Солдаты и офицеры 414-го стрелкового полка локоть к локтю стояли на заснеженной поляне. Командир громко и торжественно читал приказ о переходе в наступление войск Волховского фронта. Как только смолк его голос, из строя вышел солдат.

— Мы, воины 18-й стрелковой дивизии, — заявил он, — клянемся, что наш путь только вперед. Мы заверяем командование, что среди нас нет трусов и паникеров. Мы приложим все силы, чтобы отбросить фашистских варваров от стен города Ленина. Мы пойдем только вперед!

— Вперед, только вперед! — дружно отозвался строй.

Было это 11 января 1943 года, а 12 января артиллерия Волховского фронта открыла ураганный огонь. За мощным огневым валом двинулась пехота. 6 дней и ночей гремели пушки. Ключевые позиции врага в районе рабочих поселков 1, 5, 7 и 8-го были превращены гитлеровцами в мощные укрепленные узлы. Все здания были приспособлены к длительной обороне. В подвалах домов — огневые точки, склады продовольствия и боеприпасов, на крышах и чердаках — наблюдательные пункты, гнезда корректировщиков, снайперов. На подступах к населенным пунктам противник имел три траншеи полного профиля, насыщенные многочисленными огневыми точками. Перед передним краем проволочные заграждения в два-три кола, минные поля и железобетонные противотанковые надолбы. В искусственные оборонительные сооружения вторгались массивы леса, густой бурелом и овраги, что делало их неприступными.

Но советские воины и в этих условиях проявили мужество и находчивость. Рабочий поселок несколько раз переходил из рук в руки. И вот настал долгожданный час. Утром 18 января 1943 года полки 18-й дивизии встретились с воинами 136-й дивизии Ленинградского фронта и единым мощным порывом устремились к городу Мга.

414-й стрелковый полк шел впереди. В одном из взводов сражался уральский 19-летний паренек. Зиатдин Арусланов, или просто Зидик, как называли его однополчане.

На подступах к станции Мга вражеские пулеметы, скрытые в дотах, преградили путь батальону. Особенно большой урон наносил скрытый в мелком ельничке дот. Наши артиллеристы и минометчики забрасывали его минами и снарядами — дот умолкал. Но как только роты поднимались в атаку, он оживал.

Зиатдин внимательно следил за мелким ельничком. От окопа до него было не больше двухсот метров. Но как к нему пробраться? Арусланов отполз метров на десять вправо, приподнял голову: прямо перед ним воронка, от нее змейкой убегает овражек и теряется в густом ельнике.

Зиатдин подполз к командиру взвода:

— Товарищ младший лейтенант, разрешите вон по тому овражку в ельничек заползти, а там подкрасться к доту и садануть в него связку гранат.

Взводный приподнялся и, не отвечая, стал внимательно изучать путь подхода, потом сказал:

— Попробуй. Только будь осторожен.

Арусланов взял две связки гранат, перевалился через бруствер окопа и пополз по рыхлому снегу.

Командир взвода, затаив дыхание, следил за ним. И каждый раз, когда рядом с Аруслановым рвалась мина или падал снаряд, лейтенант вздрагивал, подавался вперед. Стремительный бросок — и Зиатдин исчез в овражке. Над головой по-прежнему посвистывают пули, шипят осколки. Теперь они ему не страшны: хоть и мелкий овражек, но защита.

На пути лопалась узенькая траншея. А если по ней подобраться к доту и прямо во внутрь зашвырнуть гранату? Опасно. А где же на войне безопасно? Зиатдин переметнул через бруствер. Мощный взрыв известил роту о том, что путь вперед свободен.

В жарком бою на одной из улиц города Мга Арусланов был ранен и контужен. Он лишился слуха. Но руки крепко держали автомат, да и глаз был остер, и солдат не покинул поле боя. Командование полка и дивизии высоко оценило его подвиг. 27 января 1943 года командир полка на грудь солдата Арусланова приколол медаль «За отвагу». Дивизия была удостоена гвардейского звания и впредь стала именоваться — гвардейской Мгинской.

После прорыва блокады Ленинграда дивизию передвинули на Финский фронт. Сломав линию Маннергейма, полки с боями продвигались вперед.

…Было раннее утро. По вершинам деревьев скользили лучи солнца. Тихо шумел сосняк. И вдруг грянули вражеские пушки, в воздухе показались фашистские бомбардировщики, и на дорогу, по которой растянулись советские войска, посыпались бомбы и снаряды. Арусланов очутился у сосны и совсем случайно увидел, как справа, на выступе отвесной скалы, что-то блеснуло. Потом опять скользнул солнечный зайчик, и у одного выступа скалы расплылось черное пятно.

«Корректировщик», — не сразу сообразил Зиатдин и кивнул солдату Кравченко:

— Сергей, увидишь взводного, скажи, что я пошел в гости к немецкому корректировщику.

Переползая от выступа к выступу, от камня к камню, он не спускал глаз с выступа между двумя зубцами. Но как ни зорко следил Арусланов, гитлеровец первый почуял опасность. Не подозревая, что фашист заметил его, Арусланов продолжал ползти. Над головой пропела пуля, рядом — вторая, мелкими осколками брызнула третья. Зиатдин прижался к замшелому камню. Гитлеровец, не переставая, стрелял. Зиатдин незаметно отполз вправо. По вспышкам выстрелов он засек врага, тщательно прицелился и нажал на спусковой крючок. В ответ — длинная автоматная очередь.

Арусланов опять выстрелил. И вновь часто затараторил вражеский автомат. «Что, нервничаешь?» — сам себе подмигнул Зиатдин и, отстегнув лимонку, метнул ее в створ между зубцами. Он знал, что гранату не добросить до цели и метнул просто так, чтоб нагнать на врага побольше страху. Расчет был точен. Гитлеровец заметался, бесприцельно стреляя. Ему надо вырваться из западни: впереди скала, нависшая над дорогой, путь только назад. Но его преградил советский боец. Во что бы то ни стало надо заставить отступить этого солдата. Но Зиатдин не собирался уходить. Умело маскируясь, он продвигался вперед. В ответ на каждый его выстрел гитлеровец вел беспорядочный огонь. А вскоре между гранитными зубцами показался ствол автомата с прикрепленным на нем белым платком.

«Что ж, мы лежачих не бьем. А может, ты гадость какую подготовил?» — подумал Зиатдин и крикнул:

— Эй, фриц, бросай автомат и ком, ком!

Гитлеровец, встал и, не выпуская автомата из рук, шагнул к Арусланову.

— Бросай автомат! — строго сказал Зиатдин.

Гитлеровец еще шагнул.

— Стрелять буду! — Над головой фашиста прострочила короткая очередь. Немец камнем упал к подножью валуна.

— Бросай оружие! — опять потребовал Зиатдин.

Гитлеровец, наконец, понял, что от него требуют.

Арусланов взял трофейный автомат, перекинул его через плечо, потом подошел к рации и, показав на нее, сказал:

— Возьми вот эту штуку.

Через два дня дивизия маршировала по улицам Выборга, а еще через день однополчане поздравили Зиатдина с первым орденом — орденом Славы 3-й степени.

Орден Славы 2-й степени Зиатдин Минибаевич получил за форсирование Вислы.

Случилось это на дальних подступах к Данцигу, в районе города Тчев. Дивизия подошла к правому берегу Вислы. Взвод лейтенанта Кречетова первый переправился на левый берег реки и ворвался во вражеские траншеи. Завязалась жаркая рукопашная схватка. В ход пошли приклады автоматов, гранаты, ножи, саперные лопаты и даже кулаки. Осколком гранаты ранило лейтенанта, но он продолжал руководить боем. Гитлеровцы стремились столкнуть горстку советских храбрецов в реку. Но на крутой берег Вислы уже взбирались подоспевшие на помощь советские воины.

Вскоре десантники заняли первую, а затем и вторую траншеи. Обозленные натиском русских гитлеровцы бросили танки. За танками густой цепью шли автоматчики. С первого выстрела «тигра» взлетел в воздух станковый пулемет, со второго замолчало противотанковое ружье. Зиатдин пополз к окопу, где находился расчет истребителей танков. Он оттащил трупы товарищей, лег к ружью, прицелился и выстрелил. «Тигр» продолжал идти вперед.

С фланга по немецким пехотинцам резанули из пулемета. Те заметались, прячась за броню танков. Обнаружив новую цель, «тигр» стал разворачиваться, подставляя Арусланову борт. Выстрел, еще выстрел. И «тигр» окутался клубами густого черного дыма. Второй танк подбил солдат Петр Жданов. Атака захлебнулась. Оставив на поле боя четыре чадящих танка, гитлеровцы отступили.

Пять яростных контратак отбила в этот день горстка храбрецов. Противотанковое ружье Зиатдина Минибаевича не раз заставляло фашистские «тигры» прятаться в балку. И когда вражеская пехота, лишившись защитной брони, припадала к земле, Арусланов брал в руки автомат.

Бой стих в сумерки. А на следующее утро на левом берегу Вислы прокатилось дружное «ура!». Это советская дивизия, переправившаяся за ночь, опрокинула фашистов.

После форсирования Вислы начались упорные бои на подступах к Данцигу. Оседлав железную дорогу Быдгощ — Тчев — Гдыня, противник приостановил движение наших войск. По железнодорожному полотну, насыпь которого была превращена в сплошную систему огневых точек, день и ночь шныряли немецкие бронепоезда. В воздухе висели бомбардировщики, с воем носились истребители. Железобетонные надолбы, стальные рогатки, минные поля и противотанковые рвы, местами заполненные водой, стали на пути советских войск. Но воины армии-освободительницы шаг за шагом, метр за метром рушили оборону врага.

Взводу автоматчиков лейтенанта Кречетова, в котором осталось всего восемь человек, приказано прорваться на западную сторону железнодорожного полотна, разведать силы врага, данные наблюдений передать на командный пункт дивизии и своим огнем содействовать наступлению наших войск.

Лейтенант Кречетов разбил взвод на четыре группы, по два человека в каждой, и поставил определенную задачу. Арусланову и Жданову предстояло проникнуть к немецким укреплениям и ждать подхода остальных.

Друзья нагрузили вещевые мешки патронами, взяли гранат и с наступлением вечера пересекли нашу передовую. Залегли в заранее подготовленный окопчик и повели наблюдение. Под вечер следующего дня Петр Жданов в кустах тальника заметил водосточную трубу.

— Вот тут мы и пройдем, — решил Арусланов.

В полночь Арусланов и Жданов вброд перешли ров, проникли в трубу, наполовину заполненную водой. Минут через десять к ним присоединился Кравченко со своим напарником, потом подошла третья и четвертая пары. На рассвете переправился во вражеский тыл весь взвод. Настроили рацию, и лейтенант передал результат первых наблюдений.

Артиллерийский налет на фашистские укрепления начался с восходом солнца. Уверенные в неприступности своих позиций, гитлеровцы не спеша открывали ответный огонь. И вдруг с тыла огонь. На горстку советских храбрецов враг двинул до батальона пехоты. Взвод Кречетова держался мужественно. Короткие автоматные очереди и одиночные выстрелы то и дело вырывали из фашистской цепи то одного, то другого солдата.

Проверив наличие боеприпасов, лейтенант приказал приготовить гранаты и отходить к стоявшему чуть в стороне кирпичному зданию, а сам стал прикрывать отход взвода. Советские воины поползли. По ним тотчас же из здания резанули из пулемета.

— И там фрицы, — прошептал Арусланов и, коснувшись плеча своего друга, сказал: — Петя, следи за немецким пулеметом, а я подползу к нему и жахну лимонкой.

Зиатдин ловко подобрался к немецким пулеметчикам, сразил их короткой автоматной очередью и резанул из трофейного пулемета по поднявшейся в атаку немецкой пехоте.

Подоспели на помощь Петр Жданов, Сергей Кравченко. В здании оказался склад боеприпасов. Два часа длился неравный бой. Умело использовали оружие врага советские воины. А когда наша пехота пошла в атаку, в отступавших гитлеровцев полетели фаустпатроны, гранаты.

Десятки тысяч патронов, гранат, тысяча новеньких автоматов и 38 гитлеровцев были взяты горсткой храбрецов. Десятикилометровый прорыв вражеских укреплений и стремительный бросок дивизии вперед — таков был итог смелой вылазки взвода лейтенанта Кречетова.

Советское правительство высоко оценило подвиг героев. Все бойцы взвода получили награды. На груди у Зиатдина засиял орден Славы 1-й степени. Орденом Славы 1-й степени был награжден и его фронтовой друг Петр Жданов.

На правом берегу Эльбы Зиатдин Арусланов закончил свой боевой путь. Сдал автомат старшине и — на родной Урал. Много лет работал газосварщиком на одном из машиностроительных заводов Свердловской области. Но раны и контузия, полученные в годы войны, сказались на здоровье. Пришлось оставить любимое дело. Ныне Зиатдин Минибаевич Арусланов живет и работает в городе Нязепетровске.

Бои под Сталинградом носили тяжелый характер. Сосредоточив огонь артиллерии, пулеметов и минометов по речным переправам, немецкое командование было уверено, что русские не решатся перебросить свои войска на противоположный берег реки, и это даст возможность гитлеровцам овладеть городом, вырваться за Волгу и победоносно окончить войну. Так мечтали немецкие солдаты, офицеры и генералы. А пока…

…В подвале дома, на перекрестке улиц Овражной и Айвазовского, над картой склонились двое: начальник дивизионной разведки капитан Круглов и командир взвода разведки старший сержант Бугров.

— По данным воздушных наблюдений, — устало говорил капитан, — и рассказам местного населения, вот здесь, — кончик карандаша встал чуть южнее Малой Россошки, — немцы проводят какие-то работы. По всей вероятности, оборудуют аэродром. Ваша задача: уточнить предположение воздушной разведки, и, по возможности, прихватить контрольного «языка».

— Ясно, — ответил Бугров и, внимательно изучив карту капитана, нанес кое-какие данные на свою, бережно свернул ее, положил в планшетку. Стройный, высокий, он выглядел совсем еще юным. Но за плечами у него были сотни километров фронтовых дорог, а на счету взвода более десятка «языков». Бугров посмотрел на уснувшего капитана, по привычке козырнул и бесшумно вышел. Прошел задворками на улицу Менделеева, круто свернул на Рабочую и скрылся в темном подъезде дома. Здесь, в полуразрушенной квартире, разместились разведчики. Ниже, в подвале, жил хозяин дядя Егор, мужчина лет шестидесяти. Семью он давно эвакуировал за Волгу, а сам остался.

— Хитро ли на тот берег переправиться, — говорил он, — а вот спасти оборудование куда сложнее.

Каждое утро, в одно и то же время, он уходил из дому. Пересекал изрытый минами и снарядами двор, скрывался за воротами и, минуя развалины соседнего дома, нырял в пролом ограды механической мастерской. Что он там делал — никто не знал. Но однажды солдат Бикстурганов прокрался в мастерскую. Старик разбирал токарный станок, густо смазывал каждую деталь, обертывал ее тряпкой и нес в котельную, там аккуратно клал ее в ящик, который стоял в яме.

Однажды старик вернулся радостный, поднялся к разведчикам, вытащил кисет с самосадом, стал угощать:

— Праздник у меня сегодня. Последний станок разобрал, да так упрятал, что ни один фриц не найдет. А когда наши придут, все в целости будет. Товарищ старший сержант, — обратился он к Бугрову, — ваш вчерашний разговор я из слова в слово слышал. Вон какая дырища прямо в мой угол идет. Тут хочешь не хочешь, а все, о чем вы говорите, слышно. Стало быть, вы в гости к немцам собираетесь? Я в гражданскую в тех местах с беляками рубился. Да и здесь, в городе, каждый переулочек, каждую щелочку знаю. Под самым носом у немца прошмыгнем. Так что у вас прямой расчет меня взять.

— Ладно, — махнул Иван рукой, — уломал. Собирайся.

— Я готов. Только вооружен не совсем. Парочка гранат есть. Карабинчик бы. Да что поделаешь. На нет и суда нет. Обойдемся без него, а там, глядишь, немецким автоматом обзаведемся, да из него же по фашисту и вдарим. В гражданскую частенько так действовали.

Как только над осажденным городом сгустились сумерки, разведчики покинули обжитую квартиру. Дядя Егор провел группу узкими переулками. Прокрались задворками Подгорной, пересекли Угольную и вышли в степь. Километрах в пяти от города, на высоком курганчике, сделали привал. Потом перевалили гряду холмов, пересекли дорогу и к рассвету оказались в глубокой балке.

Быстро прошел сентябрьский день. Разведчики отдохнули, а в сумерки скрылись за холмами. Шли без привалов и отдыха, потом шли еще ночь. А на рассвете дядя Егор остановился, провел широкой ладонью по потному лицу и сказал:

— Ну вот и пришли. Впереди бугор, а дальше, надо думать, у немца аэродром. Место там открытое и ровное.

Как только стала рассеиваться предутренняя дымка, так все отчетливее и ярче проявлялась плоская степь, тяжелым увалом уходящая к Дону, а на ней — вражеские бомбардировщики. В девять часов они стали подниматься в воздух. Разведчики насчитали сто пятьдесят стервятников. Засекли двенадцать зенитных пушек, десять пулеметов, склад с горючим и смазочным, штабную землянку. К вечеру все самолеты вернулись на аэродром, двадцать пять из них приземлились в стороне от других. Бикстурганов долго смотрел на них, покусывая сухую травинку.

— Что смотришь? — спросил его сержант Попов.

— Примеряюсь, нельзя ли их взорвать.

— Мы сюда не самолеты взрывать пришли, — спокойно сказал Бугров.

— Товарищ старший сержант, а если мы сделаем то и другое, — улыбнулся Бикстурганов.

— А чего не сделать-то. Надо только действовать по-буденовски, — вмешался старый солдат.

— Так и быть, — сказал Бугров. — Делимся натри группы. Первая идет справа, вторая — слева, третья проникает к складу с горючим, снимает часового и забрасывает склад гранатами. Это и будет сигналом для нападения на самолеты.

— Ясно, — прошептал Бикстурганов.

— Первую группу, — продолжал старший сержант, — ведет Бикстурганов, вторую Попов. Задача: по возможности с охраной в бой не ввязываться, как можно больше уничтожить самолетов. Отходить в разные стороны. Сбор вот здесь, — Иван Бугров показал на карту, — у курганчика.

Нападение было так неожиданно, что охрана не успела сделать ни единого выстрела. И лишь тогда, когда вспыхнул склад и запылали самолеты, а разведчики, ловко прихватив «языка», были уже далеко в степи, началась беспорядочная стрельба.

Через три дня, неимоверно уставшие после семи бессонных ночей, разведчики явились в штаб дивизии. Бугров стал докладывать о ночном налете, но капитан остановил его:

— Достаточно, остальное нам известно. Ваша ночная вылазка дорого обошлась немцам: около тридцати самолетов вышло из строя, уничтожен склад с горючим. За последние три дня с этого аэродрома ни один самолет не поднимался в воздух. Работа, как говорят, чистая. А сейчас, спать!

Но спать разведчикам не довелось. Начался мощный авиационный налет. Вышли из своего убежища, отбежали метров двести, а когда оглянулись — невольно стянули пилотки. Там, где стоял их дом, громоздилась гора битого кирпича, под обломками которого остался бывший буденовец дядя Егор.

Вечером Бугрова вызвал командир дивизии.

— Старший сержант, дело есть, выручай, брат, — пожимая руку Бугрову, сказал командир дивизии.

— Я вас слушаю, товарищ полковник.

— Штаб армии подготовил группу для глубокой разведки в тылу противника. Задача — вывести ее за город.

В первую ночь, вспоминает Иван Гурьевич Бугров, не смогли прорваться из города. На следующую ночь нащупали проход, дали сигнал армейским разведчикам и поползли. Метров через пятьдесят натолкнулись на пулеметный расчет, финкой уничтожили двух гитлеровцев. По пути прикончили еще пятерых и благополучно вышли за город. День пролежали в степи, а вечером, распрощавшись, группы разошлись.

Группа Бугрова возвращалась в город. Со стороны дороги донеслись звуки: тяжелый конский топот, постукивание колес. Разведчики притаились в кювете.

Слышался приглушенный немецкий разговор, кто-то тихо играл на губной гармошке. Приближался обоз. Как только передняя повозка поравнялась с разведчиками, Бугров громко крикнул:

— Хенде хох!

Сержант Попов выскочил на дорогу, преградив путь. Лошади остановились. С задней повозки спрыгнули три человека и пустились бежать. Бикстурганов нажал на спуск — и короткая автоматная очередь их тотчас сразила. Остальные пятеро покорно подняли руки. Походная кухня, четыре пароконных повозки с оружием, патронами и обмундированием оказались в руках разведчиков. Под угрозой смерти приказав пленным молчать; разведчики рассадили их по повозкам. Сами переоделись в немецкие шинели.

До Сталинграда ехали без приключений. Сержант Попов, солдаты Давыдов и Бикстурганов с новыми немецкими автоматами на груди сторожко шагали впереди. Осталось пробраться по узенькому переулку, пересечь улицу, как вдруг из-за груды битого кирпича вышло двое немцев — патруль. Сержант Попов, ловким движением сбил одного немца с ног. Со вторым бесшумно расправились Бикстурганов и Давыдов. Потом свернули в переулок, миновали вражескую передовую и совсем неожиданно кто-то сбил Бугрова с ног, забил в рот кляп, скрутил руки, бросил на повозку.

Спустя минут двадцать, пять гитлеровцев и шесть советских разведчиков в новеньких немецких шинелях стояли перед незнакомым Бугрову капитаном. Отправляясь по заданию, Бугров не знал, что из-за Волги к ним в дивизию идут маршевые роты и батальоны. И вот один из них занял стык между первым и вторым батальонами 83-го стрелкового полка.

Не раз после этого случая Ивану Гурьевичу доводилось со своим взводом ходить по тылам врага, но свою родную форму он больше не менял на фашистскую.

Смелому, решительному следопыту командование дивизии и армии часто поручало ответственные задания. В декабре 1942 года готовился очередной удар по противнику. Командир полка приказал старшему сержанту Бугрову отправиться за «языком».

Ночь выдалась ветреная, морозная. Разведчики Бугров, Бикстурганов и сержант Попов вооружились финками, автоматами, прихватили гранаты.

Передовая проходила по соседней улице. Было известно, что три квартала занимает какая-то новая часть, доставленная в Сталинград самолетами: не то из Франции, не то из Норвегии. Знали разведчики, что во втором доме от угла наблюдательный пункт. «Но сколько там гитлеровцев? Пожалуй, не меньше отделения, — размышлял Бугров. — Это, считай, десять-двенадцать человек да телефонист с радистом. Выходит, четырнадцать против трех. Надо полагать, что они хорошо вооружены, связаны со штабом полка и по их сигналу сразу прибудет помощь. Силы явно не равны. Но ведь не может же ночью все отделение бодрствовать? Один-два в охране, а остальные спят. Вот часовых и надо подцепить».

Благополучно миновали передовую и метрах в двухстах от дома, где находится наблюдательный пункт немцев, залегли. Передний край противника будто вымер, только ветер посвистывает, да шуршит поземка, наметая сугробы. Лежали долго, терпеливо, наконец, Иван прошептал:

— Поползли. Я впереди, вы шага на три-четыре сзади. Как только остановлюсь, замрите.

Спустя минут тридцать разведчики очутились метрах в пятидесяти от подъезда дома и притаились за грудой битого кирпича. Они напряженно следили за подъездом: именно здесь должен появиться часовой. Так и есть. Вот немец вышел на крыльцо, огляделся по сторонам, сделал десять шагов вправо, держась поближе к стене, остановился, потом еще несколько шагов и опять остановился.

Как взять врага? Подползти к углу дома, прокрасться подле стены к крыльцу, а когда часовой подойдет к подъезду, тут его и скрутить.

Смельчаки ползут дальше. Вот и угол дома. А ветер все воет и воет, бросая в лица сухой колючий снег. Спасибо тебе, ветер, спасибо русская метелица.

Прижавшись в стенке, Иван отчетливо видит часового. Положив ладонь на автомат, он медленно идет к подъезду, изредка останавливаясь, дует на окоченевшие пальцы и опять продолжает путь. Подходит все ближе и ближе. Бугров слышит его вздохи. «Хорошо, что ты не стоишь, а идешь, — думал Иван. — На ходу тебя легче взять». И как только часовой поравнялся с ним, намереваясь шагнуть в подъезд, стремительно сбил его с ног, затолкал в рот кляп.

На следующую ночь пошли за «языком» всем взводом. Совсем было подобрались к переднему краю врага, как вдруг Попов разразился густым громким кашлем. Тотчас затрещал вражеский пулемет, ухнула мина: ранило двух разведчиков. Вернулись на исходный рубеж, отправили в санбат раненых — и вновь в разведку. Проползли по нейтральной полосе, заваленному хламом двору, и скрылись в подъезде полуразрушенного дома. А минуты через две послышался скрип дверей подвального помещения, и на лестнице, ведущей в подвал, запрыгал зеленоватый луч карманного фонарика.

Скрываться не было смысла: видимо, гитлеровцы услышали шаги разведчиков. Попов спокойно произнес по-немецки:

— Это я, Пауль Гросс. Не у вас ли наш обер-лейтенант?

Ему что-то ответили. Немцы, судя по шагам их было двое, стали подниматься по лестнице. Они не успели еще подняться на площадку, как были сбиты с ног и связаны.

Командование дивизии не раз отмечало боевые дела старшего сержанта Ивана Бугрова. Мария Ивановна Бугрова, жена прославленного разведчика, вспоминает:

— В первых числах января 1943 года я получила письмо — благодарность от командира дивизии, где служил Иван. Взяла его с собой на фабрику, показала подруге. Она прочла и закричала на весь цех:

— Эй, бабы, слушайте, как наши мужья воюют, как немцев бьют.

Мария Ивановна никогда не забудет, как стихийно возник митинг, как в этот день женщины выполнили дневную норму на 200 процентов, а вечером всем цехом писали письмо на фронт.

…Отгремели победные залпы. Кавалер ордена Славы, разведчик Бугров вернулся в родной Челябинск.

Среди личных документов гвардии старшего сержанта запаса Самбу Хайдовича Булутова есть один, которым он особенно дорожит и хранит его. Это — благодарность Военного совета фронта. В ней говорится:

Самбу Хайдович с волнением перечитывает эти строки. Они воскрешают в памяти далекие фронтовые дни, друзей-однополчан, нелегкий путь.

…Июнь 1942 года. Упорные бои под Изюмом и Старобельском, сотни подбитых танков врага, тысячи трупов. Но гитлеровцы рвутся вперед, они бросают в бой новые полки и дивизии.

Стрелковому батальону, в котором сержант Булутов командовал отделением автоматчиков, приказано прикрыть отход дивизии и на одни сутки задержать противника.

Было это под Миллерово. Оседлав безымянную высоту, три дня атаку за атакой отбивал батальон. Здесь, в жарких схватках с гитлеровцами, сержант Булутов был тяжело ранен, несколько месяцев лежал в госпитале. И только в 1943 году попал в маршевую роту.

Прибывшее пополнение принимал высокий, сухощавый капитан со шрамом на щеке. Он внимательно присматривался к каждому солдату и сержанту, перелистывал их красноармейские книжки. Когда перед ним оказывался подтянутый боец да еще с нашивками на груди, говорившими о боевых ранениях, капитан довольно улыбался и его большие серые глаза излучали доброту и ласку.

Взглянув на сержанта Булутова, капитан улыбнулся и спросил:

— В каком полку воевал?

— В 798-м стрелковом, — бойко ответил Булутов.

— Где прихватило? — кивок на грудь.

— Под Миллерово.

— Был и я там. Вот видишь, — он коснулся указательным пальцем шрама, — и два зуба как не бывало. Но я им это дорого обошлось: моя рота целый десяток танков сожгла и сотни две немцев укокошила.

— Наша рота тоже не лыком была шита, — ответил Булутов.

Капитан улыбнулся и спросил:

— Специальность?

— Стрелок-автоматчик.

— Пойдешь в роту автоматчиков, помощником командира третьего взвода.

— Мне бы отделением покомандовать, — заикнулся было сержант.

Но капитан прервал его.

— Приказ выполнять!

Вновь потянулись фронтовые дороги. В ожесточенных боях пролетали дни и ночи, недели и месяцы. Дождливая осень сменилась морозной зимой, затем наступила весна, потом с соленым солдатским потом пришло лето.

584-й стрелковый полк, в котором бился с врагами сержант Булутов, шел по белорусской земле. Леса да перелески, холмы и топкие болота.

Копнет лопаткой солдат, а в лунке уже вода набралась. За пулемет ни лечь, ни сесть, держи грудь на весу, и локти без упора, упрись ими — в воде окажешься. Не прижмешься к земле — на пулю нарвешься. Вот и приходилось врываться в мокрую землю. Брюки и гимнастерка были пропитаны студеной болотной водой, чавкало в сапогах. Но солдаты быстро приспособились: выроют окопы, сделают ходы сообщения и устроят в них стоки для грунтовой воды. А бывало и так: нарубят деревьев и обложат их мокрой землей. Но больше за пнями и колодинами укрывались.

…Шли бои на подступах к государственной границе с Польшей. На окраине небольшой деревеньки вот уже вторую неделю не утихали смертельные схватки. Отступать врагу некуда: за спиной катит свои вспененные воды Нарев. Мосты и переправы через реку давно разрушены. Много раз за танками и огневым валом артиллерии поднимались в атаку наши пехотинцы, и каждый раз, встреченные яростным огнем противника, откатывались назад.

Роты и батальоны несли большие потери. Наступать в лоб не имело смысла. Ударить с фланга? Но справа и слева на многие километры тянулись непроходимые болота. Местные жители говорили, что летом тут не пройдешь, зимой по санному пути — рукой подать: не больше четырех километров, а в обход — пятьдесят.

Между тем воздушная разведка доносила, что за Наревом идет концентрация немецких войск: спешно подбрасываются артиллерийские и танковые соединения, подходят понтонные батальоны и пехота.

Надо было принимать самые срочные меры, чтобы сорвать замысел гитлеровцев. Командир полка придает роте автоматчиков три пулемета, расчет 45-миллиметровой пушки и приказывает — переправиться по болоту, сосредоточиться на опушке леса, что в трех километрах от села, и ударить во фланг гитлеровцам.

Приказ был ясен. Но как перейти это проклятое болото? Как перетащить пушку, пулеметы? Долго и мучительно думал командир роты старший лейтенант Широметьев. А расторопный и инициативный лейтенант Гухаченко уже приказал солдатам рубить тальник и из тонких упругих лоз вязать фашины.

На недоуменный вопрос старшего лейтенанта Гухаченко спокойно разъяснил:

— Я приказал каждому солдату и сержанту приготовить по две фашины и по шесту. Кроме того, подготовлено на каждый взвод по четыре шестиметровых слеги. Слеги перебрасываем с кочки на кочку, на них кладем фашины — и готова переносная гать.

Переправа прошла удачно: шесты, слеги, фашины и волокуши верно служили десантникам. К рассвету рота сосредоточилась на фланге гитлеровского гарнизона. Здесь, на правом лесистом берегу Нарева, было тихо, спокойно.

Десантники ворвались во вражеские траншеи. В первые минуты немцы растерялись, но вот с фланга застрочил пулемет. Замертво упало несколько бойцов, убит командир роты Широметьев. Командование ротой взял на себя лейтенант Гухаченко.

— Сержант Булутов, — как всегда спокойно приказал он, — снять пулемет.

— Есть! — коротко отозвался Самбу Хайдович.

Булутов вместе с Захаровым молча перекинулись через бруствер окопа. Над головами свистели пули, вокруг рвались мины, падали срубленные снарядами деревья, с корнем выворачивался ивняк, летели комья земли. Казалось, что все живое ушло глубоко в землю, но смельчаки ползли вперед. Вот и пулеметная ячейка. Булутов сорвал с пояса гранату, вспышка — и пулемет замолчал. Захаров метнулся вперед. Оторвался от земли и Булутов. Минута — и немецкий пулемет развернут: его огонь обрушен на гитлеровцев. Враг дрогнул, попятился.

В синеву неба вписалось три зеленых траектории. За болотом взыграла «катюша», ухнули наши пушки, и не успел потухнуть грохот от разрывов снарядов, как прокатилось грозное «ура!».

К концу дня правый берег Нарева был очищен от фашистских захватчиков. Сержант Булутов и солдат Захаров, умело используя трофейное оружие, в этом бою уничтожили свыше тридцати гитлеровцев, заглушили три пулеметные точки, заставили прекратить огонь минометный расчет. Высоко оценило командование их ратный подвиг. Самбу Булутов был награжден орденом Славы 3-й степени, Александр Захаров — орденом Красной Звезды.

На подступах к польскому городу Хайнувка завязались тяжелые бои. Овладеть городом с ходу не удалось: бой обещал перейти в затяжной.

Командир полка вызвал лейтенанта Гухаченко и приказал уничтожить вражеские огневые точки. Лейтенант поручил это задание сержанту Булутову. Собрал Самбу Хайдович взвод, 16 беспокойных комсомольцев, разъяснил им задачу — и в путь.

Наступило промозглое туманное утро, порывами налетал ветер, моросил мелкий надоедливый дождь. Пройдя вздыбленную минами и снарядами нейтральную зону, Булутов подвел своих людей к вражеским траншеям. Они бесшумно сняли часовых, забросали землянки гранатами, а солдат Захаров уже развернул трофейный пулемет и открыл стрельбу. К утру город был освобожден.

…Случилось это в Восточной Пруссии. Срочно потребовался контрольный «язык». Штаб полка поручил эту операцию сержанту Булутову. Взял Самбу Хайдович с собою Захарова, двух автоматчиков для прикрытия. Минер быстро проделал в минном поле проход, прорезал проволочное заграждение.

Прижимаясь к земле, разведчики подползли к траншеям. У бруствера задержались, прислушались: тихо. Огляделись по сторонам. Осторожно скатились в траншею, в ней пусто. Прошли метров двадцать и оказались у пулеметной ячейки. Булутов удивленно пожал плечами. Пулемет подготовлен к бою. Рядом ящики с набитыми лентами, в нише котелок, буханка хлеба, консервы, а людей нет. «Немцы передовую без присмотра не оставят», — подумал Булутов и, склонившись, осветил дно траншеи карманным фонариком. За ящиками притаились два немца.

— А ну-ка, вылезайте, — приказал Булутов. — Шнель! Шнель!

— Товарищ, геносен, мы арбайтен. Мы плен. Война капут.

Не один «язык» был на счету у Булутова и Захарова, а с такими они еще не встречались. Прежде, бывало, с каждым возиться приходилось, иного на спине тащили. Как-то пришлось на палатке до самого штаба волоком тянуть. А эти такими сговорчивыми оказались, что не только сами, пошли, но и пулемет с собой прихватили.

За захват контрольного «языка» и ранее совершенные подвиги сержанта Булутова наградили орденом Славы 2-й степени, солдата Захарова — орденом Отечественной войны 2-й степени.

Орден Славы 1-й степени старший сержант Самбу Хайдович Булутов получил уже на Одере.

Отгремели последние залпы. На пологом берегу узкой мелководной Шпрее Булутова настиг приказ о демобилизации. «Спасибо за службу, старший сержант», — сказал ему командир полка.

Снова близкие сердцу края, встреча с родными, но Булутова звал, манил Урал. В 1951 году Булутов приехал в Челябинск. Полный кавалер ордена Славы Самбу Хайдович Булутов работает сейчас на тракторном заводе мастером тарного цеха.

Алексею Булаеву, шоферу отдельного автотранспортного батальона, на всю жизнь запомнился второй день войны. В тот день он привез на передовую снаряды. Четверо артиллеристов подбежали к машине, откинули задний борт и стали разгружать. В это время, вынырнув из лощины, показалось десятка полтора немецких танков. Алексей похолодел. Руки сами легли на баранку, нога привычно нажала на стартер. Машина вздрогнула и дернулась вперед.

— Обожди, браток, — сказали артиллеристы, — не спеши! Разгрузим, тогда и мотай.

Булаев, не отрываясь, смотрел, как ползли танки врага. Уже ясно проявляются на бортах желтые кресты. Вот один танк повел стволом. В ожидании выстрела Алексей замер, закрыл глаза.

— По танкам врага огонь! — раздался спокойный голос командира расчета.

Выстрел, второй, третий…

Потеряв пять машин, гитлеровцы отступили, но не надолго. Через час вражеские танки опять двинулись к нашим позициям, их прикрывали около двадцати самолетов. Натиск захватчиков возрастал с каждым часом. Участок, который защищала дивизия, удерживался ценой огромного напряжения: роты и батальоны несли потери. На пятый день пришлось отступать.

…Шла первая военная зима. Автобатальон, в котором служил Алексей Булаев, направили на Ладожскую дорогу. Четыре месяца без устали, не выпуская из рук баранку, в пургу и трескучий мороз, под градом немецких пуль и осколков водил Алексей машину по ледяной дороге, снабжая Ленинград продуктами, армию — боеприпасами. А в апреле 1942 года оказался в учебной команде.

Быстро пролетели три месяца напряженной учебы. Младшему сержанту Булаеву вручили в руки снайперскую винтовку и направили в снайперскую команду, потом перевели в разведроту. Командир взвода познакомил Булаева с сержантом Петровым. Чем-то этот медлительный солдат сразу понравился Алексею.

Петров крепко стиснул ладонь Алексея и заговорил:

— Комвзвода приказал, чтобы я поглядывал за тобой, по-нашему, это значит взять над новичком шефство. А ты, говорят, на действительной баранку крутил?

— Крутил. А что? — задиристо спросил Алексей.

— Да я тебе не в укор сказал. В армии, как и в гражданке, любая служба почетна. Без шофера лишний раз не выстрелишь. А потом в снайперах ходил?

— Двенадцать фрицев на счету имею, — ответил Алексей.

— Стало быть, в разведке служить не приходилось. Разведка — дело простое, а с другой стороны, я бы сказал, очень мудреное. Самое главное надо разведчику…

Так и не услышал в этот день Алексей, что же надо разведчику. Петрова срочно вызвали к ротному. Явился он только через пять дней. Крепко пожав руку Алексея, спросил:

— Ну, как дела?

— Начинаю привыкать. А ты где был?

— К фрицам в гости ходил, — сержант по-приятельски шлепнул Алексея по спине. — Табачком не богат?

— Найдется.

Друзья закурили. С наслаждением затянувшись, Петров заговорил:

— Я в разведчиках третий год хожу, сперва к финнам наведывался, теперь — к немцам. И самое главное в нашем деле — не робеть, даже тогда, когда немец сидит на тебе. Лежу я однажды в копне сена, осматриваюсь и — вдруг похолодел. Целый десяток здоровенных фрицев ко мне в гости пожаловал. Один залез даже на стог. Часа два они сидели у копны. А я, как мертвый, застыл. Вот так в нашем деле требуется. Если надо — замри. А врага надо брать мертвой хваткой. Все молчком делается. Стрелять забудь. Подкараулил немца, подполз, свалил, тряпку в рот, скрутил руки и, если он сам не желает идти, волоки его, окаянного. Но уж если ты взялся за винтовку, то бей наверняка. Вот такие дела у разведчика. А вообще-то разведка — дело простое.

Вечером был получен приказ: раздобыть «языка».

— Сержанта Степкина назначаю командиром группы захвата, — распоряжался старший сержант Рябков. — Я буду командовать группой прикрытия. Сержант Петров возглавляет блокирующую группу, с ним же идет и младший сержант Булаев.

Ночь выдалась темная. Разведчики оделись в белые халаты, вооружились автоматами. У каждого финка, по паре гранат. Но главным оружием, по словам сержанта Петрова, оставалась смелость, решительность, умение действовать скрытно и осторожно.

Передний край противника проходили в двух километрах от землянки разведчиков. Три расторопных минера быстро сделали проход в минном поле противника, и скоро разведчики оказались перед проволочным заграждением, которое протянулось подле брустверов немецких окопов.

Степкин приказал залечь и замаскироваться. Алексей слился с сугробом снега и так пролежал целый день, засекая огневые точки врага. Как только сгустились сумерки, минеры прорезали три хода в проволочном заграждении.

Алексей полз рядом с солдатом Гордиенко. Справа затрещал немецкий пулемет. Протянулись нити трассирующих пуль.

— Гордиенко, Булаев, — послышался голос сержанта Петрова, — огневую точку справа подавить.

Разведчики вернулись на рассвете. Добытый «язык» дал ценные сведения. Командир дивизии объявил участникам ночного рейда благодарность, особо отметив группу сержанта Петрова.

Крепко полюбил Алексей сержанта. Но вскоре пришлось расстаться, Петрова перевели в другую часть. Отделение принял Алексей Булаев, а через несколько дней разведчиков передвинули в Синявинские болота. Отделение Булаева придали стрелковому батальону, которому было поручено провести разведку боем в сторону станции Мга.

Под прикрытием огневого вала батальон, прорвав передовую врага, овладел первой и второй линиями обороны. Разведчики просочились в ближние тылы и повели наблюдение. Вот уже нанесены на карту минные поля, ранее невыявленные доты и дзоты, минометные и пулеметные гнезда, в зарослях леса обнаружены дальнобойные пушки. Радист передал первые сведения на командный пункт дивизии. Булаев принял решение двигаться дальше, и вдруг приказ: отходить.

Прижимаясь к земле, разведчики поползли. Булаев внимательно следил за ними. Вот один скрылся в зарослях леса, второй, третий, а где же Иван Степанов. Алексей пополз к воронке, в которую несколько минут тому назад прыгнул Степанов. Вот и воронка. Солдат лежал, воткнувшись лицом в мерзлые комья земли.

— Иван, ты ранен?

— Кажется, малость задело, — чуть слышно прошептал солдат, — но я дойду.

Он сделал попытку подняться, но тут же сунулся вперед головой и застонал. Булаев поволок его. Степанов до боли стиснул зубы, а сержант, обливаясь потом, тащил раненого товарища. Бой между тем уходил все дальше и дальше к нашей передовой. Пробираясь от воронки к воронке, от дерева к дереву, Алексей благополучно миновал передовую врага и оказался в нейтральной зоне. На пути попалась глубокая воронка. Алексей осторожно спустил в нее солдата и прошептал:

— Ваня, полежи пока тут.

— Товарищ сержант, вы не бросите меня? Товарищ сержант, не уходите.

— Лежи спокойно. Я вернусь!

Прохода в нашем минном поле не оказалось. Пришлось с риском для жизни самому снимать мины. Разгребая снег руками, Булаев извлекал из-под него мины и фугасы, вывинчивая из них взрыватели. Метр за метром очищал он проход. Вот уже показались брустверы наших окопов. Алексей облегченно вздохнул и, тщательно провешивая проход, пополз к воронке. Взвалил на плечи раненого — и в проход. Радостно бьется сердце. Еще десять метров, пять, три, два… Алексей вскочил на ноги и, не выпуская из рук товарища, метнулся вперед, скатился в траншею и тут же услышал:

— Руки вверх!

— Свои мы, братишечки! Свои. Из немецкого тыла выбирались, — ответил Алексей, бережно опуская на дно траншеи Степанова.

Через день Алексей вернулся в свою роту. А вскоре сержант Булаев получил первую награду — медаль «За боевые заслуги».

Шел буранный январь 1944 года. Освобождая город за городом, по пятам преследуя противника, дивизия неожиданно натолкнулась на сильное сопротивление врага. Чувствовалось, что силы противника нарастают с каждым днем. Командованию срочно требовалось знать наличие живой силы врага и техники. Действовать вслепую опасно. Командир 286-го стрелкового полка подполковник Фоменко поручил сержанту Булаеву разгадать замысел врага.

Алексей направился к разведчикам. Перед входом в землянку остановился, смахнул с валенок снег и перешагнул порог. Отделение было в сборе.

— Как, товарищ сержант, к фрицам в гости пойдем или загорать будем? — спросил ефрейтор Петренко.

— Идем в гости, — улыбнулся Булаев.

В сумерки разведчики миновали нашу передовую, проползли по глубокому снегу, залегли перед траншеями противника и повели наблюдение. Не час и не два пролежали в сугробах снега, изучая вражескую оборону. Давно уже ночь сменилась утром, а утро — днем. Вновь стали сгущаться сумерки, Булаев подозвал Степанова и зашептал.

— Зови всех, проверим вон ту траншею, — он указал налево. — Может, по ней в тыл удастся пробраться.

Чутье следопыта не подвело — траншея оказалась пустой. Двинулись по ней дальше. Благополучно миновав передовую немцев, разведчики углубились в лес. Идти стало легче. Ветер не толкал в спину, не бросал в лицо сухим колючим снегом. Впереди показалась поляна. Солдат Фомченко, идущий головным, остановился, поднял руку вверх. Все опустились в снег, только сержант неслышно подошел к солдату:

— В чем дело?

— Тропинка, — прошептал Фомченко и опустился на колени.

Булаев присел рядом с ним, внимательно присматриваясь к пробитой в снегу тропинке. «Ясно, что вправо она ведет на передний край, влево — в лес, а возможно и в село. Туда и идем. Только тропинкой опасно, придется целину месить», — решил сержант и подал сигнал двигаться.

По колено утопая в снегу, прошли метров сто. Внезапно как из-под земли вырвался яркий луч прожектора. Разведчики едва успели упасть в снег. Луч пробежал по поляне, обшарил опушку, и, разрезая черноту ночи, взметнулся вверх.

Алексей дал сигнал двигаться. Разведчики бесшумно поползли к лесу. Вскоре они могли уже различать заснеженные землянки. Вот мигнул огонек. Подползли — кухня. Из дверей одной землянки вырвался яркий сноп света. Не спеша вышел немец, подошел к кухне. Подбросил в топку дров, открыл котел и стал помешивать в нем черпаком. У сержанта Булаева решение созрело мгновенно.

Когда немец закрыл котел и спустился с приступка, в грудь ему уперся ствол автомата.

Повар штурмового батальона оказался человеком словоохотливым, он дал командованию ценные сведения. А сержант Булаев был награжден орденом Славы 3-й степени.

Дивизия остановилась на северном берегу Псковского озера. Предстояло изучить путь по льду и противоположный берег. Начальник штаба полка пригласил Булаева.

— Как ваши разведчики, товарищ сержант.

— Все время в пути.

— Знаю, но отдыха дать не могу. Есть очень важное задание.

Майор и сержант склонились над картой.

Через час-два разведчики залегли на северном берегу Псковского озера. Долго вели наблюдение, прислушивались, а с наступлением темноты двинулись по скользкому льду. Часто попадались полыньи. Лучи прожектора ежеминутно обшаривали каждый метр озера, посвистывали пули. Ползли долго. Вот и прибрежный камыш, до берега метров двести. Разведчики отдохнули в камыше, проверили оружие и поползли вперед. На пологом берегу озера стояли три постройки: не то обветшалые домики, не то сараи, никого там не было. Справа черноту ночи прорезала искорка. Бесшумно двинулись в ту сторону. Впереди обозначился холмик. Сквозь промерзлые прутья тальника едва пробивался бледный луч света. Перед разведчиками была землянка. А вот и тропинка, ведущая к входу. Дверь оказалась полуоткрытой. Из землянки слышался смех.

— Саша, — шепнул Булаев Смирнову, — пойдешь со мной, а остальным быть начеку.

Резкий рывок — и разведчики ворвались в землянку. За столом четверо немцев играли в карты. Трое из них покорно подняли руки вверх. Четвертый сделал бросок к Алексею и ухватился руками за ствол автомата. Сержант едва успел нажать на спуск. Короткая очередь — и гитлеровец упал замертво.

На рассвете разведчики вернулись в полк, доставили три «языка». За этот подвиг Алексея Николаевича Булаева наградили орденом Славы 2-й степени.

Показания пленных подтвердили предположения нашего командования о том, что на подступах к Пскову противник сумел создать мощную оборону с системой инженерных сооружений.

День и ночь разведчики и саперы следили за противником. Офицеры штаба кропотливо наносили на карты данные наблюдений, а особые разведывательно-поисковые группы проверяли и уточняли данные наземной и воздушной разведки.

Одной из них руководил Алексей Булаев. В его группе действовали Саша Смирнов, Николай Фомченко и Иван Вдовин. Едва наступали сумерки, группа Булаева проникала в тыл противника, тщательно изучала оборону врага, систему расположения огневых средств, минные поля, которые часто доходили до самых немецких траншей.

Когда система инженерных сооружений, расположение огневых точек и вся оборона противника были тщательно изучены, дивизия стала готовиться к прорыву укреплений. На передний край вывели всех саперов и разведчиков, с задачей — пропустить через минные поля штурмовые батальоны.

Артиллерийская подготовка началась на рассвете. Несколько минут не смолкая ухали пушки и минометы. Потом в воздух поднялись советские бомбардировщики. На передний край противника и ближние тылы обрушились бомбовые удары. Батальоны поднялись в атаку. Правофланговый батальон прорвал первую линию обороны врага и завязал бой во второй. Потеснили противника и на левом фланге. В центре атака захлебнулась: мощный дзот преградил путь. Отразив атаку, немцы сумели к центру подтянуть резервы. Командир полка подполковник Фоменко вызвал разведчиков.

— Надо взорвать дзот! — поставил он перед ними задачу.

Слившись с землей, две группы смельчаков поползли навстречу свинцовой метели. Группа Булаева обходила дзот слева, сержант Петренко с автоматчиками справа. Петренко первым достиг дзота, поднял солдат на штурм, но тут же, срезанные мощным огнем пулемета, все они замертво упали в снег. Огонь вражеских пулеметов прижал к земле и группу Булаева.

Близ дзота в запорошенной снегом воронке лежал Булаев. В руках — связка гранат. Мысль работает лихорадочно: «А что, если промахнусь? Нет, этого не должно быть, надо собрать все силы». Приподнявшись на колено, он с силой метнул связку гранат. Дзот замолчал. Резкий рывок вперед — и в распахнувшуюся дверь дзота летит еще граната.

Прошло пять дней. На древней площади Пскова командир дивизии генерал Лященко вручил старшине Булаеву Алексею Николаевичу орден Славы 1-й степени.

Окончилась война. Старшина Булаев ушел в отставку. И вот уже больше двадцати лет работает Алексей Николаевич в техническом училище № 18 города Касли, с любовью воспитывает тех, кто должен стать на смену отцам.

В 1942 году бывший рыбак Иван Васильевич Гладышев был направлен в саперную бригаду. Сапер Гладышев строил мосты и наводил переправы, возводил доты и дзоты, оборудовал командные пункты. Вскоре смекалистого солдата направили в школу подрывников. Быстро пролетели три месяца упорной учебы, и красноармеец Гладышев получил назначение в саперную роту 364-го полка 139-й стрелковой дивизии.

Как-то на подступах к Ржеву срочно потребовался «язык». Пройти в тыл врага разведчики не смогли, всюду — минные поля. Потребовалась помощь минеров.

Шагая впереди разведчиков, Иван Васильевич внимательно просматривал каждый метр земли. Вот щуп уперся во что-то твердое. Иван присел на корточки и осторожно стал шарить руками. Ладонь правой руки натолкнулась на чуть заметный бугорок, а палец нащупал ушко взрывателя мины.

— Ясно, — прошептал минер, — значит, тут противопехотная мина. Начиненная шрапнельными шариками, при взрыве она разбрасывает их в радиусе 150 метров.

Иван поднял руку. Его напарник Николай Малков тотчас просигналил разведчикам, те залегли. Иван Васильевич стал снимать с мины земляной покров. Надо ощупать каждую горсть земли, потрогать каждый бугорок и, прежде чем поднять мину, надо убедиться, не тянется ли от нее проволочка или шнурок. Умело и быстро разгребал минер землю. Вот и головка взрывателя. Минута — и с него удалена земля. А ловкие и чувствительные пальцы минера уже прощупывают дальше. Сбоку взрывателя находится отверстие для предохранительной чеки. А вот и оно. Привычным движением Иван вставил в него гвоздь и облегченно вздохнул: мина стала безопасной.

Обезвредив первую мину, Гладышев натолкнулся на вторую, со взрывателем затяжного действия. Обезвредил и ее. И так в темную, дождливую ночь, прижавшись к сырой земле, он прокладывал путь советским разведчикам. Одно неверное движение — и все будет покончено, ведь сапер ошибается только один раз.

Через несколько часов Гладышев вместе с разведчиками оказался во вражеском тылу. Удачно взяли «языка», писаря штаба дивизии, и благополучно вернулись в полк.

Без устали бил Иван Гладышев фашистскую нечисть. Не раз смерть смотрела ему в глаза.

…Гладышеву, минеру Агаркову и сержанту Байбухтину дали задание сделать проходы через минное поле врага, дать сигнал батальонам и своим огнем содействовать их продвижению. К концу второй ночи тридцатиметровый проход был готов. В предутренней мгле взвились две зеленые и одна красная ракета — сигнал. Роты поднялись в атаку. Но враг мощным огнем прижал их к земле. Атака захлебнулась. Тройка отважных минеров оказалась во вражеском кольце.

— Русс, сдавайся! — раздались голоса гитлеровцев.

В ответ короткие автоматные очереди. Обозленный враг обрушил на маленький окопчик шквал огня. Весь день длился неравный бой. Погибли Байбухтин и Агарков. Иван остался жив. А вечером пришла помощь. Более пятидесяти трупов немецких солдат и офицеров насчитали солдаты около окопа отважных минеров.

Летом 1944 года Иван Васильевич Гладышев с бойцами своего отделения оказался во вражеском тылу. Пропустив мимо себя немецкую пехоту и танки, они принялись минировать дорогу. Три дня устанавливали мины. На четвертый день советская дивизия перешла в наступление. Десять танков и больше сотни гитлеровцев подорвались на минах солдата Гладышева.

В Центральном Государственном архиве Советской Армии хранится пять наградных листов на Ивана Васильевича Гладышева. Вот один из них:

Как мало говорят о подвиге солдата эти скупые строки. А дело было так. У единственного моста через реку Нарев скопились наши крупные танковые соединения, пехота, обозы, артиллерия. Все это надо было немедленно переправить на противоположный берег, но мост и подходы к нему оказались минированы. По показаниям военнопленных, поставлены мины замедленного действия. На том берегу, истекая кровью, сдерживала натиск врага наша пехота. Требовалась срочная помощь артиллеристов и танкистов, но мост мог в любую минуту взлететь на воздух. Командир полка приказал Гладышеву и его напарнику Малкову найти мины и обезвредить. Без отдыха, без приборов, обдирая руки в кровь, Иван Васильевич прощупывал каждый сантиметр дороги, ведущей к мосту, и сам мост. И уловил-таки стук часового механизма. Осторожно разобрали настил моста и в верхнем основании трех бычков обнаружили вмонтированные мины замедленного действия. Иван Васильевич подал сигнал. Все удалились. Он с затаенным дыханием стал подбираться к ящику, куда был упрятан заряд. Опираясь коленом в ребро бычка, собрав все мужество, Иван приподнял наполненный взрывчаткой ящик. Мина у него в руках, надо выпрямиться и сделать плавное движение на себя, чтобы вытащить ящик из углубления. Потом, не тряхнув его, спуститься с моста, подойти к реке, поставить ящик на плотик, который Малков оттянет метров на триста от моста и подорвет.

Тяжелый груз стремится вырваться из окоченевших рук. Прижав ящик к животу, Иван Васильевич медленно сошел с моста, спустился под откос, присел перед плотиком и осторожно опустил на него груз. Гладышев перевел дыхание, рукавом гимнастерки вытер потное лицо.

Остальные мины он извлек спокойнее. Движения его стали точнее, решительнее. Казалась, что и сил-то у него стало больше, и только после того, когда по мосту пошли танки, а вслед за ними загрохотали колесами пушки, он почувствовал страшную усталость.

В селе Кичигино Увельского района Челябинской области на улице Мира в доме 32 живет рабочий Увельского ремонтного завода Иван Васильевич Гладышев, кавалер ордена Славы. Это он в годы войны десяткам тысяч людей сохранил жизнь, обезвредив 9000 мин и 2000 вражеских фугасов.

Степан Александрович Дерябин работает заведующим охотничьим хозяйством Челябинского тракторного завода. Угодья хозяйства раскинулись неподалеку от Каратабанского совхоза на живописном берегу озера Малый Сарыкуль.

Как-то мне довелось заехать туда. Мы сидели на берегу озера. Весело потрескивал костер, тихо шелестел лист на березах. Степан Александрович, подбросив в костер охапку хвороста, посмотрел на меня.

— Вы просите рассказать о том, как я и мои однополчане дрались с врагами в годы войны. Не доводилось мне больше бывать в тех местах, где кипели жаркие схватки. Окопы и траншеи, конечно, сравнялись с землей, ведь и раны, что нанесла война, тоже залечены.

Помню, в ноябре 1941 года наш лыжный батальон выгрузился на станции Малая Вишера и с ходу в бой. Крепко мы закалились в первую военную зиму. Тяжело было воевать, смерть на каждом шагу подстерегала.

Вспомнил Степан Александрович промозглую осень 1942 года. Дивизия вгрызалась во вражескую оборону на одном из участков Ржевского направления. Рота автоматчиков вела разведку боем. Вот и траншеи гитлеровцев. Еще бросок — и окраина деревни Бондарево. И вдруг с фланга застрочил пулемет. Замертво упал командир роты. Командование принял младший командир Сушков, а кинжальный огонь противника все косит и косит.

— Товарищ сержант, — обратился младший лейтенант к Дерябину, — надо заглушить… — Он кивнул в сторону пулемета.

Метр за метром Дерябин подбирался к немецкому пулемету. А когда осталось шагов пятьдесят, неожиданно скатился в канаву и скоро оказался в тылу вражеской огневой точки. Вскинув автомат, Степан дал длинную очередь. Пулемет заглох. Сушков поднял роту в атаку. Новая пулеметная очередь свалила его. А гитлеровцы, строча из автоматов, сомкнутым строем двинулись на советских воинов. И в эту минуту поднялся девятнадцатилетний сержант Дерябин.

— Рота! — громко крикнул он. — По врагам нашей Родины огонь!

Последовал дружный залп, потом — второй, третий. Контратака врага захлебнулась.

За бой на окраине маленькой деревеньки Бондарево Степану Александровичу присвоили звание старшего сержанта и назначили командиром взвода автоматчиков.

На подступах к станции Сычовка Дерябина оглушило и засыпало землей. С трудом откопали его санитары и отправили в полевой госпиталь. Не успел вылечиться — новое ранение. После госпиталя, где пролежал более трех месяцев, оказался в артдивизионе. Быстро овладел пушкой, крепко подружился с батарейцами. Здесь на батарее получил первую награду — медаль «За отвагу». Да опять подкараулила его фашистская пуля. Ранение было тяжелое. Кое-кто из врачей советовал отправить Дерябина в тыл. Но молодой организм победил.

Летом 1944 года старший сержант Дерябин оказался в роте противотанковых ружей 262-го стрелкового полка. И вновь повела его фронтовая дорога.

Отделение старшего сержанта Дерябина, прорвавшееся одним из первых в Вильнюс, натолкнулось на баррикаду. Дерябин приказал бойцам Станкевичу и Зайкину вести наблюдение за противником.

— Товарищ старший сержант, — послышался голос Станкевича, — пулемет установлен в подвале. Видите выбитое окно? Из него и палят.

Прижимаясь к земле, Дерябин вместе с Зайкиным быстро поползли вперед. Вот и угол дома. Красная кирпичная стена иссечена пулями и осколками. Окна дома черными глазницами смотрят на улицу. Воздух насыщен пороховым дымом, вокруг идет пулеметная и минометная стрельба. Слышится грохот разрывов снарядов, лопанье мин.

В оконный проем на первом этаже хорошо просматривался подвал, где расположился немецкий пулеметчик. Степан тщательно прицелился — выстрел, и пулемет замолчал. Через несколько минут было покончено и со вторым пулеметом, строчившим из окна соседнего дома. Отделение тотчас оказалось за баррикадой.

Пять дней отделение старшего сержанта Дерябина шло впереди полка. Гитлеровцы много раз пытались уничтожить смельчаков, но бойцы отбивали все атаки.

Пробираясь по захламленному двору, бронебойщики заметили красную нить телефонного провода, к ней присоединялась вторая, потом — третья. Ясно, поблизости штаб или наблюдательный пункт. Провод вел к стене полуразрушенного дома и исчезал в окне третьего этажа.

Степан Александрович внимательно оглядел стену дома, водосточную трубу на ней и, размышляя вслух, сказал:

— По трубе можно забраться на третий этаж, а там — на балкон и…

— Товарищ старший сержант, разрешите, — вызвался солдат Погольский.

— Давай, — согласился Дерябин.

Погольский быстро взобрался на третий этаж, шагнул на балкон и мгновенно исчез в проеме окна. Раздался взрыв, и через несколько минут с командным пунктом врага было покончено.

В жестоких уличных боях старший сержант Дерябин лично уничтожил пять пулеметных точек противника, поджег два бронетранспортера и три автомашины с боеприпасами. В сражениях за столицу Литвы отделение старшего сержанта Дерябина уничтожило более десяти бронетранспортеров, пятнадцать автомашин, восемь пулеметов с прислугой, два командных пункта и не один десяток гитлеровцев.

Высоко оценило командование подвиг бронебойщиков. На груди у старшего сержанта Дерябина орден Славы 3-й степени.

В августе 1944 года Степан Дерябин получил приказ форсировать со своим отделением Неман и прикрыть от танков наступающую роту.

Трудная была эта задача. В подчинении Степана было всего шесть противотанковых ружей, 12 смелых, закаленных в боях солдат. Дерябин разъяснил им задачу, проверил готовность каждого расчета к бою. Он внимательно просмотрел подходы к гитлеровским траншеям, запомнил каждую лощинку, деревце, кустик.

Как только над землей нависла темная ночь, штурмовые роты поползли к реке. Степан Дерябин и его бронебойщики впереди. Переправившись на левый берег, отделение Дерябина и рота старшего лейтенанта Суслова без выстрела и шума сняли вражескую охрану и очутились у самой бровки фашистских окопов. В гитлеровцев полетели гранаты, затрещали пулеметы и автоматы. Враг отступил.

В прорыв входили новые роты и батальоны. Близилась государственная граница, наступательный порыв советских воинов возрастал. Но и гитлеровцы поспешно подтягивали с других участков и из резерва новые силы, вводили их в бой. Сопротивление врага усилилось, а на подступах к государственной границе на советские батальоны обрушился шквал огня. Наступление замедлилось, штурмовые роты и батальоны припали к земле. Степан Дерябин очутился в небольшой воронке. Отдышавшись от быстрого бега, он чуть приподнялся, посмотрел вперед. Перед ним метрах в ста виднелся красный кирпичный дом, вероятно, здание советской пограничной заставы, а дальше, с севера на юг, тянулась государственная граница, а там за ней — польская земля. Только один бросок, только одна лишь стремительная перебежка, и фашисты выброшены с советской земли.

Дерябин оглянулся. Вправо и влево от воронки, впереди и сзади залегли солдаты. Степан стремительно вскочил на ноги, сорвал с пояса гранату и громко крикнул:

— Коммунисты и комсомольцы, за мной!

Первым поднялся командир, роты и с криком:

— Вперед, товарищи! — бросился за Степаном. Но тут же упал, сраженный вражеской пулей. Смерть ротного не остановила бойцов. За старшим сержантом уже бежало десять-пятнадцать автоматчиков, потом поднялись еще и еще, и взметнулся весь батальон.

На пограничной заставе тотчас затрепетало алое полотнище, раздались дружеские залпы, а штурмовые роты, преследуя врага, пересекли государственную границу. И совсем неожиданно с фланга резанул вражеский пулемет. Его губительный огонь опять прижал роту к земле. Степан с разбегу прыгнул в попавшуюся на пути траншею и, пригнувшись, пробежал по ней несколько метров. Потом приподнялся над бруствером и увидел неглубокую лощинку. Не раздумывая, перемахнул через бруствер. Над головой свистели пули, но Степан упрямо полз в ту сторону, откуда лился смерч раскаленного металла. Впереди показались реденькие кустики лозняка, сквозь них четко просматривался холмик дота, чернела амбразура. Ложбинка кончилась. Перед лозняком — открытое место. Пожалуй, метров пятьдесят. Если бросить гранату, можно и не попасть. Надо пробежать хоть половину этого расстояния, тогда бросок наверняка. «А ну, старший сержант Дерябин, вперед!» — приказал себе Степан. Когда до дота осталось метров двадцать, он взмахнул правой рукой. Граната попала в цель. В этот же миг Степана что-то с силой толкнуло в спину. Он упал. А когда вскочил на ноги, мимо него уже шли в атаку пехотинцы.

Через месяц после этого памятного дня командир дивизии приколол на грудь старшине Дерябину орден Славы 2-й степени.

В эти дни Степан Александрович был принят в ряды партии.

По земному шару твердой поступью шагал победоносный апрель 1945 года. Раненый фашистский зверь яростно сопротивлялся. Батальон расположился в фольварке Кильгиз, оседлав шоссейную дорогу Кенигсберг — Линдудт.

Стояла теплая весенняя ночь. Солдаты отдыхали. Лишь дозорные, не смыкая глаз, зорко всматривались в темноту ночи, чутко прислушиваясь к шорохам. Неожиданно послышался рокот моторов. Поднятый по тревоге батальон занял круговую оборону. Два «фердинанда» шли прямо на позиции отделения старшины Дерябина, а два во главе с «тигром» направились в обход. Гитлеровцы, видимо, решили окружить батальон и уничтожить.

Приготовив связки гранат, Степан Дерябин зорко следил за самоходными пушками. Когда «фердинанд» обходил сваленное дерево, метким броском подорвал его. Вторую пушку расстрелял киевлянин, черноусый солдат Николай Подкидыш. Из лощины в это время выползли еще два «фердинанда» и стремительно понеслись на бронебойщиков. Степан пополз по кювету навстречу грозной пушке. «Фердинанд», не подозревая опасности, стремительно шел по шоссе. Как только пушка поравнялась со Степаном, он быстро вскочил и бросил гранату. Послышался оглушительный взрыв боекомплекта пушки. Дерябина ударило о землю. Пересиливая боль, он подполз к противотанковому ружью. Его товарищи были убиты. Степан выстрелил в приближавшийся танк. «Тигр» продолжал двигаться. Степан еще сделал выстрел и услышал грохот разрыва: это подоспевшие автоматчики швырнули под гусеницу танка две связки гранат. Тотчас откинулся верхний люк. Гитлеровцы стали удирать. Но меткие очереди наших автоматчиков нагнали их.

В горячке боя Степан не заметил, что расчет противотанкового ружья, что прикрывал фольварк со стороны Кенигсберга, погиб, а «фердинанд» безнаказанно продвигался вперед. Обнаружив опасность с тыла, Степан крикнул солдату Подкидышу:

— Коля, следи тут, а я попытаюсь заткнуть глотку вон тому!

«Фердинанд» шел медленно, пристально присматриваясь к целям. И после каждого его выстрела умолкал то пулемет, то автомат. Стиснув зубы, Степан быстро полз навстречу грозной пушке. А когда закованное в броню орудие подошло к нему, он со всего размаху швырнул под гусеницу противотанковую гранату. Лишившись поддержки артиллерии, гитлеровцы поспешно отступили.

В этом бою старшина Дерябин лично уничтожил шесть гитлеровцев, два «фердинанда» и взял в плен 12 немецких солдат.

За подвиг у фольварка Кильгиз Степан Александрович Дерябин и был удостоен ордена Славы 1-й степени. Так скромный труженик войны стал полным кавалером ордена Славы.

Стоял август 1941 года. Кавалерийский полк, где наводчиком в батарее служил Андрей Жиленков, уральский паренек из села Писклово Еткульского района Челябинской области, стремительным маршем приближался к передовой. Навстречу тревожно поскрипывали колесами километровые обозы беженцев, понуро брели толпы людей, жалобно мычали и блеяли истомленные длительным переходом голодные гурты скота. В воздухе кружились самолеты с черными крестами на плоскостях. Клубящийся дым от разрывов бомб стлался над лесом. Все это нестерпимой болью отзывалось в сердце солдата.

Свой первый бой Андрей Жиленков принял на дальних подступах к Новгороду. Полк занял оборону на обширном скошенном поле. За ночь конники окопались, установили пулеметы и минометы, замаскировали пушки, отвели лошадей в укрытия. А утром, чуть свет, показались вражеские танки, за ними автоматчики.

Навалившись грудью на щиток замаскированной в ракитнике пушки, Жиленков пристально смотрел на врата. «Почему нет команды стрелять? — со страхом думал он. — Почему наша передовая молчит?» И вдруг от окопа к окопу, от пушки к пушке передался приказ: «Пропустить танки в тыл, пехоту отрезать и уничтожить!»

Твердые слова командира вселили уверенность. Андрей припал глазом к панораме. Дал пристрелочный — перелет. Сделал поправку, ударил осколочным. Металлический град посыпался на немецкие цепи. Враг попятился. Приподнявшись над щитком, Жиленков увидел пять пылающих вражеских танков, а по скошенному полю удирали фашисты, оставляя убитых, раненых.

Потом был бой у стен древнего русского города Новгорода. Чадили десятки вражеских танков, много полегло от огня наших пушек и пулеметов гитлеровцев. Стойко держались советские пехотинцы и конники, храбро сражались танкисты и летчики, по пришлось отступить.

В терзающих душу думах тянулись дни и ночи 1941 года. Сердца воинов душили невыплаканные слезы, крепло ожесточение и лютая ненависть к захватчикам.

Не одну сотню километров шел фронтовыми дорогами Андрей Жиленков, храбро сражаясь с врагом. На подступах к станции Кириши Андрей был тяжело ранен. Обессилев, он припал грудью к гриве коня. Почуяв неладное с всадником, его верный друг — боевой конь перешел с галопа на рысь, свернул в молодой сосняк и мелкими, осторожными шажками вынес своего хозяина с поля боя.

Долго лежал Андрей в госпитале, и только в январе 1943 года попал в 122-й конноартиллерийский полк. Здесь он встретил своих эскадронцев, а среди них и односельчанина Алексея Гавриловича Власова. Встретились они, как родные братья, да так и не расставались до конца войны. А дорога была длинная. 122-й артиллерийский полк шел в боевых порядках пехоты, уничтожая живую силу противника и огневые точки. Здесь в освобожденных селах и городах Андрею Жиленкову впервые довелось увидеть слезы радости людей, спасенных из фашистской неволи.

На левом лесистом берегу реки Шелонь, там, где когда-то было село, которое угадывалось по обгорелым трубам, торчащим из-под сугробов снега, да холмикам землянок, стихийно возник митинг. Сжимая от ярости кулаки, слушал Жиленков рассказы стариков и женщин о зверствах фашистов, клялся отомстить за сожженные села и города, за слезы матерей и сестер.

Командир огневого взвода лейтенант В. А. Дудукалов, бывший рабочий Днепропетровского металлургического завода, приказал Жиленкову выдвинуть пушку на правый фланг стрелкового батальона.

Шестерка лошадей вынесла пушку на кромку густого сосняка. Впереди километров на десять тянулось заснеженное поле, по которому шла торная дорога. Пробитые в снегу тропки выдавали среди сугробов доты и дзоты. Четко проявлялись два ряда траншей с пулеметными и минометными ячейками. Справа тянулось холмистое поле. Слева шумел молодой сосняк. Лейтенант внимательно осмотрелся по сторонам, проверил готовность орудия к бою.

— Отсюда надо ожидать танки. — Он кивнул в сторону леса. — Будьте начеку, вас поддержит второе орудие.

Проводив лейтенанта, Андрей Иванович Жиленков разрешил расчету отдыхать в утепленном ровике, а сам с заряжающим Баяром Ильметовым остался дежурить.

Наступило ясное мартовское утро 1944 года. Тихо. Только где-то в глубине леса громко стучал дятел, да стрекотала неуемная сорока.

Слева донесся рокот моторов, глухой, отдаленный, он нарастал с каждой секундой. И вот из молодого сосняка выползло шесть «тигров».

Расчет Жиленкова с начала войны действовал с пехотой и конницей, поддерживал их в бою, защищал от артиллерийского огня противника, уничтожал доты, и дзоты, пулеметные и минометные гнезда. А тут танки, и не обычные, а «тигры». С ними Жиленков знаком только по рассказам. Опытные истребители танков говорили, что бить «тигра» с дальних дистанций или прямо в лоб — бесполезно. Вернее — с фланга в ходовую часть, и, пожалуй, самое точное — пустить бронебойным в борт, туда, где баки с горючим.

«Тигры» быстро приближались к окопам батальона. Пехотинцы забеспокоились. Телефонист Власов услышал тревожный голос с командного пункта батальона.

— Почему молчите? — спрашивал батальонный связной. — Бейте гадов!

— Андрей! — закричал Власов. — Комбат огонька просит. Бейте, говорит, по танкам.

Жиленков промолчал. Он решил стрелять с самой короткой дистанции и внимательно следил за головным танком, стараясь поймать такой момент, когда выстрел по «тигру» будет смертельным. Поднятый по тревоге расчет замер у орудия, ожидая команды.

Дистанция, между тем, быстро сокращалась. Вот уже пушку от танков отделяет двести метров, сто пятьдесят… На пути оказался валун. «Тигр» стал обходить его, поворачиваясь бортом к пушке. Жиленков ударил бронебойным. Танк окутался дымом, а со второго выстрела вспыхнул. Еще выстрел — и на одной гусенице закрутился второй танк.

Три дня на этом заснеженном поле гремели пушки, трещали пулеметы, лопались мины и бомбы. Сотни трупов и не один десяток, подбитых танков оставил на поле боя отступивший враг.

После этого боя на груди у Андрея Ивановича, рядом с орденом Красной Звезды, засверкал, отливая серебром, орден Славы 3-й степени.

Развивая наступление, войска натолкнулись на сильное сопротивление врага. Воздушная и наземная разведка кропотливо изучали каждый метр вражеской обороны. На карты наносились новые и новые огневые точки врага. День и ночь артиллерийские наблюдатели сидели у стереотруб. А в тылу каждой дивизии саперные батальоны возводили копии укреплений противника, полки и батальоны учились штурмовать их.

Дивизии, в которой служил Жиленков, ставилась задача — ложным наступлением отвлечь внимание противника и содействовать успеху соседей. Артиллерийский полк передвинули южнее поселка Вишняки.

1 июля 1944 года, как только забрезжил рассвет, пушки лейтенанта Дудукалова открыли огонь. За огневым валом поднялся в атаку штурмовой батальон. Внезапность атаки и мощный огонь пушек ошеломили врага: пехотинцы без потерь овладели первой линией обороны, завязали рукопашную во второй. Лейтенант Дудукалов приказал следовать за пехотой. Впереди глубокий ров, но это не помеха. На помощь артиллеристам спешат пехотинцы — и ров позади. Пушки установлены, но по ним уже бьет немецкая артиллерия. С первого выстрела орудие сержанта Вакульченко выведено из строя. Вторым выстрелом убит Вакульченко и ранен лейтенант Дудукалов. Жиленков, взял на себя командование взводом, призвал бойцов:

— Ребята, отомстим за смерть Вакульченко и рану лейтенанта!

— Отомстим! — отозвались батарейцы.

Минут десять длилась артиллерийская дуэль. Пять разбитых вражеских пушек и более тридцати трупов гитлеровцев осталось на поле боя, а батальон уже вломился в третью траншею врага. Не отстают и батарейцы. Но вот движение батальона замедлилось: на пути дзоты. Минута — и атака захлебнется, надо действовать быстро и решительно. Автоматчики помогают катить пушки. «Быстрее, быстрее вперед, вперед!» — торопит Жиленков. А вот и дзот. Жиленков припадает к панораме. Наводка, выстрел — на месте дзота вспышка, в воздух летят земля и расщепленные бревна.

Меняя прицел, Жиленков переносит огонь с одного дзота на другой, а пушки его товарищей засыпают осколками вражескую пехоту.

Немцы вводят в бой новые силы, снимая их с соседних участков. Но внезапность атаки, решительные и умелые действия артиллеристов сломили их сопротивление. Оборона прорвана. В брешь введены новые батальоны. Уничтожены десятки вражеских огневых точек, захвачены пленные, а пушки все бьют и бьют без промаха и пощады. И вдруг в воздухе прочертила крутую траекторию зеленая ракета — сигнал отходить. Позади остались исковерканные вражеские пушки и пулеметы, взорванные доты и дзоты, чадящие танки и сотни трупов немецких солдат и офицеров.

Через пять дней на опушке березового леска под развернутым знаменем полка подполковник Святенко вручил Андрею Ивановичу Жиленкову высокую солдатскую награду — орден Славы 2-й степени. Еще через месяц за освобождение эстонского города весь расчет сержанта Жиленкова был награжден орденами и медалями, а пушке присвоено высокое звание: «снайперская».

Дивизия обошла стороной небольшое латвийское местечко, занятое немцами, и следовала на Тукумс. Черной лентой стелется асфальтированная дорога. Машина Жиленкова замыкает колонну. Вокруг стоит тишина, ярко светит прибалтийское солнце.

— Андрей, там моторы гудят. — Власов кивнул в сторону леса.

Жиленков прислушался к едва слышному рокоту моторов и сказал:

— Дай сигнал взводному.

Через несколько минут из леса вырулило пять бронетранспортеров и до десятка автомашин, переполненных солдатами. Жиленков быстро развернул пушку. Выстрел — один бронетранспортер свалился в кювет. Еще выстрел — вспыхнул второй. Над автомашинами тут же вскинулись белые флаги. Немецкий резервный батальон сложил оружие.

Апрель 1945 года. Весна победы. Открывая путь пехотинцам, орудие Жиленкова день и ночь громило гитлеровцев на их земле. На подступах к одному немецкому городу завязался жаркий бой. Четыре «тигра» и три «пантеры» уничтожил в этом последнем бою расчет Жиленкова.

30 апреля пришла радостная весть — над куполом рейхстага взвилось Красное знамя страны Советов.

…Орден Славы 1-й степени Андрей Иванович получил в 1946 году, когда вернулся уже в свой родной колхоз. Несколько лет он возглавлял полеводческую бригаду, а потом стал трактористом. За высокие трудовые показатели, за ударный труд не раз был премирован, получал путевку на Всесоюзную сельскохозяйственную выставку. И поныне Андрей Иванович Жиленков и его бывший однополчанин Алексей Гаврилович Власов трудятся в своем родном селе.

Шел морозный декабрь 1942 года. Дивизия, в которой служил уральский паренек Саша Емельянов, переправившись через Дон, натолкнулась на сильное сопротивление врага. Завязался встречный бой. Сражение затягивалось, и штабу дивизии потребовался «язык». На выполнение боевого задания с восемью бойцами отправился сержант Емельянов. Минуя Суровикино, он решил проникнуть в тыл врага. В полночь группа миновала советские передовые дозоры и поползла к вражеским окопам.

Вот уже позади остался пригорок, ползли по ровному открытому месту. Наконец, балка. Можно выпрямиться и метров шестьсот пройти в рост. Но вот балка разветвилась. Сержант оставляет на развилке солдата Юдаева, а остальным приказывает идти по правой стороне балки.

Опять вперед. Неожиданно перед разведчиками открылась ровная степь. Группа вернулась обратно и пошла по левой ветви балки. В завывание ветра ворвался условный сигнал Юдаева — короткая, а потом две длинных автоматные очереди.

— Соколов, бери двух человек и бегите по берегу балки, а ты, Миша, с остальными прямо по гребню. Я иду балкой, — распорядился сержант и, прижав автомат к груди, быстро пошел к развилке.

Впереди стрельба нарастала. Емельянов побежал. Над его головой просвистели пули. Он остановился и, услышав поскрипывание снега, дал в ту сторону короткую очередь. Гитлеровец упал. Другой кинулся к склону балки, стал взбираться по нему. Емельянов опять нажал на спусковой крючок. Автоматная очередь прижала немца к земле. Александр сорвался с места, подбежал к нему, выбил у него из рук автомат.

Пять гитлеровцев во главе с офицером, уложил меткими выстрелами Юрий Юдаев.

Семь вражеских автоматов, сумку с ценными документами и стратегической картой, знающего «языка» доставила в штаб в ту декабрьскую ночь группа сержанта Емельянова.

За этот ночной рейд Александр Емельянов получил первую боевую награду — медаль «За отвагу». Орден Красной Звезды украсил грудь Юрия Юдаева.

Храбрый и по-уральски спокойный, Емельянов не раз проникал в тылы врага, попадал, казалось, в самое безвыходное положение, но всегда возвращался с победой. Был случай, когда сержант Емельянов, возглавляя группу разведчиков, переправился через водный рубеж, проник в тыл врата, совершил внезапный налет на штаб крупного соединения и, лишив полки и батальоны управления, принудил гитлеровцев покинуть обжитые окопы и блиндажи.

В декабре 1943 года Александр Емельянов уже командует взводом разведки 207-го стрелкового полка. Его разведчики добывают ценные сведения о противнике.

На подходе к городу Ковель Емельянову приказали любой ценой достать «языка». Ночь и день просидели разведчики в березовом леске, по опушке которого шла передовая гитлеровцев. А вечером по топкому болоту приволокли двух немцев.

Спустя две недели взвод Емельянова ворвался на окраину польского города Бяла-Подляска и вступил в бой с превосходящими силами противника. Двадцать часов длился неравный поединок. Не раз гитлеровцы безуспешно бросались в атаку.

К концу дня враг прекратил огонь. А вскоре, размахивая белым флажком, показался немецкий парламентер. Он подошел к зданию электростанции, где, заняв круговую оборону, забаррикадировались разведчики, и сказал:

— Гер офицер, мы предлагаем — не надо напрасно проливать кровь. Наш гер капитан с вами желает иметь разговор. Вон у того столба, — он показал на срубленный снарядами телеграфный столб.

Емельянов, связавшись с командиром полка, получил согласие начать переговоры. В сопровождении солдат Касьянова, Юдаева и Степаношвили отправился к указанному месту.

Из-за угла дома, вскинув над головой белый флаг, вышел немецкий офицер, его сопровождало двадцать вооруженных автоматчиков. Вперед выступил тот же солдат, что приходил парламентером.

— Гер капитан предлагает вам сдаться. Ведь вы окружены. Зачем напрасно умирать.

— Скажите господину капитану, что окружены вы, а не мы. Я предлагаю вот здесь построить батальон и сложить оружие. Наше командование вам всем гарантирует жизнь и свободу. Сроку даю ровно час, — твердо добавил Емельянов.

Как только советские бойцы зашли за ограду электростанции, немцы открыли огонь. В ответ грянули наши пушки. А через час немецкий батальон сложил оружие. Взвод Емельянова первым вступил на площадь Бяла-Подляска. Александр Дмитриевич водрузил над зданием ратуши советский флаг.

Через несколько дней сержант Емельянов был награжден орденом Красной Звезды. А за штурм Праги Александр Дмитриевич получил орден Славы 3-й степени.

18 января 1945 года командир полка приказал Емельянову первым ворваться со своим взводом в окопы противника и внезапным огнем вызвать в стане врага панику, обеспечив тем самым штурмовым батальонам прорыв вражеской обороны. Это была трудная задача. Впереди минное поле, проволочные заграждения, сплошная завеса огня. А в взводе осталось всего десять человек.

Разведчики миновали боевое охранение немцев, прошли сквозь их передний край и, заметив на опушке четыре пушки, смело и бесшумно атаковали их. Расправившись с артиллеристами, они с тыла ворвались во вражеские траншеи.

Четыре готовых к бою пушки, сотни снарядов, свыше пятидесяти пленных — таков итог смелой вылазки разведчиков. Путь батальону был открыт.

Приказом командующего армии за этот подвиг Александр Дмитриевич был награжден орденом Славы 2-й степени. В этот же день бесстрашный разведчик Емельянов получил партийный билет. А вечером новое боевое задание: было приказано переправиться на противоположный берег реки, изучить систему инженерных сооружений вражеской обороны и по возможности взять «языка».

Плыли тихо, прислушиваясь к ночным шорохам. Причалив к берегу, укрыли плот в прибрежных кустах ракитника, благополучно миновали передний край противника и углубились в тыл. Три дня вели наблюдение. На карте появились ранее не обнаруженные доты, бетонированные блиндажи, пулеметные ячейки, противотанковые пушки, гнезда фаустпатронщиков, железобетонные колпаки, хода сообщения.

Вот уже нанесена на карту система минных полей, тонкими штрихами показаны проволочные заграждения, жирным крестом отмечена точка, где находится склад боеприпасов. Сержант Емельянов подал команду — приготовиться к отходу. И вдруг запыхавшийся Миша Степаношвили сообщил:

— Товарищ сержант, я землянку нашел. Большая-большая.

В полукилометре от наблюдательного пункта разведчиков, среди реденьких деревьев, виднелся чуть заметный холмик. Вскоре обнаружили телефонные провода.

— Ясно, — прошептал Емельянов, — это командный пункт. Перережем провода и устроим засаду.

Так и сделали. Ждать пришлось недолго. Показался один солдат с телефонной катушкой, потом второй, за ним офицер.

— Юдаев, бери первого. Степаношвили второго. А я возьму офицера. Действовать без шума, не стрелять, — четко распорядился сержант.

В штаб дивизии разведчики вернулись на рассвете. Сержант Емельянов был удостоен ордена Славы 1-й степени.

Закончилась Великая Отечественная война. Еще десять лет служил в армии Александр Дмитриевич Емельянов. В декабре 1955 года вернулся в родные края. И вот уже много лет работает на одном из заводов Урала.

Служить в армии Роману Левинскому пришлось в Сибири. Службу нес отлично. Помнил напутствие отца: «Где бы ты ни был — работать надо честно. О человеке судят по делам и умению, присматривайся к добрым людям и не позорь нашу фамилию. У нас в роду таких, кто трудиться не любит, не было». Здесь, в Сибири, окончил полковую школу, получил звание младшего сержанта. Здесь и застала его война.

В феврале 1942 года Роман Левинский был зачислен в маршевую роту.

…Ехали быстро. Через несколько дней в темную буранную ночь поезд остановился. Роты построились в походные колонны и под покровом темноты вышли на ледовую дорогу.

Туманным мартовским утром маршевые роты сибиряков ступили на священную землю города Ленина. В тот же день сержанта Левинского направили в 17-й отдельный саперный батальон 90-й стрелковой дивизии, которая стояла на станции Понтонная.

В прифронтовом батальоне обстановка была напряженной. Комбат день и ночь готовил бойцов к предстоящим боям. Опытные офицеры обучали солдат и сержантов искусству саперного дела: собирали понтонные паромы, строили штурмовые мостики, делали козлы, сколачивали плоты, учились делать доты. Ставили проволочные заграждения всех видов, изучали свойства взрывчатых веществ. Практиковались на обезвреживании мин и фугасок. Устанавливали минные поля и делали в них проходы. Заготовляли проволоку, гвозди.

В мае батальон перебросили под Пушкино строить доты. А в ночь на 30 мая получено первое боевое задание. Взводам лейтенантов Хмелькова и Давыдова приказано в районе города Пушкино установить противотанковые мины.

Дня за три до выхода на минирование командиры взводов и отделений, ползая по болотистой местности, изучали все пути и дорожки, по которым танки врага могут пройти к нашей передовой, и теперь минеры шли не вслепую. Сказывалась и боевая выучка. Быстро скрывались под землей грозные мины. Отделение Левинского первое выполнило свою задачу и пришло на помощь сержанту Шитикову. Вот насторожена последняя мина. Лейтенант Демидов подал сигнал отходить. Прижимаясь к земле, солдаты стали откатываться. Но кто-то вдруг нажал коленом на хворостину. Раздался сухой звонкий треск. В ответ ахнул вражеский снаряд. Вот тут-то и ранило Романа. Пуля угодила в левое плечо. Рядом с Левинским полз солдат Сабир Мустафьев. Он видел, как сержант резко подался вперед.

— Товарищ сержант, вас ранило?

— Пустяки. Чуть-чуть шальная зацепила. Ползи, я не отстану.

Но Сабир уже подхватил сержанта.

— Сабир, не надо, я сам могу, — протестовал Левинский.

— Как не надо? Старик Суворов учил: сам погибай, товарища спасай, — резко ответил солдат.

В госпитале Роман Сергеевич пролежал около двух месяцев. И вот настал день, когда при обходе главный врач сказал:

— Выписать!

Вскоре Роман встретился с однополчанами. И опять потянулись привычные напряженные фронтовые дни и ночи. Не одну тысячу мин поставило отделение Романа. В батальоне и дивизии даже кличка к Роману прильнула: «Везучий». Но однажды и у него случилась беда.

Дело было в конце декабря 1942 года. Требовалось проложить проходы в минном поле противника и проволочных заграждениях, которые тянулись неподалеку от окопов гитлеровцев. Сержант Левинский и солдат Кучин долго и внимательно изучали подходы к проволочным заграждениям врага. Днем эти заграждения как на ладони были перед глазами гитлеровцев, а ночью — ярко освещены ракетами-парашютиками. «А если подцепить их тросом и утащить?» — подумал Роман и своими мыслями поделился с солдатами. Осторожный и несколько флегматичный Кучин не одобрил идею сержанта, а горячий и решительный Мустафьев ухватился за нее. Сабира поддержали остальные. Кучину пришлось сдаться. Началась подготовка к дерзкой операции. Ушаков и Кабанов откуда-то притащили лебедку, Мустафьев и Смирнов раздобыли трос длиной в двести метров. Лебедку установили в траншее и потянули трос к проволочным заграждениям.

Левинский и Мустафьев, сделав во вражеском минном поле проходы, подобрались к заграждениям. Прикрепили трос к кольям, покрепче подтянули несколько рядов ощетинившихся нитей колючей проволоки. Отползая, Сабир сбился с прохода и нажал коленом на настороженную мину. Взрыв всполошил гитлеровцев. В воздухе взвились осветительные ракеты. Поднялась автоматная и пулеметная трескотня.

На безымянной высотке однополчане похоронили уральского паренька Сабира Мустафьева. А в 12 часов дня на глазах удивленных и перепуганных гитлеровцев проволочное заграждение поползло в сторону русских. Комья и рогатки глубоко пропахивали снег, задевали мины. Настороженные фугасы зло ухали. Гитлеровцы открыли ураганный огонь.

Через несколько дней командира батальона Кротова и сержанта Левинского пригласил к себе командир дивизии Лященко. Он представил их командиру 286-го стрелкового полка Фоменко.

— Батальон капитана Кротова придаю вам. Надеюсь, с задачей справятся. Люди-то у него вон какие, — комдив кивнул на Левинского.

— Это не тот ли сержант Левинский, что вражеское проволочное заграждение средь белого дня украл? — спросил Фоменко.

— Он самый, — улыбнулся комдив.

Спустя два дня саперный батальон приступил к снятию мин, уничтожению дотов и дзотов на подступах к станции Мга. Свыше двух тысяч мин и фугасов обезвредило отделение сержанта Левинского. Пять уничтоженных дзотов и пятнадцать километров проложенной гати появилось на счету отделения. За бои под станцией Мга Левинский получил медаль «За отвагу».

Дивизия переходила на новый участок фронта. Саперный батальон выдвинули вперед с задачей — разминировать гряду холмов.

— В своих минных полях, — рассказывал Роман Сергеевич, — мы без особого труда и быстро разобрались, а вот в полосе противника пришлось попотеть. Но и там напали на след. Разгадали секрет, а тут новый сюрприз: противосаперная мина попалась. Кучин ее нашел — и давай копаться. Смотрю: разгреб он бугорок земли и шарит вокруг мины: боковой взрыватель разыскивает. Кучин не знал, что взрыватель у нее внизу и натяжного действия. Испугался я и крикнул: «Остановись! Это для нашего брата, сапера, предназначена. Отползай! С этой мерзостью я уже встречался». Бросил мне Ушаков канатик, я оголил мину, накинул на нее петлю и подал команду: «В укрытие!»

Солдаты скрылись в воронке. Я тоже отполз в сторону и натянул канатик. Мина ухнула.

Изучая передний край противника, минеры догадывались, что наше командование готовит наступление. Действительно, вскоре им приказали сделать проходы во вражеских минных полях и пропустить по ним танки и пехоту.

— С особым чувством ответственности мы слушали этот приказ, — вспоминает Роман Сергеевич. — Я видел, как волновался каждый солдат и офицер. Ведь от нас ждет освобождения осажденный Ленинград. На нас смотрит вся страна.

В ночь на 13 января 1944 года саперы вышли прорезать проходы в своем минном поле. Против каждой пехотной роты было сделано по два двадцатиметровых прохода. А с 13 на 14 января, как только сгустились сумерки, саперы, одев маскировочные халаты, скрылись за нашей передовой. Шли группами, по 4—6 человек. Минеры вооружены миноискателями, длинными острыми щупами и финками. Замерзшая земля покрыта толстым слоем снега. Пришлось прощупывать и просматривать каждый метр.

За ночь группа сержанта Левинского обезвредила десять противотанковых мин, двадцать противопехотных и подошла к проволочному заграждению, перед которым натолкнулась на прыгающие мины, расставленные в семидесяти сантиметрах одна от другой. Левинский и Кучин работали на пару. Мины сидели, как наседка в гнезде, а взрыватель усиками торчал кверху. Не каждому саперу такая мина дается в руки: за это ее и окрестили двурогой мерзостью. Но Левинский и Кучин быстро справлялись с ними. Ушаков и Кобанов едва успевали относить в сторону обезвреженные мины, провешивать проход и подтягивать удлиненные заряды.

Медленно приближалось январское морозное утро, Саперы ждали. Как только «катюши» дадут залп, надо сразу рвать, крошить проволочные заграждения врага. Ожидание долгое, мучительное. Сказываются две бессонные ночи, клонит ко сну. Надоедливо свистит ветер, крутится поземка. Струйки сухого снега торопливо спускаются в воронку. Холодит спину.

«Катюши» открыли огонь внезапно. Над головой Романа протянулись огненные нити. Роман нажал на контакт подрывной машины. Взрыв, второй, третий. В зияющую брешь в проволочном заграждении шагнули штурмующие роты. За этот бой сержант Левинский получил орден Славы 3-й степени.

Прорвав сильно укрепленную вражескую оборону, войска Ленинградского фронта, освобождая села и города, дошли до Ропши.

— Здесь, — вспоминает Роман Сергеевич, — немцы намерены были раздавить наши пехотные и артиллерийские полки. Они двинули вперед танки. Мы пропустили их в глубь нашей обороны, отсекли пехоту, танки сожгли и с ходу в Ропшу. С тех пор наша дивизия стала называться гвардейской Краснознаменной Ропшинской.

Гвардейцы рвались вперед. Но поступил приказ — дивизию перебросить на Карельский перешеек. Ровно месяц дивизия вгрызалась в линию Маннергейма. На счету отделения Левинского появилось двадцать взорванных дотов и дзотов. Грудь сержанта украсил орден Славы 2-й степени.

Лавина наступления наших войск неудержимо катилась вперед. Солдаты отделения Левинского бок о бок бежали с пехотинцами за огневым валом. Прорывали вражеские позиции, наводили мосты, ходили за «языками». Сколько вражеских укреплений сокрушено минами, поставленными умелыми руками сержанта Левинского, сколько взорвано дотов и дзотов, сколько пройдено малых и больших рек!

В середине лета 1944 года наши войска окопались на пологом берегу реки Плюсса, а саперы, стуча топорами и молотками, сколачивали козлы и плоты для штурмовых мостиков. За сутки сделали три мостика, в пять жердей каждый. Измерили глубину и ширину реки и, выбрав потемнее ночь, принялись наводить переправу. Минут за пятьдесят под непрерывным огнем противника поставили два штурмовых мостика.

Подготовленные к броску роты пошли на противоположный берег реки. Немцы усилили огонь по переправе. У одного мостика прямым попаданием разорвало звенья и стало относить их течением реки.

Сержант Левинский и лейтенант Рябков под градом пуль и осколков побежали по оставшейся части моста. Вот уже одно звено позади, второе и вдруг падает раненый лейтенант. На смену ему бросился Кучин. Роман уже добежал до разрыва, спрыгнул в воду, поймал мостик, отнесенный в сторону течением. Вместе с Кучиным, выбиваясь из сил, подтянули оторванные звенья к уцелевшему звену, но скреплять скобами было некогда: по мосту уже бежали пехотинцы.

— Кучин, берем на плечи! — крикнул Роман.

Не отзываясь, Кучин сунул под прогон моста плечо. Так и простояли в воде, пока рота не перебежала на противоположный берег.

Еще много километров шагал батальон по фронтовым дорогам. Пропускал войска через Неман и Нарев, наводил переправу на Висле и Одере, перебрасывал мостки на остров Рюген, освобождая из фашистской неволи десятки тысяч узников. За обеспечение переправы через Нарев и Вислу командир дивизии Николай Григорьевич Лященко приколол к гимнастерке Романа третью звезду — орден Славы 1-й степени и сказал:

— Всегда держи высоко гвардейскую марку!

С тех пор прошло много лет. Но честь гвардейца Роман Сергеевич Левинский не роняет. Успешно трудится он на одном из крупных предприятий Челябинска — металлургическом заводе.

В июне 1941 года ушел Филипп Романович Полихов на войну. Дома осталась жена и двое детей. Вся тяжесть забот легла на женские плечи, но Александра Прохоровна не жаловалась. Порою сидела впроголодь, дети разуты и раздеты, в избе холодно, а письма на фронт писала бодрые. Садится, бывало, за стол Александра Прохоровна и детишки с ней. Положит она перед ними по четвертушке листа, даст по огрызку карандаша, и водворится в домике тишина.

Мать пишет о делах в колхозе, о тракторе, на котором Филипп Романович около десяти лет обрабатывал колхозные земли, напишет о видах на урожай.

Молча сопят носами детишки. Вот на бумаге зачернел танк с ненавистной свастикой, путь ему преградил советский солдат с красной звездочкой на буденовке.

— Мама, — просит сынишка, — напиши вот тут: «Папа, убей фашиста!»

Получит, бывало, Филипп Романович письмо, осторожно распечатает, посмотрит на рисунки детей, смахнет слезу и скажет:

— Посмотрите, что мне детишки пишут.

Окружат батарейцы своего фронтового друга, глянут, на ребячьи каракули и нахмурятся. Детский незамысловатый рисунок как приказ Родины отзовется в сердцах каждого.

…Артиллерист-наводчик Полихов всю войну провел у лафета 76-миллиметровой пушки. Длинная была у него фронтовая дорога. Началась она в 1941 году под Псковом и повернула к Ленинграду. Восемь месяцев насмерть бился с врагом у стен Ленинграда солдат Полихов. Здесь и получил свою первую солдатскую награду — орден Славы 3-й степени.

…Фашистские танки стальным клином врезались в боевые порядки дивизии, направив свое острие к лесистому берегу Ладоги. Орудие Полихова оказалось на фланге в 150 метрах от фашистских танков.

— Смотрите-ка, как они уверены в своей победе, — сказал Филипп Романович, указывая на колонну немецких машин. — Борты к нам подвернули. А ну-ка, ребята, трахнем их бронебойным.

Один за другим последовали два выстрела. Секунда на доводку — и после третьего выстрела один танк остановился. Еще выстрел — и вспыхнул второй. Десять танков оставил противник на поле боя, сотни трупов устлали пологий берег Ладоги.

Как-то под Выборгом окопались, расчехлили пушки и с закрытых позиций дали залп. Противник засек наши орудия. Вокруг все запылало. Ослепленные батарейцы на какое-то время потеряли ориентировку, нарушилось управление боем, в расчетах появились раненые и убитые. Командир дивизиона подал команду сменить огневую позицию.

Вражеский снаряд угодил прямо под колеса пушки Полихова. Сраженные насмерть, упали заряжающий и подносчик снарядов, тяжело ранило командира орудия. Филиппа Романовича отбросило метров на шесть от окопа и крепко оглушило.

Долго он не слышал, по движениям губ, жестам рук угадывал, что говорят, но наотрез отказался ехать в госпиталь.

— Из дивизиона не уйду, — категорически заявил солдат. А вскоре опять встал к пушке. Командир орудия раздобыл где-то кусочек мела и каждую команду записывал на щитке.

В ожесточенных боях под Выборгом получил Филипп Романович орден Славы 2-й степени.

Много пришлось испытать во время войны солдату Полихову. В каких только переделках не доводилось побывать. А сколько земли саперной лопатой перекинуто с места на место, сколько километров траншей и окопов вырыто, блиндажей и землянок построено. Не раз привычные к труду руки тракториста ремонтировали пушку.

Все тяжести войны, все невзгоды стойко перенес солдат Полихов, и в каждом бою рука у него становилась твердой, глаз точным. Никто не считал, сколько его пушка уничтожила пулеметных гнезд, дотов и дзотов, сколько разрушила переправ. Однажды на подступах к Пскову противник оседлал дорогу, зарылся на гряде лесистых холмов в землю и бетон, обложился в три-четыре наката вековыми деревьями и, создав мощную завесу огня, не давал нашей пехоте поднять головы.

Командир пехотного батальона позвонил Полихову.

— Сержант, выручай. Прижал нас фашист к земле и держит. Сруби вокруг холма лесок, обнажи дот. А там наши летчики расправятся с ним. Сержант, понял меня?

— Так точно, — ответил Полихов.

Филипп Романович выдвинул свою пушку к самой опушке леса и меткими выстрелами принялся валить деревья. После каждой срубленной сосны или березы все яснее проявлялся холмик, обозначая характерные выпуклости дота. Вот острый глаз Полихова поймал черную точку: это амбразура вражеского дота своей впалой глазницей выискивает новую цель.

Только одна минута потребовалась, чтобы сделать доводку, и в сторону вражеской огневой один за другим ушли два фугасных снаряда. Над холмиком вскинулось облачко дыма, в воздух полетели комья земли, обломки досок и бревен. Наша пехота поднялась в атаку.

Нелегким был путь к победе наводчика Полихова.

— В Польше было дело, — вспоминает Филипп Романович, — захлопнули мы в районе Данцига гитлеровцев в мешок. Наше командование предложило немцам капитулировать. Те попросили 24 часа на размышление. Известное дело, советский человек отходчив, когда шел бой — злость на фашиста была, а когда он караул закричал — злости как не бывало. Пехотинцы автоматы в ниши — и на боковую. Мы, артиллеристы, пушки зачехлили. Сидим, покуриваем, ждем, когда фрицы белые флаги выбросят. Глядь, вместо белых флагов они огонь открыли. Заставили фашистские генералы солдат стрелять, а сами на корабли — и в Германию. Да не многим удалось уйти, потопили их корабли наши летчики.

В завязавшихся уличных боях расчет сержанта Полихова прорвался на одну из улиц Данцига и, несмотря на огонь гитлеровцев, проскочил вперед. Выкатил пушку в центр города, куда со всех сторон стягивался враг, и открыл огонь по немецким колоннам.

По улице сплошным потоком двигались автомашины и танки, шла пехота. Только бы не дать возможность противнику вырваться из мешка. Советские солдаты открыли по противнику беглый огонь. Через несколько минут улицу перегородили подбитые автомашины и танки. Вскоре подошла наша пехота. Отрезанные от основных сил, гитлеровцы капитулировали.

За смелое и решительное действие в этом бою, за находчивость сержант Полихов был удостоен высокой награды — ордена Славы 1-й степени.

Вот и окончилась война, вернулся сержант в родное село. Много лет бывший артиллерист возглавлял бригаду трактористов. За честный и добросовестный труд был награжден медалью «За освоение целинных земель».

Филипп Романович Полихов работает сейчас в ремонтно-строительном цехе Аргаяшской ТЭЦ, все свои силы и знания отдает делу построения коммунизма.

В Магнитогорске на улице Тимирязева, 4 живет Михаил Игнатьевич Посохин, скромный, замечательный человек. Он молчалив, рассказывать о себе не любит.

— Я же солдат. Честно выполнял свой долг. Вот и все мои подвиги, — тихо говорит он.

Возможно в эту минуту вспомнил он годы, проведенные под вражеским огнем, затяжные оборонные бои, вылазки в немецкий тыл, холмики свежих могил, скупую солдатскую слезу.

…Однажды в буранный февральский день 1944 года командир роты вызвал саперов Михаила Посохина и Федора Ефремова.

— Вот что, дорогие друзья. Проход надо в минном поле проделать. Давайте к карте. Вот здесь по данным разведки командный пункт батальона, а возможно, и полка. Ваша задача — проникнуть на передний край противника, изучить систему обороны и прихватить «языка». Дело очень серьезное, но командование дивизии на вас надеется. Пойдете с опытным следопытом сержантом Кутейкиным из разведроты.

Целый день Посохин, Ефремов и Кутейкин просидели в специально оборудованном блиндаже, просматривали в стереотрубу передний край противника и ближние тылы.

«Разумеется, — думал Михаил Игнатьевич, — командир или начальник штаба день и ночь не сидят на КП. Но телефонист, радист, наблюдатель и дежурный офицер там всегда. Обязательно охрана есть. А нас всего трое. Пожалуй, на КП нападать нет смысла. Не лучше ли прорезать проход, спуститься к балочке, просмотреть хорошенько передовую, замаскироваться и выжидать. Пойдут тропкой один или два немца, тут им и кляп в рот».

Было, примерно, часа два ночи, когда Посохин откинул в сторону последнюю нитку колючей проволоки. Разведчики осторожно миновали оставленные немцами на ночь траншеи, проползли подле дзота, полежали у пулеметной ячейки. До КП оставалось не больше двухсот метров. Надо подползти к тропке, замаскироваться и ждать, ждать терпеливо, спокойно. А потом — взять «языка». Михаил не первый раз за ним охотится.

Вот и кусты тальника. Впереди тропка. Не успели замаскироваться, послышалось поскрипывание снега. Шли двое. Минута-две и — стремительный бросок. Михаил Посохин и Федор Ефремов сбили с ног немца и в один миг скрутили его. Кутейкин связал второго.

Спустя час Посохин доложил ротному о выполнении боевого приказа. Начальник дивизионной разведки приступил к допросу. Один из пленных оказался батальонным писарем, он шел на передовую с пачкой писем, приказом командира полка о разведке ближних и дальних тылов нашей армии. Он отказался назвать свою фамилию, номер части. Пытался уничтожить приказ командира полка и солдатские письма. Но Михаил мгновенно выхватил их из печки. Не так вел себя другой немец. Он то и дело вскакивал, вытягивался перед капитаном и бормотал:

— Мы арбайтен, Гитлер капут, война не карош.

На рассвете пленных отправили в штаб дивизии.

За расчистку проходов в минном поле и проволочных заграждениях врага, написано в наградном листе, за героизм и отвагу при захвате пленных солдат Посохин был награжден орденом Славы 3-й степени. Орден Славы 3-й степени получил и Федор Ефремов.

Понуря головы, медленно брели на восток пленные немцы. Мимо них на запад нескончаемым потоком шли советские дивизии. В рядах победоносной армии шагал простой советский человек солдат Михаил Посохин. Он резал проволочные заграждения, обезвреживал мины, делал проходы танкам и пехоте в минных полях противника, наводил переправы, строил мосты.

Перед Варшавой стремительное движение наших дивизий задержалось. Мощный огонь противника прижал к земле советскую пехоту. Минеры и разведчики получили задачу — изучить вражеские укрепления, сделать проходы в минных полях, взорвать доты и дзоты, навести наши пушки на вражеские огневые точки, пропустить вперед танки и пехоту.

Михаил Посохин и Федор Ефремов, два неразлучных друга, впереди. Под непрерывным огнем противника они проложили путь через минное поле, взорвали дот, забросали гранатами пулеметную точку, открывшую огонь по штурмовой роте, и вместе с пехотинцами ворвались в Варшаву.

Здесь на польской земле командир полка приколол на грудь саперу Посохину орден Славы 2-й степени. Орденом Славы 2-й степени был награжден и солдат Ефремов.

Весной 1945 года на подступах к Одеру разгорелись жаркие схватки. Гитлеровское командование, не считаясь с потерями, бросило в бой последние резервы. Противнику удалось потеснить наши полки и не дать им возможность переправиться на левый берег реки.

Несколько суток день и ночь не смолкала артиллерийская канонада. Под прикрытием огня саперам приказали навести переправу через Одер и обеспечить переброску наших батальонов на противоположный берег реки. Всю ночь работали саперы, а на рассвете рядовой Посохин переправил на левый берег реки взвод автоматчиков и вместе с ним ворвался во вражеские траншеи. Девять яростных атак отбили автоматчики. Девять раз сапер Посохин, действуя прикладом автомата и гранатами, выгонял фашистов из ходов сообщения.

За обеспечение переправы через Одер и поддержание десантников огнем из автомата рядовой Посохин был награжден орденом Славы 1-й степени.

Прошло несколько месяцев со дня начала Отечественной войны. Рабочий паровозного депо Карабашского медеплавильного завода Василий Капитонович Сыпачев получил извещение о гибели своего старшего брата Александра. В тот же день Василий Капитонович положил на стол военкома извещение о гибели брата.

— Хочу его заменить, товарищ майор. Посылайте на фронт.

Быстро пролетели три месяца учебы в школе младших командиров. Машинист паровоза Василий Сыпачев стал механиком-водителем грозного танка «Т-34».

Полк, куда попал Сыпачев, стоял в полуразрушенной деревеньке неподалеку от шоссе, что бежит от Ельца в Курск. Танкисты готовили машины к предстоящим боям. Василий Капитонович не слышал, как к нему подошли однополчане.

— Получай из Карабаша весточку, — сказал Алексей Дрозденко и протянул Василию письмо.

Жена сообщала о том, что погиб смертью храбрых его младший брат Яков. «Ну, погодите! — Василий смахнул скупую солдатскую слезу. — За братьев я с вас спрошу!».

Вскоре полк вступил в бой. В жестоких боях под Курском механик-водитель Сыпачев закалил волю, приобрел опыт, овладел военным мастерством, стал командиром танка.

Как-то на подступах к Львову командиры танков Василий Сыпачев и Алексей Дрозденко получили приказ: разведать силы врага у железнодорожной станции.

Друзья быстро привели в боевое состояние свои экипажи, заправили машины, пополнились боеприпасами. Под покровом темноты танки подошли к одинокому строению, что в 800 метрах от притихшего вокзала, и повели наблюдение.

Медленно рассеивалась утренняя дымка. Василий припал к смотровой щели. Слева от складских помещений показался вражеский бронепоезд. Оставляя за собой черную завесу дыма и набирая скорость, он торопился туда, где по дороге растянулись колонны наших войск.

Василий быстро связался со штабом батальона. Комбат внимательно выслушал его и приказал:

— Бронепоезд уничтожить!

Танки, заняв удобную огневую позицию, приготовились к бою.

— Бронебойным заряжай! Стрелять только по моей команде, — распорядился Василий.

Все ближе и ближе надвигалась стальная громада. Уже ясно виднеется нарисованный на корпусе паровоза орел с желтой свастикой в когтях.

— Огонь! — прозвучал голос Сыпачева.

Почти одновременно раздались два выстрела. Бронепоезд продолжал двигаться. Навстречу ему прогремели еще выстрелы. Паровоз вздрогнул, пронесся несколько метров и замедлил свой бег. Его орудия и пулеметы открыли по танкам огонь.

Умело маневрируя, Сыпачев вел свои танки на сближение с грозной крепостью, посылая в нее один за другим снаряды. Торопливо стреляли орудия бронепоезда. Вдруг раздался оглушительный взрыв, и стальная громада стала медленно сползать с полотна дороги.

Приказ комбата выполнен. Через несколько минут советские танкисты построили в походную колонну уцелевших гитлеровцев, чтобы отправить в тыл.

За этот подвиг Сыпачев получил орден Славы 3-й степени.

Танковая бригада сосредоточилась западнее Львова. Впереди раскинулось поле, вдали село. Командир бригады полковник Соколов подошел к танку Сыпачева.

— Товарищ сержант, надо бы разведать, что делается в селе. Давайте вперед, голубчик. Если все в порядке, радируйте и ждите нас.

— Ясно, товарищ комбриг, — ответил сержант Сыпачев.

Механик-водитель Сергей Черноскулов нажал на рычаги, послушная машина рванулась вперед. Полчаса — и перелески просмотрены. Вот и окраина села, освобожденная от врага. Из ограды крайнего подворья поспешно вышел полковник и засигналил танкистам. Черноскулов остановил танк.

— Ребята, — подбежав к машине, сказал полковник, — выручайте. У меня осталось от полка человек сто и ни одной пушки, а по оврагу гитлеровцы к нам подходят.

Всего одна минута потребовалась Сыпачеву, чтоб выбрать выгодную позицию.

По дну балки, не подозревая опасности, тянулась колонна вражеской пехоты и длинный обоз. Первый снаряд опрокинул две передние повозки. Вторым было отрезано отступление. А тут и полковник с пехотинцами подоспели.

Было взято двести пятьдесят повозок, заполненных военным имуществом. Около четырехсот гитлеровцев сдались в плен.

За эту разведку боем, за товарищескую взаимовыручку и проявленную инициативу Василий Капитонович получил орден Отечественной войны 2-й степени.

…Шел жаркий решающий бой. Вот уже два танка Сыпачева сожгли гитлеровцы, мужественный экипаж на новой машине устремляется в бой. В конце второй недели этого яростного сражения после часовой артподготовки, когда умолкла фашистская передовая, наши танки и пехота пошли в атаку. Гитлеровская передовая тотчас ожила. По брони танка Сыпачева будто многотонным молотом ударили. Броня не поддалась немецкому снаряду, но башня не вращалась, ее заклинило болванкой. Танк лишился возможности вести круговой огонь. Что делать? Покинуть поле боя? Но разве можно бросить товарищей, когда есть мощные гусеницы, пулемет.

Неожиданно на пути оказался «тигр». Вступить в единоборство при заклиненной башне — шансов на выигрыш нет. Отступить? Но ведь при развороте подставишь борт. «Таранить!» — решил Василий и крикнул механику-водителю.

— Сережа, идем на таран!

— Есть! — отозвался механик.

— Сергей, — спокойно приказал Сыпачев, — в лоб не лезь. У «тигра» броня прочная, да и вес больше нашего — погибнем. Бери под углом. Порвем гусеницу, выбьем ведущее колесо, тогда танк встанет.

Расчет старшины Сыпачева был точен. Удар всем корпусом танка был нанесен сверху вниз. Стальная гусеница «тигра» лопнула, ведущее колесо вылетело и грозная немецкая машина встала. А «Т-34» продолжал поливать огнем из пулемета немецкую пехоту.

Ошеломленные дерзостью русских, гитлеровцы попятились. Воспользовавшись растерянностью врага, пошли в атаку пехотинцы. Оборона прорвана. Более батальона немецких солдат и офицеров подняли руки. Взят в плен и экипаж «тигра». Немецкий капитан попросил показать ему советского танкиста, таранившего такую мощную машину.

Прошло несколько минут и перед фашистским капитаном, на груди которого красовался железный крест, остановился плечистый, приземистый старшина.

— Таран нет правил делать. Это не есть военное искусство, — сказал немец.

— А детей убивать, жечь наши села, города, угонять людей в рабство — искусство? — с гневом спросил старшина.

Гитлеровец молчал.

Орден Славы 2-й степени Василий Капитонович получил в Германии в городе Гинденбурге.

Ведя жаркие уличные бои, гитлеровцы цеплялись за каждую квартиру, подъезд, дом, улицу. Советские воины шаг за шагом продвигались вперед. И вдруг на окраине города появилось два бронепоезда. Попав под огонь вражеских пушек, советские солдаты отступили. В эту критическую минуту боя командир танкового батальона выдвинул навстречу врагу четыре танка.

…— С тех пор прошло много лет, — вспоминает Василий Капитонович. — Кое-что стало забываться. А этот бой на всю жизнь в памяти остался. Закрою глаза, и вот они — чистенькие прямые улочки Гинденбурга, сплошное море огня, несмолкаемый грохот пушек, центральная площадь города и четыре наших танка. Задача у нас нелегкая — уничтожить два бронепоезда. Решаем разделиться и взять их в клещи. Мой танк шел по центральной улице, прямо на станцию. Справа от меня — экипаж тагильчанина Николая Бедностина, слева — машина свердловчанина Алексея Дрозденко. А кто меня прикрывал, не помню, кажется, сибиряк Ончугов.

Веду я машину по улице, навстречу «тигр». Подожгли его и вперед: по раскатам орудийного грома предположили, что Бедностин уже вырвался на окраину города и открыл огонь по бронепоезду. Действительно, отстреливаясь, бронепоезд пятился к вокзалу. Тут я его двумя подкалиберными и прошил. Со вторым бронепоездом Дрозденко расправился.

— Да, — вздохнул Василий Капитонович, — вспомнишь и не верится, что это дело твоих солдатских рук.

Не сдает боевых позиций коммунист-солдат Сыпачев и сегодня. 21 его рационализаторское предложение внедрено на производстве. Большую экономию дали они заводу. Член бригады коммунистического труда, Василий Капитонович Сыпачев не раз награждался грамотами за отличный труд.

В военном билете Виктора Шлыкова, паренька из уральского села Большое Гусино, записали: «Годен к нестроевой».

— К нестроевой?! — возмутился Виктор. — Я что, винтовку в руках не могу держать или в походе раскисну? Да я по пятьдесят километров без отдыха отмахивал. Товарищ военком, зачислите меня в строевые, — доказывал он майору.

— Не могу, — твердо ответил тот. Вскоре Виктор Шлыков оказался в городе Миассе на автомобильном заводе. Но мысль о фронте не покидала его. Вот почему одним из первых он подал заявление о зачислении в Уральский добровольческий танковый корпус.

Шинель, гимнастерка с петлицами артиллериста и ушанка так ладно пришлись Виктору, что в цехе всем показалось, будто он ростом-то стал выше, и в плечах раздался. Даже мастер Павел Павлович, который частенько покрикивал на него, крепко пожал его руку и сказал:

— Стало быть, уезжаешь. Крепко держи честь уральского рабочего, бей немцев в хвост и гриву. Гони его проклятого с нашей земли.

— Не подведу, Павел Павлович, — решительно сказал Виктор. — А за рабочую выучку спасибо, многому вы меня научили.

— Ладно, ладно, — старый мастер смахнул набежавшую слезу и прикрикнул на столпившихся рабочих: — Чего вы тут стали! Ну, уезжает парень на фронт, так разве первого провожаем. Попрощались и хватит. Дело не ждет.

Нелегко давалась солдатская наука, с утра до вечера изучали винтовку и автомат, танк и пушку. Ползали по-пластунски, рыли окопы и траншеи, строили блиндажи и землянки, возводили земляные валы и противотанковые рвы, учились стрелять и маскироваться, быстро и четко менять огневую позицию. Даже в трескучие морозы частенько гимнастерка бывала мокрой, но солдаты помнили: тяжело в походе, легко в бою.

Прошло еще три месяца. Виктор Шлыков стал наводчиком. Теперь он знал, что успех боя зависит от того, как четко и умело будет выполнять свою обязанность каждый член расчета. Он помогал командиру орудия сержанту Контыреву добиться этой слаженной работы. Их расчет отличался организованностью и дисциплиной, быстрее всех строил параллельный веер, без промаха бил по мишеням.

Орловщина. Сожженные села, обгоревшие столбы, груды золы. Лишь кое-где, вдали от дороги, виднеются уцелевшие хатки, но не клубится над ними легкий дымок, не слышатся крики детворы, не лают лохматые дворняжки. Кажется, все вымерло.

Деревушка, в которой расположился полк, пуста. Только в ограде, заросшей лебедой и полынью, шофер Морковкин отыскал костлявого бездомного кота.

Запомнился и такой случай. Придирчивый и строгий, командир батареи старший лейтенант Кислых стал заботливо укрывать волглой землей оголенные корни яблоньки. А когда корни оказались надежно укутаны, он ласково улыбнулся, встал и, нежно погладив яблоньку, степенной походкой рачительного хозяина зашагал на окраину деревеньки.

Во многих селах и городах после этого довелось побывать Виктору. Был он в Берлине и Праге, ходил по улицам Варшавы и Будапешта, но эта маленькая орловская деревенька навсегда врезалась в память.

В сумерках отправились занимать огневые позиции. Минут двадцать с потушенными фарами продвигались по проселочной дороге, затем машины разошлись в разные стороны.

Орудийный расчет Шлыкова обосновался на пригорке. К рассвету вырыли окоп, ровики для расчета, уложили в укрытие снаряды, связались с соседями и протянули к командному пункту телефонный провод. На огневой был полный порядок: нигде не чернела земля, не краснела вынутая из траншей глина — все было умело застлано слоем дерна. Командир взвода лейтенант Хардиков отметил дружную работу расчета.

Солдаты опустились на дно окопа, извлекли из карманов кисеты, скрутили козьи ножки и задымили, но докурить так и не удалось. Справа, у линии наших окопов, взорвался снаряд, потом вздыбил землю второй, просвистел осколками третий. Стреляя на ходу, вражеские танки быстро приближались к нашей передовой. За танками шла пехота, шла во весь рост, уверенная в своей победе.

Шлыков прильнул глазами к панораме. Сделал наводку. Как будто все в порядке, цель взята, точно наведено орудие. Снаряд с воем вылетел из ствола пушки и разорвался в стороне от вражеского танка.

— Мазило! — зло крикнул командир орудия.

Но Виктор уже поправил нечаянно сбитый отражатель панорамы, сделал доводку, выстрелил — и вражеский танк вспыхнул.

И хотя долго шел поединок с вражескими танками, не раз приходилось менять огневую, усталости Виктор не чувствовал. А когда наша пехота поднялась в атаку и к пушке лихо подкатил Морковкин, Виктор, заменив раненого командира орудия, крикнул:

— Вперед!

Виктор Филиппович не подсчитывал, сколько раз потом доводилось вот так же бежать бок о бок с пехотинцами, прорывая вражеские укрепления. Разве запомнишь все атаки и контратаки. Но свой первый фронтовой день, первый экзамен, где испытывалась воля и мужество каждого бойца расчета, сохранил в памяти.

…Давно уже позади та деревенька, на окраине которой произошло боевое крещение Виктора. Пушка Шлыкова крепко вошла в боевые порядки пехоты. В одном из сражений был ранен шофер Морковкин, сгорела автомашина. Расчету пушку далеко не укатить, а без нее артиллеристу — смерть. Пришли на помощь пехотинцы, впряглись в лямки и потянули. Бригада вошла в село, расположенное на крутом берегу реки. Там, за рекой, город Клинцы. Завладеть переправой не удалось: попали под огонь противника.

Вечером разразился ливень. Река почернела, вздулась. «А если под шум дождя и свист ветра переправиться на тот берег?» — подумал Виктор Шлыков.

Своими мыслями он поделился с лейтенантом Хардиковым, тот посоветовался с командиром батареи.

К утру, разобрав амбар, батарейцы соорудили плоты, вкатили на них пушки, боеприпасы и под шум проливного дождя переправились на другой берег За артиллеристами перебрались пехотинцы.

Двадцать одно немецкое орудие, около пятидесяти пулеметов, пятьсот пленных, исправная переправа, освобожденный город Клинцы, — таковы итоги этой смелой переправы.

Бригада заняла огневую на подступах к городу Гомелю. Только успели окопаться, как раздался тревожный голос:

— Танки!

От окопа к окопу, от пушки к пушке торопливо пробежала команда:

— По танкам огонь!

Тотчас заухали все пушки дивизиона. Но танки, сверкая вспышками огня, все ползли и ползли вперед. Эвакуирован в тыл тяжелораненый лейтенант Хардиков, унесли в санчасть подносчика снарядов Ершова и заряжающего Приданникова. Из всего орудийного расчета осталось двое: недавно вернувшийся из госпиталя сержант Контырев и Шлыков, но пушка продолжала разить врага. Метко разили захватчиков и остальные пушки дивизиона, и враг не выдержал, отступил.

После этого жаркого боя на груди у Шлыкова появилась первая награда — медаль «За отвагу».

Трудно сказать, какой час, день или бой определили военную специальность Шлыкова. Известно одно, что после боев под Уничем Виктор Филиппович стал истребителем вражеских танков. Впервые «тигра» он увидел под Киевом на окраине Дарницы. Виктор долго ходил вокруг трофейной машины. По старой привычке слесаря ощупывал гусеницы, болты, не раз нырял в откинутый люк. Измерял толщину брони, диаметр пробоины. А вскоре расчету Шлыкова пришлось иметь дело с «тигром».

Шел февраль 1944 года. Дни стояли пасмурные. Хлопьями валил снег, налетал пронзительный ветер. На окраине села Петровка, расположенного западнее Киева, разгорелся тяжелый бой. «Тигры», не замечая пушку Шлыкова, упрятанную в бурьяне, двигались к селу.

— Шлыков, бей в борт, бей! Чего ты медлишь, — закричал старший лейтенант Кислых.

Выстрел. Танк вспыхнул. Потом черным дымом окутался второй. И совсем неожиданно два «тигра», резко развернувшись, понеслись прямо на Шлыкова. Начался неравный поединок. С первого выстрела врага по пушке замертво упали подносчик снарядов Дешовых и ефрейтор Стаценко. Выступила кровь на лбу у Виктора, но он потуже натянул ушанку, стиснул зубы и припал к панораме. Он решил стрелять с самой короткой дистанции, когда удар по танку будет смертельным.

Быстро надвигались стальные чудовища, с каждой секундой нарастал скрежет гусениц. Выстрел раздался неожиданно, «тигр» дрогнул и окутался дымом. Из экипажа никто не сумел выбраться. Остальные машины были подбиты соседними расчетами.

Прошло несколько дней, и вот на подступах к Каменец-Подольску расчету Шлыкова один на один довелось встретиться с тремя «тиграми». Крепко взяли они тогда в клещи его пушку. Но победила выдержка и хладнокровие. Когда на помощь Шлыкову пришли наши танкисты, то на склоне холма они увидели три подбитых танка и двадцать трупов немецких солдат.

За этот бой Виктор Филиппович Шлыков был удостоен ордена Славы 3-й степени.

Под Орлом в кустах ракитника подобрал Шлыков ржавый немецкий автомат. Часа два провозился с ним Виктор, и автомат стал как новенький.

Страсть к трофейному оружию у Шлыкова была не случайна. Еще на формировании он часами возился со своим карабином, разбирал, собирал и по нескольку раз в день чистил его. Да и пушка всегда была обласкана его умелыми руками. Не притупилась эта страсть и на фронте. Командир дивизиона не раз, просматривая пушки и личное оружие бойцов, ставил в пример сержанта Шлыкова.

Под Клинцами Виктор подобрал противотанковое ружье и к нему ящик патронов. Все это он приволок в блиндаж, а вскоре рядом с этим богатством встал ручной пулемет.

Однажды командир дивизиона заглянул в расчет Шлыкова и удивился: рядом с пушкой стояли трофейный пулемет, бронебойка и фаустпатроны.

— Что это у вас, огневая или музей трофейного оружия?

— Товарищ капитан, — взмолился заряжающий Лукьянов, — этими штучками мы глаз набиваем, как ловчее немцев разить. Вместо вечерней зарядки патрончиков по десятку выпустим — и на отдых.

— Я вот вам всыплю за расход боеприпасов, — нахмурился командир дивизиона.

— Так ведь мы не из своих автоматов палим, а вот из этих — трофейных, — оправдывался Лукьянов.

— Шлыков! Сейчас же выбрось всю эту дрянь, а то крепко накажу.

Но наказать не пришлось. Шлыковский трофейный арсенал и умение солдат владеть вражеским оружием однажды славно выручили дивизион. Случилось это в Польше. Пушка старшего сержанта Шлыкова стояла на маленьком курганчике, справа окопался расчет Мустафина, слева — взвод лейтенанта Байбакова. В тылу, на пологом берегу Вислы, раскинулась деревенька в триста-четыреста дворов. В одном из домиков разместился штаб пехотного полка, в другом — дивизиона. От штабов тянулись телефонные провода на командные пункты батальонов и к пушкам.

Было тихое солнечное утро. На командном пункте батареи собрались командиры расчетов. У телефона дежурил связист Таратенко. Заместитель командира дивизиона рассказывал о положении на фронтах.

— Товарищ капитан, из штаба сообщают: в селе немцы, — прервал его связист.

В землянку в это время ворвался сержант Мустафин и громко крикнул:

— Справа танки!

— Товарищ Мустафин, а вы их еще не видывали? — спокойно спросил замполит.

— На счету своего расчета десять штук имею.

— А у Шлыкова на пять больше. Попытайтесь сравнять счет.

— Есть сравнять счет, — ответил Мустафин и пулей вылетел из землянки.

Вслед за ним выбежал Шлыков. Вот и курганчик. Расчет в полном сборе. Наводчик Дмитрий Ершов внимательно следит за движением «пантер». Вырываясь из окружения, немецкая дивизия овладела переправой, разбила малочисленный гарнизон, оставленный в селе, и бросила на прорыв советской обороны двадцать «пантер». Заняв свое место, Виктор пристально вглядывался в лесок. Там черными пятнами выделялись немецкие пушки, на опушке копошились пехотинцы, а «пантеры» развернутым строем шли на правый фланг батальона.

— Товарищ старший сержант, не пора ли шлепнуть по головному, — не утерпел наводчик Ершов.

— Не спеши, — с расстановкой ответил Шлыков, облегченно вздохнул, привычно вскинул руку, и расчет пришел в движение. Гулко ухнула пушка, снаряд лопнул под гусеницей. Танк споткнулся, дернулся вперед и, оставив за собой широкую металлическую ленту, остановился.

— Молодец, Дима! — подбодрил наводчика Шлыков.

— Дима, садани вон того, а то прямо на нас прет, — крикнул шофер Николай Ращепков.

Ершов, во всем подражая Шлыкову, не спешил, ждал команды. А Шлыков медлил, он навалился на бруствер ровика и, не отрываясь, следил за танками.

Ращепков продолжал горячиться:

— Димка, всыпь вон тому в лоб, всыпь!

Шлыков рубанул ребром ладони воздух. Второй выстрел был так же точен, как и первый. От танка потянулся в небо густой черный дым.

До полудня кипел жаркий бой. Когда на поле боя зачадила последняя «пантера», у Шлыкова осталось всего десять снарядов. Командир батареи приказал занять круговую оборону. Вот тут-то и пригодился трофейный арсенал Виктора Шлыкова. Виктор и шофер Ращепков легли к станковому пулемету, Таратенко вооружился ручным. Гитлеровцы много раз поднимались в атаку, чтоб раздавить горстку храбрецов, но каждый раз меткие пулеметные очереди прижимали их к земле. Закончился бой так же внезапно, как и начался. Как только на переправе показались наши танки, на опушке леса взвилось белое полотнище.

После этого боя арсенал трофейного оружия Шлыкова значительно пополнился, а на груди у Виктора Филипповича появился орден Славы 2-й степени.

Последний выстрел пушка Шлыкова сделала 7 мая на подступах к Праге. Правительство высоко оценило ратные подвиги артиллериста. Три ордена Славы, два — Отечественной войны, медаль «За отвагу» — заслуженный итог боевых подвигов старшины Виктора Филипповича Шлыкова.