще немало, но нужно доказать, что они не выдуманы. Это мы и попробуем сейчас сделать.

Вернемся в наше время, в 1939 год.

Летом этого года советская археологическая экспедиция, в которой были ученые Еревана и Ленинграда, поднялась на Кармир-Блур. Пришла пора начинать здесь раскопки. Но где начинать? Как угадать, в каком месте выгоднее всего поднять первый слой глины, чтоб не тратить попусту сил, времени и средств? Сверкнули заступы, обнажая наудачу нижние слои почвы. И вдруг полил проливной дождь и сорвал все дело. Дрожа от нетерпения, отсиживались археологи в палатках, ожидая, чтобы прекратился ливень и солнце высушило красную глину холма. А когда вылезли из-под намокшей парусины, крик изумления вырвался у людей.

На плоской вершине, словно нарисованный гигантским карандашом, простирался огромный план — план города-крепости. Темными линиями сквозь светлую почву проступали очертания стен, зданий. Дождевая вода пропитала землю и скрытые в ней развалины. Но стены руин сохнут медленнее, чем земля. И вот солнце подействовало на мокрый Кармир-Блур, как проявитель на фотопластинку. Тайное стало явным: теперь было совершенно ясно, где копать.

С первых ударов лопат показались из-под земли толстые стены, сложенные из больших квадратных сырцовых кирпичей. Постепенно стал появляться город, с цитаделью на холме, с высоким дворцом и целым лабиринтом узеньких улочек с низкими строениями. С северо-запада в город вели одни ворота, с юга прямо в цитадель — другие. Роясь у северных ворот, археологи извлекали там и тут наконечники стрел. Одни из них грудами валялись среди развалин — длинные боевые стрелы урартов; другие, маленькие, легкие, торчали кое-где в кирпичах крепостной стены. Осторожно извлекали ученые из комьев земли драгоценные кусочки бронзы, насквозь проеденные ржавчиной. Расположение их позволяло понять, как именно погиб этот неизвестный пока по имени город. Стало ясно, что враги ворвались через северные, боковые, ворота, что, судя по стрелам, они были скифами.

Чем дальше зарывались в землю ученые, тем больше узнавали. Город погиб от пожара: на всем следы бушевавшего огня. Кое-где сохранились скелеты людей. Вот кости женщины и грудного ребенка; вот остатки древнего жилья. У очага глиняная корчага, полная обугленной пшеницы... Молодой сотрудник экспедиции на коленях работает около погасшего две с половиной тысячи лет назад очага. Под его осторожной рукой открылся деревянный совок для зерна, брошенный тут когда-то хозяйкой. Такие находки — редкость: дерево плохо сохраняется в земле.

Увлекшийся юноша не торопится сообщить о своей удаче начальнику. Но когда, наконец, он с волнением докладывает: «Я нашел совок! Деревянный совок! Пойдемте, посмотрите...», начальник не трогается с места: «Когда? Час назад? Возвращайтесь и спокойно копайте дальше — вашего совка уже не существует». Испуганный молодой человек мчится обратно. Увы! На месте драгоценного совка — горсточка праха. Воздух коснулся ветхой древесины, и она рассыпалась. Надо было закрепить находку особым составом, как это делают теперь все опытные археологи.

В одном из дворцовых помещений наткнулись на прислоненный к стене обуглившийся высокий сверток. С величайшей осторожностью отвернули его край, рассмотрели. Грубая шерстяная ткань, по-видимому что-то вроде современных наших ковровых дорожек.

У южных ворот, в помещении привратника, были найдены надрезанный рог, начатая и незаконченная головка животного из того же рога и образец, по которому работал «самодеятельный» художник. Установили, что образец был скифской работы. Может быть, и сам привратник был скифом, одним из взятых в плен и обращенных в рабство кочевников?

В разгар работы начальнику экспедиции Борису Борисовичу Пиотровскому пришлось поехать по срочному делу в Ереван. Это недалеко, но археологи не любят отрываться от раскопок: а вдруг как раз в это время отроют что-нибудь замечательное?

Так и случилось. Пиотровский уехал, а люди, которые раскапывали винные погреба, вдруг услышали крик: «Клад! Клад!..» Девяносто семь круглых звенящих и сверкающих чаш были извлечены из глубины караса. Бронзовые чаши эти найдены в такой великолепной сохранности, что никто из нас не отказался бы поставить такую посудинку в виде украшения на свой письменный стол. Но нет: сокровища принадлежат всем. Двенадцать чаш выставлены сейчас в ленинградском Эрмитаже, остальные хранятся в Ереванском музее. Кто и зачем спрятал их там, в глубине царских погребов? Не знали ли эти люди о готовящемся нападении? Может быть, они надеялись впоследствии забрать свои сокровища оттуда?

Обследовали остальные карасы, но никаких кладов больше не нашли. Обнаружили только скелеты злополучных кошки и мыши, которым так никто и не помог выбраться из огромного сосуда в ту страшную ночь.

Ученые особенно ценят находки, на которых сохранились приметы времени. Вот мы видим: в городе произошла катастрофа — набег, пожар, сражение. Изучая оружие — скажем, стрелы, — мы понимаем: нападавшие были кочевники, скифы, таких стрел не было ни у кого, кроме них. Но как же дознались, что все это случилось темной ночью, что поля были сжаты, а виноград еще не созрел?

Укрепленные города в древности обычно штурмовали по ночам, это понятно. Днем труднее было бы произвести внезапную атаку. Но как определили время года?

Сохранилось обугленное зерно в корчагах. Однако оно могло остаться от прошлого урожая. Нет, превращенная в уголь пшеница еще не могла рассказать о том, когда это было. И все-таки археологи нашли то, что доказало неопровержимо: катастрофа произошла в середине августа. Где нашли? В желудке коровы, жившей, мычавшей, дававшей молоко во времена Дария Гистапса Персидского и даже раньше. Да, да: в обуглившемся желудке сгоревшего животного обнаружили арбузные семечки, травинки и даже один непереваренный цветок. Науке этого достаточно: время года и месяц были установлены вполне точно.

Еще ценнее находки, на которых сохранились письмена. Они могут поведать не только о труде людей древней эпохи, об их отношениях друг к другу, но даже об их мыслях и чувствах. Вот извлекли из земли ту самую плитку, на которой писец начертал когда-то приказ выслать в крепость ремесленников, волов и коня. Может быть, тот самый талантливый художник, который изготовил чудесный чеканный щит, был также прислан по приказу наместника сюда вместе с волами и конями?

А таких художников в Тейшебаини было много. Найдено множество бронзовых вещей с изображениями деревьев и животных, с именами царей Сардури и Аргишти. Добыто одиннадцать бронзовых щитов, превосходные бронзовые шлемы.

Культура урартов была высокой: повсюду мы встречаем признаки грамотности: клинописные значки видны на сосудах, на каменных плитах. На одной такой плите, найденной в Ване, вырезано: «С этого места царь Аргишти, сын Русы, пустил из лука стрелу более чем на девятьсот локтей». На другой: «С этого места конь Арциви под царем Менуа прыгнул на двадцать два локтя в длину». Так урартские цари увековечивали свои спортивные достижения. И, надо признать, они показались бы значительными и в наши дни.

Находки одна другой важнее извлекались из красной земли, но имя города все еще оставалось неизвестным. И вот однажды нашли бронзовый засов от дверей одной из кладовых. Двери сгорели, а засов сохранился, хотя и сильно пострадал от времени. Велика ли ценность такой находки? О чем может рассказать простой кусок покрытого ржавчиной металла? Однако, уезжая в Москву, начальник экспедиции передал засов реставратору: «Будет время, повозитесь с этой штукой».

Время у реставратора нашлось. И вот в Ленинград летит телеграмма: вдоль засова тянется клинописная строка!

Надпись прочли: «Дом оружия Русы сына Аргишти Тейшебаини». Ученый мир ахнул: открыт город Тейшебы, бога войны, урартского Марса!

Работа в этом городе продолжается. К весне 1956 года было уже раскопано семьдесят семь помещений во дворце, около половины этого подземного музея. Добыто множество единственных в своем роде вещей, повествующих нам об искусстве урартов, об их связях с Ассирией и другими странами, о жизни этого своеобразного города-крепости, о его делах и гибели.

Тейшебайни был важным военно-административным центром Урарту, его северным форпостом, сильной крепостью и местом сбора самых различных товаров, направлявшихся отсюда в центр страны, Биайну. Огромные запасы зерна, масла, фруктов, вина были сосредоточены в обширных хранилищах и кладовых дворца внутри цитадели. Жители города не держали у себя дома ничего: очень возможно, что люди получали довольствие в самой крепости, как мы теперь сказали бы, «из комендантских складов». Это заставляет предположить, что все население Тейшебаини являлось гарнизоном крепости; тут же жили и семьи этих людей. В мирное время все они — рабы и пленные, согнанные сюда из самых разных мест, — занимались ремеслами; в дни войны вооружались и обороняли город.

Возможно, часть населения занималась и земледелием, хотя основные запасы наместник получал в виде дани с покоренных племен: найдены таблички с клинописными перечнями собранных товаров — шкур овец, телят, мотков шерсти.

Кроме винных погребов, открытых в первые годы раскопок, недавно посчастливилось найти интересную вещь — площадку, на которой выстроились рядами карасы. Сначала находка вызвала недоумение: почему эта винница оказалась на воздухе, под открытым небом? Потом современные виноделы разгадали загадку: тут готовились «густые» вина типа мадеры; для их приготовления необходим солнечный свет.

По найденным косточкам яблок, слив, граната, арбуза, мелкой вишни можно составить представление об урартских садах и бахчах: выяснилось, например, что две тысячи пятьсот лет назад у подножия Арарата зрели те же сорта винограда, которые и сейчас разводят жители нашей Армении. А в прошлом году археологов порадовала еще одна важная находка: дорывшись до самого пола комнаты семиметровой высоты, вынув из нее тысячи тонн окаменевшей глины, на полу обнаружили один-единственный предмет — маленькую бусинку, выточенную из косточки персика.

Неужели эта безделица, упавшая некогда на глиняный пол с шеи какой-нибудь замурзанной урартской девчурки, стоила таких трудов? Конечно, стоила: теперь мы знаем, что урарты выращивали и персики, а из этого факта сделают для себя важные выводы и ботаники, и растениеводы, и климатологи, и — как скажешь заранее, кто еще?

С каждым годом растет число добытых в Тейшебаини бронзовых вещей замечательной работы. На многих из них своеобразные урартские мотивы рисунков: священные деревья, между которыми гуляют крылатые гении; колесницы и всадники... В других сильно чувствуется влияние соседней Ассирии и ее искусства.

Поражает, иногда даже кажется каким-то волшебством, точность и совершенство украшений на некоторых предметах. Фигурки бычков величиной в два-три сантиметра при увеличении снимков с них на экране в пятьдесят и сто раз не расплываются, не искажаются, остаются такими же четкими и ясными. Шкурки сказочных животных испещрены крошечными кружками-пятнышками. Эти кружки даже при таком громадном увеличении кажутся совсем маленькими и вместе с тем сохраняют геометрическую правильность. Просто невозможно понять, каким способом древние мастера их гравировали на металле: ведь никаких луп или линз у них и в помине не было!

А в то же время все эти замечательные художники, как и большинство обитателей Тейшебаини, были людьми подневольными, военнопленными, работавшими из-под палки.

По всему, что до сих пор найдено, ученые считают себя вправе судить о том, что случилось в самые последние дни жизни крепости.

Что помогло кочевникам овладеть неприступной для них твердыней?

Похоже, что у них нашлись пособники за ее стенами. Может быть, обращенные в рабство скифы сумели сговориться со своими свободными соплеменниками? Может быть, нашелся среди них смелый и вольнолюбивый человек, который, рискуя жизнью, взялся открыть ворота в роковую ночь и впустить в город скифов? Похоже, что свои, а не нападавшие расхищали сокровища дворца и в спешке кое-как прятали их, чтобы, вернувшись после штурма, украдкой достать и унести с собою. Скифы-воины, едва ворвавшись в город, не могли зарыть в землю внутри подвалов прекрасный бронзовый шлем, да еще пометить это место большим красным крестом на стене (по кресту его и нашли тут, только не тот, кто его прятал, а археологи двадцать пять веков спустя). Не они добыли где-то во дворце и опустили в огромный карас сотню бронзовых чаш. Под спекшимся пеплом одного из найденных в крепости мертвецов обнаружили великолепный золотой браслет; видимо, похищенный и утаенный под одеждой. Наверное, похититель задохнулся в дыму, а медленно тлевшее тело его не дало расплавиться золоту.

Сейчас ученые твердо считают: нападение на город Тейшебы не для всех его обитателей было неожиданностью. К нему готовились и те, кто в ночи открывал ворота и впускал сородичей или единомышленников в неприступную твердыню ненавистных урартов, и те, кто думал в этот грозный час только о грабеже и наживе. Неожиданным для всех, может быть, был только страшный пожар, погубивший одних, помешавший другим, спасший третьих. Пожар, сохранивший для' далеких потомков остатки древней жизни, оставивший свой след на долгие века в красно-бурой окраске Кармир-Блура.

В середине последнего тысячелетия до нашей эры жил и трудился в прекрасной Ольвии, на берегу Понта Евксинского, нынешнего Черного моря, грек Геродот, писатель и историк. Как и все историки, он изучал жизнь везде, где только мог; смотрел, слушал, размышлял и записывал. О скифах, многочисленном народе, населявшем некогда земли нашей родины от Дуная до Тянь-Шаня, люди больше всего знают из записей Геродота. Он жил бок о бок с племенем «царских скифов», он хорошо изучил их жизнь и много писал об их обычаях, религии, ремеслах, искусстве. Но Геродота интересовали и те далекие народы, что кочевали со своими стадами по степям, и те, никогда им не виданные, что жили на границе мира, за которой, как верили греки, начинается уже царство мифических гипербореев.

Странные, удивительные вещи рассказывали об этих племенах побывавшие в дальних краях путешественники. Все это надо было проверить, выяснить, обдумать и записать.

В те времена самыми неутомимыми, самыми отважными путешественниками были купцы. На легких галерах по морям, на лошадях, верблюдах по степям и пустыням, пешком через непроезжие перевалы они забирались так далеко, видели так много, что рассказы их жадно слушали не только простые люди, но и писатели и ученые. Слушали, сличали с другими рассказами, чтобы отделить истину от вымысла, и записывали. Так создавалась история. Один рассказывал чудеса о непобедимости скифов, другой — об их женах и дочерях, которые ездят верхом на охоту, воюют вместе с мужчинами, одеваются, как мужчины. Третьи с ужасом передавали подробности кровавых обычаев племени массагетов. И Геродот записывает: «Кто очень состарится, к тому сходятся родственники, убивают его, а вместе с ним разный скот, варят вместе и поедают. Такой конец жизни считается у них счастливейшим».

Геродот слушает рассказы об аргиппеях, об исседонах, о странном племени «плешивых от рождения», живущем у подножия высоких гор.

«Туда ходят некоторые скифы; у них, равно как и у греков Борисфена и других понтийских торжищ, легко выспросить многое о тех местах. Кто бывает там по делу, тому приходится держать при себе семерых переводчиков, говорящих на семи языках».

А дальше, еще дальше и выше? Кто живет на вершинах гор? Но об этом историку уже никто рассказать не может. Этого «не ведает никто».

Геродот не успокаивается: он должен узнать и о тех, к кому невозможно добраться через горные кручи. И вот что он записывает, наконец, со слов другого греческого писателя, Аристея Проконесского: «Там живут одноглазые люди — аримаспы, а еще над ними — «стерегущие золото грифы».

Мы читаем, и в нашем воображении встает таинственный мир: горы, которые касаются облаков, снежные шапки на их вершинах, бурные потоки рек; и там, высоко над царством безволосых и одноглазых, — непрерывный шелест крыл, гортанный птичий клекот. То не виданные никем существа — полуптицы-полулюди — охраняют жаром горящие плитки сокровищ.

Верил ли сам Геродот этим легендам? Может быть, и не верил, однако все же писал: «Одноглазые аримаспы похищают золото у грифов».

Где же эти места? О каких горах говорит Геродот? Что здесь вымысел и что правда?

Древний историк не умел рисовать карт. Он не обозначил точно, где именно жили «стерегущие золото грифы». Ученые нашего времени дознались: горы эти мы зовем теперь Алтаем. Алтай по-китайски Кин-Шан — Золотая гора. Может быть, и само слово Алтай происходит от турецкого «алтын» — золотой? Об этом ученые толкуют различно. Но, видимо, уже в те далекие времена горы были богаты золотом.

Кто же они были, эти «стерегущие золото грифы»? Разгадала ли наука эту тайну? Вот об этом и пойдет у нас речь.

БЕЛЫЙ ВСАДНИК НА БЕЛОМ КОНЕ

В 1929 году семеро всадников пробирались горными тропами через перевалы, поднимаясь все выше и выше в горы.

Не из спортивного интереса карабкались они по горным кручам Алтая. Не были они ни туристами, ни путешественниками. Трудности и радости, которые ждали их в конце пути, были совершенно особыми. Их влекла к себе высокогорная долина, обещавшая разгадку тайны «грифов».

Пять лет готовилась группа археологов к экспедиции в долину Пазырыка, с тех пор как начальник ее, обследуя восточную часть горного Алтая, заметил группу больших курганов, которые по ряду признаков, одним археологам ведомых, сулили открытия необычайные, открытия, которые обогатят историю Востока, двинут ее далеко вперед.

Великие трудности и лишения, ожидающие археологов, не пугали их. Тревожило другое: если все произойдет так, как они надеются, если и на самом деле здесь их ждет богатая добыча, — как переправить драгоценные находки в Ленинград, туда, где начнется настоящее их изучение? И еще беспокоило, найдут ли они нужное количество рабочих здесь, в горах Алтая? Колхозов тогда в этих местах еще не существовало, достать людей организованным порядком нечего было и мечтать. Деньги? Но какими деньгами окупишь труд, который — археологи хорошо знали это — будет необычайно тяжелым? Как передать энтузиазм, которым полна маленькая группа ученых, этим далеко не ученым горноалтайцам, скотоводам и охотникам, живущим здесь на местах, где некогда жили легендарные племена? А тут еще старики, ревниво охраняющие покой древних погребений. Не одобряли алтайские старцы этой затеи — тревожить прах мертвых, — говоря, что не будет от этого добра.

Когда много лет спустя археологи вернулись в эти места, чтобы продолжить раскопки Пазырыкских курганов, оставшиеся в живых старики-алтайцы рассказывали здесь таинственную историю о белом всаднике на белом коне. Появляется всадник ночью неведомо откуда и исчезает неведомо куда — покой душа потеряла. Дело и верно загадочное: белый китель действительно был на начальнике экспедиции Сергее Ивановиче Руденко в те далекие ночи 1929 года, когда он, и впрямь потеряв покой, объезжал свои любимые курганы, но вот белой лошади он что-то не запомнил.

К раскопкам Первого Пазырыкского кургана группа приступила в июне 1929 года. Ученым достаточно было взглянуть на каменную насыпь, чтобы понять — курган разграблен. К этому уже привыкли — вряд ли один из сотни остается нетронутым. Но археологи знали, что грабители великодушно оставили им то главное, ради чего теперь они и явились сюда.

Да, грабители оставили, но оставила ли природа, сохранило ли время? У наших ученых имелись все основания полагать, что сохранило, что время не уничтожило здесь драгоценных остатков былой жизни. Курганы Пазырыка должны были дать то, чего до сего времени не мог дать ни один из разрытых археологами курганов.

И ученые не ошиблись: чудесным образом природа сберегла здесь следы древнего человека в такой сохранности, какой еще не знала археология.

Много раз случайности помогали археологам делать свои открытия. Земледелец ведет плуг, и его лемех выворачивает из борозды котел, наполненный древними монетами. Река подмывает берег, и внезапный оползень открывает колонны древнего храма. Мальчуганы, неуемно-деятельный народ, лазят по склонам ущелий и натыкаются на вход в пещеру под корнями вывороченного последней бурей дерева. А пещера эта скрывает целый музей настенных рисунков человека эпохи камня. Археология полна рассказами о подобных происшествиях. Но куда интереснее случайности иного рода, не те, которые позволяют открыть сохранившийся клад, а те, что создают самую возможность его сохранения.

Когда древние горноалтайцы хоронили своего вождя и насыпали гору камней на его могилу, они меньше всего думали о том, чтобы осчастливить наших археологов. «Пусть никто не потревожит умершего в его тайной загробной жизни...» Проходили века, и тело вождя превращалось в скелет, ткани его пышного погребального одеяния истлевали, груда костей осталась на том месте, где похоронены его любимые кони. Еще позже разрушался древний саркофаг, и, наконец, в могиле оставалось лишь то, что не поддается действию времени, — металлические и глиняные сосуды, оружие, драгоценности. Тогда, а может быть и раньше, приходили грабители. После них на долю археологов остаются битые, черепки, хрупкие кости человека и животных да горсточка праха, в котором каждая бусинка, каждый кусочек металла — ценная находка.

И вдруг происходит небывалое. Курган превращается в огромный ледник, в холодильник, где сохраняются от порчи, от разложения, от распада и дерево, и ткани, и тела человека и животных. Как это случилось?

Археологам прекрасно известно, что в условиях вечной мерзлоты древние остатки сохраняются наилучшим образом. В Зоологическом музее Ленинграда стоит в большом зале огромный древний слон — мамонт. Он выкопан целиком из промерзшей земли; сохранился даже пучок травы, который он не успел дожевать перед своей гибелью. Мамонт этот пролежал в земле, может быть, семь, а может быть, десять тысячелетий. Да, но это там, на севере, в зоне сплошной мерзлоты, а откуда ей взяться здесь, на Алтае? Как могли замерзнуть навечно недра курганов, если весной все вокруг оттаивает, течет, плывет? Ведь даже сохранить лед в погребе летом нелегко; как же он мог здесь образоваться?

Ученые разобрались и поняли, как это произошло. Здесь, в курганах Алтая, от сочетания самых различных причин образовался свой микроклимат — ограниченный участок вечной мерзлоты. Каменная наброска летом предохраняет внутренность кургана от тепла солнечных лучей, а зимой вследствие того, что камень охлаждается быстрей, чем земля, происходит сильное теплоизлучение. Играют тут роль и щели между камнями, сквозь которые проходит воздух. Сама конструкция могильника тоже создает благоприятные условия для промерзания земли. В пустотах воздух непрерывно движется: холодный опускается вниз, теплый поднимается вверх, к зоне охлаждения, чтобы затем снова спуститься вниз. И так, пока во всем кургане не воцарится мороз. Тогда вода, заполнившая могильную камеру, превращается в лед, а затем промерзает и земля. Выяснено, что такое явление наблюдается только в больших курганах, глубина которых не меньше трех-четырех метров, высота — двадцать пять метров, а диаметр — сорок-пятьдесят метров.

Еще в XIX веке археолог В.В. Радлов набрел на один из таких курганов и нашел прекрасно сохранившиеся изделия из дерева, меха и ткани. Та экспедиция, о которой мы рассказываем, надеялась на большее.

Разобрать каменную насыпь, докопаться до мерзлоты, врубиться в нее, по пути разбирая бревна креплений и навалов, поднять их наверх, поставить новые крепления, чтобы не произошел обвал, убрать большие камни, попавшие в могильник через грабительский лаз, — вот трудный путь курганных раскопок. А тут еще вдобавок ко всему погребальные камеры заполнены льдом. Это хорошо, в этом и заключается их ценность. Но что же делать? Ждать, пока солнце, наконец-то проникшее сюда, растопит лед? Слишком долго! Да и все равно до самого дна солнце не достанет. Значит, надо «вытаивать» изо льда содержимое могилы. И вот начинают брезентовыми ведрами черпать тут же в могиле образовавшуюся талую воду, поднимают ее наверх, греют в больших котлах на костре из тысячелетних бревен, тут же вынутых из кургана, снова спускают в недра кургана и там поливают, чередуя горячую воду с теплой, еще неведомое содержимое могильников. Десятки, сотни ведер совершают ежедневный круговорот — из могильника в котел и опять в могильник.

Лето на Алтае короткое. Ночи в горах холодные. И даже в разгар лета, в самые жаркие часы дня в промерзлой земле кургана стоит леденящий холод. Экспедиции удалось найти рабочих, но как удержать людей, непривычных к такому труду? Женщинам делалось дурно от тяжелого трупного запаха, которым пропитано все в могиле и который становится нестерпимым, когда трупы, особенно трупы лошадей, начинают разлагаться. Вылечила алтаек махорка, которую начальник приказал выдавать им. В то время людям в горах жилось нелегко: транспорт был не налажен, многого не хватало. С.И. Руденко рассказывает, что, пожалуй, больше всего поначалу привлекал людей к этой работе чай, без которого алтайцу жизнь не мила. Но все же рабочие быстро уставали, изматывались. Тогда начальник установил рабочую смену через каждые двадцать минут. Это оказалось очень удачно: люди успевали отдохнуть и работали веселей. А как же сами археологи? Ведь и они не очень-то привычны к физическому труду, ведь и среди них есть женщины? Нет, археологам ничего не делается: в обморок не падают, у костров не задерживаются, лезут в самую ледяную кашу и очень довольны.

И ведь ни разу никто из группы не заболел: на чистом горном воздухе ученые чувствовали себя здоровее, чем где бы то ни было. О взятой с собой аптечке вспоминали только в случаях ранений при раскопках — это бывает. Зато аптечка пользовалась успехом у алтайцев. Они уверяли, что лекарства археологов вылечивают от всех болезней, а те, что в их районной аптеке, не помогают. Археологи давно уже пополняли свои запасы из той же районной аптеки, но алтайцы, не зная этого, продолжали вылечиваться.

Все это было давно. Теперь, когда археологи пускаются в свой очередной поход на Алтай, их там с нетерпением ждут друзья, крепко заинтересованные уже не в махорке, не в чае и не в лекарствах, а в самих курганных находках. И когда маленький алтайский школьник Михай ходит по пятам за начальником экспедиции и пристает к нему с бесконечными вопросами об археологических раскопках в других местах, можно думать, что со временем из него вырастет такой же неистовый археолог, как и сам начальник.

КОЛЕСНИЦА ВОЖДЯ

Однажды в ленинградский Эрмитаж прибыл странный груз. Целая груда бревен, деревянные колеса, поломанные и покоробленные, что-то вроде кузова повозки и сотни разных обломков и обломочков. Что такое? Неужели эту разбитую телегу собираются выставить в одном из прекрасных залов знаменитого на весь мир музея, там, где хранятся величайшие произведения человеческого гения, ценнейшие образцы искусства древних народов? И как можно починить ее? Ведь известно, что эрмитажные реставраторы ничего не добавляют к древним находкам — ни кусочка мрамора к античной скульптуре, ни одного мазка к полустершейся фреске. И, наконец, нужно сначала разгадать эту диковинную колымагу, увидеть ее в своем воображении. Нужно суметь подогнать друг к другу все эти кусочки, понять каждую деталь. Никогда реставратор не видел ничего подобного. Да и никто не видел. Но историки уже роются в новых и древних книгах, ищут среди всевозможных изображений что-нибудь подходящее. И пока реставратор занят тем, что пропитывает древнее дерево особыми смолами, предохраняющими его от разрушения, ученые находят в старых китайских рисунках то, что им нужно знать о повозках далеких дней.

Теперь работать становится легче. И все же проходит больше двух лет, прежде чем это своеобразное и внушительное сооружение водворяется в одном из так называемых эрмитажных «залов Пазырыка».

Две с половиной тысячи лет назад на этой колеснице привезли тело вождя к месту погребения. В разобранном виде она была положена в могилу, и за долгие века дерево не сгнило, не превратилось в прах. Вся, до последнего колышка, колесница была извлечена из кургана, с великими предосторожностями переправлена с гор в долину и, наконец, доставлена в Ленинград.

Постоим, посмотрим подольше на эту колесницу. Разве не изящна она со своими фигурными точеными балясинами вокруг кузова, на высоких, со множеством тонких спиц, колесах? Есть предположение, что она пришла в дикую горную страну из Китая. Быть может, на ней прибыла китайская принцесса, отданная в жены вождю какого-нибудь горного племени по соображениям государственной важности.

Она музыкантша и танцовщица, эта маленькая китаянка, укутанная в покрывало из тончайшего шелка с вышитыми на нем сказочными птицами. Эти фантастические птицы-фениксы «поют славу своей принцессе», — так пишут о них в китайских книгах. Принцесса держит в руках маленькое драгоценное зеркальце «типа цинь». Еще недавно она виртуозно играла им при дворе китайского императора, исполняя свой самый затейливый китайский танец. Теперь, по обычаю невест, она прижимает зеркальце к своему сердцу — оно принесет ей счастье. Принесет ли?.. Куда ее везут? Кто эти люди, с которыми ей придется прожить теперь всю остальную жизнь? Каким окажется ее будущий властелин? И не ей ли, маленькой принцессе, выпадет честь в день смерти властелина провожать его в царство теней? Известно ли ей, что, по обычаям этой страны, не первую жену, женщину своего племени, убивают и хоронят вместе с мужем, — для этого есть другие жены и наложницы, привезенные из чужих стран?

Мы стоим перед колесницей и фантазируем. Но, может быть, все совсем не так? «Иногда они идут на смерть добровольно», — пишут древние историки. Почему? Из сильной любви к мужу или потому, что жизнь их после смерти покровителя и защитника стала бы слишком тяжелой? А может быть, так крепка вера в лучшую жизнь за гробом? Или просто — так надо, так делают все?

Как трудно проникнуть в мысли и чувства маленькой китайской принцессы, жившей в незапамятные времена! Как трудно понять тех людей! И все же, как много открыли и каждый день открывают нам ученые!

Когда археолог, сидя на корточках перед древней курильницей, разглядывает в лупу зернышки конопли, найденные поблизости во льду могилы, он думает: «Да, именно такую курильницу описывает Геродот, рассказывая об обряде очищения после похорон: «После того как они поставят три древка, наклонно один к другому, они покрывают их войлоком, и, создав круговую защиту как можно лучше, подлезают под войлок, и бросают семена конопли поверх раскаленных на огне камней; брошенное курится, и получается такой пар, что никакая уж эллинская парильня не превзойдет этого. Скифы, восхищенные подобной парильней, громко ликуют. Это служит им вместо омовения, ибо они совсем не моют тела водою».

Конечно, не пар, а дым получался при такой процедуре, и не очищались скифы, а окуривали себя дурманящим дымом конопли. Оттого и ликовали громко, опьяненные. Но это не меняет дела. Самое важное здесь то, что описанные Геродотом предметы в точности соответствуют найденным в курганах на дне могилы: и медная курильница на ножках, и связанные древки — деревянные жерди, покрытые тонким войлоком, и семена конопли в мешочке. Но почему же все это оказалось в могиле, если, по словам Геродота, служило лишь для обряда очищения после похорон? Ведь курган в это время был уже засыпан, как же попали в могилу эти вещи? Нет, конечно же, не только после похорон курили скифы коноплю. Это было привычным занятием. Недаром один из античных авторов — Гесихий Александрийский, — составляя словарь, так и писал: «Конопля — курение скифское». А в могилу курильница и конопля положены для того, чтобы покойный и сопровождающая его женщина могли по пути в страну теней при желании и покурить.

Наш советский археолог делает то же, что и Геродот: смотрит, размышляет, сопоставляет с записями своих предшественников и записывает. А мы читаем его книги и узнаем подробности жизни древних.

Вот они лежат в саркофаге, набальзамированные тела мужчины и женщины. И тут же, среди всего, что необходимо мертвым в их далеком пути в загробный мир, мы видим и музыкальный инструмент, похожий на арфу, и маленькое зеркальце «типа цинь».

ДРЕВНЕЙШИЙ В МИРЕ

В одной из «зал Пазырыка» неподалеку от колесницы вождя висит на стене ковер персидской, а может быть индийской работы. Это настоящее чудо археологии — о нем читают лекции, о нем пишут книги и у нас и за границей. Ковров такой древности в мире больше нет. Самым старым до сих пор считался ковер, вытканный четыреста лет тому назад. Пазырыкский ковер старше на два тысячелетия. Размеры его не так велики — два метра длины на один метр восемьдесят сантиметров ширины. Но специалисты насчитали в нем один миллион двести пятьдесят тысяч узлов. Лучшей из наших туркменских мастериц пришлось бы полтора года ткать такой ковер.

Тонкие, многокрасочные ковры с богатым орнаментом высоко ценились в древности. По ним ступали ноги римских императоров, их расстилали перед ложем Александра Македонского. А в самой Персии, на родине этих ковров, ступать по ним имел право только царь. Наверное, властитель «стерегущих золото» немало отдал этого самого золота за чудесное изделие персидских мастеров.

И вот эта-то драгоценность была найдена в Пятом Пазырыкском кургане, в северной части могилы, там, где в строгом порядке были уложены девять трупов лошадей, разубранных, как на парад, и убитых ударами боевого чекана в голову. Два лучше всего сохранившихся коня с пробитыми в нескольких местах черепами тоже находятся в «зале Пазырыка». Там же развешана и богатая упряжь, разукрашенная шелком, золотом и художественной резьбой.

Да, коней украшали по-царски. Но где же сказочное богатство легендарного племени? Где драгоценное оружие, золотые и серебряные сосуды, ожерелья, браслеты, серьги? Тот, кто видел в Эрмитаже собрание скифского золота или только слышал о нем, тот знает, какие богатства таили в себе недра курганов. На Алтайской выставке мы их не видим. Можно подумать, что все золото шло на украшение коней. Но это, конечно, не так. Грабители, очевидно, хорошо знали структуру могильников. Они и не пытались рыться в конских захоронениях: то, что они искали, было много ценнее. Поэтому человеческие могилы нашли разграбленными, конские — нетронутыми.

Грабители поистине «безбожно» расправлялись с погребенными: они отрубали у трупов пальцы, руки и даже головы, чтобы получить кольца, браслеты, ожерелья, головные уборы. По-видимому, они производили эту ампутацию на маленьких столиках, обнаруженных во всех курганах. Столики эти оказались интересной находкой — подобных ученым видеть еще не приходилось. Их можно скорее назвать блюдами на ножках: овальное деревянное блюдо поставлено на четыре ножки, вырезанные или выточенные в форме фигурных столбиков, иногда в виде животных, поднявшихся на задние лапы. Интересно еще, что столики эти — складные: блюда легко снимаются с ножек и надеваются на них. Вероятно, это придумали кочевники для удобства передвижения. Столики во многих случаях оказались порубленными.

Но археологи сумели использовать для науки и сами эти грабительские походы. Представим себе, как могли действовать воры. Тайно, небольшими группами могли ли они проделать всю эту работу, какую проделала Алтайская экспедиция? Вряд ли. Прежде всего они не смогли бы растопить лед, заполнивший погребальные камеры, а именно они-то и оказались разграбленными. Из этого ученые делают вывод, что грабили в те времена, когда мерзлота еще не успела образоваться. Замечено, что лед в камерах двух сортов: нижний слой — чистый, прозрачный, верхний — грязно-желтый, замусоренный.

Сюда грабители проникли, когда процесс замерзания только начинался. Проникли, набезобразничали, намусорили и ушли, захватив с собой все, что было или считалось ценным. А потом вода наполнила пустоту и образовался лед. Когда же это все происходило? И кто эти люди, совершившие самое страшное для тех времен злодеяние — осквернение могил предков? А может быть, то были завоеватели, и чужие курганы не были для них святыней? Все это не праздные вопросы. Это история.

КТО ЖЕ ОНИ?

Итак, ученые проникли в заветные места, откуда «одноглазые аримаспы» похищали золото у «грифов». Археологи держали в руках войлочную рубашку неведомого человека; они трогали собственными пальцами женскую косу, хитро плетенную двадцать пять веков назад. Они вглядывались в причудливую татуировку на теле вождя племени. И что же? Могут ли они рассказать нам сейчас не о трупах и скелетах, не о могилах и саркофагах, а о живых людях, обитавших в этих горных долинах в те далекие времена? Да, могут, потому что они знают теперь об этом горноалтайском племени больше, чем доныне было известно науке о всех подобных ему скифских племенах. Это и неудивительно: ведь из курганов Пазырыка добыты те подлинные вещи, о которых до сего времени могли судить только по их изображениям на фресках и в скульптуре, по художественной резьбе и вышивке. Настоящее седло, а не его изображение, подлинная одежда, те самые кони, на которых ездили люди прошлого, и, наконец, они сами, их тела, сложно бальзамированные и уложенные в саркофаги из цельных стволов алтайской лиственницы.

Древние греки называли скифов варварами. Слово это значило что-то вроде «говорящий на нечеловеческом языке». Когда-то к варварам греки причисляли всех, кто не говорит по-гречески. Потом слово это стало обозначать дикость, бескультурье. Конечно, цивилизованным грекам такими и должны были представляться скифы. Как же иначе: они убивают своих стариков, умерщвляют и хоронят вместе с мужем жену, десятками укладывают в могилы прекрасных молодых лошадей. У скифов нет ни науки, ни своей письменности; они не омывают свои тела ни в мраморных термах, ни хотя бы в мутных степных реках. Чего стоят одни их имена, которые в переводе означают Кабан, Истребитель волков, Многоногий, Крепкобокий!.. Казалось, люди с такими именами годятся только на то, чтобы быть рабами изысканных эллинов.

Но проходили века, и отношение к скифам менялось. Выяснилось, что скифы охотно покупают изделия греческих мастеров, что они способны ценить высокое мастерство и стремятся украшать свою жизнь всем лучшим, что дает культура. Торговать с ними оказалось очень выгодно. Разоренные войнами Афины не могли обходиться без помощи далеких колоний, без их хлеба, рыбы, шерсти. Приходилось ездить на поклон к варварам, к новым купцам и землевладельцам. Пришлось воспевать и восхвалять могущественных царей, поддерживать с ними дружеские отношения, отдавать за них замуж своих дочерей и сестер. Все чаще и чаще стали появляться в писаниях греческих авторов отзывы о скифах, как о народе, заслуживающем внимания и уважения. Да, они безжалостны к врагам, но, вольнолюбивые и отважные, они далеко не всегда стремятся к войнам. Известен ответ скифского вождя Идантриса послам персидского царя Дария Гистаспа. Послы требовали, чтобы скифы не уклонялись от битвы и выступили против персов. «Пусть боги по справедливости решат, кто должен властвовать», — передали они слова своего царя.

И вот как ответил им Идантрис: «Мы не убегаем от вас. Мы просто кочуем по своей степи, как привыкли с давних пор. У нас нет городов, обнесенных стенами, все свое имущество мы везем с собой. Зачем нам сражаться с вами? Если вы хотите крови, отыщите могилы наших предков, троньте их, и вы узнаете, умеем ли мы сражаться». Разве похож этот мудрый и благородный ответ на слова дикаря?

Древние горноалтайцы не были кочевниками. Не были они и никому не известным, затерянным в неприступных горах народом. Они заключали дружеские и военные союзы со своими близкими и дальними соседями, торговали, обменивали ценные меха, прекрасно выделанную кожу на дорогие ткани, посуду, украшения. Высокопородные кони их ценились повсюду и заменяли собой деньги. Лошади шли на выкуп пленных, ими платили за невест. В одной из древних китайских книг рассказывается о скифском племени, в котором приговоренным к смерти дозволялось откупаться лошадьми. И, наконец, у них было ставшее легендарным золото.

Древние жители Алтая были люди высокого роста и крепкого телосложения, одни с крупными чертами лица, прямым профилем и мягкими, вьющимися светло-каштановыми волосами, другие — с узкими глазами, широкоскулые и черноволосые. Их жены и дочери умели не хуже мужчин заарканить коня, подстрелить горного барана, выследить барса, а если нужно, то и сразиться с врагом. И они же умели выткать тонкую материю из козьей шерсти, свалять мягкий войлок, сшить затейливую одежду из кожи, меха и войлока, богато разукрасить седло.

Семьи побогаче жили в крепких домах, сложенных из бревен и увешанных и устланных коврами. Семьи победнее делали свои жилища из поставленных конусом жердей и покрывали их берестой и войлоком. Но и бедные и богатые сами пасли свои стада в горных долинах Алтая. И не за богатство, не за знатность выбирало племя своего вождя, а за его личные достоинства. «Кто храбр, силен и способен решать спорные дела, тех поставляют они старейшинами», — писали китайские историки.

Люди эти любили красоту и знали в ней толк. Им нужны были и дорогая посуда, и зеркала, и бисер. Они выменивали шкуры соболей и леопардов на шелковые китайские ткани, на тончайшие ассирийские шерстяные материи с искусно вытканными рисунками. Украшали все — жилища и одежду, конскую упряжь и самих коней, украшали и собственное тело, покрывая его затейливой татуировкой. На Алтайской выставке в Эрмитаже висит на стене странная и жутковатая вещь — кожа, снятая с правой руки трупа, почти сплошь покрытая татуировкой. В диком фантастическом переплетении мы найдем здесь и рогатую, клыкастую кошку, и барана с вывернутыми, торчащими вверх задними ногами, и оленей с птичьими головами на концах огромных ветвистых рогов. Нет, это не просто украшения: богатая татуировка вождя была знаком его мужества и отваги. И в то же время фантастические животные эти должны были оберегать человека от злых козней нечистой силы.

Многое покажется нам странным и непонятным в обычаях племени. Зачем, например, женщины из богатых семей расшивали дорогим, привезенным из дальних стран бисером подошвы своей обуви? Какой в этом смысл? Но представим себе эту женщину, сидящую в своем доме или в гостях на расписном войлочном ковре перед маленьким столиком — блюдом на ножках. Она сидит по-восточному, со скрещенными ногами, и в такой позе вполне может похвастать богатым узором своих подошв.

Были у горноалтайцев свои плотники и столяры, литейщики и оружейники, токари и ювелиры. Но самыми изумительными мастерами, истинными художниками были резчики по дереву, металлу и кости. Вот несколько строчек из длинного перечня находок Второго Пазырыкского кургана:

Вырезанная из дерева головка лося.

Вырезанная из дерева композиция головы оленя в клюве грифа.

Львиные головки — украшения уздечных ремней.

Кошачья головка.

Голова грифа — часть конского начельника.

Седло со сценой нападения тигра на лося.

Все эти оленьи, кошачьи, бараньи головки, эти сцены яростных схваток, вытянутые в стремительном беге олени, свившиеся в кольцо барсы сделаны с изумительной верностью природе. Даже там, где фантазия художника соединяет в одно существо разных животных и создает устрашающее чудовище. способное якобы отогнать злых духов, — даже там видны наблюдательность и великолепное знание натуры. С каким совершенством владели алтайские мастера тем, что у нас сейчас среди художников зовется композицией! Как умели расположить животных в длину, в круг, «вписать» в треугольник, в квадрат! Длинный ряд тигров, преследующих баранов, тянется вдоль деревянного саркофага; поднявшиеся на задние лапы барсы служат ножками маленькому столику; голова фантастической рогатой птицы — это грозный убор боевого коня. Все это не случайно, все глубоко осмысленно и выполнено с удивительным мастерством.

Так, в легенде о «стерегущих золото грифах» правда отделилась от вымысла и выступили черты живых людей, с их обычаями и характерами, в странном смешении темных суеверий и своеобразной, яркой культуры.

Эта удивительная история могла бы стать сюжетом романа в духе английских колониальных романов конца прошлого века.

Но и огромный, богато иллюстрированный труд известного английского искусствоведа О. Дальтона «Аму-Дарьинское сокровище» («Treasure of Oxus») рассказывает об этих событиях довольно красочно. Согласно ему все произошло вот как.

Как-то в мае 1880 года капитан Буртон (позднее полковник), один из английских резидентов в Южном Афганистане, был потревожен у себя в лагере неожиданным шумом. Около девяти часов вечера измученный беглец добрался до Сех-Баба, спустившись с горных тропинок. Он был слугой бухарского купца, одного из трех купцов, шедших караваном через Кабул и Пешавар к Равалпинди, в Индию. Во вьюках их мулов было спрятано золото — «столько золота, господин, сколько не унесет и верблюд!». Очевидно, об этом узнали в горах. Стоило почтенным купцам по непростительной оплошности отбиться от приданного им конвоя — и неизбежное совершилось. Подобно грифам, на них со стен теснины свалились вооруженные люди. Что сталось с его хозяином и с остальными — о том ведают скалы. Но разбойники — «судьба человека — песчинка в руке всевышнего» — в суматохе не обратили внимания на слугу, и ему удалось ускользнуть. В последний миг он слышал: злодеи собирались направиться к урочищу Карагач, чтобы там, в его темных пещерах, без помехи поделить ниспосланную небом добычу. Так их предки много веков подряд поступали со всеми предками незадачливых бродячих купцов, искони ведущих опасный торг между Бухарой и городами Индии.

Капитан Буртон был отважен и полон административного восторга, а Британия как раз в последние годы начала энергично укреплять свои позиции к северу от Кашмира. 8 октября предыдущего года английские войска штурмовали, а 9-го заняли Кабул. Две недели спустя афганцы обрушились на Шерпурский лагерь генерала Роберта и были с трудом отбиты. Эмира свергли. Но претендент на это место уже двигался с войсками к Кабулу с севера. Резиденту Англии в Тезинской долине надлежало быть начеку: все вокруг было далеко не спокойно! Поэтому капитан не стал терять времени, которое на сей раз могло оказаться буквально «золотым».

С двумя ординарцами Буртон направился к указанному глухому месту. Ему повезло: около полуночи, никем не замеченный, он как снег на голову свалился на разбойников.

Если судить по его рассказам, картина, открывшаяся ему, была выдержана в совершенно романтическом духе. Захваченные сокровища подействовали на счастливцев, как королевский «анк» из «Книги джунглей» Киплинга на его похитителей. В темной пещере, озаряемые только зловещим светом костра, грабители вне себя «дуванили дуван» (делили добычу). Четверо из них, раненные, скрепя зубами от ярости, валялись на земле; несколько человек, не обращая на них внимания, дрались и проклинали друг друга, а на полу пещеры были грудой навалены кожаные торбы, по которым, очевидно, золото было перед тем разложено для укладки во вьюки.

По-видимому, доблестному слуге королевы и впрямь удалось захватить простодушных афганистанских бандитов врасплох: увидев трех до зубов вооруженных англичан, они растерялись. Состоялись короткие переговоры, и значительная часть похищенных ценностей «перешла в руки закона».

Капитан Буртон соединял в себе решительность с разумной осторожностью. Сообразив, что на ночной дороге к дому он может в любом ущелье подвергнуться нечаянному нападению, он не стал спешить: одно дело ненароком подкрадываться со свободными руками к ничего не подозревающему противнику, но совсем другое — отходить, увозя с собой мешки с вырванным из его зубов золотом. Прикинув все, он решил не рисковать, пересидел темноту где-то в укромном месте, дождался рассвета и прибыл в свой лагерь вполне благополучно, но в шесть часов «on the following morning» — на следующее утро. Часть сокровища была при нем, но только часть.

Буртон скоро сообразил, что ему вручили далеко не все. Встав во главе сформированного летучего отряда, он уже седлал коня, чтобы пуститься в погоню, но дело повернулось иначе. Молодцы Ягдаллы и хизарыкского Гюльсаида узнали о собирающейся грозе раньше, чем она удосужилась разразиться. Игра, видимо, не стоила в их глазах свеч. Нам неизвестно, каким именно путем были соблюдены приличия при сношениях беззакония с законом, но разбойники побывали в лагере резидента. Ему была вручена вторая крупная доля похищенного.

Буртон-саиб утверждал затем, что в его руки попало примерно три четверти всего бухарского золота; потерпевшие считали, что им возвращено ценностей на пятьдесят две тысячи индийских рупий (около тридцати трех тысяч золотых рублей). Стоило, пожалуй, из-за этого померзнуть в ночном ущелье, сжимая в руках штуцер и слушая, как плачут в горах шакалы. Что же до недостающей четверти, то она — так по крайней мере объяснял много позже полковник Буртон — либо «was probably by this time either milled down», то есть «разошлась на утруску», либо же разбойники упрятали ее в столь надежном месте, что всякий ее след утерялся.

Пора, однако, поинтересоваться, что же представляло собою таинственное сокровище? Как попало оно на серые спины бухарских мулов и почему разговор о нем зашел в книге об археологии?

Короткое время спустя после этих событий три почтенных купца с бородами, окрашенными хной, точь-в-точь как в сказках «Тысячи и одной ночи», предстали перед Буртоном. Одного из них звали Вази-ад-Дин, второго — Гулям Мохаммед, третьего — Шукер-Али. Нет, они не были убиты и не заблудились в диких горах. Натерпевшись страху, они добрались — хвала всевышнему! — до жилья и английского лагеря. Сокровище было тотчас же вручено им, и Вази-ад-Дин, как старший из трех, так поведал о пережитых бедах:

«Когда Гюльсаид из Хизарыка напал на нас, его люди взяли все, что у нас было. Они не тронули мулов, а просто срезали вьюки и унесли их с собой. Там было много чего: золотое и серебряное оружие прекрасного чекана, золотые чаши, большие и малые, два нечестивых идола, один из серебра, другой из чистого золота, массивные украшения вроде запястья, достаточно дорогих пряжек и перстней, чтобы перессорить всех жен Сулеймана. Большая часть этих превосходных вещей была ранее найдена возле Кобадиана на берегу Аму-Дарьи, как раз против устья Кундуза. В тех местах есть древний город, лежащий в развалинах. Дарья затопляет его большую часть года, но в засушливое время она пересыхает. Люди благочестивые пробираются тогда к развалинам и, по дозволению аллаха, находя в земле различные ценности, продают их кому вздумается. Мы решили потратить на них свои наличные деньги, ибо боялись везти с собой звонкую монету. Ходят слухи, что сейк Абдурахман, да продлит Всемогущий дни его жизни, засел в Кундузе и забирает всех мимоидущих в свое войско, ежели они довольно высоки ростом. Нам рассказали, будто идолы и запястья изготовлены во дни Искандера Великого и найдены вместе с теми, которые недавно приобрел для своей утехи его светлость Бурра-лорд-саиб. Нам подумалось, что, имея во всех вьюках столь ценные вещи, а не деньги, мы легче минуем таможенные заставы, и мы заботливо разложили купленное по небольшим мешкам. Мы люди небогатые, хотя давно ведем понемногу торг между Хивой, Самаркандом и Индией. Мы сделали все, что могли, дабы не потерпеть убытков, но что видит человек, когда аллах ослепляет его? На заставах сейка нас не тронул никто, а вот тут эти нечестивые хайберы привели бы нас к полному разорению, если бы не Буртон-эффенди. Всего у нас было товара на восемьдесят тысяч рупий; эффенди — да будет благословенно его имя! — вернул нам большую половину этого добра. О том же, чего тут нет, — что говорить понапрасну?»

Буртон-эффенди милостиво слушал эту речь, но глаза его не отрывались от одного из кожаных мехов. Мех был приоткрыт, и из-под клапана выглядывала золотая дужка браслета удивительной работы. Старый Вази понял значение этого взгляда, и, как выражается ученый Дальтон, соблазнительная драгоценность «с того мгновения и навсегда» стала собственностью капитана. «Впрочем, — пунктуально добавляет он, — теперь эту прекрасную вещь, которую я публикую здесь под № 116, каждый может обозревать на витрине Южно-Кенсингтонского музея».

Пережив с восточным спокойствием свои потери, три добрых купца, воздавая хвалы Буртону, отправились дальше. Хвалить было за что: если бы не решительность капитана, вряд ли что-нибудь из груза их мулов сохранилось бы. В этих местах есть старый обычай: «Если уж аллах где-нибудь в ущелье послал тебе груду золотых вещей, не храни их в целости, а разломай поскорее на части, продавай как лом. Так оно спокойнее!»

«Надо признать, — пишет Дальтон, — до индийской границы с сокровищем не случилось ничего особенного, кроме некоторого дальнейшего уменьшения его в весе: бакшиш[25] — великое зло на Востоке, а на пути было столько застав! Но дальше дело пошло хуже. Вещи были проданы какому-то «саффару», индусу-меняле из Раваль-Пинди. С этого часа и до тех пор, когда их приобрели, наконец, просвещенные любители редкостей, генерал сэр Александр Кэннигхэм и сэр Э. У. Фрэнк, мы никак не можем установить, что именно с ними происходило. Дело в том, что здешние дельцы охотно скупают любые древности, где бы они ни были добыты; бойко торгуя ими затем, они измышляют про каждую самые сногсшибательные сказки, связанные с воображаемыми обстоятельствами ее находки. Что им до правды, лишь бы возбудить азарт европейцев-любителей!

Было бы полбеды, если бы этим они и ограничивались. Исследователей убивает то, что к действительно ценным вещам ювелиры Раваль-Пинди умудряются присоединить уйму ловких подделок. К счастью, мы на Востоке. Здешние дельцы одинаково беспечны и насчет обычной морали и по части коммерческой репутации своих домов: при каждом удобном случае они пускаются на плутни столь же коварные, сколько наивные.

Получив сокровище в руки, они и не подумали просто двинуть его в продажу: зачем продавать один раз то, что можно продать дважды? Они скопировали из чистого золота те фигурки клада, которые были сделаны из дешевых сплавов, и на пробу послали почтенным коллекционерам именно эти копии. Трудно описать недоумение столь глубокого знатока дела, как сэр Фрэнк: такого типа цилиндрические печатки и диски, такие горные козлы никогда не бывают и не могут быть золотыми! Или перевернулась вся теория древнего искусства, или...

Подозревая истину, сэр Фрэнк сделал разумный ход: чтобы не спугнуть продавца, он приобрел его фальшивки по цене, ненамного отличающейся от стоимости золота, которое на них пошло. Его расчет оказался точным: вслед за золотыми подделками ему было предложено купить и их подлинники, по мнению продавца, куда менее ценные. Коллекционер с удовольствием заплатил за них ту же цену и не остался в накладе: редчайшие образцы древнего искусства оказались у него в руках. Оба контрагента посмеивались, но по разным причинам».

Потом прошло немало лет. И постепенно все, что из этого сокровища стало собственностью европейцев, сосредоточилось в Лондонском королевском музее. Все эти золотые и серебряные гуси, козлы, рыбы сделаны так искусно, что на самых крошечных из них видно каждое перышко, каждая чешуйка. Некоторые фигурки напоминают своей фантастичностью скифские звериные статуэтки и украшения; такова, например, крошечная — 3,35 сантиметра — золотая змейка с огромной птичьей головой; на конце ее тельца пять отверстий: видимо, для того, чтобы можно было подвесить это украшение.

Великолепна маленькая золотая колесница. В нее впряжены четыре лошади. Возница стоит, важный господин сидит в ней. Все разукрашено богатой резьбой, всюду золотые кружева, узоры, шарики. На сидящем человеке — длинная хламида, пустые рукава которой свешиваются вдоль тела. На голове шапка с золотой ленточкой. На вознице примерно такая же шапка, но без ленточки и короткая туника с поясом.

Среди сокровищ Аму-Дарьинского клада есть и другие колесницы. Все они не только ценны как произведение искусства, но и представляют значительный интерес для истории развития боевых колесниц на Востоке.

Удивительна судьба этих древних вещей. Их вырывали из горячего песка дехкане Кобадиана, их бережно везли на мулах бухарские торгаши, с воплями и руганью захватывали разбойники кабульских ущелий, отбивал английский офицер, покупали индусские менялы, подделывали смуглые ювелиры, с азартом хватали богатые собиратели красивых безделок. Теперь, вновь собравшись воедино, все они — 177 различных украшений и 1 300 монет — попали, наконец, в руки ученых. Искусствовед Дальтон, изучив замечательное собрание, описал его в солидном труде. Он вспомнил любопытную историю находки этого клада и так и озаглавил свою книгу: «Greasure of Oxus» — «Аму-Дарьинский клад». Книга вышла в Лондоне. А спустя еще несколько десятилетий о кладе этом вдруг заговорили археологи и историки Советского Союза. Внезапно выяснилось, что сокровище Вази-ад-Дина и его друзей должно сыграть необычайно важную роль в изучении истории нашей страны. Как это могло случиться? А вот как.

БАКТРИЙСКИЙ ДОМ

Люди наивные часто думают, будто историю народов, «добру и злу внимая равнодушно», пишут беспристрастные летописцы. Это неверно, да и нельзя, чтобы холодное, беспристрастие торжествовало при этом: слишком важно прошлое человечества для его настоящего и будущего. О жизни людей судят такие же люди, и суд их беспристрастием обычно не отличается.

Одни и те же факты освещаются различно, с различных точек зрения. События Великой Отечественной войны офицер генерального штаба США увидит, истолкует и изобразит совсем в другом свете, нежели мы с вами. История — сложная наука, в ней существуют различные направления, разные школы; их взгляды на то или иное событие и его смысл нередко могут оказаться прямо противоположными. Что этому удивляться! Во-первых, наши знания о фактах прошлого и недостаточны и неясны. Во-вторых, истолкование этих фактов задевает и волнует не только отдельных людей, — целые классы общества. Исказить ход былой жизни народа всегда гораздо легче, чем, исправив ошибки, восстановить истину. Но добиваться этого восстановления необходимо. Как этого добиться? Возьмем один пример.

В XIX и в начале XX века в мире господствовали буржуазные исторические школы; в странах капитализма они властвуют и по сей день. В их изображении народы мира разделялись всегда на исторические, способные к большим делам, к тому, чтобы оставить значительный след в жизни мира, и неисторические. Древние римляне, греки, египтяне, ассиро-вавилоняне, по их мнению, — исторические народы, творцы неизгладимых дел. Нам известны судьбы созданных ими государств; порожденные ими великие цивилизации дошли до нас в величавых руинах, в летописях и преданиях, в развалинах городов и памяти о кровавых сражениях. Рим — это Колизей и «Энеида», «Корпус юрис» и фрески Помпей, акведуки Кампаньи и следы латинского языка в языке современных румын. Вавилон живет в клинописных табличках и в счете времени, в легенде о вавилонской башне и в имени Навуходоносор.

А что можно сказать про другие племена древнего мира? Нам хорошо известно, что происходило на берегах Нила и в Месопотамии, у Киммерийского Босфора или на островах Архипелага две или три тысячи лет назад. А что представляла собою в эти времена Средняя Азия? Пустоту, сплошное «белое пятно». Мы ничего не знаем о ней. Почему не знаем? Потому, что еще не узнали, руки не дошли? Нет, потому, что там и узнавать нечего, уверяют нас. Там жили неисторические народы, которые ничего не создали. Даки и савроматы, аримаспы и массагеты, киммерийцы и гирканцы — много их бродило некогда по просторам двух континентов, а что осталось от них, кроме причудливо звучащих имен? Ровно ничего: это были народы второго сорта, неспособные создавать и вершить судьбы человечества. Их удел — подчинение другим, и их потомки наследуют ту же участь.

Возьмите, к примеру, тот самый Аму-Дарьинский клад, о котором только что шла речь. Говорят, он найден в самом сердце этого «белого пятна» — где-то за железными воротами цивилизованного мира, у диких подножий Гирканского хребта. Что это может значить? Как попали туда все эти прекрасные золотые вещи? Их изготовляли на месте? Исключено! Там не было и не могло быть столь высокой культуры. Очевидно, их, непонятно с какой целью и зачем, кто-то привез туда со стороны, эти сделанные скульпторами Персии, граверами Мидии, златокузнецами Эллады драгоценные и изящные безделушки; привез, конечно, для самого себя, не для тамошних же грубых дикарей! И если свет цивилизации и падал как-то во мрак здешнего невежества, брезжил тут, на задворках мира, — то был отраженный, заимствованный свет.

Taк думали историки недавнего прошлого, так думают они за рубежом и сейчас. Таких взглядов придерживался и известный уже нам Дальтон.

Советские историки не согласились с ними. С нашей точки зрения, нельзя делить народы на первосортные и второсортные, как нельзя делить школьников на тупиц и отличников от рождения. Нелепо думать, что все племена, обитавшие на Востоке, были испокон веков хуже своих западных соседей. Нельзя объяснять пустоты на нашей исторической карте неполноценностью людей, обитавших в этих местах: причина в недостаточности наших знаний. Мы не знаем ни истории, ни культурного наследия тамошних племен, но, спрашивается, много ли сделано, чтобы узнать обо всем этом?

Где был найден клад древнего Оксуса?[26] В Кобадианском оазисе Таджикистана. До этих мест, по свидетельству великих писателей прошлого, простиралась некогда малоизвестная им страна Бактрия. Рядом лежали другие, столь же загадочные государства — Согд, Хорезм. Мы немного знаем об их прошлом, нам не ведомо, каких ступеней достигла их цивилизация. Но еще раз: мы не знаем — это одно, а «этого не было» — совсем другое.

Если вещи знаменитого клада найдены в Кобадиане, очень возможно, культура Бактрии была куда выше, чем ее представляют себе до сих пор. И уж во всяком случае, если даже все эти предметы привезены откуда-то, то не зря, а потому, что тут на месте создалась уже потребность иметь их у себя. Однако тот, кто способен сегодня любоваться чужой драгоценностью, завтра захочет изготовить себе свою.

Из всего этого один вывод: прямая обязанность науки внести ясность в спорный вопрос. Историки навряд ли смогут решить его: об этой части мира сохранилось слишком мало письменных свидетельств. А раз так — в дело должны вступить археологи, вступить энергично и без промедления. Во-первых, вопрос очень важен для нас: на месте древних Бактрии, Согдианы, Хорезма сейчас лежат республики нашей страны — Узбекистан, Таджикистан, Туркмения; история этих государств — их собственная история. Во-вторых, она же является составным звеном истории всего древнего Востока, а там, о каком народе ни заговори, натыкаешься на столь же спорные и неясные проблемы. Наконец археологические работы обещают многое: мы не знаем, конечно, где именно и что именно находили семьдесят лет назад жители Кобадианского оазиса, но все, что ими добыто, найдено в среднеазиатской земле. Так кто же может предвидеть, сколько тайного и удивительного скрывает она и сегодня в своих горячих недрах?

Вопрос встал так, и на разрешение его с некоторых пор были двинуты большие силы.

В 1946 году в южный Таджикистан выехали сразу два отряда Таджикской экспедиции. Один, под начальством А.М. Беленицкого, направился на юго-восток республики, другой, которым руководил М.М. Дьяконов, — в ее юго-западную часть, где расположено сердце республики, знаменитая Гиссарская долина.

В том году из Москвы и Ленинграда, из Ашхабада и Ташкента тронулось в путь много археологов. Не одинаковые условия работы ожидали их: они ехали на различно подготовленную почву. Одно дело — земли древнего Хорезма: там к этому времени под главенством С.П. Толстова была уже проделана огромная работа. Страна хорезмшахов воочию поднималась из пелены песков, и хотя замечательно интересная книга начальника экспедиции, принесшая ей громкую славу, еще не вышла в свет, девятилетний труд «хорезмийцев» живо обсуждался людьми науки. Много лет проработал в Семиречье А.Н. Бернштам. Планомерные раскопки велись и в других местах.

Таджикистан был в этом смысле мало исследован, хотя и здесь все время шли, то прерываясь, то вновь начинаясь, интересные изыскания. Достаточно упомянуть работы А.А. Фреймана на горе Муг, возле Пенджикента, открывшие миру замок восточного князя и тесно связанные с поразительной находкой — целого архива документов VIII века. Можно сказать и об извлеченном из речных вод у Термеза великолепном Айртамском фризе, первый фрагмент которого случайно нашли пограничники, а остальные части были добыты М.Е. Массоном. Тем не менее в целом территорию этой республики предстояло еще археологически изучить.

Удивительная страна, необыкновенный народ, сложнейшая, во многом еще неясная история!

Границы Таджикистана включают в себя земли двух древних стран: Бактрии и Согда. Его население, судя по всему, ведет свой род от тех самых храбрецов, которых, если верить Геродоту, Кир Персидский боялся не меньше, чем египтян и вавилонян, а двести лет спустя величайший воин древности Александр покорил только с великим трудом.

В каждом имени племени, в каждом названии места слышны здесь отзвуки старых преданий и легенд. Скажете ли вы «Кей-Кобад» или «Тахти-Кобад», назовете ли имя «Кобадиан» — перед вами замелькают образы «Шахнаме», великой эпической поэмы Персии. Попытаетесь разобраться в слове «таджик» — и уйдете во времена, когда сюда принесло ислам арабское племя Тай, когда слова «тайик», «тайский» стали равнозначны словам «мусульманин», «мусульманский», а потом получили смысл племенного имени. Такие вещи случаются. И у нас на Руси когда-то слово «христианин» превратилось в другое — «крестьянин».

Да, страна удивительна. И одним из самых примечательных ее уголков является та неширокая долина, по которой, сбегая с Кара-Тегинских и Гиссарских гор, Кафирниган спешит слиться с Аму-Дарьей. Здесь, у самых берегов великой реки, еще видны развалины Тахти-Кобада, где русский офицер Покатилло в 1886 году видел усердно роющихся в земле кладоискателей. Здесь, выше по Кафирнигану, находится второе городище, связанное с тем же легендарным именем Кей-Кобадшах. Здесь, прямо в центре Микоянабада, лет десять тому назад еще можно было видеть нетронутую руину Калаи-мир — эмирской крепости. Это понятно: нынешний Микоянабад и есть тот Кобадиан восьмидесятых годов прошлого века, в котором три бухарских краснобородых купца приобрели золотые вещи Аму-Дарьинского клада. Люди, добывшие эти сокровища из-под земли, жили именно здесь.

С 1950 года Гиссарский отряд Таджикской экспедиции избрал главным местом своей работы именно Кобадианскйй оазис. Почему? Да как раз потому, что об этих местах и сейчас ходила самая громкая кладоискательская слава. Стоило задержаться в любом кишлаке, как вместе с чаем и лепешками вас угощали рассказом о кладах. Это именно здесь один старик, копая яму, вырыл золотого дракона. Вы спросите: «Где же этот дракон?» Увы, он оказался так страшен, что старик быстро закопал его обратно. Сказки сказками, но за ними археологи умеют нащупать нужную для них правду.

Прибыв в Микоянабад, археологи не бросились туда, где, по слухам, дремлют под лёссовой почвой золотые чудища. Они начали свои раскопки прямо посреди города, у стен разрушенной крепости, отраженных в зеленой воде пруда. Перед ними стоял один, очень прямой и ясный вопрос: когда началась тут жизнь? Когда пришел сюда первый человек и каким он был?

Раскоп заложен. Первые три метра, это еще не археология, это то, что станет древностью через несколько веков. В рыхлой земле видны мусорные ямы недавней свалки, в ней обломки домашней утвари XVIII—XIX столетий, к сожалению, нашей эры.

Ниже тянется очень тонкий слой, но уже отмеченный печатью древности: это время монгольского владычества. Тут тогда не было пустыря: открылась большая зернотерка, обнаружены следы очага, найдена посуда — и простая и глазурованная. О, этот глиняный черепок — путеводитель по лабиринту прошлого! Предки оставили нам столько битых горшков, что по их осколкам, цвету, составу поливы, по характеру обжига, по самой технике изготовления археолог с достаточной точностью определяет, когда сосуд явился на свет.

Время установлено. Но что там, еще ниже, еще глубже? Знаменательное обстоятельство: тонкий слой времен Тимура и Тимуридов лежит прямо на толще, до отказа набитой следами жизни, но какой? Это совсем другое время: остатки жилых построек и служб, следы утвари говорят о глубокой древности. Это II и III века до начала нашей эры, то время, когда в Африке Ганнибал Барку готовился к борьбе с Римом, когда в Македонии царь Филипп сколачивал первые фаланги, а юный Александр еще не знал, что приведет своих непобедимых воинов сюда, на берега Кафирнигана. Но археологам мало и этой глубины. Дна времен, материка девственной земли они еще не достигли. Они ломают пол, утоптанный во II веке до нашей эры.

Пять метров ниже уровня почвы; здесь некогда стоял дом. Он был сильно разрушен впоследствии, но его планировку удалось восстановить. После расчистки стал виден очаг, груды костей вокруг, обломки различных хозяйственных предметов. А вот и своеобразная вещь — камень с протертым округлым углублением. Человек, еще не знающий дверных петель, навешивает дверь на деревянную ось, ходящую в таком каменном подпятнике. Это старое изобретение, но и сегодня в русских деревнях на таких же подпятниках устанавливают большие полевые ворота, а в среднеазиатских кишлаках и в домах встречались еще недавно такие двери.

Добираясь до древних предметов, археолог стремится узнать, сколько им лет? Не каждый из них способен ответить на этот прямой вопрос, но некоторые дают вполне удовлетворительную справку. Бактрийский дом был в свое время построен из добротного сырцового кирпича; этот кирпич был квадратным, а его размеры равнялись 35х35х12. Вот вам и ответ.

Неосведомленный удивится: что же из этого? Но археологи знают много типов кирпича. Именно такой кирпич существовал между VII веком до нашей эры и VI после ее начала — больше тысячи лет. Потом стали строить из продолговатого, более крупного кирпича, а затем опять перешли на квадратный, но уже плоский и обожженный.

Бактрийский дом дал справку: его построили в глубокой древности. Дополнить эту справку помогла посуда и оказавшиеся рядом с ней бронзовые наконечники стрел.

Форма сосудов была характерной: цилиндр с резким перегибом в нижней части чуть вогнутых стенок. Еще типичнее три наконечника стрел. Археологи, безусловно, понимают в стрелах больше, чем самый опытный лучник. Это стрелы скифского типа, а их причудливая форма — трехгранная пирамидка, листок и ромб — позволяет еще уточнить расчет: они свистели в воздухе между концом VII и началом VI века до нашей эры. Значит, именно в это время пылали очаги бактрийского дома под Калаи-мир, кипела вода в цилиндрических сосудах и по крепко утоптанному земляному полу ходили современники Сарданапала Ассирийского.

Время, когда был сооружен дом, удалось установить точно, но важно было узнать, что предшествовало его постройке на этом месте. Взломали и этот пол. И вот заступ наткнулся на нетронутую целину, на землю, куда ступала нога человека, впервые пришедшего сюда две тысячи пятьсот лет назад. Раньше здесь не было ничего, открытый археологами дом явился первым человеческим зданием, стоящим на этом месте посреди долины Кафирнигана.

У СТЕН КЕЙ-КОБАД-ШАХА

Около Микоянабада есть хлопковое поле, окаймленное со всех сторон рядами невысоких холмиков. Мы с вами прошли бы мимо него сто раз совершенно равнодушно, видя только лысые бугры да ярко-зеленые, бережно взлелеянные кустики за ними. Но археологи смотрят и видят иначе, чем мы. Вот они поднимаются на один из этих бурых холмов. Солнце садится за их спинами, и внезапно хлопковое поле изменяет свой обычный вид: оно стало похоже на шахматную доску, сплошь расчерченную на темные и светлые квадраты. Здесь зелень хлопчатника имеет один оттенок, а рядом другой. В чем дело?

На месте мирного поля был когда-то могучий город-крепость. Кварталы его домов, выстроенных как по линейке, прямые улицы — все скрыто под землей и обычно не видно.

Но косые лучи заката усиливают рельеф местности. Над домами, где почва выше, зелень темнеет, улицы вытягиваются светлыми лентами.

— Здесь стоял город, — говорят археологи, — имя ему Кей-Кобад-шах.

Ученые немало потрудились над раскопками этой древней твердыни. Их усилиями она извлечена из-под земли. Город существовал здесь две с лишним тысячи лет назад. Он был обиталищем множества людей. Лучшие тому свидетели — тридцать шесть могучих башен его стен: для обороны такой громады во время войн требовалось сильное войско.

Люди, жившие в Кей-Кобад-шахе, были настоящими горожанами, а города всегда живут с помощью тех, кто вокруг них занимается земледелием. Здесь, в Средней Азии, в древности, как и сейчас, можно было сеять и жать при одном только условии, — если воду на поля приводят человеческие руки, если всюду бегут каналы, проложенные от удаленных рек и источников, если построена и правильно работает сложная система водоснабжения. Раз стоял этот город-крепость, раз в нем могли работать ремесленники, торговать купцы, судьи судить, а вельможи управлять делами, если его окружали могучие стены, охраняемые воинами, — значит такая система орошения была. Кто же ее соорудил? Чьи руки поддерживали ее в порядке? Кто умело распределял воду по полям? Кочевники, бродячие скотоводы? Смешно даже говорить об этом; все, что мы видим здесь, говорит о высоком уровне оседлой культуры, о могучей и уже сильно развитой цивилизации.

Важно было решить, существовали ли в Кей-Кобад-шахе ремесла, или, как это характерно для ранних стадий развития общества, каждая семья делала для себя все, что нужно для жизни, от пряжи и ткацкого станка до посуды. Археологи изучили этот вопрос прежде всего на примере гончарного ремесла, ибо ничто не сохраняется в земле лучше керамики — целых сосудов и их осколков. Глиняный черепок может рассказать много, когда его умело спрашивают. Если в его изломе видны неправильно налегшие друг на друга слои глины, если поверхность его несовершенна, а обжиг слаб и неумел — сосуд, от которого он остался, был вылеплен женщиной-хозяйкой от руки или, может быть, на примитивном, медленно вращающемся станке. Форма таких сосудов поражает своим разнообразием: видно, что делали их многие руки и каждый лепил как вздумается. Если же черепок звенит, обжиг его красен и крепок, полива хороша, а главное — если всюду на нем заметны правильные концентрические черточки — окружности, тогда он как будто заявляет: «Я был горшком, изготовленным среди сотен собратьев. Нас на быстро вращающемся ножном гончарном круге сделал опытный мастер».

По керамике Кей-Кобад-шаха можно уверенно сказать — здесь работали настоящие гончарные мастерские; их хозяева — высококвалифицированные гончары — занимались только своим делом: готовили посуду на продажу. Более чем вероятно, что они пользовались услугами рабов.

Очень много интересного дало само изучение крепостных стен Кей-Кобад-шаха. Рассматривая отдельные кирпичи, археологи почти на каждом замечали странные знаки, видимо сделанные пальцами по еще влажной глине. Вот двойной крест, вот лук со стрелой, козел с двумя головами. А тут что-то напоминающее буквы. Разгадывая эту загадку, заметили: значки повторяются — похоже, что целые партии кирпича помечались одним знаком. Нельзя ли предположить, что стену строили все жители города, разбившись на небольшие артели? Каждая группа сдавала свой кирпич, помечая его условным знаком-клеймом: никому не хотелось отрабатывать за соседей-лодырей, а в древние времена мало кто рискнул бы подделать чужое тавро — это считалось тягчайшим преступлением. Знаки, похожие на буквы, оказались и на самом деле видоизмененными греческими литерами: во дни Кушанского царства (I в до н. э.) Бактрия пользовалась таким алфавитом.

Вся крепость представляла собой хорошо продуманное военное сооружение. Тридцать шесть ее башен располагались так, чтобы не оставлять мертвых пространств у подножия стен; были устроены даже навесные капониры для ведения косоприцельного обстрела. На башнях было много зубцов, по их числу видно, сколько людей требовалось для обороны. Надо думать, что все свободные мужчины города выступали на его защиту. Подобная система обороны свидетельствует о том, как далеко от начальных времен ушло развитие этой страны.

Для археологического исследования целой республики десять лет — ничтожное время. Как ни успешны были работы Таджикской экспедиции с 1946 года по сегодняшний день, по существу они только еще начаты. Они очень много дали, раскрыли очень широкие горизонты, но вместе с тем сколько еще предстоит сделать впереди! Все время растет список памятников и уже разведанных и только еще взятых на учет. На полях и долинах Таджикистана еще ждут своих исследователей руины времен селевкидов и кушанов, арабов и монголов. Но и сейчас уже ясно одно: от времен первобытного общинного строя до наших дней жизнь этой страны течет как река, и нет в ней ни рокового застоя, ни какой-то особой восточной неподвижности, о которой упрямо толкуют пристрастные историки Запада. Вопреки их высокомерным утверждениям древние бактрийцы были такими же высококультурными людьми, как персы или греки. Сомневаться нельзя — они умели ценить по достоинству прекрасные вещи, вроде тех, из которых состоит Аму-Дарьинский клад, а возможно, и создавать такие вещи своими руками.

Если вы двинетесь от Самарканда вверх по течению Зеравшана, взяв на юго-восток, то через семьдесят километров увидите Пенджикент. Это обыкновенный районный город Средней Азии. На запад от него лежит плодородная равнина; на востоке, совсем близко — горные ущелья, из которых, слившись со своими притоками — Магиан-Дарьей и Кштутом, вырывается еще пенный, еще плещущий и клокочущий водоворотами Зеравшан. Невысокие белые здания, строгие аллеи пирамидальных тополей. Есть винодельческий завод, есть рисовый мельничный комбинат. На подъездах к городу виноград чередуется с кунжутом, кунжут — с табачными плантациями. Есть все, что всегда бывает в таких городках: новые школы и Дом культуры, базар и чайханы вокруг него. Но если вы хотите видеть величайшую достопримечательность Пенджикента, вам придется покинуть Пенджикент.

Кто хочет ее увидеть, тот сядет в машину и, встречая по дороге то «Москвича», то невозмутимого ишачонка, то «Победу», то брюзгливо-презрительных верблюдов, свысока глядящих на мир, отправится по дороге, ведущей опять-таки на юго-восток, к узбекскому кишлаку Кош-Тепе.

Тут на невысоких холмах левобережной поймы Зеравшана, в полутора километрах от современности, лежит и дремлет под землей городище древнего Пенджикента. Вернее, не в полутора километрах, а в двенадцати веках от сегодняшнего дня. И — это тоже вернее — оно не дремлет, а дремало, пока его не пробудили лопаты археологов.

Вы не археолог, явившись сюда, вы не увидите ничего, кроме плоского участка бурой земли, на котором там и здесь поднимаются невысокие, округлые, странно похожие друг на друга бугры: шестьдесят или семьдесят ничем не примечательных одинаковых возвышений. Но если бы вы были одним из этих охотников за давнопрошедшими днями, вы остановились бы перед таким пустырем в благоговейном трепете: под каждым бугром лёссовой глины вы угадали бы крупное древнее здание: тут храм, там дворец, здесь жилой дом. Именно здесь цвел, шумел вплоть до первой половины VIII века нашей эры великолепный город последних согдийских властителей, древний Пенджикент. А потом над зеленым Зеравшаном разыгралась одна из бесчисленных кровавых драм прошлого. Кружным путем, из мусульманских исторических записей, из других источников о ней было известно давно. А вот прямо в глаза древнему Согду нам удалось взглянуть только вчера. Но прежде чем рассказывать о том, что нашли люди XX века под буграми, медленно нараставшими тут двенадцать долгих столетий, есть смысл подняться еще на шестьдесят километров выше по Зеравшану, до того места, где в него вливается малый, но сердитый горный поток Кум и где на мысу между реками, на голой, опаленной солнцем скале, на ее стодвадцатиметровой вершине, каждый может увидеть развалины древней крепости. Это стоит сделать: крепость не простая, о чудесном говорит уже само имя ее, ибо ее издавна именуют в таджикском народе Калаи-Муг, то есть Замок магов.

ЧАБАН И ЦАРЬ

Где-то около небольшого селения Хайрабад, тут же на Зеравшане, жил лет тридцать назад обыкновенный таджикский пастух по имени Джур-Али-Махмад-Али. Он пас овец на горных склонах и в долинах и меньше чем кто-нибудь собирался прославиться. Но разве знает человек утром, что с ним случится к вечеру?

В тот день Джур-Али пас своих овец неподалеку от Калаи-Муга. Утомленные карабканьем по склонам бараны улеглись. Джур-Али долго смотрел в синее небо, где высоко плавали грифы.

Неожиданная мысль пришла ему в голову. Место это считалось худым, опасным. Замок магов построили неведомые люди задолго до того, как сюда пришел ислам. Теперь все переменилось, кто же теперь верит в старые сказки? Почему бы не залезть туда? Вон сзади каменная осыпь образовала как бы лестницу, по которой можно подняться в уровень с неприступным когда-то, глухим цоколем стен и проникнуть внутрь.

Так он и сделал. Внутри развалин была древняя равнодушная тишина. Чуть слышно шелестели расползающиеся змеи; под тенью сохранившихся карнизов висели летучие мыши. Здание было когда-то двухэтажным, но второй этаж почти повсюду обрушился, и обломками завалило длинные узкие помещения; они были так узки, что становилось ясно: велика древность этих стен, люди еще не умели тогда создавать прочные большие своды.

Пастух шел, осторожно ступая, и вдруг среди чужого, далекого — огромных глыб, каких-то обгорелых бревен — заметил хорошо знакомое, свое. На груде обломков лежала сплетенная из ивовых прутьев корзина, точно занесенная сюда вчера, почти такая же, какие плел и он сам в долгие дни на пастбище у реки. Подойдя, он перевернул ее, ибо она была опрокинута. Корзина была пуста, но под ней оказался небольшой странный предмет — нечто вроде свернутого письма, клочок какой-то нетеперешней сероватой бумаги. Осторожно, робея, пастух поднял его. Да, это было письмо. На бумаге сквозь пыль и муть, наложенную временем, проступали строчки невнятных букв; не арабских букв, хорошо знакомых таджику, но и не русских, нет...

Мы не знаем, с каким чувством этот хайрабадский крестьянин глядел на свою находку, — очень жаль, что ученых не интересуют такие вещи, — что думал он о ней. Опасался ли мести магов, или, наоборот, сразу же подумал, что такое письмо может принести пользу науке? Лет пятьдесят назад его отец, вероятно, ушел бы, тихо ступая, даже не коснувшись таинственной находки. Но ведь Джур-Али, хотя это случилось в 1932 году, когда еще жива была память о басмаческих бандах и мало еще кто из женщин снял паранджу, — Джур-Али был советским человеком. Поэтому случилось самое правильное: спустя несколько месяцев его находка уже лежала на столе русского ученого в Ленинграде, и этот ученый, родившийся далеко от Калаи-Муга, но понимавший письмена предков таджикского народа лучше самих таджиков, уверенно говорил окружающим: «Да, перед нами документ величайшей ценности: подлинное письмо, написанное в восьмом веке согдийскими письменами и на согдийском языке на бумаге, сделанной из отбросов шелка. Адресовано оно не кому иному, как согдийскому царю, самаркандскому господину, владетелю древнего Пенджикента, благородному и злополучному князю Диваштичу кем-то из его подданных...

Да... до сих пор мы имели дело с согдийскими письменами, но мы получали их только из согдийских колоний в Китае. Сама Согдиана молчала. Теперь мы впервые слышим ее голос. И надо ли доказывать: где нашелся один документ, — в этом неприступном замке Калаи-Муг, который двенадцать веков назад именовался замком Абаргар, — там могли сохраниться и другие. Экспедиция в Калаи-Муг необходима».

Экспедиция пришла к черной, неприветливой горе у слияния Кума и Зеравшана. Старая руина не обманула надежд. В глиняном хуме, удачно упавшем на засыпанный мусором пол первого этажа, нашли еще документы. На каменных и глиняных осыпях еще. Согдиана заговорила громко, полным голо-сом, заговорила и по-согдийски и по-арабски. А ученые нашей страны — секретарь таджикского отделения Академии наук Васильев, иранист Фрейман, знаменитый арабист Крачковский — перевели ее речи на наш современный язык. Пастух Джур-Али стал известен всему ученому миру: он проложил путь к неоценимому сокровищу. Восемьдесят документов на бумаге, на коже, на очищенных от коры ивовых палках стали достоянием науки. И все они когда-то входили в архив человека примечательного, достойного почетной памяти, смелого патриота Согдианы, последнего свободного ее владетеля, погубленного коварными врагами, — князя Диваштича.

«VAE VICTIS !» [27]

«От Согдийского ихшида[28] Диваштича, — читаем мы в одном из писем Калаи-Мугского архива, — начальнику... здравие! И когда письмо мое получишь, две меры (к несчастью, мы не знаем, две меры чего. — Авт.) в дар нужно отпустить. И сожаления не нужно делать».

Пенджикентский владетель Диваштич был крупной фигурой на согдийском Востоке. Афшин — князь Пенджикента — одно время он стал даже ихшидом всего Согда. Но как бы высоко ни поднимала его судьба, он оставался обаятельной личностью, пылким патриотом, верным сыном своей родины. Не так уж часто подобные эпитеты бывают приложимы к владетельным особам. В VIII веке нашей эры арабские завоеватели, огнем и мечом расширяя пределы своего молодого государства, поставили перед собой очередную задачу: овладеть Мавераннахром, Заречьем — землями, лежащими по ту сторону Аму-Дарьи, на севере. А там прежде всего лежал Согд.

Арабы уже не первое десятилетие разоряли набегами согдийцев, появляясь с юга, от Мерва. Но до сих пор, приходя за рабами и рабынями, за шелком, золотом и оружием, они не задерживались надолго. Получив свое, они исчезали, и жители Согда начали уже смотреть на них, как на печальное, но терпимое зло: без них лучше, но и с ними можно кое-как жить.

Теперь положение менялось. Во главе исламистов-арабов тут, на крайнем Востоке, стал Кутейба-ибн-Муслим, свирепый военачальник, коварный политик, фанатический воин пророка. Шаг за шагом начал он прибирать к рукам богатые области Мавераннахра, и прибирать безвозвратно, навек. А ведь в них жил простой народ Согда, любивший свою страну, ее обычаи и верования, ее язык и песни.

В начале двадцатых годов чужое иго стало нестерпимым. В 721 году жители Самарканда, доведенные, очевидно, до крайности, решились всем городом сняться с насиженных мест и уйти далеко за горы, в Ферганскую долину. Там в загорном Ходженте правил добрый царь Ат-Тар. Он манил самаркандцев к себе, обещая им временное убежище. Целый город, наперекор тому, что говорил им афшин Самарканда, старый шакал, вилявший хвостом то перед народом, то перед поработителями, поднялся и пошел за тридевять земель. Бедные люди! Случилось то, что должно было случиться: царь Ат-Тар оказался предателем: он навел на табор переселенцев арабского наместника Ал-Хараши. Все были перебиты. Радовались только оставшиеся на месте афшин Гурек и самаркандская знать. Как это бывает везде и всюду, богатые не боялись чужеземного ига, они не дорожили свободой страны, предпочитали жить на коленях.

Но владетель Пенджикента был не таким, как другие князья Согда. Он не только не предал своих подданных, он возглавил их борьбу с врагом. Собрав всех вокруг небольшого военного отряда, Диваштич увел людей в горы вверх по Зеравшану. Мы не знаем теперь в точности, какими были его планы. Может быть, он надеялся отсидеться в диких ущельях на родине, а возможно, задумал пробиться в Фергану другим путем, через перевал Шахристан. Так или иначе, ему повезло не больше, чем самаркандцам. Ал-Хараши отправил вслед за беглецами своего верного слугу, жителя Мерва, отступника, перешедшего в ислам и принявшего мусульманское имя Сулеймана-ибн-абу-с-Сари.

Отступление отряда Диваштича было недолгим. Обратившись вспять, он встретился с преследователями в жестоком бою над речкой Кум, в пяти километрах от Калаи-Муга, и, потерпев поражение, заперся в своей твердыне. Однако стало ясно, что дело безнадежно: пенджикентцам грозила голодная смерть.

Тогда — часто ли доносит до нас история весть о таких деяниях? — загнанный в тупик афшин решил спасти своих подданных ценой своего позора. Он — только он один! — сдался в плен, дабы предотвратить кровопролитие. Он не знал, каковы были в те дни слуги пророка.

Кутейба принял его с почетом. Некоторое время он держал его при своей ставке. А потом... а потом согдиец Диваштич был распят по обычаю завоевателей на внешней стене одного из тех могильных сооружений, внутри которых зороастрийцы[29] Согда хранили кости своих усопших. Голову его отрубили и послали в далекий Ирак, правую руку отдали победителю Сулейману. «Vae victo!» «Горе побежденному!»

Имя благородного афшина Пенджикентского разные ученые читают и расшифровывают по-разному: одни, как Ди-ваш-тич, другие как Де-вас-тиц, третьи — еще иначе. Но из каких звуков ни складывай это имя, оно всегда прозвучит гордым напоминанием о человеке, достойно носившем высокое звание сына родины и отдавшем за это звание жизнь.

ОТ КАЛАИ-МУГА К ПЕНДЖИКЕНТУ

Архив Калаи-Муга был найден в тридцатых годах. Поиски прошлого на землях Согда переместились в Пенджикент.

Здесь уместно сказать: замечательные раскопки древнего городища над Зеравшаном многим обязаны в самом начале своем научной прозорливости, организаторским способностям, напористому энтузиазму большого ученого, к несчастью уже скончавшегося, А.Ю. Якубовского. Это он добился, чтобы сюда направлена была в 1947 году экспедиция, он возглавил ее, придал ее работам верный ход и сумел собрать и вырастить вокруг себя дружный коллектив преданных своему делу талантливых «пенджикентцев». Благодарная память ему!

Экспедиция явилась впервые на берега Зеравшана в сорок седьмом году, а уже в самом начале пятидесятых стало ясно: новый, доныне лишь понаслышке известный нам мир поднимается ее трудами над землей. Благодаря огромному числу добытых в раскопках монет удалось точно установить, с каким временем имеют здесь дело археологи: все монеты были не древнее середины VII и не моложе пятидесятых годов VIII столетия нашей эры. Заступы врезались прямо в эпоху Диваштича, в те времена, когда агония попавшего под иго завоевателей Согда подходила к концу.

В больших монументальных постройках, как всюду при раскопках, нашлись разнообразные украшения — и драгоценные и более дешевые; они говорили о мастерстве согдийских художников по металлу, об уровне культуры ремесла. Тут и там попадались клочки тканей совершенной выделки и щедрой причудливой расцветки: синий шелк с золотистыми звездами, фисташковый, затканный цветами; пурпуровая, голубая, золотисто-зеленая ткани местной выделки. Искусство ткачей тоже было на высоте в Пенджикенте.

Вот остатки сложной системы оросительных каналов: высока была и техника земледелия. Вот семена пшеницы, проса, ячменя, гороха — мы знаем теперь, что сеяли пенджикентцы. Были у них сады, в которых росли инжир и персик, урюк и черешня. Легкие тростинки камышовых стрел рассказали о метких лучниках; множество лаковых коробочек китайской работы появились как изящные свидетельницы предприимчивости и вкуса зеравшанских купцов. Вместе с этими бесчисленными находками с каждым новым раскопом, с каждым годом работ древний город приобретал для археологов все более определенный облик, из туманной сказки прошлого становился чем-то осязаемым, живым, точно очерченным.

Древний город? Да. Но в душе почти каждого археолога живет постоянная мечта, в которой ой не всегда и сознается. Радостно собственными глазами увидеть здание глубокой древности, радостно положить руку на рукоять меча, побывавшего в руке легендарного героя. Но как чудесно было бы, если бы мы могли заглядывать в лица не только эпох, но и людей, живших в эти эпохи, видеть не только вещи древних согдийцев, но и самих их, живых, разных — смелых воинов благородного Диваштича и его нежных наложниц, состоятельных землевладельцев Согда и крестьян, древними кетменями рыхливших их виноградники, жрецов, молившихся в этих храмах, и купцов, покупавших у них добрые предсказания на дальний путь.

В археологии каждые новые раскопки наряду с ожидаемыми результатами приносят или могут принести любую, иной раз совершенно неправдоподобную неожиданность. Углубляясь в землю, мы вступаем в мир загадок и тайн. Так новгородские улицы принесли нам драгоценный дар берестяных грамот. Так курганы Пазырыка оказались хранилищем замороженных тел людей и животных. Так вручил нам неожиданный и щедрый подарок и Шахристан древнего Пенджикента. Его храмы сохранили на протяжении веков свои стены, выложенные из сырцового кирпича или из блоков лёссовой глины-пахсы, а на этих стенах, когда осторожные руки ученых открыли их солнечным лучам, обнаружилось поистине нечто необыкновенное.

Да, теперь мы можем сказать: мы видели современников Диваштича в лицо. Потому что отныне древний Пенджикент для нас прежде всего подземная пинакотека — удивительная картинная галерея.

ЖИВОПИСЬ СОГДИЙЦЕВ

Это было совсем недавно в Ленинграде. Мы стояли и смотрели, а молодая женщина-археолог раскладывала на паркете метровые листы. Из них, как в детстве из кубиков, составлялись картины. Первые два листа — голова лошади, темно-красный круп ее и всадник в желтом, расписном, тесно облегающем кафтане. Нижние листы — появился весь всадник на темно-гнедом коне, а внизу огромная змея с какой-то странной, почти человеческой головой и женской грудью.

Следующие четыре листа — группа всадников; еще листы — и снова тот же темно-красный конь и тот же юноша в желтом. Изображение повторяется, как рисунок на обоях. Но нет. На этот раз с юношей происходит что-то страшное: его корпус слегка откинут назад, женская рука схватила его за локоть, другая вцепилась в плечо, две головы слились в одно мутное пятно; длинное, мощное змеиное туловище опутало, оплело ноги коня, сжало их каждую в отдельности страшными кольцами.

Что делает эта женщина-змея с юношей на коне? Целует? Пьет его кровь? Мы ждем объяснений, но их не будет: сейчас еще ученые сами этого не знают; ни в сказках, ни в древнем иранском эпосе ничего похожего пока не нашлось.

Но ученые знают многое другое об этих лежащих перед нами картинах.

Мы правы в одном: всадник на красном коне изображен здесь два раза; это один и тот же юноша. Он будет повторяться еще и еще на всем протяжении этой длинной и увлекательной, как страшный рассказ, картины.

Но это и есть рассказ в картинах. Некогда с замиранием сердца их разглядывали пришедшие с просьбами и жалобами в пышный дом господина далекие предки наших таджиков — согдийцы. Наверное, им все это было понятнее, чем нам; вероятно, не раз слышали они эту неизвестную нам легенду о прекрасном юноше и коварной змее. Но даже если легенда слышана десятки раз, впечатление от картины не слабее. Она потрясает сердца, должна потрясать, иначе зачем бы писал ее художник? Ведь искусство и тогда должно было, как и теперь, не только радовать глаз, но и волновать душу. А художники древности прекрасно умели и устрашить, и убедить, и научить.

Это было в те времена, когда проповедники новой религии, «люди в белых одеждах», водили за собой живописцев, чтобы наглядно доказывать преимущества своей веры. Говорят, сам пророк Мани, которому ангелы открыли тайну света и тьмы, добра и зла, сам божественный Мани был живописцем, подобного которому нет и не будет вовек. Его «откровение» стало религией бедных и угнетенных и жестоко преследовалось.

В книге великого персидского поэта Фирдоуси «Шахнаме» рассказывается о большом споре, который кончился смертным приговором одной из спорящих сторон.

Персидский царь Бахрам I принудил Мани выступить в открытом споре с жрецами-огнепоклонниками, которые не признавали никаких изображений божества. Вот что говорит жрец, обращаясь к Мани:

Сказал ему: «О ты, человек, поклоняющийся картине!

….

Зачем же ты в доказательство приводишь картину?

Если же ты нарисовал ее, то заставь же и двигаться ее».

Но Мани не заставил картину двигаться. А когда царь предложил ему выпить расплавленный свинец в доказательство истины его учения, Мани опять отказался. И царь произнес свой приговор: «Этот человек производит волнения, которые могут разрушить царство, а потому следует прежде всего разрушить его самого». И Мани был убит, распят. А ученики его продолжали проповедовать манихейскую веру и рисовать «агитационные» картины.

Та, что показали нам в этот день — «Юноша со змеей», — это копия последней из целой галереи монументальных росписей древнего Пенджикента, открытых археологами за время с 1948 года по сегодняшний день и относящихся к VII—VIII векам нашей эры.

Ни в Хорезме, ни где бы то ни было в Средней Азии такого количества и таких размеров росписей до сих пор не находили. Все найденное до 1954 года опубликовано в книге, которая называется «Живопись древнего Пенджикента». В ней можно любоваться и удивляться росписям в краске и прорисовке; можно прочесть статьи А.Ю. Якубовского, А.М. Беленицкого, М.М. Дьяконова и П.И. Кострова, где говорится о той большой научной и практической работе, которая проделана вокруг этих росписей. Сейчас готовится вторая такая же книга с новым материалом, с новыми открытиями.

Мы не будем здесь говорить о чисто искусствоведческих вопросах, поднятых в этих статьях, хотя они и очень интересны. Сейчас нам важно показать, как, изучая эти росписи, ученые находят все новые и новые доказательства того, что здесь, в Средней Азии, с давних времен жили народы со своей развитой культурой, с большими духовными и эстетическими запросами, народы, умевшие ценить и сами создавать прекрасные произведения искусства.

Многие росписи прекрасно сохранились, на других едва можно что-нибудь разобрать, но и те и другие ценны для историка.

Вот часть большой картины, фрагмент, который археологи назвали «Знатные всадники».

Посмотрите, как гордо и независимо сидит в седле красивая молодая женщина. Как не похожа она на гаремную затворницу, на женщин более позднего, мусульманского Востока. Такая не закроет своего лица ни чадрой, ни покрывалом, ни просто рукавом. Прекрасная всадница выехала со своим молодым спутником, может быть, с мужем, и каждому разрешено любоваться ее гордым лицом.

Вот арфистка, женщина сверхъестественной стройности. Эти преувеличенно длинные ноги, удлиненные глаза и маленький рот — таких лиц на росписях очень много, так же как молодых мужчин с тонкими талиями и черными локонами, падающими на плечи. Очевидно, это тот идеал изысканной красоты, который в какой-то период был обязательным для художника.

А вот совсем другая живопись, картина, о которой больше всего писали, которую дольше других изучали, о которой без конца спорили. Она занимала всю южную стену главного зала в храме, стену, имеющую больше восьми метров в длину. Зовется эта картина «Погребение Сиявуша». В ней интересно все: и содержание, и характер изображения людей, и пропорции, и подробности. Прежде всего ясно, что эта картина религиозного содержания. Кого бы ни хоронили, бога ли Сиявуша или царского сына того же имени, обряд похорон представлен очень выразительно. Женщины в печали рвут на себе волосы, мужчины отрезают себе мочки ушей... Так оно все и бывало: об этих обрядах писали древние историки. В левом углу композиции художник изобразил трех женщин; все они гораздо больших размеров, чем плакальщики и плакальщицы: те люди, а это богини. Одна из них особенно велика; у нее четыре руки (хотя сохранились из них только две правые). Другая богиня наклонилась над огнем и раздувает пламя большим веером. Богини пришли за мертвым Сиявушем. Все это вполне отвечает известному иранскому мифу о Сиявуше — о ежегодном умирании и возрождении природы.

На многих росписях мы не видим лиц. Это не случайно: лица стерты, выскоблены, выцарапаны человеческой рукой — конечно, вражеской. Это сделали, несомненно, арабы-завоеватели, выражая свою ненависть к божествам покоренных.

Изучая росписи Пенджикента, ученые приходят к выводу, что выполнены они в разное время и как бы представителями разных школ. Длинноногие красавицы, жеманные юноши с осиными талиями, их условные позы и жесты написаны, полагают, позднее, чем плакальщицы и плакальщики «Погребения Сиявуша», чем многие другие росписи, изображающие сильные чувства и страсти. Как будто утеряна та непосредственность и наблюдательность, та близость к природе, которая отличает художников более раннего времени. Мастерство выросло, но правда жизни исчезла.

В странах Востока укрепляется феодализм. В искусстве появляется условность, скованность.

Во всем исследователь ищет приметы времени. Если всадник опирается на стремена — значит, стремена в то время уже были, значит, эта роспись сделана позже той, на которой стремян нет. Появились стремена — изменился и характер оружия: вместо колющего появляется режущее; действуя им, конный воин принимает иное положение.

Великолепная синяя краска ультрамарин делалась очень сложным образом из драгоценного камня лазурита и на росписях более раннего периода попадается редко, только в самых необходимых случаях. Ультрамарин так дорог, что купцы, продавая, клали на одну чашку весов его, на другую — золото. Очевидно, пользоваться им приходилось экономно.

Но растут богатства согдийской знати, богаче украшаются жилища; может быть, и сама живопись приобретает такое значение, что художник может уже не соблюдать экономии; и вот перед нами целый ряд росписей, где ультрамарином нередко покрыт даже фон.

У исследователя есть еще много других оснований для того, чтобы определить время написания картины, дать классификацию по школам. Пока совершенно ясно одно: в Пенджикенте была богатейшая монументальная живопись; она развивалась вместе с ростом всей культуры доарабского Востока и оборвалась в период своего расцвета. Произошло это в двадцатых годах VIII столетия, с приходом арабов-завоевателей.

Когда мы говорим об изучении и исследовании древней живописи Пенджикента, мы, конечно, прежде всего хотим понять, как же это делается, если предмет изучения открыт в пяти тысячах километров от научных институтов и исследовательских кабинетов, где есть для этого необходимые условия. Ведь на этот раз речь идет не о статуэтках, не о сосудах, даже не о рисунках, а о монументальной живописи, об огромных картинах на стене из сырцового кирпича, которые к тому же больше тринадцати веков находились под землей. Неужели можно снять такую многометровую картину и перевезти ее в музей?

Может быть, ее фотографируют, зарисовывают и потом уже изучают по снимкам и копиям? Да, все это делается обязательно. Постоянный художник экспедиции Ю.П. Гремячинская работает над этими копиями неустанно. Работают и другие. Но этого далеко не достаточно. Должны быть изучены краски, грунт, вся техника письма, а для этого потребуются и рентген, и ультрафиолетовые лучи, и люминесцентный анализ, а главное — сам подлинник, сама древняя роспись. И вот тут мы подходим к очень интересному вопросу: кто же сделал возможным изучение этих росписей? Кто и как?

Когда Таджикская экспедиция под руководством А.Ю. Якубовского начала раскопки в Пенджикенте, археологи не знали о существовании росписей.

Говорят, у археологов как-то особенно устроены глаза: смотрит человек с горки на равнину, кое-где вздувшуюся бугорками-холмиками, и видит город с дворцами и храмами, с мастерскими и лачугами — видит сквозь землю. Мы сами могли в этом убедиться. Однако на этот раз можно быть уверенным, что никто из археологов не заподозрил у себя под ногами никакого подобия картинной галереи. И даже когда на стене раскопа обнаружились пятна красной и желтой краски и стало ясно, что это роспись, ученые все еще не догадывались, что их тут ожидает. Только когда пробные раскопы показали, что все сооружение, от айвана[30] до обширного зала, с востока открытое солнечным лучам, таит в себе богатейшую храмовую роспись, археологи поняли, какое громадное открытие они сделали.

Художник экспедиции С.В. Вознесенский зарисовал, что возможно, и снова все было укрыто землей. Археологи уехали, взяв с собой только кусочки штукатурки с образцами открытых росписей. Кусочки эти были переданы ученому-реставратору П.И. Кострову.

Не сразу поехал он в Пенджикент: почти год готовился к этому. Надо было изобрести средство для закрепления росписей — средство, которое было бы лучше всех, применявшихся в этом деле до сих пор. Ничто не могло удовлетворить взыскательного ученого. Прозрачный осетровый клей, желатин, чудесный клей «БФ» — все казалось негодным, недостаточно совершенным для огромных композиций, которые предстояло снять и привезти сюда.

Легко сказать — снять! Штукатурка ломалась, алебастровый фон крошился вместе с краской; даже пальцем страшно было коснуться драгоценной живописи!

И все же необходимый закрепитель был найден. Называется он длинно и трудно «Полибутилметакрилат», а короче «ПБМА». Это волшебное средство — прочнейшая синтетическая смола. Вот как говорят о нем сейчас: «ПБМА» обладает наибольшей растяжимостью и эластичностью пленки, «ПБМА» совершенно бесцветен, прозрачен и не изменяется в дальнейшем, химически стоек и инертен, «ПБМА» абсолютно не поддается действию влаги, устойчив на старение, может быть снова растворен под действием ксилола.

Этим-то чудодейственным средством и следовало пропитать росписи, заклеить их марлей и только после этого разрезать на куски и снимать.

В 1949 году Павел Иванович Костров приехал со своими двумя ассистентами в Пенджикент и приступил к этому подвигу.

Так как археологи слишком нервничали при виде того, как их обожаемых богинь, всадников и длинноногих красавиц заклеивали марлей и разрезали на части, мастер запретил кому бы то ни было присутствовать при операции.

Они остались втроем: сам Костров, Е.Г. Шейнина и И.Б. Бентович — та самая Илона Бентович, которая показала нам всадника со змеей. Больше никто не допускался к месту работ.

И все же однажды этот строгий запрет был нарушен. Об этом хорошо рассказывает в своей книжке «У истоков древней культуры Таджикистана» Михаил Михайлович Дьяконов. Приведем его рассказ дословно:

«Помню, как я, бывший в тот год начальником Пенджикентского отряда, вместе с архитектором Л.С. Бретаницким, нарушив запрет Павла Ивановича, осторожно подошел и с соседнего бугра стал наблюдать за работой. Снятие росписи шло, как сложнейшая хирургическая операция. Павел Иванович размеренными движениями выбирал специальным инструментом собственного изобретения размельченную землю из-за слоя штукатурки. Постепенно слой штукатурки, прижатый к деревянному щитку, повторяющему форму снятого куска, отделялся от стенки. Когда вся размельченная часть стенки вынута из-под штукатурки, снимающийся кусок опрокидывается вместе со щитком и оказывается лежащим на щитке «лицом вниз». Снятие кончено. Но мы с архитектором не смогли увидеть этого конечного момента. Павел Иванович заметил нас. Спокойно он взял насос из рук ассистентки и направил в нашу сторону длинную и острую струю воды. Поняв этот ясный намек, мы спустились с холма.

Теперь наши реставраторы уже не просят отойти посторонних, наоборот, они охотно пускают экскурсантов».

Очевидно, реставраторы хорошо овладели техникой этого дела, да и археологи перестали нервничать, увидев блестящий результат их работ.

Росписи перевезены и продолжают перевозиться из Пенджикента в Ленинград, выдерживая и двухмесячный путь по железной дороге, и действие ленинградского климата, и кропотливое исследование. Лучшие из них уже выставлены в залах Эрмитажа.

Кстати, надо сказать, что еще там, на месте, росписи выдержали первое испытание водой. В середине августа случилась необычная для таджикского лета вещь: полил сильный дождь с градом; дождевые струи безжалостно хлестали открытые и только что закрепленные росписи, но с ними ровно ничего не делалось, тогда как незакрепленная штукатурка и росписи на ней буквально таяли на глазах.

Под конец нам хочется вспомнить еще один факт из жизни экспедиции.

Однажды в Институт материальной культуры (на Дворцовую набережную, 18) пришла телеграмма: из Пенджикента сообщали — найдена скульптура! Этого было достаточно: в тот же день из Ленинграда вылетели самолетом Якубовский, Дьяконов и Костров, захватив с собой специального фотографа. Через день они уже на месте обсуждали новую вставшую перед ними задачу: как снять и переправить большой фрагмент тяжелой глиняной скульптуры, украшавшей некогда жилище знатного согдийца.

Мы рассказали об этом потому, что хотелось еще раз поделиться с читателем чувством безграничного уважения к ученым, которым ничто — ни бытовые дела, ни возраст, ни состояние здоровья — не мешает в любой момент сорваться с места и мчаться тысячи километров, если этого требует дело.

«И видел я в деснице у сидящего на престоле книгу... запечатанную семью печатями... И никто не мог... раскрыть ее».

Апокалипсис

СЛОВО И ТО, ЧТО ЗА НИМ СТОИТ

Встречая в живой человеческой речи привычное выражение «за семью печатями», мы отлично понимаем, что оно значит: «за семью печатями», то есть «под покровом непреодолимой тайны». И только лингвисты, эти археологи языка, способны начать раскопки, доискиваясь, откуда пошло, как могло появиться подобное словосочетание.

«Печати» и у них не вызывают сомнений. С древнейших времен они числились надежнейшими хранителями секретов, самыми верными свидетелями того, что доверенная им тайна, большая она или маленькая, глубокая или несущественная, никем не будет потревожена. Печати существовали на заре цивилизации: в руинах Мохенджо-Даро на берегах Инда на рубеже между вторым и третьим тысячелетием до нашей эры встречаются их загадочные оттиски, испещренные невнятными знаками. Мы находим древние печати в развалинах ассирийских и вавилонских городов. Их отпечатки на дверях гробниц и сокровищниц царей останавливают археологов у порога подземелий Египта. В виде великолепных гемм — резных изделий из драгоценного камня — оставил их нам греко-римский мир. Книга за печатями — это просто тайная книга. Но почему же именно за семью?

При раскопках в Парфиене, в тех местах, где сейчас находится Туркменская ССР, печати и их оттиски попадаются нередко. О них написал целую работу известный археолог М.Е. Массон.

Археологи не удивляются и тогда, когда вместе со следами древнего шнура появляются из земли, висящие на нем, не одна и не две, а три, четыре и больше глиняных лепешечек с оттиснутыми на них знаками. Это не вызывает недоумения — сокровища опечатывались. Печать не может предупредить злодеяния, но она способна сообщить о нем. Естественно, что чем ценнее было охраняемое, тем меньше доверяли сторожам. Для охраны пустяка довольно одного сторожа — пусть наложит свою собственную печать, пусть снимает и восстанавливает ее, когда найдет нужным, на то он и поставлен здесь. Но богатый клад или особо важную тайну рискованно отдать в руки одному лицу. Правильнее устроить так, чтобы проникнуть в заповедное место можно было лишь нескольким людям сразу. Самый честный человек может поддаться соблазну, но трое или четверо жуликов будут ревниво следить друг за дружкой. Из пяти грешников составить одного праведника — вот поистине остроумная мысль!

К такому способу прибегали всегда. Четки из нескольких печатей на шнурах дошли до нас от глубокой древности. Нумизматы знают найденный в Киеве средневековый клад: он уцелел только потому, что доступ к нему могли получить лишь несколько монахов вместе. Да и сегодня проникнуть в подвалы, хранящие золотой запас какого-нибудь государства, может лишь целая комиссия, каждый член которой имеет свой особенный ключ от дверей: замок открывают только все ключи вместе.

Одним словом, в этом нет ничего невероятного. Но откуда все же взялось число семь?

Нашим предкам все вообще числа представлялись таинственными и волшебными, а некоторые из них обладали, по их мнению, этими качествами в особой степени. То дюжина — двенадцать, то сорок, то семь получали в глазах древних людей чудесные свойства. Человек видел порой и во внешнем мире загадочные семерки: семь цветов радуги, семь звезд Большой Медведицы, семь планет солнечной системы. «Это не случайно», — думал он и охотно вводил волшебное число в смутный мир своих размышлений и представлений.

«Семь раз примерь — один отрежь», «У семи нянек дитя без глазу», «Один с сошкой, семеро с ложкой», «Семеро одного не ждут» — сколько подобных пословиц и поговорок вы встречали! Так стоит ли удивляться, что именно семь печатей стали на долгие годы символом самой труднодоступной, самой непроницаемой тайны?

Рассказывают, что при раскопках под Ашхабадом из-под земли была однажды извлечена связка как раз из семи печатей. Именно из семи. В чем же тут дело? Случайность это или нет? Вероятно, нет. Очень возможно, что волшебное число и тут должно было сослужить службу в виде семи непреодолимых запретов.

«История, — сказал однажды Гёте, — вот книга за семью печатями!» Образ этот можно с таким же правом отнести к археологии. Подобно тому как для входа в тщательно запечатанный тайник требовалось когда-то наличие семи стражей с ключами и печатями, так при любых раскопках необходимо сотрудничество когда семи, а когда и семижды семи ученых разных специальностей.

ПАРФИЯ ВЕЛИКАЯ

Есть старинное выражение: «Пустить парфянскую стрелу»; оно значит — во время спора озадачить противника неожиданным и злым выпадом. Сочетание слов «парфянская стрела» («сагитта партика») родилось в древнем Риме.

Марк Лициний Красс, триумвир, с небывалой жестокостью подавивший восстание благородного Спартака, великий честолюбец и стяжатель, в награду за свои заслуги получил на пять лет в удел Сирию «с правом войны и мира». Сирия граничила с Парфией. Красс вознамерился повторить подвиг Александра Македонского: через Месопотамию прорваться в Индостан. Во времена Александровы, три века назад, в Месопотамии владычествовали персы; теперь их место заняли родственные персам парфяне. По словам современников, Красса тревожило одно: не достанется ли ему слишком легко победа над варварами, — в этом случае он не завоюет большой славы.

Опасения оказались преждевременными: при Каррах парфяне наголову разгромили закованные в медь легионы Красса. Сам он попал в плен и был убит врагами, а вернувшиеся домой счастливцы с ужасом рассказывали о смелом, коварном народе: «Парфянские конники непобедимы, — говорили они, — чуть что, пускаются наутек, а когда обманутый противник доверчиво начнет преследование, они на всем скаку, не оборачиваясь, пускают через плечи назад свои губительные стрелы...» Именно с этих времен, с I века до нашей эры, в латинском языке и утвердилось выражение «парфянская стрела».

Кто же такие были парфяне?

Загляните в исторические книги, написанные в начале нашего века. «Парфия, — прочтете вы там, — простиралась на восток от Евфрата до Арахозии и с севера на юг от Каспийского моря до Красного. Важнейшею областью ее была Парфиена, лежавшая на крайнем юге, с главным городом Гекатомпилем...»

Но если обратиться к современному историку, он вас огорошит.

— Интересуетесь Парфиеной? — спросит он. — Ну что ж! Скорый номер тридцать шесть с Казанского вокзала. Ходит ежедневно. Отправление в четырнадцать сорок, четыре тысячи семьсот километров, пять суток в пути, и вы — в парфянской столице.

Как так? Берег Красного моря, границы Аравийских пустынь, и пять суток? В чем дело?..

Дело в том, что на сегодняшних картах древнего мира Парфиена лежит совсем не там, где ее помещали в XIX веке. Южная окраина Кара-Кумов, хребты Копет-Дага, северные провинции Ирана — вот ее нынешняя территория. И главным городом ее наши ученые считают не загадочный Гекатомпиль (его доныне усердно, но тщетно ищут с воздуха американцы в Иране). Главный город древней Парфиены — Ниса, руины которой можно видеть между Ашхабадом, столицей Туркменской ССР, и пригородным курортом Фирюзой.

Чем же объяснить подобные перемены? Мир обязан ими работе советских археологов.

Говорят, школьники XIX века зубрили: «История мидян темна и непонятна». История ближайших соседей Мидии парфян не уступала в этом смысле мидийской.

Огромная страна, могучее государство, возникнув в середине III века до нашей эры, просуществовало только четыреста семьдесят шесть лет. Родившись после смелого восстания парфян против полугреческой-полуазиатской монархии Селевкидов, Парфия исчезла с лица земли в резуль-тате такого же восстания персов против нее самой.

Вся ее история — это лихорадка походов и войн, побед и поражений. Границы Парфии то безмерно расширяются, то как бы съеживаются. То в ее пределы включены и Армения, и Северная Индия, и Сирия вплоть до берегов Средиземного моря. То она умещается где-то далеко на таинственном Востоке. То молодая варварская держава смело грозит хозяину древнего мира, неколебимому Риму, дерзко посягая на его тяжелое первенство, то, спустя какой-то срок, от этой грозной силы не остается почти ничего: разноплеменные составные части царства откалываются, наспех сколоченное целое рассыпается. И вот уже легионы Италии чеканят шаг по берегам Аракса и Евфрата, грозя отмщением за поражение Красса.

И парадоксальная вещь: пока Парфия растет и крепнет при старших Аршакидах, она питается крохами со стола Эллады, два с лишним века оставаясь эллинизированной страной. Парфянские скульпторы послушно высекают из мрамора листья античного астрагала — аканта. Живописцы украшают эллинским меандром стены восточных дворцов. При дворах царей в далекой Азии ставятся греческие трагедии, и, выкопав сейчас из восточной земли чудесную статую, мы недоумеваем: кого она изображает — греческую ли Афродиту, или воинственную парфянскую принцессу Радогуну, прекрасную варварку?

А затем, когда Парфия начинает клониться к упадку, вдруг происходит запоздалый взрыв культурного самосознания. Эллинизму объявлена война, искусство приобретает самобытные черты. Греческие боги забываются, чуждые образы исчезают из памяти. Торжествует Заратустра, и на место Зевса приходит Агурамазда — отец мирового добра.

Просвещенным людям древнего Запада трудно было проникнуть в непонятную для них душу людей Востока. И они оставили нам по вопросу о Парфии и парфянах лишь разрозненные отрывки сочинений, где тонкие наблюдения и ясные сведения перемешаны с небылицами и самым фантастическим вымыслом.

Все это верно. Но где же то слово, которое, конечно, сказали, не могли не сказать о себе сами парфяне? Разумеется, оно было ими сказано, но до нас не долетело. Как парфянин Аршак в 250 году до нашей эры впервые потряс одряхлевшее государство Селевкидов, так спустя четыреста семьдесят шесть лет перс Ардашир опрокинул царство наследников Аршака. Аршакидов сменили Сассаниды, Парфию — новая Персия. Завоеватели сделали все, что могли, чтобы в течение нескольких веков вытравить из памяти народов даже самое имя — Парфия. Они заменили его словом «Хорасан», что значит Восток. Все, что говорилось о парфянской культуре, все, что звучало на парфянском языке, все, что напоминало о былой самостоятельности Парфии, было постепенно стерто резинкой забвения.

Надо отдать справедливость, персы сассанидских времен еще не научились огнем сжигать прошлое народов, превращать в гигантские костры великие библиотеки, разбивать на черепки произведения искусства; все это внесли в человеческую историю завоеватели позднейших времен. Но иными путями персы достигли своего: почти ничего из парфянских архивов не сохранилось в наземном мире. До самого последнего времени наши ученые должны были черпать сведения о Парфии только из греко-римских, далеко не полных и ненадежных источников.

Сама Парфия молчала о себе, а если говорила, то так скудно и мало, что на этих ее «речах» нельзя было построить никаких выводов. Великой научной сенсацией явилась находка во время первой мировой войны в Курдистане, возле деревушки Авроман, кувшина с древними документами, написанными на коже. Однако большая часть этих хартий не дошла до ученых: из тех же трех, которые попали им в руки, по-парфянски была написана только одна — купчая крепость, запродажная на землю, — да и в ней из двадцати трех парфянских слов пятнадцать оказались именами собственными. Что же до всех других записей-находок, то они либо были сильно изменены переписчиками-персами, либо относились к гораздо более поздним временам. «Легенды» монет, например, не позволили даже составить полный парфянский алфавит. Чем же оперировать историку? Положение казалось безвыходным, и луч надежды забрезжил лишь после того, как советские археологи начали серьезно, упорно, непрерывно работать в Нисе.

МЕСТО, УДОБНОЕ ДЛЯ ОСЕДЛОЙ ЖИЗНИ

Слово Ниса по-парфянски, наверно, звучало, как Ниша, в Нису его превратили греки. Это естественно: они же, подчиняясь законам своего языка, сделали Иисуса из древнееврейского имени Иешу, превратили в Семирамиду ассириянку Шамурамат, в благозвучного Ксеркса варвара Кхшеархше.

В языках иранского происхождения, родственных парфянскому, Ниса должно было означать нечто вроде «места, удобного для перехода кочевников к оседлому образу жизни», — места, которое сама природа как бы приспособила для человеческого поселения.

По-видимому, именно таким местом оказалась та площадь в недалеких окрестностях нынешнего Ашхабада, на которой открыты развалины парфянской столицы: человек упорно жил здесь за тысячи лет до парфян и продолжал жить века и века после того, как перестала звучать парфянская речь. Археологи вскрыли тут целый ряд поселений, начиная со времен неолита и кончая средневековьем, целую лестницу насыщенных остатками прошлого культурных слоев. Но среди всех этих поселений нас интересуют сейчас два — Старая Ниса и Новая Ниса. Оба эти городища принадлежали Парфии.

У самого подножия Копет-Дага, обрывающегося на север отвесной стеной, среди всхолмленной глинистой пустыни, кое-где поросшей полынью и верблюжьей колючкой, вот уже больше десяти лет ведет планомерные ежегодные раскопки ЮТАКЭ — Южно-Туркменская археологическая комплексная экспедиция.

Старая туркменская земля, уступая упорству археологов, все полнее открывает в своих недрах два древних поселения. Одно из них, большое, раскинулось примерно на восемнадцати гектарах пустыни; здесь когда-то стоял гордый город, обнесенный шестикилометровой стеной, с многочисленными жилыми домами и общественными зданиями, с правильно налаженным водоснабжением, с той жизнью, которая во множестве оставляет после себя бережно подбираемые теперь вещественные следы — обломки утвари и посуды, все утерянное, выброшенное и словно в трясину ушедшее за долгие века в землю. Это Новая Ниса — Тэзэ Нусой по-туркменски.

К юго-востоку от Новой Нисы вне ее древних стен лежит другой археологический памятник — Койнэ Нусой, или Старая Ниса.

Откуда эти названия? Они отражают историю обоих древних городов. Старая Ниса погибла в III веке нашей эры; с тех пор это только оплывший пологий холм. Новая же Ниса существовала вплоть до XVIII века; современники Петра I и Екатерины II еще знали ее живым поселением. Понятно, что имя «Новой» досталось ей.

Старая Ниса своеобразней своей соседки. Здесь никогда не было людного города — шумных улиц, крикливых базаров, мастерских. Здесь, тесно огороженный высокими стенами, красовался толстостенный приземистый дворец Аршакидов, а вокруг него сооружения фамильного «курука», заповедника этой царственной семьи, с таинственными храмами, высокими башнями, мрачноватыми складами и архивами. Здесь было царство богов земных и небесных; его остатки дошли до нас. Если Новая Ниса радует ученых ценными бытовыми находками, Ниса Старая позволяет детально изучить парфянскую архитектуру. Но ни в том, ни в другом городище не встречалось до поры до времени ничего похожего на письменные документы: ни папирусов, ни пергаментов, ни глиняных плиток, подобных ассиро-вавилонским. Их и не ждали — историки привыкли к мысли, что никаких документов от парфянского времени до нас не дошло, как не сохранились они от мидян, фригийцев и многих других народов древности.

Необыкновенное, сенсационное открытие, как это часто бывает, свалилось как снег на голову.

ОСТРАКОНЫ ЗАГОВОРИЛИ

Надо сказать, в то время, к огорчению археологов, копали в Новой Нисе не одни они. Жирный перегной развалин, образовавшийся. за много веков разложения разных отбросов, издавна заменяет в Средней Азии другие виды удобрений. На поля вывозят и его и превращенную в порошок пахсу — глину давних построек, когда-то смешанную с соломенной резкой, а то и с кизяком. Легко себе представить, с каким чувством взирает археолог на невосстановимые уже культурные слои городищ, переворошенные заступами и кетменями, на осыпи, путающие все научные расчеты!

В сентябре 1948 года в южной части цитадели имелся такой «карьер» для выемки земли-удобрения. И случилось то, что было бы совершенно невозможно полвека назад: колхозница-туркменка по собственному почину принесла одной из научных сотрудниц ЮТАКЭ найденный ею на поверхности земли небольшой четырехугольный черепок, кусок хорошо обожженного древнего хума — сосуда для вина. Он ничем бы не отличался от множества других таких же черепков, если бы на его покрытой светло-кремовым «ангобом» (обмазкой) поверхности не были когда-то и кем-то нанесены черной краской поразившие любознательную женщину странные значки — письмена.

Археолог Левина, первой увидевшая находку, немедленно передала ее начальнику отряда, опытной ученой М.И. Вязьмитиной. В тот же миг по отряду пробежал волнующий слух: найден остракон, — глиняный черепок с типичной арамейской надписью! С арамейской!.. Те немногочисленные парфянские документы, которые дошли до нас, бывали исполнены чаще всего именно арамейским письмом!

Мария Ивановна Вязьмитина бросилась к месту находки. Она разузнала все, точно определила место, где лежал черепок, за участком установили строгий надзор. И начались поиски: весь отряд бродил по заветному месту, уставив глаза в землю. Каждому мерещился второй остракон, третий, сотый... Увы! Черепков хватало, но все они были безгласными: обычные черепки, недостойные звания остраконов.

Неспециалисту нелегко представить себе, в какое волнение привело археологов появление этого единственного свидетеля давно прошедших времен, обладающего, по-видимому, собственным голосом, умеющего говорить.

Лишь семнадцать дней спустя появились следующие глиняные драгоценности. Год спустя число их достигало семи.

Через пять лет уже не в Новой, а в Старой Нисе был найден целый глиняный архив остраконов, но это торжество пришло позднее, а тогда, в конце сороковых годов, еще никто не знал, последуют ли за первыми дальнейшие находки. Нельзя было терять времени, следовало немедленно приступить к расшифровке найденных документов или их частей. Но как?

Из книг, посвященных разгадыванию древних письмен, всем нам известны имена героев и подвижников науки: Шамполиона, посвятившего свою молодость тайнам египетских иероглифов, гениального разгадывателя ребусов Гротефенда, ломавшего голову в тихом Геттингене над рисунками персидских письмен, наконец имя нашего современника, высокого рыжеволосого чеха Беджиха Грозного, который первым научился читать по-хеттски.

Был еще пронырливый и нечистый на руку, но упорный и талантливый английский шпион на Востоке — Раулинсон, вырвавший у бехистунских скал секрет вавилонской письменности, были и другие. Нас всегда поражало, что все они вели свои работы в одиночку. И, пожалуй, в деле прочтения парфянских остраконов самым поучительным является наш, новый, советский метод подхода к таким задачам.

«Ум — хорошо, два — лучше». То, что требует десятков лет одинокого труда, может быть сделано несравненно быстрее совокупными усилиями нескольких человек. Коллективный труд — вот знамение нашей Советской страны и ее науки. Коллективными усилиями были раскрыты и загадки первых остраконов Нисы.

ПОДПИСЬ МАРУБАРА

Книга о том, как были прочитаны надписи на первых семи остраконах, невелика — в ней всего шестьдесят пять страничек. Однако написана она тремя высококвалифицированными учеными: специалистом по семитским языкам И.М. Дьяконовым, знатоком языков Ирана В. Лифшицем и М.М. Дьяконовым — историком и археологом. Оказывается, вырыть из-под земли древний документ — это полдела, надо, вникнув уже в его собственные неразборчивые строчки, сначала просто слово за словом правильно перевести текст, а затем докопаться и до его подлинного смысла: это ведь не всегда одно и то же.

С первого взгляда ученым стало ясно: действительно, перед ними древнеарамейское письмо. Разбирать его по-шамполионовски, выясняя значение каждого знака, не было надобности; это сделано уже давно, и в мире немало людей, свободно читающих по-арамейски: скопируй поточней строку за строкой и читай...

А на каком языке?

В древности очень многие народы на Востоке пользовались семитическим арамейским языком как международным: на нем говорили армяне с ассирийцами, персы с мидянами, вавилоняне с египтянами. Некогда он был официальным языком древнеперсидского государства. Но беда в том, что еще шире распространялась арамейская письменность. Были народы, которые говорили на своем собственном языке, а писали по-арамейски, этими чужими, но удобными значками. Арамейское письмо было проще, чем многие другие. Но именно поэтому текст, написанный арамейским письмом, не всегда одинаково легко читается: знаки могут быть знакомыми, но слагаются они в какие-то совершенно неведомые слова.

Остраконы найдены в Нисе; Ниса была главным городом Парфиены; жители Парфиены, вероятнее всего, говорили по-парфянски, а парфянский язык был, насколько мы знаем, индо-европейским языком, одним из иранских. Можно было заранее думать, что надписи на черепках сделаны арамейскими (семитическими) письменами, но на парфянском языке. Становится понятным, почему прочесть черепки должны были именно двое ученых — семитолог и иранист: семитолог сможет разобраться в начертаниях, иранист потребуется при толковании парфянских (то есть иранских) слов и предложений.

Понять же не только слова, но и то, что стоит за ними, по-настоящему истолковать содержание текста сможет, пожалуй, только историк, хорошо знающий прошлое Парфии и ее соседей. А так как все, что относится к истории Парфии и особенно Парфиены, этого ядра и основы царства Аршакидов, довольно туманно, — историку не обойтись без помощи археолога.

Так сложилась группа, которой удалось успешно начать нелегкое дело расшифровки найденных в Нисе семи остраконов. Филологи и историки дали наиболее вероятный перевод текста, археолог во многом прояснил его смысл. Мы теперь знаем, что это удалось сделать, но тогда, в начале работы, все представлялось очень сомнительным.

Прежде всего: надписи на черепках, пролежавшие в земле больше двух тысячелетий, плохо видны, неясны. Здесь не хватает половины знака, там отсутствует большой кусок целой строки. Ученый недавнего прошлого опустил бы руки перед такими трудностями, современные ученые смело сражаются с ними.

Глиняная плитка фотографируется: фотоаппарат способен заметить те стертые штрихи, которых не видит глаз. Проступают уничтоженные века назад знаки, намечаются очертания давно утраченных строк. Если нужно, на помощь призывают и рентген и химию: малейшая новая деталь может разъяснить многое.

И вот, предположив, что лежащий перед ними, еще непонятный, текст — парфянский, исследователи начали читать его именно по-парфянски. Легко ли было это? Нет, не легко, потому что отношения между парфянским языком и арамейской письменностью куда сложнее, чем это можно показать в короткой статье.

Вот остракон № 1, — треугольный кусок обожженной глины, на котором проступает около десятка коротких строк. Что означают они? Значки слагаются в такие предложения:

Можно ли сразу сказать, что это значит? По ряду причин нельзя. Во-первых, не все знаки прочитаны наверняка. Возьмите слово, которое выглядит как M’R/D/WBR/K. Два знака в нем сомнительны: на втором месте стоит либо R, либо D; на последнем не то R, не то К. А это существенно? Конечно. Слово благодаря этому можно прочесть и понять или как «марубар», тогда оно будет значить что-то вроде «счетовод», или как «марубаг», что означает «господин счетов», так сказать «главбух». Если же вторая буква не «р», а «д», — читать придется «мадубар». Но «мадубар» уже совсем не счетовод; «мадубар» — виночерпий. Остановиться на одном из этих разночтений было нелегко. Мало того, ученые не были уверены, написано ли именно «марубар»; неизвестно было, имелось ли в парфянском языке такое слово: ведь доныне его еще нигде и никогда не встречали. Правда, «мар» в иранских языках может означать «счет», а «бар» значит «вести» или, скорее, «нести». Легко предположить возможность существования двойного слова «счетнесущий» — «счетовод», но было ли оно на самом деле, и его ли написал тут древний писец? Установить это можно только из смысла всего текста, а смысл этот можно выяснить, лишь понимая отдельные слова. Получается то, что называют порочным кругом — circulus vitiosus.

Сомнительные знаки — не единственная трудность. Вот как будто ясно читаются слова «мин» и «карма». Первое — арамейский предлог, означающий «из», второе — «виноградник». Но вся беда в том, что хотя оба эти слова написаны по-арамейски, читать их надо по-парфянски: не «мин карма», а «хач разэ». Значение то же самое — «из виноградника», но язык совсем другой. Как можно догадаться об этом? По окончанию следующего слова — «абашбарэ». Это определение при слове «виноградник». Оно согласовано с ним и окан-чивается на «э». В то же время по-арамейски оно ничего не значит. Очевидно, все предложение парфянское; не «мин карма», а «хач разэ абашбарэ»: «из виноградника податного».

Вспомним при этом, что мы имеем дело с семитской письменностью; в ней почти не обозначены гласные звуки. Слово «карма» выглядит как «крм», слово «марубар» как «мрбр». Попробуйте разгадывать цепочки таких ребусов, и вы поймете, какой это огромный труд.

Труд этот, если говорить о семи остраконах 1948—1949 годов, был доведен до конца. Вот какой вид приняла после этого неясная надпись, взятая нами в виде примера:

«пат ХВТХ им хач разэ абашбарэ хэ НКБКН фханд хумб... 1 ХНЛТ ави сард 134[31] абурт РОШТАН марубар (или «марубаг», или «мадубар»).

Это можно перевести так:

«По расписке (?) этой из виноградника податного, который НКБКН называемый, сосудов... 1 взнос на год 134, доставили (или «доставь») Роштан, счетовод (а может быть, главбух или виночерпий)».

Почему второе слово этой грамотки осталось нерасшифрованным и в переводе отмечено вопросом? Не зная парфянского языка, мы можем только догадываться о его значении («уведомление», «то, что показывают», «нечто предъявляемое»). Установить же, как оно звучало, бессильны. Авторам перевода кажется, что речь идет о расписке, но гарантии в этом они не дают.

Почему такой странный вид имеет слово НКБКН, название виноградника? Да именно потому, что арамейское письмо не передает гласных звуков. Похожие названия существовали: в других документах, скажем в «авроманских», упоминается «виноградник ДТБКН (Датбакан)», но кто знает, как произносились эти собственные имена и что они означали?

Не ясна форма сказуемого этой расписки: глагол можно прочесть и в прошедшем времени и в повелительном наклонении. Остается неясным, кто же расписался на ней — счетный ли работник, или заведующий винницей царя. И тем не менее общий смысл документа ясен. Это что-то вроде канцелярского «отпуска», талона от квитанции, которую важный марубар Роштан выдал сдавшим налог, — столько-то больших кувшинов вина. Талон был оставлен в архиве для проверки и отчета, а саму квитанцию увез к себе на свой НКБКН — кто? Не собственник виноградника: тогда в расписке было бы упомянуто его имя. Вернее всего, налог уплатила целая община земледельцев; недаром в рас-писке употреблена безличная форма глагола.

Документ слишком краток, незначителен по содержанию, но внимательный глаз опытного историка может извлечь из него немало существенного. Вот стоит дата — 134 год[32]; известно, что парфяне знали два летосчисления: селевкидское и аршакидское. У селевкидов первым годом числился 311 до нашей эры, у аршакидов — 247. Разница составляет шестьдесят четыре года. Парфяне, думают ученые, наверное, предпочитали считать годы по-своему. Если это так, остракон написан Роштаном в 113 году до нашей эры. А что говорит по этому поводу археолог? Он не имеет возражений: по его данным, черепки могли быть превращены в своеобразные «квитанции» именно в это время, где-то между II и I веками до нашей эры. Археология во многом помогает ученым при чтении древних документов, но коль скоро это сделано, расшифрованная человеческая речь тотчас ставит перед археологом новые задачи.

Марубар Роштан принял в 134 году неизвестное (цифра испорчена) количество хумов вина. Марубар Вахуман (это имя в иранских языках означало Благомысленный) шесть лет спустя получил один хум вина из виноградника, КШШИ называемого (гласные и здесь пропущены), да шесть хумов из местности, ХТПК называемой. Видимо, хумы были не просто сосудами для перевозки, а еще и мерой емкости: в них исчислялся налог. Но тогда возникает вопрос: какова была их вместимость?

Могут ли на это ответить документы? Может быть, да, может быть, нет; найденные в 1948—1949 годах остраконы об этом молчали. Значит, бессильны были сказать что-либо и лингвисты. А археолог? Это дело другое. Он находит в старой земле Нисы самые различные сосуды; хумов для вина здесь множество: в иные входит двести с лишком литров жидкости, есть вдвое меньшие, есть всякие. Археолог тщательно измеряет их, сравнивает, вычисляет. Если хумы очень велики, что-то слишком высоким получается налог, — до пяти тонн вина с виноградника. Реальна ли такая цифра? Чтобы ответить на этот вопрос, надо дознаться, каким было виноградарство в этих местах при Аршакидах. И археолог идет за ответом к ботаникам и плодоводам, изучает виноград, который растет возле Нисы сегодня, и постепенно сам становится глубоким знатоком этой отрасли сельского хозяйства.

А историк? Больше чем кому-либо, ему важно уменье читать между строк. Перед ним восемь коротких квитанций; он должен суметь извлечь из них все, что только можно. И он это делает.

Сказано только одно слово «марубар», и этот марубар-счетовод назвал себя Михридатом или Вахуманом, а наука может сделать из этого далеко идущие выводы. То, что в Парфии были и такие чиновники, указывает на сложный и разветвленный аппарат. Марубары носили парфянские имена — это доказательство того, что чиновничество было местным и пополнялось самими парфянами, а не чужеземцами. Марубары были грамотны, а писали они хотя и арамейскими знаками, но по-парфянски. Пользуясь, где удобно, арамейскими словами взамен своих, они свободно употребляли, когда хотели, и сложенные из арамейских знаков чисто парфянские слова. Такая надобность возникала постоянно: жизнь то и дело наталкивала их на понятия, которых не знал и знать не мог язык чужого, далекого народа. Вот слово «абашбар» — податной, подлежащий обложению, — это характерное слово для иранских народов. Вот термин «наврашт» — он обозначает молодое вино. О чем он свидетельствует? О том, что виноделие в Парфии было развитым, стояло на крепких ногах и уже давно не нуждалось ни в иностранной терминологии, ни в чужеземном руководстве.

Итак, не может быть споров — находка семи кусочков обожженной глины уже стала важным явлением в науке. Громко заговорила не просто седая древность, но и Парфия, не только Парфия, но и ее сердце — Парфиена. И что же, заговорила и смолкла? Этим и ограничились находки остраконов? В том-то и дело, что нет.

И сегодня в тихих кабинетах тех музеев и институтов, где находятся на временном хранении остраконы Нисы, идет напряженная работа над ними. Их теперь уже не семь и не десять, их почти две тысячи. Каждый из них точно зарисован художником, сфотографирован, многие подвергнуты рентгенологическому исследованию. В недалеком будущем ожидается издание целого «корпуса» — большого свода описаний и переводов тех надписей, которые будут на них прочтены.

«Корпус» этот еще не вышел в свет, но кое-что о нем уже известно. Новые говорящие черепки по своему содержанию похожи на первые. Это целый архив довольно однообразных квитанций, расписок одного типа. Изредка попадаются плитки большого размера, на которых сохранились какие-то другие подсчеты древних завскладами. Их нелегко разгадать: колонки цифр читаются хорошо, а вот что именно подсчитывается — неясно. Вероятно, речь идет о каких-либо мерах объема или веса! Но любопытная деталь: итог, подбитый в древности, сплошь и рядом не совпадает с действительной суммой слагаемых. Вообще-то говоря, это вещь возможная: так получилось бы и у нас, если бы, сложив ряд величин, выраженных в килограммах, мы подвели бы итог в центнерах, тоннах или почему-либо в пудах. Тем не менее установить, что именно имели в виду марубары, мы пока не можем. Но ведь «пока» вовсе не означает «никогда».

Итак, документы очень однообразны. Стоит ли тогда заниматься ими? Конечно, стоит: в них, несомненно, будут встречаться и новые парфянские слова, и новые, еще неслыханные имена чиновников, и названия неведомых местностей.

Самое накопление их даст нам многое. Может быть, удастся узнать, кому подчинялись марубары. Может статься, мы получим возможность составить карту виноградников вокруг Нисы, точнее выяснить размеры этих угодий, установить окончательно, кому же они принадлежали. Все это существовало очень давно, в далеком прошлом. Это прошлое запечатано не семью — великим множеством таинственных печатей, но ученые, действуя в содружестве, помогая друг другу, наталкивая один другого на постановку и решение самых сложных задач, снимут в конце концов с истории Парфии все эти печати до единой.

Труд архитектора начинается с мечты. Мастер мечтает с карандашом в руках, и ход его творческой мысли можно проследить по этим еще неясным наброскам. Вот первый смутный намек на будущее творение: очертания высокого здания, что-то вроде колоннады, рождающаяся арка портала.

На следующем листке мысль уточняется. Появился и снова исчез купол, портик стал другим, колонны кажутся выше, стройнее. Художник пока еще не стеснен ничем, кроме тех образов, что возникают в его фантазии.

Последний эскиз. Он уже иллюминован акварелью. Видно ясно: задуман чудесный дом отдыха над лесным озером. Остается только ждать, когда эта мечта художника воплотится в жизнь.

Мы ждем, а для строителя наступает второй этап творчества: художник превращается в инженера. Материал, техника, экономика предъявляют свои требования. Начинаются бесконечные поправки, наступает пора вычислений, расчетов, цифр. Наконец место арифмометра занимают кронциркуль и рейсшина; на чистый лист ватмана ложатся строгие линии чертежа.

Проект готов. Но надо еще защитить его, доказать и красоту замысла и его целесообразность. И только тогда, когда это испытание пройдено, только там, на строительной площадке, возле котлована и лесов, архитектор с полным правом чувствует себя зодчим. Если же случится самое печальное: проект не утвердят, — ну, тогда мечта остается мечтой, а задуманное здание — «воздушным замком». Ужасная перспектива!

Казалось бы, так в архитектуре всегда. Но нет, оказывается, есть архитекторы совсем особые: их труд развертывается в обратном порядке. В начале — никаких грез: сразу же кропотливое изучение материала, бесконечные расчеты, выкладки, проверки и поправки. Потом работа воображения, эскизы, наброски и, наконец, завершенный образ всего здания.

Проект? Нет, это не проект. Строить никто ничего не собирается. Мало того: ни в мечтах, ни в расчетах, ни во всей своей упорной работе художник не думает о строительстве. Не думают об этом и те строгие судьи, которые принимают результат его работы — картину, чертеж, — которые высоко оценивают и награждают художника. Каменщики никогда не начнут возводить эти стены, живописцы не станут расписывать их, скульптор не поставит здесь статуй.

Здание не будет построено. Почему? Потому что оно уже было построено пятьсот, тысячу, три тысячи лет назад. Время оставило от него руину, и задача архитекторов — по ничтожным следам, по кускам кирпичной кладки, по фрагментам выкопанных из земли украшений угадать, каким был когда-то этот величавый дворец.

Такой архитектор — соратник и друг археолога. Он сделает свое дело, а археологи и историки, основываясь на его работе, будут судить о жизни и деятельности владельцев и строителей этих дворцов, крепостей, храмов. Искусство это называется искусством реконструкции.

Посмотрите на цветную вкладку: перед вами реконструкция дворцового зала Старой Нисы. А ведь на месте его раскопок из земли торчат только гигантские каменные обрубки — остатки древних колонн. Так выглядит сейчас то, что две тысячи лет назад было пышным аудиенц-залом парфянских царей, местом, где они принимали посланцев покоренных стран, где, может быть, собирался совет сородичей, совет магов.

Прежде чем реконструкция стала возможной, здесь, на городище Старой Нисы, несколько лет работала экспедиция профессора Массона. Архитектор должен был изо дня в день наблюдать, как появлялись из земли остатки здания, как и где лежат мельчайшие детали руин, какая между ними связь. Да, если такой архитектор хочет работать по-настоящему, он должен стать археологом.

Галина Анатольевна Пугаченкова, архитектор по образованию и призванию, своей специальностью сделала не строительство, а изучение архитектуры древнего Востока. Реконструкция квадратного зала парфянских царей выполнена ею по тем материалам, которые дали раскопки, но нужно было хорошо изучить памятники древневосточной архитектуры и более новых времен, вплоть до наших дней, чтобы разобраться в этих древних руинах.

Вернемся на минуту к изображению зала, сравним его еще раз с руинами. Легко ли поверить, что все действительно так и было? Неужели это не фантазия? Ведь тут мы не видим ничего, кроме остатков колонн. Архитектор воспроизвел их странную четырехлопастную форму. Но как узнал он хотя бы высоту колонн, а значит, и всего зала?

— Ну, это как раз несложно, — ответит нам архитектор. — Было бы еще проще, если бы речь шла об архитектуре Греции или Рима. Греки установили точные соотношения между поперечником и высотой колонны. Зная ее нижний диаметр и умножив его на восемь, вы получите высоту дорической колонны, на девять — ионийской, на десять — коринфской. С восточным зодчеством сложнее: его каноны не столь определенны; но все-таки известно, например, что в Персии при Ахеменидах высота колонн иной раз была в тринадцать раз больше их нижнего диаметра. Тот, кто изучает архитектуру Востока, выполнит и эту задачу. База колонн? Она-то как раз есть на этом снимке. Кстати, относительно странной четырехлопастной формы колонн: ни в Риме, ни в Греции таких колонн нет, и хотя во всей архитектуре зала чувствуется эллинистическое влияние, многое в ней совершенно своеобразно.

Вы спросите, как узнали, что стены зала были вот такого, пурпурно-красного цвета? И на это просто ответить: краска хорошо сохранилась на кусках штукатурки, найденных в земле; на некоторых из них видны даже остатки орнамента — типичного греческого меандра.

А статуи? Сохранились ли они в развалинах дворца? Как дознались, что они стояли не на полу, не на специальных постаментах, а высоко под потолком в стенных нишах?

Вот это уже сложнее. То, что ниши существовали, не вызывало сомнений. На полу были найдены куски сводов, а вверху кое-где сохранились в стенах и нижние части ниш. Так определились их форма и размер. А вот каково было назначение их, долгое время определить не удавалось. Решить этот вопрос стало можно лишь тогда, когда вплотную занялись статуями, с которыми тоже, кстати сказать, было немало хлопот.

Ведь, собственно говоря, трудно было даже назвать статуями те разрозненные куски раскрашенной глины, которые там и сям попадались на полу. По ним не только нельзя было узнать, кого они когда-то изображали, но и вообще сказать, что это такое. Позже нашли руку, ногу, часть торса. Некоторое время думали, что все эти куски — части одной фигуры, что была только одна статуя. И вдруг наткнулись на женскую фигуру, совершенно целую, только без головы.

Постепенно не осталось сомнений в том, что зал украшало множество статуй. Удивительным было одно — ни поблизости, ни поодаль не находили ни целых голов, ни их обломков. Что же это — статуи так и были безголовыми?

Пока историки размышляли над этой загадкой, архитектор занимался другим — решал вопрос, где же стояли эти крупные, больше человеческого роста, изваяния? Первые археологи, работавшие в Нисе еще в тридцатых годах, считали, что если были тут статуи, то они, конечно, располагались на особых цоколях. Это оказалось неверным.

Внимательно изучая расположение осколков на древнем глиняном полу, архитектор установил совершенно точно: статуи стояли в нишах наверху. Очень важно при этом было то, что с момента падения статуй осколков никто не касался.

Вы, вероятно, знаете, как существенно для следователя, чтобы ни одна рука не трогала ничего на месте происшествия. Архитектору в данном случае это так же необходимо. Бывает это важно и в других случаях.

В Русском музее в Ленинграде произошла однажды трагическая история. Туда пришел душевнобольной человек; он увидел майоликовую голову врубелевского «Демона» и был так потрясен безумным выражением его глаз, что сбросил скульптуру на пол, и она разбилась на сотни кусков. Однако голова «Демона» сейчас вновь стоит на своем месте в музее: искусный художник-реставратор собрал ее из мельчайших осколков.

Как удалось ему пригнать друг к другу лежавшие в беспорядке кусочки? А вот как. Доступ в зал был строго воспрещен, место, где лежали осколки, оцеплено веревочным барьером, сфотографировано.

Скульптор-реставратор долгое время только смотрел. Часами стоял он над разбитой скульптурой, пристально вглядываясь в картину разрушения. А затем взялся за работу и выполнил ее в совершенстве.

Здесь, в Старой Нисе, надо было не только собрать все, что осталось от статуй, но по расположению частей установить, откуда они упали. Это было сделано.

Но куда все же девались головы статуй?

Историкам многое известно об обычаях древних. Вернее всего, дело происходило так: когда-нибудь, уже в конце могущества Парфянской державы, когда крепости Парфиены перестали быть неприступными, враги ворвались во дворец и набросились на статуи. Свирепые воины тех времен понимали, конечно, что перед ними изображения парфянских богов или обожествленных предков царей. Недостаточно было разбить и уничтожить их, надо было поступить с изваяниями так, как поступали с живым врагом — обезглавить их, надо было надругаться над вражеской святыней, опозорить вражеских царей. Вернее всего, победители унесли головы с собой как трофей, чтобы, сложив их к ногам военачальника, получить заслуженную награду. Возможно, что некоторые статуи были сброшены на пол, но во всяком случае не все. Выяснилось, что многие из них упали во время какого-то давнего землетрясения, конечно, уже тогда, когда дворец был заброшен и необитаем.

Как это узнали? Путем интересного умозаключения.

Дело в том, что при раскопках в квадратном зале обнаружен не один глиняный пол, а целых пять, один на другом — пять ремонтов, пять этапов в жизни здания. Осколки статуй найдены на одном из нижних полов, а также и на самом верхнем. После нашествий здание еще ремонтировалось, а в момент большого землетрясения в нем уже никто не жил.

Пурпурные стены, строгие лики статуй в высоко поднятых нишах, причудливые колонны и своеобразный потолок из перекрещивающихся балок, сквозь единственное центральное окно которого падает вниз целый сноп горячего южного солнечного света. Мы поняли, откуда архитектор взял эти статуи, эти ниши, эти колонны. Но потолок? Как стало известно, что потолок был именно таким: ведь он-то не мог сохраниться в руинах дворца? Да, от него не осталось ничего, кроме древесной трухи, маленьких кусочков дерева, попадающихся изредка в земле. По ним ничего нельзя понять. И все-таки потолок не выдуман. Архитектор не напрасно изучал зодчество Востока от древности до наших дней. Такие деревянные перекрытия существуют в туркменских жилых домах и сегодня. Были они и в средние века, были и в седой древности. Их не могло не быть, потому что они лучше всего отвечают природным условиям сухого и жаркого юга. Это самый старый, но и самый удобный здесь вид потолка. Конечно, таким он был и в парфянском дворце.

Теперь еще один, последний вопрос. На реконструкции весь пол огромного зала устлан ковром; уж это-то, наверное, вымысел художника.

Нет, скажут нам, — ковер был! Конечно, никаких следов его не сохранилось в земле, но он все-таки существовал.

Тут ход мыслей архитектора был примерно таков. Все пять полов, вскрытые при раскопках, разные по цвету и по качеству работы, лишены каких бы то ни было украшений. Это просто глина с саманом, желтая или зеленоватая, обычная глина. Такой пол слишком прост для пышного зала, но именно такие полы делались испокон веков в этих местах; их только всегда чем-нибудь застилали — циновками, кошмой или ворсистым ковром; застилают и поныне. Естественно предположить, что и здесь было так же. Но реконструктор не может остановиться на одном предположении. И тут, как во многих случаях, ему приходят на помощь древние писатели. И у крупнейшего географа Греции Страбона и в сочинениях великого римлянина Плиния не раз упоминаются «прекрасные парфянские ковры». А если так, то где же им было и красоваться, как не в царских дворцах Парфиены? И с полным правом архитектор «застилает» пол аудиенц-зала великолепным парфянским ковром.

Картина, созданная точным знанием и творческим воображением, закончена. Словно прожектор выхватил из тьмы времен кусок могучего сооружения, самую сердцевину таинственного, во многом еще не разгаданного царского заповедника.

Теперь судите сами, интересны ли нам, нужны ли науке такие «воздушные замки»? Безусловно, нужны.

Осенью 1948 года на раскопках Старой Нисы работала группа в семь человек. Все семеро были так молоды, что не только сами друг друга звали просто по имени — Лена, Тамара, Саша (а то и Сашка), — но и рабочим не приходило в голову величать их по отчеству. С тех пор прошло больше восьми лет, все они теперь уже взрослые люди, всех давно уже зовут полными именами, а когда фамилии их упоминают в научных трудах, то прибавляют звания: кандидат наук, доцент, ассистент, научный сотрудник института или Академии наук Туркменской, Таджикской, Узбекской ССР. Все или почти все они и сами теперь пишут книги, статьи, читают лекции, делают доклады о своих открытиях. Но и в те времена, о которых идет речь, они были уже настоящими археологами и историками, влюбленными в свою науку.

Та, что звалась Леной, и тогда была ценным сотрудником экспедиции, с трехгодичным стажем работы в ЮТАКЭ. Ей, Елене Абрамовне Давидович, было двадцать пять лет, когда профессор Массон назначил ее начальником этой маленькой группы, а сыну профессора, студенту Вадиму, сотруднику группы, и того меньше.

Жили лагерем в селении Багир, в восемнадцати километрах от Ашхабада, у самого подножия горной цепи Копет-Даг. Жили не одни, а вместе с другой группой молодежи, копавшей Новую Нису.

Обосновались в здании старой мусульманской школы — медресе, и хотя ближе к октябрю ночи становились все холоднее и холоднее, спали во внутреннем дворике под открытым небом; таково было строгое предписание начальника экспедиции. Надо сказать, что дисциплина в ЮТАКЭ всегда была и остается жесткой, ее законы волей-неволей выполняются всеми.

Вдоль стен дворика тянулись решетки дверей, служивших и окнами маленьким кельям — худжам, где лет тридцать назад сидели, поджав под себя ноги, склонившись над низенькими столиками, будущие муллы. Не поднимая глаз от раскрытых перед ними огромных книг, юноши с утра до ночи бормотали мудреные арабские слова — зубрили суры корана.

Теперь в маленьких худжах были сложены вещи, а в дождливые ночи сюда перетаскивали и походные кровати со двора. Был только один работник экспедиции, который мог не подчиняться строгим правилам, царившим в ЮТАКЭ, и спать под крышей в любую погоду. Это был заведующий хозяйством лагеря, человек вполне солидный и ответственный: он и ночью не расставался с подотчетными богатствами.

В больших помещениях находились склад, столовая и два музея — Старой Нисы и Новой. Музеи были неравноценны: новонисийский пополнялся ежедневно, старонисийский в эту осень мог похвастаться только новыми образцами сырцового и обожженного кирпича.

И дело тут было не в недостатке рвения у копателей Старой Нисы.

Молодежь, очевидно, подобралась надежная, если строгий и очень требовательный начальник, Михаил Евгеньевич Массон, доверил ей самостоятельную работу. Метод раскопок был хорошо усвоен его учениками. Сами точные, как на чертеже, линии раскопа говорили о том, что все продумано, выверено, никаких вольностей, никакого самоуправства быть не могло. Землю вынимали квадратами 2X2 метра, толщиной в 10 сантиметров. Расчистка велась так, что ни один черепок, ни одна глиняная печатка не должны были ускользнуть из рук.

Но в том-то и беда, что ускользать здесь было решительно нечему. Тут, в северном комплексе городища, ничего, кроме стен и остатков колонн, не находили. Кирпичи, конечно, не ускользали из рук; вот их и тащили в лагерный музей, на потеху более удачливым товарищам из Новой Нисы: у них там копать было гораздо веселее.

Само по себе это отсутствие в Старой Нисе находок было показательно, и настоящему ученому даже интересно. Дело в том, что таким образом постепенно выяснялось назначение этого мощного крепостного сооружения. В отличие от Новой Нисы, где люди жили и трудились, назначение Старой Нисы было иное. Здесь происходили пышные приемы, торжественные богослужения, здесь хранились громадные запасы вина и продовольствия для царского дворца и храмов. Людей тут жило немного, а значит, и остатков было мало. Разыскать это малое на такой большой территории очень трудно.

А где же сказочные богатства восточных деспотов, где сокровища храмов, драгоценности, скрытые в недрах парфянских дворцов? Разве всего этого не было в Старой Нисе? Было, конечно. Но вряд ли завоеватели, сокрушившие некогда эту твердыню, оставили на месте золотые и серебряные сосуды, драгоценное оружие и украшения: захват добычи всегда входил в задачу грабительских войн.

Все это прекрасно понимали и молодые ученые, но работа от этого не становилась веселее. Хоть бы какая-нибудь монетка с еле зримой «легендой»; хоть бы ржавый наконечник стрелы!.. И этого не было! Даже рабочие при-уныли.

Конечно, археологи работали добросовестно. Все шло строго по плану; разнообразие вносили только совсем особенные нарушители, которые путали порядок раскопок. Это были дикобразы. Они не только бегали повсюду, гремя своими черно-белыми иголками, но и рыли норы в самих древних помещениях. Кирпичной кладки не трогали — берегли свои иглы; таинственным образом, вслепую, они находили в земле дверные проемы и вкапывались в середину комнат, а там уже хозяйничали, как хотели, путая и перемешивая слои почвы. Мог лежать какой-нибудь колчан или керамический осколок тысячи лет на своем законном месте, и вдруг непрошеный труженик перемещал его, нарушая всю стратиграфию будущей находки, на метр вверх или вниз, из аршакидского слоя в сассанидский. Археологи утешались тем, что подбирали сброшенные дикобразами красивые иголки: ими удобно очищать от земли найденные предметы.

Было и еще одно развлечение: при раскопках наткнулись глубоко в земле на кладбище позднейшей поры: вмурованные в породу здесь залегали скелеты. Для историка это было ничуть не интересно, но студенты использовали скелеты для практики. Они окапывали их кругом вместе с целой глыбой земли и в свободное время тщательно препарировали на этих земляных столах, превращая угол раскопа в своеобразный анатомический театр, учась работать так, чтобы ни одна косточка не была сдвинута.

Итак, все шло спокойно, даже слишком спокойно в Ста рой Нисе. А соседи-соперники, новонисийцы, в это самое время нашли тот знаменитый первый остракон, о котором вы только что читали. Жить стало просто невозможно: все только и мечтали, что вдруг... Словом, о каком-нибудь «вдруг», которое даст материал для дипломов, диссертаций, которое иногда опрокидывает целые теории и во всяком случае делает археолога счастливым человеком.

И вот это «вдруг» случилось.

Однажды парнишка-рабочий, копавший в одной из четырехколонных комнат, дико закричал: «Дяденька! Идите сюда! Скорее!..» — все ринулись к нему. Теснясь и толкаясь, спустились в раскоп и воззрились на то место, куда указывал мальчуган. Из земли на них смотрела крохотная женская головка. Что это было? Терракотовая статуэтка? Очень интересно! Пусть таких много в Крыму и других местах, но здесь и она была желанной. Чтобы осторожно вынуть находку из земли, копнули рядом — еще головка! Копнули дальше — опять: мужская голова. Нет, это не статуэтка; похоже на фриз какой-то большой вещи и, пожалуй, не керамической, не глиняной.

Заложили контрольные раскопчики по пятнадцать сантиметров в обе стороны — выступила голова грифона; наконец обрисовалась форма рога. Перед ними был древний ритон, кубок, из каких в древности пили вино и совершали жертвенные возлияния.

Драгоценные ритоны эти делались из золота, серебра, слоновой кости. Кто-то наклонился и сильно подул, чтоб сдуть с головки землю. И внезапно маленькое лицо сдвинулось, а половина его исчезла, исчезла совсем, рассыпалась... Археологи замерли. Теперь они боялись дышать, боялись громко говорить. Перед ними было что-то невероятно хрупкое и, кажется, очень ценное. Слоновая кость?!

Да, в этот день в Старой Нисе был найден целый клад ритонов из слоновой кости, украшенных великолепной художественной резьбой. Они лежали на глубине двух метров и занимали пространство в пять метров. Один ряд? Два, три? Это было тогда еще неизвестно: много, во всяком случае.

Было отчего прийти в восторг. Подобного еще не приходилось откапывать. Но молодые археологи стояли молча, растерянные, подавленные. Сейчас, вспоминая этот день, они говорят: «Что мы испытали? Ужас! Ведь ни один из нас понятия не имел о том, как вынимать из земли древнюю слоновую кость, как закреплять ее, чтобы драгоценная находка не рассыпалась в прах».

Ритоны казались на первый взгляд целыми; форма сохранилась, потому что на протяжении веков вода намыла в них землю. Но приглядевшись, можно было увидеть множество трещин на кости — стоит тронуть, и ритоны распадутся на сотни кусков.

Однако не век же стоять так, надо было действовать. И началась лихорадка. Немедленно сообщить начальнику экспедиции в Ташкент — это раз; организовать ночные дежурства у ритонов — два; хранить тайну до ответа из Ташкента — три.

Срочно отрядили Сашу Ганялина в Ашхабад: «Добирайся, как хочешь... Лови автобус, грузовик, голосуй, цепляйся, но — скорей, скорей! Посылай «молнию»...» Тут же, не считаясь с расходами, составили телеграмму. Уж одни слова «немедленно» и «мирового значения» были бы достаточно убедительны, но «молния» вышла пространная: едва хватило собранных денег.

С этого момента ритоны ни на час не оставались без охраны. В первую ночь дежурило четверо, и все же было жутковато. Дело в том, что тайны не получилось; туркменский узун-кулак[33] — «длинное ухо» работает не хуже «молнии». Новость скоро стала известна далеко вокруг. Началось паломничество в медресе. Люди спрашивали: правда ли, что нашли золотого человека, в шесть раз больше настоящего? Эта легенда о большом человеке всплывает всякий раз, когда археологам удается найти что-нибудь интересное. Показать людям находку, чтобы страсти поулеглись, было невозможно: ритоны в то время уже были осторожно укрыты ватой и сверху присыпаны землей; никто их не смел касаться.

Дежурные брали с собой на вахту археологические топорики, на случай, если бы появились особенно пламенные ценители золотых статуй. Не очень приятно было и соседство скелетов, чинно лежавших на своих земляных столиках; днем они никого не смущали, но тут ночь все-таки...

Ответ из Ташкента пришел быстро. Начальник приказывал законсервировать находку до его приезда и сообщал, что из Москвы и Ленинграда вызваны специалисты-реставраторы. Все было дельно и обстоятельно, но ребятам казалось, что начальник не слишком поверил в «мировое значение». Казалось, что он должен был бы примчаться самолетом в тот же день.

Потянулись дни ожидания. Раскопки архитектурных остатков продолжались, хотя к кирпичам охладели окончательно. Так прошло шесть дней.

Вечером 6 октября на дежурство отправился студент Какаджан. Остальные, забравшись в спальные мешки, понемногу засыпали. Кто-то из девушек вознамерился было спать в худже, уверяя, что пойдет дождь, — не разрешили. Поворчав, девушка улеглась на дворе.

Этой ночью Вадиму Массону привиделся сон, будто не Какаджан, а он сам дежурит у ритонов. Все как наяву, только ночь светлее, чем следовало бы. Он сидит с топориком в руках и смотрит на стену раскопа. Вдруг стена качнулась, зашаталась и с грохотом обрушилась прямо на него. Вадим дернулся и открыл глаза. Тяжесть, еще во сне сковавшая его тело, не исчезла. Шум и грохот продолжался, а в руке он чувствовал сильную, совсем не призрачную боль. Не сразу он понял, что это уже не сон, Что он в лагере, на своей койке. Он не может пошевелиться, придавленный какой-то тяжестью. Творилось что-то невообразимое, страшное.

Это была ночь девятибалльного ашхабадского землетрясения 1948 года, когда огромной силы подземный толчок в несколько секунд разрушил большую часть города и погубил много людей.

Тот, кто пережил эту катастрофу, никогда не забудет крик людей в кромешной тьме безлунной южной ночи. Кричали от боли, от страха, оттого, что ничего еще не могли понять.

Стены медресе рухнули, но все, кто спал во дворе, остались живы. Многих засыпало землей, ушибло камнями, а Вадиму довольно сильно повредило палец. Но живы, живы, — это главное! Серьезно пострадал только завхоз, который, как всегда, спал в помещении: упавшей балкой ему сломало ногу. Вот когда ребята мысленно сказали спасибо не судьбе, а строгой дисциплине своей экспедиции.

В то время в селении Багир, где стоял лагерь археологов, не было еще электрического света. В лагере вечерами горели маленькие керосиновые лампы. Час назад одна из них мирно коптила на столе — кто-то писал возле нее, а вокруг летали, как самолеты, огромные ночные бабочки; теперь и коптилка и стол исчезли среди обломков. Пока одни выкарабкивались в полной темноте из заваленных глиной и камнями спальных мешков, другие раздобыли в уцелевшей келье лампу, зажгли. С великим трудом достали из мешков простыни-вкладыши и как могли оказали первую помощь стонущему завхозу.

Потом все сгрудились посреди дворика. Сидели, закутавшись в одеяла, и дрожали. Стыдиться этого не приходилось: дрожало и колебалось все, сотрясался сам Копет-Даг, и кто мог сказать, что случится через минуту? Землетрясение удручает все живое сильнее других стихийных катастроф.

Одна мысль была у всех в ту ночь: «А Какаджан в Старой Нисе? А ритоны? Неужели там все погибло?» Но нечего было и думать двигаться в городище во тьме, когда даже по двору трудно сделать несколько шагов. После первого, страшного, последовало еще несколько более слабых толчков; древняя земля Туркмении гудела и шаталась под ногами, как палуба корабля; идущего швыряло из стороны в сторону.

Но чуть стало светать, побежали на городище. Вещь удивительная — там не произошло ничего страшного. Только место находки ритонов слегка засыпало землей. А Какаджан? Студент Какаджан крепко спал. Его утомил ночной страх, и он заснул — так бывает!..

О том, какой ад был в Ашхабаде в ту ночь, еще никто из отряда не знал. Посмотрите на тектоническую карту: у Багира сила первого толчка равнялась семи баллам, в Ашхабаде — девяти. Два балла — громадная разница.

Только через несколько часов страшная картина стала ясна.

Археология, Ниса, Парфия — все отошло на задний план. Жизнь встала дыбом. Вместе со всеми, кто остался живым и невредимым, молодежь отряда бросилась спасать пострадавших.

Не знали в отряде и того, что в самое утро катастрофы Василий Николаевич Кононов, вызванный из Ленинграда реставратор, прибыл самолетом в Баку. Куда он летит? В Ашхабад? Да знает ли он, что там творится?! Самолеты везут туда только врачей, медикаменты и продовольствие; они уходят и не возвращаются в Баку: на них ложится огромная работа по эвакуации раненых в Ташкент и другие города. О ритонах, о реставрации, об археологических раскопках неловко было даже говорить. Слово «раскопки» звучало поминутно, но приобрело в эти дни совсем другой, трагический смысл. Через час реставратор уехал поездом в Ленинград.

В Ашхабад входили саперные части; строились временные жилища из обломков домов; помощь шла отовсюду, и люди понемногу успокаивались.

Как только наладилась связь, в Туркменскую академию наук пришла инструкция из Ташкента. Профессор Массон просил: «Если они ранены, — доставить в Ташкент; если убиты, — похоронить в Старой Нисе, чтобы потом поставить там общий памятник, если живы — беречь ритоны». Все были живы, и, значит, надо было беречь ритоны. А им действительно грозила гибель: начались дожди. Что делать? Конечно, прежде всего закрепить ветхую, сохраненную, но изъеденную землей слоновую кость. А как? Чем? Вспомнили о желатине — надо попробовать. Но где в тяжко израненном городе в первые дни после пережитого взять желатин? Начальники разных учреждений багровели, когда к ним обращались за такой ерундой: «Подумайте, им нужен желатин, чтобы клеить какие-то древние черепки!» Наконец сообразили сами: запасы желатина должны были быть в типографии. Да, очень хорошо, но типографию сровняло с землей, а ее склады погребены в развалинах. И вот юноши из Нисы приступили к раскопкам здания, которое было обитаемо неделю назад. Опытные искатели, они добрались до желатина, притащили его в Старую Нису и попытались самостоятельно спасать ритоны. Прежде всего нужно было попробовать очистить хоть один от земли. Чем? Любой инструмент оказывался слишком грубым. И вот тут-то пригодились иглы бесцеремонных зверюшек — дикобразов. Гибкие и мягкие иголки эти оказались самым подходящим инструментом. За этим занятием и застал их начальник, которому, наконец, удалось прорваться в Ашхабад.

К этому времени плановая работа была уже свернута, и начальник отправил людей по домам. У ритонов остались профессор М.Е. Массон, археолог Мершиев и двое молодых археологов, а вскоре приехали и реставраторы: Кононов из Ленинграда и Кирьянов из Москвы.

Началась выемка ритонов.

Прежде всего выяснилось, что нужен не желатин, а гипс. Найти его было нетрудно, но о каком-либо транспорте тогда не приходилось и думать. Доставка гипса в буквальном смысле слова легла на плечи самых молодых. А ведь нужно было не только тащить мешки с гипсом целый километр на плечах, но и уносить обратно в лагерь из Нисы тяжеленные гипсовые, насквозь сырые метровые блоки, внутри которых таилось вынутое из земли сокровище.

Работа шла таким образом. Прежде всего ритон осторожно окапывали на три четверти его объема, четвертая часть оставалась до поры до времени в земле. Затем эту освобожденную часть старательно чистили дикобразовыми иголками. Вычистив, покрывали слоем мокрой бумаги, потом заливали гипсом. При этом гипс для прочности делался на каркасе. После этого, опять-таки с великой осторожностью, ритон переворачивали и очищали другую сторону. Потом с двух сторон снимали часть гипса, чтобы загипсованной осталась ровно половина; и только после этого покрывали гипсом вторую половину. Обе половинки существовали самостоятельно, так что весь блок был разъемным и формой своей был похож на огромный боб. Его отправляли в Ашхабад и принимались готовить следующий.

Работа продолжалась около месяца. Все это время, как на грех, лил дождь. В такую погоду археологи обычно прекращают полевую работу: берегут не столько себя, сколько хрупкую добычу. Но тут дело иное: оставлять в разрыхленной земле ритоны было слишком рискованно. А их не два, не пять, а десятки. И сколько этих десятков там, внизу, неизвестно. Лежали они тесно, навалом, и окапывать их приходилось прямо со сверхъестественными предосторожностями. Наконец, когда в руках археологов оказалось больше тридцати штук, а конца им не предвиделось, работу прекратили. Яму залили гипсом, а драгоценные блоки перевезли в Ташкент, за исключением нескольких, увезенных в Москву и Ленинград реставраторами.

Часть дела была сделана. Но далеко не самая большая, не самая трудная. Теперь предстояло реставрировать ритоны. А это значит снять гипс, разобрать весь растрескавшийся за много веков кубок по кусочкам и снова собрать, вер-нув ему форму, восстановив резьбу.

В Ташкенте реставрацией ритонов занялся Мершиев, а потом, научившись у него, продолжали дело и два друга — Вадим Массон и Искандер Баишев.

Что это был за труд, можно себе представить, если знать, что осколочков слоновой кости было в каждом ритоне до девятисот штук! И все они до единого должны были найти свое место, а то, чего не хватало, что рассыпалось в пыль, заменялось мастикой. Важнее всего было сохранить резьбу, потому что именно она должна была рассказать историкам и искусствоведам новое о Парфии.

В 1949 году были вынуты из раскопа оставшиеся ритоны, а в 1950 году реставрация была закончена.

И тут наступил последний этап работы, который продолжается и до сего времени, — изучение. Рано еще говорить о том, что открыли ученым ритоны. Но кое-что сказать можно.

Было ясно, что лежали они в земле Старой Нисы, сваленные в кучу кем-то, для кого ни сама слоновая кость, ни художественная резьба не представляли интереса. Очевидно, это были грабители, которые, содрав украшающие ритоны золото, серебро и драгоценные камни, свалили кубки в одной из разграбленных комнат. Осталась лишь одна серебряная фигура какого-то фантастического существа — нижняя часть ритона. На фризах сохранились овалы, в которые обычно вправлялись драгоценные или полудрагоценные камни. Они исчезли, а стеклышки, вставленные то здесь, то там, остались.

Ритоны могли служить кубками для вина на парадных пиршествах. Но еще вернее — для жертвенных возлияний во время религиозных праздников. Кто их делал? Греки? Парфяне? Это пока неизвестно. На фризах изображены и греческие боги в туниках, и люди в одеждах из шкур. Можно рассмотреть целые картины культового содержания и бытовые сценки. Тут к жрецу подводят жертвенных животных, а стоящая рядом девушка играет на флейте; там два человека стоят и разговаривают, по-видимому, о житейских делах.

Нижняя часть ритона представляет собой то грифона, то женщину, то быка с человеческим лицом, то самую реальную лошадь. Есть даже один слон. И все это надо разгадать, всему найти объяснение, за всем увидеть мысли, чувства, интересы и мастеров-художников и тех, для кого делались эти прекрасные кубки.

Культура, быт, верования, идеология — все это во все века отражалось в искусстве народов.

А сорок восемь ритонов из Старой Нисы — это поистине произведение искусства.

А как же с удивительной находкой де Брейна, о которой мы упомянули в начале книги? Были ли слоны на Дону? Разгадала ли археология, достигнув зрелости, эту загадку своего детства?

Говорят, что во времена Бориса Годунова на одном из крутых мысов между оврагами в берегах Дона, южнее нынешнего города Воронежа, поселился человек по имени Константин. Теперь уже забылось, был ли он свирепым разбойником, суровым монахом или беглым холопом, которому московский воевода хуже государыни-пустыни, злее татарского Дикого Поля. Так или иначе, после его смерти тот мыс стали звать Костянтиновым яром.

Прошли годы. Память о человеке исчезла, а название места сохранилось: это бывает постоянно. «Острожек нарочито невелик», выстроенный возле яра, сохранил никому уже не понятное имя — Костенск. А когда и он запустел, деревушка, выросшая возле него, унаследовала это название: ее и поныне именуют Костенками. Впрочем, ничего нет туманней и сомнительней происхождения географических названий.

В самом конце XVII века в глухих придонских Костенках закипела жизнь. Царь Петр строил здесь азовскую флотилию. Тут-то через несколько лет и отыскал голландский художник де Брейн «слоновый зуб».

Де Брейн был любознателен и подвижен: в наши дни его назвали бы умелым репортером. Он записывал и зарисовывал в своих тетрадях: тут москвитянина в колпаке и в тулупе, там вид Воронежа, еще дальше — кисленькую ягоду «бруснитса, вид мелкой смородины», овощ «сяснок» или редкостное дерево «ассину». Он обо всем расспрашивал, всюду совал нос. Каждый может и сейчас познакомиться с его наблюдениями в солидном «томе», который спустя пятнадцать лет он издал в Голландии под характерным для того времени непомерно подробным заглавием:

«Путешествие

Корнелиуса де Брейна через

Московию в Персию и Ост-Индию.

Издание, обогащенное более чем 320 гравюрами, чрезвычайно любопытными,

изображающими наиболее прекрасные пейзажи этих стран,

их главнейшие города, различные одежды народов,

обитающих в сих дальних странах, животных, птиц,

рыб и необычайные растения, которые там имеются.

С присовокуплением древностей этих краев,

а особливо антиквитетов

Персепольского дворца,

который персами именуется Хельминар.

Все это рисовано на местах с натуры.

К сему добавлены путь, коим следовал господин Исбрантс, посол в Московии,

пересекая Россию и Татарию, дабы попасть в Китай,

а равно несколько заметок против господ Шардэна и Кемпфера вместе с письмом, полученным автором,

вместе с письмом, полученным автором,

Томы I и II

В Амстердаме.

У братьев Ветштейн.

1718.

«На сем месте, — значится на одной из страниц его записок, — мы, к великому недоумению нашему, обрели валяющиеся во множестве по земле слоновые зубы. Один из них я курьеза ради сберег у себя, не зная, впрочем, как объяснить их появление здесь. Правда, царь сказал нам, будто, по свидетельству неких историкусов, Александр Македонский, проходя вдоль сей реки, поднялся до маленького городка Костенска, что в восьми верстах отсюда. При македонском войске, по восточному обычаю, были слоны. Их-то бренные останки и обнаруживаются здесь доныне...»

Видимо, все же ответ Петра не вполне удовлетворил де Брейна. Но обратись он к местным жителям, он услышал бы еще более странные басни. «Ходит у нас под землею зверь-великан, — сказали бы ему, — водит за собою своих чадушек. Однажды добрался зверь до Дона-реки и захотел перевести свой выводок на ту сторону. Но Дон глубок, детушки могут потонуть.

Страшный Индрик-зверь уставил чудовищное рыло в реку для того, чтобы всю воду выпить, осушить дно. Да не рассчитал сил: брюхо его раздулось, страшилище лопнуло, а тяжкие кости его раскидало по пескам на донском берегу. От него и зубы».

Сказки этой не слыхал голландский художник, но через семьдесят лет после него в тех же местах путешествовал «для исследования трех царств естества» петербургский академик Самуил Готлиб Гмелин-младший. С немецкой тщательностью записал он небылицы о звере Индрике и специально задержался в Костенках, чтобы ознакомиться с таинственной братской могилой слонов: его недоумение было не меньшим, чем у де Брейна.

«Кто видел слоновый скелет, — озадаченно рассуждал пунктуальный Гмелин, — и находящиеся при Костенске кости похочет с ним сравнить, тот, нимало не сомневаясь, почтет их за настоящие останки от слонов: ибо кто станет против сего спорить, чтоб сходствующие во всем со слоновыми костями не были прежде самым делом слоновыми? Таким образом, в рассуждении вещи довольно известно, какого она свойства... Но остается показать, откуда взялись сии слоновые кости?»

Как могла «показать» это тогдашняя наука? Историю Земли и жизни на Земле она все еще укладывала в тесные рамки библейского мира. Было раз навсегда установлено: хочешь узнать, когда сотворен мир, прибавь к сегодняшней дате 5508 лет, ни более ни менее, отсчитай этот отрезок времени назад и попадешь как раз в первый день творения. Сегодня 1812 год? Значит, космос вышел из рук создателя «во единую от суббот» ровно 7 320 лет тому назад. Вышел целый и готовый, в божественном совершенстве, с растениями, что прозябают и сейчас, с животными, которым предназначено пастись в их тени, и с точно таким венцом творения человеком, какой и сегодня ломает голову над своим прошлым.

Рассуждения этой науки — вековой служанки теологии — были безукоризненно ясными. Будь мамонты сотворены богом, праотец Ной волей-неволей погрузил бы в ковчег по крайней мере четверку этих зверей, ежели они относились к «нечистым тварям», а то и все четырнадцать штук. Но тогда они жили бы и сейчас. А раз их нет теперь, не было их и до потопа. Попробуйте возразить!

Пытливые умы могли, как Давид, метать камешки в Голиафа мракобесия, он твердо стоял на ногах. В основанных Петром «Санкт-Петербургских ведомостях» еще в 1731 году безыменный автор горячо громил суеверов, считающих находимые в земле обработанные кремни за «громовые стрелы».

Мы уже видели: он великолепно понимал, что передним — древние орудия или оружие боя дальнего и ближнего. С гневным негодованием описывал он наивных консерваторов-ученых, смешных «физиков», продолжающих, вопреки здравому смыслу, держаться за народные сказки и мифологические объяснения, множа туманные легенды о происхождении пресловутых «чертовых пальцев». К сожалению, однако, он не мог отрицать, что подобных «физиков» вокруг него было еще очень много.

Прошло еще несколько десятков лет. Ломоносов заговорил о земных недрах, сокровищнице таких сведений о прошлом, которые не нуждаются в проверке библией. Радищев опубликовал замечательный труд о трех периодах развития человека — каменном, бронзовом и железном веках. Но об этом осмеливались думать, а тем более говорить только самые светлые умы науки и на Западе и у нас; да и фактов еще было недостаточно у них в руках.

В силу этих причин еще долго название «Костенки» в представлении наших ученых связывалось лишь с рассказом об удивительной усыпальнице громадных скелетов. Сначала их считали слоновыми, позднее, после знаменитой находки целой туши мамонта на севере Сибири, ошибка была исправлена. Но дальше этого исправления никто не шел.

РОВЕСНИК МАМОНТА

Середина XIX столетия — великий рубеж в истории науки: Лайель перестроил наново геологию, Дарвин — учение о жизни. Человечество как бы поднялось на высокую вершину, и необозримые горизонты открылись перед ним в пространстве и во времени. Вчера еще оно вело счет на мили и века, завтра будет считать миллиардами лет, сотнями световых годов и радиусами земной орбиты. Вчера мир человека ограничивался крошечной планеткой, на которой он воображал себя образом и подобием божества, и жалкими семью тысячелетиями. Сегодня он увидел вечность и бесконечность вселенной и за собой и впереди, стал первым из равных в нескончаемой эстафете живых существ. Перед ним встал вопрос: когда же среди этих бездн началось его собственное существование? Где его начало?

Еще в первой половине века ученые Буше де Перт и Лартэ отодвинули это начало далеко за библейский рубеж, в непривычную даль времени. В 1856 году заступ немецкого землекопа натыкается на черепную кость человека, жившего, может быть, за сотни тысяч лет до того, как богу вздумалось сотворить мир. Семь лет спустя Лайель выпускает свои «Геологические доказательства». Чернышевский со страстной убежденностью говорит о каменном веке. Мир прозрел; казалось бы, никому нет нужды вспоминать теперь нелепые даты — 7373, 7374 годы от «начала века».

Но это не так. Одни ищут истину, другие боятся и ненавидят ее. Правда мешает многим. Бесспорное оспаривается с яростным упорством; каждую вновь открытую дверь стараются, если не захлопнуть наглухо, то хоть задекорировать так, чтобы она не была видна. На факты биолога Дарвина, на железную логику отца геологии Лайеля, на стройные выводы палеонтолога Ковалевского обрушивается злоба ханжей, тупое зубоскальство профанов.

«Что я вижу, что я слышу, —

язвительно констатирует, наблюдая все это, А. К. Толстой, в эпиграмме на мракобеса-цензора Михаила Лонгинова, —

молвят овамо и семо: огорчает очень Мишу Чарлза Дарвина система».

Но таких огорченных «Миш», вельмож и отцов церкви, мракобесов и изуверов было много во всех концах света, и они сильны, на их стороне грубая сила, сила денег, сила косности. Мобилизовано все — от богословия до фальсифицированной науки. Чтобы противостоять этому бешеному напору, истине нужны новые факты, свежие находки. Официальная наука в лучшем случае отмалчивается. Правде приходится пробираться окольными путями, добывать настоящее знание чуть не украдкой.

В конце семидесятых годов Академия наук командирует в Костенки видного зоолога, а также археолога и этнографа Ивана Полякова. Мы не знаем теперь, какую миссию возлагали на Полякова его хозяева и начальники. Зато нам отлично известно, какую цель ставил перед собою он сам. Она была очень ясной и конкретной: найти следы деятельности человека в тех же слоях земли, в которых попадаются кости мамонта, доказать, что человек и первобытный северный слон были сверстниками, обитали на земле в одно время и, так сказать, видели друг друга.

Эти смелые расчеты Костенки оправдали.

Мир, в котором жил и действовал ученый Поляков, был, на наш взгляд, прекурьезным миром. Вот с важной, высокой целью прибывает в глушь представитель первого научного учреждения страны, лицо, облеченное в некотором роде чрезвычайными полномочиями. На его удостоверениях и рекомендациях темнеют печати с двуглавыми орлами; в заголовках его документов стоят громкие слова: «Императорская академия наук», «его высокопревосходительство тайный советник, академик такой-то»... Казалось бы, такого гостя должны на руках носить. Но не тут-то было!

Каждая пядь земли в этих забытых богом Костенках кому-нибудь да принадлежит. От хозяина участка — купца третьей гильдии, кулака, акцизного чиновника или мещанина без определенных занятий — зависит: позволить копать эту землю или нет. А кому это, спрашивается, нужно, чтобы на его усадьбу пришли какие-то сторонние люди и начали рыться в земле? Да притом — зачем? Добро бы искать клад, золото; так нет, — для науки. Знаем мы эту науку!.. Покопают, покопают, да и выкопают чуму или холеру. Кости им, видите ли, старые понадобились...

Ну, и конец. Наука может отступить: торжествует священная собственность.

Помогла счастливая случайность: археолог Поляков оказался тонким дипломатом, а местный псаломщик Мануйлов был великим любителем меда и пчел. Дьячку Мануйлову очень нужен был новый омшаник (погреб для ульев) и как раз в том углу его сада, где земля хранила в себе много каких-то костей.

Но омшаник стоит дорого...

И вот посланец Академии наук лукаво берет на себя роль подрядчика по земляным работам. Чудесно: он соорудит дьячку вожделенный сарай, если тот позволит вырыть в своем саду достаточно глубокую яму.

Рано утром 16 июня 1879 года заступы взрезали росистую еще землю в садочке хозяйственного дьячка Мануйлова, а к вечеру Поляков, взволнованный до предела, в великом возбуждении выбрался из только что отрытого небольшого котлована. На его дне он увидел то, что, по его словам, произвело на него «неизгладимо глубокое, потрясающее впечатление». Вся глина была переполнена костями мамонта и их обломками, а вперемежку с ними — да, да, именно вперемежку! — лежали кремневые орудия, бесспорно изготовленные рукой доисторического человека. Одни кости были просто расколоты, другие обожжены на очаге, обгорели в пламени костра... наконец в третьих засели осколочки кремня, может быть, отколовшиеся от камня при обработке этой кости.

Сомнений больше быть не могло. Много тысячелетий назад здесь, на холмах, над Доном, обитали люди-мамонтоеды. Ни на шаг не отставая от клыкастых стад, они неустанно преследовали их. Они жили мамонтами, питались ими. Не было пощады зверям от страшных гонителей. Шла смертельная битва дикой силы и только начавшего брезжить разума. И разум уже побеждал...

Из первых же своих раскопов — они теперь представляются нам такими жалкими — Поляков за несколько дней извлек кости по меньшей мере десяти мамонтов. Так, спрашивается, сколько же умерщвленных людьми колоссов покоится подо всеми окрестными холмами?

Произошло событие примечательное: острый ум и умелые руки ученого превратили любопытную и непонятную могилу слонов над воронежским ручьем Покровским в вещь куда более удивительную — в богатейший музей далекого прошлого человечества. Но этим было положено только начало.

КНИГА ДРЕВНЕГО БЫТИЯ

Иван Поляков развернул перед нами титульный лист удивительной книги прошлого — той, что сохранилась в воронежской земле. А затем ее захлопнули и не листали почти сорок лет. Почему? Как это ни странно, к концу XIX и началу XX века археология стала областью знания почти запретной. Так уж пошли дела в мире. В моду снова вошла библия; науку упорно тащили назад к ней. Хозяевам мира не требовалось что-либо менять в нем; овладев властью, они не собирались выпускать ее из рук. Они требовали научного обоснования очень простой мысли: все в мире было, остается и пребудет неизменным. Горько сказать, но многие ученые легко сдались перед этим требованием.

Были, конечно, честные исследователи, зоркие глаза, ясные умы. Может быть, их было даже большинство. Но от них остались нам лишь сетования и жалобы: лишенные средств, затравленные услужливыми шарлатанами, они не могли повести археологию вперед, и тем более там, где речь заходила о самом далеком прошлом.

Археология... Археологии бывают разные. Если ученый занимается неустанным сбором, бесконечной сортировкой древних посудин или кремневых осколков и не делает из всего этого никаких выводов, от него нет вреда, он безопасен. Если, роясь в земле, он добывает в ней только лишнее подтверждение давно известных истин, если его находки упорно твердят о том, что в Риме были цезари и рабы, в Египте — фараоны и рабы, в Ассирии — цари и рабы, это даже полезно: так было, так будет — известная мудрость властелинов. А вот если он спускается ниже, идет глубже, проникает в такое время, когда не было еще классового общества, дерзает подтверждать, будто все течет и меняется, будто одно общество может смениться другим, будто человек и на самом деле произошел от других животных — словом, если он обосновывает своей работой гибельные идеи революционеров науки, — это совсем другое. Запретить это! И запретили.

Понадобилась Октябрьская революция, чтобы хотя бы в нашей стране этот запрет был снят. Археология впервые получила право обнаруживать любые факты и делать из них все те выводы, которых требует наука. Никакой оглядки на древние сказки, ни малейшей уступки обветшалым теориям. Пусть в любом споре о прошлом древние вещи поднимаются из земли как самые нелицеприятные свидетели. Задача науки понять их рассказ, а не подделать, не приспособить его к каким-то идеям. А кроме того, археология получила и другое важное право: из полунауки-полузабавы самоотверженных чудаков она стала настоящей наукой, важной для всей страны, охраняющей памятники и исследующей их, уверенно расходующей на это большие, а порой огромные, но всегда необходимые средства.

Одним из важнейших памятников самого далекого прошлого в границах нашей Родины оказались Костенки.

АРХЕОЛОГИЯ В КОСТЕНКАХ

В Советском Союзе немало мест, где жил в свое время человек каменного века. Мы встречаем его стоянки и в гротах Крыма, и в ущельях Средней Азии, и над забайкальской Леной, и среди полей Смоленщины и Черниговщины. Но именно в Костенках сохранился один из самых интересных музеев древнейшей жизни.

Загляните сюда теперь. Приезжайте летом — везде на холмах возле знаменитого в науке Покровского лога вы, как всюду в наших колхозах, встретите трактористов, доярок, зоотехников. Но вот особенность: в летние месяцы тут встречается много людей, занятых совсем другими, неколхозными делами, людей нездешних, приезжих, хотя давно уже примелькавшихся местным жителям.

Это археологи. Вон там, севернее овражного мыса, заметна еще первая, поляковская разработка, она свято охраняется. Но теперь в специальных работах она числится под обозначением Костенки I. А рядом давно есть и Костенки II, левее, за строением, и Костенки XIV, на Марьиной горе, и Костенки XVI, в самой глубине извилистого лога на левом его берегу. Везде раскопки, всюду люди, всюду либо следы работ, либо сама работа.

За семьдесят пять лет тут возникла и выросла целая школа советских археологов, возглавляемая теперь П.П. Ефименко. Тут была разработана строго научная методика исследования палеолитических памятников.

Чем же привлекло ученых это место?

Тысячелетия и десятки тысячелетий назад последний язык последнего ледника тянулся с севера на юг к верховьям Дона. По тундре на его окраинах бродили огромные стада мамонтов. А вслед за ними, не отставая от них, двигались по дикому миру ватаги сильных высокорослых людей, легконогих, свирепых охотников, настойчивых, упорных, с крепкими мышцами и деятельным умом. Сегодня мы условно зовем их кроманьонцами, по имени той пещеры, где впервые были открыты кости этой расы.

Археологи знают — там, где находятся в земле останки мамонта, постоянно обнаруживаются следы кроманьонца. Там, где жил кроманьонец, присутствуют и кости древнего слона.

Человек выделывал из этих костей свой орудия и оружие, вытачивал из бивней мамонта таинственные фигурки, жег огромные челюсти и лопатки как дрова на своих кострах. Но главное — он питался этим зверем. Для людей той поры мамонт был такой же необходимой пищей, как для нас мясо коровы; скажем больше, — он был для них таким же хлебом насущным, как для китайца рис, для некоторых племен Америки маис или сорго. Кроманьонец жил мамонтовым мясом и двигался вместе со стадами мамонтов, пока не истребил их всех до последнего.

На берегах Дона, у нынешнего Воронежа, человек поселился в незапамятные времена и обитал здесь тысячелетие за тысячелетием: видно, место это было особенно выгодно для охоты. Во много ярусов слой за слоем нагромоздились поэтому тут пласты земли, хранящие в себе памятки его существования.

Человек поселился на холмах. Но ведь до последнего времени людей той эпохи звали «пещерными людьми», «троглодитами»: следы их жизни обнаруживали раньше всего и чаще всего в пещерах и гротах Западной Европы. Это понятно: на той ступени развития какое бы другое жилище могли избрать себе люди? Именно поэтому считалось, что в нашей стране мало надежды найти их останки: как на равнине, открытой всем ветрам, мог найти себе приют человек? Не следует ли предположить, что восток Европы в те времена был необитаем, что люди заселили его много позже?

Изучение Костенок и других таких же мест как ветром сдуло эти мудрствования. Нет, человек палеолита был куда более стоек и гибок в жизненной борьбе, чем о нем думали. Он научился жить там, где не было ни укромных гротов, ни надежных пещер. По голым тундрам будущей России он разбросал кротовые кучи приземистых и уродливых, но спасительных для него землянок. А вот мы не сразу научились обнаруживать следы его наземных поселений. Да, и надо прямо сказать, — это далеко не легкое дело.

Что такое «наземное поселение» кроманьонца? По укрепленным в земле огромным бивням, по разбросанным там и здесь остаткам кремневых орудий можно судить о многом, но поди узнай по ним, каким было оно, это обиталище предков! Его не восстановишь, если просто копать землю там, где опытный глаз археолога угадывает нужный объект. Но в том-то и дело, что археолог не просто копает. Осторожно слой за слоем срезает он землю на всем этом, угаданном им пространстве и по едва заметным признакам восстанавливает картину.

От древнего жилища не осталось ничего, просто-таки ничего. Но вот черное пятно пережженных в уголь костей — здесь пылал жаркий очаг. Вот другое пятно — бурой охры; без нее, кажется, не мог обходиться первобытный человек. Таинственный символ жизни и крови, она все время была нужна ему: охрой он раскрашивал свое тело, охрой засыпал труп, опущенный в могилу. Наверное, в этой части жилья совершались не ведомые нам обряды. И еще самое большое пятно — перегноя. Оно обрисовывает очертания постройки: сотни и сотни лет втаптывались в землю объедки диких трапез, всевозможные остатки тогдашней, не слишком опрятной и совсем уж не гигиеничной жизни. Внимательнейшим образом следя за границами всех этих пятен и пятнышек, изучая положение в земле каждой кости, вид и форму каждого кремневого осколка, археолог обрисовывает сначала всю землянку, потом устанавливает границы между различными ее отделами и, наконец, получает возможность сделать то, что недавно еще казалось немыслимым, — ответить на вопрос: какими же они были, жилища кроманьонцев, здесь, на берегах Дона.

Высокий мыс лежит между двумя оврагами. На его лысом горбу или на покатых склонах вырыты в земле неглубокие котлованы. Над ними поднимаются сооруженные из подручного материала, реже из жердей (которых мало вблизи ледника), чаще из мамонтовых клыков и костей (их всегда хватает) кровли землянок.

Иногда такая землянка одна; иногда несколько их сливаются вместе, образовав большое, до десятка метров в длину, полуподземное помещение. Это и есть искусственная пещера палеолита. Ее внутренность раскрывается перед археологом как бы в плане: здесь пылал очаг, вот в этом месте находилась «мастерская» — тут люди оббивали и обтачивали свои кремневые ножи, топоры, заостряли наконечники копий; в этот угол они сбрасывали золу; а в той «комнате» какой-нибудь специалист разукрашивал тела своих сородичей рыжей охрой.

Все истлевает, все рассыпается в прах, но уголь, зола и охра, погребенные в земле, переживают тысячелетия. Под толщей новых наслоений они спрессовываются, сжимаются, от них остаются только пятна, порой только цвет, окрасивший землю. И вот, ничего не добавляя, ничего не примысливая, археолог восстанавливает и внутренний и внешний вид сооружения, от которого не осталось решительно ничего. А ведь это не просто сооружение, это жилье человека, которое он сам себе построил, в котором он долго, так бесконечно долго жил.

Что может сказать о человеке больше и яснее, чем его жилище?!

ДРЕВНЕЙШАЯ ГЛИПТОТЕКА МИРА

В пещерах Западной Европы, в самых глубоких гротах, куда тысячелетиями не проникал любопытный и невежественный разрушитель прошлого — человек, хранятся изумительные произведения искусства. На стенах подземелий скупыми, необыкновенно выразительными штрихами изобразили здесь кроманьонцы хорошо знакомых им зверей той поры — гороподобного мамонта, стремительного, страшного носорога, ветвисторогого лося или бизона, тонущего в лохматой шерсти.

Поразительны энергия и сила выражения этих рисунков на камне, восхищает острота глаза и точная твердость руки охотников-рисовальщиков. Видно, что этому делу они отдавали немало сил и времени. Ради чего? Делалось это, конечно, не на досуге, не для того, чтобы убить время. В некоторых пещерах обстоятельства сохранили на тонком песке у подножия «картин» следы многочисленных ступней. То носились в неистовой пляске-заклинании наши предки. Есть изображения, яростно истыканные сотнями брошенных в упор копий и стрел. Можно думать — так люди старались обеспечить себе удачную охоту.

Но для чего бы ни служили замечательные изображения, они там существуют, в этих пустотах земли, и если бы о них знали сто лет назад, вопроса, был ли человек современником мамонта, не возникло бы.

У нас, на плоской равнине Европейской части СССР, негде искать подобных пинакотек — картинных галерей древности. Зато у нас есть не менее замечательные глиптотеки — хранилища изваяний, скульптур. И больше всего их, и самые интересные (свыше полусотни статуэток) найдены в Костенках.

Что же это за статуэтки? Какая «тематика» волновала ваятелей палеолита? Что заставило их заняться этим делом, еще более трудоемким, чем рисование на стенах пещер?

Прежде всего интересно вот что: если рисовальщики кроманьонского и близкого к нему времени изображали чаще всего зверя-добычу, пищу (может быть, обожествляя его), а человека гораздо реже, то кроманьонцы-скульпторы вдохновлялись и человеческими образами.

Из мягкого камня или из кости они вырезывали фигурки иногда до полуметра высотой, а чаще в пять-десять сантиметров. И почти всегда это было изображение женщины, зрелой, сильной матери, с могучим животом, огромной, тяжелой грудью, иногда явно беременной. Нам эти женщины не кажутся красивыми; нам не нравятся жировые складки на их боках, непропорционально тонкие, недоразвитые руки, сложенные на груди, бесформенная головка без лица. Но именно за их некрасивость какой-нибудь западный коллекционер древностей заплатил бы огромные деньги и был бы счастлив, заполучив такую статуэтку. Однако ни за какие деньги он ее не приобретет: она принадлежит науке, ее изучают, по ней судят о многом.

Вряд ли и сам художник воплощал в этих образах свое понятие о красоте. Вероятно, у него были другие, более важные задачи.

Эти могучие женские торсы вернее всего служили символом таинственной силы материнства, были образами зрелой мощи, важного и сытого спокойствия, на которое весь род взирал с благоговением, как на источник своей жизни, на непременное условие продолжения рода.

Есть много оснований предполагать, что первобытный человек плохо отдавал себе отчет в родстве, в зависимости между ребенком и отцом. Ведь связь между ними не непосредственна, дитя не отделяется прямо от тела отца. Другое дело — мать: и для нее самой и для окружающих вопроса о том, ее ли это ребенок, не возникает. Вполне естественно поэтому, что смутные представления об обновляющей силе жизни, о родственной связи между младшим и старшим поколением воплощались в образе женщины-матери. А отсюда один шаг к обожествлению этого образа.

Фигуры эти встречаются не в одних Костенках. Такие же или подобные им находили и в Гагарине на Дону, и в Бурети на Лене, и во Франции в пещере Мас-д'Азиль, и в Виллендорфе в Австрии...

Наверное, они играли какую-то важную роль в жизни первобытного человека, но какую именно, пока еще с уверенностью сказать нельзя. Поиски новых фигурок и изучение их продолжаются.

КАК ЭТО МОГЛО СЛУЧИТЬСЯ?

Два года назад, роя в Костенках новый колхозный пруд, рабочие наткнулись на палеолитическую могилу — погребение ребенка лет четырех-пяти.

Маленький скелетик за десяток тысяч лет превратился в груду костей. Вся небольшая яма была заполнена однородной массой земли. В ней в беспорядке попадались самые разнообразные предметы, множество уложенных в могилу вещей: просверленные зубы песца (две сотни!), рукоять и конец лезвия костяного кинжала, иголка с ушком и лощильце — лопаточка для заглаживания швов на шкурах, — десяток кремневых скребков и много пластинок, похожих на ножики. Странно, что кости были найдены в одном конце овальной могилы, а череп — в другом. Как это случилось, почему? Казалось бы, ответа нет и быть не может. А вот что теперь, изучив этот хаос вещей, говорят археологи.

Умершего похоронили необычно, на наш взгляд. Могилу вырыли не снаружи, а в полу жилого строения, не забросали сразу землей, а накрыли прочным сводом из костей мамонта. В этом маленьком склепе тело не уложили, скорченное, на боку, как всегда бывало, а посадили на своеобразную подушку из красной охры и зеленоватого «сеноманского»[34] песка, привязав за спину красивый костяной кинжал. Неизвестно, сколько времени просидел маленький мертвый человечек в темной и безмолвной пустоте подземной полости. Может быть, несколько дет, а возможно, много больше. Но однажды часть кровли внезапно обрушилась. Истлевший костяк распался; череп покатился по пустому днищу и лег в противоположном конце склепа. И кинжал разломился надвое; он тоже упал в этот миг. A после этого (именно после, никак не до) пустота могилы понемногу заполнилась землей. Ее намыли просачивающиеся сюда воды, сделав склеп обыкновенной могилой.

Ученые утверждают, что это так. Но кто сказал им об этом? А если не было никакого склепа? Может быть, умерший с самого начала не сидел, а лежал на своем ложе? Как разглядеть, что происходило тысячелетия назад, да еще глубоко под землей?

Следите за рассуждениями археологов.

Череп без нижней челюсти лежит поодаль от скелета. Может быть, голова была отделена зачем-либо еще до погребения? Нет: тогда первый позвонок, атлант, отделился бы вместе с ней, а его нашли на обычном для него месте. Нашли и челюсть — под бедром скелета, у его таза. Значит, они отпали сами и уже в могиле, когда тление освободило их.

Да, но как же попала голова в противоположную часть могилы? Просверленные песцовые зубы-бусинки были найдены не в одном, а в трех местах: кучка — возле колен скелета, несколько дорожкой по всей длине могилки и горсточка — вокруг самого черепа. Значит, на голове мертвого в день похорон был головной убор, обшитый бусами из таких зубов. Нитки-жилки истлевали постепенно. Пока труп сидел, наклонясь вперед, они как бы капали с него в колени. Потом сильный толчок отбросил голову; она покатилась по пустому дну, уронив на пути еще несколько бусин-зубов. Наконец она надолго остановилась в конце пустого пространства, и тут за десятки веков рассыпалось в прах само убранство; последние бусинки с него упали венчиком на землю. Будь могила полна земли с самого начала, этого не произошло бы. Будь покойник зарыт в лежачем положении, картина тоже была бы другой.

Что же потревожило покой подземелья? Кто осквернил могилу в Городцовской стоянке? Еще раз внимательно исследовав все, ученые узнали и это.

То ли мамонтовая лопатка сама подгнила, то ли была размыта почва вокруг нее, но она рухнула, эта кость гиганта. А это опять-таки могло случиться только до заполнения склепа землею.

ЮБИЛЕЙНЫЙ ПОДАРОК

Летом 1954 года Костенкам, с точки зрения ученых, исполнилось семьдесят пять лет. Три четверти века назад впервые в здешнюю землю врезался заступ археолога. Об этом много говорили. Одни философствовали о ничтожестве наших юбилейных сроков перед лицом бесчисленных тысячелетий, осеняющих эти холмы: семьдесят пять лет и сорок тысяч! Другие предлагали почтить юбиляра подарком.

Вышло наоборот: замечательный подарок сделал своим исследователям сам юбиляр.

В том году на Маркиной горе работала группа ленинградцев под руководством А.Н. Рогачева. Здесь, к югу от деревни, ведя обычную планомерную работу, они раскапывали место, где древние поселения налегли одно на другое в три этажа.

Многослойный памятник всегда особенно интересен: он позволяет уточнить календарь времени, всегда не до конца установленный, внести большую ясность в хронологию давних эпох. А Костенки именно такой многослойностью славятся — уж очень долго жил здесь древний человек.

Неподалеку от основного места работы сделали три пробных раскопа. Это необходимо: опытный археолог по внешнему виду местности видит, могут ли скрываться на этом холме, вон в той балке, следы былых ее обитателей, но где именно — возле того валуна или за теми кустами, на двадцать метров ближе или дальше по склону горы — сказать безошибочно нельзя.

Прежде чем поднимать тяжелую крышку земного сундука, необходимо, пробив в нем дырочку, заглянуть — не пуст ли он.

На стенке одного из раскопов, в четырех метрах глубины, наметанный глаз Рогачева углядел совсем маленькое, со спичечный коробок, цветное пятнышко, красный мазочек охры. Следы охры в земле всегда заставляют археолога, изучающего каменный век, насторожиться. Ее присутствие обещает либо жилище, либо погребение. Люди палеолита не считали возможным отпускать усопших на тот свет без запаса краски: кто знал, легко ли добыть ее в стране мертвых? Началось обычное волнение: что может скрываться за буровато-красным мазком?

Лопата и заступ отложены в сторону: в ход пошли кисточки. Миллиметр за миллиметром снимается со стенки покров праха. И вот характерные мелкие зубчики костного шва... Человеческий череп на нетронутой пятиметровой глубине. Это замечательно: под таким надежным укрытием кости могли сохраниться лучше, чем в других могилах! Что же нового откроет нам этот пока еще безвестный посланец прошлого?

А он, выйдя на свет из своего уединения, загадал археологам великую и сложную загадку.

Он лежал в могиле на ее густо покрытом охрой дне в обычной позе покой-ника тех времен: на боку, с подогнутыми ногами — так лежит безмятежно спящий или ребенок в утробе матери. Пожалуй, на этот раз скелет был сильнее скорчен, чем те, что попадались прежде: колени подтянуты к грудной клетке, кисти рук поднесены к самому рту; вероятно, тело перед погребением было крепко стянуто ремнями из звериных шкур. Не вполне обычным было и то, что отсутствовали какие бы то ни было предметы из тех, что клались обычно в могилу: ни кремневых ножей, ни украшений из бус.

Удивляло еще одно: совсем близко от места погребения были заметны следы домашнего очага. Это редкий случай: взрослых мертвецов не полагалось зарывать внутри жилищ.

Но главная странность заключалась вот в чем.

Какими были кроманьонцы, мы знаем хорошо: антропологи рисуют их нам как одну из самых красивых рас мира. Великаны, ростом до 190 сантиметров, великолепные бегуны на длинных ногах с высокими голенями, они обладали очень широкой грудью и на редкость могучими плечами. Берцовые кости ног были у них плоски и широки, вероятно, потому, что они большую часть жизни проводили на быстром бегу, гоняясь за добычей; отдыхая же от охоты, они обычно сидели на корточках и обрабатывали свои кремневые орудия. Таковы были кроманьонцы, таковы же были и их скелеты, находимые в погребениях палеолитических людей Европы.

А тут перед исследователями лежал костяк совершенно другого вида, костяк человека низкорослого, совсем иначе сложенного. Череп, кости лица — все было иным. Кто же он? Почему не похож на всех остальных? Почему и похоронен по какому-то другому обряду?

Загадку эту взялся разрешить известный ученый-скульптор Михаил Михайлович Герасимов. Он завладел костями и черепом и на долгое время закрылся с НИМИ в стенах своего московского кабинета. И вот из его рук вышел скульптурный портрет человека с маленькими глазами под тяжеловатым лбом, с крупным, закругленным носом из тех, которые по форме сравнивают с ятаганом. Если он и походил на кого-нибудь из современных людей, то уж никак не на европейца, а скорее на темнокожего жителя Африки.

Изучение костяка показало, что ходил этот человек на полусогнутых ногах, слегка наклонясь вперед.

Итак, негроид? Негроид на Маркиной горе под Воронежем? Как попал он сюда? Неясно! И загадочность этого факта только усиливается, если знать, что примерно такие же скелеты уже находили в Европе, только не у нас, а в Италии.

В 1906 году в местности Гримальди у французской границы были открыты в «Гроте детей» скелеты юношей и пожилой женщины. По росту, по виду черепов, по многим особенностям строения костяка эти «гримальдийские люди» очень походили на человека, отрытого в Костенках. Ученые много судили и рядили о гримальдийцах. Одни считают их людьми особой первобытной расы, жившими в Европе задолго до кроманьонцев, бок о бок с более древними неандертальцами; другие видят в них нечто среднее между европейцами и неграми; третьи полагают, что среди кроманьонцев могли быть люди и такого необычного типа.

Советские антропологи думают, что в свое время существовали племена, кое в чем похожие на европейцев и в то же время напоминающие жителей тропиков. Европеоиды попадаются в Африке, негроиды — в Европе.

Споры эти еще далеко не разрешены и не закончены, а то, что похожий на гримальдийцев негроид жил и умер в свое время так далеко на севере, у среднего течения Дона, делает эти споры еще интереснее для археологов. Как попал сюда негроид? Почему его похоронили по обряду, очень похожему на обряд гримальдийцев? Как объяснить, что в Костенках рядом с кроманьонской культурой брезжат черты другой культуры, напоминающей далекую Африку? Создавалась ли она здесь, или была занесена с юга? Как шло заселение нашей страны, не оттуда ли, не с юга ли, следуя за отступающим льдом, явились сюда ее первые двуногие обитатели?

Мы этого не знаем. Но мы узнаем об этом со всей точностью. И сколько бы научных споров ни разгоралось над новым вестником из глубины времен, какие бы сражения ни разыгрывались в процессе разгадки тайны скелета негроида из Костенок XIV, можно сказать одно: с каждой такой находкой все ощутимее развеивается туман мифов, все ближе и ближе подходим мы к правильному решению вопроса.

По стенкам выработанного раскопа в последний раз прошуршали, осыпаясь, ручейки подсохшего песка. На прочных веревках со всяческой осторожностью, с великой опаской люди подняли из вскрытой могильной ямы тщательно залитый воском или алебастром, превращенный в грузный «блок» скелет.

Двадцать с лишком тысяч лет почивал он здесь, никем не тревожимый, никем не зримый, под четырехметровой толщей земли. Мускулы, кожа, хрящи — все это распалось в первые годы тления. Волосы и шерсть звериных шкур держались дольше, потом не стало и их. Только рудая охра — символ жизни, живой крови, — которой когда-то обильно было посыпано тело, постепенно окрасила обнажившиеся кости.

Теперь могила опустела. Опять, как двести веков назад, в час погребения звезды заглядывают на ее дно, — но не те, совсем не те звезды! Сами созвездия переменили свой облик за этот чудовищный срок, так что же говорить об остальном мире?! Где воздух тех дней, насыщенный дикими запахами древности? Ветер уже не приносит с собой ни горького дыма горящих на костре мамонтовых костей, ни трубных голосов косматых гигантов. Все стало другим: даже козявки и гусеницы, падающие сегодня на дно ямы, не те, что падали когда-то... А люди хотят узнать, что тогда было! Кто расскажет им про это?

Когда из земли извлекают каменную плиту, сплошь покрытую причудливой вязью невиданных иероглифов, над ней, допрашивая ее, склоняются языковеды. Они заставляют камень сначала невнятно бормотать, потом громко кричать обо всем, что ему доверено. У найденного в руинах кинжала пли бронзового топорика-кельта вырвут его тайну оружейники и металлурги. Они устроят им «очную ставку» с десятками других похожих кинжалов и кельтов. Они выпытают, из какой руды, местной или привозной, выплавлена их медь, и каким именно способом. Они дознаются, где был выкован и самый клинок — тут или где-нибудь за тридевять земель. Уголь тысячелетнего кострища назовет породы деревьев, росших здесь, когда он пылал. В руках опытного археолога становится красноречивым каждый черепок глиняного сосуда, разбитого невзначай бог весть когда, любой кремневый скребок, костяное шильце не более спички толщиной. Мертвые вещи начинают говорить, выдавая тайны прошлого. Так может ли быть, чтобы самой немой из этих вещей оказалось вдруг именно то, что некогда было живым? Этот костяк нашего предка, этот могучий череп, хранивший некогда живой и деятельный человеческий мозг, — неужто именно он бессилен поведать, кем он был когда-то?

Нет, это не так. Останки предков вовсе не немы. Надо только заставить их говорить; надо уметь их слушать.

Начнем с самого простого.

На одном из днепровских мысов обнаружен в земле скелет человеческого существа, невысокого, в полтора метра ростом, но очень крепко сложенного. Кости его так массивны и сильны, что невольно приходит в голову: это был мужчина.

И вдруг — трагическая деталь, последний намёк на житейскую драму, разыгравшуюся примерно за пять тысячелетий до наших дней здесь, над седым Днепром. Эта деталь меняет все: между широкими тазовыми костями скелета археологи заметили несколько хрупких, словно бы птичьих, косточек. Это все, что осталось от никогда не родившегося ребенка. Перед нами могила беременной.

Что случилось с ней? У нас слишком мало данных, чтобы разгадать это. Может быть, мать была погублена болезнью; может статься, несчастные роды закончились смертью ее и дитяти. Так или иначе ее скелет рассказывает нам больше, чем другие: он не просто свидетельствует: «Я был человеком»; он как бы говорит: «Я был женщиной, и вот что со мной приключилось! Ищите, вглядывайтесь... Может быть, вы узнаете и больше!»

И бывает, что это большее в самом деле узнается.

В Днепропетровской области, недалеко от Никополя, археологи вскрыли один из многочисленных курганов, насыпанных тут над могилами почти две тысячи пятьсот лет назад. Под курганом был найден скелет, на этот раз, не-сомненно, мужской, принадлежавший сильному человеку лет сорока—сорока пяти. Едва взглянув на его череп, каждый более или менее опытный исследователь тотчас сказал бы: вот останки скифа-воина, который задолго до своей кончины был ранен в лицо. На правой челюсти черепа заметны следы давно зарубцевавшегося серьезного повреждения: какая-то сила на три сантиметра сколола наискось ее край, вместо с зубными ямками-альвеолами задних коренных. Рана была залечена, но, вероятно, давала себя чувствовать до конца жизни: правая сторона челюсти не могла уже работать нормально; она несколько ослабела, частично атрофировалась, как выражаются врачи. Напротив, левая челюсть слегка переразвилась: старый воин жевал теперь пищу преимущественно левой стороной рта, поэтому лицо его под конец жизни наверняка стало немного несимметричным.

Все, о чем до сих пор было сказано, можно увидеть на черепе, так сказать, простым глазом, не прибегая ни к каким особым рассуждениям и допущениям. А если поразмыслить? Тогда из-за полуистлевших человеческих костей проглянут подробности события, поведать о котором нам, ныне живущим, никто ничего не может.

Вот что утверждает ученый, тщательно исследовавший череп «скифа» причерноморских степей из кургана «Сирко».

«Древний воин был всадником. Ранен он был в тот миг, когда сидел на коне; противник его, пеший лучник, выстрелил с достаточно большого расстояния, целясь вверх. Стрела пролетела значительную часть пути, но отнюдь еще не была на излете; свистнув, она впилась в живое тело в первой восходящей части своей траектории». Спрашивается, — откуда взял исследователь такие точные и подробные сведения?

Судите сами: ранение было произведено явно стрелой; широкое лезвие дротика гораздо шире и сильнее разрушило бы и обе челюсти, и верхнее небо, и язык. Если бы раненый при этом выжил, он онемел бы, а немота вызывает такие изменения в форме подъязычных костей, которых на этом черепе нет.

Но, может быть, дротик лишь скользнул по лицу? Нет, это тоже невозможно: на противоположной стороне рта не хватает двух коренных зубов. Они выпали не по старости или болезни, их вышиб тот же удар: отколотая его силой часть кости поразила вторую половину челюсти. Это могла сделать только стрела.

Она была не на излете: заканчивая полет, она наклонилась бы острием книзу. Она впилась бы в челюсть или сломала ее, но уж никак не отколола бы от нее куска. Да и вся рана оказалась бы совсем другой. А ведь она именно не «другая»!

По форме скола кости можно твердо установить: стрелявший выпускал стрелу снизу вверх. Зачем? Скиф ведь не мог стоять ни на крепостной стене, ни на валу — никаких укреплений эти кочевники не знали. Зато они всегда сражались в конном строю, наводя ужас на врагов: они были в те времена лучшими в мире наездниками, следовательно, воин сидел в седле и сражался с пешим противником.

Вот как много совершенно неведомых подробностей рассказал современному ученому древний череп. Их, пожалуй, куда больше, чем мог надеяться узнать профан в археологии, но их несравненно меньше, чем хотелось бы самим ученым археологам. А чего бы они хотели, о чем уже давно мечтали? Прежде всего об одной, на первый взгляд, совершенно несбыточной вещи: научиться по человеческим костям, по форме черепа, по его размерам, по отдельным чертам его костяной мертвой маски восстанавливать самое лицо, самый облик человека, которому когда-то давно или недавно принадлежал скелет.

ДЕТЕКТИВ И НАУКА

Некоторое время назад среди широкой публики живой интерес вызвала детективная повесть, которая печаталась в «Огоньке» за 1956 год. Называлась она «По следу».

Содержание повести было несложным. Работники милиции разыскивают преступника, некоего Урганова, бежавшего из лагеря и подозреваемого в целом ряде злодеяний. Но вот приходит известие: беглец погиб, он замерз в тундре. Во всяком случае, весной из-под снега вытаял скелет, возле которого найдены вещи Урганова. Да, но Урганова ли? Не уловка ли это со стороны опытного уголовника?

На север командируется сотрудник угрозыска с поручением привезти останки замерзшего. А теперь предоставим слово авторам повести:

«Брайцев привез череп, который отлично сохранился и был вполне пригоден для предстоящих исследований.

В... деле имелись фотографии Урганова. С них сделали репродукции и получили негатив. Точно в том же ракурсе, в каком был заснят в свое время Урганов, сфотографировали череп. Теперь в отпечаток с первого негатива предстояло впечатать второй. Если череп действительно принадлежал человеку, запечатленному на фотографии, то в ряде мест определенные точки первого и второго снимков должны были абсолютно совпасть. Этот тип исследования носит в криминалистике наименование метода фотоаппликации.

Но как ни пытались совместить оба негатива, критические точки упрямо отказывались совпадать.

Тогда Северцев решил прибегнуть еще к одному методу. Он обратился к профессору Тарасову с просьбой восстановить портрет по черепу.

По мере того как подвигалась работа Тарасова, оставалось все меньше и меньше сомнений в том, что Урганов жив. Искусный мастер воссоздал скульптурный портрет человека монгольского типа, с резко выдающимися скулами и узкой прорезью глаз.

Нет, можно было с уверенностью сказать, что это кто угодно, только не Урганов...» Чтобы уничтожить последнюю тень сомнений, связались с Архангельским областным управлением МВД, просили выяснить, не исчезал ли в известный период какой-либо человек, живший в районе Н-ского лагеря. «Среди старых нераскрытых дел фигурировало заявление... ненки Угарэ о том, что ее муж, отправившийся в тундру проверять капканы, пропал без вести. По телефону Северцев срочно запросил фотографию охотника. Взглянув на фотографию, Северцев понял, что нет даже необходимости в фотоаппликации: перед ним был человек, которого воспроизвел в своей скульптуре Тарасов».

Приключенческий рассказ, напечатанный в массовом журнале, разумеется, не источник для получения научных сведений: мало ли что могут придумать писатели! Но в то же время каждому ясно: если бы то, о чем они пишут, было на самом деле осуществимо, мечты археологов оказались бы близки к своему воплощению.

В самом деле, чем располагает профессор Тарасов? Черепом человека, которого он никогда не видал, о котором он ровно ничего не знает. Скульптор, видя перед собой натуру, может вылепить ее достаточно точную копию. Но в данном случае модель отсутствует: ее место занимает только череп. Неужели же его достаточно для воссоздания облика живого существа?

Науке известны чудеса в таком роде. Палеонтологи, занимающиеся изучением окаменелых останков древних животных, давно уже восстанавливают их облик по частям скелета, нередко даже разрозненным и неполным. Знаменитый Кювье утверждал когда-то, что для подобного восстановления ему достаточно одного зуба неизвестного животного. Пусть это было некоторым преувеличением, бесспорно одно: имея перед собой череп мамонта, динотерия или какого-нибудь птеродактиля, современный палеонтолог без особого труда и с достаточным правдоподобием восстанавливает внешний вид его головы.

Казалось бы, совершенно очевидно, что возможное в отношении ископаемых животных должно быть возможно и по отношению к человеку.

Это, конечно, так. Но здесь упущено важнейшее обстоятельство: когда речь идет о палеонтологическом восстановлении, мы удовлетворяемся общим, так сказать, типовым сходством. Если по черепу коровы ученый воссоздал внешний облик коровы, этого уже достаточно: никто не будет требовать, чтобы эта корова была именно моей Зорькой или вашей Пеструшкой, важно только, чтобы она не выглядела, как лошадь или лось. Когда же речь заходит о восстановлении лица человека, существенное значение приобретает и расовое, и национальное, и семейное, и, наконец, индивидуальное сходство. Если бы профессор Тарасов по черепу, данному ему, создал голову человека вообще, какого-то неизвестного человека, его работа потеряла бы всякий интерес в глазах следственной части. Он должен был вылепить (и, по утверждению авторов, вылепил) голову именно того охотника-ненца, которому принадлежал найденный череп. Вылепить так, чтобы этого человека можно было опознать.

Прежде чем перекидывать отсюда мостик к задачам археологии и мечтам археологов, следует ответить на простой вопрос — сфантазировали авторы эту возможность или она является реальностью? Заглянем еще раз в журнал «Огонек», в № 21 за 1956 год, на страницу двадцать семь. Здесь уже не рассказ и не повесть — хроникерская заметка с фотографиями, посвященная действительному случаю из жизни розыскных органов. Следователям угрозыска удалось найти убийцу, хотя тело его жертвы извлекли в совершенно разложившемся состоянии из вод Финского залива. Опознать труп не было возможности. Но адъюнкт Военно-медицинской академии В.П. Петров изготовил, так сказать, «модель» лица погибшего, и по фотографии, снятой с этого подобия, мать покойного узнала сына. Видимо, то, что произошло в повести «По следу», — вещь реальная. Правда, в данном случае имели дело не с черепом, а с целой головой человека, пусть очень поврежденной разложением, но все же головой, а это не одно и то же.

Есть основание полагать, что, говоря о профессоре Тарасове, авторы имели в виду реально существующего ученого-археолога, антрополога и скульптора Михаила Михайловича Герасимова, учителя В.П. Петрова.

В объемистом труде «Восстановление лица по черепу» М.М. Герасимов изложил основы создаваемой им науки. Книга в шестьсот страниц на девяносто процентов состоит из выкладок, цифр, перечней и расчетов, и тем не менее это увлекательное чтение.

Долгое время ученые не рисковали даже пытаться восстанавливать облик живых людей по их мертвым останкам. Вот обратные задачи пробовали решать, и не без успеха. В начале прошлого века, спустя двадцать один год после смерти Шиллера, вскрыли склеп, в котором он был похоронен. Однако там оказался не один, а двадцать три скелета. Который же из них Шиллера? Один из черепов сравнили с гипсовой маской, снятой с усопшего, но мнения разделились: кое-кто находил, что маска и череп совпадают, другие это отрицали. Спор тянулся целых четыре года. И только при вторичном вскрытии склепа был обнаружен череп, размеры которого точно совпали с размерами маски.

После этого примерно тем же способом были опознаны скелеты многих знаменитых людей прошлого: Гайдна и Баха, Данте и Гёте, философа Канта и английского государственного мужа Кромвеля.

Все эти случаи к археологии прямого отношения не имеют. Здесь ведь исследователю надо было отыскать череп по портрету. Перед археологом, как правило, встает противоположный вопрос. Тогда же, в XIX веке, были сделаны первые попытки подойти к его разрешению. При этом сразу обнаружились обстоятельства и окрыляющие и обескураживающие. Антропологи к этому времени уже твердо установили: есть разные типы черепов. Есть люди «долихокранного» — длинночерепного и «брахикранного» — короткочерепного, круглоголового типов. Черепа негров, монголов, европейцев имеют свои характерные особенности. Да и вся анатомия головы человека позволяет думать: между костной основой и внешним видом лица непременно должна существовать некоторая закономерность, зависимость.

Общие очертания наметить возможно. Шишковатому черепу, конечно, будет соответствовать такая же голова. Череп Сократа не мог принадлежать человеку с низким лбом. За мощным подбородком английского премьера Остина Чемберлена, в свое время обошедшим все юмористические журналы, не могла скрываться недоразвитая нижняя челюсть. Если при жизни зубы человека резко выдавались вперед, было бы крайне странно обнаружить на черепе иное строение прикуса. Все это позволяло на что-то надеяться. Однако можно ли по черепу судить хотя бы о носе — органе, состоящем в основном из мягких тканей и хрящей? Император Павел I был чрезвычайно курнос, а многие венценосцы из дома Габсбургов обладали тяжелым, крупным носом. Значит ли это, что их черепа тоже резко отличаются друг от друга. А губы? У Бурбонов, родичей Габсбургов, славилась их переходившая из рода в род мясистая нижняя губа. Она являлась, безусловно, характернейшей чертой всех их портретов. Но следует ли из этого, что при виде черепа Габсбурга или Бурбона каждый сразу скажет: «Наверное, у этого человека были весьма мясистые губы или могучий нос»?

Трудность увеличивалась тем, что большинство анатомов XIX, да и XX века в лучшем случае просто не занимались вопросом о закономерных соотношениях между черепом и тканями лица; некоторые из них прямо и сердито отрицали самую возможность таких соотношений. Понадобилась громадная, кропотливейшая работа, чтобы опровергнуть эту безнадежную точку зрения. Потребовалось собрать, систематизировать и изучить тысячи различных наблюдений и измерений, проанализировать их, свести в четкие таблицы правил. Только после этого стало возможным утверждать: вот эта особенность строения черепных костей неизменно сопутствует лбу с толстым слоем кожи, изборожденной морщинами, а та — лбу, обтянутому и костлявому. У вздернутого носа — одно костное основание, а у орлиного — совсем другое. Но и этого было мало: между размерами костей черепа, их формой, свойствами самой их поверхности, с одной стороны, и видом, формой, величиной щек, носа, губ, подбородка, ушей, с другой, надо было найти постоянные, во всех случаях одинаковые математические численные взаимоотношения. Вздернутый нос? Да существуют сотни различных вздернутых носов! Неужто каждый из них определяется своей формой черепа?

Пока все это оставалось нерешенным, любая попытка воспроизвести облик человека по его черепу могла быть только делом фантазии и случая. Речь могла идти только об отдельных удачах. Можно, пожалуй, представить себе талантливого скульптора, который вылепит портрет Пушкина по описаниям современников и «попадет в цель — бюст окажется похожим. Но научная ценность такой работы равна нулю. Точно такого же отзыва заслуживают почти все известные нам попытки дать по костям и черепам реконструкцию облика людей древности, предпринятые наудачу в XIX веке.

Допустим, однако, что все основные связи и соотношения найдены. Тогда остается главное — найти практический способ такого построения лица, при котором получалась бы точная копия жившего некогда человека. И что же? Неужели эта задача выполнена? Неужели найден метод восстановления лиц по черепу?

Мы могли бы попробовать доказать, что это так, начав с начала и следуя за М.М. Герасимовым, так сказать, «след в след» от одного достижения к другому, поднимаясь со ступени на ступень в построении его метода. Но нам кажется более соблазнительным другой путь: посмотрим сначала на результаты, а затем уже, если понадобится, вернемся вспять, чтобы увидеть, как они достигнуты.

Начнем с предупреждения: результаты получены в двух весьма далеких друг от друга областях — в археологии и в розыскном деле. Цели людей, работающих там и тут, совершенно различны, но нужно им, как это ни странно, почти одно и то же. При этом и ученые-археологи и криминалисты-практики совсем не склонны кому бы то ни было, в том числе и М. Герасимову, верить на слово. Пойдем же вслед за ними и сначала в архивах угрозыска, затем в археологических институтах и музеях постараемся отыскать те особые случаи, когда работа по восстановлению лица допускала контроль, прямую и наглядную проверку фактом. Именно об этих случаях мы и намерены рассказать здесь, хотя, возможно, с точки зрения археологии, отнюдь не они являются самыми важными.

1940 год. Кафедра судебной медицины одного из московских вузов ставит интереснейший опыт.

В анатомическом театре института ведутся занятия на трупах, получаемых из городского морга. Чаще всего это тела людей, погибших при невыясненных обстоятельствах и никем не опознанных: покойники, имеющие близких, редко попадают в морг, их обычно хоронят родные. Именно поэтому угрозыск фотографирует трупы перед тем, как они пойдут под нож анатома: кто поручится, что в будущем в связи с ними не начнется какое-нибудь расследование? Точно так же и морг составляет на каждое тело особый протокол.

Анатомическая работа, как правило, уничтожает труп: он разрезается на части. Но в одном случае дело поставили иначе. Двенадцать черепов сохранили в целости и отправили в Ленинград. М. Герасимову было предложено попытаться восстановить прижизненный облик этих неведомых умерших, которых он никогда не видал. Что же до относящихся к ним фотографий и протоколов, то их оставили в Москве: нужно было испытать метод ученого именно в таких, особо сложных условиях.

Работа была выполнена. На трех конференциях антрополог-скульптор продемонстрировал созданные им изображения, и во всех двенадцати случаях судьям пришлось признать — это те самые лица! Даже то, что фотографировались в свое время не живые, а уже умершие люди, не помешало проявлению сходства: хотя, конечно, смерть и разложение быстро меняют черты человека, а М. Герасимов стремился воссоздать прижизненный, а не посмертный облик. Не имея никакого представления о том, что за череп у него в руках, ученый создал портрет китайца по черепу китайца, портрет женщины по черепу женщины. Разве этого не было достаточно, чтобы признать его метод весьма интересным? Неудивительно, что этнографы, и антропологи, и представители археологии отнеслись к работам Герасимова с пристальным вниманием.

В те годы ученый работал в ИИМКе, ленинградском Институте истории материальной культуры. Казалось бы, что общего между интересами историков и криминалистов или, тем более, следственных органов? Но когда в августе 1940 года в Сталинграде, в пригородной степи был обнаружен разрозненный скелет неизвестной женщины и следователь, ведущий дело, обратился к Герасимову с просьбой изготовить по черепу предполагаемый скульптурный портрет убитой, археологический институт принял в этом самое горячее участие.

Была создана особая комиссия. Она приняла и вскрыла траурную посылку из Сталинграда. Один только череп погибшей был передан Михаилу Михайловичу; фотография женщины, некоей Вали Косовой, которая пропала без вести в том же Сталинграде весной 1940 года, была запечатана в конверт и тщательно спрятана в сейф; ее показали Герасимову только после окончания работы. Когда мастеру понадобилось узнать, какую прическу носила исчезнувшая, ему лишь рассказали об этом, но не дали взглянуть на фото. Зачем такие строгости? Очень важно было застраховать работу от малейших подозрений: если скульптор не видел фотопортрета, он не может даже невольно поддаться его влиянию. Это было одинаково важно и для работников угрозыска и для археологов: первые хотели получить беспристрастное, точное определение — принадлежал ли труп несчастной В.К. или другому человеку; вторым было необходимо ответить на куда более сложный вопрос: позволяет ли метод Герасимова создавать заново лица, уже разрушенные тлением, можно ли опираться на него при попытках угадать внешность людей, скончавшихся сотни и тысячи лет назад? Данная задача могла ответить на оба эти вопроса.

Ответ был получен. Скульптура изготовлена, рядом с ней положена фотография Косовой. Невозможно отрицать — это то же лицо: череп, несомненно, принадлежал изображенной на снимке молодой еще женщине. Вот только подбородок что-то как будто немного не тот...

Бывает иной раз на экзаменах: сделанная ошибка ярче свидетельствует о познаниях студента, нежели самый верный ответ. Так произошло и тут: на скульптуре нижняя часть лица разошлась с фотографией, но почему? У найденного в степи черепа не хватало нижней челюсти; подбородок пришлось «сфантазировать», вернее, выполнить по приставленной к нему «подходящей» чужой челюсти. И единственно эта вымышленная часть оказалась непохожей. Трудно придумать лучшее доказательство правильности самого метода восстановления.

Следует добавить, что вскоре воссозданный портрет выдержал и второе нелегкое испытание. С него был изготовлен снимок; сталинградские следователи предъявили его в числе других родным погибшей, и они без труда опознали Косову. Преступник был найден.

Сомневаться трудно: восстановить черты лица по черепу, видимо, возможно. Но вот можно ли этот метод применить в археологии, точнее говоря, при изучении облика древних людей? Это еще вопрос.

Работая над черепами наших современников, Герасимов использует данные, полученные при изучении таких же современных, европейских в основном, черепов. Для них найденные им отношения между костями и мягкими тканями справедливы и обязательны. Да, но были ли они такими же обязательными пять, десять, сорок тысячелетий назад? Приложимы ли они к готтентоту или остяку в такой же степени, как к русскому человеку? Может быть, для каждой расы, для каждой эпохи надо искать эти закономерности заново? А тогда по отношению к прошлому дело оказывается безнадежным — ничто не поможет нам узнать, какими были щеки и губы, носы и уши наших далеких предков: они исчезли окончательно и навек. Что же делать? Как быть?

Как решить, универсальны или нет все эти законы, можно ли руководствоваться ими всюду и везде?

М.М. Герасимов думает — да, можно!

В 1939 году к нему пришла посылка из Музея антропологии при Московском университете. Обычная посылка, чей-то череп, и обычная просьба — воссоздать по этому черепу лицо того, кому он некогда принадлежал. И — никаких объяснений, ну, ни единой справки о том, кем был этот человек, — русским или иностранцем, мужчиной или женщиной, крестьянином или вельможей. Совершенно очевидно — и эта задача была проверочной, контрольной.

Ученый взялся за дело.

Чем дальше продвигалась работа, чем дальше шел Герасимов, применяя свои обычные расчеты и приемы, тем яснее, как бы само собой, независимо от его воли, вырисовывался перед ним облик толстогубого человека с выдающимися надбровными дугами, с тяжелым характерным носом. Абиссинец? Дравид?

Кто угодно, только не европеец, не славянин.

Работа закончена, и мастер видит, наконец, фотографию того, кого он изобразил заочно. О радость — это папуас!

В 1912 году он вместе с целой группой соплеменников был привезен с далекой родины в Москву каким-то бойким дельцом. Зачем привезен? В те времена казалось вполне нормальным где-нибудь в зоосаде рядом с верблюдами и бегемотами демонстрировать публике «дикарей».

Московский климат губителен для жителей Меланезии. Настойчивые требования нескольких ученых вынудили «русского Барнума» возвратить папуасов домой. Но одного из них спасти не удалось: он умер, его скелет стал собственностью Антропологического музея, и именно его череп и попал теперь в руки «воскресителя мертвых» — Герасимова.

Вглядитесь в два рисунка на 247 странице. Разве на них в разных прическах и уборах изображено не одно и то же характерное лицо? Безусловно, одно: скульптурное изображение передает и индивидуальное, личное, и расовое, этнографическое, сходство. Значит, найденные законы и соответствия в основных чертах универсальны. Значит, есть все основания предполагать: действуя этим методом, мы можем работать и над ископаемыми древними черепами. Две, пять, пятьдесят тысяч лет назад они принадлежали людям, которые уже и тогда в главных чертах своих были людьми. Важнейшие соотношения и тогда уже были теми же, какие известны нам сейчас. А если забраться глубже в бездну прошлого, если добраться до отдаленных предшественников человека — обезьяно-людей чудовищной древности, то не поможет ли нам тщательное изучение черепов и голов наших современных обезьян? Надо полагать, поможет.

Так думает М.М. Герасимов. А что же он делает? Что он уже сделал?

Нет никакой возможности хотя бы вкратце описать все его работы: они составляют целый музей образов — от питекантропа до наших современников. Мы расскажем лишь о нескольких случаях из этой интереснейшей практики — о тех, которые нам самим кажутся наиболее убедительными и удачными.

ВЕЛИКИЕ ТЕНИ

Началом всему были тени великих людей.

Мы неплохо знаем дела Ярослава, сына Владимира Киевского. Современники недаром прозвали его Мудрым: высоко вознес он честь и славу приднепровской «империи Рюриковичей» в годы своего правления.

Он хорошо понимал древнюю мудрость — ту, которая сто лет спустя прозвучала в лукавых словах великой русской поэмы: «Аже сокол ко гнезду летит, а ве соколца опутаеве красною девицею». Всю Европу «опутал» он нежной прелестью дочерей Руси, паутиной брачных связей своего дома. Сам муж шведской принцессы, он выдал одну дочь за Гаральда норвежского, другую — за Генриха I, короля Франции, третью, Анастасию, — за Андрея, повелителя венгров. Его сын был женат на византийской царевне, сестра замужем за польским крулем Казимиром. Английские, датские, скандинавские принцы и военачальники, попадая в опалу у себя дома, искали приюта в Киеве и дивились его красоте, мощи и блеску. «Заложи Ярослав город Великий Киев, у него же града суть Златые ворота; заложи же и церковь святые Софии, митрополью, и по сем церковь на Золотых воротах Богородице Благовещенья, а по сем святого Георгия монастырь и святые Ирины... И книгам прилежа и почитая е часто в нощи и в дне... и списаша книгы многы...»

Да, нам известны дела этого человека, хромого мудреца и отважного воина. Но вплоть до сороковых годов XX века мы не знали ни единого изображения, про которое можно было бы уверенно сказать: вот это он!

В 1939 году была вскрыта мраморная гробница Ярослава в том самом Софийском соборе, который он воздвиг. Покоившийся в ней мужской скелет, несомненно, принадлежал ему: это были останки человека на склоне дней, высокорослого, бесспорного славянина, с чуть заметной примесью северной крови, и притом хромого (летописцы прошлого не любили сочинять!). Перед М.М. Герасимовым, приглашенным по этому поводу в Киев, на сей раз не вставал вопрос о разрешении тайн и загадок — надо было восстановить облик по черепу, не вызывавшему сомнений. Но дело от этого не стало менее ответственным.

Да, вот он в руках мастера, этот череп, хранивший некогда думы мудреца. Впервые заходит речь о воссоздании черт исторической личности. И методика такой работы еще не выработана: ее придется всю создавать на ходу.

Ученый с блеском разрешил трудную задачу. Он вылепил голову мужчины, усопшего девять веков назад. Было немало хлопот, особенно когда пришлось придавать изображению головной убор, прическу, одеяние. По фрескам, по книжным миниатюрам, по отдельным археологическим находкам все это было восстановлено. Появился скульптурный образ властелина в преклонных годах, человека с глубоко запавшими умными глазами, с клинообразной характерной бородой.

И тут случилось неожиданное: вскоре там же, в Ярославском Софийском соборе, реставраторы обнаружили под слоем позднейшей штукатурки древнюю фреску. В центре ее в княжеском уборе был изображен современниками «старец доблий» на склоне дней. Его глаза прятались глубоко в орбитах, клиновидная борода ниспадала с подбородка. Не возникло никаких сомнений — это один и тот же человек. Полная победа!

Говорят, от великого до смешного один шаг. Вот что случилось спустя недолгий срок после создания головы Ярослава. Герасимов выполнил свою работу и был почтен учеными собратьями. Но широкая известность еще не пришла к нему; надежды на скорую вторую удачу, на такое же ответственное и почетное поручение было немного: не так уж часто вскрываются гробницы великих людей прошлого.

И вот однажды в квартире Герасимова раздался звонок. Вошел очень серьезный, можно сказать, солидный мальчик в пионерском галстуке. «Юнкор газеты «Пионерская правда», — с достоинством отрекомендовался он. — Мне поручено написать статью о работах и замыслах товарища Герасимова».

М.М. Герасимов человек с чувством юмора, он не стыдится признаться: он был растроган и обрадован. Пресса еще не баловала его вниманием. Ну что ж, что «Пионерская», для начала и это хорошо!

С большим увлечением и жаром он долго вводил «корреспондента» в положение дел. Товарищ юнкор деловито строчил в традиционном блокноте. Очень вежливо попрощавшись, он заверил ученого, что как только статья появится в свет, она будет непременно прислана по его адресу. Потом он ушел. А потом произошло то, что, к сожалению, случается нередко: ни статьи, ни юного репортера Герасимов не дождался. Впрочем, занятый неотложными повседневными делами, он, собственно, и забыл об этом случае.

Внезапно, как гром среди ясного неба, на него обрушилась телеграмма. Телеграмма из Ташкента. Научные учреждения Узбекской ССР приглашали глубокоуважаемого товарища Герасимова принять участие во вскрытии могилы великого Тимурленга, Тамерлана европейских летописей. Предполагалось, если это окажется возможным, восстановить по костным останкам его не ведомый миру облик: Тимур был верным сыном пророка, а магометанство запрещает изображение человека; никаких его портретов нет.

Это было совершенно неожиданным, даже необъяснимым счастьем: работать над черепом Тимура! Проникнуть в сумрак мусульманской святыни, мечети Гур-Эмир в Самарканде, вырвать у нее пятисотлетнюю тайну! Без сомнения, очень важные причины побудили Узбекистан начать такое великолепное и смелое дело. Согласен ли он? Ответная телеграмма была отправлена немедленно. Билеты взяты. В Узбекистан!

И вот там, в Ташкенте, в доме известного скульптора, старого знакомого, за столом возник любопытный разговор. Герасимов поинтересовался, как родилась эта замечательная идея — потревожить прах «Бича мира».

— О, — сказал скульптор, — да это вот кто виноват! — И он указал на чернокосую девочку, дочку. — А очень просто, почему. Так же вот раз сидели мы за пловом у меня с одним моим другом, очень влиятельным товарищем... Ну, говорили о том, о сем... Коснулись истории Узбекистана, коснулись Тимура. А она вдруг: «Папа, ты слышал? Ученый Герасимов будет восстанавливать по черепу лицо Тимура».

Мы крайне удивились: как же так? Тимур-то погребен все-таки у нас, в Самарканде! Как же без нашего ведома можно его восстановить?

Оказалось, в «Пионерской правде» напечатано. Дочка газету принесла. Все правильно: там и про Ярослава Мудрого, и что Герасимов теперь намерен заняться черепом Тимура. Да! Подумали мы, поудивлялись. «А ведь мысль-то, — говорим, — прекрасная! Замечательная, — говорим, — мысль!»

Ну, потолковали, с кем следует, и провели идею. Вашу идею, товарищ Герасимов!

А товарищ Герасимов был в полном недоумении: никогда, ни с одним человеком не говорил он о черепе Тимура.

— Ну-ка, покажите мне, друзья, эту газету!

Теперь все ясно: почтенный двенадцатилетний корреспондент, написав статью, не удовлетворился собранным материалом. Он решил пополнить его. «Теперь М.М. Герасимов мечтает о том, чтобы восстановить облик великого Тимура»... Кто знает, почему ему пришел в голову именно Тимур? Может быть, сам он только что прочел повесть Гайдара «Тимур и его команда»?

Вот с этого смешного случая и началось большое дело.

Место, где почиют кости Хромого Тигра, было издавна известно. Оставалось только узнать, сохранился ли в гробнице его скелет, и если да — создать скульптурный портрет. Казалось бы, все ясно. Но, как и всюду, где речь идет о властителях дум целых столетий, о тех, перед кем в ужасе трепетали народы, таинственная романтика окутывала имя Тимура. И отличить правду от вымыслов было не просто.

Считалось бесспорным: Тимур, сын Таргая, был «барлас» — отуреченный монгол. Он родился в 1334 году, умер во время Китайского похода 1405 года. По-видимому, на двадцать восьмом году жизни он повредил себе ногу в бою с туркменами. Великий воин был хромым и сухоруким. Но дух его был деятелен и свиреп. Он покорил себе полмира: Хорезм, Золотую Орду, Турцию, Индию... Только смерть его спасла мир от огня и меча, которые он принес человечеству. Судя по всему, конец его скрывали от народа, боясь возмущений; тело привезли в Самарканд и тайно погребли под голубым, как небо, куполом Гур-Эмира. Об этом свидетельствуют древние хартии, начертанные вязью совершеннейшей красоты.

Но рядом с хартиями живут легенды, которым неохотно верят ученые. Много рассказов ходило о Тимуре. Говорили, что в юности властелин, не подозревая этого, столкнулся в боевой схватке с собственным отцом. Сверкнули занесенные сабли, когда Тимур узнал Таргая. Для слов не оставалось времени; голой рукой схватился он за лезвие отцовской сабли и остановил ее в воздухе; но ладонь его глубоко прорезала страшная рана.

Об этом пели в песнях. Но было ли так на самом деле?

Народ вспоминал: Хромой Тигр был рыжим. Ученые историки качали головами: не вернее ли думать, что по обычаю Востока он красил бороду хной? Было немало и других преданий, то прекрасных, то жестоких, но всегда овеянных туманом древности. И никто-никто на земле не мог сказать, каков был лик Тимура.

И вот с трудом поднялась — впервые за пятьсот лет — тяжкая известняковая плита, облицованная сверху ониксом. Сняты грубые каменные брусья перекрытия, расчищен наваленный на них ганч — среднеазиатский алебастр. Остатки темно-синего, расшитого серебром покрова совлечены с деревянного гроба, сделанного из арчи. Приподнята крышка... Клуб благовонной пыли вырвался из-под нее; пряный, душный запах каких-то смол наполнил подземелье. Кружилась голова, люди теряли сознание. Постепенно слабея, аромат этот держался на могиле еще долгие-долгие часы. А в гробнице, вытянувшись во весь рост, лежал скелет Тимурленга.

Нет, романтика, окружавшая этого человека при жизни, не развеялась и за пять веков, крепкая и пряная, как смолы его саркофага! И не приходится удивляться, что даже вокруг раскрытия его могилы люди сплели новую сказку. Буквально через несколько дней после этого события началась Великая Отечественная война, и белобородые старцы-узбеки закачали головами: «Великого убийцу выпустили на свободу, и в мире снова потекли реки крови».

Старики творили свои легенды, а для М.М. Герасимова наступали страдные дни, и почти каждый из них приносил с собою новое. Кисть правой руки Тимура и на деле оказалась поврежденной скользящим ударом сабли. На голове его сохранились длинные волосы (в последнем походе суровый воин не успевал бриться, как требовал закон магометан), и волосы эти были красно-рыжими, а не окрашенными хной. Усы у Тимура оказались висячими, монгольскими, точно такими, какие приписывала ему народная память. Ученые отвергали это — мусульманин обязан подстричь усы! Теперь пришлось проверить правило. Оказалось, есть и исключение: воин мог выбирать себе форму усов и бороды по своему желанию.

И, наконец, в мире появилось первое подлинное изображение Тамерлана. Так вот каким он был, этот высокий монгол, с телом могучим, но перекошенным давней хромотой, со сведенной в локте, но вовсе не иссохшей, не потерявшей силы рукой. Гордо посаженная на плечах голова — голова типичного «барласа», в которой монгольские черты смешиваются с чертами тюркского племени. Вот он каков, этот бич вселенной!

В Самарканде, на фронтоне мечети Биби-Ханым, также воздвигнутой Тамерланом, есть странная надпись, надпись-ошибка, если хотите, — забавная, если угодно — мудрая. Зодчий намеревался начертать над миром гордые слова: «Тимур есть тень бога на земле», но он не рассчитал, и у него не хватило места. Пять веков читали люди, задумываясь над смыслом этих слов, другую надпись: «Тимур есть тень». Замечательное искусство Герасимова сделало эту тень снова зримым образом. Наука благодарна ему за это.

ИМЯ ВОЖДЯ

Есть чудесное стихотворение Бунина «Без имени». Трудно удержаться от того, чтобы не вспомнить его в этой главе.

Курган разрыт. В тяжелом саркофаге

Он спит, как страж. Железный меч в руке.

Поют над ним узорной вязью саги,

Беззвучные, на звучном языке.

Но лик сокрыт — опущено забрало.

Но плащ истлел на ржавленной броне.

Был воин, вождь. Но имя смерть украла

И унеслась на черном скакуне.

Вот уже тридцать лет, как советские археологи ведут раскопки в Неаполе Скифском, крупном торговом и административном центре полуварварского, полуэллинского мира. Эта работа привела к целому ряду замечательных открытий: среди них выделяется богатый мавзолей — усыпальница знатных скифов. Семьдесят две могилы обнаружены здесь, и одна из них — древняя гробница скифского царя. Около восьмисот предметов из чистого золота найдено возле скелета. Все сохранилось нетронутым до нашего времени. Бесследно исчезло только одно — имя погребенного. Современники не позаботились начертать его на могильной плите в тот день, когда во времена Мария и Суллы, головой на запад, с согнутой правой рукой, они уложили здесь своего владыку. Да они и не могли этого сделать — у скифов не было своей письменности.

Все черепа поступили в музеи, и только один — массивный, сильный, с теменем, очевидно искусственно деформированным в детстве, по обычаю этого народа, череп из царского захоронения был передан Герасимову.

По рисункам вы можете проследить этапы работы ученого-художника. Вот возникла голова очень здорового и полного сил мужчины. Вот скульптор убрал ее характерной скифской прической из длинных, откинутых назад волос. Племенной расовый облик наметился. Но скифы носили еще и бороды. По изображениям на древнем серебряном сосуде была подобрана такая борода, какую мог носить древний вождь. Наконец скульптор одел его в соответствующую одежду. И как только образ человека индивидуализировался, произошло событие, которого и надо было ожидать, если метод восстановления по черепу правилен. Едва курчавая борода окаймила лицо неизвестного, едва только он вновь приобрел тот облик, который был ведом современникам, историки узнали его. Да это же Скилур! Тот самый Скилур, при котором Неаполь Скифский достиг наибольшего процветания, который покорил Ольвию, воевал с Херсоном, породил сына Палака, а если верить Аполлониду-греку — так и еще семьдесят девять сыновей. Историкам известен барельеф с его памятника, изображающий самого Скилура. Известны целых три монеты с его спокойным, благородным профилем, монеты, выбитые в Ольвии. Он знаком историкам, и это бесспорно он!

Посмотрите внимательно и придирчиво на изображение и барельефа, и монет, и выполненной Герасимовым скульптуры, и вы, вероятно, скажете сами — это он.

На этот раз воскрес образ мертвеца, о котором никто не знал, кто он. Скилур был узнан по изображениям, которые до сего времени никто не сближал со скелетом. Подтвердилась даже та деформация черепа, на которую обратил внимание Герасимов еще при первом обследовании; она отмечена и на монетах и на барельефе.

И вот что стоит при этом особо отметить. Здесь свидетельства художников современников Скилура и ученого нашего времени совпали. А что бы мы сказали, если бы они, напротив, разошлись, оказались противоречащими друг другу? Кому пришлось бы верить, тому, кто видел человека живым, или тому, кто видит только его череп? Конечно, первым, скажете вы.

Нет, оказывается, не всегда очевидец заслуживает предпочтения и доверия.

ВЕРНЕЕ, ЧЕМ С НАТУРЫ

В 1944 году был учрежден орден Ушакова. Понадобилось узнать, какова была внешность славного адмирала — его лицо предполагалось изобразить на орденском знаке. Историкам хорошо известен портрет Ф.Ф. Ушакова, написанный в последние годы его жизни. С него смотрит на потомков спокойный и важный «екатерининский орел», полный вельможа с холодным правильным лицом, с продолговатым овалом и тонкими чертами типичного аристократа. Чем-то неуловимым он похож на многих других сановников своего времени. Но что-то уж очень не совпадает этот облик с тем образом старого морского волка, совсем не высокородного мужественного воина, чуть ли не республиканца по некоторым поступкам, человека сильной воли и большой прямоты, который завещали нам его друзья и современники. Точен ли портрет?

По счастью, место погребения великого флотоводца, «росского Нельсона», хорошо известно — он похоронен в ограде одного из монастырей у городка Темникова, в Поволжье. За сто с лишним лет могила пришла в запустение, ее едва нашли. Осевший свод склепа повредил скелет, но, череп, по счастью, остался целым. В гробу были найдены остатки золотого шитья воротника и целый адмиральский погон с тремя черными орлами. Сомнений в том, кто здесь похоронен, не оставалось никаких.

И вот на столе у Герасимова лежит грубоватый череп, широкий и короткий, каждая деталь которого, казалось, кричит: «Я — не тот!» Даже по первому взгляду было совершенно ясно: если восстановить облик обладателя этого черепа, с него невозможно будет написать тот портрет.

Первые зрительные впечатления ученого бывают иногда совершенно верными, но доказательством они служить не могут. И ради их подтверждения Герасимов предпринимает сложную работу, прокладывает окольный путь.

Помните, что такое метод «фотоаппликации», о котором нам рассказали авторы детективной повести из «Огонька»? Фотографии Ушакова не было и не могло быть нигде. Но с портрета сняли его точную «прорись» — сухой и верный чертеж. А потом в этот чертеж впечатали снимок черепа.

И оказалось: череп намного короче лица на портрете; его нижняя челюсть пришлась чуть ли не на середине подбородка. Кости черепа значительно шире лица на портрете: они не умещаются в абрисе щек, выступают наружу.

Итак, либо череп не принадлежит Ушакову, либо художник написал заведомо непохожий портрет. Почему? Может быть, он писал по памяти? Может быть, по другим, не дошедшим до нас изображениям?

Герасимов строго и придирчиво изучил не только череп, но и портрет. Нет, обвинять старинного художника в небрежности не приходилось; он, несомненно, писал с натуры, он точно воспроизвел некоторые индивидуальные особенности лица: на портрете глаза лежат не на одной горизонтальной прямой; такая же асимметрия и на черепе. Можно найти и другие аналогичные соответствия. Что же это означает?

Объяснение пришло от историков живописи. У художников того времени существовало свое точное представление о том, что такое «благородство лица». Прежде всего это удлиненный овал. И если даже заказчик, крупный государственный муж, к беде своей не обладал таким «родовитым» лицом, дело художника — придать ему таковое, хотя бы на портрете.

И живописцы того времени старались: сохраняя отдельные, даже не украшающие натуру, черты, они усердно боролись с «простонародностью»; они вытягивали лица, как в цилиндрическом зеркале, придавая им один, раз навсегда установленный овал. Так именно обошелся живописец и с грубоватым, овеянным всеми бурями океана лицом Федора Ушакова, моряка и воина, человека совсем не царедворческой складки: сходство было принесено в жертву моде и вкусам века. Сто лет не знали, каким был некогда прославленный адмирал. И только теперь новорожденное искусство восстановления облика человека по его черепу позволило нам впервые взглянуть в лицо героя морей, основателя Ионийской республики.

Кажется, на этом можно поставить точку. Искусство Герасимова говорит само за себя; и самое ценное в нем то, что оно не может быть целиком уложено в слово «искусство». Оно одновременно и рождающаяся наука. Написаны объемистые учебники, которые показывают, как надо восстанавливать лицо не по вдохновению, а по точным правилам, по математическому расчету. Последователи ученого-скульптора уже осущест-вляют подобные же работы, вовсе не будучи талантливыми ваятелями. Каждый из них при помощи добросовестного усидчивого труда может выполнить любое задание, откуда бы оно ни исходило, — из криминологических кабинетов или из институтов, занятых изучением прошлого человечества.

Что же до нас с вами, то мы можем сказать одно: наука об этом прошлом получила новое и очень важное орудие. Есть все основания верить, что метод Герасимова, так блестяще оправдывающий себя на материале, поддающемся контролю и проверке, не обманет нас и там, где никакая проверка невозможна.

При помощи последних достижений языковедов нам удается теперь услышать как бы живые голоса людей удаленнейших эпох; они звучат нам сквозь испещренные иероглифами стены египетских храмов, вырываются из ассирийских и вавилонских клинописных табличек, шелестят клочками берестяных грамот Новгорода. А искусство восстанавливать лица по черепам позволяет нам как бы при помощи удивительного телевизора бросить в глубь времени пытливый взгляд, увидеть там то, чего уже давно не существует, но что существовало когда-то. Этот взгляд может проникнуть очень далеко в прошлое, до того предела, с которого доживают до наших дней костные останки человека. Вот почему, видя в музее созданную по методу Герасимова фигуру неандертальца, жившего за сотню тысячелетий до нас с вами, или еще более древнего синантропа, мы можем уверенно сказать: да, это не фантазия! По-видимому, именно такими они и были, эти наши далекие предки.

Хорошо было в берендеевской сказочной Руси: за ночь город вместе с жителями мирно погружался в пучину, и только меланхолический перезвон подводных колоколов смущал по зорям в розовом тумане благочестивых странников, бредущих по легендарным местам!

Теперь не то. Теперь, прежде чем уйдут под воду двести тридцать восемь таких Китеж-градов, надо поднять с насиженных дедовских печин[35] и перевести на новое место семьдесят тысяч человек. И при этом никакой «кутерьмы», все строго по плану. Да чтоб каждая «дева Феврония» получила отличный дом вместо старого, затонувшего в новом море.

Так с людьми. А лес? Миллионы обомшелых великанов приангарской тайги — что делать с ними? Не оставишь же просто на дне те сорок миллионов кубометров древесины, которые сегодня еще шумят ветвями, благоухают смолой, цветут и дышат на пространстве сотни километров по Ангаре до Братска? Ничего не получится. Не только нельзя забыть на месте ни одного «древесного хлыста, ни стоячего, ни лежачего», — надо выскоблить и выскрести, как пол в опрятной избе, каждый квадратный метр будущего морского дна. Оставшиеся под водой бревна — это завтрашний топляк, кошмар капитанов-речников. Несрубленное дерево превратится в страшную «карчу» — основу для будущей мели. Куча хвороста наделает бед. Дно должно быть чистым как стол. А ведь оно огромно: 570 километров по Ангаре, около 400 по ее притоку Оке, и где 5, где 7, а где и 20 в поперечнике. Создавать моря хлопотливое занятие, а создавать нужно.

Триста тридцать рек впадают в Байкал-озеро, а вытекает только одна. Вот образ, драгоценный для поэта. Вот факт, приводящий в восторг инженеров-гидротехников. Нетрудно понять, чем он их пленяет: триста тридцать водолеев накачивают воду в каменную чашу, а одна Ангара успевает вычерпать всю эту прибыль, свести на нет их неустанную работу. Вообразите, что это за река!

У самых ангарских верховий стоит Иркутск. Ежегодно мимо него, клубясь и пенясь, пролетает вниз к Енисею шестьдесят кубических километров чистой как слеза байкальской влаги. Никем не обузданная праздная сила беснуется и ликует на протяжении двух тысяч верст — точит пороги, гремит валунами, грызет берега. Дикая, непростительная расточительность...

Спросите у гидротехника, что значит слово «Ангара»? Он ответит вам: «Это шестьдесят восемь миллиардов киловатт-часов энергии в год, больше, чем могут дать нам Волга и все ее притоки». Что же сделать, чтобы такая бездна энергии досталась не природе, а человеку? Надо соорудить могучий каскад, три станции-гиганта: Иркутскую, Братскую, Енисейскую. Они и будут сооружены. В Иркутске Ангару уже перекрыли огромной плотиной. Стройка у Братских порогов начата. До Енисейской ГЭС очередь дойдет в следующую пятилетку.

СЕМЬДЕСЯТ ВЕКОВ

Надо ли удивляться, что вот уже почти сто лет прошло с тех пор, как ангарские берега стали обетованной землей археологов? Взгляните на любую археологическую карту: вся река на ней, как ветка винограда, усыпана гроздьями черных кружков — могильников и мест древних кочевых стойбищ и более поздних оседлых поселений. Их много, и с каждым годом становится все больше. К каждому из этих кружков — уже не на карте, а там, на самой сибирской земле, — ежегодно, чуть стает снег, устремляются ученые; за каждым кружком — лагерь экспедиции, глубокие раскопы, замечательные открытия.

Да, Ангара нужна нам, людям XX века, нужна, как огромный источник энергии. Но по-своему, по-другому — как кормилица, как широкий водный путь, как преграда для врага — она нужна была и нашим предкам пять, и пятьдесят, и сто пятьдесят столетий назад.

Когда Европа еще спала подобно сказочной принцессе в хрустальном гробу великого оледенения, здесь, в Прибайкалье, было сравнительно тепло. На тысячи верст во все стороны тянулась полярная тундра — гигантское пастбище мамонтов и косматых носорогов. За стадами этих чудовищ неотступно следовал страшный их враг — человек палеолита. Кто скажет, какими приемами пригонял он тяжело топочущие табуны к утесистым обрывам Ангары? Но он делал это. Он сумел превратить ангарские берега в колоссальную ловчую яму для толстокожей добычи. И сотни рычащих, трубящих от страха громадин в дикой панике рушились вниз. Они погибали на острых камнях прибрежья, а человек поселялся на время у места гекатомбы,[36] жег свои костры, ел жизнетворное мясо. И в скудной земле берегов надолго, на сотни веков, оставались на сохранение следы этой суровой, жестокой, непредставимой для нас жизни.

Прошли тысячелетия. Ледник растаял, тундра заросла тайгой. Лоси, олени, медведи пили ангарскую воду там, где когда-то набирали ее хоботами мамонты. И место людей палеолита заняли племена новокаменного, затем бронзового и железного веков. Всех манила к себе гладь вековечной реки. А в земле все накапливались и накапливались поверх древних остатков новые погребения усопших, зола вековых кострищ, весь тот драгоценный хлам, который так щедро рассыпает вокруг себя человек.

Слушая рассказы археологов, люди обычно больше всего умиляются удивительным находкам. В самом деле — найти щиты и шлемы троянцев, разыскать смертные останки Хромого Тигра — Тимура, добыть из-под земли золото скифских курганов или меч урартского царя Аргишти, — все это звучит великолепно. Найти их уже великое счастье. Но ведь этого мало — найти! Находки археологов подобны словам в книге древнего бытия земли; из этих слов слагаются строки. Научиться понимать их, читать и между строк — вот что должны уметь археологи.

ЗАГАДОЧНЫЕ РЫБКИ

В XVII веке протопоп Аввакум, раскольник и фанатик и в то же время писатель необычайного таланта, едучи в страшную ссылку, повидал Байкал.

«Около его, — писал он потом, — горы высокие, утесы каменные и зело высокие... Птиц зело много, гусей, лебедей, по морю яко снег плавают. Рыба в нем — осетры и таймени, стерляди и омули и сиги и прочих родов много. А рыбы зело густо в нем: осетры и таймени жирны гораздо — нельзя жарить на сковородке: жир все будет».

Не приходится сомневаться: во времена позднекаменного века изобилие здешней природы было еще большим. Опытные охотники, люди неолита не могли не обратить внимания на щедрые источники добычи. Они ловили рыбу удочкой — земля сохранила нам их костяные, каменные, а позднее и бронзовые крючки: по форме и устройству и даже по размерам (так сказать, «номерам») они очень похожи на наши. Применялись и разные виды сетей. Конечно, сети не долежали в земле до наших раскопок. Мы знаем о них из древних рисунков-писаниц — на скалах, где они изображены. Били рыбу гарпунами-острогами, перегораживали узкие заводи заколами — словом, делали все, что делают на реках и озерах и по сей день. Но, кроме этих общеизвестных способов, древние прибайкальцы придумали еще один, своеобразный, до которого додумались далеко не во всех странах земли. Мы ничего не узнали бы об этой их хитрости, если бы не ангарские и ленские раскопки.

Где ни начнешь копать на территории Восточной Сибири, среди прочих находок непременно попадутся удивительные изображения рыб, скульптуры, выполненные здесь из мрамора, там — из жировика, в третьем месте — из других каменных пород. Материалы разные, а фигурки очень схожи между собой: все они изготовлены с необыкновенной тщательностью, все живо напоминают по очертаниям ту или другую настоящую рыбу. Разглядывая их, видишь: на каждую каменную рыбку, большую или маленькую (а их размеры колеблются от пятнадцати до пятидесяти сантиметров), затрачена уйма упорного труда. Попадаются не только законченные выделкой рыбки, но и заготовки для них, так сказать, полуфабрикаты. Вот кусок твердого камня, по которому мастер уже прошелся специальным отбойником, чтобы потом заботливо отшлифовать грубую болванку. Вот другая будущая рыбка: здесь начали как бы выстругивать из мягкого талькового сланца характерную форму налима. Встречаются готовые широколобки, омули, форели-ленки, даже остромордые осетры и стерляди, и каждую породу легко узнать. Чего ради люди так старались?

Если бы подобные изображения попадались в одном-двух местах, не стоило бы ломать над ними голову. Но рыбок находят десятки — на Енисее и на Ангаре, в верховьях Лены и у берегов самого Байкала. Очевидно, без них нельзя было обойтись, их изготовление было делом важным — люди древности не имели досуга и не мастерили для развлечения забавных игрушек: они решительно не могли тратить столько сил на пустяки. Но если так, необходимо выяснить, как эти рыбки служили человеку.

Высказывали много разных предложений. Самые глубокомысленные ученые утверждали: разумеется, это своеобразные охотничьи фетиши, магические изваяния, цель которых волшебным образом увеличить улов. Другие, знавшие о каменных рыбках только понаслышке, считали их украшениями шаманской одежды. Ничего себе украшение — кусок камня в полметра длиной!

Решить вопрос помогла одна особенность рыбок: все они аккуратнейшим образом просверлены в одних и тех же местах: на спине, у плавников, у хвоста. Зачем? Заметили, что спинное отверстие — главное: оно всегда прорезано заботливее других, у него наиболее прочные стенки.

Попробовали пропустить в это отверстие шнурок и поднять за него рыбку, — она тотчас приняла то самое положение, в каком живая рыбешка держится в воде. Уж не использовались ли они при рыбной ловле?

Трудно было бы окончательно ответить на этот вопрос, если бы на помощь археологам не пришла смежная наука — этнография.

Этнографы собрали в своих коллекциях немало современных рыбок-грузил, вырезанных то из кости, то из моржового клыка и просверленных совершенно так же, как их старшие сестры — таинственные каменные рыбы неолита. Рыбак привязывает такое грузило на снасть и опускает в воду. К остальным дырочкам прицепляются яркие лоскутки, в них вставляются цветные блестящие бусинки; иногда заправляют в них куски пахучей рыбьей кожи. Для чего? Для того, чтобы грузило стало приманкой. Завидев в подводном мраке пеструю искусственную рыбку, речной хищник жадно кидается к ней: так бросается щука на современную металлическую блесну.

Конечно, никакая рыба не будет глотать каменную приманку; но не успеет она разочароваться и повернуть обратно, как искусный рыболов, сидящий на перекинутом через речку бревне или на льду у лунки, одним ударом остроги пронзает добычу.

Могли ли когда-нибудь так ловить рыбу? Могли и ловили в те далекие времена. Ведь даже во дни Екатерины II академик Паллас наблюдал на сибирских реках такую картину:

«Самоеды, вскоре, как оные (речки. — Авт.) замерзнут, делают проруби, потом пущают в воду вырезанные из дерева, на нитках с каменьями для грузил, рыбки, кои им служат для приманки других хищных рыб, коих они весьма мастеровато клюют острогою».

Да что Паллас! Еще в 1930 году старик эвенк рассказывал ученым, как бьют рыбу на его родине:

«Рыбак устраивается у проруби с острогой и спускает в прорубь манку в виде рыбки, привязанной на поводке. Рыбка делается размером до одной четверти, на месте плавников делаются отверстия, в которые продеваются красные тряпочки. Называется эта манка «коляру». В воде рыбку поворачивают, и когда к ней подходит настоящая рыба, рыбак бьет последнюю острогой».

Мы не знаем, каким словом называли своих каменных рыбок люди неолита, предки современных эвенков, но как бы они их ни называли, они их выдумали и широко применяли: били рыбу не менее «мастеровато», чем их далекие потомки.

ЧЕЛНЫ И ОМОРОЧКИ

В глубинных пластах ангарских берегов, в тех их слоях, которые богаты остатками каменного века, археологи сплошь и рядом находят странные инструменты. Это каменные топоры и тесла, лезвия у них идут не вдоль рукоятей, а поперек. Таким орудием рубить невозможно, им удобно только тесать или долбить.

Мы и сейчас применяем тесла — ну, хотя бы для того, чтобы выдолбить деревянное корыто. Но для чего бы понадобились корыта людям каменного века? Одежду из звериных шкур не очень-то постираешь. А может быть, тогда уже делали лодки из цельных древесных стволов, такие же простенькие, немудреные челны-долбленки, какие и сейчас плавают по тихим речкам кое-где в глуши?

Чтобы ответить на этот вопрос, надо сначала поставить другой: а нужна ли была в те времена человеку лодка?

Очень долго, бесчисленные тысячелетия, он в ней почти не нуждался. Люди жили только охотой: недаром, что ни стоянка, то огромная груда звериных костей. Никаких остатков рыбы здесь и не сыщешь. Эти свирепые звероловы если и знали реку, то только с берега. Ее богатства их не интересовали. Зачем им лодки?

Прошли века; многое переменилось в мире. Как мы только что видели, человек стал искусным рыбаком. Теперь он во множестве выделывал из кости крючки, плел сети, выдумал даже своих каменных рыбок. Наверное, и лодки появились у него.

Но доказать это не так-то легко. Тут в Прибайкалье никаких следов древних лодок не сохранилось. Правда, это еще ничего не значит: за шесть-семь тысяч лет самое прочное дерево, конечно, может рассыпаться в прах. Да, но, с другой стороны, ни крючки, ни остроги, ни сети не доказывают, что человек плавает в лодке: рыбу всеми тогдашними снастями можно было великолепно ловить с берега, и подо льдом, и просто бредя по горло в воде с несложным бреднем.

Решить этот вопрос археологам помогла еще одна дружественная наука — языкознание. От древних суденышек не осталось ничего, зато человеческая речь донесла до нас от того времени несколько слов — их ровесников. Века и века эти слова переходили от предков к потомкам, от прибайкальцев палеолита к современным восточносибирским народностям, и дозвучали до наших дней. На языке эвенков слово «лодка», например, родственно слову «дупло» и, что совсем уж странно, слову «клюв». А птица-дятел у них именуется «хиптахири» — делатель лодок. Лингвисты говорят — раз так, значит первые лодки в этих местах сооружались очень давно и притом по дятловому методу: их долбили из целых стволов. 

Соберем воедино все, что нам стало известно. Семь тысяч лет назад люди изготовляли тесла. И в это время и позднее они занимались рыбной ловлей. Язык свидетельствует, что первые лодки были долблеными, что для их постройки тесло было необходимо. Неужели этого мало? Да, мало, потому что свидетельство языка может и не относиться к такому давнему периоду, может и не объяснять существование именно этих древнейших тесел.

Последнее доказательство пришло с совершенно неожиданной стороны. Изучая более поздние слои на берегах Ангары, наросшие уже не семь, а только пять тысячелетий назад, археологи убедились — рыболовство шагнуло далеко вперед. Оно стало основным занятием здешних людей. Теперь у каждой стоянки — груды не звериных, а рыбьих костей; всюду целые и битые каменные рыбки, поломанные крючки, гарпуны, самые разные орудия промысла. Казалось бы, если теслами строили челны, тесел должно стать несравненно больше, они должны усовершенствоваться, улучшиться.

И вдруг — полная неожиданность: в этих новых слоях тесла почти исчезают. Почему? Чем же теперь долбят лодки? Или их вовсе перестали долбить?

Разгадать эту загадку, может быть, так бы и не удалось, если бы на глаза ученым не попало еще одно странное древнее орудие — нечто вроде костяного кинжала с отверстием в рукоятке, сделанным как будто для того, чтобы носить кинжал на поясе. Оружие? Нет, не похоже: слишком тупы эти кинжалы, вроде наших, вышедших теперь из моды ножей для разрезания книжных страниц. Это какой-то иной инструмент, и притом очень нужный: почти всегда на его костяной поверхности следы усердной работы. Но какой?

И тут на помощь опять пришла этнография. Оказывается, и сейчас эскимосы Америки носят на поясе точно такие же ножи, сделанные из берцовых костей лося. Они сдирают ими со стволов берез кору и шьют из нее легкие берестяные лодочки. Да и не одни эскимосы. На таких же берестяных оморочках можно и у нас в Сибири увидать и эвенка, и гольда, и других жителей Севера. Лодочки не грузоподъемны, но зато очень легки и портативны.

Теперь подумайте сами. Пока не было костяных ножей были тесла. Как только появились костяные ножи — тесла стали исчезать. Костяные ножи употребляли только для строительства лодок — оморочек. Значит, тесла применялись для долбления челнов. Иначе они не исчезли бы.

ПРОНИКАЮЩИЙ В СТАЛЬ

Медики скажут вам: нефрит — это болезнь почек. Геологи возразят: нефрит — зеленый камень. Не удивляйтесь: в древности считали, что именно этот камень может исцелять от болезни почек.

Таким чудесным свойством нефрит не обладает. Но вот на древнем Востоке его называли «проникающий в сталь», и это справедливо, недаром сейчас у нас начинают делать из него резцы для обработки металлов. Самое чудесное свойство нефрита — это его неимоверная вязкость. Вязкость камня — не то что его твердость. Есть много камней (кремень, кварц, алмаз) куда тверже нефрита. Острыми краями их можно царапать, сверлить, пилить нефрит. Однако алмаз легко раздробить самым обычным молоточком, а когда на одном из заводов вздумали однажды могучим паровым молотом расколоть нефритовый валун, он остался цел, а стальная наковальня разлетелась на куски. Вот из этого красивого непокорного камня жители древнего таежного Прибайкалья выделывали себе топоры и ножи, причем затачивали их до очень большой остроты. И сейчас при раскопках легкомысленный народ студенты-практиканты чинят карандаши каменными лезвиями, изготовленными четыре тысячи лет назад. Делать это не полагается, но — что греха таить — озорники делают, и не без успеха.

Зеленый же нефритовый топорик, отшлифованный в то время, вы бы не отказались положить на свой письменный стол как изящное пресс-папье.

И не только орудия делали люди прошлого из нефрита. Они умели выделывать из него украшения: налобные диски, кольца... Для этого употребляли обычно не зеленый, а беловатый нефрит.

Кто были те умельцы, которые в такой глуби времен спокойно и уверенно сверлили, пилили, обтачивали камень, затрудняющий при обработке даже нас? Долгое время и не подозревали, что в Прибайкалье можно найти нефрит. Его месторождения были известны в Средней Азии и в Месопотамии. Дороже золота ценился нефрит в Китае. Может быть, эти ножи и топорики пришли сюда из культурного уже тогда Китая?

 Так можно было думать, пока не знали, что богатейшие залежи лучшего в мире нефрита таятся в долинах притоков Ангары, в недалеких оттуда Саянских горах. Можно было ошибаться, пока число находок было сравнительно небольшим, и главное, пока археологам не удалось найти именно тут, а не где-либо на краю света, кроме самих вещей, еще всевозможные заготовки: пластинки с начатыми и неоконченными кольцами и дисками, тяжелые нефритовые валуны, частично распиленные, и, наконец, сами шиферные пилы, точно подходящие к прорези в этих валунах.

Когда это случилось, — а случилось это в значительной мере благодаря раскопкам на Ангаре, — в археологии изменилось многое. Во-первых, стало ясно, что здесь, у берегов Байкала, четыре тысячелетия назад жили мастера ничуть не менее искусные, нежели где-нибудь в Месопотамии или в Китае. А затем стали ясны и истинные пути взаимоотношений между народами глубокой древности. Да, драгоценный нефрит был уже тогда предметом обмена между племенами. Уже в те дни между ними на расстояниях в тысячи километров шла своеобразная меновая торговля. И мы знаем направление ее путей: они вели отсюда, с берегов ангарских притоков, туда, в далекий Китай, туда, к низовьям Ангары, на юг и на северо-запад. В Китай шел нефрит, из Китая приходили к Байкалу редкостные украшения — перламутровые раковины далекого теплого моря. Очень важно найти в земле вещественные следы этой оживленной торговли. Еще важнее сделать из них верные выводы.

Мы знаем: наличие обмена свидетельствует о таком высоком уровне развития первобытного общества, когда впервые у старейшин родов появляется возможность накапливать ценности, держать их про запас, впервые одни становятся богатыми, другие бедными. Именно это и происходило в Прибайкалье в те годы, когда его жители пилили и обтачивали свой зеленоватый нефрит. Их поделки пролежали в земле до наших дней. Они рассказывают нам о многом; перевести эти рассказы на наш язык — вот важнейшая задача археологов.

ЛУК И СТРЕЛЫ

Древние жители Прибайкалья были прежде всего рыболовами и охотниками. Чтобы существовать, они должны были непрерывно изобретать новые виды оружия и орудий. Они оставили нам столько их образцов, что теперь, изучая места, где прибайкальцы жили и умирали, ученые то и дело заново переписывают целые страницы истории техники.

Возьмите, к примеру, прославленный лук. Что нового сообщают нам о нем раскопки на Ангаре и других ближних реках?

Известны три вида луков, изобретенные человеком. Самым древним и самым стойким является простой лук; каждый, кто помнит себя мальчишкой, знает, что это такое: гибкая, пружинящая палка, стянутая по хорде тетивой в дугу. Недаром слово «хорда» по-гречески означало именно струну-тетиву.

Знаем мы и другой тип луков; его можно увидеть на античных изображениях купидона-амура, поражающего сердца людей своими стрелами. У этого лука более сложная форма; ее уже не сравнишь с обычной дугой. С таким луком сравнивают красивый двойной изгиб верхней губы человека. Или еще яснее, — древнегреческие писатели рассказывали, что сложные луки скифов напоминают им букву сигму ?. Этот лук — уже не стянутая жилой палка или ветка; его собирали из многих частей, из кусков дерева, рога, кости, а позднее и металла.

Между этими двумя типами стоит третий, не сложный, но и не простой, а, как его окрестили в науке о луках (есть и такая), усиленный. Он тоже составляется из нескольких разнородных частей, для его сооружения нужны и дерево, и рог, и кость. Но части эти еще не скрепляются наглухо, не склеиваются, не врезаются одна в другую; их просто тесно соединяют плотной обвязкой из звериных жил или других прочных волокон.

Все три вида луков существовали одновременно на протяжении веков. Но, посмотрев на карту их распределения по земному шару, каждый обратит внимание на странную чересполосицу.

«Неудивительно, конечно, — думают некоторые европейские ученые, — если простой лук живет доныне у каких-нибудь айну Сахалина, у веддов и бхиллов Индии: ведь это народы, самим происхождением своим обреченные на отсталость и вымирание. Странно другое: им же испокон веков пользовались предки европейцев — древние германцы времен Тацита, скандинавские отважные викинги, представители «избранной расы господ». Сам знаменитый Робин Гуд, величайший стрелок Англии, знал только простой лук. В древних могильниках Европы, в ее торфяных болотах, на местах свайных построек прошлого, находят остатки именно таких луков».

Напротив того, в странах Востока всегда был известен как раз сложный лук. Правда, им очень рано стали пользоваться и древние греки. Быстроглазый Пандар гомеровской «Илиады» изготовил для войны в точности такой лук из рогов горного козла.

«Лук полированный взял он, из рога козла-верхолаза

Выгнутый; раньше стрелою козла поразил он меж ребер,

С камня готового прянуть. Его подстерегши в засаде,

В грудь ему бросил стрелу и хребтом опрокинул на скалы.

Гордо рога от главы на шестнадцать ладоней вздымались.

Их обработав искусно, сплотил рогорез знаменитый,

Вылощил тщательно лук и покрыл дорогой позолотой...»

Такой же лук легко натянул, вернувшись домой, Одиссей, хотя с его оружием никак не могли справиться незадачливые женихи Пенелопы. Но ведь точно такие же, сложные луки были на вооружении и в войсках египетских фараонов. Мы видим их в руках скифов на Куль-Обской вазе; из них стреляли монголы Чингис-хана. А капитан Ченслер в XVI веке встретил их и у московского воинства.

Кто же изобрел их? Какой народ? Была придумана целая теория. Согласно ей, сложный лук никак не мог быть создан сразу или в разное время в нескольких местах. Наверное, его открыл какой-нибудь один высококультурный народ, принадлежавший к высшей расе, ну хотя бы шуммеры. А затем, передаваясь от племени к племени, он начал совершать свое победное шествие среди дикарей, пробравшись и в Среднюю и в Восточную Азию, и даже через океан в Северную Америку. «Во всяком случае, — говорили защитники подобных взглядов, — во времена, когда цари Египта натягивали тетивы дивных луков, выгнутых из длинных рогов саблерогой антилопы, — что тогда было в руках у бедных варваров северо-востока?»

Что же отвечают на это могильники и древние поселения Прибайкалья? Впервые их ответ дошел до нас в 1929 году.

При раскопках на Лене у села Жигалова А.П. Окладников обнаружил в могиле рядом со скелетом странные, очень длинные и тонкие костяные пластины. Нельзя было понять, что это такое; их так и записали в число «предметов неизвестного назначения». Но вскоре последовали новые находки, и назначение их стало для нас ясным: то были обкладки лука промежуточного типа, не простого и не сложного, а усиленного.[37]

Каков же был он, этот лук древних людей далекого Севера, живших задолго до фараона Рамсеса и его воинов? При невысоком росте прибайкальцев он доходил им от ступней до темени, если его поставить концом на землю, то есть тетива его имела длину сто пятьдесят—сто шестьдесят сантиметров. Действуя так же, как через тысячу лет племена островитян Океании, люди Севера охотно украшали свое любимое оружие пышными кистями из резцов лося, красивым плетением вокруг тех мест, где крепится тетива. Но дело не в украшениях: сами луки очень сходны с тем оружием, которым сражались воины полинезийца Тамеа-меа на рубеже XVIII и XIX веков.

Древние берегли и лелеяли эти луки. Бережно и торжественно, иногда в целом виде, иногда траурно переломленные пополам, их укладывали в каждую могилу — мужскую, женскую и даже детскую. Лук в те времена был таким же источником жизни для наших предков, каким соха или плуг стали много тысячелетий спустя. Он был страшным оружием. Подумайте сами: о луках аляскинских эскимосов первые русские путешественники в Америку сообщали: «Сим оружием дикари здешние управляют весьма искусно: стрела, идущая из лука с обыкновенной силой, достигает до 80—90 сажен расстояния». Стрелы индейцев-апачей пронзали человека насквозь с трехсот шагов, а король Англии Эдуард VI хвалился своими лучниками, пробивавшими дюймовую доску так, что стрелы вонзались во вторую, поставленную сзади.

Не менее могучим оружием, конечно, были и древние луки Прибайкалья, луки усиленного типа. Открыв их существование за много веков до египетских фараонов и царей Передней Азии, наша археология доказала, что такие луки родились именно здесь, на месте, изобретены здешними племенами, а не переданы им со стороны. Не исключена даже возможность, что как раз из этих усиленных луков вырос позднейший тип лука сложного. И может быть, именно отсюда, с берегов Байкала, новое изобретение распространилось позднее на Запад. Что же остается после этого от лженаучной теории этнографов-расистов?

НЕСЧАСТНАЯ ЛЮБОВЬ И ДРЕВНИЕ ЧЕРЕПКИ

Было время, когда ученых привлекали только самые берега Ангары. А потом одна романтическая случайность вдруг расширила сферу их действий.

В конце двадцатых годов иркутяне часто видели на Ангаре легкую лодочку. Подчиняясь воле и мускулистым рукам гребца, она быстро шла то вниз, то вверх по течению. «Вот опять М. выправился на Кочергу-остров ловить хариусов!» — говорили люди. Но не хариусы интересовали их, а сама загадочная личность молодого рыбака. Ну как же! Живет один на острове, в городе появляется чрезвычайно редко. По виду — человек интеллигентный, к тому же молодой и красивый, а откуда пришел, кто родители, где учился, работал, — все это неизвестно. Больше всех интересовались молодым отшельником, конечно, женщины. От них и пошел слух: несчастная любовь! Там, где-то в России, жестокая красавица разбила юноше сердце. Покинув шумный свет, он уехал в тайгу и, видите, ловит хариусов, бедняжка.

Трудно сказать, как узнали об этом женщины; возможно, сам разочарованный М. открылся все же одной из них. И похоже, что все это было правдой. Молодой человек встречал общее сочувствие. 

Так он жил себе в одиночестве, и команды ангарских буксиров часто принюхивались к дымку его костров, когда где-нибудь на Кочерге, на Сосновом или Лесном острове, под космами черемухи, он варил себе ушицу на обед.

Однажды этот М. с рюкзаком за плечами ранним утром пришел в знаменитый Сибирский музей.

— Я М., — коротко отрекомендовался он. — Рыбачу на Ангаре. На одном из островов в прибрежной гальке попадаются странные черепки. Я не археолог, не берусь судить об их ценности, однако... Словом, дайте мне кого-нибудь из знающих...

За знающим пошли, и им оказался в те дни совсем молодой еще ученый, будущий доктор исторических наук, профессор Алексей Павлович Окладников. Черепкам повезло: они попали в хорошие руки. Находки на острове перестали быть фактом частной жизни гражданина М. Они превратились в факт из жизни советской науки. Археологи удивлялись — по какой странной недоглядке им доныне не приходило в голову заглянуть с раскопками на ангарские острова! Только теперь стало ясно: самые богатые памятниками прошлого места, целая сокровищница удивительных древностей сосредоточена не на берегах реки, не в ее логах, падях и притоках, а именно там, на островах.

ПЯТИЭТАЖНЫЙ МУЗЕЙ

Да, это целый подземный музей, коллекции которого расположены одна под другой пятью этажами в строго хронологическом порядке. Почему история накопила столько чудес именно тут? Понять это, пожалуй, легко.

Вначале был страх. Он управлял древним миром и древним человеком. Человечество выбралось из прародительской пещеры, но стремилось всюду оградить себя от опасностей, грозивших на каждом шагу. И остров, окруженный буйными протоками большой реки, казался вожделенной крепостью. Ощетинившиеся тайгой спины ангарских островов никогда не оставались необитаемыми. Потомки приходили на места, еще не остывшие от жизни предков. Один за другим ложились культурные слои почвы, как скатертью накрывая собой остатки далекого прошлого. Новые костры загорались на древних огнищах.

Этажами, одни над другими, располагались слои древней жизни. Что знали древние жители островов о своих предшественниках? Ровно ничего! Вот почему вертикальный разрез каждого такого острова — удивительное зрелище. Каждый дециметр в глубь земли уводит нас на века и века во все более седую древность.

Сверху слой современного, нашего дерна: войлок жадных, перепутанных корней. Это жизнь, текущая сегодня, это 1958 год.

Дерн снят. Открылась желтая супесь, и вы касаетесь уже той земли, которую солнце освещало во дни крещения Руси. Тут сидело тогда тюркское племя «курыкан»[38] — «гулигань», как называлось оно в китайских летописях.

«По переправе через море Байкал на север, — написано в книге Тан-шу, — дни долги, ночи коротки. На закате начинаешь жарить баранью селезенку, и она еще не поспела, а с востока уже грядет рассвет. Близки, близки места гулиганей к месту солнечного восхождения!»

Тысячу лет спустя после того, как была сделана эта запись, читал ее ученый император Цянь-Лунь. «Как может быть правдой, — недоверчиво пожимал он плечами, — будто от сумерек до рассвета сварится одно лишь баранье междуплечье? Хвастливы эти слова, и зря занесены они в летопись. Дело не соответствует истине!»

Не будем смеяться над Цянь-Лунем: и для ученых нашего времени остатки тюркского племени на таком далеком Севере — полная неожиданность. Одного этого открытии достаточно, чтобы сделать ангарские острова знаменитыми. А ведь это лишь первая ступенька.

Спустимся на одну ниже. Несколько сантиметров в глубь земли — пять веков в глубины истории. Мы на уровне первых столетий нашей эры, мы рядом с гибелью Помпеи, рядом с Каталаунской битвой.

В Риме писал Плиний, в Египте создавал свою систему мира Птолемей, а тут, у неведомого им Байкала, люди только вступали в железный век. Создается впечатление, будто именно тут протекал медовый месяц железа. На островах словно поселилось племя заядлых кузнецов и плавильщиков. В земле, смешанной с грубой речной галькой, где ни копни — остатки их горнозаводческих занятий: ямы-горны, обломки глиняных трубок для дутья, ржавые «крицы» — куски еще не прокованного металла, тяжкие каменные молоты и наковальни для его обработки. Повсюду льячки и тигли для литья, части железных изделий.

В те времена из железа изготовляли не только полезные вещи, делали и «железные драгоценности». Это был редкий металл, и ценился он дорого.

Не случайно эта металлургическая вакханалия разыгралась именно здесь: Ангара богата желваками сидорита, самой легкой для обработки железной руды.

Еще скачок, такой же незаметный в пространстве, такой же разительный во времени. Опять грязно-желтая земля, опять галька, только другая, мелкая. А мы уже за пределами нашей эры, в глубочайшей древности.

Шаг за шагом, этап за этапом археология ведет нас в ее глубь. Вот эпоха «развитой бронзы» с ее топорами-кельтами, очень похожими по форме и узору на те, которые попадаются на раскопках в Китае. Сходство велико. Но нет, это не привозное оружие, его делали здесь: китайский узор упрощен, изменен. Тут была своя, местная культура бронзы. А ведь как недавно в этом сомневались.

Вот другой период — «ранняя бронза», когда сама форма бронзовых орудий еще напоминает изделия из нефрита, когда металл еще борется с камнем и не может сразу и окончательно его победить.

И, наконец, совсем внизу начало начал — каменный век, уходящий в такую даль, когда, как говорится в сказках, «и времени не было».

Текли года, проносились десятки столетий. На западе и юге созревали и падали могучие государства. Выросла и рухнула Ассирия. Лавры Эллады венчали то Мильтиада, то Фемистокла, а тут над Ангарой шумела тайга, зло и тонко ныли тучи гнуса, выли зимние ветры и так же, как сегодня, стряхивая снег с еловых лап, выходили на лесные поляны люди. Какие люди? Как выглядели они, какими были?

По обрывкам и обломкам работающие с археологами художники восстанавливают для нас одежду и внешний облик человека и бронзового и еще более раннего времени. Антропологи помогают определить по черепам и скелетам физический тип ангарских островитян.

И удивительное дело: все это оказывается почти неизменным с самого древнего времени почти до наших дней.

Из земли выходят одежды шаманов, оружие, похожее на то, что было известно нашим дедам, появляются дымокуры, служившие людям каменного века. Они мало чем отличаются от тех тунгусских горшочков, о которых писал в XVIII веке Георги, автор «Описания всех обитающих в России народов». «Для прогнания от себя летающей в превеликом множестве мошки, которая крайне беспокоит, перевешивают часто, кроме махала и селезьих голов... небольшие горшочки, в которых курится гнилое дерево, через плечо так, что курево сие то впереди, то назади висит, смотря по делу их и по ветру. И так они беспрестанно бывают в дыму, отчего около носу нарочито смугла бывает у них кожа». Это в XVIII веке.

Археологи говорят, что и ныне, в середине XX, им, вконец измученным проклятой мошкой и гнусом, случалось пользоваться дымокуркой, почти ничем не отличающейся от ископаемой.

Обнаруживаются шаманские принадлежности: ритуальные ложки, части одеяния — их признал бы своими и шаман 1915 года. Вот искусно выточенная из камня рыбка-приманка: ей не то три, не то четыре тысячи лет, но как она похожа на костяную рыбку тунгуса, который выточил ее полвека назад: сыновья его, вероятно, живы еще сегодня, а может быть, жив и он сам.

Поразительная картина: в буквальном смысле слова сорок веков смотрят на нас из раскопа под корнями ангарской березки, а многие черты этой сорокавековой древности дожили до Октября, почти не меняясь. «Ныне дикой тунгуз» времен Пушкина, выходя на белкованье, все еще брал с собой вместе с тяжелой винтовкой на сошках и лук, почти в точности такой же, как в дни неолита. И энциклопедия Брокгауза и Ефрона с академическим спокойствием, точно тут не было от чего прийти в отчаяние или ярость, отмечала в одной из своих статей: «...этот самый лук близкие таежного охотника положат с ним в могилу, желая снабдить покойного всем нужным для будущей жизни».

Это писалось в 1902 году. Но и десять и пятнадцать лет спустя братья того тунгуса все еще погружали свои искусно вырезанные рыбки-приманки в холодные воды Ангары. Им и не снилось, что их дети и внуки, спокойно повернув выключатель электрической лампочки, с интересом прочтут про этих рыбок при свете, зажженном силой течения той же Ангары.

...А ведь прошло всего сорок коротких лет. Не это ли главное чудо советского Прибайкалья?!

Археологи торопятся в последний раз заглянуть здесь в глубины времени. С каждым годом нарастает темп работ: до того как над падями ангарской долины заплещутся волны моря, остались считанные дни. И потерять нельзя ни одного из них. Их и не теряют.

Летом 1957 года работы на дне будущего Братского моря развернулись особенно широко. Семь археологических партий копали таежную землю возле Балаганска на Ангаре, у деревни Серово, подле Бурети, уже славной в летописях археологов, около Братска. И земля не поскупилась на клады.

Вот возле урочища Красный Яр обнаружена новая палеолитическая стоянка, богатая кремневыми орудиями, украшениями из янтаря. Любопытно, как произошло это открытие: острый глаз руководителя экспедиции заметил тонкую прослойку угля в откосе выемки нового шоссе, прорезавшего невысокий холм, заметил на ходу машины, прямо из кабины водителя, когда отряд ехал на назначенное ему место. Грузовик остановили, откос обследовали, — и на карте древних стоянок вдоль Ангары появился еще один черный кружок, а в наших музеях — новые экспонаты.

Вот вскрыли очень богатые погребения более поздних эпох у деревни Серово. Они принесли отлично сохранившиеся костяные обкладки луков, вырезанные из кости разнообразные статуэтки. Принесли они и сенсацию: костяное изображение странного двухголового существа, никогда не встречавшегося раньше в могильниках человеко-зверя.

«Совершенно сногсшибательными» называют в частных разговорах ангарские археологи и вновь найденные наскальные рисунки у Бурети, у Свирска и на Каменных островах. Не говоря уже о том, что они очень своеобразны по стилю, похоже, что на одном из них мы впервые встречаемся с нанесенной на плоскости скалы топографической картой, картой Ангары, выполненной здесь тысячи и тысячи лет назад. Если открытие подтвердится, если окажется, что перед нами и на самом деле карта, — подумайте сами, какой переворот вызовет это в наших представлениях об истории человеческой культуры. Карта местности в новокаменном веке! Географы времен неолита! Ради этого одного стоило поработать на отвесных скалах, над падунами дикой, еще не укрощенной Ангары, В эту самую Ангару человек загонял на заре жизни стада мамонтов. Над этой самой Ангарой он поднял сейчас дерзкие вышки высоковольтных опор. Ее воды отражали когда-то охотника, вглядывающегося в даль, и камень, пущенный им из пращи. Теперь они отражают фары наших машин и быструю искру Спутника, проносящегося над древней Землей.

Напряженным трудом добывают сейчас ученые обреченные на исчезновение следы стародавней жизни. Четыре тысячелетия отделяют дымные землянки древности от веселых палаток и красных флажков археологического лагеря, что полощутся на ветру вон там, на взлобке. Но на протяжении этих бесконечных тысячелетий оттуда досюда, от них — до нас, тянется одна, ни в едином звене не прерывающаяся цепь, доносится одно могучее дыхание миллионов живых существ, передающих из века в век великую эстафету истории.