Солнце стоит в зените. Горячий воздух мерно колышется над бурыми травами прерии, искажая расстояния, размывая контуры отрогов Берегового хребта, заслоняющего раскаленную равнину от свежего дыхания океана. Сушь и безмолвие царят здесь. Кажется, солнце выжгло дотла все живое. Однако жизнь продолжается. В глубоких норах ожидают прихода сумерек барсуки и койоты. Мустанги и антилопы, прячась от зноя, залегли в поросших чапаралем и мезкитами лощинах, стараясь держаться поближе к пересыхающим водоемам. Только гремучки да грифы легко переносят жару. Змеи, свернувшись кольцами, лежат на солнцепеке, наполняя свои холодные тела смертоносным ядом. Стервятники парят в вышине, выискивая добычу. Ничто не ускользнет от их немигающего взора. Но – тихо и пустынно вокруг, только качается над прерией зыбкое марево.

Вдруг один гриф, матерый, с черно-белыми крыльями, замер в поднебесье – так случается, когда он замечает поживу. И верно – черная точка показалась у горизонта, быстро увеличиваясь в размерах. За ней – еще одна, другая… много движущихся точек, то исчезающих, то появляющихся вновь в клубах красновато-коричневой пыли. Вот уже стали видны лошадиные морды, быстро мелькающие копыта, фигуры наездников, нахлестывающих своих коней. С высоты легко заметить: всадник, скачущий впереди, старается оторваться от остальных; те же – догоняют его. Гулко громыхают в руках преследователей длинные черные палки, посылая вслед беглецу огненные молнии. Грифу знакома их страшная сила. Давно, когда он был еще молод, одна из таких молний пробила ему левое крыло. И хотя рана зажила и гриф снова смог летать, он навсегда запомнил: нельзя приближаться к двуногим, у которых есть такие палки. Но опыт также подсказывает стервятнику – сейчас ему бояться нечего: если двуногие преследуют себе подобного и мечут в него молнии, грифу в конце концов будет обеспечена добыча. Предвкушают пиршество и пернатые сородичи, слетающиеся со всей округи и неотступно сопровождающие бешено мчащуюся по прерии кавалькаду.

А там, внизу, дело, похоже, близится к развязке. Расстояние, отделяющее всадника-одиночку от погони, сокращается. Пули заставляют его все чаще пригибаться к шее скакуна. Конь тяжело храпит, роняя с боков пену, и не разбирает дороги. Вот полетели в разные стороны ошметки змеи. Не дай Бог попасть копытом в сусличью нору. Но цена выигрыша в этой гонке слишком высока – жизнь! Вот почему, повинуясь шенкелям, жеребец сделал неимоверное усилие и чуть-чуть увеличил отрыв.

Все ближе громада гор, подножья которых поросли колючим кустарником. Там – много ущелий, пещер, где можно скрыться. Но удача изменила беглецу. Один из преследователей, пытаясь опередить всадника, скакал теперь на расстоянии выстрела справа от него. Выпущенная им пуля попала в голову скакуна. Он, пробежав по инерции несколько ярдов, рухнул, придавив всадника. Тот сделал попытку высвободить ногу – безуспешно! С криком всадник откинулся навзничь и закрыл глаза, точно покоряясь судьбе. Топот раздается рядом. Вот-вот выстрел поставит точку в этой погоне.

И выстрелы действительно прогремели, только с другой стороны, издалека. Один залп, второй… До слуха поверженного всадника донеслись проклятья и стоны его врагов, несколько разрозненных выстрелов с их стороны, потом раздался удаляющийся конский топот и звук чьих-то приближающихся шагов. Беглец увидел склоненные над ним загорелые лица в бескозырках. Сильные руки приподняли мертвого скакуна, помогли всаднику подняться.

Он смог наконец рассмотреть спасителей – окруживших его людей в запыленных темно-зеленых мундирах, с тесаками на белых ремнях и ружьями в руках. Незнакомцы, в свою очередь, разглядывали юношу, одетого на мексиканский манер – в сомбреро, канцонеро и серапе.

– ¿Habla Usted el español? – с акцентом спросил юношу один из спасителей, с густыми эполетами и пронзительным взглядом серых глаз.

– Sin duda… – неожиданно высоким голосом ответил спасенный, к лицу которого, еще мгновенье назад бледному, от пристального взгляда собеседника прихлынула краска.

– Muy bien, – в дальнейшем разговор протекал на испанском, только время от времени сероглазый оборачивался к своему коренастому рыжеволосому товарищу, тоже – при эполетах, и что-то говорил ему на незнакомом языке.

– Похоже, у вас сегодня был жаркий денек? – не то спросил, не то высказал собственное мнение офицер. – Как ваша нога?

– Благодарю вас, сеньор, со мной все хорошо… А вот мой Амиго… – при взгляде в сторону мертвого скакуна тень набежала на лицо юноши, как будто он хотел заплакать. – Если бы не эта злосчастная пуля, им никогда бы не догнать нас!

– И все же вы очень рисковали, путешествуя по прерии в одиночку… Думаю, эти люди не были вашими друзьями… – офицер указал на тела четырех преследователей, вокруг которых уже расселись грифы.

– Это не люди, сеньор! Бандиты…

– Вы говорите об инсургентах?

– Это – бушхедеры, как их называют американцы, сброд, не признающий никакой власти вообще… Если бы не вы, кабальерос… Увы, я не знаю ваших имен…

– Прошу покорнейше простить, забыл представиться: Российского флота лейтенант Завалишин Дмитрий Иринархович… А это, – обернулся он к своему товарищу, тут же, словно по команде, склонившему голову в треуголке, отчего явственно проступил шрам на его подбородке, – честь имею рекомендовать: мичман Нахимов Павел Степанович! Как позволите величать вас, сеньор?

– Сеньорита… – неожиданно ответил тот, вернее, та, которую так долго принимали за юношу, снимая свое сомбреро и рассыпая по плечам каштановые волосы. – Мария Меркадо!

Нам не дано помнить свое рождение. Из всех дарованных свыше благ эта амнезия – самая животворящая…

Растет в материнском чреве младенец. Нет для него места уютней и надежней во всей Вселенной. Нет до той поры, пока неизвестная сила не погонит его по тесному проходу к новой жизни…

Что это за путь! Как описать сопровождающие его страдания! Трещат и рвутся сухожилия, раздвигаются казавшиеся неподвижными тяжелые кости, дикие спазмы содрогают роженицу и ее дитя, нестерпимая боль пронзает тело… Кровь, стоны… Первый крик новорожденного!

И если для матери все пережитое – это своего рода искупление за плотские радости, то для младенца – горькое предостережение о тех муках, которые ждут его впереди.

Страшно рождаться! Страшно жить! Страшно умирать!

Не оттого ли, сжалившись, и дарует нам Бог еще в материнской утробе чистую и непорочную душу, верующую в свет, в добро, в бессмертие… Не оттого ли Он лишает нашу телесную оболочку страшной памяти о перенесенных при рождении мучениях? И только где-то в уголках подсознания остается ощущение, что мы помним общую с матерью безжалостную боль. Боль эта одна уже делает нас с нею самыми близкими людьми. И как бы ни складывались потом наши отношения с матерью, какие бы изменения ни претерпели они под воздействием внешних обстоятельств, над этой близостью и взаимосвязью не властно ничто, даже смерть, ибо боль утраты не сильнее боли рождения – она только часть того, что пережили мы в миг вхождения в этот мир.

Каково же тому, кто просто не успел осознать этой вечной взаимосвязи, кто был оторван от материнской груди в малолетстве, кого несчастный рок лишил матушкиной доброты и ласки в самом начале жизненного пути? Обречен он всю жизнь ощущать горькое свое сиротство и изначальную неполноценность по сравнению с другими людьми. Эти чувства и определяют во многом дальнейшую судьбу человека, делая его завистливым и скрытным или же, напротив, сердобольным и жертвенным. Точно за ту не восполнимую ничем детскую потерю Провидение то предлагает несчастному вершины власти, желание громких подвигов во имя человечества, то наделяет его холодной расчетливостью и эгоизмом, низвергает в бездны безвестности… Одним словом, сиротливое детство почти не оставляет человеку никакой возможности держаться в жизни середины. До конца дней своих обречен он жить на полюсах.

Вы скажете, что бывают исключения из общего правила… Наверное, они есть. Однако Дмитрий Иринархович Завалишин к таковым не относился.

Сын генерала, инспектора путей сообщения империи, головокружительная карьера которого вызывала откровенную зависть у окружающих, Дмитрий в раннем возрасте потерял свою мать Марию Никитичну, умершую от скоротечной чахотки. Болезнь у молодой и цветущей женщины открылась вследствие неожиданной и несправедливой отставки супруга. Иринарх Иванович отправил свое семейство в Оршанское имение тестя – бригадира Черняева, а сам поехал в Санкт-Петербург – искать справедливости. По прибытии в отчий дом матушка Дмитрия и скончалась. Старики Черняевы, потрясенные смертью дочери, угасли вслед за ней. На руках у генерала Завалишина остались четверо детей: сыновья Николай, Дмитрий, Ипполит и дочь Екатерина.

Что касается старшего – восьмилетнего Николая, то он был тут же отвезен в пансионат Ульриха при Морском корпусе. Остальные дети, переданные на попечение дядек и гувернантки, росли уединенно, в стороне от ровесников и веселых игр. Генерал, которому спустя какое-то время были возвращены и должность, и царские милости, большую часть времени проводил в служебных разъездах и воспитанию детей серьезного внимания уделить не мог. Впрочем, он считал своим долгом следить за тем, чтобы прислуга сирот не баловала, и в свои короткие наезды лично занимался с мальчиками географией, астрономией и военным делом. Несмотря на то что Иринарх Иванович славился среди сослуживцев радушием и склонностью к поэзии – его исторические поэмы даже публиковались в одном из столичных журналов (правда, под псевдонимом), – Дмитрию он запомнился сухим и вечно занятым своими мыслями человеком. Одно хорошо – отец разрешал брать любые книги из своей библиотеки и никогда не прогонял мальчика из кабинета, когда там собирались гости: вельможи, офицеры, иностранцы, коих в Твери, где после смерти родственников обосновались Завалишины, было предостаточно. Из оживленных и откровенных бесед в отцовском кабинете Дмитрий узнавал об окружающей жизни едва ли не больше, чем из прочитанных книг.

А потом грянул двенадцатый год. Отлучки батюшки, руководившего доставкой продовольствия для действующей армии, стали еще более частыми и продолжительными. Домашняя жизнь младших Завалишиных протекала все так же скучно и однообразно. Именно в это время в обиход Дмитрия к слову, научившегося грамоте уже в три года, – прочно вошли газеты. Сначала он, по поручению отца, просто раскладывал их в определенном порядке на специальном столе. Затем – увлекся чтением и со временем, благодаря отменной памяти, сделался для брата, сестры и прислуги толкователем того, что происходит в мире.

В газетах почерпнул Дмитрий сведения и об оставлении Москвы войсками Буонапарте, и о победоносном вступлении союзной армии в Париж, и… о намерении своего сорокачетырехлетнего отца жениться во второй раз на девице Надежде Львовне Толстой. Вскоре от отца пришло письмо, в котором он подтверждал эту новость, но убеждал своих чад, что совершает столь решительный шаг только ради их блага. Такое же мнение утвердилось и в свете – Толстая была уже не молода, не хороша собой и не богата…

Свадьба состоялась в Казани, где Иринарх Иванович находился по делам службы. Новая супруга обещала генералу заменить его сиротам умершую мать, быть ему доброй и верной подругой. Вышло иначе. Порядки, заведенные Надеждой Львовной, пришлись не по душе не только Дмитрию и Екатерине, но и самому Иринарху Ивановичу. Толстая оказалась неважной воспитательницей для детей и нерачительной хозяйкой. С ее приходом в дом Завалишиных ворвалась шумная светская жизнь с присущими ей визитами, танцами, картами допоздна. В то же время, желая показать свое усердие в воспитании приемных детей, мачеха уволила всех учителей и принялась давать уроки сама. Но это занятие вскоре наскучило ей, и дети были предоставлены самим себе. Исключением являлся младший – Ипполит, коего Надежда Львовна баловала чрезмерно и постоянно демонстрировала гостям, словно вывеску: мол, и чужого ребенка можно любить, как своего… Шаловливый Ипполит умело пользовался этим и озорничал все более. Когда же приходил черед отвечать за проказы, виноватым почему-то оказывался Дмитрий…

Доведенный до отчаянья мачехиными придирками, мальчик упросил отца поскорей отослать его в Морской корпус, куда, по тогдашней моде, был записан еще с рождения.

…Корпус запомнился Дмитрию не отроческими забавами и проделками, будь то набеги на огороды горожан или избиения проворовавшихся поваров, а возможностью наконец-то заниматься любимыми науками. Приверженность Завалишина учебе поначалу даже сделалась среди его новых товарищей предметом насмешек, но вскоре сменилась уважением и, более того, столь несвойственным для юных голов покровительством. «Тише, тише! – одергивали расшумевшихся соучеников гардемарины. – Наш зейман сел заниматься!»

Возможно, такое расположение к Дмитрию объяснялось его готовностью помочь решить самую трудную задачу. Впрочем, вероятно и другое: будущие моряки на практике убедились, какими незаменимыми оказываются теоретические познания в море. В первом же походе на корпусных фрегатах Завалишину, единственному из гардемаринов, было доверено командовать вахтой… И с этим поручением он справился отлично! Гардемарины побывали в Швеции и Дании. Помимо новых впечатлений и навыков в этом походе Дмитрий приобрел новых друзей. Он познакомился с Павлом Нахимовым, пришедшим в корпус на год позже Завалишина, но за усердие в учебе взятым в плаванье вместе со старшекурсниками. От природы сутуловатый Нахимов был на редкость живым и подвижным юношей, инициатором разных опасных забав. Участвуя в одной из них – беганье по борту корабля, Павел заработал себе отметину на всю жизнь: зацепившись ногой за ванты, он упал на палубу и рассек подбородок о железное кольцо… В подобном упражнении на ловкость и смелость поранил ногу и Дмитрий. Но что значат ушибы и царапины и даже выговор корпусного офицера, если сам ты ощущаешь себя настоящим моряком?

По возвращении из похода Завалишина ожидал сюрприз: его, пятнадцатилетнего гардемарина, назначили на вакансию преподавателя астрономии и математики. На этой офицерской должности он и находился до самого производства в мичманы.

Потом были служба командиром вахты на тендере «Янус» в Кронштадте, мечты о дальних океанских походах и… неожиданное предложение вернуться в родной корпус ротным офицером. Стремящийся к деятельной флотской службе, Дмитрий не давал согласия на перевод, пока не получил письмо от отца, в котором тот запрещал сыну отказываться «от небывалой чести в такие лета и в таком чине воспитывать своих сограждан».

Так начался петербургский период службы новоиспеченного лейтенанта. Это было время, переломное во всей судьбе Завалишина. Он приобщился к политической жизни столицы, познакомился со многими интересными людьми… Среди новых приятелей молодого корпусного офицера оказались и советник испанского посольства в России Кальдерон-де-ла-Барк, и пленный французский генерал, уроженец далекого острова Гаити, темнокожий Бойе, вскоре женившийся на крепостной девушке Льва Васильевича Толстого – отца мачехи Завалишина. Близко сошелся Дмитрий и со знаменитым мореплавателем вице-адмиралом Головниным, известным по своему плену в Японии и запискам о кругосветном плавании на шлюпе «Диана». Василия Михайловича, только что назначенного помощником директора Морского корпуса, и молодого лейтенанта – людей столь разных и по возрасту, и по чинам, – сблизили откровенные разговоры о судьбах Российского флота, переживавшего в эти дни не лучшие времена… При морском министре маркизе де Траверзе все ключевые посты оказались заняты чопорными англичанами или выскочками и подхалимами. Злоупотреблениям и казнокрадству было несть числа, а желание перемен со стороны честных офицеров натыкалось на равнодушие и непонимание флотских чиновников. Головнин много рассказывал своему новому товарищу о пережитом, делился планами переустройства флота и доброжелательно выслушивал предложения Дмитрия по изменению всей системы обучения будущих мореходов.

Именно адмирал ввел Завалишина в дом командира гвардейского корпуса генерала Лариона Васильевича Васильчикова, где собирались те, кого интересовали не столько жизнь двора и придворные интриги, сколько мировая и внутренняя политика. Здесь открыто велись разговоры, осуждающие фаворита Аракчеева и его военные поселения, споры о греческом восстании под началом Ипсиланти и о героическом испанце Риего, обсуждалась дипломатия канцлера Меттерниха и вмешательство России в дела Германии… Из уст в уста передавались сатирические стишки о высших сановниках и даже о самом государе императоре: «Царь наш немец русский, носит мундир прусский!»

Одним словом, жизнь российской столицы начала 20-х годов XIX столетия, так или иначе, возбуждала и направляла мысли и толки лучших представителей общества на предметы политические. В воздухе носились слухи о создании и закрытии то там, то тут каких-то тайных организаций, масонских лож, литературных вольнолюбивых обществ, мистических орденов. Каждый день был насыщен событиями, вызывающими или взрывы общественного одобрения, или бури негодования. И неудачные правительственные реформы внутри страны, и невнятная внешняя политика Кабинета министров, и всесильный временщик, и сам склонный к мистицированию самодержец – все давало к этому повод. Но если в модных салонах ограничивались разговорами, то в офицерской среде недовольство настоящим положением служило побудительным мотивом к поступкам во благо Отечества…

Завалишина, со всем пылом молодости окунувшегося, как бы сказала его бабушка, в «политикес», споры и дискуссии привели к неожиданному выводу: узлом и средоточием неудач в мировой и внутренней политике России является любимое детище Александра I – Священный союз. Понимая, что для императора и других европейских монархов союз казался панацеей от всех социальных катаклизмов, а для либералов – главным злом, Дмитрий решил привести к согласию эти две непримиримые позиции. Он еще не утратил веры в государя как доброго отца своих подданных и человека, спасшего Европу от тирании могущественного корсиканца, и потому написал царю письмо.

Завалишин призывал восстановить нравственность в отношениях между народами, поставить общие отношения справедливости и благосостояния человечества выше национальных и личных интересов. Более того, Дмитрий уже готовился отправиться во дворец, чтобы потребовать свидания с императором, где и склонить Александра к преобразованиям, но тут получил от капитана второго ранга Михаила Петровича Лазарева приглашение идти с ним вокруг света на фрегате «Крейсер».

Благие намерения мирового переустройства диктовали Завалишину необходимость остаться в Санкт-Петербурге. Но желание повидать разные страны, испытать свои волю и характер в кругосветном плавании и тем самым лучше подготовиться к великой миссии реформатора взяло верх.

По прибытии на фрегат лейтенант был назначен главным ревизором экспедиции. Эта должность совмещала в себе обязанности начальника канцелярии, полкового адъютанта, казначея и собственно ревизора всех хозяйственных частей: провиантской, шкиперской, артиллерийской и штурманской. В истории российского флота должность ревизора доселе занималась только старшими офицерами! Лишь особый запрос в Морское министерство, направленный Лазаревым, находившимся в чести (он недавно вернулся из экспедиции к Южному полюсу), позволил такому назначению состояться.

Конечно, чтобы оправдать доверие, Завалишину надо было работать, не считаясь со временем и не жалея сил… Тем паче подобное возвышение среди равных по званию не могло не вызвать у некоторых сослуживцев зависти и скрытого недоброжелательства.

Кают-компания на «Крейсере» собралась самая разнородная. Помимо знакомых Дмитрию еще по Морскому корпусу мичманов Нахимова, Путятина и Вишневского командир корабля пригласил в поход своего бывшего подчиненного лейтенанта Куприянова. Старшим лейтенантом на корабль был назначен некто Кадьян, прославившийся в Кронштадте жестоким отношением к нижним чинам. Среди спутников Завалишина оказались и те, кого он про себя сразу окрестил «балластом»: легкомысленный и недалекий адмиральский сынок, мичман Муравьев, и иеромонах Илария, назначенный в экспедицию по воле митрополита из-за своей видной наружности и густого баса, но отнюдь не отличающийся ни рассудительностью, ни набожностью.

Разумеется, столь разным людям во время долгого путешествия трудно избежать стычек между собой. Однако еще труднее им удержать в повиновении команду, собранную для вояжа с разных кораблей… Дважды на пути к американским колониям на корабле вспыхивали матросские бунты: у берегов Австралии, куда «Крейсер» заходил для пополнения запасов воды и угля, и у самой Ситки. В обоих случаях поводом к возмущению стала жестокость Кадьяна по отношению к совершившим незначительные проступки матросам и потворство действиям старшего помощника со стороны Лазарева, который за годы службы в английском королевском флоте накрепко усвоил, что палка – лучший воспитательный метод. Но если первый бунт удалось усмирить благодаря уговорам Завалишина, пообещавшего, что телесные наказания будут прекращены, то второе восстание чуть было не закончилось плачевно. Матросы вооружились и собрались на палубе, угрожая расправой командиру корабля, если тот не удалит ненавистного старшего лейтенанта. Скрипя зубами, Михаил Петрович вынужден был переписать своего протеже на шлюп «Аполлон», готовящийся к убытию из колоний в Россию. «Крейсер» тем временем отправился к берегам Калифорнии, где морякам предстояло зимовать, чтобы затем вернуться в Новоархангельск с запасом продовольствия для поселенцев.

Преодолев жесточайший шторм, пришедшийся как раз на вахту Завалишина, фрегат осенью 1823 года от Рождества Христова благополучно достиг Нового Альбиона и встал на якорь в заливе Святого Франциска, неподалеку от испанской католической миссии с таким же названием.

В самом начале следующего года, после очередного учиненного капитаном наказания линьками, с «Крейсера» сбежали восемь матросов, преимущественно из числа корабельных музыкантов. Лазарев заподозрил в организации побега монахов-францисканцев, до этого гостивших на фрегате и жаловавшихся его командиру, что в миссии нет людей, способных играть на музыкальных инструментах. Для поимки и возвращения беглецов капитан снарядил отряд во главе с пользующимися доверием нижних чинов Завалишиным и Нахимовым. Старший этого деташемента – лейтенант Завалишин – решил выступить без промедления, надеясь застигнуть монахов врасплох и побудить их выдать беглых подданных российской короны.

Вместе с тем, остерегаясь нападения со стороны испанского гарнизона или кочевых индейцев, а то и просто разбойных ватаг, моряки почли за лучшее действовать незаметно. В темноте они высадились на берег подальше от миссии с намерением подойти к ней со стороны гор. Ночью и без проводника русские заблудились и, когда рассвело, увидели, что оказались совсем не там, где предполагали, – среди угрюмых, незнакомых гор. Не имея карты побережья, Завалишин тем не менее продолжал вести свой отряд, ориентируясь по солнцу, и ближе к полудню вывел его к ущелью на границе с прерией.

Здесь сделали растаг, во время которого моряки стали невольными свидетелями погони за всадником-одиночкой и своим своевременным вмешательством спасли сеньориту Марию Меркадо, красотой своей вдруг напомнившую русскому лейтенанту его мать. Именно такой, молодой и прекрасной, она была изображена на миниатюрном портрете, который заказал у модного живописца Иринарх Завалишин незадолго до появления Дмитрия на свет.

– Как вы полагаете, сеньорита, будет гроза? – спросил Завалишин, когда возбуждение, вызванное превращением спасенного юноши в миловидную девушку, улеглось. Дмитрий полагал, что с незнакомками предпочтительнее всего говорить о погоде.

– Здесь не бывает гроз, сеньор офицер, – чуть заметно улыбнулась та, что назвалась Марией Меркадо. – Верней, они случаются довольно редко и, как правило, совпадают с торнадо…

– Торнадо… Что это?

– Ураган со смерчем. Индейцы называют его черным ветром… Не дай Бог повстречаться с таким в прерии…

– Будем надеяться, нам это не грозит, – лейтенант окинул взглядом ясное небо и широко улыбнулся сеньорите.

– Кто знает… В прерии все может измениться в считанные минуты… Вы видите те маленькие облачка у горизонта? – девушка указала рукой на юг, где на краю прерии сквозь марево проглядывало что-то похожее на снежные вершины гор. – Трудно сказать, что они нам сулят, если ветер переменит направление… По крайней мере, я не стала бы долго задерживаться здесь. Лучше побыстрее добраться до какого-нибудь жилья.

– Я не вижу ничего опасного, сеньорита, – успокаивающе сказал Дмитрий, в душе радуясь тому, что разговор ненароком коснулся интересующей его темы. – Хотя вашим ощущениям я доверяю вполне… Какое же жилье тут поблизости?

– Смотря что вас интересует, кабальеро? – вопросом на вопрос ответила испанка, порождая у Завалишина неожиданную тревогу: «Уж не лазутчица ли она?»

Почувствовав в молчании лейтенанта вопрос, девушка заговорила опять:

– Ближе всего находится миссия Сан-Рафаэль… Где-то около тридцати испанских миль… До Сан-Франциско больше, миль пятьдесят…

– Вы говорите о миссии с таким названием?

– Нет, сеньор офицер, о президии. Миссия расположена еще дальше. Правда, в нашей ситуации это не имеет никакого значения: дорога в том направлении одна.

– И сколько, по-вашему, нам потребуется времени, чтобы добраться туда?

– Если мы не будем медлить и воспользуемся лошадьми, – тут Мария Меркадо кивнула на мустангов, оставшихся без седоков и теперь пасшихся поодаль, – то к ужину будем там. Если вы не против, я могла бы проводить вас… Тем более нам по пути.

– Что ж, мы воспользуемся вашим предложением, – после минутного раздумья произнес лейтенант. Тут он что-то сказал на родном языке своему рыжеволосому спутнику, до сих пор терпеливо слушавшему их диалог. Тот, в свою очередь, отдал несколько распоряжений матросам.

Одни моряки занялись поимкой лошадей, другие тесаками стали рыть могилу для убитых бушхедеров – не по-христиански оставлять непогребенными тела, пусть даже и врагов. Через полтора часа отряд был готов отправиться в путь. Испанка вскочила в седло мустанга, приведенного матросами. Завалишин и Нахимов последовали ее примеру. Четвертая лошадь, ведомая рослым моряком, была нагружена оружием бушхедеров и старинным седлом, снятым с Амиго… Следом за всадниками, построившись в колонну по три, двинулись остальные русские.

Какое-то время девушка и офицеры ехали молча.

– Прошу простить мое любопытство, сеньорита, – первым нарушил молчание Завалишин, – что же все-таки привело вас в прерию?

Нарушая правила вежливости таким прямым вопросом, лейтенант не столько надеялся что-то разузнать о прекрасной спутнице, сколько предупредить подобное любопытство с ее стороны.

Девушка, очнувшись от своих дум, внимательно посмотрела на Завалишина. Тому показалось, что она поняла скрытый смысл его слов, однако не подала вида, ответила как ни в чем не бывало:

– Извольте, дон Деметрио… Вас ведь так зовут? – она впервые назвала его по имени, но сделала это на свой лад.

– Да, Дмитрий… – отозвался офицер. – Но если вам так угодно, сеньорита, пусть будет Деметрио…

– Так вот, дон Деметрио, – девушка с явным удовольствием повторила русское имя по-своему. – Мы с моим женихом Гомесом Герерой ездили в миссию Сан-Хосе, к моему духовнику падре Аморосу…

– У вас есть жених!.. – восклицание, в котором слышалась плохо скрытая досада, само собой сорвалось с губ лейтенанта.

– Да. По воле моих покойных родителей и родителей Гомеса мы были обручены еще детьми.

– И когда же свадьба?

– Право же, вы много хотите сразу узнать, сеньор, а мы ведь едва знакомы… – внезапно рассердилась девушка, но тут же сменила гнев на милость. – Не знаю, как заведено у русских, а испанцы не торопят своих женщин…

– Кто же он, ваш жених? Должно быть, высокий чин? – продолжил расспросы Завалишин, словно не заметив отповеди сеньориты. В голосе лейтенанта, помимо желания, нарастало раздражение. И это не ускользнуло от внимания его собеседницы.

– Сеньор Герера – комиссар монтерейской хунты… – сказала она. – Брак с ним многие считают завидной партией. И мой дядя, дон Аргуэлло, тоже…

Лейтенанту вдруг показалось, что Мария Меркадо говорит о предстоящем замужестве без особого вдохновения, и хотя ему очень хотелось расспросить ее о Герере, Дмитрий заговорил о другом:

– Вот как! Значит, комендант президии Сан-Франциско – ваш дядя? Но тогда – сеньорита Мария Конча Аргуэлло является вашей кузиной…

– Вы знакомы с prima Марией? – удивилась испанка.

– Я не встречался с нею, но много наслышан об истории ее любви к его превосходительству Николаю Петровичу Резанову, царство ему небесное…

– Да-да, бедная Мария… Она до сих пор не может поверить в его смерть… А ведь прошло почти двадцать лет с тех пор, как вы, русские, впервые побывали здесь… Я, конечно, тогда была совсем мала и ничего не помню… А вот Мария, напротив, ничего не забыла! Вы знаете, дон Деметрио, недавно она сказала мне: «Если Николас не вернется в этом году, уйду в монастырь!» И поверьте, она – уйдет! Мы, испанки, умеем быть верными своему слову! – тут девушка так гордо вскинула подбородок, с такой страстью блеснули ее глаза, что Завалишин невольно залюбовался ею.

Но вспышка эмоций у сеньориты Меркадо быстро угасла.

– Простите, я, кажется, увлеклась. Мы ведь говорили о сегодняшнем происшествии, не так ли?

– Я весь внимание, сеньорита, – откликнулся лейтенант, чувствуя, что все больше очаровывается спутницей.

– Что ж, дело было так… Сегодня утром мы простились с падре Аморосом и отправились обратно в президию. По дороге поспорили, кто из нас быстрее доберется до Сан-Франциско… Гомес утверждал, что его жеребец не имеет себе равных, я настаивала, что мой Амиго – лучший конь во всей Верхней Калифорнии… – При упоминании о погибшем скакуне голос у Марии дрогнул, но она мужественно продолжала рассказ. – Я была совершенно уверена в своей победе, так как, кроме всего прочего, знала короткую дорогу через прерию. Мне ее показали пеоны, работающие на дядином ранчо… Гомес предостерегал меня от намерения ехать одной, но, если брать солдат охраны, скачки не получится… Мы с Герерой расстались, и некоторое время я скакала, не встретив на пути никого. Потом появились эти негодяи… К сожалению, я заметила их слишком поздно, и они сумели перерезать мне дорогу к президии, заставив двигаться в сторону гор… Ну а остальное вы знаете сами…

Завалишин кивнул. Они долго ехали молча, точно новые познания друг о друге не сблизили, а отдалили их.

Тем временем пейзаж стал меняться. Пучки травы сливались в островки и наконец образовали сплошной зеленовато-бурый ковер. То тут, то там показывались деревья и заросли низкорослого кустарника. Потом появились маисовые поля с ровными рядами зеленых побегов, рощицы, явно посаженные человеческими руками. Однако ни строений, ни людей по-прежнему не было видно.

Прерывая молчание, офицер заговорил первым, но, следуя избранной тактике, опять не о том, что сейчас волновало его:

– Ваша кузина Мария Аргуэлло, если вам известно, в свое время оказала моим соотечественникам важную услугу. Благодаря ее помощи камергеру Резанову удалось закупить и привезти на Ситку полные трюмы пшеницы и тем самым спасти наших поселенцев от голода. Это было, дай Бог памяти, году в 1806 от Рождества Христова… Если обратиться к истории вашей страны, то Марию Кончу можно с полным основанием сравнить с кастильской королевой Изабеллой, некогда поддержавшей Колумба…

– История историей, дон Деметрио, – в тон лейтенанту ответила испанка, – однако женщине, будь она даже королевой, иногда не под силу предотвратить то, что предначертано Провидением… Ее величество Изабелла, любившая Колумба и покровительствовавшая ему, так и не смогла добиться от адмирала взаимности. А Мария Конча, избавив многих русских от смерти, не сумела уберечь от гибели самого дорогого из них – дона Николаса…

– Увы, это так.

– Дон Деметрио, могу я вас спросить?

«Ну, вот, началось!» – насторожился лейтенант, но вслух он произнес вежливое:

– К вашим услугам, сеньорита…

– Боюсь показаться неблагодарной, сеньор, но мне до сих пор непонятно, почему вы решили прийти мне на помощь? Вы ведь не знали, кто я, кто гонится за мной. Разве ваш опыт не подсказывал вам, что убегающий от погони не всегда бывает прав?

Вопрос оказался для русского неожиданным.

– Наверное, это дело случая… Однажды я сам оказался в подобной ситуации, и если бы совсем незнакомые люди не пришли на выручку мне, я не имел бы сегодня счастья беседовать с вами, сеньорита Мария…

Девушка с живым интересом посмотрела на Завалишина, ожидая, что он скажет дальше, но лейтенант молчал. Тогда сеньорита перевела взгляд на Нахимова, все это время ехавшего рядом, но с совершенно отсутствующим видом, и спросила лейтенанта о нем:

– Дон Деметрио, почему ваш компанеро не желает говорить со мной? Он так скромен или ему не по душе мое общество?

– Что вы, сеньорита, – не заметив легкого кокетства собеседницы, вступился за мичмана Дмитрий. – Павел просто не говорит по-испански… Я давно знаю его и должен заметить, он вообще человек немногословный… Впрочем, это не мешает ему быть отличным офицером и верным товарищем. А уж храбрости его многие могут позавидовать! В море, например, он, рискуя собой, спас тонущего матроса… Да и сегодня отличился: сбил своим выстрелом одного из тех, кто гнался за вами…

– Вы, должно быть, настоящие друзья, если так отзываетесь о нем…

– Надеюсь, это так… Особенно нас сблизило нынешнее плаванье. Мы ведь почти два года ни на час не расставались. Может, поэтому на корабле даже прозвали Павла моей тенью…

– Как это занятно – ваша тень… Я никогда прежде не слышала такого сравнения, испанцы так не говорят. А скажите, дон Деметрио, наверное, многие русские сеньориты мечтали бы так называться?

Ответить на лукавый вопрос Марии лейтенант не успел.

– Конные, вашбродь! Смотрите! – раздалось сразу несколько матросских голосов.

И впрямь, на другом краю обширного маисового поля, вынырнув из-за рощицы, показалась группа всадников. Они с минуту потоптались на месте, разглядывая отряд Завалишина в подзорные трубы, потом пришпорили лошадей и во весь аллюр поскакали навстречу.

Дмитрий, в свою очередь приложив к глазу медную зрительную трубку, увидел испанских рейтар, впереди которых на могучем вороном коне мчался офицер в блестящей кирасе и шляпе с плюмажем из белых перьев.

– Это испанцы, – обернулся лейтенант к Нахимову. – Думаю, без стычки здесь не обойтись! Прикажи матросам зарядить ружья и быть наготове!

Мичман собрался было выполнить это распоряжение, но тут вмешалась их спутница, без перевода догадавшаяся, о чем идет речь:

– ¡No se moleste! Estoes Gerrera!

Дмитрию осталось непонятно, чего больше в ее словах: радости или сожаления…

«Не дай Бог родиться и жить в эпоху перемен», – утверждали древние китайцы. Не потому ли и молились они о неизменности всего сущего, хранили верность традициям, благословляли мир и покой в государстве, почитали своих правителей как сыновей Неба… Гомесу Герере не были знакомы заветы мудрецов Поднебесной империи, но, если бы спросили его мнение по тому же вопросу, он, вероятно, ответил бы с точностью до наоборот. По собственному опыту Герера знал точно: только во времена общественных потрясений у таких, как он, есть шанс подняться к власти, богатству, славе. И упускать этот свой шанс Гомес был не намерен.

Род Гереры, хотя и не мог похвастаться своей знатностью, считался довольно древним и воинственным. С присущей всем испанцам гордостью родители Гомеса много рассказывали ему о предках – уроженцах солнечной Каталонии, сражавшихся под знаменами самого генерал-капитана Новой Испании Эрнана Кортеса. Оба пращура, по отцовской и по материнской линии, были в войске покорителя Мексики рядовыми конкистадорами, но им, как и другим оставшимся в живых соратникам прославленного завоевателя, достало и толики военной добычи, и новых земель, на которых они осели вместе с приехавшими из метрополии женами. А поскольку, по воле обстоятельств, оказались соседями, то со временем переплелись тесными семейными узами и к началу XIX века превратились в один из влиятельных кланов Верхней Калифорнии. Казалось, ничто не предвещает грозы…

А потом все полетело в тартарары. В Европе заполыхали пожары наполеоновских войн. Здесь же, в Америке, отблеском тех событий вспыхнули восстания против испанской короны, занятой разрешением своих проблем в Старом Свете и совершенно забывшей о заокеанских колониях. Мятеж, поднятый падре Идальго в 1810 году от Рождества Христова, нанес серьезнейший удар по благополучию семьи Гомеса. Взбунтовавшиеся пеоны и вакеро сожгли дотла гасиенды его отца и деда, а их самих, пытавшихся защитить свое добро, вздернули на дубах, посаженных еще первым Герерой. Три года спустя после этого такая же незавидная участь постигла бы и молодого Гомеса, не успей он вовремя переметнуться на сторону инсургентов, или, как их еще называли, гверильясов, вождем которых тогда был некто Хосе Морелос, человек отважный, но недалекий. Благодаря храбрости, ловкости и уму Герера сделался правой рукой вожака повстанцев. Вместе с Хосе Гомес участвовал в Национальном конгрессе в Чинпальсинго, на котором была принята историческая декларация о независимости Мексики. Когда же королевские отряды разгромили восставших и казнили захваченного в плен Морелоса, Герере опять повезло. Он не только уцелел во время расправы с восставшими, но даже сумел извлечь для себя выгоду. Под предлогом отмщения своих ближайших родственников, погибших от рук гверильясов, Гомес вступил добровольцем в правительственные войска, отличился в боях против бывших товарищей и получил звание капитана. Ему было доверено командование отрядом разведчиков, совершающим рейды по тылам восставших. В одной из вылазок Герере очень повезло: ему удалось захватить обоз с казной инсургентов. Однако об этом никто из его начальников так и не узнал. И подчиненные Гомеса ничего рассказать о судьбе захваченного золота не могли – так вышло, что к концу кампании ни один из солдат, участвовавших в нападении на обоз, не остался в живых… О тайне знали лишь сам Герера и сержант Хиль Луис, который несколько месяцев спустя поехал покупаться в Рио-Гранде и не вернулся…

Сам же Гомес после войны возвратился в Верхнюю Калифорнию и стал жить на широкую ногу. Впрочем, роскошные приемы, которые устраивал Герера, были не только праздным времяпрепровождением. Бывший капитан создавал партию своих сторонников, не гнушаясь вербовать их в самых различных слоях калифорнийского населения. Он изрядно преуспел в этом, завоевав среди местных гидальго и монахов-францисканцев авторитет непримиримого борца со всяким свободомыслием, а среди местных либералов – славу тайного поборника революции. Латифундисты видели в нем землевладельца, офицеры, не забывшие о храбрости капитана на полях сражений, – боевого товарища…

И вряд ли кто-то из многочисленных знакомых Гомеса догадывался, что этот патриот, реформатор и революционер служит всегда только своим личным интересам, ибо давно убедился в том, что лучшего союзника, чем он сам, ему вовек не сыскать, а лучшее отечество находится там, где ему хорошо…

Так продолжалось вплоть до 1820 года, когда в Испании началась революция, возглавляемая Риего. В Новом Свете успехи восставших и, более того, сама казнь их вождя королем-клятвоотступником Фердинандом вызвали небывалый подъем освободительного движения, в которое на этот раз включились и крупные землевладельцы, и прогрессивная часть духовенства. Перед единым фронтом повстанцев испанские гарнизоны сдавались практически без сопротивления, и 28 сентября 1821 года Мексика стала независимой от королевской власти. Правда, один из лидеров восстания – полковник Итурбиде – тут же объявил себя императором Августином I, однако удержался у власти лишь до марта 1823 года, когда был свергнут мятежниками и расстрелян. В следующем году Национальный конгресс принял конституцию и провозгласил республику, лишив церковь монополии на образование, отменив подушную подать, декларируя свободу печати и равенство всех граждан перед законом. Республиканцев поддержали во всех провинциях, за исключением Верхней Калифорнии, где, пользуясь сумятицей, к власти пришли военные. Впрочем, переворотом это можно было назвать с трудом: хунту возглавил не кто иной, как бывший губернатор области Пабло де Сола. Его ближайшим помошником и комиссаром хунты сделался Гомес Герера, выслуживший к тому времени чин коронеля и орденскую звезду на грудь.

Новая должность способствовала увеличению состояния Гомеса. В столице Верхней Калифорнии – Монтерее – он приобрел один из лучших особняков, чудом уцелевших после разрушительного набега на город морских разбойников. Возглавляя карательную экспедицию против индейцев племени помо, комиссар пополнил захваченными в плен дикарями ряды своих пеонов и, нещадно эксплуатируя их, добился высоких урожаев на полях отцовской гасиенды. Потом за бесценок купил заброшенный серебряный рудник в верховьях реки Буэнавентура, который благодаря новому оборудованию вскоре тоже стал приносить прибыль. Все это вполне обеспечивало Герере безбедное существование на много лет вперед.

Но когда у тридцатилетнего мужчины есть почти все: положение в свете, поместье, деньги, – самое время задуматься еще об одном – о выборе дуэньи де ла каса.

Претенденток на роль сеньоры Герера нашлось немало. Лучшие семейства Монтерея и его окрестностей почли бы за честь видеть комиссара хунты женихом своих дочерей. Помимо богатства и высокого положения в обществе этот сольтеро в глазах девушек обладал еще одним немаловажным достоинством – он был красив и статен. Комиссар хунты умел быть таким предупредительным, хорошо танцевал, не скупился на комплименты дамам и слыл непревзойденным франтом. С набором упомянутых качеств вовсе не сложно прослыть душой общества и заслужить у его женской половины ласковое прозвище Бонито.

Каково же было бы разочарование всех этих Изольд и Карменсит, если бы им удалось хоть единожды заглянуть в душу того, кого окрестили они «хорошеньким»! Ничего, кроме холода и расчета, не нашли бы они там…

Впрочем, оставалось для Гомеса одно исключение из общего правила. Дочь старинного друга его отца – Мария Меркадо. Давно, когда сам Герера был подростком, а Мария – младенцем, родители обручили их. Обручение это держалось в тайне и не сыграло бы никакой роли, если бы молодые люди после смерти своих родных пожелали забыть о нем. И все же так не случилось. Герера напомнил сеньорите Меркадо о воле их покойных родственников и оповестил ее дядю дона Аргуэлло, у которого она жила в это время, о своем намерении на следующий год сыграть свадьбу.

Конечно, говорить о беззаветной любви Гомеса к Марии Меркадо было бы неверно. Герера даже в таких вещах, как брак, учитывал все аспекты. Он несомненно знал о том, что нынешний президент хунты полковник Пабло Винсенте де Сола, не раз уже заводивший речь о своей грядущей отставке, прочит в преемники вовсе не молодого комиссара, а своего однополчанина и друга – престарелого дядюшку нареченной Гомеса. Стать родственником правителя Верхней Калифорнии совсем неплохо для человека, который со временем сам надеется занять этот пост… Впрочем, честолюбию Гереры пришлось изрядно потесниться под натиском другого, не менее сильного чувства. Когда после долгой разлуки Гомес вновь увидел прелестную девушку, расцветшую, как персиковое деревце весной, страстное желание обладать ею так захватило его, что он почти забыл все остальные аргументы в пользу предстоящего брака.

Но у прекрасного цветка оказались шипы. Мария, вопреки ожиданиям жениха, вовсе не растаяла от страстных взглядов и подарков. На словах не имея ничего против воли умерших родителей, она вела себя с женихом вызывающе и даже дерзко и уже дважды переносила намеченный срок свадьбы, чем приводила Гомеса в бешенство. Дон Аргуэлло, к которому Герера обратился с просьбой повлиять на строптивую племянницу, только развел руками: мол, бедная сирота вольна определять свою судьбу, и он, дядя, не вправе вмешиваться.

Герере оставалось закусить губу и ждать. И хотя он ждать не любил, тут смирил свою гордыню: иную крепость можно взять лишь долгой осадой… Если, конечно, не представится случай, который ускорит ход событий.

И такой случай неожиданно представился.

Во время поездки к падре Аморосу Гомес и Мария заключили пари, выигрыш в котором давал победителю право самому назначить день их свадьбы и лишал проигравшего возможности ответить отказом… Конечно, тут был определенный риск: а вдруг проиграешь! Но чтобы добиться своего, стоило рискнуть.

Гомес во всю прыть погнал своего вороного по прерии и – первым достиг ворот Сан-Франциско! Теперь Мария будет принадлежать только ему… И случится это в самое ближайшее время!

Однако радость победы была недолгой. Красавица, проигравшая пари, все не показывалась на горизонте, хотя с ее быстроногим скакуном она уже должна быть в президии. Гомеса охватило легкое беспокойство, которое вскоре сменилось тревогой. Когда же все мыслимые сроки появления Марии прошли, Герера, попросив у Аргуэлло десяток рейтар и присоединив их к своему эскорту, отправился на поиски невесты, терзаясь мрачными предположениями и досадуя, что не сумел убедить упрямую сеньориту взять охрану.

Поиски продолжались несколько часов. Отряд безуспешно рыскал по пустынным полям и рощам, прежде чем Герера в подзорную трубу увидел невесту в окружении каких-то вооруженных людей…

«Кто они такие?» – недавняя досада на невесту и страх за нее смешались в душе с внезапно вспыхнувшей неприязнью к незнакомцам. Кровь храброго потомка конкистадоров прихлынула к вискам, замутила взор, заставила забыть осторожность. Герера вырвал из ножен тяжелый палаш и, рявкнув рейтарам: «Аделанте!», пришпорил вороного.

Солдат не должен рассуждать. Его дело повиноваться начальникам, быстро и точно выполнять их распоряжения. Для чего забивать голову, если есть король, есть присяга и отшлифованные столетиями правила… Опять же, на тебе красивая форма, в кармане – жалованье, пусть и небольшое, но выплачиваемое регулярно. А сверх того всякие награды: звания, дающие почет и уважение в обществе, вызывающие неизменное восхищение у степенных матрон и молоденьких сеньорит, притягивающие завистливые взгляды сверстников в партикулярном платье. И вообще, если разобраться, солдатская служба для настоящего мужчины – занятие не только престижное, но и выгодное. Повезет, так выслужишь себе солидный чин и неплохой пенсион на старость лет, а то и хлебное местечко какого-нибудь алькада или коменданта. В противном случае сложишь голову за своего монарха в одном из сражений, избежав старческих болячек и беспамятства. Покроешь свое имя славой. Толика этой славы достанется твоим потомкам, которые будут так же верно служить короне, как служил ей ты сам.

Так повелось с тех пор, как дон Жозе де Аргуэлло помнил себя, и еще раньше, со времен его славных предков – верных слуг многих испанских владык. Так, казалось дону Жозе, будет продолжаться вечно, ведь вся его жизнь – лучшее тому подтвержденье.

…Прозванный сослуживцами по драгунскому полку Эль-Санто – «святой», Аргуэлло начал карьеру простым солдатом. Отличился во многих сражениях. Был храбр и дисциплинирован. Предан и безукоризненно честен. Всем этим и заслужил офицерские нашивки и пост коменданта президии Сан-Франциско – самого северного испанского форпоста в Новом Свете. Вот уже тридцать лет служит здесь поседевший дон Жозе, строго исполняя свой долг, несмотря на все происшедшие перемены. Уж они-то, перемены эти, точно смогли бы другого заставить отойти от присяги и заняться лишь самим собой и своим семейством. Любого другого, только не сеньора де Аргуэлло. Старый воин остался на своем посту, несокрушимый, как базальтовая глыба. Он не оставил его и во время всеобщей смуты и войны с гверильясами, и тогда, когда король совсем забыл о своих подданных, находящихся в колониях, и перестал выплачивать им жалованье. Подумать только, восемь лет ни комендант, ни его солдаты не получают из метрополии ни пиастра. И хотя говорят, что воин, оставшийся без денег, думает не о службе, а о своем голодном брюхе, эта пословица не про Эль-Санто. Он, наверное, и впрямь святой. Даже в период безвременья смог удержать подчиненных в повиновении, пусть для этого и пришлось ему платить деньги солдатам из своего кошелька, и делить с ними поровну все тяготы и лишения: есть ту же грубую пищу, носить такое же потертое платье, быть впереди во всех боевых столкновениях и с индейцами, и с инсургентами…

Так продолжалось, пока в Монтерее не пришла к власти военная хунта. Ее нынешний президент полковник Пабло де Сола – сослуживец и товарищ дона Жозе – прислал в Сан-Франциско немного денег и пороха, в письме пообещав вскоре навестить старинного друга. Аргуэлло вздохнул с облегчением. Казалось, вот-вот добрые времена вернутся на калифорнийскую землю, когда солдат будет служить не мудрствуя, не участвуя ни в политике, ни в интригах, зная над собой только командира да закон. Да только ошибался, думая так, седой дон Жозе!

И при новой власти в жизни президии и ее гарнизона ничего не изменилось. Ветшают некогда грозные бастионы, зарастают травой земляные валы. Ржавеют, несмотря на все усилия канониров и их начальника, старшего сына Аргуэлло – дона Луиса, четыре выслужившие свой век пушки. Осыпаются стены одноэтажной казармы, построенной из адабе – необожженного кирпича грубого замеса, которая составляла прежде главную защиту от набегов дикарей и возможной атаки с моря. Но главное – редеет гарнизон. Испытанные вояки, ровесники Аргуэлло, вместе с ним бывшие все эти беспокойные годы, один за другим уходят в мир иной… А молодые? Эти пошли совсем не такие. Кто поспешил перебраться в Мексику, кто занялся торговлей… Охотников послужить родине находится все меньше. Дошло до того, что под ружье мог поставить дон Жозе не более двух десятков человек, и те в основном ветераны да инвалиды.

Одно успокаивает старого солдата: воевать в последнее время стало не с кем. Индейцы предпочитают нападать на одиноких всадников и небольшие обозы. В крайнем случае совершат набег на какое-нибудь ранчо. Впрочем, и это стало редкостью после того, как дону Луису удалось поймать одного из их вожаков, некоего Помпонио (ну и имена у этих бестий!). Пиратские корабли тоже все реже показываются в заливе, словно уразумев, что поживиться здесь нечем. Не беспокоят коменданта и русские соседи. К русским у дона Жозе особое отношение из-за любимой дочери Марии Кончи и давнего сватовства к ней одного русского вельможи… Но об этом не хочется вспоминать сейчас, когда дочь собирается удалиться от мира в монастырь. Нет смысла винить в этом и упомянутого русского. Его, говорят, давно уже нет в живых…

Усилием воли де Аргуэлло заставил себя думать о делах государственных. Хунта, провозгласившая Верхнюю Калифорнию независимой от Мексиканской республики, не сделала ничего, чтобы эта самостоятельность стала реальной. Не создано регулярное войско, не налажено поступление налогов в казну, не отрегулированы пограничные вопросы, не найден ни один могущественный союзник. Случись что, на помощь калифорнийцам рассчитывать не придется. Мексиканское правительство после свержения самопровозглашенного императора Августина I занято внутренними проблемами. Русских здесь слишком мало, чтобы видеть в них надежную опору. А вот американцы все ближе придвигаются к границам области, без спросу занимают калифорнийские земли, чувствуют себя здесь хозяевами: строят форты, отстреливают пушного зверя, ищут в горах серебро и золото…

Словом, есть отчего задуматься старому коменданту Сан-Франциско, нарушая тем самым свой годами выработанный принцип – служить не рассуждая. А ведь как мечталось дожить свой век, радуясь домашнему уюту, подрастающим внукам… Да, видно, не получится! Особенно теперь, после визита комиссара Гереры, который привез дону Аргуэлло от полковника де Солы предложение занять место президента.

Конечно, старый друг, уступая ему свой высокий пост, думал не только об интересах области, но и о благе Жозе и его семьи. Три дочери Аргуэлло – невесты на выданье – ждут не дождутся избранников. И если уж комендант президии не в состоянии им дать достойного приданого, то пусть хотя бы его новая должность послужит для женихов компенсацией за женитьбу на бесприданницах. Кроме того, и сын Луис давно уже вырос из своих капитанских эполет. Ему по годам и по силе в самый раз занять комендантское кресло и с молодой энергией взяться за обустройство президии. Есть у дона Жозе и другие заботы, решить которые, сделавшись президентом Верхней Калифорнии, будет куда проще, чем теперь. Скажем, замужество племянницы Марии Меркадо, которую за живой, неугомонный нрав в семье прозвали Марипосой – Бабочкой. Сам Аргуэлло дал бы этой егозе другое прозвище. У взбалмошной на вид сеньориты вовсе не такой легкомысленный характер. Может, оттого она так по душе старому солдату, что узнает он в Марии-Марипосе самого себя в молодые годы и ее мать – свою покойную сестру, в которой гордая кровь рода Аргуэлло кипела так же бурно.

С племянницей связано событие, вызвавшее у дона Жозе смятение чувств. Это она, вместе со своим женихом Герерой, привела сегодня в Сан-Франциско отряд русских моряков, которые, как выяснилось впоследствии, спасли ее от бандитов в прерии. А поначалу Аргуэлло, будучи человеком не робкого десятка, с коротким андалузским мечом ходивший один против грозного гризли, даже оцепенел, увидев перед давно не запирающимися воротами президии столько чужих вооруженных людей. Впрочем, оцепенение быстро прошло. Схватив свою испытанную в боях шпагу, комендант бросился к орудиям, стоящим у входа, сгоряча забыв, что все запасы пороха и ядер перенесены к пушкам, глядящим на залив… Вслед за ним выскочил Луис с несколькими солдатами – остальные уехали на поиски пропавшей Марии Меркадо. Луис, обладающий более острым взглядом, разглядел впереди отряда кузину и будущего зятя, которые мирно беседовали с незнакомцами в темно-зеленой униформе. Это обстоятельство поначалу успокоило дона Жозе, но, когда он узнал, что своим спасением Мария обязана русским, на душе снова сделалось тревожно.

Казалось бы, отчего? Те русские, с кем доводилось встречаться коменданту доселе, были людьми вовсе не плохими. Noble Резанов, jefe Кусков, капитаны русских судов, заходивших в залив… С момента появления русских в Калифорнии и основания ими крепости Росс в заливе Бодеги у дона Аргуэлло не было ни единого повода упрекнуть соседей в недоброжелательстве. Даже после того, как, поверив обвинениям бостонцев, что русские желают захватить испанские земли, калифорнийское правительство основало в целях предосторожности две новые миссии – Солано и Сонома – поблизости от русской крепости, соседи не проявили воинственности. Напротив, продолжали демонстрировать amistad и открытость намерений. Короче говоря, русские – народ, digno de respeto. Но куда денешься от памяти, которая не может простить русским одно разбитое сердце! Пусть это случилось не по чьему-то умыслу, а скорее по замыслу Провидения, но разве можно забыть об этом? Ведь разбито сердце любимицы дона Жозе – Марии Кончиты, старшей из его дочерей… Каким добрососедством залечишь раны собственной души, если знаешь, что твое дитя несчастно? И несчастно именно из-за русских… Да не появись тогда, восемнадцать лет назад, российские парусники близ Сан-Франциско, не окажись на одном из них дона Николаса, все сложилось бы по-другому… Мария Конча нашла бы свою судьбу среди местных гидальго, уже нарожала бы дону Жозе кучу внуков и внучек, а не влачила бы теперь жизнь в бесплодном ожидании и трауре…

Да, не к добру, не к добру – чует это умудренное сердце Аргуэлло – вновь появились русские в его доме. То, что другим трудно разглядеть, опытный человек видит сразу. Достаточно вспомнить, какие взгляды бросала его племянница на русского teniente Деметрио, как он сам в ответ улыбался ей, чтобы понять: у сеньора Гереры появился соперник. Похоже, и дон Гомес ощутил это. Во время беседы с русским комиссар нет-нет да и клал руку на эфес своего палаша, которым он владел виртуозно. При всем том, что коменданту Сан-Франциско будущий родственник не очень-то симпатичен, зарождающиеся отношения Марии-Марипосы с русским его беспокоят куда больше, чем предстоящий брак племянницы с Герерой. Поединков коменданту президии только не хватает! Впрочем, если бы тут была одна лишь любовь, это еще полбеды… За розовощеким русским офицером, ясно представилось дону Жозе, маячит иная госпожа – большая политика. Ведь именно о ней говорил этот пресловутый дон Деметрио после раннего ужина, на который, следуя закону гостеприимства, вынужден был пригласить русских Аргуэлло. Комендант помнит все, о чем они беседовали тогда.

…За столом дальше положенных по costumbre del lugar приветствий и обмена любезностями дело не пошло. Когда же подали горячий шоколад и дамы удалились, оставив мужчин одних, те раскурили трубки и русский напрямик завел речь о беглых матросах, не скрывая, что подозревает в помощи им местных монахов. Комендант, хотя и желал скорее покончить с неприятным вопросом, довольно сдержанно пообещал помочь в поиске беглецов. Поблагодарив хозяина за поддержку, дон Деметрио перевел разговор на другое:

– Сеньоры, не скрою, ваша родина вызывает у меня чувство самого глубокого восхищения…

– Вы говорите об Испании, сеньор? – уточнил дон Луис, наблюдавший за русским лейтенантом, как заметил Аргуэлло-старший, с явной симпатией.

– Испания, конечно, заслуживает самых лестных слов как первая европейская держава, не склонившая голову перед корсиканцем и явившая пример в борьбе народа против тирании…

От дона Жозе не ускользнуло, что при этих словах Герера забарабанил пальцами по подлокотнику своего резного дубового кресла. Русский между тем продолжал:

– Но я говорю не о Старом Свете, а о Верхней Калифорнии. Поистине, трудно отыскать более выгодное по расположению и климату место. К тому же земли сии весьма богаты и рудными запасами, и строевым лесом…

– Мне думается, слухи об этом сильно преувеличены. Да, природа здесь хороша, но только в пределах Берегового хребта, – осторожно заметил дон Жозе. – Остальное, как вы имели сегодня возможность убедиться, неприступные скалы и прерии, населенные лишь дикарями…

– Тем не менее, сеньор комендант, – никак не унимался русский, – ваши восточные соседи в Соединенных Штатах так не считают. Американские газеты, которые мне доводилось читать, просто наперебой твердят о серебряных и золотых богатствах вашего края. При этом у меня сложилось впечатление, что американцы считают все это чуть ли не своим достоянием.

– С американцами у нас пять лет назад заключен трактат, четко определяющий границы. Чего, к слову, не скажешь о вас, русских… – неожиданно резко оборвал гостя комиссар Герера.

В комнате воцарилась тишина, которую нарушил дон Аргуэлло:

– Как прикажете вас понимать, сеньор лейтенант? Неужели вы думаете, что мы не в состоянии трезво оценить обстановку? Давайте поговорим о чем-нибудь другом…

– Извините, сеньоры, я не помышлял вас обидеть, – улыбнулся русский. – Просто попытался рассуждать вслух. Не станете же вы отрицать, что в нынешних условиях вам, калифорнийцам, можно рассчитывать только на самих себя? А когда вокруг столько алчных глаз, – пусть вам не покажутся дерзостью мои слова, – самое время подумать о надежном союзнике. Вспомните, Россия уже выступала на стороне Испании в борьбе с Буонапарте… При необходимости, уверен, она могла бы оказать вашей области финансовую и даже военную помощь…

– Кто уполномочил вас вести об этом переговоры, сеньор? – сухо осведомился дон Жозе, задетый за живое тем, что вольно или невольно русский коснулся столь животрепещущего вопроса. – Вам не кажется, что разговоры на такие темы – удел политиков, а не солдат?

– Увы, сеньор комендант, сегодня каждый солдат – в той или иной степени политик… – неопределенно пожал плечами гость и поднес к губам глиняную, местного обжига, чашку с остывшим уже шоколадом.

Беседа на этом как-то сама собой оборвалась, оставив у дона Аргуэлло смутное чувство, что русский, хотя многое недоговаривает, в чем-то главном несомненно прав.

И кто взял за правило: мужчинам самые интересные разговоры вести без женщин? Была бы воля Марии Меркадо, она все переменила бы, разрешив сеньорам разговоривать только в присутствии сеньор и сеньорит. Тогда и ссор между мужчинами было бы куда меньше, и дуэлей, и войн… Сумела же сегодня сама не допустить кровопролития, когда разгневанный Гомес готов был снести голову дону Деметрио своей страшной саблей… Взяв мустанга в шенкеля, Мария одним рывком, подобно героине рыцарского романа, встала между… Так и хочется сказать – соперниками! Ах, если бы это было на самом деле! Может, тогда Мария чувствовала бы себя счастливой даже теперь, когда она вместе с тетей и кузинами очутилась вне столовой, где русские гости, дядя, Гомес и Луис ведут свои таинственные разговоры…

Но, увы, Мария не уверена ни в чувствах Гереры, ни в симпатиях русского лейтенанта. Да что там говорить о мужчинах, если она еще не разобралась даже в своем собственном сердце. И это, пожалуй, главная причина, по которой девушка неожиданно ощутила себя брошенной и забытой всеми на белом свете. С утра она была в центре событий. Поездка с женихом, счастливое избавление, русский эскорт, взор молодого офицера, проникающий прямо в душу… И вдруг она оказалась никому не нужна: ни родственникам, ни жениху, ни гостям, которых привела в дядин дом. Последнее почему-то было особенно обидным. Ведь русские показались Марии такими интересными и обходительными кабальеро, совсем не похожими на мужчин, с которыми доводилось ей встречаться прежде.

От обиды впору разрыдаться, как маленькой девочке. Но даже в infancia она плакала крайне редко. Мария и сейчас поймала себя на том, что, несмотря на насупленные брови, продолжает улыбаться… Чему? Да мало ли чему улыбается сеньорита без очевидного повода, когда ей нет еще и двадцати… Достаточно вспомнить лицо дяди Жозе, когда она, словно принцесса, появилась у ворот президии в сопровождении могучего отряда, каким не может похвастаться и президент хунты… Или снова представить искаженную ревностью физиономию вечного задаваки Гомеса… А еще улыбается Мария своим неожиданным фантазиям. Вот окажись она на самом деле легкокрылой Марипосой, как ласково зовут ее домашние, то и не пришлось бы ей теперь бесцельно бродить по саду под окнами столовой, откуда доносятся глухие голоса. Взмахнула бы она крылышками: раз-два и, не спрашивая разрешения – ¿se puede pasar? – очутилась бы там. Покружилась бы под низким потолком и уселась, скажем, на нос Герере… Нет, лучше на золотой эполет дону Деметрио… Так, чтобы можно было видеть его глаза цвета моря, когда над ним сияет июльское солнце и нет больших волн… Зачем ей это? Мария-Марипоса пока не знает, но сердце ее начинает стучать, когда она думает о русском офицере…

Желание прямо сейчас увидеть дона Деметрио так захватило Марию, что она, позабыв о приличиях, решительно направилась к одному из окон столовой и раздвинула жалюзи, заменявшие дорогие стекла. Беседа мужчин, очевидно, подошла к концу, так как в этот момент дядя Жозе поднялся с кресла. Встали и остальные. Русские гости откланялись и направились к двери в сопровождении Луиса и Гомеса. Когда гости уже вышли за дверь, дядя неожиданно окликнул Луиса и, подозвав его к себе, что-то сказал ему. Слов Мария не разобрала, но по выражению лиц родственников догадалась, что речь идет о весьма важном.

Тут ей пришлось отпрянуть от окна, потому что скрипнули большие двери, ведущие во внутренний двор, и, как показалось ей, совсем рядом раздались голоса Гереры и дона Деметрио. Спрятавшись в тени апельсинового дерева, Мария прислушалась.

– …местные индейцы – существа довольно дикие и тупые, – разглагольствовал Герера. – Обучать их любой, самой примитивной работе, на полях или же какому-то ремеслу – это попусту тратить время и силы… Представьте, сеньоры: дикари, которые попадают к нам в миссии в самом раннем возрасте, к зрелости едва способны освоить пару десятков слов по-испански. Без кнута они не сделают ни шага!

– Кнут, сеньор Гомес, не всегда лучший учитель… – возразил русский лейтенант. – К тому же мне кажется, вы несколько преувеличиваете неспособность индейцев к обучению… Безделицы, сработанные здешними туземцами, кои мне доводилось держать в руках, изящны и несомненно свидетельствуют о наличии у индейцев художественного вкуса и ремесленных традиций. Тупому существу, как вы изволили выразиться, такое создать не под силу.

– Считайте, как вам угодно! – неожиданно вспылил Герера, словно только и дожидался случая. Он взялся за рукоять палаша, своим видом показывая нежелание даже в мелочах соглашаться с русским.

Вмешался подоспевший дон Луис. Он дружески, как будущего родственника, похлопал по плечу Гереру, но в споре принял сторону дона Деметрио:

– Думаю, дорогой Гомес, наш гость в чем-то прав… Среди индейцев встречается немало умных и хитрых бестий! Взять хотя бы Помпонио… Этого слабоумным никак не назовешь…

Мария уловила в словах кузена гордость. Впрочем, вполне понятную. Ведь это он поймал знаменитого разбойника и привел его в президию. А дон Луис тем временем продолжал:

– Кстати, сеньоры, может быть, вы желаете увидеть этот экземпляр? Поверьте, он того стоит. Я несколько месяцев гонялся за ним по прерии, прежде чем сумел настичь, и то благодаря одной случайности…

– Отчего же не посмотреть… – улыбнулся Луису русский, но тут же оговорился: – Только скажите, сеньор капитан, успеем ли мы засветло добраться до миссии Сан-Франциско? Честно говоря, не хотелось бы еще одну ночь провести под открытым небом, да и наши беглецы вряд ли будут нас дожидаться…

– Не волнуйтесь, дон Деметрио, отец, во избежание недоразумений со святыми отцами, поручил мне сопровождать вас до самой миссии и оказывать вам всяческую помощь.

– Но мы и так доставили вам немало беспокойства…

– Ну что вы, сеньор, мы же ваши должники. Вы спасли мою кузину и невесту сеньора Гереры… Верно я говорю, Гомес?

Герера что-то буркнул в ответ. А русский снова улыбнулся собеседникам (ах, до чего же милая у него улыбка!):

– Что ж, если вы, дон Луис, утверждаете, что зрелище будет интересным, мы готовы.

Мужчины направились к тюрьме, находившейся здесь же, во внутреннем дворе президии. Мария, стараясь по-прежнему оставаться незамеченной, последовала за ними.

Тюрьмой в Сан-Франциско назывались несколько железных клеток, расположенных прямо под открытым небом. Клетки обычно пустовали, так как потенциальных узников – индейцев – в президии почти не было, за исключением трех-четырех человек прислуги. В миссиях же, где жили краснокожие пеоны и вакеро имелись собственные клетки. Но случай с Помпонио особый. Его – и это понимала Мария – держать под замком в какой-нибудь миссии было нельзя. Индейцы, для которых этот разбойник был героем и защитником, тут же поднимут мятеж и освободят его. Именно поэтому дядя и поместил Помпонио в президии.

Мария вместе с Луисом и кузинами уже ходила посмотреть на пленника, снискавшего себе славу кровожадного и неуловимого преступника. Вид Помпонио разочаровал сеньориту. Обычный индеец лет тридцати, невысокого роста, хотя и крепкого телосложения. Одет в грубую домотканую рубаху до колен, какую обычно носят пеоны. Мария и прежде встречала таких, когда бывала в Сан-Хосе у своего духовника. И хотя подруги – дочери местных гидальго, рассказывавшие о Помпонио такое, от чего холодело внутри, – в каждый свой приезд в президию ходили поглазеть на разбойника, Мария им компанию составить отказывалась. К тому же от тюрьмы исходило зловоние, добавляющее к нежеланию видеть заключенного еще и чувство обыкновенной брезгливости.

Но тут любопытство пересилило. Мария обогнула казарму, за которой находилась cárcel, и увидела, как по приказу Луиса караульный отворил замок и гости вошли в клетку, где на земляном полу невозмутимо сидел индеец.

Офицеры приблизились к Помпонио и заслонили его от Марии. Что происходило в клетке, она увидеть так и не смогла. Из-за далекого расстояния не услышала, о чем они говорили с индейцем. Прошло несколько томительных для девушки минут, прежде чем мужчины покинули узилище и направились к боковому выходу из президии, где уже толпились русские матросы вперемешку с рейтарами. Они только что поели за общим столом и теперь в ожидании начальников пустили по кругу несколько трубок с местным табаком. При появлении офицеров загудела боцманская дудка, созывая русских в строй. Вслед за ней раздались команды на родном для Марии языке. Коноводы подвели Луису и русским офицерам лошадей.

«Неужели он так и уедет, не попрощавшись со мной?» Но дон Деметрио оглянулся и посмотрел в сторону комендантского дома так, словно ждал кого-то. Девушке показалось, что лицо у него грустное. «Значит, он помнит про меня!» – ей захотелось тотчас выйти из укрытия. Но она не решилась. А русский, так и не найдя взглядом ту, которую искал (Мария была уверена, что именно ее!), отдал команду матросам и тронул поводья. Проезжая мимо Гереры, он приложил руку к треуголке и, кинув прощальный взгляд на дом, вместе со своим товарищем и Луисом выехал за ворота.

На сердце у Марии стало холодно и сиро. «А что, если мы и в самом деле больше никогда не встретимся?» Слезы навернулись на глаза сеньориты. Ей захотелось вскочить на коня и помчаться вслед за доном Деметрио, чтобы никогда не расставаться с ним. Ах, если бы это зависело только от нее, Мария и пешком отправилась бы за сероглазым лейтенантом, но… Есть еще дядя с его взглядами на жизнь, есть клятва, данная Гомесу.

«Гомес! О нем совсем не хочется думать теперь… – Мария смахнула со щеки слезинку. – Почему, обретая что-нибудь настоящее, мы это тут же теряем?»

Она могла бы долго еще предаваться грустным размышлениям, но ее внимание привлек Герера. Проводив отряд тяжелым взглядом, жених повернулся на каблуках и, звеня огромными мексиканскими шпорами, зашагал в глубь двора. Марии не хотелось попадаться ему на глаза. Она отступила в сторону сада. Через некоторое время сеньорита вернулась к казарме и выглянула из-за угла. Каково же было ее удивление, когда она увидела Гомеса в клетке Помпонио. Он мирно беседовал с пленным разбойником.

Лассо, брошенное умелой рукой, захлестнуло горло молодого индейца. Вакеро осадил мустанга, заставил сделать рывок в сторону – так, чтобы удавка свалила беглеца с ног. Тот, полузадушенный, оглушенный, был проволочен несколько десятков ярдов по земле и потерял сознание. Не успел индеец прийти в себя, как оказался со связанными за спиной руками в толпе своих пленных соплеменников.

Так много больших лун назад Помпонио, которому не было в ту пору и семнадцати весен, впервые познакомился с «твердогрудыми» чужеземцами. Такое прозвище получили они за то, что их не могли пронзить стрелы, пущенные даже из самых упругих луков. Потом, когда Помпонио долго жил среди бледнолицых, он понял: они такие же люди и могут умирать. «Твердая грудь» – это не чудо Маниту, а просто панцирь, который чужеземцы делают из железа или из толстых воловьих шкур… Панцирь может защитить чужеземцев от стрел и копий, но не от оружия, которое есть у самих бледнолицых. Оно извергает огонь и грохочет сильнее, чем разгневанный злой дух…

Но все это Помпонио узнал потом. А в день первой встречи пришельцы верхом на свирепых конях показались Помпонио сошедшими с небес богами. Потому ни он сам, ни его родичи и не дали бледнолицым никакого отпора, бросились врассыпную. Уйти от погони удалось немногим, но в их числе хойбо Валениле – мужу старшей сестры Помпонио. А он сам, его родители и сестра вместе с большинством соплеменников были схвачены бледнолицыми и посажены в железные клетки в большом стойбище чужеземцев, которое они называли миссией.

Когда Помпонио сидел в клетке, он увидел, что не все белые носят на себе панцири. Некоторые из них одеваются в длинные накидки с двумя скрещенными палочками на груди. Эти чужеземцы, чаще других приходившие к клетке с индейцами, говорили, что их зовут падре. Падре были добрее других бледнолицых. Они не били индейцев, учили их своему языку и рассказывали о своем бледнолицем боге, который сначала жил среди людей, а когда был убит ими, то не умер, а улетел на небо к своему отцу. Теперь молодой бог, соединившись с отцом, живет там, среди туч и облаков, в своей небесной прерии, так же как верховный бог племени помо – Маниту. Бог бледнолицых, говорили падре, самый могущественный из богов. Он смотрит с высоты за всем, что происходит на земле, и строго карает тех, кто не выполняет его наказы. Падре показывали индейцам «говорящую кожу» – книгу, где начертаны заповеди их всемогущего бога. Когда Помпонио научился хорошо понимать язык чужеземцев и даже понемногу разбирать черточки и крючки на «говорящей коже», ему вдруг открылась великая тайна: бог бледнолицых и Маниту очень похожи. Они оба не ходят на охоту и не собирают зерна дикой пшеницы. Люди им обоим приносят подарки, прося защиты и мудрого совета. И бледнолицый бог, и бог индейцев велят людям слушаться своих хойбу и готовиться к новой жизни, которая наступит, когда придет их черед уходить в страну заоблачных прерий, где обитают духи предков… И еще пришла в голову Помпонио кощунственная мысль, от которой ему самому стало страшно: и бог бледнолицых, и Маниту редко вспоминают о своих земных детях. Может быть, их заоблачный суд и справедлив, но здесь, на земле, зло чаще одерживает верх.

Конечно, такое понимание пришло не сразу. Сначала Помпонио просто слушал и запоминал, что говорили падре. Наблюдал из клетки за всем, что творилось вокруг. В мире бледнолицых было много непонятного, но Помпонио хотел разобраться в жизни чужеземцев. Понять, чтобы разгадать секрет их силы. Без этого нельзя победить врага и вырваться на свободу. Это желание – быть свободным, как его предки, – стало главным с того дня, как он попал к чужеземцам. Ради его исполнения Помпонио притворялся покорным…

Через несколько лун Помпонио и его родичей заставили искупаться в реке под присмотром падре и вооруженных всадников. Падре сказали, что это называется крещение и теперь индейцы – «братья всем бледнолицым и приняты в лоно католической церкви». Что такое «лоно» и «церковь», Помпонио не разобрал, но догадался: больше в клетке он жить не будет. Индейцев и впрямь перевели в большой деревянный шалаш без крыши, но железные кольца с ног так и не сняли. В новом жилище индейцы спали так же, как в клетке, на земляном полу. Около входа всегда находились несколько бледнолицых с огненными палками, которые могут поражать на расстоянии, равном трем полетам стрелы. Однажды один из соплеменников Помпонио сумел выбраться из шалаша и попытался убежать, но был убит из этой стреляющей палки, которую называют escopeta. Тело беглеца по приказу падре повесили на дереве в центре миссии. Наверное, чужеземцы знали, что для воина племени помо нет смерти страшнее, чем в петле. Это – позор для индейца, лишающий его душу возможности встретиться с предками… После такого случая никто из индейцев бежать не пытался.

Помпонио и его семья еще долго жили в деревянном шалаше. Их выводили наружу только в сопровождении «твердогрудых». Индейцев заставляли месить глину и таскать камни, из которых строили храм богу бледнолицых. Это была тяжелая работа, непривычная для индейцев. Вдобавок их плохо кормили – один раз в день давали каждому по горсти прокаленных на огне зерен и по плошке протухшей воды. Многие из племени помо не выдержали такой жизни. Одни умерли от истощения, другие заболели трясучей болезнью. Среди последних был и отец Помпонио.

Тех, кто остался в живых, бледнолицые отправили на ранчо – небольшое селение в прерии, где заставили работать на полях – ковырять палкой с железным наконечником твердую землю, а после – собирать зерна маиса и пшеницы. Здесь кормили лучше и работа была не такой изнуряющей. Днем с индейцев снимали цепи, но никто не пытался скрыться. Так все они были истощены и напуганы…

Прошло еще несколько лун. И Помпонио попал в число тех, кого бледнолицые решили сделать вакеро – ловцами диких быков. Сначала индейцев научили ухаживать за домашними лошадьми и крепко держаться в седле. Потом они тренировались в бросании лассо, сплетенного из жесткого волоса мустангов. Когда учеба осталась позади, их вывезли в прерию, где паслись огромные стада черных быков, свирепых, с налитыми кровью глазами. Там опытные погонщики показали новичкам, как ловить быка и, растянув двумя арканами, валить на землю. Потом молодые вакеро делали это сами…

Работа вакеро понравилась Помпонио. Когда он, сидя на быстроногом мустанге, скакал по прерии, ему казалось, что он свободен. Да, став вакеро, Помпонио мог попытаться ускакать от бледнолицых, несмотря на то, что у старших погонщиков всегда были ружья. Мешало то, что в руках чужеземцев оставались его мать и сестра.

И все же свобода пришла к нему.

Однажды вакеро были подняты рейтарами среди ночи. Бледнолицые приказали седлать коней, после чего все поскакали к ранчо, на котором в это время жили родные Помпонио.

– Там пеоны убили несколько бледнолицых… – шепнул на ухо Помпонио один из его соплеменников, невесть откуда узнавший об этом.

Когда прискакали на ранчо, деревянные жилища пеонов уже догорали. А сами индейцы разбежались по окрестным маисовым полям. Солдаты и вакеро до самого рассвета ловили их, бросая лассо при свете факелов и на звук голоса. Помпонио тоже бросал лассо вместе с остальными. В темноте он не видел лиц индейцев, на шеи которых набрасывал удавку, плохо разбирал, кто перед ним – мужчина или женщина: у всех пеонов были длинные волосы и одинаковые лохмотья. После восхода солнца всех пойманных согнали в одну кучу, а тела задушенных арканом или убитых выстрелом в спину сложили в другую. Среди мертвых Помпонио обнаружил и тело своей матери с синим следом лассо на шее…

Кто убил ее? Помпонио никогда не сможет узнать… Но в тот миг, когда он стоял над ее телом, ему показалось, что именно его лассо захлестнуло материнское горло… Потемнело у него перед глазами. Обо всем забыл Помпонио: о том, что ни среди живых, ни среди мертвых нет его сестры Умуги, что пули бледнолицых могут догнать самого быстрого скакуна… Боевой клич помо сорвался с его губ. Одним махом вскочил он в седло. Бледнолицые стреляли вослед, но не попали.

Долго скитался Помпонио по прерии, мечтая отомстить врагам. Однажды он наткнулся на шайку бушхедеров, которые приняли его к себе. Проверив индейца в деле, оценили его ум и бесстрашие и сделали своим вожаком. Помпонио действительно трудно было сыскать равного в умении держаться в седле, метать лассо и наваху, стрелять в цель из лука и из оружия чужеземцев. Кроме того, он лучше других знал, как устроены президии и ранчо бледнолицых, когда они укладываются спать, когда поднимаются с постели, на каких тропах лучше подстеречь их почтовые повозки и где пасутся их стада…

Вскоре имя Помпонио стало наводить на чужеземцев ужас. Рассказы о его набегах, приукрашенные молвой, передавались из уст в уста. Бледнолицые опасались передвигаться по прерии в одиночку, молили своего бога, чтобы не попасть в руки индейца-мстителя. Шайка Помпонио на самом деле чаще нападала на одиночных солдат и монахов, разоряла небольшие и слабоукрепленные гасиенды, грабила торговые караваны. Но врагов своих Помпонио убивал редко. Только когда погибал кто-то из его шайки, он лишал жизни стольких белых, сколько потерял сообщников. Обычно же у захваченных забирали деньги, оружие, одежду и отпускали их на свободу. Оружие раздавали пеонам, которых освобождали во время набегов. Тех, кто хотел остаться с ними, сажали на коней. Остальные, взяв свои семьи, уходили на противоположную сторону залива, где «твердогрудых» не было, а другие чужеземцы, которых называли rusos, индейцам зла не чинили. Помпонио и сам ушел бы туда, где, если верить молве, обосновались остатки его родного племени во главе с Валенилой, но как показаться на глаза зятю, если не сумел уберечь и спасти Умугу?

И Помпонио остался на земле «твердогрудых». Те тщетно пытались настичь и схватить его. Предупреждаемый пеонами о появлении солдат, он успевал укрыться в горах. Потом неожиданно появлялся за спиной у преследователей, совершал очередной набег и снова исчезал, неуловимый, словно дух прерий. Так продолжалось бы бесконечно долго, если бы один из людей Помпонио однажды не польстился на выкуп, обещанный «твердогрудыми» за голову индейца-вожака. По его доносу рейтары устроили бушхедерам западню, в которой большая часть шайки погибла под пулями, а сам Помпонио, оглушенный предателем, так и не узнав его имени, был схвачен и закован в кандалы. Он ждал смерти, но по приказу главного хойбо бледнолицых его не казнили, а посадили в железную клетку в президии Сан-Франциско.

Снова потянулись дни и ночи неволи, еще более невыносимые после нескольких лет свободы. И тут, как знак, что Маниту, а может быть, и бог бледнолицых не забыли о нем, пришла к Помпонио нежданная радость. В президии он встретился с Умугой. Она не погибла в ту ночь, когда Помпонио потерял мать, потому что чуть раньше была взята прислугой в жилище бледнолицего хойбо – коменданта президии. Умуга тоже обрадовалась, встретив брата. Она несколько раз приносила ему еду и обещала помочь бежать. Но вскоре караульные запретили сестре приходить к клетке…

Вообще, бледнолицые вели себя с пленником странно. Не били, не пытали. Святые отцы, приезжая в президию, не пытались рассказывать индейцу о спасении его души. «Твердогрудые» и их жены просто приходили к клетке и разглядывали его, как зверя… Некоторые даже пытались заговорить с ним, угостить пахитоской. Помпонио был готов вцепиться зубами в глотку каждому, но терпел, не переставая думать о побеге.

Эх, если бы ему удалось выбраться из клетки! Теперь Помпонио знает: нет смысла гоняться за повозками бледнолицых и грабить всадников-одиночек. Так никогда не прогнать чужеземцев с индейской земли. Совсем другой план вызрел в голове пленника. Вырвавшись на волю, он должен найти Валенилу. С его помощью собрать воинов всех племен, обиженных чужаками. А это тысячи храбрых мужчин… Их куда больше, чем всех «твердогрудых». Правда, у бледнолицых есть ружья и кони, но Помпонио научит своих краснокожих братьев, как использовать оружие врагов против них самих. И тогда «твердогрудые» навсегда покинут страну помо…

Так размышлял Помпонио, сидя в клетке, словно пума в ловушке. Но он еще не знал, какую новую западню готовит ему судьба…

Сегодня бледнолицые дважды заходили к нему в клетку. Первый раз это были сын коменданта вместе с черноусым сеньором, которого Помпонио уже встречал в президии, и с ними два офицера в незнакомой одежде – «твердогрудые» такую не носят. Эти двое не были похожи на тех бледнолицых, с которыми индеец встречался прежде, но они вскоре ушли и больше не возвращались. А вот черноусый пришел опять.

В этот второй его приход и случилась беда. Заговорив с Помпонио, бледнолицый неожиданно приблизился к нему и сорвал с его груди амулет – камень духов, зашитый в кожу бизона…

Лучше бы он сразу убил Помпонио! Для индейца нет ничего страшнее потери амулета. Даже смерть по сравнению с этим – ничто. Остаться без камня духов – значит умереть еще при жизни и обречь свою душу на вечные скитания после того, как тело истлеет и станет прахом… Старики племени помо рассказывали, что именно такие бродячие, словно койот, души и похищает Квазинд – злой дух-оборотень, живущий в черных горах… Этот чужеземец, похитивший амулет, показался Помпонио посланцем самого Квазинда. А может, он сам и есть оборотень, принявший человеческий облик? Иначе откуда бледнолицему знать секреты сыновей Маниту и то, какую силу имеет камень духов над их душами?

– Ты хочешь вернуть амулет назад? – спросил черноусый, вытащив из ножен свой длинный нож и приставив его к груди индейца. Этот поступок удивил Помпонио: бледнолицему нечего опасаться – без амулета индеец не имеет права рисковать жизнью и броситься на врага.

– Ну, что же ты молчишь, краснокожий? – нож бледнолицего больно впился в грудь пленника, и на его рубахе проступила кровь. – Говори же, иначе я брошу твою ладанку в костер!

По глазам бледнолицего Помпонио понял, что это не пустая угроза, и поспешно кивнул.

– Хорошо, – черноусый несколько ослабил нажим клинка. – Тогда скажи, запомнил ли ты тех, кто приходил к тебе вместе со мною? Тех двоих, в зеленых одеждах?.. Вижу, запомнил… Так вот, индеец, это – мои враги. Уяснил? Значит, с этого момента они стали и твоими…

«Почему? Эти люди не сделали мне ничего плохого…» – промелькнуло в голове у Помпонио. Оборотень как будто услышал его мысли:

– Все очень просто, индеец. Только когда ты принесешь мне скальпы этих двоих, получишь назад амулет… Понятно?

Помпонио снова кивнул.

– Сегодня ночью, – продолжал черноусый, – часовой откроет твою клетку, а сам отойдет в сторону. Ворота будут не заперты. В ложбине тебя будет ждать конь. Если ты поскачешь в сторону ночи, то сможешь найти тех, чьи скальпы нужны мне… Надеюсь, ты умеешь читать следы в прерии, краснокожий? И еще… Помни: у тебя есть только три восхода солнца… – Тут чужеземец криво усмехнулся и, отступая к выходу из клетки, добавил: – Не вздумай обмануть меня и просто сбежать, если ты заботишься о своей душе и… о своей сестре Умуге.

…Ночью, когда в президии все стихло, а в прерии затявкали койоты, часовой, как обещал черноусый, щелкнул замком клетки и направился в сторону казармы. Подождав, пока в глубине двора стихнут шаги, Помпонио осторожно открыл дверь и, стараясь не греметь цепями, направился к воротам, вышел за них. Свернув с дороги на знакомую тропку, спустился в ложбину и прислушался. В президии все было тихо, а здесь журчал ручей, и где-то впереди пофыркивал конь. В кромешной темноте, доверяясь только слуху, Помпонио подошел к нему, отвязал повод от ствола колючего кустарника и повел мустанга подальше от крепости. Потом, раня щиколотки, он камнем сбил оковы и вскочил в седло.

Окрестности индеец знал превосходно и, хотя не было звезд и луны, скакал всю ночь в сторону, обратную той, откуда должно было взойти солнце.

Утро выдалось мглистым. Небо было затянуто тучами. Лишь в центре его виднелся небольшой просвет, вызвавший у индейца недобрые предчувствия. Так бывает, когда близок черный ветер, который южные соседи помо апачи называют ре-эйкена-ильчи. Приближение непогоды почувствовал и мустанг. Нервный озноб нет-нет да и пробегал по его коже. Решив довериться умному животному, индеец отпустил поводья. Конь помчался к горному отрогу, полукругом обступившему равнину, в центре которой располагалась миссия. Там, если верить следам, скрылись преследуемые Помпонио люди. Однако индеец понимал, что сейчас надо думать не о них, а о собственном спасении. Он не остановил коня, пока не очутился возле скал и не отыскал среди них расщелину, в которой можно было укрыться от урагана.

Небо над прерией сделалось совсем темным. То, что казалось просветом в центре небосклона, превратилось в клубящееся, как варево в котле, серое облако. От него протянулись во все стороны десятки тонких паутинок-щупалец. Они свивались друг с другом и словно притягивали облако к земле. Чем ниже спускалось оно к прерии, тем отчетливее становилась видна огромная, сужающаяся кверху воронка. Она вращалась и неуклонно приближалась к миссии. Казалось, это сам Квазинд запустил свое лассо и оно вот-вот захлестнется там, где сейчас укрылись незнакомцы, ценой скальпов которых Помпонио может спасти свою душу…

Секретная инструкция гласила: «Отправившись отсель, извольте следовать к селению Росс, подойдя на вид оного дайте о себе знать поднятием флага Российской Американской компании и пушечными выстрелами; буде ветр позволит, то дождитесь байдарки, а потом следуйте к якорному месту в залив Румянцева, вручите Карлу Ивановичу г-ну Шмидту мой конверт и прикажите сдать груз, назначенный для заселения. Разведайте у начальника оного о Калифорнии, в каком она теперь находится положении? Не занята ли инсургентами или какими-нибудь разбойниками? Есть ли надежда на получение хлеба? Кто губернатор? И не знает ли г-н Шмидт его характеру, как расположен к России и компании? Не было ли привозу товаров в Калифорнию от иностранцев и какое количество? Из полученных сведениев вы можете лучше расположить план вашей торговли с гишпанцами, узнавши, в каких вещах сии более нуждаются, на оне товары должно несколько цены возвысить против прежней расторжки…»

Обладатель инструкции, правитель Новоархангельской конторы Российско-Американской компании Кирилл Тимофеевич Хлебников, притулившись на краю шконки в своей каюте на бриге «Булдаков», в который раз перечитывал наказ своего прямого начальника – главного правителя российских колоний в Америке капитан-лейтенанта и кавалера Матвея Ивановича Муравьева. Перечитывал не для того, чтобы лучше запомнить начальственные распоряжения, а скорее по выработанной годами привычке – ко всякому поручению подходить основательно. Что же касается самих указаний, то трудно удержаться от вздоха: «Господи! Всякий раз одно и то же…»

Сколько уже плавал Хлебников в Калифорнию по поручению компанейских правителей, сколько их самих сменилось после смещения с сего поста досточтимого Александра Андреевича Баранова: Гагемейстер, Яновский, теперь вот – Муравьев… Все вроде бы люди не простые, при чинах и эполетах, а инструкции пишут, точно под диктовку, одна в одну! Токмо что подписи разные…

Оно, конечно, и понятно: начальники меняются, а задачи у колоний остаются прежними – увеличить добычу мехов, накормить промышленных хлебом, обеспечить безопасность российских владений от происков воинственных колошей и от набегов алчных иноземцев…

Прислушавшись, как стонет в такелаже свежий ветер, как бьются о корпус волны и поскрипывают дубовые переборки каюты, Кирилл Тимофеевич вновь уперся взглядом в лист и зачем-то вслух прочитал следующее наставление:

«Губернатору Новой Калифорнии вручите мое письмо и при оном большое зеркало, замечайте, как он примет сей подарок и уважит ли мою просьбу; есть ли увидите, что он после сего будет очень благосклонен и скоро сделает позволение на торговлю, то приступайте к оной немедленно и, для лучшего успеха в том, сделайте подарки секретарю губернатора и другим приближенным к нему лицам и советникам, кому найдете за нужное; сверх того сделайте на первый случай на судне хороший обед, пригласите к оному губернатора и других офицеров и духовных, живущих в Монтерее; примите всех сколько можно ласковее, почтите салютом по приезде на судно и по отбытии. Все издержки для таких случаев делайте за счет компании, но при всяком случае соблюдайте денежную экономию. Из находящихся на судне вещей употребляйте для сего ром, сахар, чай и, что нужно будет тратив, записывайте в особую книгу, которую по приходе должно предоставить ко мне»…

При последних словах Хлебников поморщился: да… господин Муравьев, равно как и два его предшественника, это – не Александр Андреевич… Увы! Тот, в бытность свою главным правителем, невзирая на преклонные лета и болезни, на службе компании приобретенные, всегда лично дипломатией занимался и важнейшие расторжки заключал. Понимал, значит, что первейшему в колониях лицу самому надлежит с равными себе общаться! А здесь, с одной стороны, вроде бы и доверие тебе оказывают, а с другой – на каждом шагу проверяют… Опять же, не по-барановски все это. Он уж коли доверял что кому, так после за каждую бутылку рома и фунт сахара отчета не требовал! И хотя научен Кирилл Тимофеевич собственным горьким опытом всякий грош компанейский учитывать, ан нет-нет да и кольнет сердце обида: неужто все еще нет ему веры в главном правлении компании? Может, не так горька была бы обида сия, исходи недоверие от такого человека, как Баранов… А то ведь – временщики, срок на должности отбывающие! Все, как один, не исключая и зятя покойного Александра Андреевича – лейтенанта Яновского… Тот уж на что ушлый был, а с тестем своим ни в какое сравнение не годился. Вот и получается, что без «Пизаро российского», как окрестил когда-то своего верного помощника Григорий Шелихов, колонии осиротели.

Вспомнилась Кириллу Тимофеевичу другая секретная инструкция, читанная ему на корабле «Суворов» капитан-лейтенантом Леонтием Гагемейстером, когда подошли они к Ситке в 1817 году от Рождества Христова. Предписывалось в ней старику Баранову незамедлительно сдать все дела и оставить должность, исполняемую им без малого три десятка лет. Гагемейстеру же в свою очередь было велено устроить старому правителю суровую ревизию, как подозреваемому в хищении компанейского добра. Капитан-лейтенант, будучи истым службистом, в деле сем, по мнению Хлебникова, явно переусердствовал: по прибытии в Новоархангельск не только отстранил Баранова от власти и забрал себе ключи от всех магазинов, но и лично произвел обыск в квартире главного правителя. И хотя никакого мошенничества со стороны Александра Андреевича не выявил, держал старого человека под домашним арестом до самого убытия из колоний, не позволил даже проститься с друзьями и домашними, находившимися на Кадьяке. Теперь, когда покоятся останки Баранова где-то на дне океана близ берегов Батавии, нет-нет да и возникнет в голове у Кирилла Тимофеевича вопрос: не такое ли неблагодарное отношение со стороны руководства компании и доконало Баранова? Тут поневоле соотнесешь собственные мысли с высказыванием Бальтазара Грасиана в «Карманном оракуле», некогда подаренном Кириллу Тимофеевичу губернатором Камчатки. «Правило благоразумных – удалиться от дел прежде, чем дела удалятся от тебя… Загодя уйди от скорбей, чтобы не страдать от дерзостей. Не жди, пока повернутся к тебе спиною, похоронят, и, еще живой для огорчения, ты уже труп для почитания». В самую точку попал прозорливый испанец. «В дни благоденствия готовься к черным дням»…

Да, чего-чего, а подобных предостережений начитался Хлебников в казенных напутствиях досыта! Не обошлось без них и в нынешней инструкции, которую Кирилл Тимофеевич отложил было в сторону, но, вспомнив старую истину, что повторение – мать учения, вдругорядь взял в руки.

Абзац, на который сразу же наткнулся он взглядом, относился к ратной стороне дела. Муравьев, как флотский офицер, постарался проявить здесь все свои боевые познания. «В пути вашем, как туда, так и обратно, имейте осторожность от морских разбойников и для сего, когда увидите в море судно, то старайтесь от него отдалиться; но буде нельзя сего исполнить, то приготовьте артиллерию и людей на случай военного действия. Приблизившись, подымите флаг Российской Американской компании и, когда заметите, что неприятель намерен вас атаковать, то заговорите людей, дабы неустрашимо защищали до самой смерти высочайше дарованный императором флаг Р.А.К. и не посрамили бы славу российского имени. Лучше умереть с оружием в руках, чем отдавшись в плен быть мученически умерщвлену; как действительно это делают разбойники со всеми, кто к ним попадется. Пушки прикажите поставить во все порты с той стороны, с которой должно действовать, и старайтесь иметь судно в таком положении, чтоб ваши выстрелы были вдоль неприятельского корабля».

Прочитав эти строки, Хлебников перекрестился: по счастью, наказы Матвея Ивановича команде «Булдакова» не пригодились. За время плавания на горизонте не показалось ни одного паруса. Да и вообще, в последнее время приватеры у российских колоний показываться остерегаются. Ежели раньше отбивал у них охоту совать нос в наши владения Баранов, то теперь у американских берегов постоянно крейсируют российские военные шлюпы. Их присутствие действует на любителей легкой поживы лучше всяких увещеваний. Да и как не воздать хвалу Господу, когда само плавание подходит к концу. Нынче поутру, на исходе второй недели после выхода из Новоархангельска, сигнальщик заметил землю, и теперь бриг идет, не теряя ее из вида. «Сей земля – ест Нофый Альбион, – доложил Хлебникову капитан Бенземан. – Сегодня бутем на месте».

Вспомнив утреннее обещание командира «Булдакова», Кирилл Тимофеевич подумал, что сколько бы ни доводилось ему плавать на разных судах, а все радуется окончанию путешествия по соленой хляби. «Нет, не вышел из меня морской волк, как судьба ни старалась!» А вспомнить если, откуда такая нелюбовь к мореплаванию пошла… Не с того ли вояжа на галиоте «Константин» и с ледяной купели в волнах Ламского моря? Ведь чуть было не пошел тогда молодой Хлебников на корм рыбам… Да не один, а вместе с… «Лучше не ворошить прошлое!»

Словно подтверждая, что время не вернуть, трижды ударил корабельный колокол, извещая экипаж о наступлении истинного полдня. Хлебников тяжело поднялся со шконки, убрал инструкцию в походный сундучок. Ревматические ноги, разнывшиеся после долгого сидения, слушались плохо. Каждый шаг по качающимся под ногами доскам отдавался острой болью. «Старость не радость, горб не корысть», – кстати пришлась поговорка, слышанная в детстве от бабушки.

Выйдя на верхнюю палубу, Хлебников поднялся на ют.

Бриг под крепким норд-вестом шел в пяти-шести милях от берега. Христофор Мартынович Бенземан, стоявший рядом с рулевым матросом, при появлении Хлебникова приложил два пальца к козырьку капитанской фуражки и перестал обращать на него внимание. За время совместного плавания Кирилл Тимофеевич попривык к характеру этого полунемца-полушведа, коий, в соответствии все с той же инструкцией Муравьева, «препоручался под его, Хлебникова, распоряженье». Характер у капитана, надо сказать, был не из легких: суров, неразговорчив. Но Бенземан досконально знал бриг и умело удерживал в повиновении команду. А эти качества в открытом море куда важней умения вести светские беседы! Хлебникову даже нравилось, что капитан неразговорчив. Если верить Бальтазару Грасиану, то «молчаливая сдержанность – святилище благоразумия». Кому, как не командиру корабля, проявлять оное? Порою Хлебникову казалось, что Бенземан открывает рот лишь затем, чтобы отдать короткую команду, вставить в зубы мундштук трубки-носогрейки или приложиться к фляжке с ромом. Но даже в эти блаженные для любого моряка минуты ничего нельзя было прочитать на лице капитана, точно вырубленном из куска базальта.

Вот и теперь, наблюдая за капитаном, который в свою очередь невозмутимо разглядывал в зрительную трубку прибрежные скалы, Хлебников пытался угадать, что тот видит в окуляр. Лицо командира брига оставалось непроницаемым. Неожиданно он протянул подзорную трубу Кириллу Тимофеевичу и молча указал в сторону берега. Но Хлебников разглядел только голые скалы да бакланов, снующих между ними и пенным прибоем.

– Прафо смотреть, герр Хлепникофф!

И тут же в окуляре возникли красноватые бревна крепостного частокола, а над ними флаг – родной, трехцветный.

– Никак, приплыли, господин капитан? – обернулся он к Бенземану.

Что-то похожее на улыбку промелькнуло на лице моряка:

– Ви праф. Дас ист форт Росс.

Известный пират Фрэнсис Дрейк, умудрившийся не только не очутиться на рее, но еще и получить звание вице-адмирала Королевского флота Великобритании, прославился в веках тем, что вторым, следом за Фернаном Магелланом, совершил кругосветное плавание и сделал немало географических открытий. В 1578 году от Рождества Христова сэр Фрэнсис первым из европейцев увидел и описал в бортовом журнале часть северо-западного побережья Америки между тридцать восьмым и сорок восьмым градусами, назвав ее Новым Альбионом.

Последователи Дрейка – англичане и испанцы – не сумели закрепиться на этих землях. Первые обосновались на островах Квадра и Ванкувер, вторые – по южному берегу залива Сан-Франциско. Ближе других к Новому Альбиону подобрались молодые Соединенные Штаты: их фактории расположились по реке Колумбии, являвшей собой северную природную границу открытой Дрейком области. Таким образом, когда в 1812 году здесь появились российские первопроходцы, эти земли, формально считавшиеся собственностью Испании, фактически таковыми не были. Равно как и не принадлежали ни одной из цивилизованных держав, так или иначе претендующих на них.

Русские основали здесь заселение, назвав его крепостью Росс. Первый начальник Росса, коммерции советник Иван Андреевич Кусков, докладывал на Ситку главному правителю, что начал строительство заселения «с добровольного согласия природных жителей, которые здесь суть индейцы того же рода, что и в Калифорнии, но непримиримые враги испанцев, которых без всякой пощады умерщвляют, где только встретят. Русским же народ сей уступил право выбрать на его берегах место и поселиться за известную плату, выданную ему разными товарами и по дружескому расположению, которое сохраняется и поныне. Индейцы охотно отдают дочерей своих в замужество за русских и алеутов, поселившихся в Россе. Через это составились уже и родственные связи, о каких другие пришельцы и помышлять не могут».

Это донесение основателя Росса, обнаруженное Хлебниковым в архивах покойного Баранова и старательно переписанное в собственную тетрадь, вспомнилось Кириллу Тимофеевичу, когда он поднимался в гору с преемником Кускова – Шмидтом.

Покинув внизу, на узкой береговой полоске, небольшую деревянную пристань, приезжий и местный начальники шагали наверх, в гору, по широким ступеням, вырубленным в скале еще лет десять назад. Верней сказать, не шагали, а плелись, по-стариковски покряхтывая и незлобиво подсмеиваясь друг над другом. Шмидт и Хлебников – погодки. Обоим скоро стукнет по полвека. Возраст, с точки зрения какого-нибудь столичного жителя, невеликий. Но здесь, в колониях, таких уже к старикам причисляют. Потому как все стариковские болячки налицо: и «рюматизм», будь он неладен, и подагра, и мигрени… Потому-то, хотя ступеней у каменной лестницы всего тридцать две, при подъеме путники пару раз останавливались – дух перевести, а заодно и поглядеть на залив, где покачивался на волнах «Булдаков» и сновали от него к берегу алеутские байдары с грузом.

Тяжело дыша, они наконец выбрались наверх и очутились подле сколоченного из соснового теса магазина компании. Здесь стояли несколько шалашей индейцев помо, перебравшихся поближе к русским из боязни испанских облав. У шалашей носилась индейская ребятня, не обратившая на появившихся белых внимания. Хлебников не стал заходить в магазин: передачу грузов с брига он доверил приказчику – расторопному Павлу Шелихову, внучатому племяннику основателя компании. Самому же хотелось поскорее добраться до заселения и отдохнуть от морской качки, вымыться в бане, обстоятельно, не на ходу обсудить все дела со Шмидтом.

Подошли к телеге, запряженной парой коричневых от пыли волов. Поздоровались с возницей-алеутом в поношенной камлейке и стоптанных русских сапогах. Устроились на этой громоздкой колеснице поудобнее и наконец-то отдышались. Алеут крикнул что-то на своем языке, волы нехотя тронулись, колеса заскрипели.

От залива до Росса расстояние немалое – тридцать верст. Хлебникову не единожды приходилось слышать сетования мореходов и служащих компании, что, мол, Кусков выбрал для заселения место неудобное: с моря к нему не подойти, удобной гавани поблизости нет… Все это так, но Кирилл Тимофеевич с хулителями Кускова не согласен. Понимает: у основателя Росса был свой резон – сделать крепость неприступной для неприятеля. А коль скоро индейцы местные к русским настроены дружелюбно, то таковой мог нагрянуть только со стороны моря. Учитывая это, и приказал первый начальник заселения ставить Росс на неприступном утесе. Океан виден на много миль вокруг, а к укреплению ближе, чем на пушечный выстрел, не подойти.

Есть, конечно, в таком расположении крепости неудобства. Товары компанейские, доставляемые с Ситки и из Охотска, а также мягкую рухлядь и зерно, отправляемые из Росса на архипелаг, приходится хранить в магазине на берегу залива Бодеги – там вставали на якорь все суда. У магазина нужен караульщик, и подводы с грузом приходится гонять туда-сюда. Но в таких диких местах, как это, безопасность превыше неудобств.

Дорога к крепости идет по плоскогорью и кажется бесконечной. Тем паче что быки еле плетутся, несмотря на понукания алеута. Но Хлебникову путешествие по земле не в тягость.

Ярко светит южное солнце, совсем не такое, как на сырой, промозглой Ситке. Мелодично потрескивают цикады. Но жара почти не чувствуется – дующий с океана ветер несет прохладу и ощутимый даже на расстоянии запах моря. Вполуха слушая Карла Ивановича, который рассуждает о видах на урожай и об отстреле морских котов у Фаральонских камней, куда снаряжена партия промышленных, Хлебников поглядывает на поля пшеницы и думает, насколько мудрыми были его и Шмидта предшественники, основавшие здесь заселение. Калифорния на самом деле один из тех благословенных уголков земли, на которые природа излила все дары свои: плодородные почвы и прекрасные морские гавани, дающие средства к развитию торгового мореплавания, обширные леса, полноводные реки. Все, что нужно для человека, здесь наличествует или может быть найдено.

Словно в подтверждение этих дум, долетели до слуха Хлебникова слова попутчика:

– …после вашей прошлогодней договоренности с гишпанцами, Кирила Тимофеевич, отправил я байдарщика Дорофеева, помните, рыжеватый такой, в залив Сан-Франциски. Так вот, он за одну седмицу пятьсот бобров добротных в заливе добыл… Сам же я, как вы от нас уехали, вместе с алеутами ходил на байдарах вверх по реке, которую здесь Славянкой кличут. Там на второй день пути открылась нам равнина красоты необычайной: луга, дубравы, земли тучные… Простору столько, что можно целые города под стать Санкт-Петербургу строить, а урожай снимать до пятидесяти тысяч пудов пшеницы в год и содержать при этом скота не одну тысячу голов…

– Экой вы мечтатель, Карл Иванович, – не удержался от замечания Хлебников. – Тысячи пудов, тыщи голов… У вас в Россе нынче, если не ошибаюсь, такие урожаи и не снились да и в стаде всего восемь десятков коров, а лошадей и того меньше…

– Бог Судья, Кирила Тимофеевич, ничуть не преувеличиваю. Видели бы вы сами, что там за чернозем: сухую палку ткни – расцветет! Да ежели мы на побережье, где и ветры, и туманы, умудряемся в год по два урожая репы и картофеля снимать, и пшеница, худо-бедно, родит сам-пять, то на тех землях, вот вам крест, сам-двадцать пять, а то и сам-тридцать с каждой десятины возьмем. Да при таком урожае мы не токмо Ситку и Кадьяк пшеницей обеспечим, но и скотину в любом количестве содержать сможем. А значит, и мяса, и молока у нас будет с избытком…

– Вашими бы устами, господин Шмидт, да мед пить… А каковы жители тамошние? Как они к нам настроены?

– Доложу вам, весьма мирно. Говор у них почти тот же, что и у наших береговых индианов. Толмач наш из алеутов, что язык местный выучил, свободно с ними изъяснялся… Обычаи и образ жизни также схожие. Обретаются в основном в шалашах, из древесной коры сделанных, и землянках. Занимаются кто охотой на диких коз, кто рыбалкой. А бабы их хлебные зерна и корешки разные собирают… И что примечательно, едят их вовсе сырыми.

– А тойоном кто у них? Удалось ли вам с ним повстречаться?

– Точно так. Видел я вождя сих дикарей, коего они величают хойбу Махак. Он и другие старшины племени встретили нас со всем почтением. Через толмача пояснили, что от нашего хойбу Валенилы о русских токмо добро слышали… Я вот не первый год здесь обретаюсь, а все диву даюсь, милостивый государь Кирила Тимофеевич, как у местных известия быстро распространяются… Ведь ни почты, ни курьеров у индейцев нет, но стуит где-то на одном конце побережья чему-то случиться, на другом тотчас об этом известно становится!

– Ну, это только кажется, что у индейцев нет почты. Мне один из негоциантов, коему довелось путешествовать по ту сторону гор, рассказывал, будто существует у краснокожих целая грамота передачи сообщений дымом костра, условными знаками из камешков и палочек…

– Не знаю уж, как Валенила с местными индейцами общался, да токмо в разговоре с хойбу Махаком осведомленность последнего о наших добрых отношениях с береговыми племенами нам очень на руку пришлась. Сей вождь, узнав, что мы не гишпанцы, а россияне, нас тут же объявил во всеуслышание друзьями своего племени и разрешил на землях, ему принадлежащих, беспрепятственно охотиться и хутора свои устраивать. Мы, в свою очередь, его и прочих старшин, конечно, подарками ублажили, пообещали расторжку с ними наладить всеми товарами, что у индейцев в цене. Было бы на то разрешение от главного правления…

– Боюсь вас огорчить, но, похоже, главному правлению нынче не до нас…

– А что случилось, Кирила Тимофеевич?

– Да вроде бы ничего страшного… Только перед самым убытием моим к вам их высокоблагородие Матвей Иванович Муравьев депешу из Санкт-Петербурга получил от нового начальника канцелярии компании господина Рылеева… Вы слышали о таком? Так вот, главный правитель меня с сей депешей ознакомил. В ней сообщается, что при дворе и в министерстве иностранных дел весьма недовольны проектом экспедиции от реки Медной до Гудзонова залива, коий представил лейтенант флота Романов.

– Это тот, что приходил к Россу на «Кутузове»?

– Он самый.

– И чем же проект его оказался неугоден, ежели по тому же пути, что намечает их благородие, уже хаживал креол Андрей Климовский пять или шесть лет тому назад?

– Думаю, что тут высокая политика замешана. Ибо, по словам Рылеева, сам государь император разгневался на господ директоров компании и собственноручно начертал на проекте Романова резолюцию: «В прошении отказать». А их сиятельство граф Нессельроде, министр иностранных дел, и более того, приписал ниже: «Впредь компании вести свои дела, не выходя за рамки купеческого сословия»…

– Что же из этого следует, Кирила Тимофеевич?

– А вот что. Рылеев передал Муравьеву распоряжение главного правления: блюсти всяческую осторожность при общении с иностранцами. Ни в какие конфликты не вступать. А о новых земельных приобретениях и строительстве заселений просто-напросто забыть до особых распоряжений. С тем же наказом главный правитель и меня сюда отправил…

– Вот те на! А я как раз на ваш приезд надеялся. Думал, поможете, Кирила Тимофеевич, в одном заковыристом вопросе.

– Ежели сие в моих силах, отчего же не помочь.

– Да вопрос-то как раз с иностранцами и связан…

– Ну, выкладывайте, Карл Иванович, что у вас стряслось, – насторожился Хлебников. Шмидт придвинулся и, понизив голос, быстро заговорил в самое ухо гостю:

– Надысь заходил ко мне хойбу Валенила. Тот самый, о коем я поминал нынче. Плакался, мол, забижают гишпанцы его народец малый. Дескать, уже и здесь, к северу от залива, охоту на его людишек устраивают. Во время последней захватили якобы три семьи и в миссию Сан-Франциско свели как аманатов. И так уж хойбу просил меня, чтобы мы его собратьев оттуда высвободили, что не смог я ему отказать. Пообещал. А теперь не ведаю, как слово свое сдержать… Может быть, вы поможете? Помнится, что падре Альтамиро – настоятель тамошний – у вас в знакомцах значится, ужли из почтения к вам не освободит индианов?

– А не проще ли действовать официально, через губернатора в Монтерее? Составим к нему обращение от лица главного правителя, честь по чести, с печатью…

– Оно, конечно, правильнее было бы… Дак ведь нынче в Монтерее губернатора нет…

– Как это нет? Неужто инсургенты взяли город?

– Нет, слава Богу, не они. У них там, как ее… хюнта. Военная власть, по-нашему…

– Что же вы, Карл Иванович, об этом сразу же не докладываете? У гишпанцев новое начальство, а вы мне голову индейскими аманатами морочите!

– Не извольте сердиться, Кирила Тимофеевич. Я оттого и не поспешил с сим докладом, что перемены у калифорнийцев – одно название. Сами посмотрите. Губернатор де Сола как был наипервейшим, так и остался. Токмо его теперь иначе кличут. Претиндентом, чтоб меня угораздило! Хо-хо! – сдержанно хохотнул начальник заселения.

– Президентом, наверное?

– Во-во, им самым!

– Ну, а в президии Сан-Франциско как?

– И здесь все по-старому. Тишь, гладь да Божья благодать… Дон Аргуэлос все еще начальствует. Да и в окрестных миссиях те же самые настоятели, что и в ваш последний приезд.

– Что-то не пойму я вас, Карл Иванович: ежели у гишпанцев начальники те же остались, отчего не попробовать решить вопрос с аманатами через них?

Шмидт стащил с головы картуз и почесал лысеющий затылок:

– Люди-то те же, да настроение у них иное… Опять стали среди соседей наших ходить разговоры, мол, мы незаконно на их земле находимся и за это ничего им, гишпанцам, не платим. Конечно, прогнать нас из Росса они не решаются, но при каждом удобном случае о своих утраченных через нас выгодах намекают. Вот и к краснокожим ожесточились, мнится мне, не случайно. Я вам скажу, Кирила Тимофеевич, мне дак жаль индианов, особливо тех, что у нас в Новом Альбионе изловили. Обращаются с ними гишпанцы, равно со скотом, а то и хуже… Замордуют ни за что ни про что!

– Да-а-с… – протянул Хлебников. – Кому же не жалко? И я не узувер какой-то… Токмо дело, о коем вы рассказали, весьма щекотливое…

– Вот и я говорю, – подхватил Шмидт, уловив в голосе начальника сострадательные нотки, – заковыристое дело… Тут вздохни да охни, все по одном сохни, а раздумаешься, так всех жаль!

Но Хлебников, вопреки ожиданиям Шмидта, сделал иной вывод:

– Мы с вами, Карл Иванович, люди, компанией уполномоченные. За все, что здесь происходит, отвечать обязаны. Посему жалости предаваться права не имеем, ибо может от нее вред куда больший случиться…

Шмидт только тяжело вздохнул и руками развел: мол, вы старший, вам виднее.

Остальную часть пути ехали молча. Благодушное настроение, с которым Хлебников уселся на телегу, давно улетучилось. На душе после отказа помочь индейцам скребли кошки. Поступить же иначе значило нарушить указания главного правления – не вступать в конфликт с чужеземцами ни под каким предлогом. Однажды Кирилл Тимофеевич уже дал себе слово – не проявлять инициативу, ибо она наказуема. И вот опять оказался в ситуации, когда совесть твердит: сделай так, – а разум приказывает: следуй правилам…

Шмидт, в свою очередь, думал, как ему объяснить Валениле, что у белых людей свои законы, и не всегда они могут быть справедливыми. Он не сердился на Хлебникова. Понимал, что тот прав: негоже из-за кучки краснокожих, пусть даже и дружественных русским, ссориться с гишпанцами… И был страшно удивлен, когда приезжий начальник, увидев замаячившие на косогоре бревенчатые укрепления Росс, вдруг снова заговорил об индейцах:

– Один мудрец, к слову, испанец, – издалека начал Кирилл Тимофеевич, – считал, что правило разумных – идти против правил, ежели иначе невозможно завершить начатое… И знаете, дражайший Карл Иванович, а ведь он прав. Равно как и вы сами. То, в чем бессильна официальная дипломатия, зачастую решают человеческие отношения…

– То есть, если я вас правильно понял, милостивый государь, вы поедете к падре Альтамиро?

– Поеду, мой друг, хотя признаюсь вам откровенно, вовсе не уверен, что визит сей будет успешным…

Почему так страшит человека смерть? Отчего она вызывает ужас в сердце всякого живущего, как бы мужественно он ни ожидал ее прихода, сколько бы ни готовился к нему, какой бы верой в бессмертие души ни утешал себя? Тайна, которой окутана смерть, повергает человека в страх, сопровождающий его всю сознательную жизнь.

Но не только смерть физическая подстерегает нас в этом мире. Гибель нравственная, моральная – эта своего рода смерть в глазах окружающих, утрата доброго имени – порой оказывается для человека не менее ужасной, чем костлявая с косой. Особенно когда он на самом деле не совершил ничего предосудительного…

В случае гибели нравственной людей пугают заведомо ожидаемые последствия. Законы человеческого общества не оставляют тем, кто оступился или подозревается в достойном осуждения проступке, альтернативы. История человечества веками вырабатывала алгоритм наказания: обвинение, суд, приговор. Справедливый или не справедливый. В любом случае преступивший законы общества, в котором он живет, или не преступавший их, но признанный таковым, испытывает всю силу человеческой мстительности и презрения. Мало кому удается пройти через подобное испытание, сохранив в своем сердце любовь к ближнему…

А как быть, если ты оклеветан подлецом и не можешь доказать свою правоту?

Недоверие и косые взгляды бывших сослуживцев. Ранящее в самое сердце сочувствие друзей, усомнившихся в тебе. И пуще всего ощущение бессилия, невозможности что-то изменить… Такое не всякая душа выдержит! Тут должно быть в человеке нечто, не позволяющее ему опустить руки или наложить их на себя и, более того, помогающее добиваться справедливости даже в самом безнадежном, казалось бы, положении.

Это нечто – внутренняя уверенность в торжестве над всем суетным Промысла Божия – и помогло Кириллу Хлебникову, когда он был взят под стражу якобы по навету своего ближайшего друга Абросима Плотникова, за несколько лет до того пропавшего в камчатских урманах вместе с обозом ценной рухляди и важными отчетными бумагами. В те черные дни Хлебников сам чуть было не уверовал в предательство друга. Спас его от этого греха случайно попавший в руки нательный крест Абросима, рассеявший сомнения в том, что Плотникова нет в живых…

Полтора года тянулось разбирательство дела опального камчатского комиссионера в иркутской конторе Российско-Американской компании. Благодаря заступничеству и отличным рекомендациям губернатора Кошелева, Хлебникова, подозреваемого в растратах, содержали все же не в остроге, а под домашним арестом, не преминув взять обязательство, что он не ударится в бега. Кирилл таковое, конечно же, написал. Да и куда ему было бежать? В Китай к иноземцам, от коих никогда не вернешься на родину? В леса к разбойникам? Нет, такой ценой свобода ему была не нужна. Он хотел добиться правды.

Иркутские ревизоры строго проверили все накладные и отправленные Хлебниковым с Камчатки отчеты. Подтвердили недостачу в несколько тысяч золотых рублей – сумма немалая! Но проверяющие не смогли обнаружить ничего, что говорило бы о нечестности самого комиссионера. Не было найдено никакой его связи и с пропажей компанейского обоза… Словом, разбирательство зашло в тупик. И тогда решили отослать Хлебникова в столицу, в главное правление компании, – пусть, дескать, там и определяют его судьбу.

В Санкт-Петербурге, куда Кирилл Тимофеевич был отправлен в сопровождении жандарма, он неожиданно нашел серьезную поддержку. В первую очередь – в лице старых знакомых: соратника камергера Резанова – Федора Ивановича Шемелина и генерал-интенданта флота Василия Михайловича Головнина, с коим Хлебников когда-то путешествовал по Камчатке, а впоследствии состоял в переписке.

Шемелин в те дни написал Хлебникову письмо, в котором прямо выразил свои чувства: «Верю Вам… Решение счетов Ваших нам тягостно… Это, любезный мой друг, не что другое, как следствие слишком снисходительной души Вашей к нуждам ближнего».

Вдруг присоединил свой голос в защиту Кирилла Тимофеевича и назначенный вместо умершего главного бухгалтера Костогорова Платон Васильевич Боковиков, который в бумагах, обвиняющих камчатского комиссионера, обнаружил в свою очередь много подчисток и исправлений. Ходатайство Шемелина и Боковикова перед главным правлением назначить новую, более тщательную проверку, а также личные просьбы Головнина и члена попечительского совета адмирала Мордвинова учесть безупречную службу и заслуги Хлебникова перед Российско-Американской компанией побудили совет директоров в конце концов дело против него прекратить, однако с непременным условием: отслужить компании всю недостачу, случившуюся по его недогляду.

Ожидая вакансию, Кирилл прожил в столице более года. Получая скудное пособие на пропитание, он ютился в тесной каморке на задворках дома у Синего моста и утешал себя тем, что так вот, нежданно-негаданно, представилась возможность познакомиться с градом на Неве, сойтись поближе со многими знаменитыми людьми своего Отечества. Все свои впечатления от увиденного и услышанного здесь Хлебников, по сложившейся за много лет привычке, заносил в дневник, с которым, так же как с «Карманным оракулом», никогда не расставался. Если полистать страницы дневника, чего только там не найдешь! Вот запись, как он «имел случай быть в придворном маскераде первого генваря 1815 года, когда впущенных поблистать людей было более двадцати тысяч», а вот – как видел вблизи всю императорскую фамилию, как «побывал в великолепных храмах Петербурга и поклонялся праху Отца Отечества и героев-полководцев Суворова и Кутузова». Есть здесь и описание посещения театра и слова, услышанные Кириллом Тимофеевичем из уст блиставшего тогда на сцене трагика Яковлева:

Однажды Хлебников очутился в собрании императорской публичной библиотеки, где старец Крылов, будучи в зените своей славы, декламировал свою басню – «Мартышка, в зеркале увидя образ свой…», в другой раз стоял в толпе во время пышной церемонии встречи персидского посла, когда, говоря словами того же Ивана Андреевича, «…по улицам слона водили…» Можно сказать, повидал Кирилл Тимофеевич в столице столько, что иной и за целую жизнь не увидит.

Наконец в сентябре 1816 года директора компании окончательно сменили гнев на милость и Хлебников был назначен суперкарго на купленный в Англии корабль «Ганнибал», который под новым именем «Кутузов» отправлялся вокруг света в Русскую Америку. Командир шлюпа капитан-лейтенант Леонтий Андрианович Гагемейстер встретил Хлебникова весьма сдержанно, хоть прежде и был с ним знаком по Камчатке, да и от своего товарища Головнина получил о суперкарго только положительные отзывы. Долго приглядывался к комиссионеру, испытывал его в разных ситуациях. Когда же убедился в безукоризненной честности своего помощника, стал доверять во всем, просить совета в делах, касающихся торговли, подолгу беседовать на отвлеченные темы. Во время одной такой доверительной беседы капитан и познакомил Хлебникова с секретной инструкцией, несколько строк из которой касались самого Кирилла. Они врезались Хлебникову в память.

«Корабля “Кутузов” комиссионер Кирилл Тимофеевич Хлебников, – писали директора компании, – получивший груз онаго в свой прием, по оставлении из него несколько статей в Россе, остальное обязан сдать в Новоархангельске. Обязательство его при сем в копии прилагается. По содержании которого ежели приятны будут о нем отзывы Леонтия Андриановича, которому он во всем вверен, и обстоятельства будут требовать, можете его оставить у себя на службе и дать ему должность, соответствующую его знанию. Он человек доброй, умной, может хорошо писать, не учася, но лучше, нежели тысячи в его состоянии могут то делать. Он был с издавна на Камчатке и после комиссионером компании и вел дела хорошо до некоторого времени. Может быть, он наградит талантами своими и усердием то время, которое было для него потеряно. Впрочем, как вы решите о нем, так и да будет!»

Решение о судьбе Хлебникова предстояло принять главному правителю колоний, которому и должен был передать депешу Гагемейстер. Но у Леонтия Андриановича, в свою очередь, была еще одна инструкция, предписывающая сместить Александра Андреевича Баранова и самому занять его пост. Капитан-лейтенант, таким образом, сам рекомендовал, сам и назначил Кирилла Тимофеевича правителем Новоархангельской конторы Российско-Американской компании. Должность эта, равная первому помощнику главного правителя, оказалась непростой. По сути, все хозяйственные вопросы колоний, после смещения Баранова, сразу легли на плечи Хлебникова. Ему одному и довелось принимать все дела и капиталы североамериканского отдела компании из рук престарелого главного правителя.

Кирилл Тимофеевич и теперь под присягой готов подтвердить то, что при обороте компанейских денег в семь миллионов рублей золотом на себя лично не истратил Александр Андреевич и медной полушки! Нищим приехал он когда-то на Кадьяк по зову Шелихова, нищим же спустя три десятка лет и отправился с Ситки умирать на родину. И хотя до скончания дней своих должен быть признателен Хлебников Гагемейстеру за доверие и свое назначение на столь высокую должность, все же в душе не может он простить того, как капитан-лейтенант обошелся с первым правителем. Словно татя последнего, держал его под замком, не дал проститься с семьей, оставленной в Павловской крепости, отослал на родину без должного почета…

Представить страшно, каково было человеку заслуженному, в преклонных летах пребывающему, вот так уезжать из колоний, которые самим своим существованием его стараниям обязаны. Уезжать, томясь неизвестностью: ждет ли кто на отеческой земле, доберется ли он до нее, а если и доберется, что найдет среди соотчичей: благодарность за труды свои или кривотолки о всех мыслимых и немыслимых злоупотреблениях, якобы совершенных им в бытность главным правителем колоний?..

В судьбе Баранова, словно в зеркале, видятся Хлебникову его собственные злоключения. Опыт Александра Андреевича учит: не жди благодарности от сильных мира сего, впрочем, и от остальных людей тоже… Поступай по совести, тогда и неблагодарность человеческая будет не так страшна.

Снова и снова мысленно обращается Кирилл Тимофеевич к своим, теперь уже далеким, встречам с мудрым старцем. Вспоминает наставления, которые давал Баранов, навсегда покидая Ситку. В трудные минуты Хлебников ловил себя на том, что представляет: как бы повел себя покойный Александр Андреевич, случись чудо и очутись он сейчас на Кирилла Тимофеевича месте. Это и не мудрено. У Баранова было чему поучиться. Практик-самоучка, все на своем веку испытавший, все умеющий делать своими руками, строитель и воин, купец и дипломат – Александр Андреевич умел внушать уважение окружающим, будь то петербургские сановники, индейские тойоны или сам король Сандвичевых островов Тамеамеа. В своих колониях главный правитель был непререкаемым авторитетом: здесь он судил и миловал, открывал школы и больницы, строил крепости и объявлял войну… Властвовал, ни на кого не оглядываясь, и пост свой покинул без жалоб. А ведь мог запросто возмутиться поведением Гагемейстера, опечатавшего даже его личный сундучок. Только бы свистнул, и его сторонники в мгновение ока подняли бы бунт и вернули власть низложенному правителю. Ан нет, Баранов смирился с судьбой, как и положено истинному христианину. Хотя, конечно, жил доселе батюшка Александр Андреевич по другим законам – жестоким законам первопроходцев. Как первопроходец, и принял свою смерть – на борту корабля среди океанских просторов.

Вот и сегодня не случайно вспомнился Баранов Хлебникову, расположившемуся в одной из комнат двухэтажного дома начальника заселения Росс. Размышляя о просьбе Шмидта вступиться за союзных россиянам индейцев, Кирилл Тимофеевич опять соотнесся мыслью с бывшим главным правителем: что сделал бы тот? Должно быть, попытался бы предугадать все последствия, подготовился бы ко всему, даже к вооруженному столкновению с соседями…

Конечно, Хлебников понимает, сегодня перевес сил не в пользу испанцев. Единственная в Новом Альбионе русская крепость куда лучше укреплена, нежели столица Калифорнии – Монтерей. Четырехугольный бревенчатый палисад Росса с двумя сторожевыми башнями оснащен тринадцатью пушками, и гарнизон в нем – двадцать шесть русских да более сотни алеутов… Такого не сыщешь ни в одной из испанских миссий. К тому же всегда под рукой военный бриг «Булдаков» и где-то неподалеку фрегат «Крейсер», недавно заходивший в русское заселение. С их огневой поддержкой сам черт не страшен! Но дело не только в военной силе. Она решает многое, но не все. И это тоже наука Баранова, толкующая о том, что здесь, на американском побережье, представители компании защищают не одни токмо интересы своих акционеров, но и всего государства Российского. Эти государственные интересы обязывают не уронить достоинство Отечества в глазах его союзников и врагов.

Кирилл Тимофеевич, конечно, сознает, что неразумно ссориться с ближайшими соседями теперь, когда в Санкт-Петербурге недоброжелатели только и ждут повода, чтобы представить императору колониальную деятельность компании в черном свете. Но Хлебникову ясно и другое: нельзя не помочь тем, кто верит русским, кто надеется на них. Пусть это будут простые дикари, желающие вернуть из неволи своих близких… Они не знают ничего о дипломатии тех, кого называют бледнолицыми. Но самим-то русским свои союзнические обязательства необходимо выполнять! Именно так поступал всегда Баранов.

– Benedicticamus Domino, – громовым голосом, словно отдавал команду эскадрону рейтар, проговорил падре Альтамиро и, только закончив молитву: «…ex hos nunc et usque in seculum…», скромно опустил глаза, вспомнив, очевидно, что смирение украшает истинного католика. Однако характер не выказать трудно. В конце священнодейства падре так громыхнул пальцами по клавишам старого клавикорда, подаренного миссии еще доном Николасом, что инструмент задребезжал, наполняя каменный сарай, где размещался храм, какофонией звуков. Но паствой у падре были в основном крещеные краснокожие. Не ведая лучших примеров, они восприняли все происходящее как должное. Те из них, кто вырос в миссии, осенили себя крестом, а новообращенные кто испуганно, кто с плохо скрываемой ненавистью взирали на происходящее.

Между тем падре Альтамиро, вот уже несколько лет одновременно исполняющий роли и органиста, и проповедника, и певчего, остался доволен произведенным эффектом. Кивком отпустив прихожан, он еще раз перекрестился на большое распятие и подошел к стоящему неподалеку слепому собрату – падре Томасу. Отослав мальчика-поводыря, сам взял убогого под руку и повел к выходу из храма, поглядывая, чтобы падре Томас не запутался в полах порыжевшей от солнца сутаны.

Святые отцы вышли во двор миссии.

Обитель носила имя святого Франциска Ассизского – основателя братства миноритов, или францисканцев, – известного в миру как итальянский негоциант Джованни Бернардонне, и была одной из двух десятков себе подобных миссий, построенных испанцами в Верхней Калифорнии для обращения язычников в католичество. А коль скоро такие деяния редко обходились без кровопролития, то миссии и монастыри францисканцев и их предшественников иезуитов, находившиеся на значительном расстоянии друг от друга, строились как настоящие военные укрепления и снаружи мало чем отличались от президий. Тот же закрытый каменный четырехугольник с несколькими воротами, запирающимися с наступлением темноты. Внутри миссии жили только святые отцы да несколько солдат охраны, а индейцы, во избежание возможного бунта, размещались в шалашах и каменных строениях без крыш за пределами монастыря. Храм, в котором новообращенные обязаны были молиться не менее двух часов в обычный день и пяти – в праздничный, был главным строением обители. Неподалеку находились пороховой склад и трапезная.

В нее-то и направлялись сейчас святые отцы. Там их ожидали гости – русские из форта Росс. Об их приезде доложил перед началом вечерней службы падре Альтамиро начальник караула сержант Мигель Кастеларо – добродушный толстяк, вечно пребывающий навеселе. Новость эта не обрадовала падре, но он не стал сосредоточиваться на ней: служение Господу не терпит суеты.

Однако теперь, шагая с невозмутимым лицом по каменным плитам внутреннего двора, падре Альтамиро размышлял: что привело русских к нему? Связан ли их визит с бегством моряков с российского корабля или причина появления гостей – недавняя ловля дикарей на их территории? Надо признаться, и к тому, и к другому событию святой отец имел непосредственное отношение. Здесь жить иначе просто нельзя. Не зря, нося на груди серебряное святое распятие, падре Альтамиро никогда не расстается с кинжалом, спрятанным за буйволиной кожей, которой обертывают икры выше башмаков, и на каждую службу надевает под рясу тонкую железную кольчугу. Да и не всегда поприще миссионера в отдаленном уголке земли было единственным занятием того, кто ныне носит имя падре Альтамиро. Знавал он и иные времена. Случается и нередко, что люди становятся кем-то не по призванию, а по стечению обстоятельств. В ряде случаев эти обстоятельства оказываются столь сильны, что, подчинившись им однажды, человек уже никогда не возвращается к прежнему образу жизни. Хотя, возможно, и сохраняет внешние черты себя прежнего: голос, манеру держаться…

Таким был и настоятель миссии Сан-Франциско. Когда-то он звался дон Хосе де Альтамиро и принадлежал к знатному роду, представители которого блистали при испанском дворе еще во времена Карла I. Достойный сын своих родителей, дон Хосе получил отличное домашнее образование и, следуя семейной традиции, поступил на службу в королевскую гвардию, где сделал стремительную карьеру. Статный молодой красавец и начальник личной стражи принца, он сосватал одну из красивейших и богатых невест Мадрида и уже готовился к свадьбе, когда узнал, что его избранница неверна ему. Дон Хосе был готов скрестить шпагу с ее обольстителем, но им оказался тот, охрана кого была долгом Альтамиро. Не смея нарушить присягу и поднять оружие против брата короля, он подал в отставку и разорвал помолвку, вызвав тем самым шумный скандал при дворе. Отец бывшей невесты затаил против него злобу. Нанятые им убийцы подстерегли Альтамиро в узком переулке старого города. В короткой схватке дон Хосе был тяжело ранен. Истекая кровью, он добрался до ворот близлежащего монастыря. Братья-францисканцы выходили раненого. Во время пребывания у францисканцев в душе у Альтамиро и произошли те перемены, после которых возврат к мирской жизни стал невозможен. Однажды ночью ему привиделся Спаситель, указывающий дорогу к храму. Дон Хосе принял постриг и под именем падре Альтамиро уехал в далекие американские колонии, чтобы жить там единственно ad majorem gloriam Dei.

В те годы, пока Калифорния находилась на содержании королевской казны, дела в миссии, в которую молодой священник был назначен настоятелем, шли неплохо. Представители clero в это время пользовались в колониях особыми правами и считались там едва ли не главными лицами. Сам вице-рой по всякому поводу советовался с главой католических миссий – епископом провинции Сонора, а коменданты президий не предпринимали ничего серьезного без благословения местных падре. Кроме того, францисканцы, как и в пору святой инквизиции, считались здесь верховными судьями в разрешении всех спорных вопросов. Потому и местные гидальго, и владельцы гасиенд не скупились на пожертвования святой церкви…

Отпад колоний от метрополии и прекращение субсидий не только ухудшили материальное положение всех слоев населения, но и поставили их в новые отношения между собой. Если прежде калифорнийские испанцы, обеспеченные неплохим жалованьем, жили в довольстве и праздности, то теперь большинство из тех, кто был лишен иных источников существования, кроме королевской службы, принуждены были таковые искать. Причем там, где раньше и не помышляли…

Дошло до того, что губернатор, а вслед за ним и коменданты президий потребовали у миссионеров для своих солдат выплату жалованья и деньгами, и натуральными продуктами. Монахи и сами находились в непростом положении. После разрыва отношений с Испанией прекратились поставки в колонии не только оружия и боеприпасов, но и всей церковной утвари. Требовались средства и для покрытия своих собственных нужд, а когда к этому добавились поборы со стороны военных, без защиты которых в пору гражданской войны не выжить, многие из собратьев падре Альтамиро опустили руки. Но не таков был настоятель миссии Сан-Франциско. Он умело организовал работу индейцев-пеонов на своих плантациях и, несмотря на примитивные орудия труда, даже в самые засушливые годы добивался неплохих урожаев. Достигал этого падре самым верным способом. Прежде всего он сократил религиозные упражнения индейцев, заставляя их больше работать на полях. А когда эпидемии или голод сокращали число полевых рабочих, пополнял ряды пеонов индейцами, захваченными во время облав. Облавы проводились с завидной регулярностью, и убыль краснокожих была незаметной. Кроме того, предприимчивый падре тайно направил своих доверенных людей в горы для поиска pepitas – золотых и серебряных самородков. Гамбусино сумели найти несколько богатых россыпей, и дела в миссии наладились. Падре Альтамиро не только вовремя платил налоги пришедшей к власти хунте, обеспечивал хорошее содержание солдат, живущих под крышей монастыря, но и отложил изрядную сумму на черный день. Наличие «свободных» средств позволило настоятелю миссии Сан-Франциско Солано стать заметной фигурой в жизни калифорнийского общества и даже предпринимать рискованные шаги во внешней политике. Скажем, организовать побег моряков-музыкантов с русского фрегата или охоту на землях вольных племен к северу от залива… И то и другое предприятия были вызваны интересами экономическими. Музыкантов падре намеревался, когда суматоха уляжется, использовать как певчих в своем храме или же передать для подобных нужд другим настоятелям. Не безвозмездно, разумеется… С индейцами дело объяснялось и того проще: надсмотрщики уже несколько недель жаловались, что пеоны мрут от лихорадки, невесть откуда занесенной в миссию… Кто-то ведь должен был работать на полях!

Будучи опытным политиком, падре Альтамиро понимал, что все это может повлечь обострение отношений с русскими. Но надеялся, что на него подозрение все-таки не падет. Не зря же он всегда был столь вежлив и предупредителен с соседями. Никогда не считал зазорным первым нанести визит на русский корабль, пришедший к калифорнийским берегам, неоднократно бывал и в русском форте, расположенном всего в восьмидесяти милях от миссии. С удовольствием покупал у русских все, чего испанские колонии лишились, провозгласив свою независимость: ром, порох, ткани, стекло. Много раз принимал русских и у себя, проявляя неизменное радушие. Не скупился на слова восхищения русским народом, одолевшим Буонапарте. Вел беседы на философские темы, блистая знанием европейских языков. В результате такой тактики снискал он себе славу «друга России».

…Однако когда падре Альтамиро вместе со своим слепым спутником переступил порог трапезной и русский гость поднялся навстречу, настоятель, несмотря на дипломатические способности, не смог скрыть удивления:

– О, сеньор Хлебников! Я не ожидал так скоро увидеть вас здесь снова… – на довольно приличном русском обратился он к гостю. Настоятель не лукавил: сержант Кастеларо действительно не сказал ему, кто из соседей приехал в миссию. – Рад приветствовать вас, мой дорогой амиго! Вы приехали весьма кстати, сегодня утром я приказал забить молодого бычка… – тут настоятель растянул губы в самой лучезарной улыбке, пытаясь скрыть тревогу. Очевидно, последние события произвели у русских немалый переполох, если в миссию пожаловал давний приятель падре и ситкинский начальник Кирилл Хлебников.

Настоятель, положа руку на сердце, относился к этому русскому с уважением. Уже немолодой российский купец, как он сам любил называть себя, на самом деле был симпатичен Альтамиро: в такой глуши не часто встретишь умного собеседника, тем паче чужеземца… Вот и сейчас настоятель поймал себя на мысли, что, вопреки опасениям, искренне рад приезду неожиданного гостя.

– ¡Buenas noches, padre! – в свою очередь по-испански ответно приветствовал хозяина приезжий. – Encantado de verles a todos juntos, – добавил он, пожимая руки обоим священникам.

– Bienvenido! – с сильным акцентом буркнул в ответ падре Томас и устало опустился на скамью, услужливо пододвинутую ему начальником караула. Падре Томас не так давно появился в миссии и, похоже, не одобрял заигрывания собрата с еретиками.

Сглаживая промелькнувшее в словах падре Томаса недружелюбие, настоятель обратился к гостю с традиционным вопросом:

– Вы окажете нам честь, разделив нашу трапезу?

– Se lo agradezco, padre…

– Превосходно… – еще раз блеснул святой отец своей белозубой улыбкой и дал указание сержанту, чтобы подавали к столу.

Пока два мальчика-индейца расставляли на дубовой столешнице закуски и приборы, гость и хозяин вели вежливый разговор о пустяках. Наконец приготовления были закончены, и после короткой молитвы трапеза началась. До начала католического великого поста оставалось еще несколько дней, поэтому на столе царило изобилие. Помимо огромного серебряного блюда с кусками вареной телятины здесь было много зелени и овощей, жареная рыба, запеченная фасоль, разнообразные фрукты и горячий шоколад. Кислое вино из собственных виноградников и выставленная на стол в честь гостя бутылка гавайского рома завершали эту картину, способную порадовать глаз любого гурмана.

– Что же все-таки привело вас к нам, любезный друг? – посреди трапезы поинтересовался настоятель у гостя.

– Зов души, святой отец… Одно лишь желание пообщаться с вашим преподобием… – Русский выдержал долгий инквизиторский взгляд падре и добавил, поднимая бокал: – ¡salud!

– Благодарю за добрые слова! Да пребудет с вами Божья благодать! – в свою очередь провозгласил падре Альтамиро. – Я предлагаю выпить за наших добрых соседей!

Выпили и закусили. Затем настоятель наклонился к Хлебникову, сидевшему слева от него, и сказал с кроткой улыбкой:

– Должен вам признаться, я тоже скучаю по нашим беседам и был бы совсем не против продолжить одну из них, скажем, за партией в шахматы… – падре специально выделил последнее слово, точно напоминая собеседнику, что именно он обучил его этой игре.

– Составлю вам компанию с удовольствием. Там и потолкуем о нашем житье-бытье. Как говорится, с глазу на глаз.

– Из ваших слов можно понять, сеньор Хлебников, что у вас все же есть ко мне какой-то разговор.

– Я предлагаю поговорить об охоте…

– Хм… Это увлекательная тема, особенно после сытной трапезы…

Ни он, ни русский до конца застолья больше не проронили ни слова. Говорил в основном сержант Кастеларо, у которого в запасе всегда было несколько историй и анекдотов, какие сочли бы неприличными в светском обществе и тем более в стенах какого-нибудь европейского монастыря. Но здесь нравы были попроще, и говорливого сержанта никто не перебивал. Впрочем, никто его и не слушал, так что и смеялся своим шуткам он тоже в гордом одиночестве, нимало этим не смущаясь.

Когда трапеза закончилась и сержант вместе с падре Томасом, откланявшись, удалились, падре Альтамиро пригласил Хлебникова к себе.

Помещение, в котором жил настоятель, напоминало монашескую келью только снаружи. Внутри оно больше походило на жилище аристократа: резная дубовая мебель, мягкое канапе, шахматный столик с инкрустацией… Все говорило об утонченном вкусе хозяина и о том, что мирские привычки не совсем оставили его. О том же свидетельствовала огромная кровать с балдахином, опоры которого были украшены резвящимися амурами и нимфами. И только Библия на бюро да горящая перед распятием лампада напоминали о священном сане того, кто здесь жил.

Первую партию, протекавшую в обоюдном молчании, падре Альтамиро нарочно проиграл гостю: ничто так не расслабляет визави, как легкая победа. Расставив на доске вырезанные из слоновой кости фигуры для новой игры, настоятель первым вернулся к начатому в трапезной разговору:

– Ну, сеньор Кирилл, о какой же охоте вы хотели поговорить со мной? На морских котов или на медведя? Что до первых, так вы в свой прошлый приезд, кажется, сумели убедить сеньора де Солу в праве ваших зверобоев промышлять в заливе Сан-Франциско…

– Да, такое соглашение было подписано. И оно, я это подчеркиваю, взаимовыгодно. Вы же знаете, за право отстрела каланов мы заплатили вашему губернатору золотом…

– Тогда, может быть, мы будем говорить об охоте на тех диковинных зверей, из клыков которых сделаны эти фигуры? – передвигая вперед пешку, с невинным видом спросил настоятель. – Мне рассказывали, что это забавное зрелище…

– Увы, ваше преподобие, то, о чем пойдет речь, не имеет, на мой взгляд, выгод ни для одной из сторон…

– Будьте любезны объяснить…

– Ах, падре, падре! Вы же все прекрасно понимаете… – рука Хлебникова со слоном зависла в воздухе. – Меня беспокоит охота не на слонов, а на людей…

– На язычников?.. Дорогой друг, неужели вы верите слухам, что мы ловим краснокожих?

– Вот именно… И оба мы знаем, что слухи сии – вовсе не слухи! Разве я не прав, падре?

– Ну, право же, сеньор Хлебников, что вы принимаете все это так близко к сердцу? Дикари есть дикари. Сугубо для их же блага мы вытягиваем краснокожих из звериных нор, приводим их в лоно святой церкви… Кстати, вам скоро будет шах, мой дорогой друг…

– Благодарю вас за подсказку, падре, но я вижу… И все же вы уклонились от прямого ответа, святой отец: это ваши люди охотились на индейцев возле Росса?

– А что из того, если это так? – улыбка тут же сошла с лица Альтамиро. Сейчас перед Хлебниковым сидел конкистадор, готовый взяться за оружие. Но это продолжалось всего мгновение. Дипломат в падре одержал верх над солдатом. – Я пошутил, мой друг… Это все слова. А слово к делу не пришьешь. Ведь так говорят у вас, русских?.. А вот тут мы съедим у вас вашего слона… – черный конь, вынырнув из-за строя своих пешек, сделал выпад в сторону шахматного войска Хлебникова, и поверженный белый слон перекочевал на столик рядом с падре. А тот уже совсем миролюбиво закончил свою тираду: – Что же относительно краснокожих, так поверьте, сие – одно недоразумение…

– И все же не могу не заметить, что подобные недоразумения могут серьезно осложнить наши отношения и помешать той дружбе, коей, я надеюсь, мы оба дорожим… – осторожно заметил гость, совершая рокировку. – А между тем у меня к вам деловое предложение…

– Какое, мой друг?

– Вы как-то обмолвились, святой отец, о новых колоколах для миссии…

– Да, наши колокола давно нуждаются в замене… Так что вы предлагаете?

– Для начала угроза вашей королеве, падре… Я купец, ваше преподобие, и привык поступать так, чтобы узы дружбы не мешали, а, напротив, способствовали осуществлению коммерческих интересов… Исходя из этого, предлагаю сделку. Выгодную сделку, падре.

– Я готов вас выслушать, мой друг, – лицо падре снова приобрело непроницаемое выражение.

– Мы готовы отлить вам два колокола и доставить их в миссию бесплатно, только при одном условии… Если вы поможете вернуть нам индейцев, что были захвачены на днях. Я думаю, они стоят гораздо меньше, чем два первоклассных медных колокола?

– Вы, русские, не перестаете удивлять меня! – усмехнулся настоятель. – Печетесь о каких-то варварах больше, нежели о себе самих… Удивительный народ!

– Значит, по рукам?

– Ну-ну, не будем торопиться, мой друг… Партия еще не доиграна, – падре окинул взглядом фигуры и задумался. Сделать ход он так и не успел – в дверь громко постучали.

– ¿Qué quieres, hombre? – спросил Альтамиро.

Из-за двери раздался голос сержанта Кастеларо:

– Сеньор настоятель, у нас новые гости! Просят вашего разрешения зайти в миссию…

– Кто они?

– Не знаю, сеньор настоятель, но один из них назвался капитаном доном Аргуэлло…

– Так отпирай ворота! Я сейчас выйду…

Выйдя во двор миссии, Альтамиро и Хлебников оказались перед большим отрядом вооруженных людей, лица которых в темноте были неразличимы. Когда караульные принесли факелы и осветили предводителей отряда, то настоятель и его гость увидели упомянутого сержантом капитана Луиса Аргуэлло, а рядом с ним тех, с кем никак не ожидали встретиться здесь в такой час – своих общих знакомых, офицеров с фрегата «Крейсер»: лейтенанта Завалишина и мичмана Нахимова.

Тихо потрескивает масло в лампадке. Чадит фитилек. Огонь отбрасывает на потолок кельи причудливые тени. Но тот, кто стоит на коленях и истово молится Богу, не видит этого.

Черная повязка на лице монаха от поклонов съехала в сторону, обнажив шрамы на месте глазниц. Седые космы разметались, создавая вокруг головы белый нимб. И только рыжеватые волосы на тыльной стороне ладоней свидетельствуют, что некогда шевелюра старца имела огненный цвет.

– Господи, я – великий грешник… – бормочет молящийся. – Много зла сделал в жизни… Прости меня, прими мое покаяние… Истинно говорю Тебе: рад бы помереть, но душу до срока не выплюнешь…

Да, не зря говорят, что глаза – зеркало души. Заглянешь в них: все, что таит в себе их обладатель, откроется. Те, кто когда-то смотрел в глаза этого человека, не находили в них ничего, кроме холода и презрения к миру. Может быть, за это индейцы и прозвали его Рыбьим Глазом… Теперь у Рыбьего глаза нет ни глаз, ни прежнего имени – Генри Барбер, наводившего когда-то ужас на все американское побережье Великого океана. Знаменитый пират, капитан шхуны «Юникорн», нынче просто слепой и немощный старик. Монах-францисканец под именем падре Томас, пытающийся объясниться со Всевышним, в само существование которого он столько лет не хотел верить. Да и как можно было веровать в святость, если в жизни тебя окружали одни алчность да пороки, если самые отъявленные подонки ходили у тебя в друзьях, если ты и сам был таким же, как они, – с руками по локоть в крови… Господь и тогда давал тебе шанс стать другим, проявить милосердие к пленникам, полюбить кого-нибудь по-настоящему… Но нет, ты не слышал голоса Провидения и не щадил никого: ни крохотных младенцев, которых потехи ради скармливал акулам, ни холеных красавиц, которых отдавал на растерзание команде, а после вспарывал им животы… Можно ли после этого ждать прощения на Страшном суде? Ждет ли его старый слепец, проводящий ночи напролет в молитвах Господу? Оказывается, ждет. Потому что человеку, каким бы он ни был, нельзя без надежды…

Хотя скажи об этом кто-то сэру Генри еще лет пять-шесть назад, качался бы смельчак на рее, ибо, как рассуждал в ту пору Барбер, только виселица и могла приблизить его парней к Богу. Но не петля, а перенесенные страдания и собственная беспомощность перед миром, который совсем недавно лежал у ног и вдруг сделался беспросветным, заставили старого морского волка уверовать в силу Божию и искать спасения в ней одной.

В перерывах между молитвами, мысленно возвращаясь в прошлое, пытается падре Томас понять того, кого когда-то приютил на шхуне и кто потом поднял руку на благодетеля. Ищет слепой монах в себе ответ: когда произошла со Смитом страшная перемена и где сам Барбер допустил просчет?

Неужели это случилось тогда, когда судовой лекарь, одноглазый Жак, вытащил Смита с того света после поединка с русским мальчишкой? На толмача тогда страшно было смотреть. От его былой силы не осталось и следа. Он сжался, почернел. Правая рука усохла, да так, что вытатуированная на ней длань дьявола скукожилась и стала походить на конечность тропического насекомого. Но главное, вслед за внешностью изменился и характер матроса. Сам сатана вселился в него. Смит, и прежде не боявшийся никого, кроме своего капитана, стал еще злее, отчаянней. Но вместе с тем изощреннее и ловчее. Перемены в Смите поначалу даже понравились сэру Генри. Тут он и совершил ошибку – назначил Смита первым помощником, посчитав, что инвалид будет ему предан до гроба и при своей телесной немощи никогда не рискнет подбить команду на бунт. А вот острый ум и преданность – качества для помощника самые подходящие.

И верно, Смит более десяти лет оправдывал надежды сэра Генри. За это время он превосходно усвоил и науку управления шхуной, и тактику абордажа, и многое другое, без чего настоящему приватеру не обойтись. Одно только стало настораживать Барбера: свой длинный, как бушприт, нос Смит все чаще стал совать не в свои дела… То вдруг заступится за провинившегося матроса, то ни с того ни с сего отдаст команде свою часть добычи, то позволит себе на глазах у всех заспорить с капитаном… И вот что еще – в разговоре он перестал отводить взгляд. Значит, перестал бояться, утратил страх перед покровителем… «Неужели почувствовал, что я старею, что у меня уже нет былой власти над людьми?» – такие мысли не давали сэру Генри покоя. Но он утешал себя, что в любой момент скрутит сухорукого помощника в бараний рог, что ветер удачи по-прежнему дует в его, Барбера, паруса… Однако штурвал «Юникорна» незаметно ускользал из его рук.

Развязка наступила на стоянке, когда к «Юникорну» подошел на бриге «Провидение» другой приватер – капитан Бушар. Этот тридцатилетний француз, несмотря на свою молодость, уже заслужил себе славу одного из самых дерзких морских разбойников тихоокеанского побережья. Славу, почти не уступающую известности самого сэра Генри.

В каюте хозяина «Юникорна» Бушар предложил Барберу и его помощнику совместный набег на главный город Верхней Калифорнии – Монтерей. Дело, по его словам, сулило полный успех и богатую добычу при минимальном риске: в столичном гарнизоне не наберется и восьми десятков солдат и всего-то десятка полтора пушек… А в магазинах и в домах местной знати полно добра. Кроме того, в городе много женщин… Есть где разгуляться одичавшей в морских скитаниях команде!

В другое время сэр Генри не преминул бы воспользоваться подобным предложением, но тут ответил Бушару отказом. Нападение на Монтерей не входило в его планы: именно этот город присмотрел Барбер на роль своей «последней якорной стоянки». Здесь, отойдя от кровавых дел, хотел он купить богатый дом и дожить свои дни в мягком климате Калифорнии.

Бушар, выслушав отказ, пожал плечами и, как-то странно поглядев на Смита, отбыл на «Провидение». Взгляд француза не понравился Барберу. Он, укладываясь спать, особенно тщательно проверил, заперта ли дверь каюты и хорошо ли заряжен пистолет. Однако это не спасло его.

Ночью в каюту капитана вместе с двумя дюжими матросами вломился Смит. Ударом ноги он выбил пистолет из рук Барбера и кривым ножом, зажатым в левой, здоровой руке, полоснул его по лицу. Кровь залила глаза сэру Генри. Он потерял сознание.

Очнулся Барбер уже на берегу. Ощупал себя: ноги, руки целы, на голове повязка, засохшая от крови… Попытался снять ее и снова чуть не лишился чувств – вместо глаз наткнулся на свежие раны… Поняв, что стал беспомощней младенца, Барбер завыл. Никто не отозвался на вопль отчаяния. Сам же сэр Генри долго не решался сдвинуться с места, по каким-то ему самому неясным приметам и запахам определив, что находится среди развалин дома или крепости. Здесь он сидел, пока не почувствовал, что солнце зашло и от камней повеяло прохладой. Вопреки логике, подсказывающей, что в темное время опасно покидать руины, так как можно стать жертвой хищников, слепец с трудом выбрался из своего прибежища и побрел куда-то без дороги.

Сколько так двигался во мраке сэр Генри, сказать трудно. Для него, утратившего понятия дня и ночи, эти блуждания были бесконечным кошмаром, единственным выходом из которого представлялась смерть. Но скитальцу повезло. Его, полуживого, подобрали монахи-францисканцы, случайно оказавшиеся в этих местах. Они взяли слепца с собой, приютили в миссии, заботливо врачевали его раны. Находясь в монастыре, сэр Генри неожиданно для себя обнаружил, что понимает по-испански, хотя прежде, кроме «Карамба!», не знал ничего. А тут то ли взыграла в нем кровь испанских предков, о которых он, воспитанный приемными родителями – ирландцами, и не догадывался, то ли на самом деле произошло чудо, как посчитали приютившие слепого чужеземца монахи, но уже через несколько дней Барбер начал без толмача разбирать все, что говорилось ему. От монахов сэр Генри узнал о разграблении Монтерея пиратами, пришедшими к городу на двух кораблях, о приходе к власти в Калифорнии военной хунты. Но эти мирские события не взволновали его. С ним действительно случилось странное – забрезжил в спящей доселе душе, словно свет маяка в тумане, иной мир, о коем Барбер прежде и не задумывался. Мир света и любви…

Два года прожил Барбер у миссионеров, которые заботились о нем, вслух читали ему Святое Писание. Благодаря отличной памяти сэр Генри вскоре мог наизусть пересказывать библейские истории, произносить молитвы и петь псалмы. К концу пребывания в монастыре он принял постриг и, сделавшись падре Томасом, был направлен помощником к настоятелю миссии Сан-Франциско Солано. С падре Альтамиро у них сложились доверительные отношения. Новый помощник все рассказал о себе своему брату во Христе.

– Как вы думаете, брат Альтамиро, – спросил он у настоятеля однажды, – простит ли меня когда-нибудь Господь?

– Если ваше раскаяние искренне, простит несомненно! – ответил тот.

Вот и молится теперь падре Томас Всевышнему, не щадя своей спины. Неустанно кладет поклоны, впечатывая потный морщинистый лоб в земляной пол кельи. Каждую минуту просит у Бога прощения за прошлую жизнь. В исступлении не замечает, что происходит вокруг…

И все же когда молящийся в очередной раз склонился ниц, что-то заставило его очнуться. Что-то живое и теплое коснулось его руки на короткое мгновение. Потом еще и еще…

Слова молитвы замерли у падре на губах. Он напряг слух, и без того обострившийся за время слепоты. Из множества окружающих его келью посторонних шумов: громкой переклички караульных у ворот, ржания и перетаптывания лошадей у коновязи, завывания ветра в щелях касы, – выделился новый звук – тонкий, чуть слышный писк. Падре сделал резкое движение, и в его руке оказался влажный, бьющийся комочек. «Мышь! – монах осторожно разжал пальцы, выпуская пленницу на волю. При этом на его руку наткнулись еще несколько грызунов. – Откуда их столько?»

Мыши и прежде навещали его келью, но тут – целое нашествие. «Что-то похожее на бегство крыс с тонущего корабля…» Тому, кого называли капитаном Барбером, доводилось видеть нечто подобное. Однажды, когда по его приказу прорубили днище захваченного судна и в трюмы хлынула вода, сотни хвостатых тварей метнулись по швартовым тросам на прижавшийся к правому борту «Юникорн». Зрелище, надо сказать, не из приятных даже для свирепых морских волков!

Что-то похожее на тревогу ощутил падре Томас и сейчас. Он вынул из кармана рясы колокольчик и позвонил. Ему пришлось трижды повторить свой зов, пока не явился заспанный мальчик-поводырь, индеец, родившийся и выросший в миссии.

– Что случилось, niño?

– Я не знаю, падре… Я спал…

– Так ступай же, узнай немедленно!

Мальчик выбежал и вернулся через несколько минут, показавшихся монаху долгими.

– Все собираются в храме, падре… – взволнованно затараторил он. – Сеньор настоятель велели немедленно привести вас туда…

– А что случилось?

– Голодный ветер…

– Ураган? – опершись на вздрагивающее детское плечико, падре поднялся с колен.

– Да, падре… Это очень страшно?

– Не бойся, малыш, – обычно скупой на ласку, падре погладил поводыря по голове. – Пойдем, и да пребудет с нами милость Божья!

Ветер, налетевший с севера, дул все яростнее. Порывы с каждым разом удлинялись, а затишья между ними становились все короче, пока вовсе не исчезли. Округа наполнилась ревом… Казалось, безумный органист нажал одновременно на все регистры и педали своего гигантского инструмента и теперь, радуясь эффекту, надрывно хохочет и рыдает.

Уже должен был наступить рассвет, но небо над миссией оставалось темным. И эта тьма за стрельчатыми окнами храма все сгущалась, наполняя сердца людей первобытным ужасом. Как беспомощны мы перед лицом Природы! Все достижения нашей цивилизации оказываются бессильны перед разгневанной стихией!

Так или иначе, но в этот час все, кто пришел в храм: испанцы и русские, метисы и индейцы, – думали об этом… Перед лицом опасности, грозившей всем, невзирая на цвет кожи и вероисповедание, храм на самом деле ощутился чем-то вроде легендарного ковчега – иными словами, последней надеждой на спасение.

Это строение было самым вместительным и прочным сооружением в миссии. Хотя храм и строился из того же, что и прочие строения, материала, кладка его имела свои отличия. Ее делали не пеоны, а настоящие мастера-каменщики, приглашенные из Соноры. По старой традиции они добавляли в раствор куриные яйца. С годами стены храма превратились в монолит, который не смогли сокрушить стальные кирки, когда падре Альтамиро решил прорубить в одном из помещений дополнительное окно.

Но сейчас даже здесь люди не чувствовали себя в безопасности. Черное облако урагана, напоминающее гигантские песочные часы, почти вплотную придвинулось к миссии. Чрево смерча, и это хорошо было видно наблюдателю, который по лестнице забрался к одному из окон, всасывало в себя все, что попадалось на пути: деревья и кустарники, пласты дерна, доски с крыш сараев, массу песка и пыли. Все это вращалось в страшной воронке и пропадало в ее сердцевине. Смерч поглотил несколько мечущихся быков, будку караульного, целый выводок домашней птицы…

Первые удары обрушились и на крышу храма. Он дрогнул, но выстоял. Ветром выбило стекла, и разом погасли все свечи. В храме стало совсем темно. С криком сорвался вниз наблюдатель. Кто-то метнулся к двери. Началась суматоха, грозящая превратиться в настоящую свалку.

– Сеньоры! – раздался громовой голос настоятеля. – Прекратите панику! Мы будем спасены… Спасены, если сейчас не затопчем друг друга… У кого есть кресало, зажгите огонь и дайте мне… Я укажу, куда надо идти…

Властный призыв возымел действие. Одновременно в нескольких углах храма зажглись свечи. С одной из них к настоятелю подошел капитан Аргуэлло:

– Надеюсь, вы знаете, что делать? Выходить наружу – сущее безумие!

– Конечно, сын мой… Мы туда и не пойдем! Слава Всевышнему, Он однажды сподобил меня позаботиться о создании надежного укрытия… Здесь есть подземелье!

– Подземелье? Но нас так много… – вмешался в разговор подошедший к испанцам Хлебников.

– Разместимся, volente Deo!

– Тогда ведите нас, падре!

– Прошу вас отдать распоряжение своим людям и проследить, чтобы не было беспорядка…

Капитан и русский тут же отправились исполнять просьбу настоятеля. И все же задержек избежать не удалось. Какое-то время ушло на то, чтобы затеплить оставшиеся незажженными свечи и раздать их собравшимся. Еще несколько минут было потрачено, чтобы построить людей в колонну по два. Наконец настоятель решительно направился к двери слева от алтаря. За ним остальные. Впереди испанцы и вакеро, потом русские моряки. Замыкали шествие Хлебников, Нахимов, Завалишин и замешкавшийся падре Томас с поводырем.

У дверей заалтарного помещения все-таки образовалась давка. Солдаты пытались опередить друг друга. Капитану даже пришлось пригрозить пистолетом, прежде чем порядок был восстановлен.

А ураган за стенами храма все бушевал. Могучие стены под ударами стихии дрожали и раскачивались. Казалось, еще чуть-чуть, и они сложатся, словно карточный домик.

– Быстрее, быстрее, сеньоры! – торопил входящих в тесную комнатку настоятель. Он стоял у открытого деревянного люка в углу помещения.

Опасения настоятеля были не напрасны. Когда русские и падре Томас с мальчиком оказались в комнате, ураган разворотил доски на крыше и ворвался внутрь.

– Поторопитесь! – еще раз воззвал к отстающим падре и первым шагнул на ступеньки лестницы.

Следом быстро спустились Нахимов и Хлебников. Слепой монах, его поводырь и Завалишин на какое-то мгновение задержались.

– Вы первый, святой отец… – по-испански предложил лейтенант.

– Нет, сеньор… Мы после вас! – глухо отозвался тот.

– Как вам будет угодно, – не стал спорить русский и со свечой в руке вступил на скрипучие ступени лестницы.

Он успел спуститься в подземелье и сделать несколько шагов по достаточно широкому проходу, когда новый шквал урагана потряс храм до основания. На этот раз удар был так силен, что лейтенанту показалось: земля, словно палуба фрегата в девятибалльный шторм, ушла из-под него. Завалишин пошатнулся, потеряв равновесие, и тут что-то тяжелое обрушилось на него сверху.

Когда в кромешной темноте Завалишин пришел в себя и прочихался от пыли, он первым делом ощупал свое тело. Убедился, что цел. Стряхнув с себя землю и встав на колени, он каким-то чудом отыскал свечу, выпавшую из рук при падении. Выбив кресалом из кремня огонь, зажег ее. И только когда неровное пламя осветило подземелье, понял, что уцелел чудом. Подземная галерея за спиной Завалишина оказалась под самый потолок завалена обломками балок, землей и камнями. Ни падре, ни его поводыря не было видно, и на зов они не откликнулись.

Притеплив свечу на торчащий из стены валун, лейтенант принялся быстро разгребать завал. Он отволок в сторону несколько камней и деревянных перемычек, прежде чем обнаружил одного из погребенных под обвалом. Осторожно отряхнув землю с его головы, по седым волосам догадался, что перед ним святой отец. Дела у падре были плохи. Тело его было придавлено огромной балкой, приподнять которую Завалишину оказалось не под силу. Однако падре еще дышал и был в сознании.

Лейтенант склонился к нему:

– Мужайтесь, падре, сейчас я позову на помощь и мы вас вытащим…

– Не суетитесь, сын мой… – прохрипел тот. – Мне уже не помочь…

– Что вы, падре!.. Мы вам поможем! Потерпите еще немного… – русский сделал очередную попытку приподнять балку. Это принесло монаху новые страдания:

– Оставьте меня! Уходите! Обвал может повториться…

– Я не могу… – лейтенант обернулся в глубь туннеля. – Эй, кто-нибудь! Сюда, помогите!

В ответ ему донесся глухой голос Нахимова:

– Дмитрий, ты цел? У нас тут завал… Сейчас мы доберемся до тебя… Держись!

– Я – в полном порядке… Помощь нужна падре Томасу… – лейтенант снова наклонился к умирающему. Лицо того было искажено, он, похоже, бредил:

– Русские, снова русские… У них всегда так…

– Помолчите, святой отец, вам надо беречь силы!

Но падре Томас уже не слышал. Завалишину даже показалось, что он испустил дух, но спустя несколько мгновений падре забормотал снова. Неожиданно его голос вдруг обрел живость:

– Я всегда знал, что умру из-за русского… Впрочем… Nascentes mortimur…

– Что вы сказали, падре?

– Te absolvo… – словно обращаясь к кому-то, пришедшему на исповедь, прошептал слепец и затих.

– Он умер… – сказал Завалишин, когда к нему через завал наконец добрались падре Альтамиро, Хлебников и Нахимов. – Мы уже бессильны ему помочь… Разве только вы, сеньор настоятель…

Пропустив к покойному отца Альтамиро, русские отошли, чтобы не мешать молитве. Настоятель, осенив голову погибшего собрата крестом, что-то забормотал.

Лейтенант сумел разобрать:

– …Господи, на все воля Твоя… Но ответь, Отец наш небесный, отчего в праведники свои Ты выбираешь самых великих грешников? Силы небесные, укажите дорогу к свету мученику Томасу… Reguiescat in pace!

Смысл сказанного о великих грешниках так и остался для Завалишина загадкой. С эпитафией же преставившемуся он мысленно согласился. Ведь что ни говори, а тот, кто упокоился под завалом, вольно или невольно, но спас ему сейчас жизнь.

Всех нас приютит когда-то мать сыра земля. Напитает останками нашей плоти тысячи малых существ, обитающих в ней. Сама напитается нашими соками, чтобы дать возможность дальше расти травам и деревьям, которые, в свою очередь, утолят голод птиц и зверей, наполнят воздух кислородом, создадут спасительную сень для прозрачных ручейков. А те напоят влагой поля, дающие пропитание людям. И замкнется вечный круговорот природы, и продолжится жизнь там, где светят солнце и луна, где носятся на своих вольных крыльях ветры… И исполнится древняя заповедь: «Смертию смерть поправ»! И если при этом душа твоя чиста и верит в жизнь вечную после Страшного суда, то умирать не страшно.

Но задумывались ли вы, каково быть заживо погребенным в земле, обреченным на ужас медленного угасания, без пищи и воды, без свежего воздуха? Уж на что изощренны в истязании пленников индейцы-тынайцы, голцаны и эскимосы, которым принадлежит изобретение пытки «вывернутый мокасин», когда пытаемого раздевают донага на лютом морозе и, облив водой, перекатывают по расчищенному льду, оставляя на нем развертку человеческой кожи, но и среди них, и даже у индейцев-людоедов, о которых рассказывал Хлебникову воспитанник Баранова и первопроходец верховьев реки Медной креол Андрей Климовский, нет ничего страшнее, чем предать живого человека земле. И для язычников Нового Света, и для представителей старой цивилизации земная твердь олицетворяет собой не только мать-кормилицу, но и место прибежища всех темных сил, преисподнюю и страну мертвых.

Неспроста вспомнилась Кириллу Тимофеевичу легенда, услышанная им от старика коряка еще в бытность приказчиком Российско-Американской компании в Гижиге.

…Два бога, белый и черный, работали вместе над созданием мира. Белый бог висел в воздухе, как туман над морем. Черный бог плавал в этом море в образе птицы гагары – единственного живого существа. Белый бог – могущественнее черного, но очень ленив. Ему не хочется лезть в воду. Он говорит черному богу:

– Нырни на морское дно и принеси мне ила!

Черный бог в образе гагары ныряет и приносит ил в собственном клюве. Он выбрасывает ил на поверхность моря прямо перед белым богом. Тот говорит магические слова. Ил, принесенный богом-гагарой, начинает расти и увеличивается до тех пор, пока не превращается в матерую землю. Земля еще совсем пуста. Белый бог создает на ней леса и реки, животных и людей и называет себя Творцом.

Черному богу обидно: самую трудную работу делал он, а вся слава творения досталась белому богу. Черный бог тоже хочет участвовать в создании мира. Для этого он утаил часть ила, который достал на дне, в своем клюве.

Однако когда белый бог произнес свое заклинание, эта малая часть донного ила тоже начинает расти. Ил душит черного бога. Вот-вот разорвет его на части.

– Выплюнь утаенное тобой! – приказывает белый бог черному.

Черный бог не слушает его. Тогда разросшийся ил разрывает бога-гагару на мелкие части. Они превращаются в камни, из которых вырастают на матерой земле неприступные горы. А завистливый дух черного бога проникает в самое сердце земли и создает там свой собственный мир, в который нет доступа белому богу. Охраняют его врата каменноголовые великаны – сыновья черного бога и правители всех злых сил, живущих здесь. Каждый из девяти великанов живет в своем запутанном лабиринте, в который пытается заманить легковерных людей. Человеку, попавшему в подземное царство, никогда не выбраться из него, не увидеть белого света…

Хлебников понимает, что это – легенда, и не более того, но поеживается, вспомнив ее. Остаться на веки вечные под землей – страшно и дикому язычнику, и христианину. Страшно, пока ты жив… Уж лучше тогда доля, которая досталась падре Томасу: скорая смерть легче медленной… Не зря говорят, что такую Господь дарует не каждому!

С покойным монахом Кирилл Тимофеевич при его жизни не успел сойтись так, как с падре Альтамиро. Слепец был замкнут. Настоятель, у которого Хлебников пытался разузнать о его собрате, тоже уклонился от прямого ответа, кто такой этот падре Томас, как появился он в миссии… Нутром Хлебников чувствовал, что кроется в слепом монахе какая-то загадка, что пути их уже где-то пересекались. Но разгадку погибший унес с собой…

Впрочем, сейчас надо было заботиться о тех, кто еще жив, равно как и о собственном спасении. Подземелье, где они укрылись, при тусклом свете свечей кажется громадным, но это не так. По тому, что уже ощущалась нехватка свежего воздуха, понятно было, что пространство невелико. Люди сидели на земле тесно, впритык. Они тихо переговаривались на родных языках, и эта странная смесь разноплеменных наречий вызывала у Хлебникова ощущение нереальности. Кирилл Тимофеевич даже вздрогнул, когда кто-то звонким шепотом обратился к нему по имени.

По голосу он узнал лейтенанта Завалишина, с которым познакомился в пору прихода фрегата «Крейсер» в Ново-архангельск. Молодой человек произвел тогда на него благоприятное впечатление серьезным отношением к своим обязанностям ревизора корабля, а также отличными познаниями в науках и языках. Однако уже тогда Хлебников заметил, что лейтенант очень высокого мнения о себе. Такие черты характера не нравились Хлебникову, но порывистость лейтенанта вызывала симпатию.

– Слушаю вас, Дмитрий Иринархович, – приветливо отозвался он. Как не улыбнуться человеку, только что счастливо избежавшему гибели?

– Сударь, – проговорил лейтенант почти в самое ухо Хлебникову, – не кажется ли вам, что нас заманили в ловушку?

– Отчего же?.. Ведь падре Альтамиро, дон Луис здесь, с нами… Они вовсе не похожи на самоубийц, смею вас заверить. Да и к чему им устраивать нам западню? Из-за индейцев? Так мы почти пришли к соглашению, как решить сию проблему…

– Об индейцах я ничего не знаю… У меня иная задача – вернуть подданных его императорского величества… Ах, да… Мы же не успели вчера переговорить с вами об этом… – Тут Завалишин, еще более понизив голос, рассказал Хлебникову о побеге музыкантов с фрегата и о возможной причастности падре к этому делу.

– Ну, подозрения – это еще не доказательства… – заметил Хлебников, вдруг испугавшись, что горячность соотечественника может повредить переговорам с испанцами. И как показали дальнейшие слова лейтенанта, испугался не напрасно.

– Я намерен прямо сейчас расспросить обо всем настоятеля! – заявил он. – И ежели падре от моих вопросов смутится, значит, так оно и есть!

– Подождите, подождите, господин лейтенант! Даже если ваши подозрения верны, затевать подобную проверку сейчас, вы уж простите меня, старика, просто неразумно…

– Что же вы прикажете делать, Кирилла Тимофеевич? Так вот сидеть и ждать?!

– Ну, подождать, пока не пройдет торнадо, нам все-таки придется… А потом… Потом будем думать, как выбраться отсюда!

– Конечно, ежели до того момента не задохнемся в сей вонючей яме! – в сердцах произнес офицер, но от немедленных разбирательств с падре, похоже, отказался.

Между тем дышать с каждой минутой становилось все труднее.

– Сеньоры, – подозвав к себе Хлебникова и офицеров, сказал настоятель, – прикажите своим людям без нужды не двигаться и потушить свечи, кроме одной-двух… Так мы сумеем сохранить несколько галлонов воздуха и продержаться подольше…

Когда просьба была исполнена, падре опустился на землю рядом с Хлебниковым и произнес, словно извиняясь:

– Такого урагана я не припомню в наших краях… Но, сеньоры, вас должно утешить то, что сильные торнадо заканчиваются быстрее… По крайней мере, дикари, живущие здесь, считают именно так…

– Меня, святой отец, сейчас больше заботит другое: не задохнемся ли мы здесь, прежде чем сумеем разобрать завал… – отозвался Хлебников.

– Venedicite, mes filz!Нам не надо этого делать!

– Почему, падре?

– У подземелья есть второй выход… Вы, конечно, видели дровяной сарай слева от ворот миссии? Он у нас почти всегда пуст – из-за теплых зим в дровах нет особой надобности. Так вот, еще при моем предшественнике, падре Педро, подземную галерею дотянули до него… На случай нападения… – тут Альтамиро споткнулся, но быстро нашел нужные слова, – дикарей!

– Это хорошая новость, – сказал Хлебников, – если только ураган не разрушил и сарай…

– Я пошлю своих людей разведать, если вы не возражаете, pater reverendissime, – вступил в разговор молчавший до сих пор лейтенант Завалишин.

– Будьте так добры, сын мой… – кивнул настоятель. – Надо двигаться по галерее прямо, она приведет вас к цели…

Лейтенант, взяв свечу, вместе с Нахимовым скрылся в темноте. Настоятель и Хлебников некоторое время сидели без слов. Потом русский тронул падре за рукав:

– Вы помните, сеньор настоятель, в Откровенияи святого Иоанна Богослова сказано: «Вот, диавол будет ввергать из среды вас в темницу, чтобы искусить вас, и будете иметь скорбь дней десять…» Не о нас ли это пророчество?

– Не ко времени вы поминаете нечистого, сеньор Кирилл… Впрочем, все пророчества так или иначе относятся к нам, грешным… Тем паче что в упомянутом Откровении есть и другая мысль. «Не бойся ничего, что тебе надобно будет претерпеть… будь верен до смерти, и дам тебе венец жизни»… Надо только верить. Верить и молиться. Fiat volunta Òua!

Они не проронили больше ни звука, пока к ним из темноты не вышагнул мичман Нахимов:

– Господа, Дмитрий Иринархович просил меня уведомить вас, что второй выход тоже обрушен… Но надежда есть… Там, по счастью, рыхлая земля и нет каменной кладки… Правда, мы не знаем, как велик завал и сколько потребуется времени на его расчистку… Но, ежели работать посменно, дело должно пойти быстро…

– Вам, должно быть, понадобится помощь?

– За этим я и вернулся. Кирилла Тимофеевич, вы не соизволите перевести мои слова гишпанцам?

– Не беспокойтесь, сеньор офицер, я понимаю по-русски… – подал голос настоятель. – Дон Луис сейчас же даст вам солдат… Индейцев в таком деле я бы не стал использовать. Они – народ бестолковый…

– Как сочтете нужным, святой отец…

Когда все распоряжения были отданы и Нахимов вместе с несколькими рейтарами ушел к завалу, настоятель снова подсел к Хлебникову. Однако разговор не клеился. От нехватки воздуха кружилась голова, и Кирилл Тимофеевич смежил ресницы. Но едва раздался где-то поблизости голос Завалишина, как Хлебников открыл глаза.

– Мы продвигаемся медленнее, чем думали вначале… – рассказывал лейтенант настоятелю. – Если бы у нас были лопаты… Штыками и тесаками много не нароешь! Матросы приспособились: голыми руками нагребают землю в свои робы, коим завязали рукава, и отволакивают ее в сторону… Говорят, что так им сподручнее… Но вы понимаете, сколько мы эдак провозимся…

– Может быть, кто-то наверху уцелел и уже ищет нас? – выразил надежду Хлебников.

– Может быть… Но я не стал бы уповать на это… О подземелье никто, кроме меня и бывшего настоятеля, не знает… Разве что…

– Кто-то из тех, кто его рыл когда-то… – закончил за падре фразу лейтенант.

– Мне жаль, сын мой, но вряд ли кто-то из строителей уцелел…

– То есть надеяться не на кого?

– Sancta Maria…

– Вы хотите сказать, падре, что все в руках Божьих?

– Я только призываю вас не отчаиваться…

– Ну, что вы, ваше преподобие, – голос лейтенанта прозвучал вполне бодро, – об отчаянии нет и речи! Я даже хотел бы поговорить с вами о будущем…

– О каком? – насторожился настоятель.

– О будущем наших народов и стран… Уверен, оно будет прекрасным!

– Я вас не совсем понимаю, сын мой.

– Дело в том, святой отец, что я основал орден Восстановления, в который войдут достойнейшие представители двух наших народов… Я хочу, чтобы вы, падре, и вы, Кирилл Тимофеевич, незамедлительно вступили в него!

– Как, прямо здесь, под землей? – не удержался от усмешки Хлебников.

Настоятель, напротив, проявил к словам лейтенанта неожиданный интерес:

– Что это за орден, сеньор? Будьте любезны объяснить.

Интерес падре окрылил Завалишина. Он заговорил быстро и взволнованно:

– Сей орден – тайная организация единомышленников, полагающая своей целью провозгласить Новую Калифорнию Землей Свободы. По моему разумению, именно здесь идея равенства всех людей и уничтожения тирании в любых ее видах наиболее реальна и самими обстоятельствами жизни подготовлена. Здесь проживают, соседствуя друг с другом, разноязыкие народы, которые могут составить новую нацию, не испорченную цивилизацией. Удаленность же сей территории от могущественных держав Старого Света на первых порах обеспечит ее независимость и даст возможность построить государство нового вида, какого не знала прежде история человечества… Я, как великий магистр своего ордена, говорил уже о сем с сеньором Аргуэлло и другими важными людьми вашей области и, поверьте, нашел в них не токмо понимание моих идей, но и обещание всяческой поддержки в сем начинании… Убежден, что нам с вами по плечу сотворить нечто такое, от чего…

Договорить лейтенант не успел. Его окликнули:

– Вашбродь, вашбродь… Дозвольте обратиться?

– Чего тебе, братец? – Завалишин недовольно обернулся к матросу, внезапно появившемуся подле них.

– Их благородие Павел Степанович велели передать, что там кто-то шумит…

– Где? Да говори же внятно и с расстановкой!

– Наверху, вашбродь. По ту сторону завала!

– Кто услыхал?

– Я, вашбродь, Степанов.

– А не померещилось тебе, брат Степанов?

– Никак нет, ваше благородие. Шумят.

Недовольство лейтенанта как рукой сняло:

– Ежели правда, получишь целковый! – сказал он просиявшему матросу и снова обратился к своим собеседникам: – Извините, господа, мы вернемся к разговору позже, а теперь позвольте мне пройти к моим людям…

– Я пойду с вами, если вы не станете возражать… – произнес Хлебников.

– Отчего же, Кирила Тимофеевич… Как вам будет угодно.

Следом за Степановым они двинулись по коридору, стены которого едва освещались свечой матроса. Шли долго. По крайней мере, Хлебникову, то и дело спотыкавшемуся о кучи принесенной от завала земли, так показалось. Наконец замаячил свет и послышались голоса. Работающие у завала матросы и рейтары расступились, пропуская подошедших.

Нахимов, находящийся в конце прорытого тоннеля, при появлении Завалишина и Хлебникова оживился:

– Дмитрий, ты слышишь? Похоже, нас пытаются откопать…

– Нет, пока ничего не могу разобрать…

– Да вот же, здесь!

Завалишин, а вслед за ним и Хлебников припали к земляной стене. Из-за толщи завала до их слуха действительно донесся шум, похожий на удары заступа о твердь.

– Слава Богу, – перекрестился Хлебников. – Кажется, мы спасены…

– Еще нет, – уступая место у завала своим подчиненным, не согласился с купцом лейтенант. – А ну-ка, братушки, – обратился он к матросам, – навались! Дружнее! Выберемся на волю, выставлю ведро «казенки»!

– Да смотри, поосторожнее, – предостерег мичман, – чаще ставь опоры да друг за дружкой поглядывай! А то знаю я вас, за чарку и себя не пожалеете…

Впрочем, уговаривать кого-то не было нужды. Понимая, что дело касается жизни или смерти, и русские, и испанцы работали рьяно. И все же прошло не менее полутора часов, прежде чем в завале был прорыт лаз шириною в половину сажени и шум за земляной перегородкой стал слышен совсем близко.

Лейтенант забрался в лаз и громко по-испански спросил:

– Эй, отзовитесь! Кто там?

Удары прекратились, но ответа не последовало.

– Вы слышите меня? – уже на своем родном языке обратился Завалишин к тем или к тому, кто был отделен от него остатками завала.

В ответ – снова молчание. Только удары заступа стали чаще и явственней.

– Ну и черт с вами! Не желаете отвечать, и не надо! – в сердцах ругнулся русский.

Он уже собрался выбраться из лаза, чтобы дать возможность матросам закончить работу, когда земля впереди него вдруг осыпалась и в щель проник свет и свежий воздух.

Огарок в руках лейтенанта погас. Лейтенант отбросил его и принялся руками расширять отверстие. Кто-то, еще невидимый, делал то же самое снаружи.

– Что там, Дмитрий Иринархович? – из-за спины раздался обеспокоенный голос Хлебникова. Но Завалишин, только что ругавший неведомых спасителей за ответное молчание, на сей раз сам не проронил ни звука. Слова попросту застряли у него в горле – из расширенного до размера человечьей головы проема глядело свирепое лицо в индейской боевой раскраске…

В то время как индейцы восточного побережья мужественно сражались против «длинных ножей» под началом мудрого Понтиака и когда легендарный вождь шони Текумсе воевал с бледнолицыми, объединив под своим началом все племена прерий, а во Флориде с отчаянием обреченных сопротивлялись вторжению иноземцев семинолы, сородичи Валенилы и другие краснокожие западного побережья почти безропотно подчинились кучке конкистадоров.

Племена, живущие здесь, были малочисленны и разобщены. Майду, мивок, хупа, шаста, помо говорили на разных языках, кочевали в пределах своих охотничьих угодий, занимались собирательством зерен дикой пшеницы и ягод, охотой и рыбной ловлей. В отличие от индейцев прерий, изобретших вигвамы-типи – разборные палатки из бизоньих шкур, местные краснокожие жили в шалашах из древесной коры и землянках. У них не было ни легких каноэ, без которых не мыслили себя краснокожие Великих озер, ни лодок-однодеревок – испытанного средства передвижения индейцев-тлинкитов. Для переправы через небольшие реки индейцы помо и других племен побережья использовали два пучка тростника, связанных между собой, а в океан – Большую Соленую Воду – они выходить боялись. И в военном отношении эти племена сильно отстали от своих сородичей. У них не было томагавков и особых дальнобойных луков, усиленных оленьими жилами. Не они придумали систему дымовых и световых сигналов для оповещения о приближении врага. Каменные булавы да копья с обсидиановыми наконечниками составляли все их вооружение. Одним словом, отделенные от основных центров индейской цивилизации неприступными Скалистыми горами на востоке и непроходимыми пустынями на юге, эти краснокожие не внесли в культуру и быт индейских народов ничего нового.

И все же испанцы, установившие над ними владычество и считавшие их примитивными дикарями, ошибались. Индейцы не были обделены ни умом, ни талантами и вдобавок оказались хорошими учениками. Уже через несколько лет после испанского вторжения они научились приручать лошадей и управляться с ними. Многие выучили язык чужеземцев и обучились их ремеслам. Но главное: развеялся миф о божественном происхождении бледнолицых и их непобедимости. Краснокожие перестали пугаться громов и молний, извергаемых «стреляющими палками», сделались превосходными стрелками и воинами.

Хойбу Валенила – старшина племени помо, уже не молодой, но еще сильный и статный индеец, был одним из таких. Став вождем после смерти своего отца Соббикаши, он сохранял этот титул и в дни, когда племя вступило на тропу войны. Обычно у индейцев два хойбу – военный и тот, который руководит в мирное время. Совмещение двух этих постов одним лицом – знак высшего доверия соплеменников.

Выводить мужчин племени на военную тропу Валениле доводилось дважды. Один раз несколько весен назад, когда на помо напали «твердогрудые». Они увели с собой многих людей племени, в том числе и жену Валенилы – черноглазую красавицу Умугу. И хотя в тот страшный день воинам помо не удалось убить ни одного врага, они, бросившись врассыпную, увлекли всадников за собой и тем самым дали возможность спастись оставшимся женщинам и детям… А вот второй случай, когда помо взяли в руки оружие. Остатки племени Валенилы кочевали тогда к северу от места слияния Бурной реки с Большой Соленой Водой и столкнулись с племенем шошонов, которые не хотели дать помо пройти через их землю. Окруженные превосходящим числом шошонов, миролюбивые помо не отступили и сражались яростно и смело, обратив в конце концов врага в бегство.

Потом, когда племя обосновалось на новых землях, Валенила послал вождю шошонов вампумовый пояс и заключил с ним мир. Мир, даже плохой, лучше хорошей войны. Эти слова своего отца Соббикаши Валенила запомнил на всю жизнь. Став вождем, он всегда старался следовать им. Потому, когда однажды на земли помо пришли «длиннобородые» – добрые бледнолицые с севера – и предложили хойбу свою дружбу, Валенила заключил с ними союз и разрешил жить и охотиться в угодьях племени. «Длиннобородые» оказались хорошими соседями. Они не чинили индейцам обид, торговали с ними, защищали помо от нападения «твердогрудых». Помо тоже соблюдали договор. Они приносили «длиннобородым» шкуры зверей и желтые камни, которых много встречается в окрестных горах. Взамен получали рубахи и одеяла, ружья и порох. Многие пришельцы взяли себе в жены дочерей помо и скрепили с индейцами дружбу братанием.

Так продолжалось, пока великий Маниту – верховный бог всех живущих – снова не отвернулся от соплеменников Валенилы. «Твердогрудые» пришли на земли помо и похитили несколько семей, стороживших место у Большой Соленой Воды, куда приплывают крылатые пироги «длиннобородых».

Новость об этом взбудоражила все племя. Молодые воины требовали зажечь ритуальный костер и после военного танца послать злым бледнолицым красную стрелу – знак вступления на тропу войны. Валенила охладил пыл соплеменников. Мудрость вождя в том и заключается, чтобы видеть дальше простых воинов и думать больше, чем они. Хойбу понимал: жажда мщения, этот вековой завет предков, может стать губительной для его народа. Племя еще не восстановило силы после давней облавы «твердогрудых». Да и не всегда сила решает исход дела. Хойбу отправился за помощью к «длиннобородым», про себя решив, что бледнолицым с бледнолицыми договориться легче, а там, где можно избежать кровопролития, его надо избегать.

Вождь не ошибся в союзниках. Апихойбо бледнолицых отправился к «твердогрудым», чтобы забрать у них людей Валенилы. Он сказал, чтобы хойбу дожидался его возвращения, но Валенила поступил так, как должен был поступить друг. Взяв трех лучших воинов, вооруженных ружьями, он последовал за «длиннобородым» на землю «твердогрудых», чтобы защитить его, если будет необходимо.

Валенила и его воины незаметно сопровождали доброго бледнолицего до самого стойбища своих врагов. Когда он скрылся в каменном жилище «твердогрудых», индейцы взобрались на одну из гор, с которой была видна вся равнина. Здесь Валенила решил дожидаться возвращения апихойбо «длиннобородых». Помо готовились заночевать под открытым небом, но один из воинов заметил, что гремучие змеи прячутся в свои норы еще до захода солнца. Посмотрев на небо, Валенила понял, что дух земли Джибу дает им сигнал: приближается «голодный ветер».

Индейцы поспешили укрыться в пещере, каких немало в округе. Пещера была огромной, с многочисленными разветвлениями и выходами. Расположившись в подземелье, воины разожгли костер и подкрепились захваченным с собой пеммиканом – высушенным мясом оленя. Потом хойбу отправил двух воинов осмотреть соседние подземелья, а сам прилег на камни, размышляя, что принесет с собой ураган.

Заслышав шаги возвращающихся разведчиков, вождь привстал и не смог сдержать возгласа удивления – уфф! – воины вернулись не одни: они привели с собой соплеменников, захваченных «твердогрудыми».

Старший среди бывших пленников, индеец по имени Ишкуда – Летящий Огонь, рассказал хойбо, что, почувствовав приближение «голодного ветра», все индейцы из стойбища, «твердогрудых», разбежались. Индейцы помо спрятались в пещере, где их и обнаружили соплеменники, посланные хойбо.

– Хвала Гитчи Маниту, Владыке Жизни! – выслушав Ишкуду, сказал один из воинов. – Теперь, вождь, мы можем вернуться к нашим кострам. Мы нашли тех, кого искали…

– Ко! Мы не уйдем отсюда без «длиннобородого». Он – друг помо и пошел к «твердогрудым» ради нас. Мы останемся здесь, пока апихойбо не выйдет из каменного жилища наших врагов… – объявил свое решение вождь. – А сейчас дайте женщинам и детям место у костра. Подождем, пока не утихнет «голодный ветер».

Накормив прибывших, индейцы устроились на ночлег, выставили у входа в пещеру дозорного. Лежа на холодном каменном ложе, Валенила долго не мог заснуть. Прислушивался. Вот прошуршали крыльями посланцы Джибу – летучие мыши. Треснул уголек в затухающем костре. Пошевелился и тяжело взодхнул во сне кто-то из соплеменников. И над всем этим еще какой-то неясный звук, похожий на прилив Большой Соленой Воды. Хойбу показалось, что он слышит, как дышит земля, как вздрагивает она под ударами «голодного ветра», бушующего наверху.

Неожиданно Валениле вспомнилась его скво – Умуга. Имя жены на языке помо означало «ураган». Она на самом деле походила на стихию, когда оставалась с ним наедине. Гибкая, как пума, ненасытная в ласках, за ночь Умуга, бывало, опустошала Валенилу, словно «голодный ветер», высасывала все его силы… Потом, подчинившись его рукам и губам, она делалась податливой и покорной и засыпала, истомленная, у него на груди, когда в дымоходе шалаша занималось пламя рассвета…

С мыслями об Умуге Валенила заснул. Снилась ему весенняя прерия. Молодые он сам и Умуга, которая будто бы еще не жена ему. Они бегут куда-то по бизоньей траве, и теплый ветер раздувает волосы его любимой…

«Голодный ветер» утих только к полудню следующего дня.

Оставив женщин и детей в пещере, хойбу с воинами взобрался на ту вершину, которую вчера выбрал для наблюдения за стойбищем «твердогрудых». Вид, открывшийся им, был ужасен. «Голодный ветер» изменил равнину до неузнаваемости. Через всю прерию к стойбищу бледнолицых протянулся широкий, в два полета стрелы, черный след. Каменное жилище врагов помо было наполовину разрушено. Никого из живых не было видно там, где прошел ураган.

– Маниту наказал наших врагов! Они отправились в страну теней, все до одного! – мстительно произнес Ишкуда.

Валенила думал о том же, но высказался иначе:

– Вагомин! Там были не только враги помо, но и друзья! «Голодный ветер» не имеет глаз. Он забрал с собой всех сразу…

– Шэшка! Там – всадник! – воскликнул самый молодой воин и тут же осекся под неодобрительными взглядами старших.

От хребта к разрушенному стойбищу «твердогрудых» скакал неизвестный. Ни лица, ни одежды на таком расстоянии не смогли разглядеть даже зоркие глаза индейцев. Доскакав до развалин, всадник спешился и, ведя коня в поводу, скрылся из глаз Валенилы и его воинов.

«Что нужно там незнакомцу? Кого ищет он на развалинах стойбища “твердогрудых”? – Валенила не стал размышлять над этим. Всадник заставил его подумать, что среди каменных руин кто-то мог уцелеть. И этот кто-то мог быть другом помо.

– Вперед! – и Валенила первым стал спускаться на равнину.

Когда они добрались до стойбища бледнолицых, солнце, наконец-то проглянувшее сквозь облака, стало клониться к закату. У остатков каменной стены хойбу дал знак остановиться. Затем, разделив свой отряд надвое, послал половину воинов в обход руин, а сам осторожно повел остальных туда, где скрылся всадник.

Обогнув стену, он увидел мустанга, привязанного к деревянному столбу, каким-то образом уцелевшему среди пустыря, в который превратился фруктовый сад. Чуть поодаль он обнаружил и того, кто прискакал сюда на этом коне.

Человек, стоя на коленях вполоборота к Валениле, орудовал мачете, как заступом, то и дело припадая к земле ухом.

Почувствовав на себе взгляд хойбу, незнакомец обернулся, и Валенила узнал того, кого давно считал погибшим – брата Умуги и своего шурина Помпонио.

У бессмертия, о котором с самых давних пор мечтали люди, наказанные Богом за неверие, – две стороны, точно у камня духов: гладкая и шероховатая. В гладкую поверхность, отшлифованную временем и прикосновениями человеческих рук, можно глядеться, словно в стоячую воду. Глядеться и видеть в ней свое отражение. Шероховатая поверхность, похожая на незаживающую рану, ничего не отражает. Отчего так?

Отец отца Помпонио рассказывал ему, что когда-то на земле была вечная зима. От мороза трескались великаны деревья, до дна вымерзали реки. И наконец все люди и звери собрались вместе, чтобы решить, кого отправить на небо за летом.

Первой вызвалась выдра, но ей не удалось даже вскарабкаться на гору, где росли подпирающие тучи деревья. Потом попытался взобраться на небо барсук, но и он сорвался, обдирая о скалы когти. Трудолюбивый бобер и ловкая рысь взбирались на вершину и безрезультатно бились головами и лапами о небесный свод. Тогда отважилась отправиться за летом могучая росомаха. Она подскочила до самого неба и ударилась в него широким лбом. От удара небосвод вздулся, словно лед на весенней реке. Во второй раз прыгнула росомаха и ударилась о небо. Небо треснуло, словно льдина в половодье. И в третий раз, собрав все силы, ударила в небосвод росомаха всем своим телом. Вдребезги разбилась небесная корка, а росомаха замертво упала на землю. В это время юркая куница – ожиг, как зовут ее лесные индейцы, – в одно мгновение вскарабкалась на небо и, поймав дремавшее за тучей лето, спустилась с ним на землю. Тут же выглянуло солнце, начали таять снега и на пригорках появилась первая трава, а куница за подвиг свой заслужила бессмертие…

С тех пор многие поколения помо берут пример с отважной куницы, поклоняются ей и подвигами, совершенными при жизни, стараются заслужить бессмертную память потомков. В Страну Вечного Лета попадают души тех, кто сумел сохранить добрым свое имя, верно соблюдал законы рода. Те же, чей камень духов был обращен к миру неровной поверхностью, обречены на бесконечные мытарства. Их имена никогда не будут помянуты у священного костра племени. Любой мальчишка, встретив тень изгнанника, может отвернуться от нее, как отворачиваются люди, увидев вонючего скунса.

С тяжелыми мыслями об утраченном камне духов, о том, что его душе, возможно, никогда уже не ступить на мягкие травы прерии блаженных, Помпонио оставил разрушенное стойбище «твердогрудых» и беспощадно погнал мустанга в сторону Гиблого ущелья. У него в запасе осталось всего два солнца, чтобы вернуться к черноусому, похитившему его амулет и приказавшему убить двоих людей с такой же белой кожей, как у него самого. Помпонио не выполнил приказ черноусого. Не потому, что он струсил или камень духов перестал обладать для него притягательной силой. Все случилось не так. Помпонио был готов сорвать скальп с врага черноусого, выбирающегося из подземелья, если бы не… Валенила! Да, его родич и хойбу, словно призрак, возник рядом с Помпонио и грудью заслонил бледнолицего.

– Это – друг помо, – сказал хойбу, и Помпонио опустил свой нож.

Не такой представлял себе он встречу с мужем Умуги, в долгие дни плена подбирая слова для оправдания перед ним. Пока воины помо помогали «длиннобородым» и тем, кто был с ними, выбираться из подземелья, Помпонио кратко сообщил хойбу, что Умуга жива, а сам он остался без камня духов. Валенила тоже был немногословен.

– Ты – воин, Помпонио, а не койот, нападающий со спины. Даже если враг, похитивший твой амулет, – посланец самого Квазинда, у него все равно есть уязвимое место. Найди его и ударь!

– Но там Умуга – твоя жена, хойбу, и моя сестра… Что будет с ней?

– За Умугой я сам приду в стойбище черноусого, как только мы проводим наших друзей до Большой Соленой Воды. А ты, Помпонио, брат моей жены, возьми одну из «стреляющих палок» и верни себе камень духов. С ним вместе возвращайся к священному костру племени. Лучшие из наших девушек будут счастливы разделить с тобой шалаш…

На том и расстались. Торопясь добраться к ущелью еще до темноты, Помпонио вспоминал слова, сказанные ему хойбу. После встречи с Валенилой он опять ощутил себя воином своего племени. Однако Помпонио так долго жил среди бледнолицых, что научился всем их хитростям и уловкам. При других обстоятельствах ему не составило бы труда заманить черноусого в ловушку и отнять у него амулет. Но дело осложнялось тем, что сам индеец не мог поднять руку на обладателя камня духов. Чтобы вернуть амулет за оставшееся время, ему нужен был помощник. Это и заставило его поспешить к Гиблому ущелью.

Затерянный среди гор каньон получил свое название не случайно. Когда-то здесь жили бледнолицые гамбусино – собиратели желтых камней, которые они ценят выше жизни. Никто не знает, что случилось в каньоне. Наверное, кому-то из бледнолицых повезло – он нашел россыпь таких камней. Тогда другие убили его, а потом перессорились, не сумев поделить добычу. Никто из них не вернулся из ущелья. Индейцы-охотники, забредшие в каньон, обнаружили там истлевшие трупы да разбросанные по полу бревенчатой хижины желтые камешки. Потом в ущелье долго никто не показывался. Краснокожие, посчитав это место пристанищем злых духов, обходили его стороной, а остальные ничего не знали о нем.

Однажды в каньоне случайно оказался кто-то из бушхедеров. Уединенное и недоступное чужим глазам ущелье так понравилось ему, что он рассказал о нем вожаку – предшественнику Помпонио. Тот решил устроить здесь убежище, в котором можно было бы скрыться от погони и отдохнуть, не страшась внезапного нападения. Помпонио не бывал здесь с той поры, когда вместе со своей шайкой попал в засаду «твердогрудых». Но сегодня он почему-то был уверен, что найдет в каньоне кого-нибудь из старых знакомых…

Остановившись только однажды, чтобы напиться из попавшегося на пути ручейка, индеец достиг ущелья еще засветло. Впрочем, в каньоне даже в полдень стоял полумрак, поэтому, находясь здесь, трудно было сказать, как высоко стоит солнце. Лучи проникали только в самый дальний конец ущелья, где оно было чуть пошире и образовывало нечто похожее на плетеный индейский сосуд: узкая горловина и плоское, широкое дно. Там и была расположена хижина, некогда построенная гамбусино, а потом наспех подлатанная новыми хозяевами. Сложенная из почерневших от времени бревен чаги, она притулилась своей задней стенкой к отвесной скале и глядела на подступы к ней тремя окнами-щелями. Такое положение хижины делало ее чем-то вроде крепости, которую могли легко удерживать несколько метких стрелков. К этой хижине и направлялся индеец.

Помпонио спешился у входа в ущелье и повел мустанга на поводу, стараясь двигаться осторожно, хотя знал, что незаметно подобраться к приюту бушхедеров невозможно. Любой звук здесь усиливался эхом, и если в хижине сейчас кто-то был, то он уже непременно знал о появлении гостя.

И верно, стоило индейцу приблизиться к бунгало на расстояние выстрела, как зычный окрик, многократно повторенный эхом, остановил его:

– Карамба! А ну, стой! Еще шаг, и я продырявлю твою башку, приятель!

По голосу Помпонио сразу узнал Хиля Луиса, примкнувшего к его шайке несколько весен назад, и решил поддразнить его:

– Лу! Ты не попадешь даже в мустанга, не то что в мою голову…

Хиль Луис, хоть и служил когда-то у «твердогрудых» и гордо именовал себя сержантом, на самом деле был стрелком никудышным. Правда, этот недостаток он вполне возмещал тем, что отлично держался в седле и ловко орудовал длинным ножом, который по старой памяти всегда носил у пояса. Однако на замечания, подобные тому, какое только что высказал Помпонио, бывший сержант всегда сильно обижался и даже лез в драку. Похоже, и сейчас он не остался равнодушным.

– А мы это проверим, – рыкнул сержант, и до слуха индейца донесся щелчок взводимого курка.

– Хорошо, – продолжал Помпонио, – стреляй, только сделай поправку на ветер, а то придется искать твою пулю у входа в каньон!

Никакого ветра в ущелье не было, и последние слова Помпонио разозлили Луиса еще больше.

– Ну, пеняй на себя!

Помпонио успел отпрянуть в сторону, пуля ударилась о скалу на расстоянии вытянутой руки от его головы. Базальтовые крошки долетели до индейца. Затянувшийся розыгрыш мог стать небезопасным, и все же Помпонио не удержался:

– Ты делаешь успехи, Лу! Со дня нашей последней встречи ты, похоже, научился отличать, где у твоей «стреляющей палки» мушка, а где приклад…

– Да кто ты, черт тебя побери? Отвечай! – уже не так уверенно отозвался Хиль Луис.

– Спроси об этом свою простреленную задницу… – дал наконец сержанту зацепку бывший вожак шайки.

О том, что у Лу прострелена левая ягодица (эту рану он заработал еще до появления у бушхедеров), знали только несколько его дружков-разбойников да одна-две гулящие девки в Монтерее. А поскольку Хилю Луису было известно, что из всех его сотоварищей после памятной встречи с рейтарами уцелели только он сам и оглушенный Помпонио, мужской голос, напомнивший о скрытой от постороннего взгляда ране, мог принадлежать только одному человеку. Все эти сложные умозаключения, очевидно, нелегко дались бывшему сержанту. Помпонио даже показалось, что он видит, как Лу чешет свой угловатый затылок. Прошло время, прежде чем Хиль Луис привел свои мысли в порядок:

– Неужели это ты, чиф? – Он всегда называл вожака на американский манер.

– Наконец-то Маниту открыл тебе глаза, Лу! Иди сюда, я обниму тебя, мой бледнолицый брат…

Косолапый, как все кавалеристы, Хиль Луис и без приглашения уже спешил навстречу. Его черные глазки под косматыми бровями лучились радостью и миролюбием.

– Я и не чаял увидеть тебя живым, чиф…

– Я тебя тоже, Лу. Ну, расскажи, как ты? Кто еще живой?

– Не хочу тебя огорчать, чиф, – поник головой Хиль Луис, – но больше никто не вернулся в Гиблое ущелье. Рейтары перебили всех…

– А как уцелел ты?

– Это долгая история. Пойдем в бунгало, я угощу тебя куропаткой. До полудня подстрелил пару штук…

Помпонио покосился на сержанта, сомневаясь в способности того добыть такую дичь, но ничего не сказал.

Они двинулись к хижине. У коновязи, почуяв приближение другого скакуна, заржал поджарый конь Луиса. Помпонио потрепал его по холке, потом привязал рядом своего мустанга и вслед за сержантом вошел в бунгало. Здесь ничего не изменилось. Те же прокопченные, подернутые паутиной стены, тот же сооруженный из жердей стол, та же горка глиняных плошек на нем, а на полу – вытертые до проплешин бизоньи шкуры. В дальнем углу – очаг, над ним прямо в бревенчатой крыше прорублено отверстие для дыма. На вертеле над углями – куропатка, запах которой напомнил Помпонио, что он давно уже ничего не ел.

Прислонив ружья к стене, они приступили к трапезе. Сержант устроился за столом на единственном стуле, похожем на чурбак с низкой спинкой, индеец сел на шкуру, поджав босые запыленные ноги. Куропатка, истекающая соком, была разорвана на две части. Каждому досталось по куску черствой маисовой лепешки и пучку зелени, напоминающей салат. Ели молча, поглядывая друг на друга, как звери, расправляющиеся с добычей. Белый жевал торопливо, перемалывая косточки желтыми клыками. Краснокожий, несмотря на голод, ел медленно, вытирая жирные пальцы о полы грязной тальи.

Когда с куропаткой было покончено, Хиль Луис извлек из мешка табакерку и трубку – что-то вроде индейского калумета. Раскурил и, пересев поближе к Помпонио, протянул трубку ему. Индеец несколько раз затянулся горьким, с запахом истлевшего дуба дымом и вернул трубку сержанту:

– Бледнолицый брат хотел рассказать мне, как он ушел от «твердогрудых»… Уши Помпонио открыты…

Хиль Луис, хотя его глазки и заворошились под густыми бровями, отвечал довольно уверенно, словно не единожды проговаривал то, что рассказывал сейчас:

– Мне повезло, чиф. Когда ты был ранен и потерял сознание, нас оставалось на ранчо немного. Я видел, что еще отстреливались Хуан и Одинокий Волк, и решил вынести тебя. Но тут рейтары ворвались внутрь. Они убили всех наших… Я тоже упал в лужу крови и притворился мертвым… Меня не тронули, а тебя увезли с собой. Одному мне было не справиться с ними…

Хотя сержант говорил убедительно, Помпонио показалось, что он сказал не все. Однако Хиль Луис был его последним союзником. Индеец решил заверить сержанта в дружелюбии:

– Хорошо, Лу. Я верю тебе. Ты поступил, как мог. А теперь скажи, в тебе еще бьется сердце мужчины? Готов ли ты пойти со мной в стойбище «твердогрудых»?

Хиль Луис заерзал.

– Карамба! Ты же знаешь, чиф, с тобой я готов хоть куда! Я вовсе не прочь поквитаться с этими… – сержант замялся, не находя эпитета для своих бывших сослуживцев. – Но, чиф, что мы сможем сделать вдвоем? У рейтар – пушки и много ружей…

– Найдем слабое место и ударим, – повторил Помпонио слова, которые перед расставанием сказал Валенила.

– Найдем и ударим… – озадаченно откликнулся Хиль Луис.

«Может быть, у Лу в груди и не стучит сердце храброго воина, – подумал индеец, – но у меня нет других людей, кроме него».

– Я рад, что ты понял меня, Лу. Выступим, когда сова вылетит на охоту. А теперь давай отдохнем.

Хиль Луис поскреб затылок, но ничего больше не спросил. Улегся на шкуре и через минуту раскатисто захрапел. Вожак вытянулся рядом, но глаз так и не сомкнул. Однако когда тьма, подобно коршуну, опустилась на горы, поднялся отдохнувшим и полным сил.

Из ущелья выехали гуськом. Впереди Помпонио, глаза которого в темноте видели не хуже, чем днем. Потом поехали рядом, а когда горы сменила прерия, пустили коней галопом, полагаясь на их чутье больше, чем на неяркий свет узкого, как нож для снятия скальпов, месяца. С первыми всполохами зари всадники оказались неподалеку от того стойбища «твердогрудых». В этот час все в президии еще спали. Не было видно даже часовых на крепостной стене. Поэтому индейцу и его спутнику удалось незамеченными добраться до лога, где они спешились. Привязав коней к кустам на дне ложбины, Помпонио и Хиль Луис взобрались на холм, с которого были видны ворота президии, хозяйственные постройки, а также небольшая часть внутреннего двора.

Сержант извлек из сумки «зоркое стекло» – металлическую трубку, способную приближать или отдалять людей и предметы, в зависимости от того, с какой стороны ты в нее глядишь. Передавая ее из рук в руки, они стали наблюдать, что происходит в жилище врагов. Через некоторое время донеслись звуки военной трубы, и жизнь в президии стала пробуждаться. Сначала во дворе появились несколько рейтар. Обнаженные по пояс, они весело умывались, поливая друг другу из ведер. Потом у амбара и кладовых появилась прислуга, по двору засновали индианки, среди которых Помпонио напрасно пытался углядеть Умугу. Вышел к солдатам офицер, который пленил когда-то Помпонио. Но черноусый, ради кого Помпонио пришел сюда, не показывался.

Солнце поднималось. Начало припекать. Хиль Луис все чаще прикладывался к индейской плетеной фляжке, искоса поглядывая на вожака, словно ожидал от него приказаний или разъяснений. Впрочем, когда ему самому доводилось глазеть в подзорную трубу, бывший сержант подмечал детали, понятные только человеку военному: частоту смены караульных, количество пушек, нацеленных в сторону прерии… Не осталась незамеченной для Хиля Луиса и сутолока, царившая в это утро в президии. Уж очень она отличалась от размеренного хода гарнизонной жизни, хорошо знакомой ему самому. Беготня прислуги от складов к кухне и обратно, чистка рейтарами мундиров и вооружения – все говорило о том, что в президии либо ждут приезда большого начальника, либо готовятся к празднику.

Сержант поскреб затылок, но не сумел вспомнить, чье тезоименитство приходится на эти дни. Чертыхнулся про себя мол, не все ли равно, – но пришел к выводу, что чиф не случайно задумал вылазку именно сегодня: лучшего времени, чем праздник, для набега не придумаешь. Передавая в очередной раз зрительную трубку индейцу, сержант высказал ему свои соображения. Вожак никак не прореагировал, припадая глазом к «зоркому стеклу». И, как оказалось, вовремя: во дворе крепости появился черноусый. И не один, а вместе с белой женщиной, почти девочкой. Помпонио вспомнил, что однажды уже видел ее рядом с черноусым – когда сидел в клетке. Вспомнил и то, как его враг смотрел на эту женщину. Так мужчина глядит на ту, с кем хочет разделить ложе… И тут Гичи Маниту озарил Помпонио: может быть, эта женщина и есть то «слабое место», о котором говорил Валенила? Если враг Помпонио удерживает у себя Умугу, почему бы черноусому не лишиться той, которая дорога ему?

Индеец передал сержанту «зоркое стекло» и жестом указал, куда смотреть:

– ¡Enemigo!

– Кто враг? – Хиль Луис не сразу понял, о ком говорит вожак: все, кто в президии, – враги бушхедеров.

– Там, черноусый… С ним – женщина…

Хиль Луис посмотрел в трубку, и от индейца не ускользнуло, как напряглось его лицо.

– Comandante… Traidor… – только и смог выговорить сержант. Смысл его слов остался непонятным для Помпонио. Но что-то подсказало индейцу: они относятся к тому, кто завладел его камнем духов.

Деньги – порождение сатаны. Это любил повторять отец Хиля Луиса. Он был простым ачупино – бедным испанцем, переселившимся в американские колонии в поисках лучшей жизни. Но не зря говорят: где родился, там и живи. Если на родине встать на ноги не смог, то и на чужбине ничего не получится. Как ни пытался Хиль Луис – старший (по семейной традиции все мужчины в их роду носили имена своих отцов) вырваться из нужды, это ему не удалось. Даже когда он женился на дочери зажиточного ранчеро и взял за ней неплохое приданое, удача не повернулась к нему лицом. Два неурожайных года разорили его ранчо, а крупный денежный заем, взятый у владельца соседней гасиенды и невозвращенный в срок, превратил неудачливого землевладельца в пеона. Не принесли удачи и поиски серебряных жил в окрестных горах. Отец умер, оставив сыну и двум дочерям долги да наказ – не связываться с деньгами.

Хиль Луис – младший, может, и выполнил бы волю отца, если бы кто-то подсказал ему, как выкарабкаться из нищеты, когда в твоем кошельке пусто, а в хижине мать уже несколько дней не растапливает очаг, потому что на нем нечего готовить. Надо отдать ему должное, Хиль Луис добросовестно попытался заработать себе и осиротевшей семье на хлеб. Устроился вакеро к соседу-латифундисту, но неудачи с самого начала стали преследовать его, точно перешли от умершего отца по наследству. Как-то молодой пастух, разморившись на солнцепеке, заснул, и доверенное ему стадо разбрелось по округе, вытоптав посевы маиса. Когда при помощи других вакеро Хилю Луису удалось все же собрать быков и коров, он недосчитался десятка голов. Скотину задрали волки…

И быть бы ему вечным должником, но началась война, и Хиля Луиса забрали в армию. Благодаря своим навыкам верховой езды он попал в кавалерию, где ничем не отличился, пока не встретился с назначенным в полк капитаном Гомесом Герерой. Трудно сказать, чем приглянулся этому аристократу несуразный с виду и безродный рейтар, но именно его сделал Герера своим порученцем, а полгода спустя выхлопотал для услужливого Хиля Луиса чин сержанта. Тут впервые Хиль Луис поверил, что сможет на армейской службе разбогатеть. Деньги, выплачиваемые ему за сержантские нашивки, в несколько раз превосходили доход вакеро. Он даже передавал через отправлявшихся в тыл сослуживцев пособие для матери и сестер, пока ему не сообщили, что его родные убиты какими-то бродягами. Это известие Хиль Луис воспринял довольно спокойно. Нищенская жизнь приучила его к потерям. Не зря же бедняками придумана поговорка: меньше ртов – меньше затрат… Сержанту на войне хватало раздумий о себе самом и о своем будущем. А оно рисовалось Хилю Луису вполне в радужных тонах.

Однако так продолжалось недолго. То ли оскудела королевская казна, то ли деньги, выделяемые армии, перестали доходить до ее передовых частей, но однажды Хиль Луис, как и его однополчане, перестал получать свои пиастры. Не желая бесплатно проливать свою кровь, сержант уже стал подумывать о дезертирстве, и тут судьба преподнесла ему подарок.

Это случилось промозглой осенней ночью, когда пустыня, зажатая между лесистых гор, сделалась похожей на большую посудину, наполненную чем-то вроде вязкой мамалыги, в которой ложку можно поставить стоймя. Отряд разведчиков во главе с капитаном Герерой и его помощником Хилем Луисом наткнулся на обоз инсургентов, завязший по ступицы колес в непролазной грязи. Схватка, высвеченная вспышками молний, была короткой. Никто из повстанцев, охранявших обоз, не уцелел. Капитан приказал пленных не брать. Рейтары тоже понесли потери, оставив на поле боя нескольких товарищей, но захватили богатые трофеи. Помимо продовольствия и оружия в руки разведчиков попали два окованных железом сундука с дублонами. На казну инсургентов первым наткнулся Хиль Луис, на правах помощника командира осматривавший фургоны. Когда он прикладом карабина сбил замок одного из сундуков, у него в глазах помутилось от блеска невиданного богатства. Дух захватило от мысли, что он может стать одним из тех, на кого всегда смотрел снизу вверх. Может построить себе новый дом, нет, не дом, а дворец, взять себе в жены любую из красавиц, которые раньше и не смотрели в его сторону… И главное – никогда больше не голодать! Но грезы сержанта оборвал Герера, заглянувший в фургон. Когда бы Хиль Луис мог в тот момент соображать, увидел бы, как переменился в лице его командир. Но сержант не мог ничего слышать и видеть, кроме тысяч блестевших монет. Наконец до его сознания долетели слова капитана:

– Никому не говори о том, что нашел! Если не хочешь, чтобы солдаты перебили друг друга и нас с тобой, сержант!

– Да, мой капитан. А что мы будем делать с этим золотом?

Герера усмехнулся:

– Ты же хочешь стать настоящим сеньором, Хиль Луис? Вижу, что хочешь. Тогда молчи и положись во всем на меня.

Они закрыли сундуки холщовым пологом. Герера приставил к фургонам часового – молчаливого и безропотного метиса, строго запретив тому прикасаться к трофеям. Рейтары наскоро развернули несколько палаток, в которых и улеглись, измотанные прошедшей схваткой.

Утром, когда дождь утих, обнаружилось, что метис, охранявший трофеи, сбежал, вскрыв один из сундуков и прихватив часть денег. Оставив сержанта и трех рейтар у фургонов, Герера с остальными бросился в погоню и к вечеру вернулся, заляпанный грязью, но довольный. Высыпал золото из двух седельных сумок обратно в сундук и повесил на него новый замок, найденный здесь же, в фургоне. Среди тех, кто вернулся вместе с капитаном к месту стоянки, Хиль Луис недосчитался еще двоих солдат. Таким образом, в отряде осталось двенадцать человек, включая самого сержанта и командира. Все время, пока отсутствовал капитан, Хиля Луиса мучил вопрос, как поступит Герера с попавшими в их руки деньгами? Коль скоро сохранить в тайне эту добычу не удалось, не сдаст ли он казну властям? А может быть, все же поделит золото между всеми рейтарами, не обидев, конечно, и себя с сержантом?

Словно отвечая на немой вопрос подручного, Герера собрал всех разведчиков в круг и сказал:

– Солдаты! Нам повезло – мы захватили золото, которое эти предатели, бунтовщики хотели вывезти за границу… Я знаю, что вы все честно служили своей родине и королю. Но король забыл о нас, а Всевышний своей волей дает возможность получить расчет за все лишения, которые мы вместе терпели на этой войне… Я готов поступить так, как скажете вы: разделить золото прямо сейчас или укрыть его в тайном месте, чтобы вернуться за ним потом, не вызывая ничьих подозрений и расспросов…

Рейтары молчали. Хиль Луис по выразительному взгляду угадал, каких слов ждет от него капитан:

– Надо спрятать золото здесь. Везти его с собой, когда кругом шныряют инсургенты, все равно что самим себе удавку на шею набрасывать. Верно я говорю, амигос?

В ответ раздалось несколько неуверенных голосов:

– А кто поручится, что золото в тайнике сохранится и кто-то не воспользуется добычей в одиночку?

– Вдруг кто-то проболтается о нашей находке… Тогда нам не миновать трибунала…

– Я все продумал, – отозвался капитан и кратко изложил свои соображения.

Действуя согласно плану, Герера и четверо выбранных по жребию солдат погрузили сундуки на лошадей и отправились в сторону леса, поочередно завязывая друг другу глаза и делая на пути свои тайные метки. Чтобы не оставлять следов, лошадей вели по камням и руслу ручья.

– Никто из нас поодиночке не сможет найти дорогу к кладу. Это и будет гарантией для всех. Теперь нам надо беречь друг друга, если мы хотим вернуться домой с нашим золотом в кармане…

С этими словами Гереры согласились все. Правда, один лишь Хиль Луис услышал другие слова капитана, которые тот успел ему шепнуть, садясь на лошадь. Выждав какое-то время, сержант под предлогом разведки отправился в сторону, противоположную той, куда уехал Герера с солдатами. Сделав большой крюк и соблюдая всевозможную осторожность, сержант вернулся на след уехавшей команды и сопровождал ее до места, где были закопаны сундуки. При этом сержант заносил углем на кусок замши все попадающиеся ему на пути метки. Это «говорящее письмо», как называют карту местные апачи, после возвращения всех в лагерь перекочевало в карман капитана.

– Не беспокойся, приятель, я тебя не забуду! Слово чести офицера: деньги поделим поровну, до последнего пиастра!

– А как же остальные?

– Война штука непредсказуемая… Все может случиться… Ты меня понимаешь?

Хиль Луис понял своего капитана. Он хоть и был необразован и казался деревенским увальнем, но в том, что касалось золота, соображал неплохо.

Вскоре после прибытия разведчиков в полк ряды товарищей Хиля Луиса стали редеть. Одного скосила случайная пуля во время атаки опорного пункта повстанцев. Другой при попытке дезертировать был застрелен дежурным офицером. Третий получил удар ножом в пьяной драке… Через год, когда кончилась война, все, кто был в рейде с капитаном Герерой и сержантом Хилем Луисом, перекочевали в мир иной.

Нельзя сказать, чтобы это обстоятельство сильно обеспокоило сержанта, но он все чаще стал заговаривать с Герерой, что, мол, пора вернуться на плато и поделить деньги.

– Хорошо, – однажды сказал ему Герера, – завтра поедем, а сегодня отдохнем, искупаемся в Рио-Гранде…

Место для купания капитан выбрал уединенное, подальше от лагеря. Здесь, на правом пологом берегу, было много песчаных плесов, а левый, более крутой, порос калифорнийским ольшаником и краснолистой ивой. К одной из таких отмелей они и направились. На ближайшей лужайке расседлали и стреножили коней, а сами пошли к воде. Герера был необычно многословен и шутил с Хилем Луисом, как с равным. А тот и впрямь почувствовал себя чуть ли не ровней командиру. Еще бы, ведь теперь они связаны навек и пролитой кровью однополчан, и общим богатством. Угрозы для своей жизни сержант не видел, полагая, что он еще нужен Герере: ведь без него капитан даже по карте никогда не найдет место, где спрятано золото.

И все же что-то заставило сержанта оглянуться, когда он по пояс зашел в мутную воду Рио-Гранде. От увиденного Хиль Луис на миг остолбенел – капитан целился в него из ружья. В отличие от сержанта Герера слыл первоклассным стрелком. Поэтому единственным шансом для Хиля Луиса было немедленно броситься в воду. И он метнулся в стремнину.

Когда верхняя часть тела сержанта была уже под водой, что-то со страшной силой толкнуло его в левую ягодицу. Боли он поначалу не почувствовал и погрузился на дно, изо всех сил работая руками и ногами, чтобы отплыть как можно дальше от места. Благодаря быстрому течению это удалось.

Когда Хиль Луис, задыхаясь, высунул голову, он увидел, что капитан остался на несколько десятков локтей позади и, взяв оружие на изготовку, высматривает беглеца.

Не давая Герере возможности прицелиться, он снова скрылся под водой и погреб к противоположному берегу. Течение, которое раньше помогало пловцу, стало мешать ему. Сержант начал выдыхаться.

Наверное, он так и не добрался бы до берега, если бы, вынырнув в очередной раз, не увидел неподалеку плывущую по течению корягу. Он ухватился за нее и, скрываясь за торчащими из воды корнями, добрался до ивовых зарослей. Там он просидел до наступления темноты, прижимая к ране сорванные тут же листья. По счастью, пуля Гереры, вырвав из ягодицы кусок, не причинила сержанту серьезного вреда.

Когда стало совсем темно, Хиль Луис при помощи той же коряги переправился обратно на правый берег. Там отыскал одежду. Очевидно, капитан решил оставить ее как свидетельство, что Хиль Луис утонул при купании. Оружие и коня он забрал.

Разорвав нательную рубаху, сержант сделал себе перевязку. Натянул штаны и мундир и побрел сам не зная куда. Возвращаться в лагерь было небезопасно: Герера мог быть еще там. В то, что он стрелял в сержанта, вряд ли кто-то поверил бы, зная их неразлучность и все то доброе, что капитан сделал для своего подчиненного. Отправляться тотчас за сокровищами, без коня и оружия, было тоже бессмысленно. Хиль Луис решил на время затаиться где-нибудь и переждать.

Несколько месяцев бывший сержант скрывался у местных индейцев пуэбло – оседлых земледельцев, чья единственная на всю алдею многоэтажная хижина была сложена из камней, обмазанных глиной. Миролюбивые пуэбло кормили и врачевали пришельца и, главное, – ни о чем не расспрашивали. В их деревне Хиль Луис познакомился с одним из бушхедеров, заехавшим сюда навестить свою краснокожую подружку. После нескольких выкуренных трубок и дозы сивухи из кактусов бушхедер предложил своему новому амиго отправиться с ним, обещая сытую и богатую жизнь.

Хиль Луис согласился. В шайке он рассчитывал найти тех, с кем вместе сможет отомстить Герере и разбогатеть. Бушхедеры приняли его в свою семью. С ними он грабил почтовые кареты и богатых путников, втайне надеясь, что однажды встретит среди них своего обидчика. Между тем Герера как сквозь землю провалился. Вместе с ним исчезли и деньги инсургентов. Еще одна надежда Хиля Луиса не сбылась. Капитан смог-таки добраться до клада. Только два пустых сундука да, как в насмешку, забытая на дне одного из них серебряная монета – вот и все, что оставил своему компаньону бывший командир.

Еще несколько месяцев не принесли перемен в жизни Хиля Луиса. Обычное существование человека, поставившего себя вне закона: погони, разбой, бегство от регулярных войск, снова разбой, потом – пропивание своей доли добычи в грязных тавернах, где много девиц, готовых одарить тебя лаской, были бы деньги…

Однако все это не радовало новоявленного разбойника. Его сердце, как черви, точили все те же страсти: желание богатства, ненависть к командиру-предателю и жгучее желание поквитаться с ним. Чуть не каждую ночь снились Хилю Луису золотые дублоны и серебряные пиастры, снилась та беспечная жизнь, которую, как мечтал он, подарят ему деньги…

Ах, золото, золото! Оно толкнуло бывшего кавалериста еще на один очень рискованный шаг – заставило сделаться предателем, таким же, как и ненавистный ему Герера.

Узнав, что за голову предводителя их шайки – Помпонио, перед которым Хиль Луис всегда робел, обещана солидная награда, он переступил через свой страх: через одного вакеро, знакомого ему еще с довоенных лет, передал рейтарам, где будет очередной ночлег шайки.

Когда солдаты окружили ранчо и началась пальба, Хиль Луис постарался оказаться рядом с Помпонио. Он и оглушил его, раненного, и передал в руки капитана Луиса Аргуэлло – сына знаменитого на всю Верхнюю Калифорнию коменданта президии Сан-Франциско. Тут же получил от него часть денег и приглашение явиться в крепость за второй половиной. Однако, несмотря на свою жадность, Хиль Луис за деньгами не пошел, узнав, что вожак шайки не расстрелян, как это было обещано, а посажен в клетку. Даже блеск монет потускнел в глазах Хиля Луиса при мысли, что Помпонио может узнать, кто его выдал «твердогрудым».

Терзаясь сомнениями, Хиль Луис скрылся в Гиблом ущелье и жил там безвылазно, пока вдруг туда не вернулся чудом оказавшийся на свободе предводитель.

И вот теперь, когда Помпонио привел его к стенам той самой президии, судьба по какой-то прихоти свела вместе тех, кто вызывал у бывшего сержанта самые противоречивые чувства. Одного он ненавидел, другого – боялся, с помощью третьего надеялся осуществить свои мечты…

Разглядывая в подзорную трубу предателя Гереру с полковничьими эполетами, беседующего с красоткой и с офицером, который оказался никем иным, как капитаном Аргуэлло, Хиль Луис в то же время пытался сообразить: для чего же все-таки привел его сюда краснокожий?

Не выпуская трубки из правой руки, левой он невольно поскреб то место, на котором пуля Гереры оставила глубокий след. И как ни покажется странным, но это вдруг помогло сержанту сделать выбор между страхом перед Помпонио, местью бывшему командиру и собственной алчностью.

Выбор этот сам Хиль Луис вряд ли смог бы облечь в связное предложение. Но если бы это ему удалось, то его покойный отец, умей мертвые слышать, неизбежно перевернулся бы в своем неструганом гробу – так далеко ушел его отпрыск от мудрого наказа Хиля Луиса – старшего, учившего, что деньги – это зло.

Поговорку «С корабля – на бал» придумали моряки. В этом лейтенант Завалишин убедился нынешним днем не единожды. Первый раз в полдень, когда, поднявшись на борт «Крейсера», он отправился в каюту командира фрегата – капитана второго ранга Лазарева, чтобы доложить тому о результатах похода.

Они, эти результаты, оказались неожиданными даже для самого лейтенанта. Разве мог предполагать Завалишин, находясь в подземелье во время налетевшего урагана, что они не только благополучно выберутся наверх, но и найдут в падре Альтамиро помощника в поимке беглых матросов? А именно так и вышло. Святой отец воспринял чудесное спасение всех, кто был в завале, как знак свыше и тут же рассказал, где скрываются беглецы. Не прошло и двух часов, как они были пойманы и раскаялись в своем побеге, умоляя лейтенанта о заступничестве перед командиром корабля. То, ради чего приезжал в миссию главный правитель Новоархангельской конторы Хлебников, тоже разрешилось как бы само собой: индейцы, захваченные рейтарами в Новом Альбионе, во время урагана сбежали и сумели соединиться с соплеменниками, которые, в свою очередь, помогли спастись из подземелья и русским, и испанцам. Хлебников пообещал тут же по возвращении в Росс направить несколько промышленных, обученных каменщицкому и плотницкому делу алеутов, для оказания помощи соседям в восстановлении миссии. Содействовать монахам в этом обязался и капитан Аргуэлло. С ним у Завалишина начали складываться дружеские отношения. Таким образом, никаких конфликтов с иноземцами, о которых предупреждал лейтенанта командир фрегата, не возникло. Напротив, по мнению Завалишина, связи с испанцами укрепились и расширились, что дает возможность активнее вести переговоры об усилении российского влияния на Верхнюю Калифорнию, а возможно, и о присоединении ее в дальнейшем к российской короне…

Обо всем этом и собирался отрапортовать Лазареву лейтенант. Надо заметить, он так был погружен в свои мысли, что отворил дверь каюты, предварительно не постучав. И тут же раскаялся в этом. На капитанской кровати в недвусмысленных позах и одеждах, точнее, почти без них расположились хозяин каюты и его фаворит – лейтенант Куприянов. По их лицам Завалишин понял, что эта пара не ожидала чужого вторжения. Оцепенение продолжалось недолго. С запылавшими щеками Завалишин шарахнулся назад и захлопнул дверь. Тогда-то и пришла ему на ум поговорка о бале…

С тяжелым сердцем и путаницей в голове побрел Завалишин в свою каюту, которую занимал вместе с Нахимовым. Они в первые же дни плавания сдвоили свои маленькие каютки, приказав разобрать переборку. В результате у лейтенанта и мичмана оказалось самое просторное, не считая капитанского, жилье на фрегате. Здесь часто собирались их сослуживцы, чтобы поговорить по душам, скоротать время за преферансом. Но сейчас Завалишин не хотел никого видеть. На удачу, Нахимов еще не вернулся из крюйт-камеры, и лейтенант смог побыть один, чтобы привести свои чувства и мысли в порядок.

Конечно, он знал, что такое бывает. Читал в Ветхом Завете, как Господь наказал жителей Содома и Гоморры за распутство. В «Сравнительных жизнеописаниях» Плутарха читал, что этим грешили многие во времена античности. По сути, весь beau monde, высший свет той эпохи, – юные, но уже пресыщенные цезари и престарелые, развращеные сенаторы… Еще в Морском корпусе довелось Дмитрию слышать, что для подобных безнравственных целей в английском королевском флоте некоторые офицеры берут на корабли мальчишек из сиротских домов. Помимо ублажения офицеров эти дети, которые называются monkeys – мартышки, по двенадцать раз в сутки драили палубу и выполняли другую грязную работу, а во время сражений подносили порох и заряды к орудиям. За любую провинность их били «кошками». Как тут не согласиться со знаменитым соотечественником Николаем Михайловичем Карамзиным, в своих «Письмах русского путешественника» заметившим: «Англичанин человеколюбив у себя, а в Америке, в Африке, в Азии едва не зверь; по крайней мере, с людьми обходится там, как со зверями…» Более того, лейтенант готов утверждать, что и со своими соплеменниками вдали от дома эти сэры ведут себя, как грязные животные, ориентируясь на одно только правило: кто беден, тот не достоин лучшей доли! Но это – англичане, а тут – русские офицеры, один из которых – прославленный моряк, человек, к которому Дмитрий всегда относился с почтением…

Впрочем, сейчас он готов был усомниться и в собственных чувствах. Завалишин вспомнил, что несколько раз поступки Михаила Петровича Лазарева вызывали в нем недоумение и несогласие. Например, еще в Кронштадте, когда Завалишин во время грозы предотвратил пожар, который мог погубить не только фрегат, но и другие корабли, стояишие рядом, награду за «совершенный подвиг» – крест Владимира 4-й степени – получил Лазарев. Конечно, он действовал по хорошему побуждению, желая во время работы комиссии, разбиравшей причины возгорания, прикрыть молодого лейтенанта своей ответственностью, но почему тогда капитан второго ранга не отказался от награды, принадлежащей не ему? В другой раз командир «Крейсера» потребовал от лейтенанта, как от ревизора, записать в отчет цену закупленного для похода рома выше той, по которой он был куплен. А еще приказывал выдать его фавориту Куприянову казенных денег для личной поездки в Лондон… Когда Дмитрий отказался сделать это, Лазарев стал с ним держаться строже. Только после бунта команды, который укротил Завалишин, капитан второго ранга снова сделался с ним ласков, однако предупредил, что представлять лейтенанта за проявленную отвагу к ордену не станет: это, мол, нельзя сделать, не открыв самого происшествия, а последнее может лишить наград всю команду. И еще припомнилось Дмитрию, что Михаил Петрович поощрял льстецов и угодников, имел своих наушников и среди матросов, и среди обитателей кают-компании. И что потворствовал он в жестокостях старшему офицеру Кадьяну, из-за которого и взбунтовалась команда. Пришли лейтенанту на ум слова из Морского устава, писанного еще при Петре Великом: «Капитан должен быть почитаем на своем корабле, яко губернатор или комендант крепости». Но и отвечает он за все, и подчиненные в полной его власти находятся…

«Теперь Лазарев непременно станет мне врагом… – подумал Завалишин и тут же остановил сам себя. – А разве раньше Михаил Петрович, если не брать в учет его ходатайство о назначении меня ревизором, когда-либо выказывал свое расположение? Разве не пытался всегда подчеркнуть свое превосходство в знании морского дела, принижая при этом теорию, в которой был не силен? И если явного противостояния у нас не было, то только потому, что командир фрегата видел, каким авторитетом я пользуюсь среди младших офицеров и матросов, а так при каждом удобном случае он норовил подчеркнуть, что лучшими среди равных являются Куприянов и Кадьян… И пусть старпом уже списан с “Крейсера”, но фаворит и воспитанник Лазарева остался и вслед за своим покровителем сразу же запишет меня в число своих недругов».

Куприянов был как раз тем переносчиком, при котором в кают-компании никто не решался вести вольные разговоры, зная, что они тут же будут известны командиру. В последнее время Куприянов стал слишком заноситься и претендовать в офицерской среде на ту роль, каковая ему ни по должности, ни по чину не принадлежала. «Так вот откуда уши растут! – перед глазами Завалишина снова встала сцена в капитанской каюте. – Неужели сей женоподобный молодой человек полагает, что…»

Что думает Куприянов, лейтенант предположить не успел – в каюту вошли Нахимов и Иван Бутенев, тоже мичман и однокашник Нахимова по Морскому кадетскому корпусу, его друг и недруг одновременно. Он и Нахимов умудрялись в течение получаса поссориться несколько раз по любому поводу и тут же помириться. Одним словом, вместе тесно, а врозь скучно. Правда, бывали у них и серьезные размолвки. Однажды дело чуть не закончилось дуэлью, но вмешательство Дмитрия примирило сослуживцев. Сейчас между мичманами, похоже, в очередной раз пробежала черная кошка.

Не успев поздороваться с Дмитрием, Бутенев тут же обернулся к Нахимову и, продолжая с ним разговор, сказал, слегка грассируя:

– Ты, милостивый госудагь мой, все же пегесаливаешь, эдак выслуживаясь пегед командигом… Ужели ты надеешься, что господин Лазагев выхлопочет тебе за твою ласковость чин напегед меня?

– Ничего я не выслуживаюсь, – буркнул в ответ Нахимов, горбясь больше обычного. – А ежели и проявляю уважение к старшему по рангу, то из единого почтения к его летам и заслугам…

– Э, нет! – не унимался Бутенев. – Ты и в когпусе, вспомни, к кугсовым офицегам всегда льнул больше, чем остальные… Сие у тебя в кгови, как следствие малогоссийской хитгости, mon ami…

Упоминание «крови» в отношении Павла Степановича было приемом запрещенным, и это знал каждый, кто был посвящен в тайну происхождения Нахимова. А поскольку на флоте все друг о друге знали все, то это было известно и Завалишину, и Бутеневу.

Дело в том, что дед Павла Нахум был иудеем, еврейским кантонистом. Отца мичмана звали Самуилом, но при крещении он взял имя Степан, а фамилию Нахумов. В чуть измененном виде она досталась Павлу, как и дворянство, которое его отец получил вместе с офицерским чином в Смоленском пехотном полку, где когда-то начинал службу барабанщиком. Павел Нахимов не то чтобы стыдился своего отца, но корни свои не афишировал, зная, что мир устроен так: происхождением человека уколоть легче всего, и всегда отыщутся охотники сделать это, особенно среди тех, кто сам не блещет ни умом, ни успехами по службе…

Завалишин никогда не позволял себе ничего подобного. Вслед за почитаемыми им французскими гуманистами он считал, что не знатностью рода определяется человек, а его образованием, воспитанием и душевными качествами. Бутенев же нет-нет да и отпускал в адрес Нахимова шуточки, граничащие с бестактностью. И если сам Нахимов в большинстве случаев отмалчивался, то Завалишин всегда вступался за него. Не промолчал он и на этот раз:

– Вы, мичман, говорите, не давая себе возможности подумать, как будут расценены ваши слова, – переходя на «вы», оборвал он Бутенева. – Если вам дороги esprit de corps и наша дружба, извольте немедля просить о прощении у Павла Степановича и впредь обещайте не говорить так…

– Изволь, Дмитгий Игинагхович, – не стал спорить Бутенев, – я готов сейчас же молить господина Нахимова о милосегдии… Ну что вы в самом деле, господа? Вы же знаете, как я люблю вас обоих…

Бутенев поднялся с кровати Нахимова, на которой успел устроиться во время разговора, и, приложив руку к груди, несколько картинно поклонился Нахимову:

– Пгости меня, дгуг сегдечный, – видит Бог, не желал тебя обидеть!

– Я зла на тебя не держу, Иван, – ответил тот и благодарно улыбнулся Завалишину, к которому и обратил свой вопрос: – Ты был у Лазарева?

– Не знаю, что и сказать… И был и не был!

– Что-то не пойму тебя, Дмитрий…

– Что тут не понять, – вставил реплику Бутенев. – Ты же видишь, наш дгуг сидит смугной, даже шуток не понимает… Тут одно из двух: или Михаил Петгович в очегедной газ не оценил по достоинству ваших подвигов, о коих мне Павел успел гассказать, или же наш лейтенант скучает по той гишпанской кгасавице, котогую вы так гегоически намедни спасли…

Дмитрий бросил на Нахимова укоризненный взгляд, но промолчал. Ему очень хотелось поделиться с друзьями тем, что он увидел в капитанской каюте, но понятия о чести не позволяли этого.

А Бутенев не унимался:

– Так это не пгоказы амуга?

– Да нет же, – уже сердясь, ответил Завалишин. – Амур тут ни при чем!

– Тогда, значит, в твоем настгоении виноват командиг?

– Я с ним не обмолвился ни словом.

– Вот и отлично! – обрадовался чему-то Иван и тут же пояснил Завалишину свою радость: – В таком случае, тебя ждет сюгпгиз…

– Пожалуй, хватит уже сюрпризов на сегодня…

– Нет, милостивый госудагь, ты пгосто не догадываешься, что это за сюгпгиз… И даже не один, а целых два, и каждый догогого стоит!

– Что же ты замолчал, Иван? Выкладывай свои сюрпризы.

– Ну нет, дагом не скажу, – произнес Бутенев, довольный тем, что заинтригованный лейтенант больше не сердится на него. – Вот ежели соизволишь мне налить стопку гому, тогда, может статься, я тебе и откгою один из них, а втогой, извини, и за целую бутыль сказать не смею. Сие – пгегогатива их высокоблагогодия капитана втогого ганга Лазагева… Пусть он сам тебя и погадует.

«Уже обрадовал», – подумал Дмитрий.

– Будет тебе ром, Иван. Говори!

– Ладно, скажу. Тем паче стоит мне только за двегь выйти, Павел Степанович тебе сей момент все и выложит… – Подождав, пока Завалишин нальет граненый стакан еще петровских времен, он одним глотком отправил в себя его содержимое, крякнул и продолжал: – Гадуйтесь, господин лейтенант! Мы пгиглашены на бал!

– Перестань, Иван. Какой бал в этакой глуши…

– А вот какой! Самый что ни на есть настоящий! От ваших с Нахимовым дгузей гишпанцев из пгезидии Сан-Фганциско пгишло письменное пгиглашение, обязывающее всех офицегов фгегата при полном пагаде нынче вечегом пгибыть в сию кгепость на тогжества, устгаиваемые неким сеньогом Эггаелло…

– Аргуэлло.

– Совегшенно вегно… Так вот, в сем письме сказано, что пгаздник устгаивается в честь спасения племянницы означенного сеньога. Не та ли это кгасавица, о котогой гассказывал мне Павел? Ну-ка, судаги, пгизнавайтесь, не ее ли чегные глаза вгаз сгазили вас обоих?

– Да будет тебе, Иван, – неожиданно для себя сконфузился Завалишин. А сам вдруг вспомнил, как смотрела на него юная сеньорита, какие у нее действительно чудные, затененные длинными ресницами глаза…

Дмитрий в свои двадцать лет ни разу еще не влюблялся, если не считать смешного детского увлечения кузиной Катенькой N и тех пламенных взоров и нежных вздохов, которыми они обменялись на одном из детских балов в Твери. Все это было даже не нарождающимся чувством, а скорее последствием прочтения французских романов, которых немало было в библиотеках их отцов, доводившихся друг другу двоюродными братьями. Это увлечение дальше одной записки, написанной Дмитрием по-французски и оставшейся без ответа, не пошло. Девочка со своими родителями вскоре уехала в имение, а сам Дмитрий поступил в Морской корпус и позабыл о ней.

Мария Меркадо была первой взрослой девушкой, затронувшей его воображение. Этому немало способствовали и необычные обстоятельства их знакомства, и все то, что произошло после него: визит в президию и миссию, ураган и спасение из мрачного подземелья. Завалишин все эти дни, словно ненароком, вспоминал сеньориту, такую прекрасную и непосредственную. Правда, он не решался признаться себе, что воспоминания эти есть не что иное, как влюбленность. Вопрос Бутенева заставил его покраснеть. Лейтенанту на миг показалось, что он видит сеньориту Марию, слышит ее голос… «Неужели я сегодня увижу ее на балу?»

Он не нашел что ответить Бутеневу, и тут в дверь каюты постучали.

На пороге возник вестовой:

– Ваше высокородие, – не по чину высоко обратился он к лейтенанту, – вам велено явиться к господину капитану второго ранга!

– Спасибо, братец, – Завалишин одернул мундир. – Кажется, меня хотят известить о втором сюрпризе, господа! Я оставляю вас наедине! Обещайте мне не ссориться…

Командир фрегата встретил лейтенанта в своей каюте на сей раз при парадном мундире и при всех орденах, кроме того Владимира 4-й степени, который он получил вместо Завалишина. Лицо Михаила Петровича было похоже на гипсовую маску, на которой ничего нельзя прочитать, кроме осознания важности предстоящего разговора. Выслушав приветствие подчиненного, Лазарев взял со стола пакет со взломанной печатью и медленно извлек из него бумагу с водяными знаками – на такой пишут в самых высоких канцеляриях.

– От господина Бенземана, прибывшего в залив Румянцева на бриге «Булдаков», давеча получен мной сей пакет из канцелярии его императорского величества, нашего просвещеннейшего государя Александра Павловича. Мне поручено довести до вашего сведения, господин лейтенант, что его императорское величество получили ваше письмо, отправленное из Англии, и высочайше повелевают вам немедленно отправиться в Санкт-Петербург для высочайшей аудиенции.

По голосу командира корабля было трудно понять, обрадовался ли Лазарев возможности избавиться от свидетеля своего грехопадения или, напротив, испугался, что, оказавшись при дворе, Завалишин расскажет что-то лишнее о кругосветном вояже или о нем самом. Лейтенанту почудилось, что Лазарев хочет о чем-то спросить его, но не решается это сделать. Тогда он сам задал вопрос:

– Господин капитан второго ранга, когда прикажете отправляться в путь?

– Как только передадите все дела лейтенанту Куприянову. У вас в распоряжении несколько дней. Как сообщает капитан Бенземан, как раз к этому сроку сюда должен прибыть корабль Российско-Американской компании «Волга», коий следует сначала в Ситку, а потом в Охотск…

– Значит, нынче я смогу побывать вместе со всеми на балу в Сан-Франциско?

– Ах, молодость, молодость, вам бы все балы да развлечения… – ворчливо произнес Лазарев и уже строже добавил: – Можете поступать, как сочтете нужным. Токмо помните, кто ожидает вашего прибытия!

– Я этого не смею забыть, ваше высокоблагородие… – ответил Завалишин, а про себя подумал, что, ожидай его все императоры мира, он не лишил бы себя удовольствия попасть сегодня на бал.

Менуэт, давно вышедший из моды в Старом Свете, а здесь сохранивший популярность не только среди пожилых людей, но и у молодежи, в очередной раз сменился фанданго. Этот любимый испанцами страстный танец пришелся по нраву и гостям – русским морякам с фрегата «Крейсер».

Фанданго начиналось быстрой музыкой, виртуозно исполняемой ансамблем гитар и мандолин, и стремительными движениями танцующих. Постепенно музыка становилась нежнее и тише, пока кавалер и дама, сближаясь, не оказывались лицом к лицу друг против друга. Тогда начиналось пение импровизированных куплетов. Пели обо всем, что касалось любви и ревности, верности и измен, встреч и разлук. Такие куплеты в переводах не нуждаются, и так все понятно. Впрочем, среди русских нашлось несколько человек, говорящих по-испански. Они выступали переводчиками. Одним из них был лейтенант Завалишин, стоявший рядом с Нахимовым у стены.

Бутенев, только что оттанцевавший менуэт с пышной сеньорой и утирающий лоб платком, и Нахимов, вопреки обычаю возбужденный, с заблестевшими глазами, засыпали его вопросами:

– А что спгосила вон того сеньога в кгасной кугтке его дама?

– Дмитрий, скажи, что пропел в ответ своей сеньорите этот сеньор?

Завалишин едва успевал отвечать на их вопросы, а краем глаза неотступно следил за той, ради которой явился сюда. Иногда он сталкивался взглядом с Марией Меркадо, которая тоже, казалось, следила за ним, и тогда на сердце у лейтенанта становилось тепло, словно в душу к нему заглянуло ласковое солнце.

Настоящее светило давно уже скрылось за горизонтом. Но в зале было светло от нескольких десятков свечей, извлеченных хозяевами из кладовых ради такого праздника. Свечи потрескивали и отбрасывали на лица и наряды танцующих блики, придавая празднику домашний уют, которого давно уже не ощущали моряки, обошедшие половину мира. При свечах сеньорита Мария казалась Завалишину еще прекраснее, чем в день их первой встречи. Темно-коричневая вязаная юбка, тонкая, без вышивок рубашка и черная кружевная мантилья подчеркивали ее грацию. Впрочем, этот наряд мало отличался от одежды прочих сеньор и сеньорит. Все они, в отличие от дам петербургского или московского общества, одевались просто, но с изяществом. Дочерей и жен богатых семейств от тех, чьи мужья служили рядовыми рейтарами или имели небольшое ранчо, отличала лишь какая-нибудь серебряная брошь или заколка в волосах, но и такие украшения были редкостью. Простота нарядов скрашивалась ослепительными улыбками, которые южанки раздают гораздо щедрее, чем жительницы севера, и бархатными очами, призывно глядящими на кавалеров из-за пышных вееров.

О, эти веера! Вот ими-то испанки могли поспорить с любыми великосветскими дамами. У каждой из сеньор и сеньорит, даже из простолюдинок, веер был произведением искусства. Сделанные великолепными веерных дел мастерами, расписанные талантливыми художниками, веера передавались по наследству от матери к дочери. И умению обращаться с веером равных испанкам не найти никого: вовремя скрыть лукавый взгляд или ироничную улыбку, подать тайный сигнал избраннику – в этом каждая испанская девушка и женщина непревзойденная искусница.

В какой-то из книг Завалишин прочитал, что есть целая система знаков, передаваемых веером. Скажем, если помахать раскрытым веером, опустив его, это на языке красавиц означает «я вас не люблю». Если же раскрытым веером махнуть в сторону кавалера, это переводится как «подойдите ко мне». Раскрыть веер над головой равно по смыслу «я должна вас избегать». А дотронуться закрытым веером до губ звучит как предостережение: «тише, нас могут услышать». И наконец, если закрытым веером коснуться груди, там, где сердце, то это – не что иное, как объяснение в любви. Все эти дамские штучки тогда мало заинтересовали Дмитрия. Прочитав о них, он тут же позабыл веерную азбуку и вспомнил о ней сейчас неожиданно для себя самого, следя, как порхает черно-красной бабочкой веер в руках той, кто сама носила прозвище Марипоса.

Правда, никаких знаков в движении веера сеньориты Марии Дмитрий не приметил, но глаза девушки говорили ему больше, чем любые веерные сигналы. «Я рада снова видеть вас». По счастью, он не обращал внимания на сеньора Гереру, все время находившегося рядом с Марией. Взгляд комиссара хунты, когда он обращал его к русскому, выражал прямо противоположные чувства.

– Почему вы не танцуете, сеньор? – спросил гостя протиснувшийся к нему капитан Луис Аргуэлло. Завалишин уже знал, что именно дон Луис решил устроить для своих новых друзей этот праздник. Старший Аргуэлло вместе с доньей Марией Игнасией и сестрой Луиса Марией де ла Консепсьон, по приглашению губернатора Пабло Винсенте де Солы уехали в Монтерей, оставив президию на попечение капитана. Тот и воспользовался правом хозяина, устроив этот бал, но, следуя традиции, приглашения гостям разослал от имени отца. Дмитрий догадывался, что идея бала у дона Луиса возникла не на пустом месте – наверняка тут не обошлось без участия его очаровательной кузины.

– Извините, дон Луис, я – танцор неопытный… Боюсь показаться дамам неуклюжим…

– О, сеньор Деметрио, наши танцы не требуют особого умения… Достаточно одного упражнения, и вы сумеете завоевать звание лучшего танцора…

Между тем фанданго закончилось, и зазвучала другая музыка.

– Вот, дон Деметрио, сейчас начнется интересный танец, – сказал Аргуэлло. – Это своего рода танец-игра. Вы обязательно должны принять в нем участие и ваши товарищи тоже…

Тут он при помощи Дмитрия, выступавшего в роли переводчика, вкратце объяснил гостям правила предстоящего действа. Оно должно вернуть присутствующих в ту эпоху, когда испанцы впервые поселились в Новом Свете. Танец-игра будет изображать прибытие в Америку корабля, который встречают первые поселенцы.

Сеньориты во главе с Марией Меркадо удалились в соседнюю комнату. Там, по словам дона Луиса, они должны распределить меж собой названия драгоценных камней. Задача кавалеров, которые по очереди будут изображать капитана прибывшего корабля, – угадать, под каким названием скрывается приглянувшаяся ему красавица.

– Если угадаете, – пояснил хозяин бала, – сможете танцевать только с нею до конца бала…

Когда струнный оркестр сыграл прелюдию, дамы, закончившие совещание, под аплодисменты собравшихся выстроились полукругом в центре зала.

– Ну, кто будет у нас первым капитаном? – спросил дон Луис.

– Сеньор Герера, сеньор Герера! – нестройным хором отозвались сеньориты.

От Дмитрия не ускользнуло, что среди них он не услышал голоса Марии Меркадо.

Герера, позвякивая шпорами, которые кавалеры здесь не снимали даже на балу, вышел в центр зала и, приняв горделивую позу, встал перед участницами игры. А те, пританцовывая, запели, обращаясь к нему:

– ¡Señor Capitano!

¿Qué busca Usted aquí?

Завалишин перевел соотечественникам:

– Они спрашивают: «Господин капитан, что вы ищете здесь?»

Герера, выдержав паузу, склонился перед сеньоритами в изящном полупоклоне и пропел приятным баритоном:

– Я ищу один драгоценный камень, который здесь потерял… – перевел Дмитрий.

Девицы снова запели, да так быстро, что даже Завалишин не смог понять их.

Дон Луис, оказавшийся опять рядом, пояснил, что сеньориты расспрашивают капитана, какой именно камень он ищет, а тот должен угадать камень, скрывающий имя его избранницы.

Тем временем игра вступила в решающую фазу. Уловки Гереры выведать название камня, под которым скрылась его невеста, похоже, не увенчались успехом. В тот момент, когда надо было произнести отгадку, комиссару хунты ничего другого не оставалось, как сказать первое, что на ум пришло:

– Oro…

Из полукруга сеньорит к нему выпорхнула и склонилась в реверансе Мария, но не та, которую он желал, а де Кармель – дочь одного из местных гидальго. Она была недурна собой, но прославилась излишней болтливостью и жеманными манерами. Гомес едва сумел скрыть недовольство за натянутой улыбкой, но, следуя правилам игры, протянул сеньорите руку и повел ее в сторону, понимая, что теперь до конца бала обречен быть ее кавалером.

Следом за Герерой еще несколько гостей испытывали судьбу и выбирали себе партнерш для дальнейших танцев. Из русских один Бутенев рискнул пока участвовать в игре. Судьба ему подарила в напарницы ту самую полную сеньору, с которой он танцевал менуэт. Круг участниц заметно поредел, но Мария Меркадо оставалась среди тех, чей талисман не был угадан.

И вот когда дон Луис в очередной раз произнес свой вопрос: «Кто будет новым капитаном?», – Завалишин, мысленно перекрестившись, вышел в центр зала. Под одобрительные возгласы он выслушал обращенный к нему вопрос и пропел положенные куплеты ответа. Когда же ему пришлось называть камень, который якобы он здесь потерял, Дмитрий обратил внимание на зеленую ленточку, которая была повязана на руке сеньориты Марии Меркадо. В начале бала Завалишин эту ленту не видел. Это явно была подсказка. Почему на нее не обратил внимание Герера и другие кавалеры? Может быть, сеньорита Мария сама не хотела, чтоб ленточку заметил кто-то, кроме дона Деметрио?

– Esmeralda… – доверившись сердцу, выдохнул он и увидел, что сияющая Мария-Марипоса уже идет к нему, затмевая все вокруг светом своих глаз.

Что было потом, Завалишин помнил плохо. Спроси его кто-то: какие танцы танцевал он вместе с сеньоритой Меркадо, о чем говорил с ней, – он не смог бы ответить. Тот, кто был хоть однажды влюблен, поймет и простит лейтенанта. Сеньорита Мария не отрывала глаз от лица Завалишина и танцевала необычайно легко и грациозно, словно у нее и впрямь, как у бабочки, выросли трепетные крылышки. Впрочем, ничего необычного в поведении Меркадо никто в суматохе бала не заметил. Никто, кроме Гереры, о котором и Мария, и ее партнер, оказавшись друг подле друга, тотчас позабыли. Красавец полковник, напротив, провожал злым взглядом каждое движение этой пары. Он несколько раз порывался оставить свою даму и броситься к невесте, чтобы вырвать ее из рук русского кавалера, но сеньорита де Кармель буквально висела на нем. Герере ничего не оставалось, как утешать себя мыслью, что непременно вызовет чужеземца на дуэль, если тот позволит себе хоть какую-то вольность.

Праздник шел своим чередом. Все чаще среди гостей сновали служанки с подносами. На подносах – стаканы с местным кислым вином и глиняные чашки с горячим шоколадом. Усталых музыкантов сменили новые – благо, недостатка в гитаристах среди присутствующих не было. По местному обычаю сеньоры являлись на балы с гитарами и всегда готовы были продемонстрировать свое умение. Звонкими аккордами начался новый драматический танец, представляющий битву двух дам за осужденного на смерть пленника, которого каждая из женщин желает спасти от смерти и освободить из неволи, но при условии, что он женится на ней. Женские роли достались пышной партнерше Бутенева и хохотушке Марии Хосефе, жене одного из рейтар. Пленника согласился изобразить Бутенев, выпивший несколько стаканов вина и почувствовавший, что может объясняться с испанцами без переводчика.

Мичмана усадили на стул в центре зала. Сначала дамы по очереди танцевали перед ним, демонстрируя «пленнику» свою страсть и желание спасти его. В конце этого сольного танца каждая из них останавливалась перед ним, как бы спрашивая, согласен ли он довериться ей и связать с нею свою судьбу. Бутенев под громкие аплодисменты гостей каждой из соперниц говорил: «Sí». Получив согласие легкомысленного кавалера, дамы устроили вокруг него общий танец, изображая спор из-за того, кто во имя своего освобождения пообещал жениться сразу на обеих. Кульминацией представления стал момент сражения между соперницами. Выглядело это довольно забавно: пышнотелая дама Бутенева грудью теснила худосочную Марию Хосефу, а та старательно увертывалась от нападающей и корчила ей ужасные гримасы. Но наибольший восторг зрителей вызвал сам мичман, который во время этой «баталии» восседал на стуле, закинув нога на ногу и покачивая ею. Все происходящее вызвало смех и выкрики одобрения у окружающих. Кто-то обращал их к русскому, кто-то давал советы дамам.

– ¡Bueno, hombre!

– ¡Mas derecho, muchacha! – то там, то тут раздавались темпераментные голоса. Финал у действа был не таким веселым, как бы подчеркивая, что испанцы с любовью не шутят. Соперницы, убедившись, что ни одна из них не может одолеть другую, схватились за «оружие». Импровизированные сабли, которыми служили ножны от палашей, скрещивались с таким страшным стуком, что, будь они настоящими, обеим дамам не поздоровилось бы. Битва сопровождалась пением куплетов, смысл которых сводился к одному: если мужчина не достанется мне, пусть он не достается и моей сопернице. В конце концов обе женщины, размахивая своим «оружием», набросились на перепугавшегося не на шутку Бутенева и со словами:

«закололи» его под бурные овации гостей.

Образ пламени, выбрасываемого через глаза, эти «окна души», лучше, чем кому бы то ни было, оказался бы понятен Марии Меркадо и Завалишину, прислушивайся они к пению. Но они сейчас были далеко от праздника и окружающих их людей. Впрочем, вскоре им пришлось вернуться из мира своих грез в мир реальный. К ним подошли сразу несколько гостей и в один голос стали просить сеньориту Марию спеть что-нибудь для всех присутствующих. Та попыталась отказаться, но просители были настойчивы.

– Хорошо, хорошо, сеньоры, я спою для вас, только дайте мне минуту подготовиться… Сеньор Деметрио, не могли бы вы принести мне лимонаду?

Когда Дмитрий вернулся со стаканом, Мария шепнула:

– Мне надо что-то важное сказать вам, сеньор… Но не здесь… Давайте встретимся в саду, в конце аллеи…

Лейтенант склонил голову. А сеньорита Меркадо, отставив лимонад, к которому так и не прикоснулась, направилась к музыкантам.

– Тише! Тише! Сеньорита Мария будет петь!

После нескольких призывов дона Луиса гости притихли, устремив взгляды на кузину капитана.

Она дала знак музыкантам и запела грустную песню о девушке, которая хочет пойти на свидание к любимому, но мать не позволяет ей.

Дмитрий, к которому подошли Бутенев и Нахимов, снова был вынужден переводить им:

повторил он вслед за певицей.

– Красиво поет! – не удержался от похвалы Нахимов.

– Совегшенно вегно, мой дгуг! – впервые за сегодняшний вечер согласился с ним Бутенев. Да и что тут было спорить? Сеньорита и впрямь пела превосходно.

Потому, как только она закончила пение, Бутенев, присоединяя свой голос к другим, заорал во всю мощь легких:

– Бгаво! Бгаво! – и вместе с другими гостями, в основном мужчинами, бросился к певице выражать свои восторги.

Дмитрий, воспользовавшись моментом, незаметно вышел в сад и на минуту будто ослеп, оказавшись в густой темноте. Ночь выдалась безлунной и тихой. Привыкая к тьме, лейтенант несколько мгновений постоял на месте, закинув голову. Но так и не разглядел ни одной звезды. Вспомнив свой первый приезд в президию, он все же сумел отыскать нужную ему аллею. Дойдя до того места, где деревья вплотную примыкали к крепостной стене, лейтенант остановился и стал ждать, время от времени покашливая, чтобы дать знак сеньорите Марии. Так, терзаясь ожиданием, он простоял довольно долго. Марии Меркадо не было.

На душе у лейтенанта сделалось неспокойно, и он пошел обратно, ожидая встретить сеньориту. Однако никто на аллее не попался ему навстречу. Только однажды показалось, что за спиной раздался шорох. Дмитрий остановился, прислушался, но, кроме звуков музыки и голосов, доносившихся из бальной залы, ничего не услышал. «Показалось…» Он снова направился в конец сада, размышляя, что если где-то и разминулся с сеньоритой, то она все равно дождется его в условленном месте. Но и это предположение не сбылось. Не зная, что и думать, Завалишин решил вернуться в дом, где веселье было в самом разгаре. Гости в который раз танцевали фанданго. Только теперь Дмитрию показалось, что музыка звучит тревожно.

Марию Меркадо не могли найти ни в доме, ни в саду. Куда подевалась юная сеньорита, никто не мог сказать. Дон Луис и Герера, сопровождаемые рейтарами с факелами в руках, обшарили все уголки президии, но не только самой Марии, а даже ее следов отыскать не смогли. Допросили часовых, слуг. Безрезультатно. Отправляться в прерию прямо сейчас, ночью, было бессмысленно. Решили дождаться рассвета, чтобы тогда уже наверняка продолжить поиски пропавшей.

Простившись с Герерой, который рвал и метал, обвиняя всех и вся в пропаже невесты, и с русскими, которым отвели для ночлега комнату, дон Луис Аргуэлло отправился в кабинет отца. Он был очень встревожен пропажей кузины, к которой питал нежные чувства старшего брата. Правда, к братским чувствам примешивалось еще одно: сеньорита Мария очень напоминала Луису его покойную жену – Рафаэллу Сал, дочь Гермендимо Сала, который командовал гарнизоном Сан-Франциско еще во время визита сюда мореплавателя Ванкувера. Рафаэллу, как и троих братьев Луиса, унесла эпидемия холеры, случившаяся несколько лет назад. Покойница очень была дружна с матерью Марии Меркадо, помогала ей нянчить Марию, когда та еще была ребенком. У самой Рафаэллы детей быть не могло, поэтому она весь запас нереализованной материнской любви отдавала дочери подруги. Prima, когда выросла, стала вылитая Рафаэлла в те годы, когда дон Луис еще только ухаживал за ней: кареглазая и стройная. И характер у Марии-Марипосы напоминал Луису его любимую: такой же веселый нрав, такая же непосредственность в словах и поступках…

Да что там говорить, после того, как сестра дона Луиса – Мария де ла Консепсьон Марцелла, так и не дождавшаяся возвращения своего жениха сеньора Николаса, сделалась затворницей и приняла обет безбрачия, именно Мария Меркадо своей красотой и радостным смехом оживляла старую президию Сан-Франциско, немало повидавшую на своем веку…

С президией у дона Луиса связано многое – по сути, вся его жизнь и жизнь его семьи. Сорок лет назад здесь в один из июньских дней он появился на свет. Здесь же родились и двенадцать его братьев и сестер. Его отец, его дядя по материнской линии в разные годы были комендантами президии. В Сан-Франциско в 1799 году дон Луис кадетом поступил на службу. Здесь же стал лейтенантом, а потом и капитаном. Несколько раз он исполнял обязанности коменданта президии. В 1806 году, когда отца неожиданно перевели в президию Санта Барбара, и с 1814-го по 1816-й, когда старший Аргуэлло временно исполнял обязанности губернатора Верхней Калифорнии, до прибытия на этот пост дона Пабло Винсенте де Солы.

Будучи хорошим офицером, дон Луис не любил оставаться исполняющим обязанности коменданта. В его ведении обычно была крепостная артиллерия. Свои пушки он обожал, и они, несмотря на то, что были на вооружении еще во времена Кортеса, находились в исправности и готовности к бою. Комендант же по должности обязан быть не только солдатом, но и политиком. Так любил повторять старый Жозе – его отец, которого Луис почитал не только как родителя, но и как начальника. Впрочем, отец тоже по возможности всегда сторонился политики, предпочитая нехитрую солдатскую службу. Незадолго до своего отъезда в Монтерей он сказал сыну, что будет хлопотать перед президентом хунты, чтобы вместо него де Сола своим преемником назначил дона Луиса.

– Я уже стар для того, чтобы брать такой груз на свои плечи. Ты – молод, честен и смел. В тебе, мой сын, гордая кровь рода Аргуэлло и рода Мораго. Я уверен, ты будешь хорошим президентом, дон Луис, – жестом останавливая готового возражать сына, сказал дон Жозе.

– Я – солдат, отец, и готов выполнить все, что вы скажете… – только и нашелся что ответить ему капитан.

И вот теперь, когда в Монтерее решалась его судьба, здесь, в президии, оставленной под его началом, случилась беда. Да еще в присутствии комиссара хунты и будущего родственника – Гереры.

Размышляя над происшедшим, дон Луис понимал, что это – пятно на его репутации. Он не сумел обеспечить защиту Сан-Франциско и не только не уберег кузину Марию, но еще и уронил честь испанцев перед русскими, которые могут заподозрить гарнизон президии в небоеспособности… А это в нынешних условиях приобретает уже характер серьезного упущения с далеко идущими последствиями.

Конечно, дон Луис не склонен был верить Герере, намекавшему, что во всем виноваты русские. Мол, им выгодно похитить его невесту, чтобы диктовать испанцам свои условия. К русским, в отличие от Гереры, у капитана было доброе отношение. Это благодаря сестре Марии Кончите и ее роману с доном Николасом – человеком, несомненно, благородным и достойным. Да и те соотечественники Резанова, с которыми доводилось младшему Аргуэлло встречаться потом, тоже были людьми неплохими. Взять тех же сеньоров Деметрио и Паулио, с кем он совсем недавно попал в страшную переделку в подземелье монастыря… Поверить в то, что они могут поступить подло, капитан не мог. А вот от полковника Гереры можно ожидать всякого!

Дон Луис вспомнил, что Мария-Марипоса рассказывала ему, когда он вернулся из поездки в миссию и обнаружил пропажу Помпонио. Индеец, который служил неким гарантом, что на президию, пока он сидит здесь в клетке, никто из его соплеменников не нападет, сбежал самым неожиданным образом. По словам Марии, в клетку к индейцу зачем-то заходил ее жених. А потом обнаружилось, что разбойника нет. Как удалось ему выйти из клетки и появиться затем около разрушенной ураганом миссии? Сам дон Луис там его не видел, но рейтар, первым выбравшийся из подземелья, говорил, что среди индейцев помо, которые помогли им, один очень походил на Помпонио. Увидев испанцев, он вскочил на коня и ускакал… Какое отношение ко всему этому имеет Герера и имеет ли? Спросить бы у него самого. Но дон Луис не рискнул это сделать сразу по возвращении. Не стоит этого делать и теперь, когда пропала Мария и каждый клинок в президии на счету, тем более такой острый, как у Гомеса.

С первыми лучами солнца дон Луис собрал испанцев и русских для совета. Было решено разделиться на несколько групп и направиться в разные стороны. Один отряд возглавил сам капитан, два других – Герера и Завалишин. Командир русского фрегата Лазарев оставил в распоряжение лейтенанту нескольких матросов и убыл на корабль, пообещав дону Луису, что в случае необходимости окажет любую посильную помощь. Завалишину, к удовольствию Аргуэлло и неудовольствию комиссара хунты, он разрешил остаться в президии, пока судьба пропавшей сеньориты не будет выяснена или не поступят известия о прибытии другого русского судна, которое должно забрать лейтенанта. Как показалось дону Луису, командир корабля и его подчиненный простились довольно холодно.

Отправились на поиски, договорившись в случае удачи подать сигнал друг другу тремя дымами, как это делают индейцы прерий.

Первый день, проведенный доном Луисом и его рейтарами в седлах, не дал результатов. Озирая горизонт в подзорную трубу, Аргуэлло нигде не заметил дыма: значит, и двум другим отрядам не удалось напасть на след. К ночи все вернулись в президию. За ужином обменялись наблюдениями. Они были мало обнадеживающими. Группа Гереры, правда, обнаружила следы двух коней: подкованного и мустанга, один из которых вез тяжелый груз. По следу дошли до мелководной речки, у которой след оборвался. Разведчики обшарили оба берега на протяжении нескольких миль, но продолжения следов не отыскали.

Второй день тоже не принес известий о судьбе сеньориты. Вечером решено было отправить солдат во все ранчерии и гасиенды, чтобы расспросить тамошних обитателей и пеонов. Но на утро третьего дня новости сами пришли к дону Луису. В Сан-Франциско появился старый осведомитель капитана, метис по прозвищу Мудо – Немой. Этот крайне немногословный вакеро однажды помог Аргуэлло в поимке Помпонио. Именно он свел дона Луиса с бушхедером, который согласился выдать своего вожака. Мудо и на этот раз явился с важным известием.

В кабинете коменданта метис извлек из-за пазухи записку, нацарапанную корявыми буквами на куске телячьей кожи. С трудом разбирая каракули, капитан прочитал: «Черноусый! Ты забрал душу Помпонио. Помпонио забрал твою скво. У тебя есть сестра Умуга и камень духов. Верни то, что принадлежит Помпонио. Получишь свою скво живой».

«Это письмо адресовано Герере», – догадался дон Луис. Умуга, одна из служанок в президии, – сестра разбойника, это капитан знал. Но что такое камень духов, оставалось загадкой. Важно было другое: подтвердились предположения дона Луиса о связи всего происшедшего с его будущим зятем. То, что рассказал немногословный осведомитель, еще больше укрепило догадки Аргуэлло.

Метис передал капитану привет от бушхедера, который когда-то выдал Помпонио. Мол, тот готов забрать остаток денег за прошлую услугу и еще десять тысяч пиастров за новую.

– Мой амиго знает, – говорил Мудо, – что у сеньора Гереры есть деньги, чтобы заплатить старому приятелю за красотку…

– Что с моей сестрой? – прервал дон Луис доносчика.

– Мой друг говорит, что сеньорита жива и здорова и вовсе не скучает в его обществе…

– Передай своему амиго, что он будет болтаться на суку, если с донны Марии упадет хоть волос…

– Хорошо, сеньор. Мой друг предлагает встретиться послезавтра у меня на ранчо, когда зайдет солнце… Он говорит, что индейцу верить нельзя. Помпонио обманет сеньора. А мой друг готов сообщить, где краснокожий и сеньорита. Только он хочет, чтобы вы были один, сеньор, с деньгами и без оружия.

– Я приеду.

Вручив Мудо несколько монет, капитан выпроводил метиса и пригласил в кабинет Гереру и Завалишина. Понимая, что разговор будет непростым, он нарочно хотел, чтобы при нем присутствовал русский, которому доверял больше, чем Герере.

Прочитав папелету – записку, протянутую ему капитаном, Герера разразился потоком проклятий:

– Индейская собака, он смеет угрожать мне! Он будет проклинать день, когда увидел солнце! Где этот мерзкий ублюдок?

– Остынь, Гомес. Скажи лучше, что это за камень духов, о котором пишет индеец?

– А, это… Индейская дурость, кусок кожи и какая-то труха, завернутая в ней… Хотя краснокожие дорожат ей больше, чем жизнью… Я не раз уже проделывал такой фокус: стоит отнять у индейца его ладанку, и он становится ручным, как кречет с завязанными глазами.

– Что-то не похож ваш Помпонио на ручного сокола… – заметил Завалишин, устав от роли молчаливого наблюдателя.

Герера зыркнул на него:

– Вы, сеньор, здесь без году неделя и многого еще не знаете. По-настоящему ручным может стать только тот краснокожий, который отправился, как они говорят, охотиться в прерию предков…

– Сеньоры, не стоит спорить, – сказал дон Луис. – Это еще не все новости.

Слова о требовании выкупа вызвали новый приступ гнева у Гереры.

– Десять тысяч пиастров! Да твой лазутчик просто сдурел! Где мы возьмем эти деньги? – бесновался он.

– Говорят, у тебя они есть…

– Кому какое дело до моих денег!

– Но, сеньор Гомес, ведь речь идет о спасении вашей невесты, – снова вставил свое замечание русский. – Разве жизнь сеньориты Марии можно измерить деньгами?

Герера скрипнул зубами, но неожиданно согласился, пообещав, что сейчас же направит нарочного к управляющему своей гасиенды за необходимой суммой.

– К исходу завтрашнего дня деньги будут здесь… Кроме того, у нас сестра краснокожего…

– Нужна ли она для обмена, если нам и так будет известно, где сеньорита Мария? – спросил Завалишин.

– Рисковать не стоит… На всякий случай надо взять индианку с собой, – сказал дон Луис и добавил спустя мгновение: – Я сейчас же направлю дозорных осмотреть окрестности ранчо Мудо: хочу быть уверен, что он не ведет двойную игру… Хотя, когда мы взяли Помпонио в первый раз, ни метис, ни его знакомый бушхедер нас не подвели.

– Вот это верно, Луис, осторожному и Господь помогает, – поддержал капитана Герера. – Я готов сам съездить на разведку…

Еще два дня прошли в ожидании встречи, которую назначил доносчик. Наконец отряд выступил из президии. До ранчо метиса добрались без происшествий, когда солнце уже клонилось к закату. Лагерь разбили в небольшой дубовой роще милях в трех от жилища Мудо. Перекусили вяленым, сильно проперченным мясом, и дон Луис, как и было условлено, один отправился на встречу с бушхедером. На седло впереди себя он положил сумку с деньгами, накануне доставленными из Монтерея. Оружия брать не стал, несмотря на уговоры Гереры и доводы русского лейтенанта.

– Мне бояться нечего! Это моя земля… – отрезал дон Луис и пришпорил коня.

Солнце тем временем скрылось за грядой облаков у горизонта. Наступили сумерки, когда тьма еще не вступила в свои права, но очертания предметов уже становятся нечеткими и даль скрыта в серой дымке. К моменту, когда Аргуэлло въехал в ворота ранчо, сумерки еще более сгустились, но двор был хорошо виден в свете костра, предусмотрительно зажженного хозяином. Дон Луис сумел разглядеть коня, привязанного у коновязи, и заметил, как покачнулись оконные створки жилища метиса.

Капитан спешился и неторопливо привязал жеребца рядом с чужим скакуном, стать которого он сразу оценил взглядом опытного наездника. Затем Аргуэлло снял сумку с седла и пошел к костру, показывая, что никого не боится.

И все же дон Луис вздрогнул, когда над самым ухом раздалось:

– Буэнас ночес, сеньор!

Аргуэлло обернулся – перед ним, опираясь ладонями на ствол карабина, стоял низкорослый бушхедер, старый знакомый капитана, если так можно сказать о человеке, имя которого тебе неизвестно.

– Где хозяин? – едва кивнув, спросил дон Луис, давая понять, что приехал сюда не любезничать.

– Я отослал Немого прочь. Согласитесь, капитан, наше с вами дельце не нуждается в свидетелях… Деньги привезли?

– Вот. Здесь все, как ты просил, можешь не пересчитывать… Где сеньорита?

– Одну минуту, сеньор. Сейчас вы все узнаете и о сеньорите, и еще кое о ком… Я только приторочу к седлу мои деньги… Знаете ли, так мне будет спокойней! – бушхедер, по-кавалерийски переваливаясь с ноги на ногу, направился к своему коню и принялся рассовывать мешочки с пиастрами по седельным сумкам.

В этот момент дону Луису показалось, что в конце двора промелькнула тень.

– Кто здесь? – окликнул он и, не получив ответа, обратился к бушхедеру, настороженно озирающемуся по сторонам: – Ты не один?

– Со мной никого нет… – отвечал тот и добавил зло: – А может, это вы обманули меня, сеньор, и явились сюда с рейтарами? Ну, тогда вам не узнать, где та, которую ищете!

– Нет, сержант, сеньор тебя не обманул, я пришел сюда сам… – сказал, вышагивая из темноты, человек с черным платком на лице. – Надеюсь, ты узнал мой голос, амиго?.. Да не гляди на свой карабин! Разве так встречают старых друзей?

– Это вы, командир? – голос бушхедера дрогнул.

Узнал человека в черном и дон Луис.

– Назад, Герера! – крикнул он полковнику, но было поздно.

Бушхедер рванулся к прислоненному к углу дома карабину.

Герера выбросил вперед правую руку. Что-то блеснуло в свете костра, и разбойник начал оседать набок, подминая сумку с пиастрами.

Дон Луис разглядел стилет, который по рукоятку вонзился разбойнику в сердце, и понял, что Герера метнул клинок по-андалузски, из рукава.

– Что ты наделал, Гомес! Теперь у нас нет проводника…

Герера снял с лица платок и рассмеялся:

– Ха! И ты поверил этому мерзавцу, дон Луис? Лучше не иметь проводника вовсе, чем доверять свою жизнь такому… – Герера подошел к убитому, башмаком перевернул его на спину и задумчиво произнес: – Эх, Хиль Луис, я же говорил, что жадность тебя погубит…

– Откуда ты знаешь его, Гомес?

– Верней сказать, знал, – констатировал Герера, но на вопрос не ответил, лишь заявил: – Этой скотине верить было нельзя!

– Нет, я думаю, он бы нам помог. А ты все испортил! Как мы теперь найдем Марию?

– Не волнуйся, – Герера хладнокровно перекладывал из седельных сумок пиастры обратно в сумку, с которой приехал дон Луис. – У нас есть проводник.

– Если ты надеешься, что им сможет стать хозяин ранчо, то зря. Метис не знает дороги.

– Нет, мой дорогой будущий родственник, нас проводит не твой ранчеро, а вот он… – Гомес потрепал по холке жеребца Хиля Луиса и ощерил ряд крепких зубов.

Индейцы верят в вещие сны. В племени помо их толкованием занимался отец Помпонио. Хотя он и не был шаманом, но умел разговаривать с духами, и они открывали ему тайны сновидений. Приснится, бывало, соплеменнику, что он превратился в гризли, и толкователь предсказывает: мол, будет удачной охота. И точно, возвращается этот воин в стойбище, волоча отрубленную медвежью лапу – излюбленное лакомство индейцев, а следом остальные тащат по частям тушу хозяина пещер. Или другому воину приснилось, что он держит самого себя, только маленького, на руках, качает, баюкает, песни себе распевает. Отец Помпонио пообещал ему, что весной его жена принесет сына. И это пророчество тоже сбылось. А еще отец говорил, что иной сон ведет нас в прошлое, иной – в будущее. Надо внимательно слушать духов, чтобы объяснить сновидение. Однако научиться этому непросто. Может быть, целую жизнь проживешь, прежде чем секреты предсказания постигнешь.

Отец начал было передавать науку толкования снов Помпонио, да не успел – умер в неволе у «твердогрудых». А так пригодилась бы отцовская мудрость сыну, которому за одну ночь приснился не один, а целых два сна, верней, две половинки одного сновидения.

Увидел себя Помпонио стоящим на берегу реки, впадавшей в Большую Соленую Воду. Он был когда-то в этом месте на охоте. Река здесь широкая, но течет быстро, так же как в верховьях. Вдруг слышит Помпонио стук копыт. Видит: скачет к нему всадник. Узнал он Хиля Луиса. Тот – веселый, смеется, а руки у него по локоть в крови. Подъехал Хиль Луис к Помпонио, слез с коня, вымыл руки в реке, показывает индейцу сумку, которую привез с собой. «Это пиастры, – говорит он. – Много пиастров. Хочешь, тебе дам?» Помпонио видел деньги бледнолицых. Но ему не нужны кружочки белого металла с изображенным на них человеком – главным «твердогрудым». «Нет», – отвечает Помпонио Хилю Луису. А тот не слушает его, почесывает свой простреленный зад и продолжает: «Поплывем на тот берег и поделим наши пиастры поровну!» Помпонио нечего делать на другом берегу. Ему не нравятся Хиль Луис и слова, которые он говорит. И еще про себя думает Помпонио, что плавает он не так хорошо, чтобы без связки тростника переплыть такую бурную и широкую реку. Он отрицательно машет головой, но почему-то соглашается с бушхедером: «Поплывем…» Медленно входят они в мутную, как в половодье, воду. Плывут. Вдруг на самой стремнине Хиль Луис начинает судорожно бить руками по воде и просить о помощи. Помпонио плывет к нему, но тот погружается в воду: деньги, лежащие в сумке, тянут его ко дну. «Брось сумку!» – кричит Помпонио, но сам не слышит своих слов. Хиля Луиса уже нет на поверхности. Помпонио ныряет и хватает бушхедера за ворот куртки из оленьей кожи. А тот, похожий уже на утопленника, страшный, раздувшийся, изворачивается и вцепляется в горло индейцу, тащит его за собой вниз. «Сейчас мы погибнем», – задыхаясь, думает Помпонио. И тут появляется откуда-то его сестра Умуга. Она отрывает руки Хиля Луиса от шеи брата и тащит Помпонио к берегу…

Тут он на миг проснулся, вздохнул полной грудью и снова погрузился в сон. На этот раз видит Помпонио ту же реку, себя и Умугу на том же месте, где стоял он в прошлом сновидении с Хилем Луисом. Только место выглядит по-другому: светит солнце, вода в реке чистая, как в горном ручье. На другом берегу – стойбище рода: шалаши стоят по кругу, курятся дымки. Все как тогда, когда они с Умугой были детьми. И сестра, стоящая рядом с ним, будто вернулась в те годы, стала девочкой с двумя черными косами. Она смеется, зовет играть Помпонио в догонялки. Он отказывается, хотя и себя чувствует ребенком. Но каждый индейский мальчик знает, что когда-то станет воином. А воину не к лицу играть в девчоночьи игры… Потом видит Помпонио, как из отцовского шалаша выходит на берег мать. Она зовет их с Умугой к себе. Мать совсем молодая, красивая. Такой помнит ее Помпонио с той поры, когда они жили без «твердогрудых». Умуга, не раздумывая, бросается в реку и плывет к матери, а Помпонио не заходит в воду, словно после случая с Хилем Луисом стал бояться реки. Стыдно Помпонио за свой страх, но ничего он с собой не может поделать. А Умуга уже на том берегу, стоит рядом с матерью, обнимает ее. И обе они – его мать и сестра – будто стали ровесницами, одинаковые лицом и ростом, даже не разобрать, кто есть кто. Зовут они Помпонио, а берег их дымкой покрывается, вот-вот исчезнет из виду. Не сможет тогда индеец родное стойбище отыскать, с сестрой и с матерью встретиться. Совсем горько на душе у Помпонио. Хочет он проснуться, чтобы развеялся этот сон, но не просыпается. «Возьми мою пирогу», – вдруг кто-то тихо говорит ему. Глядит Помпонио, а перед ним та бледнолицая скво, которую он вместе с Хилем Луисом похитил у черноусого. Одета она в сияющие белые одежды, словно не земная женщина, а богиня Мискодит – скво владыки жизни. Показывает бледнолицая Помпонио на пирогу, таких никогда не было у помо. Сделана она из коры белого дерева, легкая, как пух дикого гуся, но прочнее, чем боевой щит, обтянутый кожей быка. Садится в пирогу Помпонио, а белая женщина ее от берега отталкивает, и течение несет пирогу к Большой Соленой Воде. И только сейчас видит Помпонио, что в лодке нет весел и нечем ему грести к берегу, где почти скрылись из вида мать и Умуга. Хочет бросить проклятья индеец бледнолицей и…

Проснулся Помпонио с тяжестью на сердце и ощущением неосознанной вины. Вовремя проснулся: кто-то появился в ущелье. Сначала показалось индейцу, что возвращается Хиль Луис – так шуршала галька под коваными копытами его коня. Потом понял: в ущелье чужие, и их много.

Помпонио рывком поднялся со шкуры, бесшумно подошел к бойнице, прислушался. Эхо Гиблого ущелья донесло до чутких ушей индейца позвякивание сбруи и оружия, тихие голоса чужаков. Они были еще далеко, и у Помпонио оставалась возможность скрыться – за тыльной стеной бунгало в скале был еще гамбусино вырублен проход. По нему, протискиваясь боком, можно было пробраться в одну из штолен, которыми, словно поваленное дерево личинками, была избуравлена запирающая ущелье скала. Эти штольни были хорошо изучены бушхедерами. Самая дальняя выходила в пещеру на обратной стороне горного хребта. Нырни в этот скальный лабиринт Помпонио, и никто не сумеет его догнать. Однако индеец не двинулся: что-то подсказало ему – надо остаться и ждать.

Ждать Помпонио пришлось недолго. Из тумана вышел конь без седока. Индеец узнал жеребца Хиля Луиса. Конь фыркнул и заржал, почуяв знакомое жилье. Мустанг Помпонио отозвался. Потом из тумана выехали несколько всадников и остановились, разглядывая жилище бушхедеров и не решаясь двигаться дальше. Посовещавшись, всадники спешились, и вперед вышел один:

– Эй, есть кто живой?

Помпонио не ответил.

– Помпонио, если ты здесь, отзовись! Я, капитан Луис Аргуэлло, хочу говорить с тобой… – кричавшему не надо было представляться: индеец хорошо помнил того, кто однажды брал его в плен.

– Я готов выслушать тебя, бледнолицый, но сначала пусть скажет черноусый: он принес то, что хочет Помпонио? Где Умуга?

Черноусый встал рядом с Аргуэлло.

– Ты, краснокожий, задаешь много вопросов… Неужели ты забыл об этом? – тут он потряс в воздухе амулетом Помпонио. – Твоя душа у меня в кулаке!

– Да, бледнолицый, я помню о том, что не могу поднять на тебя руку, но и ты не забывай – твоя скво в моей власти!

– Красная собака, я убью тебя, если ты сейчас же не отдашь мне сеньориту! Я убью твою сестру, ты слышишь меня? Вот она, твоя Умуга… Смотри! – по знаку черноусого два рейтара вывели вперед сестру индейца.

– Не угрожай мне, бледнолицый! Ты забрал душу Помпонио, но не его смелость. Помпонио сумеет постоять за себя и за свою сестру… – показывая, что ему неведом страх, индеец вышел из бунгало.

– Берегись, брат, они обманут тебя! – на языке помо предостерегла Умуга.

– Замолчи, мерзавка! Что ты ему сказала? – черноусый схватил индианку за волосы и резко дернул ее вниз.

– Бледнолицые умеют воевать только с женщинами! Отпусти ее! – в голосе Помпонио было столько силы, что черноусый разжал пальцы, хотя и не без угрозы:

– Я подарю тебе ее скальп, краснокожий, если ты еще не понял, кто здесь хозяин…

– Подождите, подождите… Давайте договоримся мирно, – попытался урезонить спорщиков Аргуэлло. Но без успеха.

– Ты, бледнолицый, ругаешься, как старая женщина, ты не хозяин своих слов! – крикнул черноусому Помпонио. – Я знаю: ты готов убить любого из своих собратьев, но ты – шогодайя, потому хочешь сделать это чужими руками!

– Тебя я убью своими собственными, вонючий койот! – черноусый вырвал у рейтара ружье и вскинул к плечу.

– Остановись, Герера! – окрик Аргуэлло потонул в грохоте выстрела, но индианка, стоящая рядом с черноусым, успела ударить по стволу.

Порыв спасти брата оказался для Умуги смертельным. Пуля Гереры угодила в базальтовый валун и рикошетом попала женщине в голову. Бледнолицые на какое-то время оторопели. Тем временем Помпонио успел скрыться в хижине.

Аргуэлло дал приказ подчиненным спрятаться за камнями, ожидая, что индеец станет стрелять по ним. Но выстрелов не последовало. Несмотря на это, рейтары долго не решались двинуться вперед через открытое пространство. А когда рискнули и короткими перебежками добрались до бунгало и заглянули в него, то не обнаружили ни разбойника-индейца, ни сеньориты Меркадо. Только ярко-зеленая шелковая ленточка, бывшая во время бала на руке Марии, теперь лежала на одной из шкур, застилающих пол убогого жилища.

Человеку, как никакому другому существу, свойственно стремление к свободе. Но совокупность людей, называемая обществом, всегда стремится ограничить свободу своих членов. Посредством религии, морали, традиций и принятых в этом обществе правил поведения. Причем несвобода навязывается человеку еще в детстве. Уже младенец испытывает ее на себе, всегда трактуемую взрослыми как благо. Это и путы пеленок, и закармливание сверх меры, и навязчивые ласка и сюсюканье. Стоит человеческому детенышу подрасти, его поведение ограничивают нормами этикета и табу, которые с завидным упорством внушаются ему родителями и наставниками. Но вот он становится взрослым, и в силу вступают законы страны или племени.

Одним словом, на протяжении всей жизни человек не волен поступать в соответствии с собственной волей. Если, конечно, он не хочет противопоставить себя всему свету… И это противоречие личности и общества имет место везде: и в развитых государствах, и у дикарей. Различие лишь в том, что у последних ограничения личной свободы теснее и естественнее связаны с природой и предрассудками, чем у испорченного техническими и научными открытиями цивилизованного человечества. И еще неизвестно, где сам человек чувствует себя более свободным. Если верить, что душа его свободна по своей природе, то можно предположить, что в любом из человеческих обществ она продолжает пестовать мечты о том самоопределении, о той первозданной воле, какой обладали наши прародители с момента создания их Творцом и до дня изгнания из рая.

Эти мечты нашей души ищут себе выход и находят его во всем, что дает человеку надежду: в вере, в творчестве, в любви… В последней особенно, ибо нигде так не чает найти отзвук наша душа, как в душе, которую она возлюбила. Ничто не дает такую иллюзию свободы чувств и поступков, как единение близких душ…

Обо всем этом думалось Марии Меркадо в самое неподходящее для подобных размышлений время – когда она силилась развязать путы, стягивающие ей руки. Впрочем, почему неподходящее? Сеньорита всегда ощущала себя свободной, хоть и была воспитана в католическом духе. Наставления францисканцев, рассказы о Страшном суде воспринимались ею как сказки, к ней самой не имеющие отношения. Родители ни в чем особенно не стесняли, если не считать наказа выйти замуж за Гомеса Гереру. Да и это до определенного времени не воспринималось Марией как покушение на свободу – Гомес был красивым и богатым сеньором, партией во всех отношениях завидной. Но так было, пока она не встретила другого. Того, о ком не переставала думать и теперь, оказавшись в руках похитителей.

Ах, эти неожиданные разбойники! Они-то действительно посягнули на свободу гордой сеньориты: заткнули ей рот, завязали глаза и до боли стянули запястья ремнем… Кто они, эти люди, напавшие на нее в саду, когда она шла на свое первое настоящее свидание?

Поначалу, когда ее, полузадохнувшуюся и оглушенную, куда-то тащили на плече, Мария ничего не могла сообразить. Потом, придя в себя, подумала, что это те самые бушхедеры, от которых ее спас сеньор Деметрио со своими матросами. Могли же эти разбойники следить за ними издали и теперь напасть на нее из мести. Но от этого предположения она сразу же отказалась. Вокруг столько бандитов, что напасть на нее могли и без всяких причин. От своего жениха сеньорита знала, что после захвата пиратами Монтерея президент Мексики прислал в Верхнюю Калифорнию подкрепление в виде трехсот каторжников, и президенту хунты пришлось напрягать все силы, чтобы защитить уцелевшие гасиенды теперь уже от тех, кто прибыл на подмогу. Каторжники, по словам Гереры, разбежались и организовали несколько шаек, за которыми по всей области гоняются рейтары. Оказаться в лапах таких отщепенцев показалось Марии так унизительно и обидно, что она заплакала. Рот у нее был заткнут, глаза завязаны, плача ее никто не услышал и слез не заметил. Потом сеньорита сумела взять себя в руки, вознамерившись, что бы ни случилось, держаться с достоинством. Как это ни странно, страха за свою жизнь она не почувствовала и, несколько успокоившись, рассуждала здраво. Если ее не убили сразу, значит, за нее хотят получить выкуп, поэтому негодяям незачем причинять ей зло.

Потом они долго скакали куда-то. Мария, которую, будто мешок, перебросили поперек седла, задыхалась от запаха лошадиного пота и запаха чужого мужчины. Этот запах – смесь полыни и перетопленного медвежьего жира – подсказал ей, что седок – индеец. Мария попыталась дернуться и соскользнуть с седла: уж лучше разбиться на полном скаку, чем оказаться в руках дикарей, которые, по словам двоюродного брата и Гереры, подвергают испанцев страшным пыткам, но получила удар по голове и потеряла сознание.

Пришла в себя она в какой-то хижине, когда с ее глаз сняли повязку и поднесли к губам плошку с вонючим питьем. Тут Мария увидела человека, совсем не похожего на индейца. Он был одет в мундир испанских рейтар и мексиканские канцонеро, а внешностью напоминал вакеро и заговорил по-испански без акцента, но так, как говорят простолюдины – пеоны или пастухи:

– Хлебните этого пойла, сеньорита! Небось, сомлели от испуга… Не бойтесь, с вами ничего не случится, если будете себя вести смирно, как объезженная кобылка… При хорошем раскладе через пару-тройку деньков уже будете дома…

Мария поморщилась и попыталась отстраниться. Но благодушный похититель настойчивей придвинул плошку. Тогда она почла за лучшее не привередничать и отхлебнула того, что ей предложили. Это оказалась мексиканская самогонка. Девушка закашлялась, ее чуть не вырвало. Похититель расхохотался:

– Хэ-хэ! Ну, как наше угощение, сеньорита? Это вам не вино из Кастилии… Оно делается из кактусов, и должен вам сказать, что для приведения мозгов в порядок вы лучше ничего в округе не сыщете!

Как ни странно, после глотка спиртного Мария и впрямь почувствовала себя лучше.

Два дня, как и обещал незнакомец, Мария провела в бунгало, расположенном в горном ущелье. Это она успела рассмотреть, когда ее выводили по нужде. Еще девушка заметила, что похитителей всего двое: тот, который заговорил с ней первым (и которого девушка про себя окрестила вакеро), и индеец. В нем Меркадо с ужасом узнала беглого Помпонио.

«Меня похитили из-за Гереры», – догадалась она, вспомнив, как Гомес зачем-то заходил к индейцу в клетку и как тот вскоре после этого умудрился сбежать. Но за этим открытием последовали успокаивающие мысли: «Помпонио не сделает мне ничего плохого, и этот второй его сообщник, похожий на солдата и пастуха одновременно, тоже… Они слишком обходительны для того, чтобы снять скальп или подвергнуть истязаниям…»

Марию действительно никто не трогал. Ее кормили хотя и грубой пищей, но три раза в день. В светлое время суток руки и ноги не связывали, рот не затыкали. Мария, желая лучше узнать своих тюремщиков, попыталась разговорить их, но это не удалось. И меж собой они в присутствии пленницы не говорили.

К полудню третьего дня вакеро куда-то ускакал, а индеец сразу же связал Марии руки. Сеньорита поняла, что в ее судьбе ожидаются перемены.

Около полуночи Помпонио разбудил ее, накинул на вытянутые вперед руки короткий аркан и, завязав глаза, повел за собой. Полагаясь на слух и обоняние, девушка пыталась угадать, куда они идут. Сначала Мария почувствовала с двух сторон холодное прикосновение камней, словно оказалась в каменном коридоре. Потом дорога пошла под уклон и запахло сыростью, как пахнет в подземелье или пещере. Индеец, идущий впереди, часто останавливался, и девушка то и дело натыкалась на него. После очередной такой остановки к уже привычным запахам добавился еще один – горящей пакли. «Помпонио зажег факел», – догадалась она.

Они шли еще долго, а когда снова остановились, Помпонио сдернул с ее глаз повязку:

– Здесь скво будет ждать, когда я приду за ней, – сказал он. – А пока надо есть и пить. Ждать придется долго.

Он развязал руки сеньориты и протянул ей кусок вяленой оленины. Когда она нехотя пожевала мяса, дал ей напиться из оплетенного сосуда. Потом усадил девушку на камень и крепко связал ей руки, на этот раз за спиной. Так же крепко он связал и ноги Марии, сказав при этом:

– Я не затыкаю рот скво и не завязываю ей глаза. Скво может кричать, ее никто не услышит. Только духи гор… Они не любят, когда их беспокоят…

Помпонио вытащил факел из расщелины в стене, зажег от него плошку, которая задымила, распространяя запах топленого жира, и ушел.

Когда шаги индейца затихли, Мария огляделась. Тускло горящий каганец освещал часть черной каменной стены, по которой тянулись белые нити. Несколько крупных белых зерен неправильной формы увидела девушка подле себя на каменном полу. «Это – рудник, а белые зерна – серебро», – подумала она, но вид богатства не тронул ее сердца. Все серебро мира Мария с радостью променяла бы на свободу.

Девушка, рискуя свалиться с камня, повернулась в другую сторону. Подземелье было огромным, его дальний край терялся во мраке. Но в той части, которая освещалась плошкой, Мария заметила несколько каменных осколков с острыми краями. «Можно попробовать перетереть о них мои путы», – сеньорита сползла с каменного сиденья и перекатилась ближе к камням. Изловчившись, она нащупала острую кромку и, прижавшись к ней запястьями, стала перетирать ремни. Они оказались прочными. Мария начала двигать руками сильнее. Каждое движение причиняло ей боль – ремни впивались в запястья, и камень обдирал руки. Но, закусив губы, девушка не сдавалась. «Помпонио прав: здесь меня никто не найдет… Полагаться можно только на себя…» Эти мысли придавали ей силы.

Несколько раз она валилась набок в изнеможении, но снова и снова принималась за свой труд. Наконец ее терпение было вознаграждено – путы ослабли, и Мария смогла освободить сначала одну, затем другую руку. Подождав, когда кровь начнет поступать в онемевшие пальцы, девушка уже без особого труда развязала остальные ремни. Попробовала встать, но сразу не смогла – ноги тоже затекли.

Прошло еще какое-то время, прежде чем Мария смогла передвигаться. Взяв плошку, она принялась исследовать подземелье. Предположения ее не обманули. Это был заброшенный серебряный рудник, а то место, где оставил ее Помпонио, оказалось его основной выработкой, от которой вели наклонные штреки.

Какой из них ведет на поверхность, Мария не знала. От кого-то она слышала, что выход из подземелья можно определить при помощи языка пламени. Она по очереди подносила к каждому из ходов плошку, но каганец горел ровно. Тогда девушка решила, что будет по очереди исследовать каждый из ходов и делать камнем отметки на стенах.

В первом же штреке, как только Мария углубилась в него, на нее упало что-то живое и теплое, чуть не выбив из рук светильник. Она вскрикнула и отбросила от себя напугавшее ее существо. Им оказалась летучая мышь, с писком шарахнувшаяся в темноту. Подняв каганец, девушка увидела, что все своды штрека облеплены такими же мышами. На ум Марии сразу пришли рассказы о вурдалаках и оборотнях, обитающих в подземельях в виде таких вот рукокрылых тварей. Вспомнились и слова индейца о духах гор, которых нельзя тревожить, и ужасные истории о быках, кровь из которых до последней капли выпили упыри. Ей потребовалось все ее мужество, чтобы двигаться дальше. К сожалению, впереди Марию ждал тупик.

Вернувшись в главную галерею, сеньорита обессиленно села на камень и едва не разрыдалась.

– ¡Madre de Dios! – прошептала она. – Помоги мне выбраться отсюда…

Вторая и третья попытки девушки найти ведущую на поверхность штольню тоже не увенчались успехом. А вот в четвертом штреке, самом узком, пламя коптилки колыхнулось. Девушка остановилась, и ей послышался еле различимый шум воды. Приглядевшись, она заметила родничок, бьющий из щели в стене штрека. Тонкая струйка стекала в выдолбленную десятилетиями ложбинку. Мария решила идти вдоль ручейка, надеясь, что он где-то должен выходить на поверхность.

Штрек, как и все другие, закончился тупиком, но девушка обнаружила в каменной плите узкий проход, в который убегал ручеек. Девушка протиснулась в расселину, уронив при этом светильник и со страхом думая, что, окажись путь неверным, обратно она уже не сумеет выбраться. Такие чувства испытывает приговоренный к смерти, когда над ним заносят топор и вдруг объявляется указ о помиловании. Нечто похожее испытала и Мария, когда, протискиваясь в полной темноте, ощутила, что каменные глыбы расступаются.

Она очутилась в пещере. Это был грот, сотворенный природой, в нем не было затхлого воздуха, каким дышала сеньорита в руднике. Волосы девушки шевелил настоящий ветер, а тьма была не такая непроглядная – где-то вдали есть источник света.

Девушка пошла к свету в конце пещеры и обнаружила, что это солнечный блик. Луч пробивался через отверстие размером не больше детской головы. Это был солнечный свет! Это был шанс выйти на волю!

От радости закружилась голова. Мария, ломая ногти, сдирая кожу на ладонях, принялась расширять проход. Наконец он стал таким, что девушка смогла выбраться наружу. Марии, оказавшейся на пологом склоне, предстала поросшая хвойным лесом долина. Слезы снова подступили к горлу гордой сеньориты, но она не заплакала, а рассмеялась: так ласково светило солнце, так ярко зеленела трава меж камней! Теперь все будет хорошо!

Мужчина, оказавшийся на месте Марии, наверное, сразу бы отправился дальше, но сеньорита первым делом оглядела себя. Праздничный наряд, в котором она блистала на балу, сейчас походил на нищенские лохмотья. Мантилья потерялась, юбка была разорвана в нескольких местах, а белая некогда рубашка стала буро-коричневой. Не лучше выглядели и руки сеньориты – с синяками на запястьях от ремней, с ободранными ногтями и грязью, въевшейся в кожу. «Увидел бы меня сейчас дон Деметрио – наверное, ужаснулся бы! – Марии почему-то вдруг показалось, что русский сеньор должен находиться где-то рядом. – Было бы просто невероятным, чтобы лейтенант появился здесь…» – урезонивала она себя, но все ее существо желало этого.

Ей захотелось тотчас смыть с себя грязь и запахи катакомб, избавиться от ощущения несвободы, которое словно прилипло к ее душе. Потому она очень обрадовалась, когда у подножья горы обнаружила озерцо, окруженное кустарником с продолговатыми красными листьями. Спустившись, Мария нашла площадку, точно нарочно сооруженную природой для купальщиков. Вода была ледяная. Очевидно, озеро питали родники, бьющие со дна. Но сеньорита решительно скинула одежду и быстро вошла в воду. Сделав несколько шагов по скользкому каменному дну, она погрузилась с головой. Вынырнула и, вся странно видимая в воде голубовато-белым телом, быстро поплыла на средину, не замечая двух пар глаз, с восхищением наблюдающих за нею.

«Никогда не ведаешь, где найдешь, а где потеряешь», – это первое, о чем подумал Дмитрий Завалишин, выслушав доклад матроса, посланного на разведку ущелья.

Дело в том, что на совещании у входа в каньон, к которому вывел конь убитого разбойника, испанские офицеры настояли, чтобы русские пошли в обход и преградили похитителям путь отступления. Особенно ратовал за подобную диспозицию полковник Герера, которому, похоже, участие моряков с «Крейсера» в поиске его невесты было чем-то вроде больной мозоли. Завалишину предложение не понравилось, но дон Аргуэлло поддержал Гереру, и лейтенанту, понимающему, что для успеха дела важнее всего согласие, ничего не оставалось, как повести своих матросов в указанном направлении.

Задание было не из легких, и это несколько примирило с ним лейтенанта. Надо было оседлать хребет, потом по нему выйти в тыл Гиблого ущелья. Русские моряки, которым пригодилась сноровка лазить по вантам и реям, несколько часов карабкались по отвесным скалам, рискуя сорваться с высоты в пятьдесят-шестьдесят саженей. Поминая недобрым словом сатану, создавшего эти кручи, они все же взобрались на хребет и двинулись в обход ущелья, где, по предположению Завалишина, уже должна была идти баталия за освобождение Марии Меркадо. Он торопил подчиненных.

Несмотря на спешку, в долину они спустились, когда солнце было уже высоко. Оглядев окрестности в зрительную трубу, лейтенант вынужден был согласиться с доводами Гереры и дона Луиса: лучшего места для отступления разбойникам было бы не сыскать – долина, протянувшаяся вдоль горного кряжа на десятки миль, поросла могучим хвойным лесом. Пока все пространство казалось необитаемым, но Завалишин, как полагалось по воинской тактике, направил двух матросов в передовой дозор.

Один из разведчиков через четверть часа вернулся и принес неожиданную новость:

– Вашбродь, там – барышня… Та самая, гишпанка, мамзель Мария…

Известие, которое должно было бы вызвать у лейтенанта радость, Завалишин воспринял с неожиданной тревогой: не засада ли?

– Нет, вашбродь, одни они там… – Матрос почему-то конфузливо отвел глаза.

Лейтенант не обратил на это внимания. Он был во власти своих странных чувств. «Почему я не испытываю радости, что Мария нашлась? Неужели все закончилось?»

За время поисков сеньориты в Дмитрии произошел надлом. Похищение Марии позволило, с одной стороны, понять, что именно за страсть обуревала сердце Завалишина, с другой – помогло ему взглянуть на все со стороны, осмыслить свои чувства. А они, неожиданно для Дмитрия, вступили в конфликт с разумом и пониманием долга. Теперь, когда он должен отправиться в Россию, где его ждет встреча с императором и возможность участвовать в преобразовании не только своего Отечества, но и, как мыслилось лейтенанту, всей Европы, чувство к испанской девушке ощутилось им как помеха реализации своих планов, ненужная обуза. Но и любовь к прекрасной сеньорите не была прихотью. Образ Марии жил в его сердце. Надежда снова увидеть ее согревала душу…

Лейтенант в эти дни не однажды спрашивал себя, как бы поступили в таком случае античные герои?

«Разве освобождение человечества от рабства, торжество справедливости и нравственности во всем мире не стоят жертвы? Да, рядом с Марией я лично смог бы стать счастливым, но тогда тысячи других людей не смогут получить свободу и останутся во власти пороков… Разве нынешняя ситуация не есть проверка моей верности собственным идеалам, разве о своем только счастье я помышлял, когда почувствовал силы сделаться великим реформатором?» Надо сказать, что подобные размышления не то чтобы умаляли притягательность красавицы испанки, но переводили чувства к ней из области реалий в мир абстракции и грез. Хотя, к оправданию Дмитрия, добавим: это ничуть не мешало ему деятельно участвовать в поиске. Он шел по следам Марии, карабкался по скалам и, не раздумывая, встал бы за нее под пулю, но это был уже не тот человек, который недавно с замиранием сердца ждал свидания с Марией в саду президии…

Когда лейтенант в сопровождении разведчика подошел к зарослям калифорнийской ивы, им навстречу вынырнул второй дозорный и прерывающимся шепотом доложил:

– Мамзель… ваше благородие, купаться изволят…

Взглянув на расплывшегося в улыбке матроса, Завалишин, тоже отчего-то шепотом, пристыдил его:

– Сеньорита купается, а ты, Степанов, подглядываешь!

– Ды-к, ваше благородие, как на такую красоту не подивиться… Красота-от созданье Божье, она для всякого люба… Гляделки сами, без спросу, глядят!

– Ну-ну, философ какой выискался… Показывай, где сеньорита.

– Ды-к, в аккурат за теми камешками, ваше благородие, они-с одеваться изволят. Вы не сумлевайтесь, мы глядели, чтобы барышню не испужать и безо всякого зла… Ведь они мне в дочки годятся…

– Вот-вот, в дочки… А сам пялишься, словно отрок несмышленый! – ревниво заметил лейтенант. – Ладно, братцы, ступайте к остальным да разведите костер. Может, барышне… тьфу ты, сеньорите обсушиться надобно… Только так, чтоб огонь издали не приметен был… Ясно?

– Так точно, вашбродь!

Когда матросы ушли, Завалишин вошел в кусты и, раздвинув ветки, посмотрел туда, где, по словам Степанова, должна была находиться сеньорита Мария. Она и впрямь была там – стоя спиной к Дмитрию, забирала мокрые волосы в узел. Рубаха прилипла к ее телу, подчеркивая точеную фигуру. Лейтенант покраснел не только от мысли, что его матросы видели сеньориту обнаженной, но и оттого, что сам, уподобясь им, подсматривает за нею…

Он пошел в обход озера, размышляя, как появиться перед сеньоритой, чтобы не напугать ее. В зарослях неподалеку от девушки Дмитрий поднял небольшой камешек и бросил в воду. Мария обернулась на всплеск, и тогда Завалишин подал голос:

– Сеньорита Мария, не бойтесь, это ваши друзья…

Девушка, застывшая было на месте, бросилась навстречу лейтенанту. Порывисто обняла, прижалась всем телом. Ее бил озноб. Она что-то бормотала, пряча лицо на груди Завалишина. Он смог разобрать несколько слов:

– Это вы… Я знала, что меня спасете вы… Я ждала вас, дон Деметрио…

– Я тоже… – взволнованный ее горячностью и собственным приливом чувств, сбивчиво произнес Дмитрий. – Я тоже сначала ждал вас там, в саду… Потом искал и…

– Нашел… – немного отстраняясь от него, произнесла она. Потом добавила задумчиво: – У вас, сеньор, наверное, такая судьба – выручать меня из беды…

Завалишин не ответил. Он скинул плащ и набросил на вздрагивающую девушку. Обнял за плечи, но уже не так, как в первые мгновения встречи, а скорее по-братски – сдержанно и бережно.

Оба замолчали. Так бывает, когда глаза говорят больше слов. По мере того как сеньорита согревалась, лейтенант ослаблял свои объятия, словно отрешался от нее. Мария почувствовала это и, не в силах понять причину, первая нарушила тишину:

– Как вы нашли меня, сеньор?

– По воле Божьей, сеньорита… Ваши кузен и жених не захотели взять меня в ущелье, где надеялись найти вас… Меня с моими людьми направили в обход. Но оказалось, что вы – именно здесь! Наверное, это и впрямь судьба…

– Да, это – судьба, – повторила Мария. Потом, взглянув в глаза Дмитрию, заговорила, точно боясь, что он может прервать ее на полуслове: – Сеньор Деметрио, наверное, воспитанная девушка не должна говорить так с мужчиной… Особенно с тем, который ей нравится, кому она обязана своей жизнью и честью. И я, поверьте, никогда не решилась бы говорить с вами, дон Деметрио, так, если бы… если бы не чувствовала, что мы скоро расстанемся… – Глаза у сеньориты влажно блеснули, но она закончила фразу твердо. – Расстанемся и не увидимся никогда, если я не скажу вам этого…

– Конечно, вы можете говорить со мной открыто. Клянусь честью…

Мария ласково приложила кончики пальцев к его губам:

– Вам не надо клясться, дон Деметрио. Я верю вам. И потому говорю то, что не говорила никому никогда. ¡Jo te amo! – испанка перевела дыхание, остановилась, как перед прыжком в пропасть. – Возьмите меня с собой… Я хочу быть рядом с вами, где бы вы ни находились… Я готова поехать в Россию! Меня не смущает разница наших вероисповеданий, как смутила она когда-то мою кузину Марию Аргуэлло… Я не хочу потерять вас, как она дона Николаса! Не хочу!

– Но как же ваши родные? – Дмитрий, у которого от неожиданного объяснения кровь прихлынула к лицу, попытался спрятаться от прямого ответа за первым пришедшим в голову вопросом. «Вот оно, счастье! Надо просто кивнуть…»

– Я сама хочу решать свою судьбу. В этом вопросе ни дядя, ни дон Луис мне не указ!

– Но… ваш жених…

– Герера? Он сможет пережить это. В Верхней Калифорнии немало красивых невест… Но почему вы спрашиваете меня о нем? – вдруг встревожилась девушка. Страшная догадка пронзила ее. – Вы… вы не хотите взять меня с собой? Вы не любите меня!

– Я хотел бы… – растерянно опустил руки Завалишин. – Я мечтал бы сделать вас счастливой, сеньорита… Но не могу…

– У вас в России есть невеста… – Девушка сделала шаг в сторону и, резко обернувшись, спросила: – Вы в прошлый раз сказали мне неправду, сеньор?

– Вовсе нет. Я готов поклясться на Библии: на родине меня никто не ждет. Я люблю вас, сеньорита Мария, – лейтенант подался к ней. – Если бы я только мог мечтать о своем благополучии и семейном очаге, то моя избранница во всем походила бы на вас…

– Тогда отчего вы отвергаете меня? Ведь я, забыв про стыд, готова уехать куда угодно… Только скажите «да»…

– Вы дороги мне, сеньорита. Я ни к кому на свете не испытывал тех чувств, какие испытываю к вам… Но… – Лейтенант проглотил комок в горле и сказал упавшим голосом: – Я не могу взять вас с собой… Иначе мне придется отказаться от того дела, которое я полагаю смыслом всей моей жизни и почитаю выше личного счастья.

Теперь краска прилила к щекам Марии Меркадо, но она не сдавалась:

– Разве занятия человека могут помешать любви? Мне трудно это понять. Как несчастный мужчина сможет заниматься каким-то важным делом? Когда у меня на душе горько, все просто валится из рук…

Дмитрий, к которому уже вернулось самообладание, сказал строго и важно:

– Мое призвание не оставляет мне права распоряжаться собой.

– Что это за призвание, дон Деметрио, которое не оставляет человеку возможности быть счастливым?

– Я не могу вам сказать больше, чем сказал, – ответил он. – Вы еще услышите обо мне… – голос лейтенанта неожиданно потеплел. – И тогда вы будете благодарить меня за этот отказ как за честный и мужественный поступок.

«Разве отказаться от любви – это поступок?» – подумала Мария, но промолчала. День померк в ее глазах. Вся дальнейшая жизнь показалась бессмысленной. Ей захотелось поскорее расстаться с лейтенантом, не видеть его больше. Может быть, это когда-то позволит душе забыться и не саднить так, как раны на руках, напомнившие вдруг о себе, когда в сердце погасла надежда…

Больше они ни о чем не говорили. Ни у костра, где сеньорита высушила одежду, ни по дороге к месту встречи с Герерой и кузеном Луисом.

При встрече с женихом сеньорита не выказала никаких эмоций, а двоюродному брату бросилась на шею. Испанцы засыпали ее вопросами, на которые она отвечала нехотя. Когда радость улеглась, оба отряда двинулись в Сан-Франциско. На протяжении всего пути Мария и русский лейтенант не перебросились ни единым словом.

В президии Завалишина уже дожидался вестовой с пакетом от Лазарева. Тот сообщал, что тендер Российско-Американской компании «Волга» намедни встал на якорную стоянку неподалеку от фрегата «Крейсер». «Вам надлежит срочно вернуться на корабль для передачи дел, – писал Михаил Петрович, – после чего перейдете на тендер, коий токмо и ждет попутного ветра, дабы отправиться в Ситку, а после оной в Охотск».

Отказавшись от обеда, лейтенант быстро простился с испанцами. Сеньорита Меркадо сухо раскланялась с ним и ушла в дом, из которого так и не вышла, пока за русскими не закрылись ворота президии.

Помпонио схватили, когда он посчитал себя в безопасности. За холмом, похожим на лежащего быка, был залив Большой Соленой Воды. Если идти по берегу до того места, где в залив впадает река, и там при помощи двух вязанок тростника переправиться через нее, то попадешь на земли помо. Там заканчивается власть «твердогрудых».

У подножия холма, в дубовой роще, Помпонио решил отдохнуть. Даже самые сильные воины когда-то устают. Устают и совершают ошибки. Так случилось и с вожаком бушхедеров. Сказалась и ночь, половину которой он вообще не спал, а вторая половина была скомкана беспокойными сновидениями и появлением врагов, и смерть Умуги, и последующие неудачи…

Маниту в этот день отвернулся от Помпонио. Он не дал ему отомстить за сестру, не позволил вернуть амулет, лишил надежды бескровно договориться с черноусым. Разве не Великий Дух помог бледнолицей пленнице сбежать из рудника, где Помпонио оставил ее связанной так крепко, что и могучий воин не смог бы развязать узлы на ремнях? Духи гор не помешали скво найти выход из подземелья, а потом помогли ей встретить бледнолицых, про которых Валенила говорил, что они – друзья его племени.

Помпонио, идя по следам скво, увидел скво и бледнолицых. Да, небесный отец индейцев сегодня не на его стороне. Иначе почему друзья помо помогают его врагам? Он проследил за бледнолицыми до входа в Гиблое ущелье, где те встретились с «твердогрудыми» и вместе с ними отправились по дороге, ведущей в прерию. Помпонио не пошел за ними. Он решил разыскать Валенилу и спросить у хойбу совета, как отомстить за Умугу и вернуть камень духов.

Тропы в этих горах были известны ему. Даже оставшись без мустанга, которого увели с собой «твердогрудые», Помпонио быстро добрался до границы прерии. Там передвигаться оказалось труднее – надо было все время озираться вокруг, чтобы не попасть на глаза дозору «твердогрудых».

Индейцу удалось никем не замеченным добраться до дубовой рощи, когда солнце еще не начало свой послеполуденный путь в страну ночи. В роще было прохладно и тихо. Не заметив нигде чужих следов, индеец прилег на траву и закрыл глаза.

Спал он чутко, и все же инстинкт воина и охотника в этот раз подвел его. Едва индеец открыл глаза, повинуясь тревожному внутреннему голосу, как враги навалились на него и скрутили руки за спиной.

Рассмотреть нападавших Помпонио смог, когда его оторвали от земли и приволокли к предводителю. Индеец увидел уже знакомых ему бледнолицых, о которых Валенила отзывался как о друзьях помо. Но после нынешнего утра трудно сказать, кто они на самом деле…

Однако ни радость, ни удивление, ни испуг – ничто не отразилось на лице Помпонио. Он стоял бесстрастный, словно камень. А вот вожак бледнолицых, тот, за скальп которого черноусый обещал индейцу вернуть амулет, своих чувств не скрывал:

– Помпонио? – воскликнул он на языке «твердогрудых». – Вот уж никак не ожидал повстречаться с тобой… Чем это ты так напугал моих разведчиков, что тебе связали руки? – тут он сделал знак своим воинам развязать индейца. – Ты ведь не убежишь?

Помпонио оглядел рослых бледнолицых, окруживших его со всех сторон.

– Добрые бледнолицые – друзья помо. Зачем Помпонио убегать от друзей? Я знаю тебя. «Твердогрудый» называл тебя дон Деметрио…

– Может быть, тогда ты объяснишь мне как другу, почему Помпонио едва не убил дона Деметрио тогда, у разрушенной миссии? – перенимая манеру индейца, спросил бледнолицый.

– Помпонио еще не знал, что дон Деметрио – друг помо, – простодушно ответил тот. – Черноусый сказал взять у доброго бледнолицего его скальп и обещал вернуть Помпонио камень духов…

Бледнолицый жестом указал индейцу на траву рядом с собой.

Помпонио сел, подогнув ноги, и тут же полез за трубкой и табаком в свою сумку, которую у него сначала отняли, но потом возвратили.

Подождав, пока он раскурит трубку, дон Деметрио сказал:

– Я что-то слышал о камне духов от сеньора Гереры… Помпонио говорит о нем?

– Помпонио не знает имен «твердогрудых»… Он хорошо знает лица своих врагов. Черноусый взял у индейца амулет. Индеец взял скво черноусого. Умуга – сестра Помпонио – и камень духов должны были вернуться к нему, тогда бледнолицая скво вернулась бы к черноусому.

– Да-да, я понимаю. Ты хотел обменять свой талисман на сеньориту… – бледнолицый провел рукой по волосам. – Так говоришь, Герера хотел, чтобы ты убил меня? Но зачем? – Дон Деметрио пристально посмотрел на индейца, а про себя подумал: «Неужели из-за Марии?»

– Помпонио не знает, что не поделили бледнолицые. – Индеец глубоко затянулся дымом, потом добавил: – Помпонио сделал бы то, что потребовал от него хозяин камня духов. Так велит закон помо…

– Почему же ты не сделал этого?

– Хойбу Валенила остановил Помпонио. Валенила – мудрый хойбу. Он как брат для Помпонио. Он делил шалаш с Умугой…

– Твоя сестра Умуга – жена Валенилы, – догадался бледнолицый. – Мне очень жаль, что так случилось с твоей сестрой… – сказал он, беря из рук индейца калумет и неумело затягиваясь. Закашлявшись и возвращая трубку, он продолжил: – Почему ты не обратился за помощью ко мне? Я мог поговорить с испанцами о тебе, об Умуге и о твоем талисмане, и, может быть, удалось бы избежать кровопролития…

– Помпонио – воин, – сказал индеец голосом, каким произносят заклинания. – Воин должен сам вернуть свой камень духов. Так велят предки…

Лицо индейца, сидевшего вполоборота к дону Деметрио, было в этот миг таким гордым и непреклонным, что напомнило античного героя Муция Сцеволу. Так он был изображен на старинной гравюре, где на глазах у врагов сжигал свою руку.

«Что же мне с ним делать? – подумал дон Деметрио, поймав себя на мысли, что не хочет передавать в руки испанцев беглого разбойника, как этого требует картель, заключенный между русскими и их соседями два года назад. – Конечно, этот индеец очень опасен. Если он ради своего талисмана покусился на свободу сеньориты Меркадо, то от него всего можно ожидать… Должно быть, Герере очень не поздоровится, если я отпущу индейца… Но Герера сам виноват. Пусть расхлебывает кашу, которую заварил! А я не могу быть неблагодарным да и не хочу… Ведь Помпонио мог убить меня, однако не сделал этого. И потом, он принадлежит к племени, с которым дружат поселенцы из Росса…»

– Что ты будешь делать, Помпонио, если я отпущу тебя? – прямо спросил он.

– Помпонио идет к своему народу. Он должен рассказать Валениле о смерти Умуги…

– Но это значит – будет война… Валенила захочет отомстить испанцам, а у моих соотечественников с ними мирный договор…

– Валенила – мудрый хойбу, – снова повторил индеец свои слова и добавил уклончиво: – Он не будет вырывать топор войны из-за одной скво…

– Даже если это его жена? – переспросил бледнолицый.

– Помпонио все сказал, – отрезал индеец.

«Экой дипломат выискался», – подумал его собеседник, все еще колеблясь. Потом спросил:

– Помпонио может обещать мне, что больше не причинит вреда сеньорите Марии? Она не виновата перед ним. И вовсе не жена того, кого Помпонио называет черноусым… Пока, по крайней мере…

– Бледнолицый друг помо хочет этого? – на мгновение задумавшись, спросил индеец.

– Да, я хочу, чтобы сеньорите больше ничто не угрожало…

– Бледнолицая скво будет неприкосновенна. Это говорю тебе я – Помпонио.

– Хорошо. Я верю тебе. Ты свободен…

Помпонио не торопясь вытряхнул из калумета пепел, завернул трубку в кусок оленьей замши, уложил свои вещи в сумку. Потом встал, приложил руку к сердцу и снова поднял ее вверх, открытой ладонью в сторону бледнолицего. Потом он подхватил протянутое ему ружье и легкими, почти не оставляющими следов на траве шагами ушел за деревья.

У каждого человека на этой земле своя правда. Вернее, не одна, а несколько правд, которые кажутся ему в той или иной ситуации абсолютной истиной. Но даже наедине с собой иногда не решается человек высказать ее. Не зря и поговорка придумана, что не всякую правду сказать можно. Иногда умалчивает о ней человек ради собственного благополучия, иногда – ради ближних…

Но есть среди всех высказанных и невысказанных правд одна, самая трудная. Это правда о себе самом. Попробуй признаться в ней, не лукавя… Не так-то просто окажется, особенно если ты человек уже немолодой да к тому же достаточно известный. Тут на помощь твоему личному нежеланию спускаться с пьедестала приходят всевозможные отговорки и оправдания.

Вот только одна из них: человек, еще при жизни обессмертивший свое имя каким-нибудь подвигом, куда более, чем простой обыватель, уязвим для своих современников. Такого каждый норовит клюнуть, укусить, очернить – и его самого, и дело, которым он прославился. Резон у всех очернителей один – хоть каким-то боком примазаться к великому, прикоснуться к вечности. Попал же Герострат в историю, спалив прекрасный храм.

Командир фрегата «Крейсер» Михаил Петрович Лазарев без ложной скромности мог отнести себя к числу людей известных. Тридцати шести лет от роду, он уже трижды и, к слову, единственным из российских моряков командиром корабля обошел вокруг света. Если учесть, что за спиной капитана второго ранга еще и беспримерный поход в антарктических льдах в составе экспедиции под началом Беллинсгаузена, то Лазареву и впрямь есть чем гордиться. И орденами, и прочими наградами он не обижен. Свое нынешнее звание он получил, минуя первый штаб-офицерский чин: сразу из лейтенантов в капитаны второго ранга! Да и современники, в том числе такие, как знаменитые Крузенштерн и Головнин, почитают его одним из лучших офицеров российского флота…

Стоит ли тогда обращать внимание на суждение мальчишки, вчерашнего мичмана, его же, Лазарева, стараниями получившего лейтенантские эполеты? Кто он такой вообще, этот Завалишин? Молодой человек с раздутым самомнением, ничего еще не совершивший… Да, конечно, офицер он грамотный, начитанный, но не ему учить Михаила Петровича, как находить разницу между обсервационными и счислимыми координатами, какие паруса и каким образом ставить!

В последнее время командир «Крейсера» часто возвращался мыслями к лейтенанту, который отправился в Россию по странному вызову из императорской канцелярии. Лазарев не мог понять, для чего юнец понадобился государю императору. Не то чтобы капитан второго ранга остерегался, что вызов каким-то боком связан с ним самим или с находящимся у него в подчинении фрегатом, но червячок в душе все-таки шевелился. Конечно, Лазарев не боялся, что отзыв никому не известного обер-офицера может испортить его репутацию. Ну и что из того, что Завалишин нечаянно увидел то, чего ему не надо было видеть? Не докажешь – значит, к делу не пришьешь. Да и не станет лейтенант об этом распространяться. Насколько Лазарев успел узнать Завалишина, тот придерживается неписаного флотского закона: не говорить худо ни о корабле, на котором служишь, ни о сослуживцах, ибо любой надевший флотский мундир принадлежит флоту и кают-компании, с присущей ей корпоративной честью.

Куда больше тревожило командира фрегата, что Завалишин вел какие-то переговоры с иностранцами. Мало того, что он не имел на то никаких полномочий и поступал вопреки уставу! Лазареву стало известно и содержание бесед. И хотя лейтенант прикрывался в них верноподданническими лозунгами, но слишком уж часто мелькали в его речи слова «свобода», «благоденствие», «политика»…

По строгому разумению Михаила Петровича, вести такие разговоры офицер права не имеет. Политика – дело государственных мужей. А моряк должен умело управлять кораблем, совершать плавания, делать открытия и сторониться того, что напрямую с его службой не связано.

Правда, сам Лазарев однажды попытался ввязаться в управление делами российско-американских колоний. Это случилось во время его первого кругосветного вояжа на корабле «Суворов». Но попытка диктовать свои правила главному правителю Баранову чуть было не закончилась катастрофой. Тот приказал палить по кораблю из пушек, если Лазарев не прикажет тотчас сниматься с якоря.

Тогда, будучи совсем молодым человеком, Михаил Петрович отступил и, более того, дал себе зарок больше политикой не заниматься. А вот Завалишин, как доложили командиру, только этим и грезит. Не приведи Господь, окажется сей новоиспеченный реформатор замешан в какой-нибудь авантюре или тайном обществе! Тогда наверняка спросят: «А куда смотрел командир?» Тут не ходи к гадалке, сразу отыщутся недоброжелатели. В Главном морском штабе и в министерстве скажут: «Недоглядел!» Вот тогда на карьере точно можно будет поставить крест. Завалишину что? Он – сын полного генерала, у которого вся столица – друзья и родственники. Не пропадет в любом случае! А у Михаила Петровича вся опора – старик отец, небогатый владимирский помещик, да два брата – такие же, как он сам, служилые люди, верой и правдой добывающие чины и ордена.

Лазарев скосил глаза на свой эполет с тонкой штаб-офицерской бахромой, задумался опять о Завалишине: «Сей офицер, конечно, не бездарен. Математик и астроном. Но куда более потребны российскому флоту практики, могущие все сделать своими руками. Флот именно такими и держится. А теоретики разных мастей однажды уже чуть не довели флот до ручки: это ж надо додуматься – предложить государю продать все корабли Англии: дескать, у России сухопутных проблем хватает… Слава Богу, до продажи дело не дошло, а ведь могло, могло…»

Михаил Петрович поднялся с кресла, перекрестился на икону Николая-Угодника и, надев офицерскую фуражку, введенную уже лет десять назад, но до сих пор не сумевшую до конца вытеснить традиционную треуголку, вышел из каюты. Минуя кают-компанию, он прошел на верхнюю палубу.

Там по привычке, укоренившейся в нем еще со службы в королевском флоте Великобритании, Лазарев первым делом кинул взгляд на небо, по которому были разметаны перистые облака, напоминающие головные уборы индейских старшин, – точный признак сильных и холодных ветров.

Подошел вахтенный офицер – мичман Нахимов, вскинул руку к козырьку и доложил:

– Михаил Петрович, с берега сигналят, что комиссар калифорнийской хунты полковник Герера просит вашего разрешения для визита на корабль…

– Полковник Герера… Ах, да, нас представляли друг другу в президии Сан-Франциско. Никак не научусь запоминать эти гишпанские имена… – Лазарев, сердясь сам на себя, нахмурил кустистые брови. – Велите, Павел Степанович, передать гишпанцам мое согласие да вышлите за полковником гичку. И не сочтите за труд, скажите мичману Бутеневу, дабы встретил полковника по всей форме и препроводил на фрегат.

– Будет исполнено, Михаил Петрович! – Нахимов всем своим видом являл образец дисциплины. Лазарев давно заметил эту способность мичмана, при всей неуклюжести его фигуры, вытягиваться во фрунт и «есть» глазами начальство. Михаил Петрович любил таких службистов. К тому же мичман и в морском деле соображал отменно. «Хороший моряк из него выйдет», – подумал Лазарев, вспомнив свою оценку Нахимова, данную ему в одном из донесений в министерство: «…чист душой и любит море».

– Да, еще, Павел Степанович, будьте добры посмотреть, все ли на фрегате соответствует инструкции – перед иностранцем лицом в грязь ударять не годится…

Лазарев собственноручно составил упомянутую инструкцию для вахтенных начальников, положения которой требовал знать назубок. Он и сам с удовольствием цитировал отдельные параграфы. Скажем, такой: «Господину вахтенному лейтенанту предписывается наблюдать, чтобы верхняя палуба была как можно чиста и на рострах все порядочно уложено, снасти были бы все вытянуты, порядочно закреплены, флаг поднят до места, вымпел и флюгарка всегда были бы оправлены, медь на шканцах, кофель-нагели выщищены, гальюн всегда скачан и чист; швабры вымыты и развешаны по леерам, за бортом или с марсов и салингов никаких снастей бы не висело, весь корабль обметаем каждые четыре часа…»

– Не извольте беспокоиться, Михаил Петрович, все согласно уставу, – ответил мичман.

Лазарев придирчивым глазом окинул палубу: все на самом деле блестело и сверкало. «Да, из этого толк будет!» – в очередной раз про себя оценил Нахимова, но от похвалы воздержался – начальнику негоже захваливать подчиненных. Уходя к себе, сказал:

– Павел Степанович, доложите сразу, как токмо гичка подвалит к борту. Я хочу сам встретить господина Гереру…

Через два часа испанский полковник прибыл на корабль. Лазарев, радушно поприветствовав визитера, провел его по фрегату. Порядок на судне вызвал у Гереры восхищение. Там же, на палубе, выяснилось, что полковник Герера говорит немного по-английски и по-французски. Сам Лазарев, по-испански знающий несколько слов, языком англосаксов владел в совершенстве. В общем, познания обоих позволили им понимать друг друга без толмача.

Когда гость и хозяин уединились в капитанской каюте, Лазарев, предложив Герере ром и сладости, сумел наконец хорошо разглядеть его. Внешность сеньора комиссара произвела на Михаила Петровича благоприятное впечатление. Орлиный нос и крепкая челюсть говорили о том, что с их обладателем стуит считаться. Будучи человеком властным и решительным, Лазарев умел ценить эти качества и в других, правда, если эти другие не были ему подчинены по службе.

– Что привело вас, сеньор, на мой корабль? – без обиняков спросил он испанца, решив, что такая манера беседы будет самой верной.

– Желание выразить вам лично признательность за спасение моей невесты, – как истинный дипломат, ответил Герера.

– Мы, подданные российской короны, всегда готовы оказать посильную помощь нашим союзникам и соседям. Мне доложили, что с вашей невестой, сеньор, все в порядке…

– Да, благодарю вас… Именно ваши люди нашли ее в горах. Я считаю своим долгом просить вас о поощрении офицера, руководившего ими. Его зовут…

– Лейтенант Завалишин…

– Да. Он проявил себя самым лучшим образом…

От Лазарева не укрылось, что о человеке, спасшем его невесту, испанец говорит без особого вдохновения.

– Увы, сие не в моей власти, сеньор, – сказал Михаил Петрович.

– Как это? – искренне удивился Герера.

– Лейтенант более не мой подчиненный. Он вынужден был убыть в Россию по срочному делу, и вряд ли мы с ним сможем увидеться ранее, чем через полгода.

Эта новость, похоже, не вызвала у гостя огорчения.

– Очень жаль… – пробормотал он, чтобы скрыть удовольствие. «Кажется, Завалишин вовсе не вызывает у сеньора симпатий…» – признавая в Герере союзника в этом вопросе, отметил про себя Михаил Петрович. Испанец ему все больше нравился.

– Если, конечно, вам будет угодно, сеньор, – сказал Лазарев, сделав порядочный глоток рому, – я сообщу об отличии упомянутого офицера в Морское министерство и походатайствую о награде…

– Буду вам премного обязан, сеньор капитан, – Герера приложил руку к сердцу и улыбнулся, но весь его вид говорил, что ему нет дела, будет ли награжден Завалишин.

Расстались Лазарев и Герера как старые приятели.

Когда гичка с полковником отошла от «Крейсера», Лазарев долго смотрел ей вслед, прикидывая, зачем все-таки приезжал комиссар хунты. Так и не найдя ответа, капитан второго ранга пожал плечами и по приглашению офицеров отправился в кают-компанию, где по заведенной с начала вояжа традиции в эти часы устраивалось чаепитие.

Утверждают, что женщины запоминают день своей свадьбы лучше, чем мужчины. Весь, до мельчайших подробностей. И часто возвращаются к нему потом мысленно, невзирая на то, как сложится семейная жизнь. Но в одном случае все, что произошло в день бракосочетания, воспринимается как доброе предзнаменование, в другом – как злое пророчество.

В отличие от общепринятого мнения, Мария Меркадо почти ничего не запомнила о первой половине своей свадебной церемонии с Гомесом Герерой. Зато все, что случилось во второй, навеки врезалось ей в память.

Надо сказать, обычной предсвадебной суматохи – с долгими тщательными приготовлениями, с примеркой пошитых к этому дню нарядов, рассылкой приглашений гостям по заранее составленному списку – у Гомеса и Марии не было. По настоянию жениха свадьбу назначили на первое воскресенье после того, как Мария была спасена от похитителей.

Накануне молодые исповедовались и причастились у падре Альтамиро, весьма кстати заехавшего в президию. Духовник Меркадо – падре Аморос – заболел, да и ехать к нему в миссию было далеко. Против поездки возражал Герера.

– В горестные дни нужна твердость, а в радостные – осторожность, – припомнил он в подтверждение своих слов старую испанскую мудрость. – Церемонию будем проводить в президии Сан-Франциско, и сразу после этого мы отправимся в Монтерей.

Мария, непривычно покорная, не возражала жениху.

Меры предосторожности в день свадьбы, опять же по настоянию Гереры, были предприняты самые серьезные: усилили охрану у ворот, всех входящих в президию индейцев и метисов обыскивали. Сам Герера появился в храме в глухом, застегнутом под самую шею мундире, при палаше и двух пистолетах за поясом.

«Будто на войну собрался…» – безразлично окинув его взглядом, подумала Мария. Она была одета в платье, которое когда-то шилось для ее кузины Марии Консепсьон, когда та еще верила в возвращение дона Николаса. «Дурная примета выходить замуж в чужом несчастливом наряде, – промелькнула у Марии Меркадо мысль. – Ну и пусть: если рядом не дон Деметрио, а Герера, стоит ли огорчаться по поводу платья? Да и шить другое нет времени».

От той Марии-Марипосы, которая еще недавно радовалась всему и всем, не осталось и следа. Девушка разом повзрослела. Даже внешний облик ее изменился. Черты лица обозначились резче, взгляд углубился, сделался печальней и строже. Но это придавало ее красоте новую притягательность. Мария то и дело ловила на себе восторженные взгляды мужчин, от простых солдат до кузена Луиса.

– Ты стала еще прекрасней, Мария… – сказал кузен, увидев сестру в свадебном наряде.

«Зачем мне эта красота? Зачем эта свадьба?» – подумала она, оставшись одна в комнате и разглядывая себя в зеркало.

И хотя мудрые люди утверждают, что, пока женщина смотрит на свое отражение, она не может быть до конца несчастной, самой Марии в этот момент так не казалось.

Именно потому, что Мария ощутила себя отвергнутой доном Деметрио, униженной и никому не нужной, она и не стала возражать против скоропалительной свадьбы. Разве можно осуждать ее за это? Вообразите себя на месте сеньориты. Вы – любимы, ваш избранник оказывает вам недвусмысленные знаки внимания, и вдруг иллюзия рассеивается, как мираж. Избранник уезжает, не оставляя надежд на новую встречу, да еще и заявляет, что у него в жизни есть какие-то дела поважнее любви… Женщина может простить любимому человеку многое: грубость и даже повышенное внимание к другой женщине. Но если мужчина предпочитает ей что-то непонятное, если он отвергает ее страсть, прикрываясь словами о высоком предназначении, этого женщина – особенно если она испанка – никогда не поймет и не простит.

«Я выйду за Гереру! – решила Меркадо. – Не хочу быть соломенной вдовой, как Мария Аргуэлло. Гомес, по крайней мере, любит меня. А там посмотрим, может быть, и я полюблю его…»

И все же, несмотря на собственное решение, на душе у Марии было неспокойно. Пропал аппетит, все валилось из рук…

Все, что происходило перед алтарем, Мария запомнила смутно. Падре Альтамиро в праздничном облачении задавал ей и Гомесу какие-то вопросы. Герере постоянно приходилось подсказывать ей, что надо говорить в ответ. Потом он надел ей на левую руку кольцо – серебряное, с большим зеленым камнем. «Esmeralda», – отозвалось в памяти Марии, когда Герера уже по-хозяйски властно и крепко поцеловал ее в холодные губы. Слезы потекли по ее щекам.

– Она плачет от счастья… – донесся до нее чей-то громкий шепот, и тут сеньорите, нет, уже сеньоре Марии стало по-настоящему страшно: «Что я наделала? Я же не люблю его!»

Вокруг аплодировали и желали счастья молодым. Несмотря на то, что торжество держалось в тайне и никого на него не приглашали, гостей съехалось довольно много. В Верхней Калифорнии, как в большой ранчерии, известия о таких событиях распространяются молниеносно. Сквозь плотный коридор Герера повел Марию к выходу из храма.

Площадь перед собором была полна народу. От мундиров и кирас рейтар, цветных пончо ранчеро и белесых тильм пеонов рябило в глазах. Как только Герера и Мария появились на крыльце, громыхнула пушка и ударил колокол, раздались приветственные крики, кто-то кинул под ноги молодым цветы. Молодые супруги успели спуститься со ступеней и пройти несколько шагов по площади, и тут Герера покачнулся. Мария увидела, что он стал неестественно оседать. Не успей она подхватить мужа, он неизбежно разбил бы себе голову. Мария опустилась на колени, обхватила Гомеса за плечи, как ребенка. Он захрипел, на губах выступила кровь.

«Что это? Он умирает?» – мысли у Марии путались. Тем временем совсем рядом раздались выстрелы. Люди на площади заметались. Марию и Гереру чуть не затоптали. Она позвала на помощь, но ее никто не услышал, более того – все отхлынули от нее, как от прокаженной. Мария посмотрела перед собой и поняла причину. Прямо к ней с ножом в одной руке и с ружьем в другой бежал индеец. Мария узнала Помпонио.

Колокол продолжал звонить, но Мария не слышала его, словно моментально оглохла. Индейца от Марии и Гомеса отделяло всего несколько шагов, но время, которое потекло теперь по другому измерению, позволило ей найти на ощупь рукоять одного из пистолетов Гереры, вытащить его, взвести курок и выстрелить в упор в набежавшего разбойника.

Кровь брызнула ей на платье, на лицо и руки. Помпонио сделал еще пару шагов и упал в ноги Герере. Мария взглянула на обагренное платье и на поверженного индейца и лишилась чувств. Она не видела, как Помпонио, собрав силы, протянул руку к амулету, висевшему на поясе черноусого, зажал его в кулаке и затих, улыбаясь чему-то мертвой улыбкой.

– Эти краснокожие, мой друг, в ярости делаются безумны, как раненый гризли… Мне приходилось встречаться с таким подранком однажды… Miseriocordia!Кто бы мог предположить, что индейцы, эти кровожадные дикари, не побоятся заявиться в президию, где полно солдат, да еще в такой день… – Падре Альтамиро отхлебнул золотистого вина, припасенного хозяином для дорогого гостя, и спросил: – Где вы умудряетесь в нашей глуши доставать такое изумительное каталонское, признавайтесь, сеньор Кирилл?

Хлебников добродушно улыбнулся и развел руками.

– Что? Неужели это коммерческий секрет? – настоятель монастыря шутливо погрозил пальцем Хлебникову. – Вы, купцы, – народ, любящий тайны, не перестаете удивлять меня тем, что совершаете немыслимые чудеса. Думаю, окажись люди вашего сословия на луне, они и там нашли бы, где выгодно купить хороший товар и кому его столь же выгодно продать…

Падре Альтамиро приехал в заселение Росс, чтобы выразить русским благодарность за помощь в восстановлении его миссии, пострадавшей от торнадо. За обеденным столом он поделился с Хлебниковым и Шмидтом новостями о происшествии в Сан-Франциско, слух о котором уже докатился до Росса. О случившемся рассказали промышленные, которые работали в испанской миссии и намедни вернулись назад. Наверное, Альтамиро это было известно, и своим отступлением о вине и комплиментами в адрес хозяев хитроумный падре стремился подогреть интерес к собственному рассказу, уже утратившему для слушателей новизну.

Словно угадав уловку настоятеля, Хлебников спросил:

– Я слышал, сеньор Герера серьезно пострадал?

– Я бы так не сказал… – падре почувствовал, что русским известно не все, и теперь тянул с ответом, интригуя слушателей.

– Мне говорили, что пуля попала полковнику прямо в грудь…

– Это правда. Но… – Альтамиро, как опытный игрок, выложил свой главный козырь. – Герера остался жив. Его спасла кольчуга, надетая под мундир. Пуля застряла прямо против сердца. И хотя ее удар поверг полковника наземь, но не причинил вреда, если не считать синяка на теле да глубокого обморока.

– Слава Богу, – перекрестился Шмидт. – Но сколько же было нападающих?

– Это одному Господу известно… Кто говорит, что разбойников было несколько десятков, кто утверждает, что не более трех… Достоверно можно говорить лишь об индейце, который был убит во время налета. Вы, наверное, уже знаете, что это знаменитый Помпонио, но ни за что не догадаетесь, кто отправил негодяя на тот свет… – Альтамиро снова сделал многозначительную паузу.

– Не томите, ваше преподобие, – попросил настоятеля Шмидт. – Кто же этот смельчак?

– Не он, а она. Молодая сеньора Герера! – падре мог быть доволен произведенным эффектом. Оглядев изумленные лица русских, он продолжал: – Да-да, милостивые сеньоры, этот подвиг совершила сеньора Мария. Я сам не поверил своим глазам, но так оно и было. Когда этот кровожадный дикарь приблизился к ней на расстояние трех шагов, она выстрелила в него из пистолета и сразу – наповал… Так, точно всю жизнь только то и делала, что сражалась с краснокожими… Потом, конечно, как это у слабого пола водится, лишилась чувств, но согласитесь, какова…

– Смелая девушка, – подтвердил Хлебников, – но мне жаль ее…

– Почему? – удивился испанец.

– Ну как же… В день свадьбы такое несчастье…

– Но ведь все остались живы: и она, и жених… Неужели вы пожалели этого индейца, мой друг? Разбойник получил то, что давно заслуживал! – голос падре приобрел железные нотки.

– Дорогой падре, – осторожно заметил Кирилл Тимофеевич, – убийство есть убийство. Даже ежели таковое совершено во имя спасения собственной жизни, оно не может пройти бесследно. Особливо для молодой барышни, только-только вступившей в брак…

– В этом я с вами совершенно согласен. Честно говоря, мне тоже жаль сеньору Марию. Я вам как-нибудь расскажу почему… – падре опять многозначительно умолк.

– Господа, мне надобно отлучиться по делу… – тактично улыбнулся Шмидт, поднимаясь из-за стола. – Если вы не возражаете, я присоединюсь к вам чуть позднее…

Когда за начальником заселения закрылась дверь, Хлебников сказал:

– Если я вас правильно понял, вы не хотели говорить в присутствии господина Шмидта. Ваша предосторожность кажется мне излишней. Карл Иванович – человек надежный и не из болтливых.

– Разумеется, сеньор Кирилл. Но моя информация носит настолько конфиденциальный характер, что…

– Падре, мне не хотелось бы влезать в чужие тайны. У нас в России говорят: много знать – мало спать…

– О, я хорошо понимаю вас. Я и сам, прости меня, Господи… – Альтамиро поцеловал нагрудный крест и быстро зашептал молитву. Хлебников ждал, когда он продолжит. – Я и сам никогда не нарушил бы обет молчания, – посмотрев в глаза русскому, наконец сказал настоятель, – когда бы это не касалось вашего соотечественника. Я говорю о доне Деметрио…

– О лейтенанте Завалишине?

– О нем самом. Мне показалось, что вы дружны с ним…

Хлебников не возразил.

– Так вот, ex offisio я исповедовал сеньориту накануне ее свадьбы… – Падре снова забормотал молитву, хотя в голосе его Хлебников и не услышал раскаяния. Альтамиро на этот раз не стал медлить, словно хотел побыстрее переложить тайну со своих плеч на чужие. – Сеньорита открылась мне, что хотела бежать с доном Деметрио в Россию. Вы понимаете, к каким ужасным последствиям это могло привести? Русских могли обвинить в похищении… Возник бы скандал!

Хлебников молча кивнул.

– Но слава святому Франциску Ассизскому, он не допустил этого. У лейтенанта хватило ума отказать сеньорите, что и повергло ее в уныние…

– Значит, она вышла за сеньора Гереру не по любви, – не то спросил, не то ответил Хлебников. – Бедная сеньора Мария…

– Это не страшно, мой друг. Поверьте, женщина, выйдя замуж даже не по любви, найдет чем утешиться. Господь, на все Его воля, дарует ей детей… Потом дом, заботы по хозяйству – лучшего лекарства от печали трудно отыскать… – Хлебникову показалось, что падре, говоря это, оказался во власти каких-то воспоминаний. Но вскоре он вернулся к реальности. – Меня, сеньор Кирилл, в этой истории волнует, уж простите, вовсе не судьба моей соотечественницы, какие бы добрые чувства я ни питал к ней и ее родственникам, а поступок дона Деметрио…

– Отчего же? Мне кажется, господин Завалишин поступил как человек благоразумный и рассудительный… Впрочем, отказаться от любви такой сеньориты, как Мария Меркадо, наверное, трудно…

– Вот-вот, мой друг, это обстоятельство и тревожит меня. Дон Деметрио находится в том возрасте, когда любовь, как правило, выше разума и самой жизни! И вдруг влюбленный молодой человек отказывается от своего счастья и поступает так, как мог бы поступить разве что такой старик, как я… Вы знаете, я просто опасаюсь таких рациональных людей. Они, при всей их прагматичности, способны на любые безумства. Я глубоко убежден, что из подобных дону Деметрио выходят низвергатели общественных устоев…

– Ну-ну, дорогой падре, этак вы Дмитрия Иринарховича еще и в масоны запишете… Впрочем, может, он таковым и является…

– Вот именно. Перед убытием из Верхней Калифорнии дон Деметрио навестил меня и опять говорил о некоем тайном ордене, цель которого спасти человечество. Он убеждал, что мы – калифорнийцы – должны вступить в него, а сам дон Деметрио сможет получить от вашего императора полномочия для заключения союза между Россией и нашей областью. Как вы, сеньор, оцениваете эти обещания?

– Вы хотите узнать, не фанфарон ли господин Завалишин? – Кирилл Тимофеевич, почувствовав себя почему-то неловко, налил вина гостю и себе. – Лейтенант показался мне человеком неоднозначным. Впрочем, падре, таковы мы все… Конечно, господин Завалишин – представитель древней, известной у меня на родине фамилии. У него масса талантов. Он умен и храбр. Во время пребывания на Ситке сей офицер, например, во главе небольшого отряда матросов подавил выступление тамошних индейцев у Озерного редута. В то же время я не хочу от вас скрывать, да вы это заметили и сами, Дмитрий Иринархович обладает богатой фантазией и свои мечты склонен представлять как нечто, существующее на самом деле. Таким людям иногда удается очень многое, иногда ничего.

– То есть если я вас понял правильно, вы полагаете, что дону Деметрио нельзя доверять?

– Я этого не говорил, падре. И более того, мне известно, что лейтенант отозван в Россию для встречи с очень высокопоставленным лицом… Но расскажите подробнее, что именно говорил вам господин Завалишин?

– Дон Деметрио утверждал, что, если область по собственному влечению вступит в союз с Российской империей, все испанцы, кто проживает здесь, получат из российской казны единовременное пособие и будут обеспечены за казенный счет всеми необходимыми вещами. Кроме того, смогут иметь пожизненные налоговые льготы…

– Господин Завалишин заводил и со мной разговор об этом, но я не знаю, сумеет ли он в Санкт-Петербурге убедить высших чиновников в необходимости подобных преобразований… – Хлебников умолчал о том, что ему известны и другие планы лейтенанта. Скажем, завести в Новом Альбионе горное производство и заселить всю территорию к северу от залива Сан-Франциско семьями вольных землепашцев, привезенными для этого из центральных районов России. «Подобные планы вряд ли придутся по душе падре Альтамиро, так же как обещание пожизненной ренты…»

– Так вы полагаете, что дону Деметрио не удастся добиться поддержки? – настоятелю, по-видимому, очень хотелось заручиться словом Хлебникова. Но тот ответил сдержанно:

– Как говорится, поживем – увидим…

«Для многих жизнь потому слишком долга, что счастье слишком кратко: рано радости упустили, вдоволь не насладились, потом хотели бы вернуть, да далеко от них ушли…» – Хлебников отодвинул от себя «Карманный оракул» на вытянутую руку, прищурился, чтобы буквицы не расплывались и не наскакивали одна на другую, и заново перечитал слова Бальтазара Грасиана. Этот испанец, живший несколько столетий назад, снова заставил размышлять о сущности бытия, о человеческом счастье, о творчестве. Истинно, пустота рождает пустоту, а мудрость – ответную мудрость.

Память Кирилла Тимофеевича, словно четки, перебирала и события давних дней, и те, что случились намедни. Но больше вспоминалось почему-то минувшее. Может, прав падре Альтамиро, что под старость глаза перемещаются на затылок: живешь уже не надеждами, а прошлым.

Опять же если вспомнить Грасиана, то наступил в жизни Хлебникова третий перегон. В первом, по словам мудреца, человек учится, познает мир. Во втором – путешествует и знакомится с разными людьми и народами. Теперь же настало время размышлять и вспоминать увиденное. А еще лучше, вспоминая, записывать. Чтобы все пережитое никогда не стерлось в памяти и своей, и потомков.

Детей у Кирилла Тимофеевича нет. Нет и семьи. Самые близкие его родственники – это тетради с личными записками, которые, почитай, два десятка лет изо дня в день ведет он. В этой работе, оставаясь наедине с пером и бумагой, находит Хлебников высшее блаженство, равное, пожалуй, лишь любви, которую однажды в жизни испытал он. Но об этом в записках ни слова. Зато много о том, где бывал, что видел. Есть здесь и жизнеописания известных людей, с кем сводила Хлебникова судьба: Баранов, Головнин, Резанов… Есть описания островов и словари племен, населяющих американские земли, есть исследования по этнографии, истории Русской Америки. Но больше все-таки собственных раздумий о жизни и предметах отвлеченных и загадочных. Писать об этом нравится Кириллу Тимофеевичу. Здесь есть простор для воображения, коему в обыденном мире не находится должного места.

Вот и нынче, освободившись от дневных забот, которых у правителя Новоархангельской конторы хоть отбавляй, устроился он в гостевой комнате в доме Шмидта и торопится записать необычный рассказ, услышанный от алеута, привезенного в Новый Альбион с острова Тугидага.

Поскрипывает перо, вызывая в авторе записок чувство причастности к чему-то чудесному, рождается история…

«В одну осеннюю ночь, безлунную, но ясную и тихую, не возмутимую ни ревом бурь, ни шумом ветров, один алеут вышел из своей дымной хижины на берег, который в этом месте был пологим и песчаным, и стал глядеть на гладкую поверхность моря, где, выныривая и погружаясь в бездну, резвились сивучи и каланы. Потом сей алеут стал смотреть на небо, усеянное звездами, пытаясь угадать, продлится ли такое затишье завтра, когда намечена была охота на морского зверя. Его размышления вдруг прервало пение, доносящееся издалека. Голос походил на человеческий, но слов нельзя было разобрать. Алеут прислушался, и пение словно приблизилось к нему, стало явственнее. Пораженный, он побежал в хижину, разбудил сородичей и рассказал о чудном явлении. Все вместе они бросились на то место и, когда достигли его, не только услышали напев, но и усмотрели мерцающий светоч, точно кто-то зажег лучину и приближается со стороны моря к берегу. Но едва этот огонек коснулся оного на расстоянии видимости от того места, где они стояли, как в один миг исчез и пение прекратилось.

Изумленные и напуганные происшествием, эти дети природы не дерзнули в тот же час отправиться туда, но заметили, где именно угас неизвестный светоч. Они вернулись в свое жилище и толковали о необычном всю ночь, а с рассветом отправились на берег и, к своему удивлению, нашли там камень, который не могли сдвинуть с места несколько человек. Оного камня прежде – это известно всем тамошним обитателям – здесь никогда не было. Не заметили алеуты на берегу и никаких следов, могущих объяснить его появление. Они излагали множество догадок о сем камне и наконец согласно признали, что он появился на песчаном берегу, где на несколько полетов стрелы нет не токмо подобных валунов, но и мелких камешков, чудесным образом. Это чудо, по мнению старейшины, должно было предзнаменовать бедствие для их рода. Утвердясь в этом мнении, алеуты известили о камне начальника местной конторы Российско-Американской компании Артамонова, который приказал перенести камень к нему и, взвесив оный, нашел в нем восемь пудов.

Алеуты часто приходили к камню, который начальник положил подле дверей своей избы, но тот больше не светил и не пел…»

Что сталось потом с чудесным камнем, алеут, рассказавший о нем Кириллу Тимофеевичу, не знал. Хлебников закончил рассказ тем, что ему стало известно из служебных донесений: «Нынешней зимой случился на Тугидаге страшный мор среди туземцев. Мало кто выжил после болезни неизвестного доселе происхождения. В числе умерших был и Артамонов…»

Кирилл Тимофеевич отложил перо. Вроде бы получилось неплохо, хотя какой он писатель? В лучшем случае, летописец. Но ведь и они нужны, чтобы потомки могли узнать, чем жили люди в давнее время. Правда, Бальтазар Грасиан утверждает, что высокие дела остаются, а высокие слова забываются. Но в этом Хлебников не может согласиться с ним. Не всем дано стать героями в жизни. Кому-то надо рассказать о героях. Не будь Гомера, кто бы вспомнил об Ахиллесе и Одиссее…

И опять думы возвратили его к недавней встрече с падре Хосе Альтамиро: прав или нет настоятель, не веря в благие помыслы лейтенанта Завалишина? В разговорах с Хлебниковым моряк был откровеннее, чем с испанцем. Он даже напрямую предложил Кириллу Тимофеевичу возглавить отделение создаваемого им ордена здесь, в американских колониях, рисовал радужные перспективы… Сможет ли лейтенант сделать свои прожекты реальностью? Опыт подсказывал Кириллу Тимофеевичу, что больше они не встретятся с Завалишиным, что все благие помыслы лейтенанта о стране благоденствия – это не более чем молодое тщеславие. «Пройдет время, – думал Хлебников, – и он поймет, что мироустройство изменяется каждодневным тяжелым трудом всего человечества, а не призывами одиночек и даже не революциями, совершаемыми кучкой заговорщиков…» Сам Кирилл Тимофеевич уже давно уяснил: свободным человек в этом мире быть не может. Ни власть государей, ни усилия реформаторов не дают полного освобождения от земных вериг. И если есть настоящее чудо на свете, то это даже не таинственный поющий и светящийся камень, а сила человеческого воображения, за которым никогда не угнаться действительности. Оно вкупе с вдохновением и освещает человеческую душу, находящуюся в вечном творчестве. Это и есть единственное воплощение свободы, о которой только и мечтает человек с момента, когда он осознал себя подобием Божиим.

Синие огоньки боязливо вспыхивали на остывающих углях. Казалось, вот-вот – и они погаснут совсем. Один коснулся брошенного в камин листа и скрылся под ним. Однако не погас, а превратился в красную искру, которая прожгла бумагу. Язычок пламени стал медленно продвигаться к середине листа, потом переметнулся на другие, рядом. Задымив, они занялись, зашуршали, скручиваясь и рассыпаясь пеплом. А осмелевший огонь выбросил сноп искр и уже без церемоний набросился на кипу писем и рукописей, придвинутую к нему услужливой кочергой.

Иван Васильевич Прокофьев, не так давно назначенный исполнять обязанности первейшего директора Российско-Американской компании, наблюдал за работой пламени. На его лице в отблесках огня высвечивалось смятение чувств, среди которых особо выделялись страх и раскаяние.

Новый первейший директор мало походил на тех, кто руководил компанией до него. Не зря говорят, что у истоков любого дела стоят люди одержимые. Именно таким был основатель компании Григорий Иванович Шелихов и его последователи: Николай Петрович Резанов и Александр Андреевич Баранов. Да и предшественник Прокофьева – Михайло Булдаков до того, как, снедаемый тяжким недугом, отошел от дел, сохранял верность курсу, намеченному его тестем – Шелиховым. А вот представители следующего поколения акционеров и директоров оказались в большинстве людьми обыденными, лишенными государственного мышления. Одних интересовала лишь возможность повысить курс акций на мировых рынках пушнины, другие использовали службу для своих интересов, далеких и от забот компании, и от государственных дел. Сам Прокофьев колебался между первыми и вторыми, желая не испортить отношения.

Не повезло Ивану Васильевичу и с подчиненными. Старые служители, знавшие еще основателя компании, уволились. А среди тех, кто пришел на их место, большая половина представлялась Прокофьеву людьми случайными. Например, начальник канцелярии главного правления – отставной поручик Кондратий Рылеев. Его привел в дом у Синего моста старейший акционер компании и член ее попечительского совета адмирал Мордвинов. Несмотря на положительные рекомендации сего почтенного старца, Рылеев не понравился Прокофьеву. Случаются между людьми антипатии, которым сразу и не дашь объяснения. Потом Иван Васильевич понял, что встревожило его в поведении адмиральского протеже. С первых минут разговора проявились в Рылееве резкость суждений и отсутствие уважения к власти и к чину. А это для человека, стремящегося сделать карьеру, по твердому убеждению Ивана Васильевича, было недопустимо. Сверх прочего, как выяснилось во время этой же беседы, отставной поручик оказался еще и пиитом… «Таких токмо компании и недоставало!»

Иными словами, будь на то воля Прокофьева, он в тот же день отказал бы Рылееву в приеме на службу. Но решение принимал Булдаков, и Ивану Васильевичу не оставалось ничего иного, как попытаться наладить отношения с новым сослуживцем.

Сделать это оказалось не просто. Рылеев завел свои правила в канцелярии, привел в компанию новых людей. Кроме того, он превратил свою квартиру, расположенную здесь же, на первом этаже дома на Мойке, в нечто напоминающее клуб для обер-офицеров гвардейских полков и флотского экипажа. Все эти прапорщики и мичманы, поручики и лейтенанты заполонили апартаменты главного правления, завалили столоначальников своими прожектами и ходатайствами. И не то чтобы эти планы казались Прокофьеву лишенными выгод и перспектив. Но все они так или иначе шли вразрез с политикой, проводимой Министерством иностранных дел. И если поначалу это обстоятельство мало беспокоило Ивана Васильевича, знавшего, что подобные противоречия с ведомством графа Нессельроде случались и прежде, но благодаря вмешательству акционеров-царедворцев благополучно разрешались, то после выговора государя императора за «Проект экспедиции от реки Медной до Ледовитого океана и Гудзонова залива», сочиненный лейтенантом Романовым, Прокофьев встревожился не на шутку. На совете попечителей он попытался подвергнуть критике начальника канцелярии, но не был поддержан остальными членами совета. Более того, по настоянию Мордвинова Рылееву выразили признательность за привлечение в число акционеров людей знатных и широко известных в обществе.

Таких среди гостей Рылеева на самом деле было немало. Князья Трубецкой, Оболенский, Щепин-Ростовский, аристократы Никита Муравьев и Петр Свистунов… Бывали у Рылеева и старые знакомые Прокофьева: отставной подполковник Владимир Штейнгель и легендарный вице-адмирал Головнин. Однажды и Иван Васильевич оказался в числе приглашенных на так называемые «русские завтраки», которые устраивал Кондратий Федорович. Названием своим застолье было обязано тем блюдам, которые хозяин выставлял перед собравшимися: графины с квасом и столовым вином, несколько кочней кислой капусты да тарелка с крупно нарезанными кусками ржаного хлеба. Иван Васильевич хоть и считал себя патриотом всего российского, но не любил нарочитого. Посему при виде подобного угощения поморщился, а вот знатные гости Рылеева восприняли все как должное. Давясь куском черного хлеба, Прокофьев искоса поглядывал на собравшихся. Силился угадать, что свело их здесь. Это ему никак не удавалось. Разговор за столом не задался, и директор вскоре откланялся.

Да что там завтраки. Рылеев однажды решил завести у себя корову. И это в центре Санкт-Петербурга, где живут люди высшего света! Прокофьев попытался отговорить Кондратия Федоровича, но тот уперся: мол, молоко нужно для новорожденного сына Александра. И вскоре во дворе почтенного дома появилась буренка, наполнившая окрестности мычанием и «лепешками».

Но навоз и квас – еще полбеды. В голову богобоязненного и законопослушного Ивана Васильевича начали закрадываться мысли, что за этими странными, пропитанными табачным дымом и окутанными тайной рылеевскими сборищами кроется нечто, грозящее всему вокруг. «Может, это масоны, запрещенные императорским указом от двадцать второго года?.. – терзался Прокофьев. – Может, карбонарии?.. Но как тогда очутились здесь все эти князья и лощеные гвардейцы?» Он несколько раз порывался писать о своих подозрениях генерал-губернатору столицы графу Милорадовичу, но не осмелился…

Окончательно утвердился Прокофьев в страшных догадках в дни междуцарствования, когда квартира Рылеева превратилась в подобие осиного роя. Сходство с роем еще более усиливали черные вицмундиры офицеров гвардейского экипажа, золотые эполеты конногвардейцев и непрерывный гул голосов, доносившийся из гостиной начальника канцелярии. О чем спорили гости Рылеева, какие решения они принимали? Этого Прокофьев не знал и знать боялся. Но его ничуть не удивило, когда в ночь на 15 декабря за начальником канцелярии явились гренадеры-семеновцы во главе с флигель-адъютантом. По приказу последнего Иван Васильевич помогал опечатывать бумаги Рылеева. «Доигрался, голубчик…» – не без злорадства подумал Иван Васильевич, но тут же испугался и за себя, и за компанию: как арест начальника канцелярии отразится на них?

На следующее утро, когда в подробностях стало известно, что случилось на Сенатской, страх Прокофьева еще усилился… Вот придут и спросят: «А вы, господин директор, куда смотрели?» И уж совсем ушла душа в пятки, когда в течение нескольких дней арестовали двух других квартирантов дома у Синего моста: столоначальника компании Ореста Сомова и штабс-капитана Александра Бестужева, которые неоднократно столовались у самого Прокофьева. «Господи, спаси и сохрани!» – содрогнулся Иван Васильевич, когда до него через одного из адъютантов государя – акционера Российско-Американской компании – дошло высказывание нового императора.

«То-то хороша у вас там собралась компания!» – так якобы сказал Николай Павлович, допрашивая Сомова.

«Не видать нам теперь высочайшего покровительства как своих ушей! – такой приговор послышался Прокофьеву в словах молодого царя. – Вот ведь как бывает: отец облагодетельствовал, сын отказал в милости… Да тут и не до милостей: голову бы на плечах сохранить. Самому в числе злоумышленников случайно не оказаться. А то ведь у нас в отечестве так заведено: лес рубят – щепки летят…»

Снедаемый страхами, Иван Васильевич кинулся в кабинет, приказал служителю принести всю не опечатанную переписку компании, запер дверь и приступил к ревизии бумаг. Первым делом он отправил в огонь те из них, где его подпись соседствовала с размашистой подписью Рылеева. Следом полетели докладные Сомова и других подчиненных начальника канцелярии, оказавшихся арестованными. Потом дошла очередь до увесистых рукописей, содержащих различные прожекты. Последние Иван Васильевич сортировал на две стопки: в одну, которую следовало сжечь, отправлялись планы, за осуществление которых ратовал Рылеев, во вторую – все прочие.

Так перед Прокофьевым очутились записки флота лейтенанта Завалишина о переустройстве колоний в Америке. Лейтенант казался фигурой необычной даже среди гостей Кондратия Федоровича. Был он чрезвычайно юн, начитан и немногословен. Поговаривали о каких-то связях молодого человека в самых высших сферах. До Прокофьева дошел слух, что сам император Александр Павлович отозвал Завалишина из кругосветного вояжа для аудиенции. Состоялась последняя или нет – осталось тайной, однако юноша держался так высокомерно, что Иван Васильевич не сомневался: государь встречался с ним. Иначе зачем бы создавалась целая комиссия во главе со всесильным графом Аракчеевым для ознакомления с предложениями лейтенанта? Для чего бы такие влиятельные сановники, как Мордвинов, Нессельроде и Шишков, лично встречались с ним? И хотя, опять же по слухам, комиссия посчитала идеи Завалишина несвоевременными, но препроводила его проект в канцелярию главного правления компании, где Рылеев начертал на нем: «Взаимные пользы, справедливость и сама природа того требуют».

Вот эта-то надпись и смутила нынче Прокофьева. Он еще раз пролистал бумаги лейтенанта и не нашел в них ничего предосудительного или опасного. Но виза начальника канцелярии… Эти слова: «справедливость», «взаимные пользы» – оставили в нем смутное ощущение тревоги.

Иван Васильевич отложил рукопись, так и не решив, в какую из двух стопок определить ее. А пока суть да дело, он принялся сжигать другие бумаги. Это заняло много времени.

…Было далеко за полночь, когда Иван Васильевич прислонил кочергу к облицовке камина и с хрустом потянулся. Впервые за последние дни он внутренне расслабился, радуясь своей предусмотрительности. И тут ему послышалось, что у парадного звякнул колоколец извозчика. Прокофьев быстро подошел к окну. Продышал в замерзшем стекле глазок. В свете масляного фонаря ему увиделось, что у подъезда качаются какие-то тени. Новая волна страха ознобила душу. «Визитеры с добром в этакой час не являются!»

Директор метнулся к столу, где рядом со стопой бумаг сиротливо лежала рукопись загадочного лейтенанта. Сгреб ее и все остальные бумаги в кучу, потащил к камину и, не раздумывая больше, сунул в огонь.

В ту ночь свечи горели в кабинетах многих известных домов Санкт-Петербурга. Не гасили их и в личных апартаментах нового императора. Николай Павлович Романов, только что восшедший на престол ценой жизни более чем тысячи двухсот подданных и едва не лишившийся своей собственной, бодрствовал третьи сутки подряд. Это было вызвано государственной необходимостью. А по сути – невозможностью передоверить окончательное подавление мятежа кому-то другому. В списках заговорщиков, полученных от графа Дибича накануне 14 декабря, он, в ту пору еще великий князь, отыскал столько имен генералов, царедворцев или их близких родственников, что теперь не доверял никому. Даже отдавая распоряжения об аресте бунтовщиков своим флигель-адъютантам, Николай ловил себя на мысли, что не уверен в их точном исполнении. А сделать нужно было многое. Прежде всего необходимо срочно организовать комитет или комиссию по расследованию бунта. Кроме того, события на Сенатской ясно показали молодому государю, что нуждаются в реформировании и организация полицейского сыска, и система воспитания юношества. Были и другие дела, не терпящие отсрочки.

Николай Павлович взял за правило лично участвовать в первых допросах – хотелось взглянуть в глаза тем, кто осмелился поднять руку на своего императора. Многих он знал лично: с одними встречался по службе – с марта 25-го и вплоть до декабря будущий император командовал 2-й гвардейской дивизией, в которую входили Измайловский, Павловский, Егерский, Финляндский полки и Саперный батальон, с другими – на светских приемах. Допросы отнимали много душевных сил, но давали понимание, у края какой пропасти оказалась Россия…

Не потому ли в те короткие минуты, когда он оставался один, Николай снова и снова размышлял о своем предназначении, о судьбах огромной страны, доверенной ему Провидением? Кем должен он стать для своего народа?

…В России образ власти, государя, – и это Николаю Павловичу внушалось с детства – всегда неразрывно связывался с понятиями «отец» и «Бог». Оттого и вечное упование на царя-батюшку, и видение в нем помазанника Божия, заступника перед Всевышним за своих подданных. Но отец – это понятие родственное, стирающее грани… И подросшие дети нет-нет да и возомнят себя способными судить дела его, не сознавая, что поднимают длань и на святое – на Божью составляющую любой власти.

Да, в дни междуцарствия убедился Николай в верности суждения, что государь в России, как ни в какой иной стране, это – отец народа, сам патриархальный уклад жизни которого немыслим без отцовской власти. Неспроста триедины в сознании православных – Бог, царь и мир, как столпы национального самосознания, как формула «За Веру, Царя и Отечество!», за которую и живота не жалко. Горе тому государю, который, взойдя на трон, забудет об этом. Крах самой государственности и торжество безверия и беззакония – вот расплата, которая ждет отступника. Чтобы не допустить подобного, православному государю остается со смирением принять на себя крест ответчика за Россию перед Богом, крест отца нации, даже когда перед глазами страшная судьба собственного отца.

Николаю Павловичу было всего пять лет, когда его отец – император Павел Петрович – был задушен гвардейцами, этими верноподданными бунтарями, окружающими престол в ожидании чинов и наград и раскачивающими его, как только золотой дождь прекращается…

Николай Павлович боготворил и любил отца. Павел Петрович отвечал ему и его брату Михаилу взаимностью. Вспыльчивый и вздорный с придворными и со старшими сыновьями – Александром и Константином, Павел Петрович всегда был ласков с младшими мальчиками, много и охотно играл с ними, часто брал с собой на парады и воинские экзерциции. Как-то заметив, что Николай боится раскатов грома, нарочно повез его на артиллерийское стрельбище, где объяснил, что грохот в небесах есть учение небесной артиллерии. И страх перед грозой у мальчика прошел. А вот боязнь высоты осталась. Николай Павлович и теперь не любит выходить на балкон и подниматься на смотровые вышки. Такой же страх угнездился в нем и по отношению к гвардейцам-дворянам. Даже командуя дивизией и проявляя необходимую командирскую требовательность к подчиненным, он постоянно ловил себя на мысли, что вытягивающиеся перед ним во фрунт офицеры носят такие же белые шарфы, каким был умерщвлен его отец. Потому, когда императрица-мать Мария Федоровна рассказала Николаю о пророчестве его царственной бабки Екатерины, успевшей повидать своего третьего внука и восхитившейся его размером и басовитым криком как признаками будущего государя, он почти дословно повторил высказывание своего брата цесаревича: «Что вы, что вы, мадам, задушат ведь, как папеньку…» Оттого и не возликовал Николай Павлович, узнав о тайном завещании Александра передать престол ему, а не Константину. Понимал меру ответственности, равно как и меру опасности. И хотя его с младых ногтей готовили к управлению государством и своему особому предназначению как члена царствующей фамилии, он до самого последнего времени не чувствовал в себе такой готовности. Немало в том повинен был Александр Павлович, всегда державшийся с братом на расстоянии и требовавший от него строгой субординации. Правда, и Николай никогда не питал к брату родственных чувств. Не мог простить ему вольную или невольную причастность к смерти отца, попустительство и покровительство его убийцам. Не вызывали в Николае симпатии двуличие и непоследовательность Александра, прикрываемые радушной улыбкой. И так во всем: в человеческих отношениях, в дипломатии, во внутренней политике… Кому-кому, а Николаю было хорошо известно, что, управляя державой, брат ничего не сделал для своих подданных по собственной инициативе. Все его преобразования – не более чем продолжение реформ их покойного отца, который, несмотря на общее мнение, был государем мудрым и дальновидным. И дарование конституции Польше, и указ о вольных землепашцах готовились еще в недрах администрации Павла Петровича и, если бы не преждевременная смерть их творца, неминуемо были бы приняты еще лет двадцать назад.

По мнению Николая, был бы жив Павел Петрович, возможно, удалось бы предотвратить войну с Буонапарте, унесшую столько жизней русских людей и потрясшую всю экономику страны. Кроме того, он считал, что отец сделал многое, чтобы урезонить зарвавшееся дворянство и подготовить освобождение крестьян. Удалось бы ему все это, не было бы четырнадцатого декабря… Увы, история – не карета, ее вспять не поворотить! Впрочем, у людей остается право оглянуться на прошлое, сделать правильные выводы, чтобы в будущем не повторять ошибок. К сожалению, Александр никогда не пользовался этой возможностью. Воспитанный бабушкой в преклонении перед свершениями Петра Великого, он не избежал тех же ошибок, не обладая при этом ни петровской волей, ни его последовательностью. Подобно основателю империи, он распахнул двери в Европу, откуда вместе с потоком французских эмигрантов-роялистов сначала хлынули вольность и распущенность нравов, а после, вкупе с возвратившимися из-за границы полками, ворвался ветер бунтарства и революции, тесно перемешанный с духом масонства и ереси. И хотя незадолго до смерти у Александра хватило ума запретить все тайные общества, чужеродный яд уже глубоко проник в сознание тех, кто считал себя лучшими людьми Отечества, – молодежи из дворянских семей. Расхлебывать кровавую кашу, заваренную братом, пришлось Николаю Павловичу, лично водя преображенцев в атаку на каре бунтовщиков.

Да, оглянувшись назад, можно смело сказать: Николай не разделял исторических воззрений своего предшественника. В разговорах с самыми близкими людьми он называл Екатерину не иначе, как позором семьи, а Петра Первого революционером почище всяких там робеспьеров и риего. И хотя, в отличие от упоминаемого предка, в жилах Николая Павловича текла на девяносто процентов немецкая кровь, он свято верил в Россию и в ее самобытный путь. «На Сенатской меня и династию спас русский мужик», – в эти дни он не раз повторял эту фразу. Потомкам трудно будет в это поверить, но на самом деле не генералы и адъютанты, а простые русские люди в солдатских мундирах уберегли Романовых от гибели в этот страшный для них день. Русские люди с их верой в царя-батюшку не позволили темным силам захлестнуть страну в междоусобной войне…

Во имя сорока миллионов этих людей, оказавшихся более верноподданными, чем избалованное вольностями дворянство, и принял Николай Павлович на себя крест хозяина земли русской. Принял, потому что уверовал: русским людям не нужны все эти конституции и парламенты, а нужен заботливый государь и своя вера. Они одни и могут сделать народ счастливым!

Николаю вспомнилась дневниковая запись, сделанная, когда юношей он посетил Англию: «Если бы, к нашему несчастию, какой-нибудь злой гений перенес к нам эти клубы и митинги, делающие больше шума, чем дела, то я просил бы Бога повторить смешение языков или, еще лучше, лишить дара слова тех, которые делают из него такое употребление…» И то верно: нельзя механически пересадить ни традиции, как пытался сделать это Петр Первый, ни формы правления, как о том вечно грезят мятежники всех мастей. Нации чуждо то, что подается ей в готовом виде, а не рождается в глубине народного характера, исподволь становясь народным же обычаем… «Nos amis du quatorze», как окрестил царь злоумышленников, хотели именно этого – совместить чуждое русской душе «содержание» с привычной для соплеменников «формой» и в этом мало чем отличались от государя-реформатора, брившего бороды и заставлявшего русских бояр пить кофе и курить трубки. Ничего доброго, если не считать создания флота, петровские реформы, по мнению Николая, не принесли. Весь прошлый век сотрясали Отечество дворцовые перевороты и цареубийства…

Мысли молодого государя снова вернулись к сегодняшнему дню. Как не допустить повторения мятежей? Как остановить растление молодых душ и умов, для коих недавние события есть дурной пример, подрывающий незыблемость основ царской власти? При нынешнем устройстве государственного управления это сделать невозможно. Нужна организация, способная стать оплотом государства и самого монарха. Организация, какой не было доселе… Тайный приказ Петра и политический сыск Екатерины – это вчерашний день. Нынче пытками на дыбе, кнутом и каленым железом бунтарство не выведешь. В век тайных обществ и заговоров куда важнее знать и предотвращать вольнодумство на корню, еще до того, как оно станет реальной силой. Для этого необходимо тайным обществам противопоставить такую же покрытую тайной организацию, которая стала бы ушами и оком государя-отца.

Вновь пришел на ум этот патриархальный образ: отец в семье следит за детьми, поощряя радивых, уча неразумных… Наказывать дитя сразу не стоит. Толку от сего мало. Николай вспомнил, как в детстве был неоднократно порот по указанию матушки, считавшей, что телесные наказания – лучший воспитательный прием. Увы, ничего, кроме озлобления, эти уроки в душе Николая не оставили.

Теперь, размышляя о том, как защитить престол, Николай Павлович понимал, что необходимо делать ставку и на силу. Ведомство, которое будет стоять на страже самодержавной власти и служить общественному благу, должно такой силой обладать, но действовать по принципу, коим руководствуются лекари, а не палачи. И руководить таким ведомством, проводя в жизнь этот принцип – не навреди! – должен человек здравого ума, гибкий политик и преданный солдат. Таковым представлялся императору только один человек из его ближнего окружения – генерал-адъютант и граф Александр Христофорович Бенкендорф. Правда, в месяцы междуцарствия Николай отдалил его от себя из-за тесной дружбы последнего с генерал-губернатором Милорадовичем, чья позиция по вопросу престолонаследия в немалой степени способствовала трагическому развитию событий. Однако гибель военного губернатора Петербурга от рук восставших, а также личная отвага Бенкендорфа в день мятежа вернули ему расположение государя. Графу и решил Николай поручить подготовку проекта новой государственной структуры.

Привыкший ничего не откладывать, царь дернул шнур колокольчика. На пороге возник дежурный флигель-адъютант с красными от недосыпания глазами.

– Разыщи-ка, голубчик, и вызови генерала Бенкендорфа!

– Граф в приемной, ваше величество. Ожидают аудиенции вместе с их высоким превосходительством генералом от инфантерии Татищевым…

– Очень кстати. Зови.

Поднявшись из-за стола навстречу военному министру и Бенкендорфу, царь кивком ответил на приветствие и жестом пригласил к столу. Выжидательно вперил в них выпуклые серые глаза, по мнению придворных, обладающие магнетической силой.

Татищев, как старший из пришедших по чину и по возрасту, выдержав паузу и так и не дождавшись, когда заговорит император, почтительно произнес:

– Извольте ознакомиться, ваше величество: проект высочайшего указа о создании следственного комитета. Подготовлен в соответствии с вашей волей… – он с поклоном протянул царю бумаги.

Николай принял их и перевел взгляд на Бенкендорфа:

– Вы знакомы с сим проектом, граф?

– Так точно, ваше величество…

– И каково ваше мнение?

– Проект заслуживает внимания, однако… – Бенкендорф покосился на Татищева. Тот заерзал.

Николаю Павловичу было известно, что его сподвижники недолюбливают один другого, но иногда их несогласие друг с другом шло на пользу делу.

– Продолжайте, граф.

– Из предложенных военным министром членов комитета предлагаю исключить генерал-майора Орлова… Ежели, конечно, так будет угодно вашему величеству…

– Отчего же исключить? Я знаю генерала как человека, преданного престолу…

– Совершенно с вами согласен, ваше императорское величество, но по вновь открывшимся обстоятельствам родной брат генерала Михаил Федорович Орлов является участником злоумышленного общества. При всей преданности Алексея Орлова представляется недальновидным участие оного в расследовании деятельности столь близкого родственника… В остальном я полностью согласен с мнением военного министра.

– Благодарю, граф, я учту ваше мнение, – царь, вооружившись карандашом, приступил к чтению. Отдельные абзацы указа он прочитывал вслух, словно проверяя точность формулировок на себе самом и на присутствующих. – «Комитету повелеваем: открыть немедленно заседания и принять дальнейшие меры к изысканию соучастников сего гибельного общества, внимательно, со всею осторожностью рассмотреть и определить предмет намерений и действий каждого из них ко вреду государственного благосостояния; ибо, руководствуясь примером августейших предков наших, для сердца нашего приятнее десять виновных освободить, нежели одного невинного подвергнуть наказанию…»

Прочитав это, император порывисто встал, подошел к Татищеву и обнял:

– Ты, генерал, проник в мою душу. Полагаю, что многие впутались в бунтовское предприятие не по убеждению в пользе переворота, а по легкомыслию… Надобно отделить тех от других.

Татищев, просияв от царской ласки и отеческого «ты», победно глянул на Бенкендорфа, который отвел взгляд, а Николай Павлович тем временем вернулся за стол и продолжил чтение:

– «Возлагая на комитет столь важное поручение, мы ожидаем, что он употребит все усилия точным исполнением воли нашей действовать ко благу и спокойствию государства». – Император на минуту задумался, потом что-то вычеркнул в тексте и что-то вписал в него. Поднял глаза, снова ставшие стальными, на Татищева: – Извольте переписать указ набело с моими замечаниями и поутру представьте мне на подписание.

Военный министр, получив проект, с поклоном отступил к двери. Бенкендорф, решив, что аудиенция окончена, тоже поклонился императору, собираясь последовать за Татищевым, но был остановлен монархом:

– Александр Христофорович, задержитесь…

Ни одному человеку, находящемуся в здравом уме, не понравится, если кто-то придумывает порядки, отличные от привычных, и вынуждает следовать им. Недовольный начинает роптать. Сперва про себя. Потом делится своим возмущением с женой, с братом, с соседом, с товарищем по службе. И, не приведи Господь, находит тех, кто с ним солидарен. Единомышленниками сначала ведутся общие разговоры, затем составляются планы действий, которые переменили бы ситуацию… Так и возникают тайный сговор, тайное общество, от которых и до открытого бунта недалеко.

Против всех несогласных у государства всегда находится то или иное средство: топор палача или виселица, ссылка или каторга. Рождением же политического сыска Россия, как и многими другими переменами, обязана Петру Великому. Преображенский приказ на Яузе, возглавляемый князем Федором Юрьевичем Ромодановским, возник куда раньше прочих петровских новшеств: армии, флота, ассамблей… Преобразователь понял, что без политического сыска с его кнутом и доносами патриархальное Отечество не перестроить. Последующие правители России сделали немало для развития его инициативы. В 1731 году приказ был переименован в «Канцелярию тайных розыскных дел». Под новым именем он просуществовал до 1762 года, когда по указу Екатерины Великой функции политического сыска перешли к тайной экспедиции при Сенате. Павел Первый эту экспедицию ликвидировал, а решение сыскных задач возложил на 1-й и 5-й департаменты Сената. Александр Павлович в сентябре 1802 года создал Министерство внутренних дел, в котором был образован департамент полиции. Ему-то с 1811 года и предстояло стать новой исполнительной инстанцией.

Размышляя над поручением царя, граф Бенкендорф мысленно возвращался к истории сыскного ведомства, пытался там отыскать подсказку, каким должен стать отныне политический сыск. Искал и не находил. Старая мудрость, что все новое – это хорошо забытое старое, в данном случае оказывалась бессильной. Будучи искушенным политиком, граф понимал, что после событий на Сенатской должны измениться не только характер управления империей, но и сама философия власти. Ежедневно общаясь с молодым царем, он сделал вывод: государь не собирается ориентироваться на европейский опыт и склонен вернуться к патриархальным методам управления. Выступая в роли отца нации, император хочет быть осведомленным обо всем, что делается на огромных просторах земли Российской и вне ее пределов, везде иметь свои глаза и уши. А посему новая структура должна объединить в себе функции тайной полиции, жандармерии и военной разведки. Кроме всего прочего, граф был убежден, что государь хотел бы сделать сие ведомство и полицией нравов…

Для обсуждения и выработки проекта новой организации Бенкендорф пригласил чиновника корпуса внутренней стражи Михаила Яковлевича фон Фока – старого знакомого по совместной службе в особой канцелярии графа Чернышева и в ведомстве Александра Ивановича де Санглена, до недавних пор выполнявшем функции военной разведки. За годы службы Михаил Яковлевич снискал себе среди сослуживцев и в свете славу человека доброго, честного и твердого, что было совсем не просто в жандармском звании. Ибо ни в одном обществе не любят людей, знающих все обо всех. Фон Фок был исключением из правил. Он добился такой репутации благодаря уму, такту и даже – внешнему облику. Такой же тучный, как известный баснописец Крылов, Фок, в отличие от оного, обладал изысканными манерами и умением слушать собеседников. Эти качества уже много раз помогали ему не только справиться с трудными поручениями, но и сохранить свое лицо. Скажем, в случае с поручиком Семеновского полка Шубиным, который произошел еще при прежнем царствовании. Этот офицер вздумал выслужиться и получить награду за открытие небывалого заговора. Однажды вечером он прострелил себе руку, а на допросе показал, что его давно приглашают вступить в тайное общество, имеющее целью убить государя. За отказ подчиниться заговорщикам в него, дескать, и выстрелил из пистолета неизвестный человек в Летнем саду. Стали искать злоумышленника, но все розыски были напрасны. Тогда Фок сумел разговорить поручика. Так и открылось, что всю историю тот выдумал. Поручик был лишен чинов и сослан в Сибирь, а Фок повышен по службе. Бенкендорф вспомнил также, что именно Михаил Яковлевич через своего агента Фогеля информировал правительство и о готовящемся заговоре четырнадцатого декабря. Список злоумышленников, составленный фон Фоком, был обнаружен в записной книжке тяжело раненного Милорадовича, почему-то ничего не предпринявшего для их ареста. Подозревать старого товарища в сговоре с бунтовщиками Бенкендорфу не хотелось, но вопрос в душе остался…

После подавления восстания фон Фок сразу же включился в расследование, по личной инициативе предпринял первые шаги для поиска и задержания главарей. Одним словом, он был именно тем специалистом, в чьем мнении и помощи нынче так нуждался Бенкендорф.

Добродушный толстяк, каким казался Фок при первом знакомстве, на деле отличался быстрой сообразительностью, цепкой памятью и решительностью. Он понял Бенкендорфа с полуслова, но начал, как всегда, издалека.

– Хе-хе, ваше сиятельство, а ведь у нас с вами есть одна подсказочка… – глаза Фока лучились, словно он вспомнил какой-то анекдот.

Граф знал, что Михаил Яковлевич мастер рассказывать разные забавные истории, гуляющие потом по петербургским гостиным, но поморщился: мол, не до анекдотов теперь.

Фон Фока эта гримасса, похоже, только утвердила в желании блеснуть остроумием.

– Мне на ум пришло одно поучительное происшествие с батюшкой вашим Христофором Ивановичем. Проезжая через один губернский город, зашел он на почту проведать, нет ли писем на его имя. «Позвольте узнать фамилию вашего превосходительства?» – спрашивает его почтмейстер. А батюшка ваш страдал, как вы помните, забывчивостью.

Бенкендорф кивнул. Его отец – генерал от инфантерии Бенкендорф – и впрямь хорошей памятью не отличался.

– Так вот… – продолжал Фок. – Не сумев вспомнить свое имя, батюшка ваш вышел на улицу и ходил там до той поры, пока один из знакомых его не окликнул: «Здравствуй, Бенкендорф!» – «Как ты сказал? Ах, да, Бенкендорф!» – воскликнул Христофор Иванович и тут же побежал на почту…

– История забавная, – остановил Фока граф, – но позвольте, милейший Михаил Яковлевич, в чем же урок?

– В одном высказывании вашего почтенного родителя. Не знаю, слышали ли вы от него, а мне доводилось слыхивать не однажды, как Христофор Иванович говаривал: лучшие учителя в жизни – это враги…

– Что же нового в батюшкином суждении? Еще Петр Великий так говорил о шведском короле Карле… – долгая преамбула Фока начинала раздражать графа, но он сдерживал себя, понимая, что собеседник еще не сказал главного.

– Так вот, ваше сиятельство, вчера мне доставили из штаба Второй армии документы арестованного месяц назад полковника Павла Пестеля…

– Сына Ивана Борисовича? – граф хорошо знал сенатора Ивана Борисовича Пестеля, много лет бывшего наместником государя в Сибири и заслужившего в придворных кругах прозвище Дальнозоркий, так как он умудрился управлять огромным краем от уральского хребта и до Камчатки, не выезжая из Санкт-Петербурга.

– Его самого.

– В чем обвиняется полковник? Насколько помню, на высочайшем смотре в прошлом году его Вятский полк оказался лучшим. Покойный государь, если не ошибаюсь, наградил командира полка тремя тысячами десятин земли…

– Совершенно верно, ваше сиятельство. Полковник Пестель – боевой офицер, неоднократно награжденный, в том числе и земельным наделом. Перед ним открывались самые блестящие перспективы. Тем удивительней, что сын такой славной фамилии и человек, не лишенный способностей, был обвинен… в казнокрадстве.

– Как? Быть такого не может! – брови у графа поползли вверх. Бенкендорфа удивил не сам факт воровства. Он знал доподлинно, что в России воруют многие (если не все) из тех, у кого есть возможность запустить руку в казенный карман. Граф изумился тому, что случай хищения получил огласку.

Фок развел руками:

– Увы, сие не вызывает сомнений. Сначала в штаб армии поступил донос от некоего штабс-капитана Аркадия Майбороды – командира гренадерской роты Вятского полка. Сей офицер сообщает, что Пестель принуждал его по подложным бумагам получить в Московском комиссариатском депо шесть тысяч рублей якобы на полковое довольствие. Однако полк уже получил таковое в другом депо. Капитан испугался ответственности и донес. К Пестелю направили ревизию. Факты воровства и казнокрадства подтвердились. В полковой кассе обнаружена недостача шестидесяти тысяч рублей и…

– Пусть так, Михаил Яковлевич. Но объясните мне, Бога ради, как связан командир Вятского полка с тем вопросом, который мы нынче обсуждаем?

– Сейчас вы поймете, ваше сиятельство, – успокоил графа Фок. – На следствии полковник Пестель, который оказался к тому же масоном, вдруг начал признаваться в преступлениях, в коих его никто не обвинял. А именно в заговоре с целью свержения монархии и установления в России республики. Его показания дали возможность арестовать многих участников тайного общества во Второй армии. В связи с известными вам событиями в столице все они будут в ближайшее время доставлены в Петербург, а вот личные бумаги Пестеля я попросил прислать мне пораньше. И знаете, ваше сиятельство, нашел там много интересного…

– Ну-с, предположим, поведение полковника объяснить довольно просто. Человеку с такой фамилией легче назваться бунтовщиком, нежели прослыть вором. Так чем же поразил вас сынок почтенного Ивана Борисовича?

– Пестелем сочинена некая «Русская Правда» – нечто вроде прожекта устройства России после мятежа. В этом сочинении он предлагает создать Высшее благочиние – своего рода тайную полицию, посредством которой и надлежит управлять государством. Под началом тайной полиции, по мнению Пестеля, должно находиться и жандармское управление, и правосудие. Кроме того, Высшее благочиние должно заниматься и… – тут Фок хмыкнул, – розыском взяточников и казнокрадов и борьбой с иностранными шпионами. Но, что мне показалось особенно интересным, Пестель хотел поручить сему ведомству также и цензуру, и контроль за частной жизнью каждого из жителей государства… Вам не кажется, ваше сиятельство, что некоторыми из соображений этого государственного преступника мы могли бы воспользоваться…

– Возможно, вполне возможно, – задумчиво произнес Бенкендорф. – Но каков бунтовщик! Требует республики, а по замашкам так сущий диктатор, наследник этого узурпатора Буонапарте… Кстати, если мне не изменяет память, еще на прошлогоднем смотре я заметил, что сам Пестель внешне очень похож на Наполеона. Впрочем, это неважно… – Граф быстро прошелся по кабинету и, остановившись напротив Фока, спросил: – А не возьметесь ли вы составить для меня подробнейшую записку по прожекту устройства организации, способной решить задачи политического сыска?

– Почту за честь, ваше сиятельство!

– Превосходно. Для начала сделайте подробный разбор предложений арестованного Пестеля и вкупе с вашими соображениями на сей счет представьте мне, скажем, недели через две… Да, еще подумайте, как мы назовем новое учреждение… Токмо учтите, нашему ведомству выпячиваться ни к чему…

– Может быть, – живо откликнулся Фок, – подойдет «Третье отделение собственной его императорского величества канцелярии»?..

– «Отделение собственной его императорского величества канцелярии» – это верно, но почему – «третье»? – спросил Бенкендорф.

– Так на ум пришло, ваше сиятельство.

– Что ж, третье отделение… Это может понравиться государю. Ведь он сам – третий сын покойного императора Павла Петровича…

– Так точно, ваше сиятельство. Третий, а стал первым!..

Эта параллель, похоже, пришлась Бенкендорфу по душе.

Ловля птиц сетями – дело нелегкое. Птицелов должен знать повадки своих будущих пленников и обладать мастерством декоратора. Надо выбрать в лесу ровное место, насыпать по нему пшена и растянуть сеть на высоких колышках, замаскировав ее травой и листьями. Но это еще не все. Чтобы приманить лесных птах, надо пустить на импровизированный ток прирученного чижа или щегла, привязав его леской за ногу к колышку. Эта птичка будет прыгать по току, клевать зерна и щебетать, призывая вольных птах. Когда они слетятся, птицелову остается только дернуть за веревочку.

Михаил Яковлевич фон Фок был заядлым «птицеловом». Конечно, сети у него были другого рода, но приемы ловли тех, кого называют врагами Отечества, мало чем отличались от охоты на пернатых. Те же маскировка, искусство устройства ловушек и такие же подсадные «чижи» – тайные осведомители.

…Вскоре после разговора с генерал-адъютантом Бенкендорфом Фок назначил встречу одному из своих секретных агентов в доме на углу Гороховой и Мойки. Этот двухэтажный особнячок уже несколько лет принадлежал жандармскому ведомству.

Тот, кого ждал Фок, был фигурой незаурядной. В картотеке секретных агентов он значился под кличкой Барон. Обычно прозвища даются с таким расчетом, чтобы как можно меньше соответствовать действительности. Скажем, в ведомстве де Санглена колченогий Нессельроде, тогда еще только начинавший свою карьеру дипломата, получил псевдоним Танцор. Самого Фока окрестили Тонким. Но в случае с Бароном прозвище прямо соответствовало титулу, которым он обладал. Однако чутье подсказывало фон Фоку, что аристократический титул и фамильный герб достались Барону не по наследству. В привычке Барона одеваться с непомерной роскошью, громко говорить и не смотреть при этом в глаза собеседнику, а также в некоторых других деталях углядел Фок то, что в приличном обществе называют моветоном, явно свидетельствующим об отсутствии домашнего воспитания и настоящей породы.

Разобраться во всех обстоятельствах происхождения баронского титула своего агента фон Фок так и не сумел. Выяснил только, что земель у остзейских баронов, чей герб изображен на карточке его осведомителя, не осталось – все наделы проданы за долги. Не оказалось в живых и никого из родственников Барона. Его жена, урожденная баронесса N, скончалась несколько лет назад, оставив супругу неоплаченные векселя. Каким-то непонятным образом и ее титул перекочевал к вдовцу. Одним словом, в столице империи Барон объявился уже как последний представитель древнего затухающего рода. Впрочем, вопреки сведениям о проданных поместьях и фамильных долгах, сей новоявленный аристократ вовсе не выглядел бедствующим. Дом в центре столицы, парадный выезд… Кроме того, Барон, как стало известно Фоку, когда-то скупил через подставное лицо несколько игорных домов и притонов на окраине города. Заведения пользовались дурной репутацией, но приносили хороший доход. В полиции на эти очаги порока смотрели сквозь пальцы, тем паче что там служители закона получали необходимую информацию от половых, трактирщиков и девок.

Клиенты в заведениях Барона были самые разные: от мелких чиновников с Невского до сановников из ближайшего окружения государя. Не обходили увеселительные заведения и гвардейские офицеры, чьи кунштюки, как правило, заканчивались драками и безобразными выходками. Однажды подгулявшие преображенцы чуть не спалили один из домов терпимости. В другой раз голыми проскакали через весь Петербург, пока не были остановлены на заставе и препровождены под домашний арест. Но именно во время таких попоек развязываются языки и выбалтываются тайны…

Знакомство фон Фока с Бароном и состоялось тогда, когда расследовалась одна из таких тайн – изнасилование и смерть иностранной подданной госпожи Араужо. Она была супругой придворного ювелира и славилась необычайной красотой. Как-то вечером за ней приехала карета якобы от одной из родственниц, приглашавших женщину в гости. Та, ничего не подозревая, села в карету и была привезена в загородный дом, где на нее набросились несколько мужчин в масках… Потом несчастную отвезли к крыльцу ее дома и, позвонив в колокольчик, умчались прочь. Вышедшему мужу мадам Араужо успела только сказать: «Я обесчещена…» – и скончалась у него на руках. Наутро весь Петербург узнал о происшествии. От имени государя Александра Павловича по всем будкам столицы были расклеены объявления, которыми все, кто что-нибудь знает об этом преступлении, приглашались прямо к императору с уверением, что будут защищены от любых преследований сильных мира сего. Составлена была следственная комиссия под председательством генерала Татищева, в которую вошел и фон Фок. Розыски преступников оказались напрасными. В конце концов дело прекратили. Араужо дали денег и велели выехать из Санкт-Петербурга на родину. Но фон Фок не успокоился. Он хотел докопаться до истины. И докопался – при помощи Барона.

Они познакомились на приеме в голландском посольстве. Случайно оказались за одним карточным столом. Потом встретились еще раз в Летнем саду. Раскланялись и пошли по аллее рядом. Не то чтобы Барон понравился Фоку. Нет, скорей напротив. В новом знакомом раздражало все: от трости с золотым набалдашником в виде головы Люцифера до улыбки, такой же широкой, как у самого Фока, но казавшейся искусственной, как парик или накладные бакенбарды. Однако Фок был тонким психологом. В Бароне он приметил черты, которые вряд ли понравятся в обществе, но весьма полезны любому полицейскому агенту – практицизм и отсутствие щепетильности. Слово за слово оказалось, что новый знакомый Фока не против сотрудничества с только что созданным по указу императора жандармским ведомством… При условии, если это будет оплачено. Барон сам предложил Фоку свои услуги, сказав, что знает, кто изнасиловал госпожу Араужо. Сумма, которую он востребовал за открытие тайны, несколько смутила Фока, но он пожертвовал ее из собственного кошелька, рассудив, что дело того стоит.

В одном из своих домов Барон устроил фон Фоку встречу с кучером, который отвозил в тот вечер несчастную иностранку. Кучер, трясшийся от страха, сначала напрочь отказывался что-то говорить, но деньги и угроза Фока отправить его на дыбу развязали ему язык. Он признался, что его наняла компания конногвардейцев во главе с кем-то, кого все величали «ваше высочество». По портрету кучер узнал цесаревича Константина Павловича. А еще указал место, где случилось преступление, – Мраморный дворец. Он тоже принадлежал брату царя. Словом, все улики налицо…

Как поступить с полученными сведениями, Фок не знал. Понимая, что правда не нужна никому, он в конце концов решил не сообщать о своем расследовании – ведь главного виновника никто не накажет, только себе навредишь. Однако папку с показаниями кучера надежно спрятал. Авось еще сгодится. Кроме того, утешением служило, что в лице Барона он приобрел нового полезного сотрудника.

Барон, и верно, оказался находкой для Фока. Через него Фок узнавал такие секреты столичной жизни, о которых не ведал в Петербурге даже генерал-губернатор, имеющий свою агентурную сеть. Да что там Милорадович – такой полнотой информации, какая собиралась теперь у Фока, не обладали ни столичный полицмейстер, ни начальник петербургского жандармского округа… Все это служило повышению престижа фон Фока, хотя и вызывало недовольство у других полицейских чиновников.

Вообще-то конкуренция разных ведомств немало вредила делу борьбы со злоумышленниками в империи. Фок неоднократно докладывал об этом министру внутренних дел, писал письма бывшему императору. Но тех, очевидно, подобное положение устраивало. Теперь же, когда создавалось «Третье отделение», как окрестил Фок новое детище графа Бенкендорфа, с этим надо было кончать. И в первую очередь навести порядок в Москве, откуда Фоку поступили новые сведения о противозаконной деятельности тамошнего губернатора Голицына, создавшего собственный сыск и противопоставившего его местной полиции и жандармерии…

– Вы, Михаил Яковлевич, что-то неважно выглядите… – Барон окинул собеседника пытливым взглядом, который не вязался с его слащавою улыбкой. – Должно быть, мало спите? Это, милостивый государь, в наши с вами лета – непозволительная роскошь. Себя надо беречь – живем-то один раз…

– Не получается, дорогой барон, – пожимая руку вошедшему, ответил Фок. – Прошу вас…

Они прошли в комнату с опущенными тяжелыми шторами, обставленную на манер гостиной. Барон приложил руки к натопленной изразцовой печи. Согревшись, расположился в кресле. Фок устроился напротив на просторной кушетке.

– Жизнь не потому коротка, что длится недолго, – продолжил Барон начатый в прихожей разговор, как бы напоминая, что их отношения с Фоком не укладываются в привычную схему взаимоотношений агента и его патрона, а скорее напоминают встречи сослуживцев или знакомых, – а оттого, что большинство людей не умеют счастливыми быть! Радостей, присущих молодости, они не помнят, а те, которые оставляет им зрелость, не ценят…

– По моему разумению, господин барон, – заметил Фок, – быть счастливым значит не желать невозможного…

– Как же мы узнаем, возможное или невозможное нас искушает, ежели не попробуем? Нет, надо успевать брать от жизни все, что она дает. Тогда и что-то сверх этого перепадет… Хотите, милейший Михаил Яковлевич, я поделюсь с вами секретом счастья? – глубоко посаженные глаза Барона хитро блеснули. Не дожидаясь ответа, он продолжил: – Ежели ты при любой расторжке покупаешь подешевле, а продаешь подороже, то счастье у тебя вот оно где! – он показал стиснутый кулак.

– Счастье, господин барон, переменчиво… – иронично произнес Фок. – А скажите, не ваши ли людишки в ночь после четырнадцатого обчищали карманы убитых на Галерной улице и были вспугнуты патрулем?

– Как вам сказать: мои – не мои… Все – твари Божьи… Я так разумею, сии мародеры, на кого бы они ни работали, поступили верно: мертвым денежки ни к чему…

Заметив, что Фок переменился в лице, Барон осекся и добавил примиряюще:

– Ну да знаю ваше правило, милостивый государь, не преступать закона… Посему не стану смущать вас подробностями… У меня для вас припасено кое-что поинтересней, – Барон открыл табакерку с монограммой, сунул в нос щепоть табаку и громко чихнул.

Фок терпеливо ждал. Он научился прощать Барону его sans-gene, которая, как правило, искупалась получаемыми от него сведениями.

– В одном из известных вам домов, коим я покровительствую, – деловито заговорил Барон, – третьего дни побывал молодой моряк, некий мичман Дивов из Гвардейского экипажа. Будучи в изрядном подпитии, он жаловался на планиду: дескать, Сибири ему не миновать – бес попутал вступить в тайное общество. Девка, какую он вызвал к себе в нумер, его утешала и принесла вина. Мичман, выпив еще, распустил слюни пуще прежнего и между прочим рассказал ей по секрету, что пленился уговорами одного лейтенанта, который недавно вернулся из американских колоний и служит якобы в Российско-Американской торговой компании, чье главное правление тут по соседству… Фамилия оного лейтенанта Завалишин, а звать его Дмитрием Иринарховичем…

Фок извлек из кармана сюртука записную книжицу и карандаш и по ходу рассказа Барона стал рисовать в ней какие-то одному ему понятные значки…

– А еще когда мичман опорожнил бутылку и был наконец утешен девкою… кых-кых, – не то хохотнул, не то закашлялся Барон, – он стал бахвалиться, что, мол, девка сия и не ведает, с кем она нынче проводит время… Дескать, esprits forts, к коим он принадлежит, будь к ним судьба благосклонна, сделались бы правителями в России, а царя… – он замолчал.

– Продолжайте, мой друг, – оторвался от своей книжки фон Фок.

Барон улыбнулся. Доносительство явно доставляло ему удовольствие:

– Так вот, их императорское величество со всем семейством грозился сей мичман стереть в порошок!

– Что, так и сказал: в порошок? – недоверчиво переспросил Фок.

– Слово в слово. Девка, передавая крамольные речи, даже повторить боялась. Все крестным знамением себя осеняла…

– Вот она, молодежь! Распустились! Это все иноземное воспитание, вольтерьанство, будь оно неладно… – проворчал Фок. – Ну-с, что еще болтал мичман?

– Дивов ссылался на членов Государственного совета: Мордвинова и Сперанского, якобы они полностью находились на стороне заговорщиков и в случае успеха мятежа вошли бы во Временное правительство…

Фок закрыл свою книжицу и недовольно сказал:

– Мало ли что пьяному мичману на ум придет… – Фок был дружен с Мордвиновым и даже состоял с ним в дальнем родстве. – Этак он и нас с вами, господин барон, в сообщники зачислит!

Барон настаивал:

– Вы напрасно недооцениваете слова этого Дивова… Адмирал Мордвинов, смею заметить, давний член попечительского совета Российско-Американской компании. А там самое что ни на есть гнездо бунтовщиков.

– Дорогой барон, мы арестовали Рылеева и других служителей, которые оказались на подозрении, но нельзя же всю компанию из-за двух-трех негодяев подвергать обструкции! Признайтесь, чем это купцы вам так насолили?

– Вам хорошо известно, милостивый государь, что я пекусь не о собственной корысти, а о благе Отечества нашего, – надулся Барон.

Настал черед улыбнуться Фоку. Его улыбка обезоруживала.

– Полноте сердиться, мы знаем друг друга не первый год… Я пригласил вас не за тем, чтобы ссориться. Скажите мне лучше, барон, не сыщется ли у вас каких дел в Москве? Мне бы там очень пригодились в самое ближайшее время ваш ум и ваши связи…

Барон прислушался к вою ветра в печной трубе, поежился, вспоминая, как по дороге к Фоку мороз пробирал до костей даже через медвежью доху: «Тащиться в этакую даль по лютой стуже!» Однако вслух сказал иное:

– К чему все эти китайские церемонии, mon cher? Говорите, что интересует вас в Первопрестольной. Разве я вам когда-то отказывал?

– Вот и ладно, – сказал Фок, пряча записную книжку. – Само собой, все ваши расходы мы берем на себя, ну и причитающиеся комиссионные… Думаю, о сумме мы сможем договориться…

Барон, потеребив бриллиантовую заколку на пышном галстуке, кивнул.

– От московского полицмейстера генерала Шульгина, – зачем-то понизив голос, хотя в доме они были одни, сказал Фок, – нами получено известие, что в Москве появилась компания карточных игроков, точнее сказать, шулеров, кои в буквальном смысле раздевают приезжих дворян, особливо молодых и неопытных людей. Недавно они обыграли молодого Полторацкого на семьсот тысяч, а когда тот попытался жаловаться губернатору Голицыну, тот делу хода не дал. По мнению Шульгина, шайка картежных мошенников и организована самим губернатором из числа своих служащих, коим он потворствует и коих защищает. Шульгин и начальник московского жандармского округа жалуются на Голицына, что тот либеральничает с масонами, продолжающими свои сходки вопреки указу государя. Есть подозрение, что губернатор что-то знал и про тайные вольнодумные общества, но надлежащих мер по прекращению их зловредной деятельности не принял…

– Мне доводилось слышать о старике Голицыне, – сказал Барон. – Кто-то из московских знакомых говорил, что на все прошения у князя припасено два варианта ответа: либо «сей вопрос не стоит выеденного яйца», либо «меры уже приняты»… Но ни в первом, ни во втором случае ничего не делается…

– Tout bien pris, я и прошу вас отправиться в Москву, чтобы на месте разобраться во всем… Но, как говорят французы, ne reveillez pas le chat quidort!

Кто выдумал, что правда искусства выше правды жизни? Наверное, сочинители романов. Придумали для собственного утешения, ибо ни один из них не повернет сюжет так, как делает это сама жизнь. Она меняет эпизоды, как тальи фараона, сводит и разводит человеческие судьбы, переплетает их самым невероятным образом. Бывает, что верных друзей превращает в злейших врагов, а бывших противников, напротив, в добрых товарищей…

Мог ли генерал-майор Павел Иванович Кошелев, будучи губернатором Камчатской области, предположить, что когда-то встретится с возмутителем спокойствия во время первой кругосветной экспедиции россиян графом Федором Ивановичем Толстым, как с лучшим другом? Любому, кто сказал бы ему об этом, рассмеялся бы генерал прямо в лицо!

Но вот четверть века спустя, в первую святочную неделю нового, тысяча восемьсот двадцать шестого года от Рождества Христова, в ресторации Английского клуба, что на Тверском бульваре в Москве, такая встреча состоялась.

Генерал и граф крепко обнялись, как делают это боевые побратимы после долгой разлуки, и, не обращая внимания на окружающих, заговорили, перебивая друг друга:

– Ба, Павел Иванович! Ты ли это!

– Здравствуй, Толстой, вот уж никак не ожидал тебя встретить!

– Ты, генерал, какими судьбами в Москве? Надолго ли? Да что ж мы стоим, давай за мой стол! Милости прошу…

– Уволь, Федор Иванович, я уже отобедал… К тому же проездом, засветло хочу из Москвы выехать.

– Нет, батенька мой, так дело не пойдет! Это не по-русски. Без чарки я тебя не отпущу, уж не обессудь!

– Эх, ваше сиятельство, ты все такой же неугомонный, – почти сдался Кошелев.

– Такой, токмо вот из брюнета все больше в блондина превращаюсь, – граф показал на свои кудри, изрядно подернутые сединой.

– Седина бобра не портит…

– То ж бобра, – рассмеялся Толстой, увлекая Кошелева за собой. – Ну, уважь, не откажи в любезности!

– Ладно, Федор, уговорил… Но учти, я ненадолго, – сказал генерал, как бы оправдываясь перед самим собой за проявленную мягкотелость. – И то верно, когда еще поговорить случай представится…

Они подошли к круглому дубовому столу. Граф кликнул официанта. Тот мгновенно застелил свежую скатерть, поменял приборы и застыл с салфеткой и карточкой в руках. Граф сделал заказ и снова обратился к Кошелеву:

– Так ты не ответил, Павел Иванович, куда путь держишь? В отпуск или в дивизию? Ты ведь, как я помню, служишь где-то под Вильно…

– Служил. А теперь вот еду к нашему общему знакомцу Алексею Петровичу Ермолову. Наконец-то получил от него вызов…

Генерал от артиллерии Ермолов – командующий отдельным Кавказским корпусом и генерал-губернатор Кавказа и Астраханской губернии – был как раз тем человеком, который тринадцать лет назад примирил Кошелева с Толстым. Случилось это в конце тысяча восемьсот двенадцатого года. Ермолов, в то время еще генерал-лейтенант, только что назначенный начальником всей артиллерии на период заграничного похода, встретился с Кошелевым, приехавшим в действующую армию с Камчатки. Генералы знали друг друга с молодых лет, когда оба участвовали в войне с польскими повстанцами под командованием самого Суворова. Полководцы суворовской школы, они уважали друг друга за храбрость и прямоту суждений. В палатке Ермолова и столкнулся Кошелев с Толстым, за смелость, проявленную при Бородине, заслужившим чин полковника и Георгиевский крест. Ермолов знал графа как близкого друга своего кузена Дениса Давыдова – известного партизана и поэта. Они оба и ходатайствовали о награждении графа, который в ту пору был простым ополченцем, о восстановлении его в офицерском звании. Узнав каким-то образом о взаимной неприязни Кошелева и Толстого, Ермолов взял на себя роль миротворца.

– Негоже нам, русским, ссориться перед лицом общего врага.

И то верно. В минуты, когда решаются судьбы Отечества, что могли значить какие-то прошлые обиды? Кошелев и граф обнялись и расцеловались, попросив друг у друга прощения. Толстой, узнав о смерти супруги генерала Елизаветы Яковлевны, с которой был знаком еще в ее бытность московской барышней, проникся к Кошелеву состраданием. Потом судьба надолго разлучила их. Граф вскоре покинул армию и вернулся в Москву. Генерал дошел с войсками до Парижа, заслужил несколько орденов и золотую шпагу за храбрость. Но чины как-то обходили Кошелева стороной. После войны он командовал пехотной дивизией, стоящей под Вильно, все еще в звании генерал-майора, что не соответствовало ни выслуге лет, ни его заслугам. Несколько раз порывался Павел Иванович выйти в отставку. Но куда? Ни семьи, ни поместий… Так и служил, пока в одном из отпусков снова не встретился с Ермоловым. Тот ободрил старого товарища, мол, подожди, вызову тебя на Кавказ. Это – место боевое, а генерал, так уж повелось, заметнее, когда он воюет, а не принимает парады в военных поселениях.

И вот такой вызов пришел.

– Эх, не ко времени ты, Павел Иванович, едешь к Алексею Петровичу… – непривычно тихо сказал Толстой и замолчал, увидев приближающегося официанта. Тот ловко расставил на столе блюдо с остендскими устрицами, тарелки с белым хлебом и сыром «Пармезан», разлил игристое вино в высокие бокалы с тонкой ножкой и, узнав, когда подавать суп претаньер и ростбиф с каплунами, удалился.

Генерал покачал головой:

– К чему такое изобилие, граф? Я же и впрямь спешу… Или ты после Рождественского поста меня откормить хочешь? Так знай, я по-суворовски предпочитаю щи да кашу, а этого, – Кошелев кивнул на устриц, – отродясь не жаловал!

– Будет тебе, Павел Иванович, кашу еще поесть успеешь, – Толстой с видимым удовольствием содрал серебряной вилочкой с перламутровой раковины хлюпающую устрицу и тут же проглотил ее. – Ну-с, nunc bibendi!

Они выпили вина и закусили. Граф налегал на устрицы, генерал отдавал предпочтение хлебу с пармезаном. Когда официант принес французский суп с кореньями и запотевший графин с водкой, граф, возвращаясь к прерванному разговору об Ермолове, осторожно заметил:

– Боюсь, Павел Иванович, ты можешь не застать нашего друга на посту командующего…

– Отчего? – удивился Кошелев.

– Я слышал, впал в немилость у нового государя Алексей Петрович… Корпус-то его отказался сразу присягнуть Николаю.

– Что ж из того? Не один корпус Ермолова промедлил с присягой Николаю Павловичу… Главное, что переприсягнул вовремя. Конечно, может быть, новый император и не любит Ермолова по какой-либо причине и, – замялся Кошелев, – вполне вероятно, даже побаивается его, но все это не повод, чтобы снимать с должности полководца, коего любят солдаты и боятся враги…

– Кабы только личная нелюбовь. Тут дело еще серьезней… – Толстой перешел почти на шепот, чем несказанно удивил генерала, знавшего графа как человека отважного и бесцеремонного. – В Москве арестовали многих из тех, кого ты знаешь: генералов Орлова и Фонвизина, полковника Митькова… Под подозрением и другие, в том числе и мой приятель Шаховской… Ходят слухи, что к заговору причастен и Алексей Петрович…

– Экая ерунда! – возмутился генерал. – Ермолов – верный слуга государю и Отечеству. И мысли не могу допустить, чтобы он… Давай кончим сей разговор и более к нему не будем возвращаться!

– Верно, генерал, выпьем за твое здоровье! – почему-то сразу же согласился Толстой и потянулся к графину.

Выпили водки. Помолчали.

– Мы на Кавказе увязли по самые уши! – с другого бока вернулся к прежней теме граф. – Нечего было туда соваться… Это чужая земля, дикий народ…

– Ты, Федор, умный человек, а рассуждаешь, прости меня, аки младенец, – генерал отложил ложку и вытер салфеткой губы. – Империя, если она не увеличивает своих размеров, обречена на гибель. Вспомни Рим… Россия, чтобы не повторить его судьбу, должна расти и на восток и на юг… Алексей Петрович, будучи наместником государя на Кавказе, это понимает и проводит дальновидную политику…

– Ежели ты называешь дальновидной политикой то, что почитаемый мной Ермолов там вытворяет, тогда мне нечего добавить… – насупился Толстой.

– А что он вытворяет, как ты изволил выразиться? Ну, сжег пару деревень, ну, заставил одних чеченцев воевать противу других? Так сие – единственный способ навести порядок на земле, где дух мятежный и ненависть к иноверцам в каждом жителе с малолетства воспитываются…

– Вот этот-то свободный дух и независимость мне в них и нравятся. Это, генерал, поверь мне, никакими пушками не выбить! Вот если бы наше правительство пришло к горцам не со штыками, а с миром, пользы было бы куда больше…

– Нет и еще раз нет! Горцам верить нельзя. Их клятвы ненадежны. Они почитают одну лишь силу. Предложение о мире воспримут как нашу слабость. Доброту и христианское всепрощение – как бесхарактерность. Да и что ожидать от народа, для коего разбои и грабеж – слава, а добыча, приобретенная воровством, – гордость?

– Но ведь и на Аляске мы столкнулись с такими же противниками… Вспомни о калюжах. Насколько мне известно, индейцы до сих пор не признают себя подданными российской короны.

– Знаю, граф, твою приверженность к Америке. Ты ведь даже прозвище получил – Американец… Токмо не показывай теперь мне те узоры, коими тебя индейцы наградили за любовь к ним… – улыбнулся Кошелев. Он вспомнил, как в прошлую их встречу Толстой начал демонстрировать всей шумной компании татуировки, которыми обзавелся в кругосветном вояже. – Поверь, Федор, я и сам люблю людей гордых и независимых, но здесь иное: горские народы своей непокорностью служат дурным примером для других подданных нашего государя. Этот пример хуже, чем призыв к революции. А революция – что пожар, никого не пощадит, для нее все под одну гребенку! Мало нам Франции, где дворянство своим преклонением перед Вольтером отворило двери так называемой свободе, а само вышло в окно гильотины?

– И все же, Павел Иванович, горцы – не французы! С лягушатниками мы воевали десять лет и проиграли только в том, что теперь сплошь да рядом говорим по-французски и устриц по их рецептам глотаем, но в прямом бою французов одолели, а вот чеченцев, сдается мне, не одолеем и за сто лет.

– Ну, граф, ты сам перевел разговор на французов. Слушай теперь! Fais ce que doit, advienne se que pourra…

– Твой французский, Павел Иванович, еще хуже моего, но что-то я понял… «Делай то, что должно, а будет то, что будет»… Ты ведь это сказал, генерал?

– Точно так. Но придумано не мною. Сии слова приписывают Буонапарте, и при всей моей нелюбви к узурпатору думаю, тут он попал в точку, – Кошелев поднялся из-за стола. – Ладно, засиделся я с тобой, граф.

– Куда ты, еще каплуны и ростбиф? – вскинулся граф.

– Извини, пора!

– Может, все же останешься погостить, Павел Иванович? Мой дом тут, рукой подать, в Староконюшенном переулке… С женой тебя познакомлю…

– Ты женат? Вот как! Не знал… Поздравляю… Но задерживаться более не могу.

– Значит, буду пить один, а потом пойду наверх играть в фараона… – Толстой ткнул пальцем в потолок. На втором этаже клуба находились залы для карточной игры. – Я нынче при деньгах…

Они вышли на крыльцо. Швейцар подозвал ямщика.

Прощаясь, генерал сказал:

– Ты бы, граф, не играл нынче. Эвон как глаза у тебя блестят, а карты… Карты трезвую голову любят!

– Не переживай, Павел Иванович, – усмехнулся Толстой, – мой случай всегда при мне, да и не нашелся пока мошенник, коий меня переиграть сумеет! Ты наслышан небось, что я в игре довольно ловок? Ну-ну, не отводи глаз: знаю, какие обо мне сплетни ходят… Но дело не в этом. Сам будь поосторожнее там, на Кавказе, помни наш разговор и без нужды не рискуй!

– Да какой у генерала риск? Чай не поручик: в атаку гренадеров водить не стану… А что касается ядер да пуль, так от них никто не заговорен. Ну, будь здоров, Федор Иванович! Доберусь до Грозной, отпишу тебе непременно…

Генерал обнялся с Толстым и уселся в кибитку. Граф помахал ему рукой и возвратился в ресторацию, где заказал себе еще водки. Налил ее в бокал для вина и выпил залпом, про себя пожелав Кошелеву доброй дороги.

…До ставки Ермолова генерал-майор Кошелев так и не доехал. Последний раз его кибитку видели на ямской станции в восьмидесяти верстах от Воронежа, а на следующей станции она так и не появилась. То ли ямщик заблудился в метели, которая три дня подряд бушевала в тех местах, то ли путники сделались жертвами дорожных лихоимцев… Этого никто не ведает. Да мало ли подобных секретов таят в себе необъятные снега нашего Отечества, его необозримые просторы, которые не без основания назвал «проклятьем России» только что вступивший на русский престол самодержец.

Трудно избежать соблазна тому, кто жаждет быть соблазненным. Человек, привыкший к опиуму, использует малейшую возможность, чтобы снова припасть к кальяну и затянуться дарующим сладкие грезы дымом. Пьяница заложит последнюю рубаху ради очередной стопки «казенки». Азартный игрок все поставит на карту и даже, если ему не будет везти, продолжит загибать угол, чтобы отыграться. Сорвав банк, тут же пустится в новую игру, пока опять не проиграется и не влезет в долги…

«Страсть к игре есть самая сильная из страстей», – однажды признался графу Толстому молодой поэт Александр Сергеевич Пушкин. С Пушкиным они были приятелями, пока нелепо не поссорились в дни ссылки поэта в Кишиневе. Черт дернул Федора Ивановича сообщить Шаховскому петербургскую сплетню, что Пушкина перед отправкой высекли розгами в полицейском управлении, как нашкодившего отрока. Шаховской не удержался и поделился слухами еще с кем-то, сославшись при этом на Толстого. В конце концов сплетня дошла до поэта. Пушкин, горячий от природы, как и положено потомку арапа Петра Великого, в эпиграмме заклеймил Толстого «картежным вором»… Граф тоже ответил эпиграммой, пусть не столь талантливой по поэтической форме, но не менее злой и дерзкой по содержанию… Словом, поводов для того, чтобы влепить друг в друга по свинцовому заряду, более чем достаточно! Однако пока что дуэль не состоялась. Пушкин сразу же после южной ссылки был отправлен в родовое имение под Псков… Не ехать же туда Толстому только затем, чтобы становиться к барьеру! Да и к чему стреляться с Пушкиным? Граф, хотя многие и считают его человеком бесчувственным, прекрасно понимает, кто перед ним. Пушкин – мальчишка, конечно, но при всем этом – каков талант! Уже теперь он – гордость читающей России… Что же до его строчек про «картежного вора», так Грибоедов, еще один приятель-стихотворец, отчебучил куда похлеще, наделив чертами Толстого своего героя. Это ж надо придумать: «и крепко на руку не чист»! Сколько ни просил его потом Федор Иванович: «Саша, замени строчку! Так ведь добрые люди могут подумать, что платки из кармана ворую… Ну, а шулерство – это занятие благородное! Им разве что Господь Бог один не грешит…», – Грибоедов ни в какую, будто сам никогда в карты не плутовал… И вообще, ежели все поэтические образы на себя примерять и по каждому поводу стреляться, так жизни не хватит! Кроме того, графа утешает, что и Пушкин, и Грибоедов, сами азартные игроки, должны понимать, что им, Толстым, в игре движет не корысть, а неистребимая тяга испытать судьбу. Если мир, в котором ты живешь, напоминает болото, а скука остужает сердце, то возможность рискнуть расцвечивает жизнь и наполняет ее хоть каким-то содержанием… Когда же и этот риск заводит в тупик, тогда, наверное, пора сводить с жизнью счеты!

Все эти невеселые размышления пришли в голову графу на следующее утро после его встречи с генералом Кошелевым. Вернувшись домой перед рассветом, граф скинул шубу на руки заспанного слуги, буркнул ему, чтобы его не беспокоили, и поднялся на второй этаж в кабинет. Услышав, как там громыхнула дверь, старый слуга догадался: «Проигрался барин…» – и, повесив шубу на вешалку, отправился досыпать.

Граф же заметался по кабинету, рассыпая проклятья. Потом, излив желчь, Толстой уселся в кресло и стал вспоминать, каким образом он – опытный игрок – сделался добычей мошенников.

…В штосс играли вчетвером. Банкометом был незнакомый Толстому господин, представившийся бароном, два других кроме самого графа понтера были клубными завсегдатаями, но вскоре они вышли из игры и на их место сели двое приезжих. Увлеченный игрой и только что потащивший на себя куш, граф не обратил на это должного внимания. Эти новые понтеры стали играть паролями, то есть увеличивая ставки вдвое. Ясно, что таким образом они втягивали графа в крупную игру. Почему он тогда не понял этого? Ответ прост – назюзюкался, как лавочник… Предупреждал же его генерал Кошелев!

Все в этой игре было подозрительным: и подбор игроков, и поведение банкомета. Барон с деланным равнодушием профессионального плута метал банк, широко улыбаясь окружающим. Эта улыбка кого-то напомнила графу, но игра занимала его всего, и некогда было напрячь память. Когда ставки возросли в пятнадцать раз – кензельва, как говорят матерые картежники, – два понтера произнесли один за другим слово «пас». Граф и тогда не насторожился. Надеясь вот-вот сорвать банк, он опять увеличил ставку, все поставив на бубновую даму… А она была убита… Теперь, протрезвев, граф просто убежден, что и банкомет, этот незнакомый барон, и два подсевших в ходе игры понтера – одна шайка. Толстой подумал, что надо снова поехать в клуб, залезть под стол и по выброшенным колодам определить – не порошковыми ли картами играли с ним заезжие игроки? Но тут же отказался от этой затеи, по опыту зная, что, вероятнее всего, карты из-под стола уже растащены слугами… Без доказательств никого ни в чем не убедишь, а долг отдавать надо – вексель победителю граф вручил сразу же после игры… Снова встала перед глазами улыбочка барона и вспомнились его слова, похожие на насмешку: «Monsieur le comte peut disposer de moi…» Конечно, у Толстого остается испытанный метод: придраться к барону, вызвать его к барьеру и поставить точку во всей этой истории. Но дуэль породит новые кривотолки, да и где отыскать теперь этого барона, если он уже укатил в свой Петербург, поручив получить деньги от Толстого посреднику?

Сумма, проигранная графом, была значительной. Пожалуй, если заложить дом и подмосковное имение, ее можно будет и погасить, но как заложишь дом, когда в нем твоя семья? Еще несколько лет назад Толстой, подобно переводчику Гомера – кривому Гнедичу, мог бы сказать: «Круг семейственный есть благо, которого я никогда не ведал!» Но нынче-то это не так. У него – жена и дочь!

Кстати, своей женитьбой Толстой обязан, как ни странно это покажется, картам… Лет семь назад он с друзьями кутил в московском цыганском таборе. Там впервые увидал черноокую красавицу и замечательную певунью Авдотью Максимовну Тугаеву, которую увлек и увез за собой. Три года жил с ней без венчания. Дуняша была девицей своенравной, вольнолюбивой и в характере графу не уступала. Они то ссорились с нею до драк, то мирились до слез и, может быть, со временем расстались бы, но однажды Федор Иванович проигрался. Наутро он должен был быть выставлен на черную доску за неплатеж проигрыша в срок. Это грозило позором и долговой ямой. Граф, вспомнив о фамильной чести, решил застрелиться.

Когда он уже поднес пистолет к виску, Авдотья Максимовна вбежала в кабинет и на коленях стала умолять его не оставлять ее одну на этом свете.

– Уйди прочь! – в сердцах отвечал граф. – Ты цыганка и понять того не можешь, что для человека моего звания быть выставленным на черную доску… Я этого не переживу!

– Сколько денег надобно тебе, Федюша?

– А тебе какое дело? – еще пуще сердясь, отвечал граф, но сумму все же назвал.

– Погоди пару часов, я добуду эти деньги… А ежели не вернусь, тогда стреляйся, как будет твоей душе угодно!

Через какое-то время она вернулась с деньгами.

– Откуда у тебя это? – вытаращил глаза граф.

– От тебя же, Федюша… Помнишь, когда ухаживал за мною, дарил мне то бриллиантик, то колечко… А я все прятала. Теперь возьми деньги. На что они мне без тебя?..

Через пару дней они обвенчались. Когда молодожены поехали с визитами к знакомым Толстого, в большинстве домов их не приняли. Граф рассорился с половиной Москвы и в гости больше не ездил. Правда, у себя принимал всех подряд, невзирая на чины и ранги. Авдотья Максимовна оказалась хозяйкой отличной и преданной женой. За годы замужества она родила Федору Ивановичу троих детей. Два сына умерли в младенчестве, а дочка Сарра, отцовская радость, жива. «Цыганенок мой курчавенький», как ласково называет ее граф. Казалось бы, жизнь обустроилась, но нет душе покоя. Не хочет душа мириться с обыденным счастьем! Оттого и бросается Федор Иванович то в картежную игру, то в пьянство… Не в тайные же общества подаваться? Сие вообще, по мнению Толстого, дурь несусветная: свободы нет ни при государе, ни при республике, ни в цыганском таборе, ни в племени у дикарей… Для чего же тогда все эти сходки, заговоры, бунты? Так, сотрясение воздуха!

И все же вчера к безрассудной игре его подтолкнуло не вино, а разговор с генералом. Прошлое нахлынуло так, что сердце захолонуло, хоть и виду Кошелеву он не подал. Вспомнились в одночасье Елизавета Яковлевна и их свидание в саду, яркие звезды, отражающиеся в глазах Лизы, жаркий шепот ее: «Давай убежим… Я для тебя на все готова!» Согласись он тогда, может быть, вся жизнь пошла бы по-иному… Появился бы в ней смысл, какой дает человеку любовь…

Снова, как четыре года назад, графу захотелось достать пистолет и разрядить его в себя, чтобы избавиться от вины за прежние беспутные поступки. Лизанька Федорова, в замужестве Кошелева, другие соблазненные и оставленные им женщины да одиннадцать православных душ, убитых им на дуэлях… С таким багажом трудно жить на свете. Но не проще и самому уйти из жизни, зная, что будешь похоронен за церковной оградой и твоя собственная душа обречена будет слоняться между землей и небом, не находя приюта… Нет, лишить себя жизни может только человек, который не боится ни Бога, ни Сатаны… Но ведь к таким и причислял себя Федор Иванович.

«Может быть, и пришел мой час?» Граф открыл ящик с дуэльными пистолетами. Взял один из них, заглянул в глубь восьмигранного ствола – черная бездна. Он решительно взвел курок и поднял было пистолет, но тут же опустил, услышав какой-то шорох. В приоткрывшуюся дверь, как яркая бабочка, шелестя оборками кружевного пеньюара, впорхнула девочка трех лет. Это была Сарра. Она смело подбежала к отцу и повисла у него на шее. На графа пахнуло смешанным запахом молока и свежести. Он вдохнул этот родной запах и поцеловал дочь в висок, где черные кудряшки отливали позолотой.

– Papa, – залепетала его любимица, – посему ты не присёл ко мне вчера?

Граф ничего не ответил Сарре. Он осторожно отложил пистолет в сторону и нежно погладил дочь по голове.

У каждого народа есть особенные черты, ему одному присущие. Это не просто сумма качеств, определяемых климатом и географией, традицией и исторической памятью. Это еще и совокупность известных психологических черт и неосознанных коллективных установок. И если в каждом отдельном человеке психологические черты и мотивы могут и не бросаться в глаза (как не заметен цвет морской воды, присутствующий в отдельной капле), то, повторенные в миллионах людей, они дают совершенно определенную окраску всей массе – тому людскому океану, который называется народом. Не зря, наверно, немцев считают нацией педантичной, англичан – чопорной, а русских – великодушной.

Конечно, не все так однозначно. Но и впрямь трудно отыскать на земле народ, обладающий такой же веротерпимостью и уживчивостью. Хотя верно и другое: не найти и более упорной нации, обладающей такой же, как у русских, тягой к упрочению своего государства. Конечно, строительство любой империи не может быть абсолютно бескровным. Не было исключением из правил и утверждение российского владычества в Азии, в Сибири и на островах Тихого океана. Но вот что удивительно: двигаясь на восток и юго-восток от исконных русских земель, беря под свое крыло другие народы, ни один из них великороссы не превратили в рабов. И более того, все нации и народности, оказавшиеся в российской империи, сохранили свой язык, свои верования и обычаи. Конечно, платили инородцы ясак или другие подати, со временем стали поставлять рекрутов в русскую армию, но были угнетаемы не больше, чем простой русский мужик под Тамбовом или Вяткой или работный человек на уральских заводах.

Правда, на территории огромной империи оставались племена, которые отказались признать над собой власть русского царя. В числе так и не ужившихся с великороссами, на протяжении нескольких десятилетий ведущих с ними жестокую войну выделялись тлинкиты, или колоши, – индейцы племен, населяющих материковое побережье Аляски, а также прилегающие к нему острова. Земли этих индейцев подразделялись на несколько куанов – территориальных наделов, на которых жили и охотились представители различных родов, нередко враждовавших между собой. Отношение к бледнолицым было еще недружелюбнее. Народом «убийственным и злым, хуже хищных зверей» окрестили тлинкитов русские первопроходцы, имея на то веские причины. Два русских поселения колоши вырезали и сожгли дотла. На протяжении почти всей истории Русской Америки индейцы не упускали случая, чтобы напасть на промысловые партии колонистов, подстеречь, убить или увести в рабство любого вышедшего безоружным за пределы русских крепостей. Православным миссионерам тяжело давалось обращение этих язычников в христианство. Среди тлинкитов, в отличие от алеутов и кадьякцев, мало оказалось тех, кто принял православную веру. Однако мало-помалу развивалась торговля с тлинкитами, русские все чаще женились на индианках. Дети от этих смешанных браков – креолы – к концу первой четверти XIX века составляли значительную часть населения русских колоний. Соединив в себе черты русских и индейцев, они оказались тем самым звеном, которое могло каким-то образом соединить непримиримое: дикие нравы и обычаи краснокожих и имперские амбиции пришельцев.

Один из таких креолов – Андрей Климовский, молодой, но уже прославившийся своим походом на реку Медную, передовщик Российско-Американской компании, – получил от правителя Новоархангельской конторы Хлебникова задание разведать, что творится в проливах – излюбленном месте промысла калана как для русских, так и для тлинкитов, которые считали проливы своими родовыми угодьями.

После того как при помощи военных кораблей, крейсирующих у американского побережья, россиянам снова удалось воцариться на Ситке и восстановить разрушенную индейцами крепость в Якутате, центр противостояния с колошами переместился в проливы. Эта война отнимала у колонистов много сил. При вечной нехватке людей, еще и усиливающейся в периоды эпидемий скорбута и гнилой горячки, руководство колоний оказывалось в весьма затруднительном положении, не говоря уже о тех убытках, которые компания несла из-за сокращения поголовий морских котов и выдр, истребляемых обеими сторонами. Теперь приходилось тщательней готовиться к посылке каждой промысловой ватаги и направлять вперед разведчиков.

Опыт беспокойного соседства научил, что индейцы начинают готовиться к войне задолго до выступления. Прежде всего они укрепляют свои поселения – обносят бараборы высоким частоколом, роют ямы-укрытия на случай артиллерийских обстрелов. В это время охрана их крепостей доверяется молодым воинам, которых всегда можно отличить по одному перу в волосах. О военных приготовлениях колошей свидетельствуют и переход на постную еду, и жизнь мужчин отдельно от жен. Есть и другие приметы. Скажем, выставление на специальных подпорках в центре селения боевых батов – лодок-каноэ, украшенных по бортам скальпами врагов. Три главных анъяди – знатных тлинкита: военный вождь хан кунайе, начальник всех батов шакати и шаман племени – в эти дни все свое время должны проводить в магических танцах и гаданиях. Одним словом, стоит внимательному наблюдателю подобраться к селению, он сразу же определит: готовится племя к охоте, рыбалке или мужчины скоро раскрасят свои лица в черно-красные цвета войны.

На этот раз разведчики были посланы в проливы раньше обычного – в середине февраля. Весна обещала быть ранней, а значит, и охота на каланов и сивучей может начаться до срока. Впрочем, зима, весна и лето – понятия для Ситки относительные. Не зря первые русские поселенцы окрестили это царство дождей и туманов краем вечной осени.

…Две юркие двухлючные байдарки отважно шныряли среди ледяных волн океана, огибая многочисленные островки, поросшие кедром и елями. За спиной разведчиков остался камень-кекур с крепостными стенами Новоархангельска. Сквозь туман маячила вдали снежная вершина вулкана Эчком. На берегу снега не было, его съела сырость. Дул ветер, пробирающий до костей даже через зимнюю парку. Соленые брызги, попадая на одежду, превращались в лед.

В поиск вместе с Климовским отправились три каюра-алеута, вооруженные мушкетонами. В последнее время компанейское начальство разрешило давать наиболее преданным и проверенным кадьякцам и чугачам ружья. Иначе просто не справиться с тлинкитами, давно уже заменившими копья и палицы на уны – мушкеты компании Гудзонова залива – и анту-уна – так они называли пушки. Конечно, Климовский понимал, что мушкетоны каюров и его собственный нарезной штуцер вряд ли спасут их в случае обнаружения. Тлинкиты превосходные воины и следопыты, да и численный перевес на их стороне. Задача разведчиков в том и состоит, чтобы все разузнать о планах колошей, не обнаружив себя.

Маршрут, которым надо пройти маленькому отряду Климовского, напоминает путь армады Александра Баранова, когда он направлялся к Ситке для ее повторного покорения в 1804 году. Только лежит он в обратную сторону. Разведчики должны обогнуть остров Ситку с юга и пройти по проливам до трех других островов, где находятся индейские куаны Кейк, Кую и Хуцнову. Особенно интересовали пославшего разведчиков Хлебникова настроения хуцновских дешитан. После заключения перемирия с ситкинскими киксади во главе с Котлеаном дешитане оставались самыми воинственными из тлинкитских племен. Они не шли ни на какие переговоры с русскими.

Климовский, в жилах которого индейская кровь, хорошо понимал причины этой вражды. Тлинкиты отстаивают то, что считают своей собственностью, – землю и море, где жили и охотились их предки. Русские пытаются навязать им свои порядки. Истребляют морских котов, мешают торговать с бостонцами и англичанами, которые, к слову, продают котлы, одеяла и бисер гораздо дешевле, чем русские. Понятно, что россиянам приходится доставлять свои товары через всю Сибирь и даже вокруг света. Но колошам-то какое до этого дело… Кроме того, у американских и английских моряков нет запрета на продажу тлинкитам пороха и ружей. Для россиян же это – табу: нельзя вооружать своих противников!

Однако сам Климовский тлинкитов врагами никогда не считал. Конечно, ему приходилось участвовать в стычках с ними. Но и, стреляя в воинов в резных деревянных шлемах, идущих на приступ русского заселения или атакующих промысловую партию, не чувствовал он к ним никакой ненависти. Наверное, это и называется голосом крови. Когда же слева от байдарки показались устье речки Колошенки и каменистый берег с остатками индейской крепости, захваченной Барановым более двадцати лет назад, сердце у Андрея Климовского екнуло. Так екает оно, когда человек видит место, где он родился.

Поговорка «родился в рубашке» – для креола Климовского не просто слова. Крестный отец Андрея – главный правитель российских колоний в Новом Свете Александр Андреевич Баранов – рассказывал ему, что при штурме индейской крепости Молодого Деревца полуторагодовалого малыша нашли завернутым в рубаху, на коей крестиком вышиты были две буквы кириллицы: «како» и «хер». Предположили, коли рубаха мужская и русского кроя, а буквы на ней русского же алфавита, то, вероятнее всего, принадлежит она отцу мальчика – кому-то из промышленных, убитых индейцами во время нападения на поселение Святого архистратига Михаила в 1802 году. Перебрали всех погибших по именам, однако с инициалами «К» и «Х» никого не нашли. И все же найденыш, несомненно, имел русские корни. На это указывали и его светлая кожа, и такие же светлые волосы с рыжеватым отливом. Как нельзя кстати пришлась и поговорка о счастливой рубахе: мальчик оказался единственным младенцем, которого воины Котлеана почему-то пощадили, покидая осажденную крепость. Другим детям до семи лет они перерезали горло, не желая, чтобы те своим плачем выдали их отступление русским. Имя малышу дал Баранов, назвав его Андреем в честь покровителя российского флота Андрея Первозванного, Климовским же нарекли по фамилии одного из промышленных, с кем Александр Андреевич когда-то прибыл на Кадьяк. Тот Климовский был Баранову другом, но не пережил первую зимовку, умер от скорбута.

Маленького креола сначала воспитывала жена Ивана Кускова – индианка из племени цимшиан, в крещении Екатерина Дмитриевна. От нее Климовский выучился языку тлинкитов. Русскому же его учил иеромонах Гедеон, в школу которого на Кадьяке определил подросшего крестника главный правитель. Потом обучение Андрея продолжил Филипп Кашеваров, опытный штурман и передовщик компании. С пятнадцати лет Климовский уже ходил в экспедиции по изучению матерой земли, прилегающей к землям тлинкитов, эяков и индейцев-медновцев, живущих по берегам реки Медной. Первый самостоятельный поход к истокам этой бурной и неизведанной реки, составление карты ее притоков и открытие залежей меди на ее берегах принесли Климовскому славу первопроходца. К сожалению, Баранов не дожил до этого дня. Смещенный с должности и оклеветанный, он убыл в Россию, до которой так и не добрался, скончавшись по дороге. Правда, старик перед отплытием с Ситки поручил заботы о судьбе крестника новому начальнику Новоархангельской конторы Кириллу Тимофеевичу Хлебникову. Хлебников наказ Баранова воспринял по-своему: хоть и держит Климовского на виду, но не делает ему никаких послаблений. Напротив, посылает в самые опасные места.

Вот и эта разведка – не подарок. Из нее можно и не воротиться назад. Хотя если уж говорить об опасности, так вся жизнь поселенцев здесь, на архипелаге, из нее и состоит: сегодня ты есть, а завтра, может статься, твой скальп украсит барабору какого-то тлинкита или, в лучшем случае, ты попадешь в плен и будет ждать тебя доля раба, а там одному Богу известно, обретешь ли ты когда-нибудь свободу или проживешь остаток дней, как собака, и будешь убит на каком-нибудь индейском празднике – потлаче, чтобы умилостивить духа язычников.

Потому и остается Климовскому и его спутникам надеяться только на удачу и на собственную осторожность. Понимая это, разведчики держат ухо востро. Байдарки двигаются одна за другой на расстоянии ружейного выстрела так, чтобы в случае опасности находящиеся в них могли прийти друг другу на помощь или же успеть скрыться, если помочь не будет возможности. Идущий впереди Климовский держит курс, стараясь повторять контур береговой линии, саженях в тридцати от нее. Это позволит при необходимости юркнуть в какую-нибудь бухточку, если опасность появится со стороны океана, или же вовремя удалиться от берега, когда там появится враг.

В первые сутки креол и алеуты никого не встретили. Они обогнули Ситку и пошли на норд. Островки на пути казались вымершими. На ночевку остановились на одном из них. Огонь, несмотря на промозглую погоду, не разводили. Каюры соорудили шалаш. Вытащив на берег байдарку, положили ее на ребро. Перед ней в четырех-пяти футах вколотили два шеста с поперечной жердью. Укрепив нехитрую конструкцию веслами, сверху набросали тюленьи кожи. Внутри шалаша настелили лапник, и – временное жилище готово. Конечно, без костра в таком жиле не очень уютно, но от ветра и дождя шалаш защищает надежно. Перекусили юколой и горсткой пшена, запив скудный ужин ледяной водой из ручья. Разговоров между собой не вели, стараясь общаться знаками: – звук голоса в лесу и на воде слышен издалека. Улеглись, прижавшись друг к другу. Спали чутко. Наутро, перекусив, снова двинулись в путь.

К исходу следующего дождливого дня без приключений добрались до пролива Фредерик, печально известного истреблением здесь тлинкитами партии Урбанова в 1802 году. Пролив разделял владения двух колошенских кланов: хуцновских дешитан и индейцев кейк-кую. Климовский приказал держаться ближе к хуцновскому берегу. Уже в кромешной темноте, насквозь промокшие, они причалили к прибрежному островку и, забравшись под байдарки, скоротали ночь. Едва небо просветлело, спустили байдарки на воду. Теперь двигались еще осторожней. И все-таки чуть не столкнулись с батом дешитан, вынырнувшим навстречу из тумана. До того как тлинкиты могли их заметить, байдарки скрылись за уступом прибрежной скалы, и боевое каноэ с двенадцатью индейцами проплыло мимо.

Климовский решил больше не испытывать судьбу, и дальше двинулись по берегу. Оставив двоих алеутов караулить замаскированные байдарки, Андрей вместе с молодым каюром по имени Еремей стал пробираться по лесу вдоль берега, полагая, что где-то поблизости находится поселение индейцев, с которыми они едва разминулись только что. И верно, вскоре потянуло дымком и между стволами показался частокол. Проваливаясь по щиколотку в сыром мху, разведчики осторожно приблизились к нему. Частокол был новым – бревна не успели потемнеть. Наклоненные во внешнюю сторону, они были так высоки и так тесно подогнаны друг к другу, что не давали возможности посмотреть внутрь. Климовский знал, что обычно крепости колошей представляют четырехугольник неправильной формы с несколькими воротами в сторону моря и леса. Он решил обойти поселение со всех сторон, надеясь обнаружить какую-нибудь возвышенность, с которой можно будет увидеть, что там внутри.

Показав Еремею, чтобы тот дожидался его, не сходя с места, Климовский двинулся вдоль частокола, прячась за стволами могучих кедров и елей и озираясь. Он отошел уже далеко, когда за его спиной послышался шум. Климовский оглянулся. В его сторону, спотыкаясь и размахивая руками, бежал Еремей, за которым гнались два индейца. У каюра не было его мушкетона. Правда, и у преследователей только одно ружье на двоих.

Климовский плотнее прижался к стволу духмянки, понимая, что стрелять нельзя: всполошится все поселение. Еремей, с перекошенным лицом, промчался в нескольких саженях от своего начальника. Индейцы тоже были рядом. Тот из них, что с ружьем, остановился и стал скусывать патрон, чтобы зарядить оружие. Другой, огромного роста тлинкит в боевом плаще из шкуры лося, с тяжелой палицей пробежал за алеутом. Климовский пропустил его, сосредоточив внимание на враге с ружьем. Этот индеец, очевидно, плохо умел обращаться с оружием. Он просыпал порох мимо ружейной полки и довольно неуклюже стал шомполом досылать пулю в ствол. Климовский бросился на него. Тлинкит заметил нового противника слишком поздно. Он не успел вскинуть ружье. Приклад штуцера опустился ему на голову. Индеец тяжело осел.

Его соплеменник, почувствовав неладное, перестал преследовать алеута и посмотрел назад. Издал боевой клич, напоминающий клекот орла. Лицо тлинкита, размалеванное черными кругами, было ужасным. Обнаженные руки были свиты из стальных мышц. Палица с каменным наконечником в виде заступа могла в таких руках оказаться пострашнее, чем кремневое ружье его соплеменника. Климовский напрягся. С таким одному совладать будет трудно, а на трусливого Еремея надежды нет: он теперь будет бежать, пока не выбьется из сил. У Климовского оставался выбор: выстрелить или вступить в рукопашную схватку. Нежелание привлечь остальных индейцев взяло верх. Климовский перехватил штуцер и встал боком к стремительно приближающемуся врагу.

Этот тлинкит был опытным воином. За три шага от Климовского он сделал обманный выпад в сторону и тут же нанес палицей удар, целя разведчику в голову. Парируя его, Климовский поднял штуцер и резко упал на спину, выставив перед собой согнутую в колене ногу. Индеец перелетел через противника и выронил палицу. Климовский рванулся к нему, обхватил за шею, стал душить. Неимоверным усилием индеец разжал его руки и в свою очередь стиснул Климовского железной хваткой. Сплетясь друг с другом, как медянки во время весенних игр, они стали кататься по земле…

Индейцу надо уметь слушать ветер, деревья, воду. Они расскажут больше, чем люди. Природа – обиталище духов, которые хранят историю дешитан, одного из старейших и сильнейших родов племени тлинкитов. Вместе с родом киксади, поклоняющимся Ворону и Волку, дешитане, чьим тотемом стал Орел, считаются родоначальниками остальных кланов. Но духи не станут говорить с каждым, кто попросит их об этом. Собеседниками они выбирают храбрейших из храбрейших и мудрейших из мудрейших. Первыми в их числе оказываются шаманы и вожди – тойоны и анъяди. Им, как своим любимым детям, открывают духи тайны прошлого и будущего, помогают найти ответы на вопрос, как поступить людям племени в трудных обстоятельствах. Потом в бараборы – жилища вождей и шаманов – приходят мужчины рода, чтобы послушать, что духи-покровители сказали им.

…Верховный тойон хуцновских дешитан Канягит, сидящий на бревенчатом полу бараборы шамана Нахуву, очнулся от дум и прислушался к словам хозяина жила.

– Люди серебряного лосося – тлукнахади – раздали своим соседям тинна-ятхи, чтобы те сражались за них против рода тлахаик-текуеди, который живет в Якутате, – нараспев говорил старик, прикрыв свой единственный глаз. Вместо второго у него уже много лет бельмо. – Семь кланов пошли вместе с тлукнахади на войну. Жены перед выступлением просили воинов привести им детей до пяти лет и добыть якутатские корзины. Нет лучше корзин, чем те, что плетут в Якутате. Во главе похода встал вождь Куэхих, а тойоном текуеди, на которых они пошли войной, был храбрый Лушвак. Он и его воины успели скрыться в Чак Ну – Орлиной крепости. «Зять мой, – крикнул Куэхих Лушваку, – мы пришли угостить тебя черникой!»

Голос шамана изменился, стал звонким и сильным. Слушающие его воины переглянулись: ясно, что Куэхих, герой рассказа, намекал на пули. Они такие же черные, как лесная ягода, но вкус у них свинцовый.

Нахуву продолжал, но уже иным, низким голосом:

– Лушвак спросил Куэхиха: «Где взял ты эту чернику? На какой войне добыл? У меня есть своя черника. Она крупнее твоей. Я взял ее у длиннобородых. Сейчас мы накормим тебя и твоих воинов ею».

Шаман замолчал, давая возможность слушателям оценить наглость старого врага хуцновцев – Лушвака. Воины снова переглянулись и укоризненно покачали головами. Тогда Нахуву продолжил свой рассказ:

– Они стали стрелять друг в друга. Вскоре Лушвак и его люди скрылись в подземных убежищах. Тлукнахади и их союзники подумали, что все враги убиты. Они перелезли через частокол и взобрались на крыши вражеских барабор. Тогда текуеди вышли из своих нор и напали на них сзади. Первого тлукнахади убил Саден – племянник Лушвака. Сам Лушвак убил семерых. В бою пал один из вождей тлукнахади Дехудуу. Два дня простояли воины семи кланов у Орлиной крепости. Ждали, когда текуеди выдадут им назад тела погибших воинов. Лушвак отказался сделать это. «Волчьи зубы впились в тела умерших. Их не вырвать оттуда», – так сказал Лушвак.

Канягит и остальные мужчины знали, что Волк – тотем текуеди. Своими словами победитель Лушвак давал побежденным понять, что отдал тела поверженных врагов своему покровителю.

Голос Нахуву задрожал, как у женщины, оплакивающей умерших:

– Зачем, братья, вы не отрезали головы своих погибших воинов? Зачем не сняли сами с них скальпы? Враги теперь будут держать их у себя, покуда сами останутся живы. Высушат на солнце и будут хранить, думая, что сами сделались подобны погибшим храбрецам…

Тут шаман оборвал свою речь и открыл мутноватый от старости глаз, обвел им всех присутствующих, потом стены своего жила, по которым были развешаны черепа врагов дешитан и их высушенные скальпы.

Когда он заговорил снова, это была речь уже не плачущей женщины, а гордого воина-дешитана, раненного в сражении и просящего своего соплеменника о высшей милости:

– Брат, я – не знатен и не богат. Я – не вождь и не племянник вождя. Но я воин и не хочу, чтобы мой дух пошел к предкам без головы. Не хочу, чтобы враги, показывая мой скальп, говорили: «Его братья настолько бедны, что не смогли выкупить волосы своего убитого». Поэтому, брат, сделай это за них. Отрежь мою голову и отнеси в дом моего отца…

При этих словах шамана слушатели издали возглас одобрения, а тот, все возвышая голос, закончил рассказ:

– Лушвак жестоко поплатился за свой поступок. Новой весной союзники тлукнахади во главе с вождем дешитан Йэлнаву из рода Ворона напали на стоянку текуеди и всех перебили. Лушвак, спасаясь бегством, поднялся высоко в горы на вершину, куда никто не мог войти. У него были пули и ружье, но он выронил их, когда был почти у самой вершины. Йэлнаву выстрелил ему в ногу и сказал, чтобы Лушвак спускался. Лушвак не стал спускаться. Он бросился вниз с утеса и упал к ногам воинов уже мертвым. Он не захотел жить и стать калгу – рабом, потому что был храбрым воином, а еще потому, что весь его народ погиб…

В бараборе воцарилось молчание. Все были под впечатлением от рассказа Нахуву. Потом воины поднялись и покинули жило шамана. Вечером они сойдутся в отдельной бараборе, где живут мужчины в дни подготовки к войне, и обсудят между собой услышанное.

Канягит остался на месте. Он хотел поговорить с мудрым Нахуву о том, что тревожило его сейчас более всего, – о конфликте с ситкинскими киксади. Лучшего собеседника, чем Нахуву, найти было трудно. Нахуву прославился тем, что примирил однажды два влиятельных клана. Это случилось в те дни, когда сам шаман оказался пленником верховного тойона ситкинцев Скаутлельта. В плен он попал, когда не смог вылечить ситкинского анъяди Кантаика. Заклинания Нахуву не помогли умирающему. Чтобы оправдаться перед родственниками покойного, Нахуву обвинил его родную сестру в колдовстве: якобы она погубила брата. Разъяренные ситкинцы едва не убили шамана. Его укрыл у себя Скаутлельт. Старый тойон рассчитывал с помощью Нахуву помириться с дешитанами, с которыми вот уже несколько лет киксади вели жестокую войну. Мир был нужен индейцам: на их землю пришли длиннобородые. Только вместе можно было одолеть их. Это хорошо понимали Скаутлельт и Нахуву. Вот почему шаман согласился выступить куваканом – заложником мира. Вернувшись при помощи Скаутлельта в Хуцнову, он убедил вождей своего рода в необходимости перемирия с киксади. Отряд воинов-дешитан был отправлен на Ситку. Там они поймали двух мальчиков-киксади, собиравших моллюсков, и через них передали ситкинцам несколько связок сушеного лосося и тюлений желудок, наполненный жиром и ягодами голубики. Мальчикам велели сказать вождям киксади, что дешитане положили конец вражде и готовы встретиться с бывшими врагами на Сахе Ни – реке Костей. Осенью эта встреча состоялась, и после всех церемоний между кланами был заключен мир. Этот мир позволил разгромить крепости бледнолицых пришельцев на Ситке и в Якутате и до сего дня удерживать контроль над проливами.

Однако недавно случилось событие, которое могло стать поводом к новой войне. Двое молодых дешитан, преследуя лося, зашли в охотничьи угодья киксади. Когда лось был убит и они перетаскивали его тушу к своей лодке, к ним подошел племянник вождя клана киксади Катак. Он сказал, что лось принадлежит ему, так как убит на земле его рода. Дешитане заспорили с ним. Спор перерос в драку, в которой один из хуцновских охотников был ранен, а Катак убит. Дешитане забрали лося и тело Катака и привезли в свою крепость.

Канягит понимал, что гибель воина киксади, причем такого знатного, как Катак, не останется незамеченной. Котлеан – главный тойон ситкинцев – скоро узнает, кто виновен в смерти его племянника, и захочет отомстить. Значит, войны не избежать. Если, конечно, Канягиту не удастся договориться с Котлеаном и отдать ему виновников происшествия на расправу. Такой шаг будет воспринят многими из дешитан как проявление слабости вождя и подорвет его положение в клане. Но мир с киксади сейчас, накануне сезона охоты на морских выдр, очень важен. Длиннобородые, живущие на Ситке, снова отправят гидаков добывать шкуры калана. У дешитан недостаточно воинов, чтобы в одиночку противостоять им. Мир с киксади нужен и для торговли. Скоро опять придут к землям тлинкитов большие лодки бледнолицых с товарами. Эти товары необходимы и дешитанам, и киксади. Если кланы начнут междоусобную войну, торговцы смогут поднять цены на одеяла, ружья и порох. Все это будет на руку длиннобородым – главным врагам тлинкитов…

Канягиту было важно узнать, что думает обо всем этом Нахуву.

Когда за последним из вышедших воинов опустилась шкура, тойон обратился к шаману, который покачивался в такт какой-то мелодии, слышимой ему одному:

– Нахуву стар и мудр. Все знают, что своим одним глазом он видит лучше, чем любой воин дешитан двумя. Мне нужна твоя мудрость, шаман.

– О чем ты хочешь говорить со мной, вождь? Неужели о войне с киксади?

Канягит сдержал возглас удивления, который не к лицу вождю, и сдержанно сказал:

– Шаман умеет угадывать мысли.

– Духи помогают мне в этом, – зрячий глаз Нахуву нацелился в лицо Канягиту. – Духи рассказали мне, что войны не будет. Ты, вождь, должен не допустить этого.

– Ты прав, Нахуву, я не хочу воевать с киксади. Они – братья дешитан и враги нашим врагам. Но как уговорить Котлеана не мстить за убитого племянника?

– Пошли воина из клана накани к Котлеану и попроси его приехать на потлач. Обещай Котлеану оказать высшие почести и дать любой выкуп за убитого Катака. Не бойся показаться слабым. Сила вождя в умении поступать осмотрительно. На войну рвутся молодые воины. Духи говорят: если опасности можно избежать, избеги ее. Лучше сохранить старого друга, чем приобрести нового врага. Так мне сказали духи… – старик опустил веки в знак того, что ему нечего добавить к сказанному.

– Благодарю тебя, Нахуву. Уши Канягита услышали, что говорят духи, – сказал вождь. Ему вспомнилась легенда о Лушваке, не захотевшем остаться в живых, когда его племя погибло. Неспроста Нахуву рассказал сегодня именно эту легенду. Если шаман знал, о чем хочет спросить его тойон, то свой рассказ он предназначал в первую очередь для Канягита. Шаман предостерегал тойона от войны с киксади. Умению Нахуву неназойливо внушать свои мысли собеседнику Канягит не уставал удивляться много лет. Отдавая дань уважения мудрому старцу, он помолчал какое-то время, потом поднялся и вышел из бараборы.

В крепости дешитан, носящей имя Большого Палтуса, в этот день жизнь текла своим чередом. Над крышами двух десятков бревенчатых барабор, стоящих на невысоких сваях, курились дымки – женщины рода при помощи рабынь готовили еду. Между бараборами одной стайкой носились дети и лохматые, не умеющие лаять, но сильные и злобные собаки. На двух вышках у частокола, обращенного в сторону океана, переминались дозорные – даже лосиные плащи и привычка мужественно переносить все невзгоды не спасали их от ледяного соленого ветра.

Мужчины, выйдя от Нахуву, собрались на открытой площадке в центре поселения. Им предстояло разыграть сцену будущего сражения, в которой чужих воинов заменяли сплетенные из тальника фигуры. Воины разделились на две группы и стали передвигать чучела по площадке, имитируя то атаку врагов, то свое наступление на них. Канягит придавал таким учениям большое значение. Проигрывая ту или иную ситуацию будущего боя, воины учились держать строй, необходимый для тактики тлинкитов, действующих в тяжелых деревянных доспехах, а также слышать команды вождей и быстро выполнять их. Кроме того, занятия не позволяли мужчинам, готовящимся к войне, расслабляться и поддерживали боевой дух.

Канягит, покинув барабору шамана, тоже пришел сюда. Он подозвал к себе одного из старших воинов и дал ему поручение отправиться к соседям – индейцам клана кейк-кую, среди которых было немало родственников киксади. Кейк-кую и должны были выступить посредниками в примирении с родом Котлеана. Не успел тойон отдать свой приказ, как дозорный на вышке дал тревожный сигнал. Через мгновение этот же сигнал прозвучал и со второй вышки.

Канягит и воины с оружием бросились к частоколу.

Поднявшись на стену, они увидели, что к крепости приближается отряд. Канягит разглядел, что это его дозорные во главе с Расщепленным Кедром. Нынешним утром они были посланы в пролив на разведку. Среди дозорных тойон недосчитался нескольких воинов. Однако те, что вернулись, вели за собой двух чужаков с привязанными к древкам копий руками. Еще двое несли кого-то на носилках, сделанных из перекрещенных весел боевой лодки – яку.

У частокола воины остановились и издали приветственный клич. Соплеменники ответили им. Вход в крепость Большого Палтуса, как принято у тлинкитов, был оборудован под острым углом, что защищало входящих и выходящих от пуль противника во время осады, и был таким узким, чтобы в него можно было пройти только по одному. Кроме того, с внутренней стороны он запирался не плетеной циновкой, а деревянной дверью – такими закрывают вход в свои жилища бледнолицые. Дверь, прикрепленная к неструганым бревнам внутреннего частокола, рассохлась и открывалась с трудом, но являлась предметом гордости Канягита и всего поселения. Ни у кого из соседей дешитан ничего подобного не было. Эту дверь Канягит выменял на трех калгу у тойона из куана Акой. Тому она досталась как трофей после разгрома крепости длиннобородых в Якутате двенадцать весен назад.

Дозорные освободили пленникам руки, иначе они не смогли бы войти в крепость. Лежащим на носилках оказался молодой воин по имени Два Пера Селезня. Один из дозорных взял его на спину, и прибывшие скрылись в глубине прохода.

Канягит приказал воинам отпереть дверь и спустился со стены.

Вскоре Расщепленный Кедр уже рассказывал вождю и окружившим его соплеменникам, что случилось.

– У голого утеса мы заметили две лодки гидаков, но сделали вид, что не видим их. Когда они поверили в это, мы стали следить за ними. Чужаков было столько, сколько пальцев у меня на руке… – Расщепленный Кедр поднял левую руку, на которой у него не хватало мизинца. Еще в детстве этот палец ему откусила собака, которую он за это задушил.

– Этот, – ткнул Расщепленный Кедр в сторону одного из пленных, – был среди чужаков старшим.

Канягит внимательно посмотрел на пленника. Тот был высокого роста и крепкого сложения. Капюшон парки скрывал половину его лица, но даже так было ясно, что перед ним – бледнолицый.

– Чужаки, – продолжал Расщепленный Кедр, – дошли до бухты Первого Лосося и пристали к берегу. Старший и этот гидак, – тут последовал жест в сторону второго пленника, алеута с перепуганными глазами, – направились в сторону наших барабор. Другие остались охранять лодки. Мы напали на них и убили. Гидаки не успели произнести ни звука. Они упали лицами вниз, и их души никогда не смогут подняться на небо к своим предкам.

Расщепленный Кедр, следуя традиции, стал изображать то, о чем только что рассказал. Вот так воины-дешитане подкрадывались к беспечным гидакам. Так они напали на них, вонзив в спины чиханатамы – двусторонние боевые кинжалы. Так гидаки упали на землю, а воины Расщепленного Кедра сняли с них скальпы и отрезали головы. Наблюдающие за этим действом воины подбадривали Расщепленного Кедра боевым кличем.

Когда показ был закончен, Расщепленный Кедр, воодушевленный восторгами зрителей, заговорил снова:

– Я оставил четырех воинов возле нашего яку и лодок гидаков, а сам вместе с сыном моего брата Два Пера Селезня пошел по следу чужаков. Остальным воинам я велел идти за нами на отдалении. У крепости Большого Палтуса чужаки разделились. Старший пошел вокруг частокола, а гидак остался его ждать. Мы стали подкрадываться к нему. Гидак заметил нас. Но он оказался трусом: бросил свое оружие и стал убегать, как заяц убегает от лисы. Мы погнались за ним. Старший чужак спрятался и напал на нас сзади. Он сразил Два Пера Селезня и бросился на меня. Мы долго боролись. Потом подоспели наши братья, и мы скрутили его. – Расщепленный Кедр перевел дыхание и добавил зло: – Этот чужак заслуживает смерти. Он разбил голову Два Пера Селезня, и тот скоро умрет. Отдай мне пленника, вождь! Я принесу моему брату голову и скальп того, кто лишил его сына.

– Отдай нам его, вождь! – закричали воины. – Мы разрежем его кожу на ремни! Пусть наши жены и дети разорвут его тело на части, а наши собаки изгрызут его кости.

Стоящие вокруг пленников стали пританцовывать, издавая гортанные звуки песни смерти. Канягит посмотрел на пленников: гидак трясся от страха, но тот, кого называли старшим, стоял спокойно. Он и впрямь был храбрым воином. Достойное поведение пленника не ускользнуло и от Расщепленного Кедра. Это, казалось, еще больше разозлило его. Распаляясь все сильнее, он снова обратился к Канягиту:

– Отдай мне его, вождь! Я вырву его сердце и сожгу на погребальном огне вместе с Два Пера Селезня, чтобы душа моего племянника в лесах предков имела себе раба.

Не дождавшись ответа тойона, Расщепленный Кедр подскочил к пленнику, разорвал на его груди парку и занес кинжал. Но не ударил, а с возгласом изумления отступил в сторону. Не сдержали такого возгласа и остальные: на груди бледнолицего была тлинкитская татуировка в виде головы ворона. Такую же Канягит видел еще у одного человека – у верховного тойона клана киксади Котлеана.

Оглядев примолкнувших воинов, Канягит сказал:

– Вместе с Два Пера Селезня в леса предков отправится этот калгу, – он показал на алеута. – А этого отведите в пустую барабору и сторожите днем и ночью. Ты, Расщепленный Кедр, отвечаешь перед родом за то, чтобы скальп бледнолицего остался на его голове… Так мне подсказал мудрый Нахуву и наши духи.

Расщепленный Кедр что-то забормотал про кровную месть, но спорить с тойоном, сославшимся на волю духов, не дерзнул. Часть воинов с криками ликования поволокла гидака к столбу пыток, другие вместе с Расщепленным Кедром повели бледнолицего в барабору, служившую для содержания заложников.

Канягит посмотрел им вслед и снова подивился словам шамана о том, что духи не хотят войны дешитан с кланом киксади. Наверное, это в самом деле так, иначе с какой стати сегодня получил смертельную рану именно Два Пера Селезня – один из тех воинов, кто недавно убил племянника Котлеана? Почему в руки Канягита, желающего начать с ситкинцами мирные переговоры, попал чужак, нанесший Два Пера Селезня эту рану? И наконец, как на груди этого бледнолицего оказался тотем киксади?

Громкие стенания Еремея до рассвета не давали Климовскому уснуть. По счастью, Андрей не видел, что происходит с алеутом у столба пыток. В бараборе, куда его бросили со связанными руками, не было окон, а у входа неотлучно сидел мрачного вида тлинкит. Все его выражение говорило: попробуй только пошевелиться, и я размозжу тебе голову… Да и для чего глядеть на то, как умирает твой сотоварищ, если тебя самого скоро ждет такая же мучительная смерть? Зная обычай индейцев за гибель соплеменника платить кровью виновного в ней, Климовский подумал, что ему сохранили жизнь только затем, чтобы отнять ее во время какого-то обряда или жертвоприношения.

«Эх, Еремей, Еремей… – жалел он, – окажись ты чуть посмелей и приди мне на помощь там, в лесу, все могло бы обернуться иначе».

Новый отчаянный крик пытаемого прервал его мысли. Потом все стихло. Климовскому показалось, что он слышит стрекот сверчка в щелях бараборы. Через несколько мгновений раздался победный рев дешитан, и Андрей понял, что Еремей отмаялся.

«Я не должен кричать, как бы больно ни было…» – внутренне подобрался Андрей. Он вспомнил рассказы стровояжников, что индейцы считают крик пытаемого признаком трусости, а страдания умирающих врагов доставляют им радость. По мнению тлинкитов, стоны и жалобы пленников звучат лучшей погребальной песней для краснокожих воинов, погибших в бою. «Я не доставлю им такой радости!» – решил он. Чтобы приободриться, стал припоминать истории о героизме русских, какие слышал от своего учителя Филиппа Артамоновича Кашеварова, много повидавшего за годы службы в колониях. Сколько героев погибло в дебрях Аляски, сколько легенд о них сложили переселенцы. Кашеваров был как раз одним из тех, кто хранил память о первопроходцах. Замечательный рассказчик, недавно он по просьбе вездесущего Кирилла Тимофеевича Хлебникова даже занес на бумагу то, что знал о легендарном иеромонахе Ювеналии.

Этот миссионер в миру звался Яковом Федоровичем Говорухиным, был уроженцем Екатеринбурга и артиллерийским офицером. Здесь, в колониях, он сразу прославился своим рвением в деле обращения туземцев в христианство. Невзирая на опасность, Ювеналий в 1795 году отправился проповедовать в глубь Аляски. Он крестил индейцев-кенайцев, а затем ушел в сторону озера Илямна, где следы его потерялись. Александр Андреевич Баранов отправил на поиски Ювеналия передовщика Василия Медведникова вместе с небольшим отрядом, в котором оказался и Филипп Кашеваров.

От индейцев-проводников удалось узнать, что Ювеналий дошел до реки Квичака и спустился по ней к Северному морю. Они же поведали историю гибели упрямого миссионера, в которой переплелись реальность и вымысел. Рассказывали, что Ювеналий насильно крестил всех, кто попадался ему на пути. Он запрещал многоженство, широко распространенное здесь, а в случае сопротивления туземцев не стеснялся пускать в ход свои могучие кулаки. Так было до поры, пока иеромонах не оказался в селении эскимосов-аглемютов. Это было воинственное племя. Чтобы крепче привязать их к русским, Ювеналий собрал всех детей и сказал, что забирает их с собой учиться верить во всесильного бога бледнолицых. Тойон племени, на которого произвели впечатление красноречие и внушительный внешний вид иеромонаха, сначала согласился отпустить детей с ним, но когда понял, что они станут заложниками у бледнолицых, послал своих воинов вдогон за Ювеналием. Воины перехватили иеромонаха с детьми на лесной тропе. Как говорили индейцы, Ювеналий не пытался бежать или сопротивляться, хотя имел при себе оружие и хорошо владел им. Он просил только пощадить сопровождавших его крещеных алеутов. Эскимосы дали обещание, но не сдержали его. Они пытали Ювеналия и его спутников. Раздев, привязали их к деревьям и оставили на съедение гнусу. Когда через несколько дней аглемюты вернулись к месту пытки, алеуты были уже мертвы. Мертвым казался и Ювеналий. Туземцы развязали миссионера и бросили на землю. Тогда «белый шаман», как эскимосы его называли, поднялся и пошел на них, осеняя своих мучителей крестным знамением. Воины стали бить его дубинами. Ювеналий замертво упал, но поднялся опять. Эскимосы повторили избиение. И снова миссионер нашел в себе силы подняться. Когда наконец аглемюты все же убили его и изрубили труп на куски, над останками Ювеналия вознесся столб дыма. Испуганные туземцы разбежались, крича, что уек – шаманский дух – против них, а место, где погиб Ювеналий, стали называть священным.

Медведников и Кашеваров с помощью индейцев разыскали место гибели иеромонаха и поставили там крест. Теперь, запечатленный в рассказе Кашеварова, Ювеналий будет жить в памяти многих поколений…

Горько размышляя о своей участи, Климовский не знал, поставит ли кто-нибудь из соотечественников крест на месте его гибели, узнает ли вообще кто-то, как он примет смерть, но хотел встретить последний час как подобает.

Когда во входном проеме бараборы посветлело и смолкли крики индейцев, Климовский неожиданно для себя уснул. Спал он крепко, словно решил набраться сил перед последним испытанием. Разбудил его грубый толчок в бок. Два воина, одним из которых был Расщепленный Кедр, подхватили Андрея и поволокли к выходу.

Солнце, тусклым белым пятном просвечивая сквозь тучи, уже перевалило за полдень. Но даже такой неяркий свет после темной бараборы ослепил Климовского. Он зажмурился, а когда открыл глаза, вздрогнул – прямо на него страшно глядела голова Еремея, насаженная на кол. В воздухе носились запахи запеченной лососины и жареного мяса, но после увиденного любые мысли о еде вызывали резкие приступы тошноты.

Климовский не успел удивиться, почему в селении, где по индейскому обычаю должен соблюдаться предвоенный пост, готовятся мясо и рыба, как воины куда-то потащили его. Вскоре они оказались на площадке в центре крепости. Здесь собрался весь род дешитан, от мала до велика. Разрезав ремни, стягивающие руки, с Климовского сорвали парку и толкнули его к нескольким стоящим в стороне и тоже обнаженным по пояс индейцам, судя по срезанным на висках волосам – рабам. Двое из них были тлинкиты, остальные – атапаски. Об этом говорили татуировки на их груди и предплечьях. Группу, где оказался Климовский, окружили воины-дешитане с ружьями и копьями. Затем вся толпа под бой барабанов отправилась к крепостному частоколу. Вождь и несколько старших воинов поднялись на стену и стали смотреть в сторону океана. Все прочие терпеливо ждали внизу. Потом вождь дал знак, и воины снова ударили в барабаны. По второму знаку толпа отхлынула назад, а несколько воинов устремились к входу в крепость и открыли дверь.

Крики стали еще громче и стихли на самой высокой ноте. В крепость вошли несколько индейских старшин. Впереди – высокий вождь с узкой седой бородкой и белыми перьями на круглой шляпе. Климовский сразу узнал его, хотя видел всего несколько раз, и то издалека. К дешитанам пожаловал атлен-анкау – верховный вождь киксади Котлеан, самый яростный противник русских поселенцев на Ситке.

Навстречу Котлеану двинулся Канягит. В руках вождя дешитан – белая шкура. Такую же один из воинов киксади передал и Котлеану. Вожди обменялись шкурами и отошли в сторону. Говорили они долго. Климовский не слышал, о чем. Однако он заметил, как Канягит несколько раз указывал своему собеседнику на него, и Андрею показалось, что вождь киксади склонил голову в знак согласия.

Понемногу Климовскому, который продрог на ветру и прилагал все усилия, чтобы не клацать зубами, становился понятным смысл церемонии. Белые шкуры и белые перья головных уборов – знак того, что индейцы договариваются о мире. Но он еще не знал, радоваться ему этому или нет. Киксади находились с русскими в условиях перемирия, но сейчас они заключают мир с врагами русских и, значит, сами становятся таковыми.

Вожди закончили переговоры и разошлись каждый к своим воинам. Канягит что-то сказал Расщепленному Кедру. Котлеан отдал воинам киксади свой приказ. А потом случилось то, чему Климовский не смог да и не успел дать объяснения. Четверо киксади обнажили кинжалы и, размахивая ими, с боевым кличем рода Ворона бросились в толпу дешитан, прямо к тому месту, где стоял Климовский. Растолкав стражу, они окружили Андрея, подняли его на руки и под восторженные крики индейцев обоих родов понесли к дальней бараборе.

Много новых больших солнц взошло с тех пор, как ушел в страну предков Скаутлельт – Бесхвостый Ворон и на совете старейшин вождем выбрали Котлеана – его племянника. Многое изменилось на Ситке за это время. Длиннобородые пришельцы, которые совместными действиями коалиции индейских племен, казалось, навсегда изгнаны с острова, вернулись с могучим подкреплением и напали на киксади. Котлеан хорошо помнит те события…

Большие каноэ бледнолицых подошли к крепости Молодого Деревца, где укрылись представители нескольких тлинкитских родов, живших на Ситке. Начался обстрел крепости, но ядра не долетали до ее стен, а приблизиться к берегу пришельцам мешали отмели. Но и ситкинцы не могли причинить урон врагам – выстрелы их пушек тоже не достигали цели.

Самого Котлеана в это время не было в крепости. Он возвращался от союзных дешитан на своем яку, груженном бочонками с порохом. Его лодка уже была готова юркнуть в устье Индейской реки, которую пришельцы позже назвали Колошенкой, когда бледнолицые заметили Котлеана и снарядили погоню. Метко выпущенное ядро угодило прямо в лодку. Из всех сидящих в ней уцелел один Котлеан. Он сумел добраться до берега и скрыться в лесу.

Бледнолицые радовались своей удаче, но жестоко поплатились за гибель воинов-киксади. Тем же днем пришельцы пошли на приступ крепости. Ими руководил сам Нанак. Бледнолицых и гидаков было во много раз больше, чем воинов Котлеана, но враги не сумели захватить укрепление киксади. Защитники крепости отразили атаку метким огнем. В самом разгаре боя Котлеан, в боевом шлеме в виде головы ворона, с кузнечным молотом в руках, вместе с несколькими отважными воинами зашли в реку по горло и обошли атакующих сзади. С боевым кличем они напали на бледнолицых, убили и ранили многих из них. Те, кто остался цел, бросились бежать.

На следующее утро Котлеан отправил женщин и стариков собирать вражеские ядра на берегу, так как в крепости совсем не осталось боеприпасов, но длиннобородые заметили индейцев и обстреляли их. Потом они прислали Даалт Нейх – толмачку из рода кэйк-кую. Она сказала, что Нанак, раненный при штурме, грозится убить всех, кого захватит в крепости, если тлинкиты не оставят ее к закату солнца.

– Что означает белый флаг над их каноэ? – спросил толмачку Котлеан.

– Он говорит о том, что тлинкиты будут вычищены из крепости, как солнце растапливает снег, когда приходит весна, – сказала она.

Котлеан был уверен, что бледнолицые никогда бы не вошли в крепость, будь у него порох и ядра. А без них нет и надежды выдержать новый приступ. На военном совете киксади было решено уйти из крепости Молодого Деревца и отправиться в бухту Хэнус-Бей, где в это время были дешитане.

Переход был тяжелым, много людей киксади умерло от холода и ран. Союзники помогли остаткам рода обосноваться на новом месте и выстроить новую крепость, которую назвали крепостью Маленького Палтуса. По другую сторону Хуцновского пролива было укрепление дешитан с похожим названием – крепость Большого Палтуса. Но само имя крепости киксади, выбранное ими по совету соседей, давало понять, что побежденных жалеют, но не уважают.

Последующие события подтвердили это. Через несколько месяцев дешитане объявили киксади войну, которая продолжалась долгое время. Потом между родами был заключен мир, но тогда на селение Котлеана напали кэйк-кую. Словом, межклановые стычки с того момента, как Котлеан покинул свое родовое гнездо, стали все более и более частыми. Они уносили жизни лучших воинов-киксади и еще больше ослабляли род. При этом киксади постоянно находились в состоянии войны и с бледнолицыми: нападали на промысловые ватаги и отдельных охотников, стараясь не пустить их в свои угодья. Это противостояние тоже отнимало много сил. Так долго продолжаться не могло. Атлен-анкау решил заключить с бледнолицыми мир. Вместе с одиннадцатью воинами он прибыл к Нанаку и сказал:

– Мы были вашими врагами, мы вредили вам. Вы были нашими врагами, вы вредили нам. Мы хотим быть добрыми друзьями и забыть прошлое. Мы не стремимся больше причинить вам вред. Не причиняйте и вы вреда нам, и мы будем добрыми друзьями.

Котлеан подарил Нанаку одеяло из чернобурых лисиц. Нанак подарил Котлеану табак и синий капот с горностаями. Был устроен пир – потлач, и между киксади и бледнолицыми воцарился мир. Но этот мир был хрупок. Часть тлинкитов из рода Котлеана покинули вождя, посчитав его предателем, ушли к соседям и продолжали нападать на бледнолицых. Еще больше подорвала авторитет атлен-анкау его прощальная встреча с Нанаком. Нанак, как стало известно Котлеану, оставлял Ситку навсегда и отправлялся к своему верховному вождю, которого называл императором.

– Мне сказали, Нанак, ты едешь повидать своего атлен-анкау? – спросил Котлеан.

Бледнолицый кивнул.

– Мы ненавидели тебя. Ты выбил наш род из его дома. Ты отнял у нас нашу торговлю. Много зим мы готовили месть тебе, – продолжал Котлеан. – Теперь, однако, и ты и я – старики. Мы оба стоим на пороге смерти. Позволь нам стать братьями.

– Я пришел сюда, на Ситку, с миром, также как когда-то пришел на Якутат, – отвечал Нанак. – Я просил вождей, среди которых был твой дядя, продать мне участок земли, чтобы жить там. Вожди продали мне землю, но нарушили свое слово и убили моих людей. Но ты прав, Котлеан. Это было давно. Теперь мы состарились и можем скоро умереть. Молодые не должны помнить нашу ненависть. Мой зять останется здесь и будет носить мое имя – Нанак. Пошли ему медный щит дружбы и мира. А я поеду к моему императору и буду говорить ему о киксади только хорошее.

Котлеан поднял руку открытой ладонью вперед в знак согласия. Нанак добавил:

– Теперь я дарю тебе свою кольчугу. Тлинкиты много лет удивлялись, почему ваши стрелы не могут убить Нанака. Вот что делало меня неуязвимым…

Он протянул Котлеану кольчугу, сделанную из тонких стальных колец так искусно, что ее вес почти не ощущался. Еще Нанак разрешил киксади вернуться жить к месту у камня-кекура – священному для их рода.

Эти переговоры с бледнолицыми не понравились соседним кланам. Их отношения с киксади после этого сделались еще напряженнее, а у Котлеана почти не оставалось воинов, чтобы вступать на новую военную тропу. Вот почему, несмотря на гибель своего племянника от рук дешитан, он с радостью откликнулся на предложение Канягита о мире. Однако традиция требовала не показывать противной стороне свои истинные намерения до той поры, пока та не признает себя виновной и не предложит достойную виру – выкуп за нанесенный киксади ущерб.

…Когда вожди, обменявшись приветствиями, отошли от соплеменников на расстояние, приличествующее их верховному положению, Канягит заговорил первым и начал издалека, как того и требовала подобная церемония:

– Дешитане и киксади всегда жили, как братья…

– Это так, – откликнулся Котлеан.

– Дешитане много раз приходили на помощь своим братьям киксади, когда те нуждались в этом…

– Киксади помнят об этом. Они тоже помогали своим братьям и вместе с ними защищали землю тлинкитов от пришельцев.

После этого наступило долгое молчание. Отдавая дань традиции, его снова прервал Канягит:

– Тотемы наших кланов: Орел и Ворон – сильные птицы. Их пути в поднебесье не мешают друг другу. Но случается, одна из них невольно залетает туда, где охотится другая. Разве это повод для вражды между братьями?

– Ты прав, Канягит, это не повод. Но была пролита кровь. Кровь Катака – сына моего брата Сайгинаха. Это кровь знатного воина. Она взывает к отмщению.

– Дешитане скорбят о храбром Катаке – сыне Сайгинаха. Мы знаем, что он был смел и неустрашим, как росомаха. Но киксади могут не думать о мести: Катак отмщен. Его убийца мертв. Мы выдадим голову убийцы Котлеану.

– Мой брат Канягит знает, что кровную месть должен осуществить один из киксади. Иначе душа Катака не сможет найти дорогу в лес предков…

– Это сделал человек, на груди которого твой тотем, – Канягит указал Котлеану на стоящего в толпе дешитан молодого бледнолицего.

Зоркий взгляд атлен-анкау разглядел на обнаженной груди пленника татуировку ворона. Котлеан с трудом сохранил прежнее выражение лица.

Канягит, разочарованный тем, что его слова не произвели должного впечатления, проговорил:

– Мы готовы уплатить виру за смерть твоего племянника, Котлеан. Если тебе мало одного калгу, мы дадим еще четырех…

– И два боевых яку… – сделал шаг навстречу Канягиту Котлеан.

– Гаке! – быстро согласился вождь дешитан. – Прошу моего брата принять от меня пять ровдуг в знак того, что я разделяю его горе…

– Благодарю тебя, Канягит. Но ведь это не все, о чем ты хотел поговорить со мной?

– Мой брат – мудр и наблюдателен, – впервые за время переговоров что-то похожее на улыбку промелькнуло на лице Канягита. – Мне есть что сказать моему брату Котлеану. Но сначала соблюдем все традиции. Мой брат помнит, что кувакан – заложники мира должны быть взяты с оружием в руках.

– Пусть будет все, как завещали нам предки… – сказал Котлеан. – Только прошу моего брата Канягита распорядиться, чтобы приготовили баню-потельню…

– Для тебя, вождь?

– Нет, для него, – кивнул Котлеан в сторону пленника с изображением ворона на груди. – Этот человек принадлежит к роду анъяди. Он должен смыть с себя позор пребывания в неволе…

Потлач по случаю заключения мира между киксади и дешитанами завершился под утро. Климовский в нем не участвовал. После того как он вымылся в индейской бане, его привели в барабору, отведенную для атлен-анкау киксади и его спутников, накормили и оставили одного, без охраны. По уважительному отношению тлинкитов Андрей догадался, что в его судьбе произошли перемены к лучшему. Боясь уверовать в это, чтобы после не разочароваться, он стал терпеливо ждать дальнейших событий.

Котлеан и его воины, разгоряченные плясками и угощением, шумно ввалились в барабору. Вождь прошел к очагу, разожженному в центре жилища, уселся против Климовского и раскурил трубку, изредка поглядывая на Андрея. Остальные воины отошли в дальний угол бараборы, где были расстелены шкуры, повалились на них и притихли.

Котлеан, глядя мимо Климовского, заговорил по-тлинкитски:

– Приветствую тебя, Удаленное Острие Копья!

Климовский оглянулся, желая увидеть, с кем говорит Котлеан.

– Я обращаюсь к тебе, – посмотрел на Андрея атлен-анкау.

– Здравствуй, вождь! Но меня зовут иначе…

– Нет. Удаленное Острие Копья – это твое настоящее имя. Я – Котлеан, вождь киксади и твой приемный отец, дал это имя тебе, так же как и свой тотем, который ты носишь на груди… – Котлеан откинул плащ, и Андрей увидел на груди атлен-анкау точно такое же изображение головы ворона, как у него самого.

– Я не знал, вождь… – растерялся Климовский.

– Ты был еще очень мал. Так мал, что не умел сдерживать плач, когда я наносил тебе свой тотем. Теперь ты вырос и стал воином. Храбрым воином, мой сын. Ты умеешь сражаться и отомстил дешитанам за Катака – моего племянника. Настало время тебе вернуться к своему роду. В моей бараборе у очага освободилось место, которое занимал Катак. Это место твое, Удаленное Острие Копья.

– Вождь, у меня был другой отец – Баранов. Вы называли его Нанаком.

– Ты еще молод, мой сын, и не знаешь всего, – медленно произнес Котлеан. – Это я отдал тебя Нанаку. Только так я мог сохранить тебе жизнь, когда бледнолицые напали на наше жило. Всех остальных детей мы убили, чтобы их плач не выдал наше отступление. Тлинкиты не оставляют своих детей врагу. Я пошел против обычаев рода и оставил тебя жить. Я обещал твоей матери, что буду заботиться о тебе, как о своем сыне…

– Ты знал мою мать?.. – спросил Климовский и, спохватившись, добавил: – Кто она?

– Ее звали Айакаханн – Подруга Огня. Она умерла, когда ты пришел в этот мир… – вождь умолк, вспоминая события давних лет.

…Айакаханн появилась в селении киксади, когда вот-вот должна была родить. Очевидно, она провела в лесу одна немало времени. Ее накидка была изорвана, а глаза голодны. Но она, как и положено настоящей тлинкитке, не издала ни стона, ни жалобы. Она родила мальчика, но потеряла при этом много крови и должна была умереть. Заговоры ее матери Нанасе и отвары шамана не помогали. Перед тем как навсегда закрыть глаза, она попросила Котлеана заботиться о ее сыне и отдала ему рубаху, которую хранила у себя на груди. «Это рубаха его отца», – успела сказать она и ушла в леса предков. Завернутым в рубаху и оставил Котлеан приемного сына в крепости Молодого Деревца, когда пришлось отдать ее бледнолицым.

Котлеан вспомнил, какие чувства вызывала у него Айакаханн. Теперь у него есть несколько жен. Но ни одна не заставляет его сердце биться так, как умела заставлять Подруга Огня. Потому и Удаленное Острие Копья так дорог ему, что в нем узнает он черты той давно ушедшей женщины… Только разве обо всем расскажешь этому сидящему перед ним человеку?

Климовский молчал, не решаясь задать еще один мучивший его вопрос. Много раз он хотел узнать, кто его родители. Андрей спрашивал об этом и у Баранова, и у Кускова. Они ничего не могли сказать, кроме того, где и как нашли его. И вот теперь он узнал имя матери. Но узнал вместе с известием о ее смерти. Все эти годы Андрей верил, что его мать жива и он когда-нибудь увидит ее…

– Вождь, скажи, кто мой отец? – дрогнувшим голосом спросил он.

Котлеан отвел взгляд в сторону:

– Этого я не знаю… Наверное, он был бледнолицым… Но это не имеет значения. Ты – сын тлинкитки и, значит, сам – тлинкит. По нашим обычаям, ты принадлежишь роду своей матери, носящему тотем Волка. После ее смерти твоим родом стал клан Ворона, приютивший тебя. Ты должен вернуться в свой дом.

– Но, вождь, мой дом и там, где жил Нанак – мой второй приемный отец.

– Нанак навсегда уехал к своему белому вождю. Теперь ты свободен и можешь уйти от бледнолицых, – уже сердясь, сказал Котлеан.

– Там мои друзья, вождь…

– Твои друзья – киксади!

– Но я хочу узнать, кто мой настоящий отец! – твердо сказал Климовский.

В бараборе воцарилось молчание, лишь потрескивали дрова в очаге и похрапывали спящие воины. Андрей напряженно ждал, что скажет Котлеан. Он понимал, что от слов вождя зависит многое, точнее, вся его последующая жизнь.

Вождь снова раскурил погасшую трубку и глубоко затянулся. Так он проделал несколько раз, пока не успокоился и не заговорил, тихо и печально:

– Мое сердце было открыто тому, что сказал мне ты, Удаленное Острие Копья. Сердце Котлеана разделилось на две части. Одна – радуется, что сын Айакаханн стал взрослым мужчиной. Другая – огорчена, что он живет среди врагов киксади…

– Но я не враг тлинкитам… – решился перебить вождя Андрей.

Котлеан продолжал, словно не слышал его слов:

– Сердце Котлеана подсказывает ему, чтобы ты остался среди своих братьев – киксади. Но голова советует разрешить тебе поступить, как ты захочешь. Когда-то давно брат моей матери Скаутлельт учил меня, что вождь должен быть мудрее своего сердца… Сегодня я передаю слова Скаутлельта тебе, Удаленное Острие Копья. Запомни их.

– Ты даришь мне свободу, вождь? – нерешительно спросил Андрей.

– Мы отвезем тебя к Большой крепости бледнолицых. Там ты сможешь сам выбрать, где твой дом, – Котлеан снова затянулся и больше не проронил ни слова.

Молчал и Климовский, силясь разобраться в своих чувствах. Он все еще не верил в избавление, хотя нет-нет да и возвращался к мысли, что, может быть, в самом деле рубаха, в которой его когда-то нашли, была счастливой…

Вода все прибывала. Тяжелые ледяные волны накатывались на город со стороны Финского залива. Они заливали гранитные набережные и мостовые, сметая на пути фонарные столбы, ветхие сараи и заборы, повозки и экипажи вместе с запутавшимися в постромках лошадьми.

Порывы западного ветра, дующего с залива, срывали кровлю с крыш, переворачивали утлые челноки, на которых спасались обыватели. Пушечные выстрелы с Галерной гавани, возвещавшие о подъеме воды, из-за сильного ветра были не слышны даже с близкого расстояния. Вода тем временем уже залила подвалы каменных особняков на набережной, проникла на первые этажи, корежа паркеты дорогих гостиных, сорвала с места дубовую мебель…

На Заячьем острове волны перехлестнули через земляной вал, подобно тарану, пробили брешь в воротах Петропавловской крепости, потом совсем распахнули их и ворвались в крепостной двор. Поднимаясь все выше, вода стала проникать в зарешеченные окошки под потолками казематов Алексеевского равелина.

Завалишин, спасаясь от воды, взобрался на топчан, прижался к сырой стене. Увидел, как, суетливо перебирая лапками, ползут по ней друг за другом красные муравьи, черные тараканы и белесые мокрицы… Наблюдение за этими тварями в прежние дни служило единственным развлечением для узника. Но теперь, упираясь головой в низкий потолок, он понимал, что этим насекомым и ему самому жить отмерено ровно столько, сколько потребно воде для заполнения узилища. Стихия неумолима! Вот уже вода достигла колен, груди, подбородка… Ему нечем дышать… Он глотает ледяную воду… Еще миг, и все будет кончено!

…Дмитрий проснулся в липком поту. Долго лежал с открытыми глазами, не понимая, где явь, а где сон. Наконец он приподнялся, узнал в темноте очертания предметов своей квартиры в доме графа Остермана-Толстого на Английской набережной, вздохнул с облегчением: приснилось…

Кошмары, связанные с наводнением в Санкт-Петербурге 7 ноября 1824 года, в последние месяцы являлись к нему со странным постоянством, невольно наводя на мысль, что неспроста. Это наводнение многое изменило в судьбе Завалишина.

…С курьерской подорожной, выданной ему как особе, вызванной к государю, Дмитрий добрался из Охотска до Санкт-Петербурга в небывало короткие сроки – за четыре месяца. В столицу он приехал в ночь накануне наводнения и сразу же отправился к морскому министру Моллеру, прося немедленно доложить царю о своем прибытии. Моллер, несмотря на поздний час, отправился в Зимний дворец и по возвращении сообщил лейтенанту, что государь примет его завтра в полдень.

Желая непременно иметь лейтенанта под рукой на случай, если император потребует его к себе в другое время, министр распорядился отвести Завалишину комнату здесь же, в здании министерства. Дмитрий, как только устроился на ночлег, отправил денщика к своему приятелю, старшему лейтенанту Феопемпту Лутковскому, которого пригласил к себе для помощи в разборе бумаг, представляемых государю. Лутковского Завалишин знал еще по кадетскому корпусу, а позже сошелся с ним поближе в доме вице-адмирала Головнина, женатого на сестре Феопемпта.

Друзья так увлеклись чтением и беседой, что не заметили начала наводнения. Опомнились только, когда вода подступила уже к самым окнам и начала просачиваться в комнату через щели в раме. Они попытались открыть дверь, но та оказалась прижата водой, запрудившей коридор первого этажа. Тогда Завалишин распахнул окно, взобрался вместе с Лутковским на подоконник и стал звать на помощь. Как назло, ни одной лодки поблизости не было. Казалось, еще немного, и их смоет волна. Наконец крики офицеров услышали на втором этаже здания и спустили им связанный из скатертей жгут.

Взобравшись наверх, друзья кинулись к Моллеру. Коридоры министерства были пусты. Лишь в приемной министра их встретил растерянный дежурный офицер. Моллер сам пребывал в совершенной растерянности, но в присутствии подчиненных принял важный вид и распорядился немедленно отправляться для спасения горожан. По счастью, мимо министерства проплывал баркас. Завалишин и Лутковский вместе с несколькими матросами отправились на нем в рейд по улицам города. Всего за два дня они перевезли на возвышенные места несколько сот петербуржцев. Во время наводнения Завалишин два раза лицом к лицу столкнулся с государем, который лично возглавил спасательные работы. Лейтенант даже заслужил благодарность императора за решительные действия. Однако он понимал, что ни о какой аудиенции в такое время речи быть не может.

Их встреча не состоялась и позднее. Знакомый сановник рассказал Дмитрию, что стихийное бедствие произвело на мнительного императора ужасающее впечатление. Александру Павловичу однажды предсказали, что наводнение ознаменует последний год его царствования. И если в дни бедствия царь проявил настоящее мужество и выдержку, то после наводнения охладел к государственным делам. Правда, он распорядился рассмотреть проекты Завалишина на заседании специальной комиссии, возглавляемой графом Аракчеевым. Но то, что этим делом будет заниматься всесильный фаворит, по сути приравнивало распоряжение императора к прямому отказу.

Так оно и получилось на самом деле. Через несколько недель Аракчеев заявил, что государь находит предложения лейтенанта о создании ордена Восстановления как новой мировой организации масонского толка «неприложимыми в данное время»…

Потом Дмитрий не раз спрашивал себя, что привело его к заговорщикам? Почему он, мечтавший о благе Отечества, вдруг оказался среди тех, кто замышлял цареубийство? Ответ напрашивался сам собой. Причина сего поступка – нежелание государя и представителей правительства прислушаться к разумным предложениям и даже просто выслушать его, Завалишина.

…Отказ Аракчеева поверг Дмитрия в отчаянье.

В подобных ситуациях всегда найдется тот, кто проявит к обиженному понимание и сочувствие. Таковым оказался адмирал Николай Семенович Мордвинов – один из членов комиссии Аракчеева, бывший с ним в отношениях, мягко говоря, неприязненных. Мордвинов не только одобрил идеи лейтенанта, но и пообещал ему свое покровительство. Вскоре он представил Завалишина директорам Российско-Американской компании Прокофьеву, Кусову и Северину и начальнику канцелярии Кондратию Рылееву.

Рылеев – натура увлекающаяся, как все поэты, поначалу всей душой проникся к Дмитрию, взялся за продвижение его проекта переустройства американских колоний, стал приглашать к себе в гости. Там Завалишин свел знакомство со многими членами тайного Северного общества, среди которых было немало именитых людей. Желая произвести на них должное впечатление, Дмитрий рассказал, что является основателем тайного ордена, что в этом ордене много членов среди моряков и военных, что есть серьезные связи в Калифорнии и на Гаити. Эти слова возымели действие. Дмитрия начали приглашать на тайные собрания, где он выступал решительно, держался многозначительно, чем вызвал к себе интерес у многих. Все это не понравилось Рылееву. Он просто испугался, увидев в Завалишине конкурента. Свою власть в обществе Кондратий Федорович не хотел делить ни с кем. Этим объяснялся и отказ от взаимодействия с Южным обществом, возглавляемым столь же властолюбивым, как он сам, Пестелем, и выбор в числе двух других директоров здесь, на севере, фигур ничем не примечательных – Трубецкого и Никиты Муравьева. Эти двое ни по силе характера, ни по деловым качествам угрозы для Рылеева не представляли. А молодой, амбициозный и неглупый лейтенант, вращающийся в высшем обществе, мог покачнуть авторитет Рылеева.

Говорят, что все страсти со временем могут угаснуть, но кто хоть однажды испил из чаши власти, никогда не оторвется от нее, если не отнимут насильно.

Рылеев стал интриговать против Завалишина, убеждая всех, что никакого ордена Восстановления не существует, что это – сплошная выдумка, а сам лейтенант – шпион правительства. Чтобы избавиться от него, он даже предложил направить Милорадовичу донос на Дмитрия, но не был поддержан товарищами. Тогда Рылеев нашел другой предлог для удаления соперника из Санкт-Петербурга. Он основывался на собственных замечаниях Завалишина, что в тайном обществе нет никакой информации о жизни и настроениях в провинции. На одном из собраний Рылеев предложил отправить Дмитрия в разведывательную поездку.

– Рылеев, вы хотите, чтобы я уехал и не мешал вам! – возмутился Завалишин.

– Ах, Дмитрий Иринархович, как вы могли так подумать? Директорат не удаляет вас от дел. Напротив, проявляет к вам особое доверие. Никто другой не обладает таким умением убеждать, как вы. Вам надобно ехать. Этого требуют интересы общества.

Отказываться было бесполезно. Завалишин взял отпуск на два месяца по семейным обстоятельствам и уехал в Москву. Там его и застало сообщение о смерти императора. Дмитрий написал письмо Рылееву, спрашивая, стоит ли ему вернуться назад. В ответном шифрованном послании Рылеев предложил продолжить поездку и извещал, что деятельность тайного общества временно приостановлена в ожидании, что покажет новое царствование. Завалишин тут же отправился в Нижний Новгород, а оттуда в симбирскую деревню своего отца, где прожил больше месяца. В самом конце декабря он получил известие о событиях на Сенатской площади, о многочисленных жертвах и арестах. Только тогда до сознания Дмитрия начало доходить, в какую яму он угодил, с какими авантюристами связал свою судьбу, поддавшись юношескому порыву и поверив чужому красноречию. Ожидая с часу на час ареста и надеясь опередить жандармов, он помчался в Симбирск, где жила его мачеха. У нее в доме хранились бумаги, которые могли скомпрометировать его самого или бросить тень на его окружение. Их надлежало немедленно уничтожить.

В дороге ему открылось и другое – все, что хотели совершить его петербургские знакомые, чуждо простым русским людям, непонятно им. События в Санкт-Петербурге, искаженным эхом докатившиеся до Поволжья, вызывали разные кривотолки.

В памяти у Завалишина на всю жизнь остался случайно подслушанный разговор ямщика и денщика-матроса.

– Скажи-тко, почтеннейший, – спросил ямщик, – чаво это господа не поделили? Зачем в Санкт-Питербурхе к мунаминту войско вывели?

– Баили мне, дедушка, что хотят обидеть государя, которому намедни присягнули. Корону, значится, Богом данную, отнять у него хотят… – серьезно ответил матрос.

– А скажи, мил человек, кто государь-от обижанной? Как величать-то его?

– Ну, конечно же, Константин Павлович, бывший цесаревичем… Ему «ура» у монумента кричали, его до обиды допущать никак было нельзя… Он – заступник народный! А еще кричали «ура» Конституции…

– А это кто ж такая?

– Эх ты, деревня! Ясно кто – супруга государева… Он ее из самой Варшавы привезти обещался…

– Послушай, братец, – не удержавшись, вмешался Завалишин, – конституция – вовсе не имя, это слово совсем другое означает!

– Что вы, ваше высокоблагородие, мне надысь в кабаке рассказывал один важный господин, что Конституция – должно быть, точно это и есть государева супруга! Иначе для чего бы люди из-за нее на смерть пошли…

Завалишин не стал спорить. На душе его сделалось еще тоскливее. Выходит, что таких, как этот матрос, как этот старик ямщик, как солдаты столичных полков, просто обманули. Заставили идти под пули, не объяснив правду. «На обмане ничего доброго не построишь!» С этим ощущением он добрался до Симбирска. На заставе его встретил один из знакомых с предостережением, что в городе находится курьер с приказом об аресте Завалишина, что в дом его родных ему ехать нельзя.

Окольными путями Дмитрий проехал в дом Ивашевых – давних друзей его родителей и предполагаемых родственников. Сын Ивашевых – Василий, кавалергард и член Южного тайного общества, считался женихом сестры Дмитрия. У Ивашевых он заночевал, успев отправить слугу к мачехе с письмом, в котором просил немедля сжечь его переписку. Наутро, простившись с друзьями, Завалишин надел парадный мундир и сам явился к губернатору, собиравшемуся объявить его в розыск.

В сопровождении жандарма Дмитрия из Симбирска привезли прямо в Зимний дворец. Первый допрос в комнате перед кабинетом нового государя снимал генерал-адъютант Левашов. Он хорошо знал отца Дмитрия и его самого, поэтому, будто случайно, положил на своем столе прямо перед ним бумагу, где довольно крупно было написано: «Показания Александра Бестужева о принадлежности к Северному обществу лейтенанта Завалишина…»

– Ну, вот, – кисло улыбаясь, сказал генерал, – давно ли мы с вами, Дмитрий Иринархович, расстались, а сколько событий, и каких, произошло… Ваш дядя, граф Остерман-Толстой, от коего я не мог скрыть, что послал за вами, сильно огорчен. Мне жаль вас, молодой человек, и ваших друзей… Вы сами все дело испортили, ведь покойный государь был расположен дать конституцию…

Завалишин сдержанно улыбнулся. Левашов заметил это.

– Что, не верите? – спросил он и развел руками. – Дело ваше… Однако перейдем к вам самому. Вы арестованы на основании показания, что были членом Северного общества.

– Никогда не был, – твердо отвечал Дмитрий. Он был абсолютно спокоен, так как сказал правду – членом общества он не состоял.

Уверенность Завалишина в своей правоте понравилась Левашову.

– Вы сможете это доказать? – спросил он.

– Не мое дело доказывать, – смело сказал лейтенант. – Пусть те, кто меня обвиняет, доказывают свою правоту, а я – чист.

Левашов вошел в кабинет царя и через пару минут, приоткрыв дверь, пригласил Завалишина.

– Я слышал о вас много хорошего, – обратился к нему император. – Вы писали моему покойному брату?

– Да, ваше величество, – сказал Завалишин. – Я считал своей обязанностью не скрывать от государя опасностей, к коим вели ошибки его кабинета…

– Не будем поминать прошлого, – прервал его Николай Павлович, – поговорим о настоящем и будущем. Но не теперь. Уже поздно. Изложите ваши идеи о флоте и представьте мне завтра записку. Вы свободны.

Левашов, выйдя вслед за Дмитрием из кабинета, поздравил его с освобождением и сказал, что государь доволен им и намерен извлечь из его знаний и способностей всевозможную пользу для Отечества.

– Однако что мы будем делать, – добавил он, – надобно исполнить кое-какие формальности для вашего освобождения. Сегодня невозможно передать повеление государя об этом начальнику Главного штаба, и потому вам придется переночевать здесь.

Дмитрия разместили на кушетке в комнате дежурного офицера. Он уснул, как только прислонил голову к жесткой подушке. Тогда-то и приснился ему впервые кошмарный сон, будто он тонет во время прошлого наводнения, будто вода заливает ему нос, уши и рот и нечем больше дышать…

Этот кошмар потом не единожды возвращался к нему. Внешне все складывалось для Завалишина неплохо. Обвинение в причастности к мятежу с него сняли. Он был повышен в должности – назначен историографом флота и начальником модельной мастерской. Кроме того, лейтенанта причислили к ученому комитету морского ведомства и включили в состав комитета по преобразованию флота, назначив при этом жалованье выше, чем у генерала.

Но, несмотря на все это, на душе у Дмитрия кошки скребли. Его мучила совесть. Не будучи членом тайного общества, он все же принимал участие в его собраниях, знал о замыслах заговорщиков и открыто пропагандировал их идеи среди офицеров Гвардейского экипажа. Теперь Дмитрию было стыдно, что он не смог переубедить Рылеева со товарищи в неразумности их планов и поступков. Он переживал, что не захотел помешать им. Следовательно, оказался «замаранным», нечестным ни перед тайным обществом, ни перед правительством, которое сначала не поставил в известность о готовящемся перевороте, а теперь вольно или невольно обманул, отказавшись признать себя заговорщиком. Когда-то все это должно было всплыть наружу, а значит, надо ждать нового ареста…

Второго марта в девять часов утра в кабинет Завалишина в Адмиралтействе зашел адъютант Бенкендорфа поручик Муханов и передал, что генерал просит его незамедлительно прибыть к нему по важному делу.

По тому, как отводил Муханов взгляд, Дмитрий понял, что его ждет.

– На вас, лейтенант, сделаны новые показания, – сухо встретил его Бенкендорф. – Я вынужден задержать вас до полного выяснения обстоятельств.

– Меня отправят в крепость, ваше сиятельство? – спросил Завалишин.

Тон Бенкендорфа несколько смягчился:

– Отчего же сразу в крепость… Вот вам опросные листы. Поживете несколько дней в здании Главного штаба, а на квартире вашей будет сказано, что вас командировали в Кронштадт. Так что репутация ваша, само собой разумеется в случае вашей невиновности, не пострадает…

Тот же Муханов проводил Завалишина в Главный штаб. Там его разместили в одной из комнат первого этажа и оставили одного. Дмитрий огляделся. Комната была смежной с приемной, где постоянно дежурили преображенцы, и имела двойную стеклянную дверь, выходящую на тротуар. Увидев, что за ним никто не наблюдает, Дмитрий подошел к двери и потянул ее ручку на себя. Она оказалась не заперта, зато наружная была заделана наглухо. Приглядевшись, Завалишин обнаружил, что она просто была заклеена бумагой по щелям. Он, не зная, верить или не верить в такую счастливую случайность, толкнул наружную дверь. Она поддалась – на ней тоже не было замка.

Дождавшись ночи, когда дежурные в соседней комнате захрапели, Дмитрий надел шинель и осторожно раскрыл дверь. На улице мела метель. Никого из прохожих не было видно. Он беспрепятственно вышел во двор и, ни с кем не столкнувшись, повернул направо, под темную арку Главного штаба.

В долгих спорах ученых мужей о роли и месте личности в истории сломано немало копий. В них поочередно одерживали верх то те, кто превозносил влияние личности, то те, кто отрицал его. Но и первые и вторые под личностью подразумевали только государей, полководцев, диктаторов, гениев. Словом, таких выдающихся людей, которые самим своим положением или талантом просто не могли не влиять на современников и на свое время. Однако, говоря об обычных людях: чиновниках, смердах, солдатах – тех, кого называют «народом», обе стороны почему-то лишали их индивидуальности, а следовательно, и права влиять на те или иные события. Эти повседневные события, на первый взгляд не являющиеся значимыми, по сути своей, как кирпичики стену, составляют историю каждой страны и всего человечества в целом.

Чиновник шестого класса Александр Дмитриевич Боровков, советник для особых поручений при военном министре графе Татищеве, роли своей в истории не преувеличивал, но, будучи человеком в высшей степени добросовестным и старательным, таковую несомненно играл, хотя бы в деятельности Следственной комиссии, правителем дел которой был высочайше назначен.

Карьера Боровкова складывалась ровно, без взлетов и падений. Сын разорившегося купца, в 1808 году он окончил Московский университет и в чине коллежского регистратора поступил на службу в шестой департамент Московского отделения Сената на должность повытчика. Через пару лет стал губернским секретарем. Одновременно с этим Александр Дмитриевич подрабатывал, давая уроки детям из богатых семейств. Это позволяло хоть немного поддерживать скудный бюджет семьи. Среди учеников Боровкова оказался Антон Дельвиг, которого осенью 1811 года Александр Дмитриевич повез поступать в Царскосельский лицей. После успешно сданных мальчиком вступительных экзаменов его учитель остался в Санкт-Петербурге. Сначала служил в судном отделении Департамента горных и соляных дел Министерства финансов, потом перешел в Военное министерство. Будучи человеком разносторонних способностей, Боровков в свободное от службы время слагал стихи, посещал масонские собрания и даже некоторое время был правителем дел знаменитой ложи Избранного Михаила.

Так случилось, что именно Боровкову судьбой было уготовано не только написать проект высочайшего указа о создании Следственной комиссии, но и сделаться самым деятельным ее участником. Исполнительный и умный чиновник пользовался доверием Татищева, председательствующего в комиссии. Благодаря военному министру он и получил должность правителя дел.

Круг новых обязанностей Боровкова был необычайно широк. Он лично составлял опросные листы для каждого из подозреваемых, присутствовал на большинстве допросов, по результатам их писал докладную записку на имя государя. Императору понравились слог и меткость характеристик, даваемых чиновником. Николай Павлович повелел Боровкову составить для него «Алфавит членам бывших злоумышленных тайных обществ и лицам, прикосновенным к делу, произведенному высочайше утвержденною 17 декабря 1825 года Следственною комиссиею». В «Алфавит» попадали все, о ком так или иначе упоминали заговорщики в ходе следствия. Число таковых на нынешний день уже перевалило за пять сотен. О степени виновности каждого Александру Дмитриевичу предстояло составить отдельную записку для императора и представить оную до заседания Верховного суда.

Граф Татищев так инструктировал его:

– Государь желает злодеев закоренелых отделить от легкомысленных преступников, действовавших по увлечению… Твои записки будут приняты в соображение его величества при рассмотрении приговора. Смотри! Сие дело тайное и архиважное!

Боровков и сам понимал ответственность высочайшего поручения и не щадил ни сил, ни времени для его выполнения. За «главным делом жизни», как называл работу над «Алфавитом» сам Александр Дмитриевич, и застал его заглянувший поутру старый знакомый Михаил Яковлевич фон Фок.

В месяцы, прошедшие после мятежа, чиновники, испытывавшие друг к другу симпатию, встречались регулярно, не по одному разу на день. Нужно было обменяться новыми сведениями о бунтовщиках, передать друг другу ту или иную секретную реляцию, которую нежелательно было доверять курьерам. Впрочем, бывало, они сходились и просто так, выкурить трубку, поговорить о вещах отвлеченных. Это даже таким службистам, каковыми являлись оба, не только не противопоказано, но в условиях напряженной работы необходимо.

Вот и сегодня Фок предложил Александру Дмитриевичу прервать ненадолго свои занятия:

– Врач Арендт, дорогой Александр Дмитриевич, настоятельно рекомендовал мне делать в служебных делах хоть короткие, но перерывы. Переключение умственной деятельности с одного предмета на другой, по его просвещенному мнению, благоприятно сказывается на ее результатах…

Глядя на улыбающегося Фока, Боровков поймал себя на мысли, что ему трудно в чем-то отказать. Он отложил перо. Колокольчиком вызвал секретаря и приказал сварить кофе. Пригласил Фока пройти в маленькую гостиную, смежную с кабинетом. Там они расположились в креслах и раскурили трубки.

Поговорили о светских новостях, потом о новой пьесе Расина, премьера которой на днях состоялась в императорском театре с актрисой Семеновой в главной роли. Фок и Боровков были театралами и горячими поклонниками таланта Семеновой и доселе не пропускали ни одной из премьер с ее участием. Но на эту не попали: не отпустили дела. Выразив друг другу огорчение, снова заговорили о светских знакомых, о переменах в общественном мнении по отношению к мятежникам. Это было важно обоим. Они понимали, что работа в Следственной комиссии, где разбираются дела представителей знати, сродни хождению по узкому мосточку над пропастью. Шаг влево – и государь заподозрит в симпатиях к бунтовщикам, шаг вправо – и наживешь себе смертельных врагов среди высших сановников и царедворцев, чьи отпрыски привлечены к следствию. Нужна была линия поведения, которую оба, не говоря об этом ни слова, вырабатывали, общаясь друг с другом.

Когда кофе был выпит, Фок без всякого перехода вдруг заговорил о делах служебных:

– А скажите, уважаемый Александр Дмитриевич, включен ли в ваш «Алфавит» некий Хлебников, о коем я вам сообщал третьего дни?

– Извините, так не припомню, уж больно много имен. Надобно поглядеть в бумагах…

– Не сочтите за труд…

Они вернулись в кабинет. Пока Боровков искал нужное имя в записях, Фок размышлял: зачем это его агенту Барону понадобилось вдругорядь заводить с ним разговор о Хлебникове, служащем Российско-Американской компании на далекой Ситке? Когда Барон в первый раз обратился к нему с просьбой включить в списки подозреваемых упомянутого компанейского служителя, Фок спросил его о Хлебникове. Агент ответил, что у него есть сведения, будто купец состоял в переписке с государственными преступниками Рылеевым, Штейнгелем и находящимся на подозрении Завалишиным.

– Вы можете подтвердить сие обвинение? – спросил Фок.

– Доказательства будут, – ответил Барон. И на самом деле, вскоре он принес несколько писем от Хлебникова Рылееву и Штейнгелю. Правда, в них шла речь о делах компании, но агент настаивал:

– Были и другие письма, где говорилось о мятеже…

– Где же они?

– Преступники успели их уничтожить! Но важен сам факт переписки. А остальное можно выяснить на допросах!

И фон Фок сдался. Его натура протестовала, но разум нашел аргумент для оправдания: сыскная работа – не прогулка по Невскому! Иной раз приходится жертвовать нравственностью, во имя конечной цели, которая есть государственное благо. Что такое судьба одного человека по сравнению с судьбой Отечества? Одним подозреваемым больше, одним меньше… В списках Боровкова уже немало таких, кого просто оговорили или приплели, чтобы запутать следствие. «Если сей Хлебников невиновен, – утешал свою совесть Фок, – его допросят и отпустят. Если же виновен? Тогда вообще говорить не о чем…» А просьбу Барона выполнить надо. Он – агент ценный. Недавно успешно поработал в Москве: с его помощью удалось выявить шайку картежных шулеров и собрать компрометирующий материал на московского губернатора. Такие люди, как Барон, будут необходимы в новом ведомстве, которое создается под руководством графа Бенкендорфа…

Всего этого Михаил Яковлевич, конечно, Боровкову не сказал. Александр Дмитриевич тем временем отыскал нужную страницу и прочел вслух:

– Вот – Хлебников Кирила Тимофеевич. Коммерции советник. Пожалован сим чином в 1825 году. Начальник Новоархангельской конторы Российско-Американской торговой компании… Состоял в переписке с мятежниками… Знал о злоумышленных намерениях… – Боровков перевел дыхание и спросил: – Этого Хлебникова вы искали?

– Других, как мне известно, нет.

– Верно. Человек с такой фамилией в моих записях один. А позвольте полюбопытствовать…

– Не позволю… – все с той же обворожительной улыбкой сказал жандарм. – Сие служебная тайна.

– Даже для меня? – удивился Александр Дмитриевич.

– Прошу простить, но и для вас, мой дорогой друг, тоже…

Они еще поговорили о каких-то пустяках, и Фок откланялся.

По дороге к себе он вспомнил, что обещал Барону проследить, чтобы ситкинскому полицмейстеру было направлено указание арестовать Хлебникова и допросить его с пристрастием на вопрос причастности к мятежу. «Коль имя Хлебникова теперь есть в списках у моего приятеля Боровкова, направить подобный приказ в американские колонии не составит труда. Но интересно, чем же все-таки так насолил нашему Барону этот Хлебников?..»

– …И вы, mon cher,добровольно вернулись в заточение, не воспользовавшись возможностью для побега, которую представляла вам судьба? Et pourqnoi?

– Своим побегом я укрепил бы власти в подозрениях относительно себя самого и тех, кто был связан со мною перепиской и дружескими узами… От правосудия бегут только виновные…

– Ну, а оставшись под следствием, вы надеетесь больше принести пользы вашим друзьям? А вы не боитесь, Дмитрий Иринархович, что вас могут запутать допросами и очными ставками так, что вы сами оговорите себя и своих знакомых, как это сделали многие?

– Я умею хранить тайны, и никто, Александр Сергеевич, не назовет меня бесчестным… Я полагаю так: если дела в моем Отечестве идут худо, это еще не дает мне права покидать его. Если бы я бежал из России, как мне предлагали, то лишил бы ее в своем лице человека, который понимает, в каком положении она находится, и через это понимание способен противодействовать злу, по крайней мере обличая его…

– Дмитрий Иринархович, простите меня, Христа ради, но вы – или святой, или наивны, как ребенок…

– Я, милостивый государь, просто русский человек и жизни своей вне Отечества не мыслю…

– Но ведь вы ходили вокруг света и спокойно чувствовали себя вне России…

– Это совсем другое. Находясь в плавании, я знал, что продолжаю служить своей стране даже за ее пределами! Ведь что такое патриотизм? По-моему, это чувство глубоко нравственное, основанное на долге перед своей Родиной, когда интересы одной личности, семьи и целого сословия не могут быть выше блага Отечества. Если это чувство искреннее, то его ничто из души не вытравит.

– Увольте меня, я не разделяю вашей убежденности. Мне ближе ощущения космополита, для которого дом и родина – вся вселенная. Что это за Отечество, где тебя держат под арестом?

– Правители – еще не суть все Отечество, Александр Сергеевич…

Завалишин и Грибоедов сидели за кофе и пирожными в отдельном кабинете кондитерской Лореда на углу Невского и Адмиралтейской площади. Трудно было поверить, что это не обычные посетители, а подозреваемые в государственном преступлении, которых привели сюда под конвоем. Но армейский капитан, сидевший поодаль, и часовой, стоявший перед дверью в кабинет, не оставляли в этом сомнения. Впрочем, капитан вел себя корректно и в разговор своих подопечных не вмешивался, а солдат в кабинет заглядывал лишь тогда, когда его просили сбегать за газетами или в соседнюю лавку за книгами. Преображенец без страха оставлял в комнате ружье и ранец и мчался выполнять поручение «господ», в надежде на чаевые. Надо сказать, что щедростью задержанных объяснялись и те послабления, которые делал им капитан. Фамилия его была Жуковский, хотя родственником знаменитому поэту и воспитателю цесаревича он не приходился. Этот Жуковский в самом начале следствия помог одному из задержанных, полковнику Любимову, за десять тысяч рублей ассигнациями выкупить в Следственной комиссии свои письма к Пестелю. Часть полученных денег осталась у него. Об этой сделке стало известно всем подследственным, и капитан счел за лучшее с ними не ссориться и за определенную плату выполнял некоторые их пожелания.

Соседями Грибоедова и Завалишина по комнате в здании Главного штаба, где они содержались, оказались полковой командир Кончиалов, бригадный генерал Кальм, братья Раевские, Сенявин – сын адмирала, предводитель подольского дворянства Машинский и князь Шаховской. Почти все они были приятелями по прежней светской жизни. Но особенно сблизились между собой Завалишин и Грибоедов. Александра Сергеевича Дмитрий узнал через Александра Одоевского, у которого на квартире несколько месяцев назад под диктовку автора члены тайного общества переписывали комедию «Горе от ума». Грибоедов был старше Дмитрия на девять лет, но держался с ним, как с ровней. Завалишин хотя и восхищался талантом своего приятеля, но смотрел на него не как на знаменитого поэта, а скорее как на старшего товарища, за которым закрепилась репутация отчаянного повесы и волокиты, чьи дурачества и любовные приключения сделались темой анекдотов, ходивших по столичным салонам. Конечно, они были разные люди, но не зря говорят, что разница во взглядах порой сближает. Дмитрию импонировали ироничность и независимость Грибоедова, резкость его суждений и оценок. Завалишин не был согласен с теми, кто видел в его комедии одну только политическую агитацию. Сам он относился к комедии как к сатире на действительность и объяснял популярность творения Грибоедова тем, что и либералам, и консерваторам доставляет удовольствие посмеяться над широко известными современниками, скрытыми под другими именами.

– Вы знаете, Александр Сергеевич, – возобновил разговор Завалишин. – Переписанный экземпляр вашей комедии первым в Москву привез я. И ни за что не поверите, где устроил читку… В доме у сыновей той самой княгини Марьи Алексеевны, чьим грозным призраком изволили вы завершить сюжет…

– Удивительное совпадение, – желчно хмыкнул Грибоедов. – Я вам премного благодарен, но, позвольте заметить, именно моя комедия и послужила поводом для того, чтобы объявить меня участником тайного общества. Оную в списках обнаружили почти у всех, кто был на площади, из чего и вывели, что я – злоумышленник.

– Это просто смешно! Нынче у всякого читающего человека в России можно найти список вашей комедии…

– То же самое я сказал и в Следственной комиссии. Тогда мне предъявили показания Трубецкого, что я, дескать, вступил в общество в двадцать четвертом году. Я ответил, что и в самом деле вступал в общество, токмо в «Вольное общество любителей российской словесности»! Ну, как?

Завалишин был наслышан, что Грибоедов, когда его арестовывали в Грозной, при помощи Ермолова успел уничтожить все опасные письма, а прибыв в Санкт-Петербург, будучи оставлен курьером один в комнате дежурного офицера, умудрился похитить и уничтожить казенный пакет с уликами. У Следственной комиссии ничего против него не осталось. Поэтому Грибоедов держался спокойно, показывая, что пребывать ему под арестом осталось недолго.

– Значит, вы надеетесь скоро освободиться? – спросил Завалишин.

– Конечно, – глаза Грибоедова из-под очков хитро блеснули. – И вы, мой друг, если последуете моему примеру и бросите ваше бессмысленное дон-кихотство, тоже вскоре окажетесь на воле.

– Я так поступить не могу.

– Не понимаю вас…

– Что же тут непонятного? Я полагаю своим долгом не искать собственного спасения, а воспользоваться ситуацией, чтобы помочь моим арестованным товарищам, взяв часть их вины на себя. Кроме того, я хочу показать правительству, что оно само повинно в мятеже, ибо давало повод и пример к этому своими насильственными действиями по отношению к предшествующим государям – Петру III и Павлу I.

– Вы – неисправимый идеалист, Дмитрий Иринархович. Увы, увы… Чувствую, мне не удастся вас переубедить… Почитаем-ка лучше газету.

Грибоедов взял с соседнего стола «Московские ведомости» и стал читать, то и дело вставляя язвительные замечания:

– «В Абруцских горах поймали недавно дикую девушку. Она имеет от роду лет пятнадцать, прекрасна собой, высока ростом, ловка и неимоверно быстра в движениях…» Представляю я сию красотку! Ха-ха… «Когда крестьяне старались поймать ее, она убежала от них с быстротой белки. Нашлись принужденные прибегнуть к хитрости и обставили любимое место ее пребывания сетьми, в которых она вскоре запуталась, убегая от приближавшихся к ней людей. Лютость ея была неограниченна и едва не сделалась опасною для ея противников, которые наконец овладели ею…» В каком это смысле? Что за язык у наших журналистов, где их учат писать подобные двусмысленности? «Ее привезли в Пескарской госпиталь. Она говорит языком, никому не понятным. Ее поймали совершенно нагую. Ей показывали платье, она посмотрела на него с удивлением, а потом изорвала с изъявлением величайшего гнева…» Бедная сиротка… Ну да ладно… «Между особами, собравшимися в госпитале из любопытства посмотреть сию дикую красавицу, находилась знатная и богатая дама, которая признала ее по родимому пятну на руке родною своей дочерью, похищенной нищими за четырнадцать лет перед сим. Ныне прилагают всевозможные старания для образования и укрощения нрава сего существа, но она изъявляет мало склонности к образованию. Всем представляющимся ей она объявляет смертную войну и мало заботится об ежедневных посетителях своих. Только один врач, кажется, ей понравился. Если он оставляет ее, то она приходит в уныние или бешенство, а когда он с нею, то бывает тиха и весела…» Вот так сказка! Как сказали бы древние, odi et amo!

Завалишин слушал Грибоедова вполуха. История дикой девушки, как бы занятна она ни была, не тронула его сердца. Но каким-то образом она разворошила его собственное недавнее прошлое. Дмитрию вдруг вспомнилась испанка с карими глазами и ее слова: «Я не хочу потерять вас…» Калифорния… Сеньорита Мария… Она была готова отказаться от своих родных, от своей веры, покинуть родину, чтобы остаться с ним рядом. А он, что он ответил ей? «Я мечтал бы сделать вас счастливой, но не могу…» Прав ли был он, отвергая любовь красавицы и подавляя свои чувства к ней, выбирая путь общественного деятеля? До сего момента нет в душе окончательного ответа, а вот ощущение, что все это было не с ним, а если и с ним, то в какой-то совсем другой жизни, вдруг появилось…

Николай Павлович в последнее время полюбил уединенные прогулки. Государственные заботы, продолжающееся расследование по делу мятежников, светская круговерть не оставляли возможности побыть наедине с собой. А человек, будь он заурядный мещанин или могущественный повелитель, нуждается в уединении. Можно даже сказать, что государь нуждается в этом больше.

Верховная власть сама по себе располагает к одиночеству. Она и есть символ одиночества. Тот, кому высший жребий предначертал быть во главе целого народа, всегда подобен неприступной горной вершине, на которую можно смотреть, только запрокинув голову. Никого подобного рядом. Лишь небо да Бог над головой. Но это одиночество публичное. Трон всегда окружен льстецами, царедворцами. От их назойливого внимания и услужливости трудно укрыться. Это мешает сосредоточиться, подумать о главном, услышать глас Божий. Откровение приходит к государю так же, как вдохновение к творцу. И так же, как наблюдателям, находящимся у подножия горы, бывает трудно разглядеть пик, скрытый облаками, подданным нелегко понять, о чем думает самодержец, что тревожит его царственный ум. Еще сложнее понять государя его близким. Да и есть ли таковые у единовластного правителя?

Николай Павлович в этом глубоко сомневался. Перед ним всегда – горький пример отца, умерщвленного по подсказке или с преступного попустительства собственного сына. Свой личный пример, когда и матушка-императрица, и братья Михаил и Константин в самый трудный для него и династии час отказались сотрудничать и поддержать его. А все эти придворные, теперь заглядывающие ему, оказавшемуся победителем, в глаза… Кто из них не прячет ножа за спиной, не жаждет отомстить за арестованного сына или изломанную судьбу дочери, которая замужем за мятежником? Разве поймут они благородство своего государя, выразившееся в нежелании предать огласке всю грязь, предательство и низость, которые открылись ему во время следствия? И это представители лучшего сословия, цвет нации…

Как сложится дальнейшее царствование, начавшееся с такой бури? Какие испытания дому Романовых еще готовит Провидение?..

Обычно Николай Павлович отправлялся на прогулку ранним утром. Его сопровождал только дежурный флигель-адъютант, шествовавший за ним на значительном удалении. Несколько солдат охраны, на которых настаивал граф Бенкендорф, по требованию царя должны были находиться вне поля его зрения. Правда, Александр Христофорович всегда умудрялся расставлять на пути императора агентов Фока, переодетых дворниками, садовниками и фонарщиками. Эти люди так рьяно занимались уборкой дорог, постриганием кустарника или чисткой фонарных стекол, что Николаю Павловичу порой казалось, что это настоящие смотрители за улицами и парками. Сам император, гуляя в одиночку, словно демонстрировал столице, что никого не боится и в государстве больше нет злоумышленников, дерзающих покуситься на него.

Это не было позой. Николай Павлович в тот день, на Сенатской, почувствовал, что в нем нет больше страха за свою жизнь. Очевидцы говорили после, что государь был очень бледен. Но сам император знал, что страха в нем не было ни тогда, ни потом, когда на следствии выяснилось, что двое заговорщиков – полковник Булатов и черноусый «кавказец» Якубович – готовились убить его. Не посмели. Это послужило Николаю Павловичу подтверждением Божьего промысла, убедило его в своей правоте…

В это утро император выбрал для прогулки Летний сад. Он медленно шагал по аллее, идущей от дворца Петра I вдоль Фонтанки, и радовался ранней весне. Листья на деревьях еще не распустились, но набухшие почки говорили, что это случится не сегодня-завтра. Негромко переговаривались среди ветвей вернувшиеся после зимовки птицы. Было так тепло, что Николай Павлович скинул шинель на руки флигель-адъютанта и остался в своем любимом конногвардейском мундире. Если бы не голубая андреевская лента, то издалека императора можно было бы принять за обычного офицера, прогуливающегося по саду в ожидании возлюбленной.

Да, весна, самое время предаваться любовным утехам. Но этой весной у Николая Павловича для них времени не было. Он только сейчас, глядя на пробуждающуюся природу, вспомнил, как давно не заглядывал на половину императрицы Александры Федоровны, не говоря уже о свиданиях с другими женщинами. Еще будучи великим князем, он не мог пожаловаться на отсутствие женского внимания. И сам, что скрывать, любил красивых и утонченных женщин. Одна фрейлина Нелидова чего стоит… Но свои связи и пристрастия Николай Павлович никогда не афишировал и поэтому слыл любящим мужем и примерным отцом. Таким ему и хотелось быть всегда, но бывает трудно устоять, когда на тебя с обожанием взирают очи юных прелестниц…

Лирические размышления императора прервал непонятный шум. Он увидел, что со стороны Марсова поля перелезает через ограду человек в серой накидке. Вот он преодолел препятствие и пустился бежать прямиком к императору. Наперерез ему метнулись несколько солдат. «Неужели кто-то из заговорщиков?» – пронеслось в голове Николая Павловича, но он ничем не выдал своей тревоги. Спокойно наблюдал за происходящим. Человек в накидке опередил солдат и теперь находился в двадцати саженях от императора. Николай Павлович смог разглядеть, что он очень молод, почти мальчишка, и в руках у него нет оружия. Сзади послышался встревоженный голос подоспевшего флигель-адъютанта. Император, не оборачиваясь, жестом велел ему ничего не предпринимать.

Не добежав до царя несколько шагов, незнакомец бухнулся на колени и, запыхавшись, выкрикнул:

– Прошу выслушать меня, ваше императорское величество!

В это время на него навалились гвардейцы, скрутили и ткнули лицом в песок аллеи.

– Оставьте его, – приказал царь. – Кто ты и как посмел явиться сюда? – строго спросил он незнакомца. Тот не выдержал тяжелого взгляда, залился краской, словно девушка, и промямлил еле слышно:

– Юнкер Главного артиллерийского училища Ипполит Завалишин, ваше императорское величество…

– Изволь отвечать громко, – взгляд императора сделался еще тяжелее. – Завалишин… Твоя фамилия мне известна. Кем тебе приходится генерал Иринарх Иванович Завалишин?

– Это мой отец, ваше императорское величество, – уже смелее отозвался юнкер.

– Значит, лейтенант Завалишин, подозреваемый в соучастии злоумышленникам, твой брат?

– Так точно, ваше императорское величество! Из-за него, из-за Дмитрия, я и дерзнул явиться прямо к вам, ваше императорское величество, нарушив требования субординации, – в голосе молодого человека зазвучала высокая нота. Он расправил плечи и заговорил так быстро, словно боялся, что его могут остановить, не дослушав. – Мне доподлинно известно, что мой брат лейтенант Завалишин является шпионом иностранной державы. Все, что я знаю, я изложил во всеподданнейшем донесении.

Он сунул руку под накидку и тут же снова был скручен стоящими по бокам солдатами. Император недовольно поморщился, но замечаний не сделал. Один из солдат залез в карман Завалишина, вынул конверт и протянул его флигель-адъютанту. Тот повертел конверт в руках и, не обнаружив ничего подозрительного, с поклоном передал царю.

Император взял донесение и приказал, указывая на юнкера:

– Посадите под караул и передайте генералу Бенкендорфу, чтобы произвел расследование…

Пройдя по аллее несколько шагов, император оглянулся: солдаты уже поволокли упирающегося и что-то выкрикивающего юнкера к выходу из сада. Николай Павлович с досадой подумал: надо было ехать на Елагин остров, там, на императорской даче, охраняемой с большим усердием, удалось бы обойтись без таких мешающих размышлениям встреч… Он попытался снова переключиться на более приятные мысли, но настроение было испорчено. Повертев конверт в руках, император хотел было передать его флигель-адъютанту, но передумал. Не снимая белых перчаток, он извлек письмо Завалишина и прочел:

– «Движимый усердием к особе и престолу Вашего императорского Величества и ныне имея случай открыть уже тайну, долго тлевшую под скопищем различных непредвиденных обстоятельств, спешу очистить сердце, горящее любовью к отечеству и царю справедливому, от ига, его доселе угнетавшего…»

Далее юнкер сообщал, что его брат совершил государственную измену и имел сношения с иностранными правительствами, за что получил от оных огромные суммы для произведения смут в России. Среди соучастников преступления брата Ипполит Завалишин называл подданного Гаитянской республики генерала Бойе, проживающего в Санкт-Петербурге, и нескольких морских офицеров, чьи фамилии были Николаю Павловичу незнакомы. В подтверждение своих слов юнкер присовокупил, что видел у брата мешки с английскими гинеями и немецкими талерами на сумму не менее десяти тысяч. В конце письма новоявленный герой писал, что за оказанную государю и отечеству услугу ожидает быть ни больше ни меньше как флигель-адъютантом…

«Вот и вся суть верноподданнейших чувств, – усмехнулся император. – Ради флигель-адъютанских аксельбантов родного братца не пощадил! До чего измельчал человеческий род… А meme, и он не оставит на земле ни глотка le grand air…»

В это утро по Дворцовой набережной неподалеку от Адмиралтейства прогуливались два человека в морской форме. Один из них – в мундире старого покроя, другой – в только что введенном на флоте однобортном. Оба с адмиральскими эполетами и золотым шитьем на вороте в виде якоря с витым канатом, но тот, что постарше, в чине полного адмирала, а более молодой – контр-адмирал.

Это были член Государственного совета, бывший морской министр Николай Семенович Мордвинов и на днях получивший должность инспектора классов Морского кадетского корпуса Иван Федорович Крузенштерн. Вместе с должностью он получил и первое адмиральское звание и потому нет-нет да и касался кончиками пальцев толстой золотой бахромы своих новых эполет. Мордвинову были понятны чувства новоиспеченного контр-адмирала: когда долго ждешь заслуженного чина, трудно удержаться от радости при его получении.

Крузенштерн – давний протеже старика Мордвинова. Благодаря Николаю Семеновичу на Ивана Федоровича, еще капитан-лейтенанта, пал выбор при отправке кораблей в первый кругосветный вояж. Крузенштерн не подвел своего благодетеля. В свою очередь и Мордвинов принял его сторону, когда царский посланник Резанов вздумал возложить на командира «Надежды» вину за бунт, якобы случившийся на корабле. Николай Семенович не только замял дело, но и предпринял меры, чтобы военные моряки и их начальник Крузенштерн получили высокие награды за свой поход. При помощи Мордвинова были опубликованы записки Ивана Федоровича, сделавшие его знаменитым далеко за пределами России.

Крузенштерн не забыл своего покровителя. Ему первому он и пришел представиться в новом звании. При взгляде на Николая Семеновича контр-адмирал заметил, что тот сильно сдал: сгорбились некогда могучие плечи, голубые глаза стали почти белесыми. И хотя старый моряк старался казаться бодрым, все – и походка, и голос – давали понять: время безжалостно. Иван Федорович догадывался, что здесь повинны также обстоятельства последних месяцев. Адмирал тяжело переживал случившееся в прошлом декабре и все, что последовало за подавлением мятежа. Крузенштерну по осторожным разговорам было известно, что новый государь узнал о планах заговорщиков сделать Мордвинова одним из членов Временного правительства и поэтому относится к заслуженному флотоводцу с недоверием. Будто в отместку, он назначил его членом Верховного суда над теми, кого старый адмирал считал своими учениками и младшими товарищами. Это бремя еще больше придавило Николая Семеновича, но на вопрос Крузенштерна, как идут дела, он ответил почти шутливо:

– Дела как сажа бела… У нас в отечестве, Иван Федорович, поверь мне, голубчик, нет ничего святого. Мы все удивляемся: почему, мол, в России нет предприимчивых людей, как, скажем, в Англии или той же Америке? Но скажи мне, кто же решится на какое-нибудь предприятие, когда не видит ни в чем прочного ручательства, когда знает, что не сегодня, так завтра его ограбят по распоряжению правительства и законно пустят по миру… Нет, мой друг, можно принять меры противу голода, наводнения, противу огня, моровой язвы, противу всяких бичей небесных и земных, но противу благодетельных распоряжений собственного правительства решительно невозможно принять никаких мер.

– Верно, об этом вы и спорите так жарко на заседаниях Государственного совета, ваше высокопревосходительство? – попробовал тоже пошутить Крузенштерн.

– Спор у нас там не то чтобы жаркий, а жалкий… – с горечью проговорил Мордвинов.

– Простите, ваше высокопревосходительство, смелость моих суждений, но когда нашим соотечественникам везло с государственными мужами? Разве что в пору вашей молодости, при Екатерине Великой, да еще раньше, при Елизавете Петровне…

– Лучше не вспоминай, Иван, не береди душу… Смотреть больно, что с флотом сделали… Негоже мне худо говорить о своих преемниках, но трудно удержаться. Сам посуди, кто они такие? Чичагов – бывший сухопутный поручик, маркиз де Траверзе – француз, потерявший отечество, теперь вот – Моллер… Сим господам не было и нет никакого дела до русского флота, если не сказать больше…

– Однако есть надежда, что при новом государе все переменится. Сейчас токмо и говорят, что о реформе флота, – попытался успокоить закипевшего адмирала Крузенштерн.

– Твои бы слова, голубчик, да Богу в уши. Давеча заглянул ко мне капитан второго ранга Лазарев Михаил Петрович, хорошо тебе знакомый… Был он в расстроенных чувствах и грозился рапорт подать об отставке. Я стал расспрашивать, что случилось? А он: «Вообразите, ваше высокопревосходительство, какое первое поручение дал государь комитету по преобразованию флота! Рассмотреть, какие кивера следует дать морякам!» Вот и все реформы! – старик выразительно окинул взглядом новую форму своего собеседника.

Крузенштерн улыбнулся:

– Без приведения мундиров к единообразию трудно добиться дисциплины и порядка…

– Да, это я понимаю. Но ведь главное-то – корабли! Корабли и люди, коих мы теряем! Насилу удалось мне убедить Михаила Петровича отказаться от своей затеи с отставкой. И так потерь на флоте не счесть… – адмирал посмотрел через Неву в сторону Петропавловской крепости. – Кстати, ты знал лейтенанта Завалишина, что ходил с Лазаревым на «Крейсере» вокруг света?

– Близко не знал, но о его идеях относительно Калифорнии наслышан. Говорят, что лейтенант опять под арестом…

– Да. И дела, как мне известно, у Завалишина неважнецкие… Я ведь имел на него серьезные виды, связанные с американским прожектом. Да и моряком он мне представлялся перспективным, чем-то на тебя похожим лет этак пятнадцать назад… Хлопочут за него многие уважаемые лица. А я, поверь, ничем помочь не могу, хотя и состою членом Верховного суда… Скажу тебе больше и без утайки, Иван Федорович, мне сия обязанность – хуже каторги. Нагляделся на допросах всякого. Одни оговаривают друг друга, лишь бы себя выгородить и наказание скостить, другие требуют четвертовать каждого второго заговорщика… А ведь прежде в либералах ходили… Имен тебе не называю. Ни к чему – меньше знаешь, спокойней спишь! Но вот тут, – адмирал ткнул кулаком себе в грудь, – камень, и дышать тяжко.

Мордвинов надолго умолк, хмуря седые косматые брови. Остановился и, посмотрев на Крузенштерна в упор, произнес, медленно выговаривая слова:

– Думаю, что впредь я не смогу быть более полезен и тебе, Иван, ни как покровитель, ни как советчик. Не перебивай! – заметил он протестующее движение контр-адмирала. – Скоро моей службе придет конец, и случится сие оттого, что впаду я у государя в еще большую немилость. Решил я не подписывать смертных приговоров никому из злоумышленников, к суду привлеченных, ибо никого из них не считаю такого наказания заслуживающим.

– А как же законы, ваше высокопревосходительство?

– Что законы! Ежели бы в нашем отечестве в законах не было такой путаницы, так и преступников осталось бы меньше, – старый адмирал так возвысил голос, что Крузенштерн нервно оглянулся. Но набережная была пустынна. Контр-адмирал тут же устыдился себя самого. Мордвинов понимающе усмехнулся:

– Ничего, Иван Федорович, оглядка в наше время не вредит. И язык лучше держать за зубами… Сам все понимаю, но ничего с собой поделать не могу: consvetudo est altera natura… Вот на днях опять полез на рожон – написал императору прожект, как надобно поступить с государственными преступниками, коих осудят на каторгу. Предлагаю из числа таких способных молодых людей, как упомянутый Завалишин, братья Бестужевы и другие, образовать в Сибири академию, в которой они будут заниматься положительными науками и способствовать процветанию сего дикого края.

– Полагаю, что основной упор вы сделали на минералогию и геологию?

– Не токмо. К наукам, названным тобой, я добавил металлургию, агрокультуру, физику, химию и математику с астрономией.

– Воистину domina omnium scientiarum, – задумчиво произнес Крузенштерн. – Но неужели у вас есть надежда, что его императорское величество утвердит сей проект?

– Надежды юношей питают, а я, дорогой мой Иван Федорович, стар и сед, как сказал бы Крылов. А письмо государю написал токмо оттого, что горько сознавать невосполнимую потерю для России столь блистательных талантов…

Крузенштерн не стал спорить, хотя и думал по-другому. Те, кем так восхищался Николай Семенович, по мнению контр-адмирала, заслужили свою участь. Выступив против государя, они дважды совершили преступление: против военной присяги и Всевышнего…

Память не подсказала Ивану Федоровичу в эти минуты, что когда-то давно, на Камчатке, он сам едва не угодил под суд за действия, мало чем отличающиеся от проступка нынешних подсудимых. По сути, и тогда, и сейчас в центре противостояния была борьба за власть, питаемая личными амбициями и жаждой бессмертной славы. Но не зря же упрекают человеческую память в несовершенстве. Она, при попустительстве совести, легко готова забыть все, что может огорчить ее хозяина.

Во времена различных бедствий маска цивилизации, как правило, слетает с примитивной физиономии человеческого большинства. Войны, революции, мятежи ни разу не обходились без злодеяний обеих противоборствующих сторон. Власть – это сила, а силу трудно удержать в рамках, словно меч в ножнах. Истина состоит в том, что меч, однажды отведав крови, в ножнах долго оставаться не может, подобно тому, как хищный зверь, попробовавший человеческой плоти, потом делается людоедом. Так происходит и с человеческим обществом, которое уверовало в силу меча. Его вожди или правители могут проявлять милосердие к побежденным и даже клясться, что никогда больше не прибегнут к силе, но время все равно сведет их обещания на нет. Обагренное кровью оружие в ножнах не успокаивается, оно жаждет дела и в конце концов находит себе применение. Но суть в том, что государь не может быть только философом, размышляющим о благе для своего Отечества и ничего не делающим, когда его власти и государству угрожает опасность. Вот и приходится властителю брать в руки злополучный меч и искать равновесие между крайностями: тиранией и добродетелью. Искать, памятуя о библейском предостережении: взявший меч от меча и погибнет…

Размышления Николая Павловича прервал Александр Христофорович Бенкендорф, явившийся для доклада о ходе следствия по обвинению лейтенанта Дмитрия Завалишина в государственной измене.

Из слов графа следовало, что факты, изложенные в доносе юнкера Ипполита Завалишина, не нашли подтверждения. В сношение с генералом Бойе пресловутый лейтенант вступил по поручению адмирала Мордвинова. Мордвинов рассказал, что намечалось плавание Завалишина вместе с Бойе на Гаити для налаживания торговых отношений. Что же касается иностранных денег, так это объясняется еще проще: лейтенант, находясь в кругосветном плавании, получал жалованье в испанских пиастрах, коих у него и осталось около семи тысяч. После очной ставки с лейтенантом Завалишиным Ипполит признался, что оклеветал его из желания выслужиться. Теперь он умоляет государя разрешить ему добровольную ссылку, дабы разделить бремя страданий со своим братом.

– Довольно об этом, граф, – прервал Бенкендорфа царь. – Скажите, а что старший Завалишин? Вы выяснили его причастность к мятежу?

– Да, государь. У нас достаточно свидетельств, что лейтенант знал о преступных замыслах заговорщиков и в беседах с ними выражал согласие на решительные действия против императорской фамилии.

– А его письма к покойному императору?

– Мы разыскали их в архиве, ваше величество. Содержание всех трех писем не может служить доказательством благонамеренности сего молодого человека. Скорее всего, они – лишь попытка выгородить себя и запутать Следственную комиссию. Да, вот еще: во время обыска в комнате, где сейчас содержится лейтенант, найдено это… – Бенкендорф раскрыл сафьяновую папку и взял помятую бумагу.

– Qu’est-ce que c’est? – спросил царь.

– Стихи, сочиненные лейтенантом Завалишиным. Дозвольте прочесть?

Получив разрешение, Бенкендорф с выражением продекламировал:

– Хватит, граф! Идея сочинения понятна и по этим строкам, а стихотворного дарования в них не нахожу… Явно не Пушкин.

Александр Христофорович вложил листок в папку и улыбнулся так, как умел только он, – уголками губ.

– Что вас так развеселило, граф? – император заметил перемену на лице Бенкендорфа.

– Я радуюсь вашему замечанию, государь. Сей вольнодумец и впрямь – не Александр Сергеевич Пушкин.

– Что же в том веселого? – в холодных выпуклых глазах императора графу почудился скрытый интерес.

– Только одно обстоятельство…

– И какое?

– Для России достаточно и одного Пушкина. Пожалуй, даже сверх меры…

– Вы правы. Предостаточно и одного. – Царь на минуту задумался и спросил: – Кстати, где сейчас сей поэт?

– Там, где и должен находиться, – в родительском имении под Псковом, государь. Пребывает под полицейским надзором. Такова была воля вашего покойного венценосного брата… – сказал Бенкендорф и осекся, вспомнив, что новый император не любит, когда вспоминают его предшественника.

– Хорошо, я помню, – сухо сказал царь. – Срочно подготовьте указ о возвращении Пушкина из ссылки.

Распоряжение оказалось для Бенкендорфа неожиданным, может быть, поэтому он осмелился осторожно возразить:

– Но, ваше величество, у всех заговорщиков найдены списки крамольных стихов Пушкина, являющихся прямым подстрекательством к мятежу… Он водил дружбу…

Видя, что царь встал из-за стола и направился к нему, Бенкендорф замолчал. Николай Павлович подошел вплотную к графу, крепко ухватил одну из блестящих пуговиц на его мундире и, покрутив ее, словно проверяя, крепко ли пришита, строго посмотрел Александру Христофоровичу в глаза.

– Сие мне известно, – сказал он. – У вас есть что-то новое сообщить мне?

– Получены сведения, что поднадзорный Пушкин без разрешения властей пытался выехать в Санкт-Петербург как раз накануне заговора… – поеживаясь под взглядом царя, проговорил граф.

– Пытался? Но не доехал же! – внезапно развеселился император.

Граф облегченно вздохнул и развел руками: мол, точно так, не доехал.

– Поймите, Александр Христофорович, – вновь сделавшись серьезным, назидательно сказал царь, – таких людей, как этот Пушкин, в Отечестве нашем единицы. Да вы же сами только что меня в этом убеждали…

– Совершенно с вами согласен, государь.

– Так вот… Лучше, если такие, как он, будут служить нам, нежели находиться в стане наших неприятелей… Говорят, что поэты – не разум, но инстинкт нации, ее интуиция. Я склонен думать, что к Пушкину сие замечание не относится. Судя по тому, что он пишет, это – умнейшая голова во всей России. Нам надо обратить эту голову в нужную сторону. И знаете, что я придумал, граф? Я готов для столь значимой цели сделаться личным цензором его сочинений…

– Не устаю удивляться вашей мудрости и вашей прозорливости, мой государь, – склонил голову Бенкендорф.

– Поторопитесь с указом. И вот еще что… Попросите Пушкина составить для меня записку с изложением его мыслей о народном образовании.

– Будет исполнено, ваше величество. А что делать с Завалишиными?

Николай Павлович, к которому вернулось благодушное настроение, распорядился:

– Юнкера за лживый донос и дерзость – разжаловать в солдаты и отослать подальше от столицы. А лейтенанта… Где он сейчас?

– В здании Главного штаба. Содержится под арестом с другими подозреваемыми.

– Переведите в крепость. Одиночество благотворно для начинающих поэтов, ибо способствует вдохновению…

8 июня 1826 года Верховный суд вынес приговор по делу ста двадцати одного государственного преступника, замешанного в декабрьском мятеже. Через два дня император утвердил приговор, внеся в него свои изменения. Правда, эти изменения не коснулись вердикта, вынесенного судом, в отношении Павла Пестеля, Кондратия Рылеева, Сергея Муравьева-Апостола, Михаила Бестужева-Рюмина и Петра Каховского. Однако девяносто одному осужденному государь снизил на разряд назначенное наказание, в том числе и тридцать одному приговоренному к смертной казни отсечением головы, заменив ее вечной каторгой. В числе удостоившихся права жить по монаршей милости был и осужденный под номером сорок два Дмитрий Завалишин.

Утром 11 июня начальник Главного штаба генерал-фельдмаршал Иван Иванович Дибич передал в Морское министерство высочайшие инструкции по проведению разжалования осужденных морских офицеров. Обряд должен был состояться через месяц в Кронштадте, для чего предлагалось на флагманском корабле на крюйс-брам-стеньге поднять черный флаг и выстроить на шканцах представителей всех судов, находящихся на кронштадтском рейде, в соответствии со следующей разнарядкой: по одному штаб-офицеру, одному лейтенанту, одному мичману и одному матросу с каждого корабля.

…В полночь с 10 на 11 июля Дмитрия Завалишина подняли с постели в камере Алексеевского равелина, приказали надеть флотский мундир и вывели во внутренний двор крепости. Там были уже собраны обитатели остальных камер тюремной цитадели. Начались шумные объятия и приветствия. Стража стояла поодаль и не вмешивалась.

Через какое-то время моряков отделили от остальных узников и повели к выходу из крепости. У причала дымил высокой черной трубой пароходик с именем «Елизавета» – первое российское судно на паровой тяге. Завалишин, как и все моряки, хорошо знал этот пароход. Построенный в 1815 году, он курсировал по одному и тому же маршруту: Санкт-Петербург – Кронштадт. «Вот куда нас повезут, – догадался лейтенант. – Значит, приговор приведут в исполнение там…»

Осужденные и конвой взошли на палубу. Пароход издал гудок, напоминающий предсмертный крик чайки, и его огромные, выступающие над палубой колеса с шумом ударили по воде. Короткая летняя ночь была уже на исходе. Небо над Невой и городом было светло-серого цвета, но истосковавшимся по открытому пространству узникам оно казалось прекрасным. Завалишин вместе с остальными полной грудью вдыхал речной воздух, в котором чудился запах моря, и даже пароходный дым не вызывал у него, поклонника парусного флота, обычного раздражения. Он вглядывался в проплывающие мимо силуэты зданий, не участвуя в разговорах товарищей, которые возобновились, как только узники оказались на борту.

Вскоре стража, очевидно испугавшись, что кто-нибудь из арестантов бросится в воду, развела всех по каютам и заперла там. Дмитрий задумался. Он размышлял о разрушительном действии на человека ожидания и бездействия. Оказавшись в одиночной камере, Завалишин сразу же ощутил это на себе. Чтобы не впасть в отчаянье, он решил, что и в крепости должен продолжать работать над самоусовершенствованием. Поскольку распорядок дня для заговорщиков был достаточно свободным, Дмитрий определил для себя, что будет спать не более шести часов в сутки, посвящая остальное время чтению и физическим упражнениям. Обратившись к коменданту с просьбой дать ему какие-нибудь книги из тюремной библиотеки, он получил ответ, что разрешается читать только Псалтырь и Библию.

– Хорошо, дайте мне Библию.

Книгу ему принесли, но она была на древнееврейском языке. Тогда Дмитрий решил изучать этот язык и за два месяца справился с такой задачей.

Тюремные месяцы вообще многому научили его, помогли по-новому взглянуть на мир и прежних знакомых, открыли, как переплетены в людях разные качества: трусость и благородство, предательство и самоотречение. Теперь все уже позади, но Завалишин помнит, как потрясли его очные ставки с Рылеевым и мичманом Дивовым. Мичман прямо на очной ставке бросился Дмитрию в ноги и умолял простить его за свидетельские показания.

– Я дал их токмо оттого, Дмитрий Иринархович, что надеялся: вы с вашими связями уже смогли скрыться за границей и мои слова вам никоим образом не повредят…

Молодой человек совсем запутался и, похоже, находился в глубоком психическом расстройстве. Дмитрий успокоил мичмана, сказав, что не считает его виноватым.

Рылеев же, напротив, повел себя при встрече с Завалишиным дурно. Перед следователями он принялся увещевать лейтенанта:

– Теперь уже нечего запираться. Советую вам раскрыть свое сердце комиссии и государю, как сделал я сам, надеясь на милосердие к раскаявшемуся…

Тут Рылеев начал называть фамилии знакомых Дмитрия, которые якобы состояли в тайном обществе.

– Послушайте, Рылеев, – резко сказал Завалишин, – ведь это гнусно. Вы ищете возможность теперь выслужиться и запутываете даже тех, кого прежде пытались увлечь самыми дурными страстями… Вспомните, как вы прежде проповедывали всем, что в случае ареста лучше дать себя разрезать на куски, но не открывать ничего.

Рылеев заметно смутился и неожиданно попросил следователей:

– Прикажите ему удалиться. Я хочу сообщить комиссии кое-что, чего этому человеку не надобно слышать!

После встречи с Рылеевым к Дмитрию и пришло ясное понимание причин провала мятежа. Мысли сложились в четкую формулу. Он знал, что теперь никогда уже не забудет ее и при первой возможности запишет, чтобы сохранить правду о происшедшем для потомков. «Правила, которыми руководствовались главные деятели тайного общества, были личные цели на первом плане, совершеннейший хаос в понятиях, непонятное легкомыслие людей, взявшихся за важное дело, отсутствие какой-либо подготовки к нему, какого-либо понятия о необходимости ее для успеха, каких-либо соображений о последствиях. Все предпринималось наобум, все предоставлялось случайности… Четырнадцатого декабря действовали внешние обстоятельства, не зависящие от деятелей, которые, напротив, только портили все, что само давалось в руки. За дело исправления зла взялись люди фраз, а не дела…»

Но помимо разочарований идейного плана Дмитрия ждали разочарования личные. Ипполит – любимчик мачехи и вечный баловень судьбы – решился оговорить старшего брата, еще совсем недавно спасшего его из долговой ямы. Дмитрию, вернувшемуся из Америки, пришлось расплачиваться с крупными карточными долгами Ипполита. Младший брат тогда клялся ему в вечной преданности. И вот следствие его клятвы… Это, пожалуй, пострашнее, чем предательство бывших соратников…

Тогда он решился написать императору письмо, в котором помнит каждую запятую.

«Познав свое заблуждение, временное помрачение рассудка и преступные его следствия, среди горького раскаяния и рыданий, повергаясь ниц перед Твоим величием, дерзаю умолять Твое милосердие о нижеследующем. В Сибири на берегу Иртыша, по ту сторону Тобольска, находится монастырь Иоанна Предтечи. Великий Государь! Лиши меня чинов и дворянства, я сделался недостоин их навсегда, и повели сослать в Сибирь в вышеупомянутый монастырь, дабы там, в уединении от людей, я бы мог проводить остальные дни свои в непрерывном служении Богу и очищать себя трудами, покаянием и постом, молясь день и ночь о ниспослании Тебе здравия и долголетнего и счастливого царствования, чтоб, наконец, когда сделаюсь того достойным, воспринять в той же обители сан иноческий!

Великодушный Монарх! Будь неограничен в милости, дозволь еще, ехав в ссылку, увидеться с моей матерью и принять ее благословение, а после уведомлять ее иногда о себе, через кого назначено будет.

Повергаюсь мысленно к священным стопам Твоим, повергаю к ним и мольбы свои. Яви, Господь милосерднейший, величие Твоей благости, не отвергнув смиренные моления недостойного Твоего подданного Дмитрия Завалишина».

Император не ответил ему. Но Дмитрий почему-то был уверен, что государь письмо его прочел.

…В Кронштадте пароход пристал прямо к парадному трапу флагманского корабля.

Взойдя на палубу, Завалишин сразу увидел много знакомых лиц: старый адмирал Кроун, Павел Нахимов с новыми лейтенантскими эполетами, мичман Бутенев, другие офицеры, с кем вместе учился в Морском корпусе или встречался по службе. Среди матросов он узнал Степанова, с которым плавал на фрегате «Крейсер»… Дмитрий поискал глазами своего бывшего начальника Лазарева и не нашел его…

По возвращении из кругосветного плавания Михаил Петрович Лазарев попытался восстановить добрые отношения. Нашелся для этого и приличествующий повод. Командир «Крейсера» обратился к лейтенанту с письмом, в котором просил его приехать в Кронштадт и в очередной раз примирить его с командой, собравшейся подать жалобу на капитана второго ранга на инспекторском смотре. Дмитрий, приехав на фрегат, узнал, что экипаж возмущен решением командира лишить всех матросов и офицеров положенных за кругосветный вояж наград и поощрений. Завалишину с трудом удалось уладить этот конфликт. Он уговорил команду не жаловаться на командира, а Лазарева выполнить законные требования моряков. В честь примирения был устроен обед в кают-компании, а матросам выдали по чарке вина. Лазарев тогда рассыпался в любезностях и благодарил за посредничество, заверяя, что не останется в долгу. Однако в списки представляемых к награждению участников похода фамилию лейтенанта так и не включил. А нынче вот даже не явился на флагман, чтобы своим присутствием поддержать бывшего подчиненного. «Бог ему судья…» – подумал Дмитрий.

В это время гулко ударила пушка. Вслед за выстрелом раздалась команда. На палубе все стихло. Началось чтение приговора:

– …лейтенанта Арбузова Антона лишить чинов, дворянства, приговорить на каторжную работу навечно.

– …лейтенанта Завалишина Дмитрия лишить чинов, дворянства, приговорить на каторжную работу навечно.

– …мичмана Дивова Василия лишить чинов, дворянства, приговорить на каторжную работу навечно.

– …мичмана Беляева Александра лишить чинов, дворянства, приговорить на каторжную работу сроком на двенадцать лет, потом – поселение навечно.

– …мичмана Беляева Петра лишить чинов, дворянства, приговорить на каторжную работу сроком на двенадцать лет, потом – поселение навечно.

– …лейтенанта Бодиско Бориса написать в матросы…

Приговор слушали молча. Вдруг кто-то заплакал. Завалишин обернулся, и стоящий во второй шеренге Борис Бодиско бросился к нему на грудь.

– Что это значит, Борис? Возьмите себя в руки… – строго сказал Дмитрий.

Сквозь слезы Бодиско ответил:

– Неужели вы думаете, Дмитрий Иринархович, что плачу я от малодушия? Напротив, мне стыдно, что приговор мне выпал такой ничтожный и я лишен буду чести разделить с вами ссылку и заточение…

Слова эти, сказанные негромко, были услышаны многими. По строю офицеров и матросов прошло волнение. Кое-кто не выдержал и зарыдал. Плакал адмирал Кроун, вытирали кулаками слезы матросы. Они перехватили на руку ружья, которые до этого, как и положено при чтении указа, держали «на караул».

Словно для того, чтобы заглушить рыдания и ропот, снова громыхнула пушка. Осужденных по одному стали выводить в центр шканцев. Какой-то неизвестный человек в балахоне палача разламывал над головой каждого предварительно подпиленную шпагу, срывал сначала эполеты, а потом мундир и выбрасывал их за борт. После этого разжалованный брал солдатскую шинель из груды, лежащей здесь же, надевал ее и возвращался в строй.

Когда настала очередь Завалишина, он сам сорвал с себя эполеты и снял мундир, но топить их не позволил – передал Степанову. Надев шинель, он обернулся к товарищам по несчастью и громко сказал:

– Господа, поверьте, настанет время, когда мы будем гордиться этой одеждой больше, нежели какими бы то ни было знаками отличия…

Залив Рио-де-Жанейро получил свое название от португальского морехода Диаса де Солиса, прибывшего сюда в 1525 году от Рождества Христова в день святого Иануария. В переводе это название и означает река Иануария. К слову, залив действительно напоминает широкую реку. С запада он закрыт горой, называемой Сахарною головой. Если двигаться в глубь залива, то вскоре на его юго-западной стороне откроется вид на город Сан-Себастиан-ду-Рио-де-Жанейро. Окруженный высокими горами, скрывающими от глаз прибывающих морем гостей его значительную часть, он кажется небольшим. Но это впечатление обманчиво. Это настоящая столица Бразилии и главный торговый центр всего побережья. Сведущий мореход тотчас усмотрит, что из всех гаваней Южной Америки Рио-де-Жанейро, бесспорно, самая удобная и самая безопасная, – город находится на перепутье оживленных морских дорог, и самой природой ему, будто нарочно, предназначено служить местом отдохновения путешественников, своеобразным постоялым двором.

В начале января 1827 года, в самый разгар бразильского лета, в Рио-де-Жанейро стояла невыносимая жара. От зноя кровь закипала в голове, мысли становились вялыми, а движения медлительными. Даже ночью нечем было дышать. Воздух наполнялся тропическими испарениями, и пребывание в постели можно было сравнить с нахождением в русской парной. Облегчение наступало только около десяти часов утра, когда ветер, всю ночь дующий с берега, менял направление и приносил океанскую свежесть.

Эти утренние часы и выбрал российский генеральный консул в Бразилии статский советник Георг Генрих фон Лангсдорф для просмотра корреспонденции. Уроженец немецкого городка Райнгессе, он прославился тем, что был участником первой кругосветной экспедиции россиян, много путешествовал по Камчатке. Получив благожелательный отзыв от государева посланника Резанова, по возвращении в Санкт-Петербург Лангсдорф был зачислен в Министерство иностранных дел и отправлен в Южную Америку одним из служителей дипломатической миссии. В Рио-де-Жанейро Георг Иванович (как он просил себя величать на русский манер) совершил неплохую карьеру и сделался генеральным консулом – вторым после посланника человеком. Посланник, генерал-майор барон де Толь фон Сераскен, службой себя особенно не утруждал, предпочитая балы при дворе короля и охоту. Он с легкостью передоверил Лангсдорфу ведение всех дипломатических дел. Барон сквозь пальцы смотрел и на научные занятия своего первого помощника. За полтора десятка лет, проведенных здесь, Лангсдорф сумел совершить две исследовательские экспедиции в глубь Бразилии и собрать богатые коллекции птиц, насекомых, минералов и растений, неведомых науке ранее. Все это не только принесло ему славу ученого-исследователя и звание академика, чем он гордился, но и помогло серьезно улучшить материальное положение. На средства, полученные от продажи своих коллекций европейским музеям, дипломат построил себе роскошный особняк в Бото-Фого – предместье Рио-де-Жанейро, где обычно селились иностранцы, а также купил небольшую кофейную плантацию, с коей получал ежегодную прибыль.

Нынче, расположившись в саду своего особняка в плетеном кресле, Георг Иванович разложил перед собой на плетеном же столике почту, прибывшую из Санкт-Петербурга. Монгиферо – широколиственное фруктовое дерево, под которым он сидел, – давало приятную тень, в его ветвях распевали утренние птицы, настраивая Лангсдорфа на нерабочий лад. Но дело есть дело. По-немецки педантично дипломат стал раскрывать один пакет за другим. Сначала он просмотрел русские газеты, пришедшие сюда почти с полугодовым опозданием. Особое внимание Лангсдорфа привлекли сообщения о коронации его императорского величества и Высочайший манифест от 13-го июля 1826 года. Он с величайшим вниманием прочитал текст от начала до конца, потом вернулся к началу и перечел особенно понравившиеся места: «Не дерзкими мечтами, которые всегда оказывают разрушительное действие, а сверху постепенно усовершенствуются отечественные учреждения, устраняются недостатки и злоупотребления. Согласно этому постепенному усовершенствованию, Мы всегда будем благосклонно принимать любое умеренное стремление к улучшению, любую мысль об укреплении силы закона, о расширении истинного образования и усердия, если оно будет донесено до нас открытым для всех законным путем. Поскольку Мы не имеем и не можем иметь никакого другого желания, чем видеть наше Отечество на высшей ступени счастия и славы, которою избрало для него Провидение».

И еще одно замечание, касающееся мятежа в Санкт-Петербурге, так взволновавшего всех верноподданных российской короны, к коим Георг Иванович в полной мере относил и себя: «Да не дерзнет никто вменять по родству в укоризну: сие запрещает закон гражданский и более еще претит закон христианский».

Лангсдорф перекрестился по-лютерански – слева направо: «Кажется, России наконец-то повезло с правителем! Новый государь, если слова манифеста отвечают его собственным помыслам, человек, как видно, имеющий дарования недюжинные. В сухих строках манифеста чувствуются воля и великодушие, сила и решимость. Этих качеств так не хватало Александру Павловичу… Может быть, теперь придут на русскую землю спокойствие и порядок?»

Генеральный консул отложил газеты в сторону и вскрыл конверт с дипломатической почтой. Ознакомившись с инструкциями, присланными от министра иностранных дел графа Нессельроде, поморщился: «Карл Васильевич словно непотопляемый фрегат! Вот ведь умудрился понравиться новому государю, не блистая никакими талантами: ни внешности, ни ума, ни твердого характера! При всем этом министр, безусловно, изворотлив и послушен, никогда не станет перечить государю. Наверно, это и играет Нессельроде на руку. При Александре он ловко сумел оклеветать графа Каподистрию и отправить его в отставку. Сделавшись единственным руководителем внешнеполитического ведомства, свел на нет всю балканскую дипломатию России, развязав руки ее тайному врагу Меттерниху. В отношениях с другими странами занимает позицию выжидательную, по принципу “как бы чего не вышло”, и это в то самое время, когда у государства Российского такое прочное положение, какого не бывало… И надо же, снова сей колченогий дипломат обласкан и находится на вершине власти…»

Размышляя о Нессельроде, Лангсдорф взял небольшой пакет с сургучными печатями. На пакете было выведено каллиграфическим почерком: «Главному правителю Американских колоний их высокоблагородию капитану второго ранга Чистякову в собственные руки». Чуть выше значилось: «Секретно. Передать с дипломатическою почтою». Но особенно заинтересовало Георга Ивановича, от кого следовало сие послание: «Третье отделение собственной его императорского величества канелярии. Город Санкт-Петербург, Гороховая улица…»

По посольским каналам Лангсдорф уже знал об учреждении новой тайной полиции, но впервые столкнулся с корреспонденцией, идущей из этого ведомства. Его распирало от любопытства. Дипломатическая карьера научила бывшего натуралиста, что дипломатия только тогда сильна, когда владеет чужими тайнами. Ради этого Георгу Ивановичу уже приходилось перлюстрировать письма, попадающие ему в руки.

Надо сказать, что в подобном безнравственном деле не было ничего необычного. Каждый второй российский почтмейстер, губернатор или секретарь делал это по собственной воле или по приказу высшего начальства, не говоря уже о полицейских чинах, для которых всегда найдется оправдание, что нарушение тайны переписки – служебная необходимость. При определенных навыках (как-то: разогревание сургуча над огнем, использование теплой мокрой тряпицы и врачебных инструментов) операция сия не оставляла на конверте никаких следов…

Георг Иванович с осторожностью опытного агента вскрыл конверт и прочел письмо. Читая, он постепенно менялся в лице. Письмо напрямую касалось его старого товарища Кирилла Тимофеевича Хлебникова, служащего Российско-Американской компании. Главному правителю сообщалось, что Хлебников связан с заговорщиками, и предлагалось взять его под арест со всеми принадлежащими ему бумагами, употребив всяческую предосторожность, дабы он не имел времени уничтожить оные. Далее надлежало допросить Хлебникова на месте, а в случае подтверждения обвинений и выявления у него крамольных писем прислать как эти письма, так и его самого в Санкт-Петербург под надежным присмотром.

…Лангсдорф знал Кирилла Хлебникова уже два десятка лет. Они познакомились на Камчатке во время первого захода туда «Надежды», на которой Георг Иванович пребывал в качестве ученого натуралиста. Знакомство продолжилось и переросло в дружбу, когда через год Лангсдорф путешествовал по этой окраинной земле.

Пару раз Хлебников, в буквальном смысле слова, вытаскивал ученого друга с того света. Однажды в метель нарты, на которых ехал Лангсдорф, сорвались с утеса высотой в пять сажен. Собаки переломали себе шеи, а Лангсдорф сильно ушибся. Самостоятельно он не смог бы выбраться наверх и наверняка замерз бы, если бы Хлебников вовремя не заметил пропажу спутника. Несколько часов он искал Лангсдорфа и все же нашел.

Второй раз они чуть было заживо не сгорели в острожке, в котором заночевали. Один из казаков ночью уронил свечу на пол. Огонь стал быстро подбираться к бочонку с порохом. Хлебников проснулся первым и разбудил Лангсдорфа. Кто в чем был, они едва успели выскочить на мороз, как раздался взрыв и в избе вышибло все окна и двери и пробило дыру в крыше. Пришлось коротать ночь под открытым небом.

Были и другие приключения, которые навеки сплачивают людей. Были долгие разговоры, которые способствовали их сближению. По пути в Ситку в 1816 году Хлебников побывал у Лангсдорфа в Рио-де-Жанейро. О своих впечатлениях он писал ему из Новоархангельска: «Боже мой! Какая страна, эта Бразилия! Здесь небо, и земля, и воздух, и море – все для нас чуждо! На небе, усеянном звездами, не видно нашей Полярной звезды и Ориона. Взамен того блестит величественный Южный Крест и отличаются густой тенью облака Магелланово и Капское. Светящиеся червячки и бабочки, ползая и перелетая по кустам в сумраке вечера и в темноте ночи, пленяли своим блеском. Дневные бабочки и жуки многочисленны и очаровательной красоты; они и из меня, старика, делали чуть-чуть резвого ребенка, приохочивая за собой гоняться. В коллекции они бесподобны». Да, Хлебников в самом деле напоминал Лангсдорфу большого ребенка, этакого аксолотля. Георгу Ивановичу рассказывали, что в озерах Мексики есть такое земноводное, которое никогда не взрослеет, всю жизнь остается ребенком – личинкой. Ацтеки почитали аксолотля, как свое божество. По мнению Георга Ивановича, это не случайно. Способность сохранить в себе ребенка – высшее достижение человеческой эволюции. Дети лучше взрослых, чище и мудрее их. Они любят постигать новое, хорошо все запоминают. Это ли не пример для любого ученого? Хлебников, хоть и называет себя самоучкой, настоящий ученый. Его коллекциям, гербариям, заметкам по этнографии туземных племен, населяющих Аляску, по истории освоения русскими сего края может позавидовать любой столичный академик!

Нет, не может поверить Лангсдорф, чтобы такой одержимый наукой человек, такой добрый и честный христианин, как Кирила Тимофеевич, вдруг связался с какими-то бунтовщиками! Георг Иванович поднялся с кресла и, пройдя несколько шагов, вернулся к столу. Он не знал, как ему поступить. Просто уничтожить письмо невозможно: бумаги предстоит передать по описи командиру ближайшего российского судна, идущего в колонии. Пропажа документа из тайной полиции будет сразу обнаружена. Но и отправить письмо, в котором находится приказ об аресте его друга, Лангсдорф не мог. И дело не только в его дружеском расположении к Хлебникову. Георг Иванович вдруг испугался, что при аресте писем начальника Новоархангельской конторы будут найдены и его послания, а значит, какая-то тень упадет и на него. Что может произойти потом, опытный дипломат представил без труда.

Он еще раздумывал, как поступить, когда подсказка упала с неба. На приказ об аресте Хлебникова шлепнулась капля птичьего помета. Лангсдорф запрокинул голову, и натуралист, сидящий в нем, тотчас отметил, что это пролетел гоацин – птица наподобие европейской кукушки, но с золотой грудкой и оранжевым хохолком. «Майн Гот!» – мысленно воскликнул Георг Иванович. Он, подобно Архимеду, мог бы сказать сейчас: «Эврика!», – ведь гоацин, сам того не подозревая, подарил ему идею. На память дипломату пришла забавно-печальная история, случившаяся во время кругосветного вояжа. Обезьяна проказливого графа Толстого залила чернилами корабельный журнал в каюте Крузенштерна. Сколько усилий приложил тогда Лангсдорф, по просьбе командира корабля силясь прочесть и восстановить запятнанные страницы. А ведь ничего ему не удалось!..

Генеральный консул вызвал слугу и попросил принести письменные принадлежности и салфетку. Когда все было исполнено и слуга удалился, герр Лангсдорф брезгливо взял в руки запачканное письмо и салфеткой бережно промокнул след, оставленный гоацином. Потом он вложил письмо в конверт, притеплил на прежнее место сургуч. Положил письмо на салфетку и опрокинул на него чернильницу. Убедившись, что чернила пропитались насквозь, оставил письмо сохнуть на солнцепеке. А сам, взяв чистый лист с дипломатическими водяными знаками, составил акт, из коего следовало, что данное письмо поступило в консульство в поврежденном виде…

Правитель Новоархангельской конторы Кирилл Тимофеевич Хлебников, только что вернувшийся из очередной поездки в Калифорнию, не подозревал, какие тучи сгущаются над его головой. Подобно своему далекому другу Лангсдорфу, он в это время разбирал почту, с той лишь разницей, что доставлена она была на Ситку из Европы не через Атлантику, а по наземному пути, через Охотск. Оттуда письма, газеты и журналы привез компанейский корабль «Волга», причем одновременно и послания из Санкт-Петербурга, и почту из островных отделов американской компании, куда «Волга» заходила по пути.

Кирилл Тимофеевич получил несколько писем: от бухгалтера Российско-Американской компании Боковикова, от вице-адмирала Головнина и от своего нового корреспондента – уналашкинского священника Иоанна Вениаминова, когда-то в миру звавшегося Иваном Поповым.

Все послания так или иначе касались событий в Санкт-Петербурге. «Конечно, стоит сожалеть, – писал священник, – сожалеть и удивляться. Таковой переворот, а может быть, еще и не закончившийся. Дай Боже, чтобы все утихло. О вы, великие и просвещенные умы! Какой стыд, какой срам навлекаете вы на нашу Россию! Что теперь скажут иностранцы. Ах! Вообразить горестно и стыдно – революция в России…»

Отец Иоанн – человек хотя и молодой, но хорошо образованный и рассудительный. Он приехал в колонии четыре года назад и уже успел заслужить здесь добрую славу миссионерским и научным подвижничеством. Уналашкинский батюшка изучил алеутский язык, составил азбуку для туземцев и начал преподавать им Слово Божие и читать проповеди на их родном языке. Теперь вот занялся переводом на него Евангелия от Матфея и краткого катехизиса. Кроме того, будучи мастером на все руки, отец Иоанн обучил многим ремеслам свою паству. С помощью алеутов построил на острове церковь, освященную в честь Вознесения Господня. Престол и его позолоту изготовил собственноручно.

И ежели такой добродетельный и святой человек считает произошедшее в столице позорящим Отечество, то, стало быть, так оно и есть. Хотя, как сообщил Головнин, замешаны в заговоре многие знакомые Кирилла Тимофеевича: служители компании Рылеев и Сомов, моряки Завалишин, Романов, Кюхельбекер… Всех этих людей Хлебников считал достойными и высокоучеными. Он даже, что тут скрывать, гордился дружбой с ними. Ведь, как поучает мудрый Бальтазар Грасиан в своей «Науке благоразумия», «Общайся с теми, от кого можно научиться. Да будет твое общение с друзьями школой знаний, а беседа – изысканно приятным обучением: смотри на друзей, как на наставников, и приправляй пользу от учения наслаждением от беседы. Дружба разумных взаимно выгодна: кто говорит, тому прибыль в похвале слушателя, а кто слушает, у того ума прибывает…» «Карманный оракул» испанского мудреца – подарок такого вот умного и благородного человека – губернатора Камчатской области генерал-майора Кошелева. Хлебников, как и советовал ему даритель, никогда не расстается с этой книгой. Она много раз выручала его добрыми советами, которые, как золотые самородки, рассыпаны по страницам. Но сейчас даже Грасиан вряд ли смог бы объяснить, почему все эти ученые и благородные люди оказались в числе бунтовщиков?

Хлебникову пришел на память давний разговор с испанским священником Альтамиро о Дмитрии Завалишине, в ту пору только что покинувшем Калифорнию и успевшем смутить падре предложением вступить в тайный орден то ли Восстановления, то ли Возрождения…

– Из таких, как дон Деметрио, – сказал тогда Альтамиро, – легко выходят ниспровергатели устоев общества…

Прав оказался настоятель монастыря. Как пишет Головнин, умышлял Завалишин цареубийство, за что и сослан на каторгу навечно. Если задуматься, так лейтенант и ему, Хлебникову, намекал на свою избранность для осуществления какой-то великой задачи. В одном из писем, уже из Санкт-Петербурга, предупреждал он Кирилла Тимофеевича о приближающемся времени величия и славы его, Завалишина, когда все с гордостью говорить станут, что знали его, и смогут объяснить наконец тайные мысли и непонятность его поведения. «Будьте тверды во мне. Если жив буду, сам воздам, – писал Завалишин, – ежели умру – мне воздадут. Молю Всевышнего, да укрепит меня и не допустит ослабнуть, дабы живу или мертву достигнуть мне цели своей. Молю вас, да и вы молитесь обо мне, и тогда послужит вам в пользу, что я теперь пишу вам».

Отсюда, из ситкинского отдаления, трудно понять, что имел в виду Завалишин, для чего и он, и Рылеев со товарищи затеяли переворот. Головнин в своем послании намекает, что заговорщики, дескать, пеклись о благе для Отечества, но выбрали для этого дурные средства. Как тут снова не вспомнить Грасиана, заметившего, что всеобщее восхищение снискать нелегко. Одних личных достоинств тут недостаточно. Чтобы завоевать благоволение народа, нужны благодеяния. Надо творить добро и не скупиться и на добрые слова, и на добрые дела. Но разве покушение на убийство помазанника Божия можно назвать добрым делом?

По мнению Кирилла Тимофеевича, совпадающему с размышлениями Грасиана, человеку необходимо с юности определить свое главное достоинство, свой дар, чтобы развивать лучшие из своих способностей и не насиловать свою натуру. Ошибки и преступления, совершаемые человеком, – не что иное, как следствие неправильного приложения его усилий, ведущее к жизненным разочарованиям. Взять того же Завалишина. Разве перед ним, человеком знатного происхождения, не открывались прекрасное будущее и возможность приносить пользу родине? Разве он не мог быть просто, по-человечески, счастлив, когда его полюбила замечательная сеньорита Мария? Нет, лейтенант мечтал о недостижимом. В результате не получил ничего. Сам он – в кандалах. Мария – жена другого. Во время последнего визита к Альтамиро Кирилл Тимофеевич поинтересовался ее судьбой.

– Супруги Герера навсегда покинули Калифорнию… – сказал падре.

– Куда же они отправились?

– Говорят, в Европу…

– Как вы полагаете, святой отец, сеньора счастлива в браке? – осторожно поинтересовался Хлебников.

– Чужая душа – потемки. Так ведь говорят русские? – задумчиво ответил настоятель. – Не нам с вами, амиго, людям уже немолодым и одиноким, оценивать семейное счастье…

Кирилл Тимофеевич не стал возражать. Да и возразить-то нечего. У него, как и у Альтамиро, нет ни дома, ни семьи. Любовь, которая однажды случилась в его жизни, не принесла счастья. Другой любви он так и не повстречал. Потому в молодые годы и не создал семьи, а на старости лет смешно приводить женщину в дом. Вспомнилась история о философе Канте, рассказанная кем-то из моряков – уроженцев Кенигсберга. Старому ученому, всю жизнь прожившему девственником, ученики привели однажды публичную женщину, чтобы он смог познать, что такое плотские утехи. Старик прогнал распутницу и учеников со словами: «Когда мне нужна была женщина, я не имел денег, чтобы ее содержать. Теперь у меня есть средства, но женская любовь мне уже ни к чему».

Как и у этого философа, у Хлебникова нынче все житейские радости отошли на задний план. Как инок проводит затворническую жизнь в постах и молитвах, так Кирилл Тимофеевич все свое время и силы отдает двум главным делам: компании и науке. Начав путь с самых низов, не имея протекции и богатой родни, он привык к тому, что все дается ему только неустанным трудом. Потому и не может понять Хлебников баловней Фортуны, которые с беспечным видом стоят у ее ворот и ждут, когда вместо них начнет работать она. Сам Кирилл Тимофеевич уверен: нет лучшего пути, чем путь добродетели и усердия (ибо не дано людям высшего счастья, чем благоразумие).

Невзирая на сырую погоду, всю зиму 1827 года в Новоархангельске с утра до ночи стучали топоры и звенели пилы. Новый главный правитель Американских колоний капитан второго ранга Петр Евграфович Чистяков, будто желая снискать славу Давида Строителя, с азартом взялся за перестройку поселения.

Благодаря усилиям правителя и строгой дисциплине, введенной им среди промышленных, но более всего старанию и трудолюбию самих поселенцев, в считанные недели в Верхней крепости выросла новая оборонительная башня с шестью орудиями на ней, заканчивалось строительство дома главного правителя на том самом камне-кекуре, где когда-то Александр Баранов заключил с ситкинскими тойонами соглашение о первом поселении россиян. В порту возвели новую пристань взамен изъеденной морскими червями. Неподалеку отстроили двух этажный дом, где разместились квартиры компанейских служащих, контора, гошпиталь, аптека.

В Средней крепости, расположенной между взморьем и домом главного правителя, стучали молоты и ухали горны в нескольких кузнях, где изготовляли медные сошники для продажи в Калифорнии. Дымил небольшой свечной заводик. В художественных мастерских трудились два художника, выписанные из столицы. Особую гордость у правителя вызывала новая библиотека, в которой хранилось полторы тысячи книг на русском, английском и французском языках. Действовали школа и мореходное училище. Каждое утро гарнизон крепости поднимался по сигналу трубы, сменялся караул у арсенала и на флагштоке взмывал российский флаг. Словом, столица Русской Америки все больше напоминала город Славороссию, о котором мечтал когда-то первый главный правитель.

По вечерам в казармах промышленных распевали песню, сочиненную Барановым и ставшую настоящим гимном русских колоний:

запевал чей-то молодой и звонкий голос. Хлебников возвращался из конторы к себе на квартиру. Проходя мимо казармы, он остановился у приоткрытого окна и заслушался.

продолжал невидимый Кириллу Тимофеевичу певец.

Потом к его голосу присоединились другие. Песня зазвучала привольней:

«Это Александр Андреевич об алеутах написал, – подумал Хлебников, – они были верными союзниками и Баранову, и теперь являются основными промысловиками для компании. Калюжи, или тлинкиты, совсем другой народ… Для обращения с ним нельзя предположить никаких правил. Угрозы и ласка со стороны русских, кажется, действуют на индейцев одинаково. Одна осторожность должна заменять все прочее. Они, как дикие звери, которых должно всегда остерегаться…»

Словно в подтверждение его мыслей, прозвучали слова песни:

Песня Баранова будто нарочно для него пелась, разбередила душу, напомнила о давнем желании завершить жизнеописание этого замечательного человека, равного коему в истории Аляски не сыскать. Ведь начинал уже Хлебников эту работу, но усомнился в себе: сможет ли? Остались только некоторые записи. «Увидев Петербург и Кронштадт, я представляю себе великого их зиждителя; при воззрении на Южный Свет следую за Коломбом; в Перу вспоминаю Пизарро и Лас-Казаса; в Чили – Вальдивию; взглянув на Чимборазо – прославляю Гумбольдта; но с первым шагом в Сибирь приветствую Ермака; в Кадьяке – Шелихова и на северо-западных берегах Америки – Баранова…» – так писал когда-то Хлебников.

Сейчас к нему пришла уверенность – труд о Баранове ему под силу. На чем эта уверенность основывалась, Хлебников объяснить не мог, но почувствовал, что должен теперь взяться за работу. Передумав идти домой, он повернул к библиотеке.

В ее окнах горел неяркий свет. Войдя, Хлебников поприветствовал служителя, сидящего за конторкой, и, сняв шинель, направился к стеллажам с рукописями и перепиской. Здесь, как ему было известно, находились письма графа Румянцева и камергера Резанова, отчеты бывших главных правителей и другие служебные реляции. Все это было интересно и важно просмотреть Кириллу Тимофеевичу, чтобы потом использовать в своей работе. В зале библиотеки было почти пусто, лишь на одном столе горела свеча и кто-то склонился над бумагами. Приглядевшись, Хлебников узнал Андрея Климовского. «Вот, кстати, тоже человек, знавший Александра Андреевича. Его воспитанник…»

Климовский, увидев начальника Новоархангельской конторы, встал и поздоровался. Хлебников подошел к его столу.

– Чего сумерничаешь, Андрей Александрович?

– Карты отыскал в архиве, Кирилл Тимофеевич… Очень занятные. Составлены лейтенантом Романовым в его бытность в колониях. А вот описание путешествия Корсаковского по Юкону…

– Для чего понадобились тебе сии труды?

– Хочу подготовить экспедицию, Кирилл Тимофеевич. Такую, чтобы дойти посуху до мыса Барроу и до Ледовитого моря… Вот, посмотрите: от озера Нушагак, через горный хребет в долину Кускоквима… – Климовский прочертил пальцем линию будущего пути. – Как вы полагаете, Кирилл Тимофеевич, одобрит главный правитель мой прожект?

– Их высокоблагородие Петр Евграфович, может, и поддержит, а вот как отнесутся к сему в главном правлении? Сие предположить трудно. Надобно хорошо обосновать необходимость подобной экспедиции, тогда, думаю, возражений не будет…

– А без главного правления никак нельзя? – огорчился Климовский. – Эвон сколько добрых идей, как в столицу отправлены были, словно в прорубь канули… Что до подробного обоснования похода, так об этом не тревожьтесь: я мигом подготовлю. Тут ясно: ежели россияне не станут продвигаться в глубь матерой земли, это сделают другие – бостонцы или англичане. А край сей зело богат и минералами, и рухлядью. Это я не понаслышке знаю.

– Помню, помню, Андрей Александрович, твое путешествие по реке Медной и отчеты твои читал… Дельно рассужаешь и пером владеешь неплохо, – одобрил Хлебников. – На меня можешь рассчитывать, замолвлю словечко перед главным правителем. Может, и удастся уговорить его послать тебя в поход на свой страх и риск, не согласовывая оный с Санкт-Петербургом…

– Благодарствую, Кирилл Тимофеевич, ежели удастся сие предприятие, век за вас молиться стану… А то засиделся я в крепости – на простор охота, – сказал Климовский, улыбаясь.

Хлебников тоже не удержался от улыбки: «Ах, молодость, молодость! Как же мало ей надо, чтобы быть счастливой… Одобрение старших и надежда, что тебя поняли, и вот уже душа поет».

Что такое история рода людского? То ли это – реальные события, случившиеся когда-то, то ли – отражение этих событий в голове летописца, взявшего на себя смелость судить само Время… Что такое историческая правда? Неподдающаяся и неуловимая суть произошедшего или представление об этой сути, искаженное личным жизненным опытом историка…

Всякий, кто попытается приподнять завесу прошлого, неизбежно столкнется с этими вопросами, без ответа на которые трудно надеяться на серьезный результат. И еще одно. У того, кто оборачивается назад, не может не возникнуть желания прикоснуться своими руками к вещественным свидетельствам ушедшего времени. Трогая черепки древней амфоры или ржавый наконечник копья, исследователь убеждается, что события прошлого – не плод его воображения, что они были на самом деле и ничуть не менее материальны, чем он сам. Если при этом историку повезет и он очутится на месте, где когда-то происходили интересующие его события, то он может уверовать в чудо перевоплощения и, уверовав, совпасть с пульсирующим во Времени Пространством, ощутив себя современником героев минувших дней.

Хлебников верил, что события человеческой истории не проходят бесследно. Они оставляют невидимую глазу печать на камнях, на деревьях. След прошлого хранится в колебаниях воздуха, на озерной глади. Стоит пристально посмотреть вокруг, и прошлое проявится в окружающем, как проявляется тайнопись, если подержать письмо над огнем…

Засев за жизнеописание Баранова, Хлебников вскоре почувствовал, что архивов ему мало. Чтобы рассказ получился достоверным, он повстречался с теми из старовояжных, кто знал Баранова. Их оказалось немного. Поколение первопроходцев Аляски понесло большие потери: скорбут, копья и ножи тлинкитов, стихия не пощадили соратников Александра Андреевича. Те же, кто, несмотря на все невзгоды, уцелел, теперь уже старики и давно вернулись в Россию, как Иван Кусков. Конечно, кое-какие воспоминания о Баранове были у самого Хлебникова, что-то рассказывал семь лет назад ему зять Александра Андреевича – лейтенант Яновский, в то время бывший главным правителем. Кое-что поведали воспитанники Баранова – креолы Кашеваров, Колмаков, Глазунов… Баранов еще мальчишками отправил их учиться штурманскому делу, полагая, что именно они, дети от смешанных браков туземцев и русских, принесут в будущем славу Русской Америке.

Но разговоров с очевидцами оказалось мало. Кирилл Тимофеевич понял, что ему надо побывать везде, где бывал его герой: на Кадьяке и в Якутате, на Лисьих островах и в Китае. А главное, нельзя писать о Баранове, если не посетить все связанные с ним места здесь, на Ситке, где Баранов прожил двенадцать лет. С этим островом у него связаны и взлеты, и падения, и надежды на дальнейшее процветание компании, и последние часы пребывания в колониях.

Первым местом для посещения избрал Хлебников бывшую индейскую крепость в устье реки Колошенки. В 1804 году здесь была жестокая битва с тлинкитами. Развалины крепости находились всего в четырех верстах к югу от Новоархангельска, и добраться до них можно было пешком по берегу океана. Кроме всего прочего, здесь редко появлялись чужие индейцы, а местный клан с русскими заключил мир. Однако, памятуя, что с медведем дружись, а за топор держись, Кирилл Тимофеевич один идти не решился. Взял с собой Климовского и двух вооруженных алеутов.

В один из первых мартовских дней, пасмурный, как обычно, но без дождя и мокрого снега, они вышли из крепости. Двигались по самой кромке океана. Отлив обнажил отполированные волнами камни, которые скользили под ногами. Чтобы не упасть и не расшибиться, путники не торопились, да и преклонный возраст Хлебникова давал о себе знать. Хотя Кирилл Тимофеевич усталости и не показывал, Климовский видел, что шагает он уже по-стариковски, на подгибающихся при каждом шаге коленях.

Сам же Хлебников чувствовал себя превосходно. Он давно не совершал пеших походов и поэтому с наслаждением вдыхал морской воздух и с интересом смотрел вокруг. Вот, каркнув, пролетел над головами большой ворон, почитаемый ситкинцами как покровитель индейского рода… Вот накренилась огромная духмянка, держась за каменный уступ обнаженными корнями… Вот между двух валунов застрял выбеленный ветром и солеными брызгами скелет морского бобра…

Именно этот пушной зверь, называемый также каланом, привлек сюда русских. Бобровые шкуры составляют основу мехового промысла компании. Хлебников много раз видел, как кадьякцы и жители Лисьей гряды добывают этого зверя. Выходя в море, они наметанным глазом примечают животных, вынырнувших на поверхность, чтобы проглотить порцию бурых водорослей – свой основной корм. Охотники быстро окружают каланов и начинают метать в них стрелки с аспидными наконечниками. Бобры пытаются скрыться и ныряют вглубь. Но так как они долго не могут без воздуха, то вскоре снова появляются на поверхности, где алеуты безжалостно убивают их. Чтобы пораженное животное не тонуло, охотники тонкой жилкой привязывают к своим стрелкам пузыри. Тех животных, которые в страхе выбираются на берег, добивают ударами дубинок. Шкурки калана тщательно выделывают – в этом занятии алеутам трудно отыскать равных – и сдают в компанейские магазины, где на них ставится звездная метка. В обмен туземцы получают одеяла, бисер, ножи – весь тот нехитрый товар, который ничего не стоит в Европе, а первобытными детьми природы ценится куда дороже меха. Потом шкуры на кораблях отправляют в Охотск, а оттуда по всему свету: в Китай, в Лондон, в Париж и в Санкт-Петербург. Богатые люди готовы платить большие деньги, чтобы подарить своим женщинам шубы и шляпки из серебристого меха…

За раздумьями Хлебников не заметил, как он и его спутники добрались до руин индейского укрепления. Запустение и тлен царили здесь. Частокол покосился и кое-где рухнул. Но даже в таком виде он вызывал уважение – когда-то крепость была грозным укреплением. Баранову взять ее было непросто.

Путники побродили среди полусгнивших барабор, вскарабкались на одну из сторожевых вышек и отправились назад.

На обратной дороге разговорились. Климовский рассказал Хлебникову то, что знал о штурме крепости Молодого Деревца, поведал, что именно здесь когда-то младенцем нашли его самого и Баранов назвал его своим крестником. Андрей хотел добавить про то, что узнал о своем прошлом от вождя Котлеана, когда находился в плену, но передумал. Хлебников был для него начальником, а начальству, даже самому доброму, лучше о себе много не рассказывать… Тем паче о его встрече с Котлеаном никто до сих пор не догадывался. Когда Андрей вернулся в Новоархангельск, он умолчал, каким образом ему удалось спастись. Главному правителю сказал, что сумел сбежать. Не надо посторонним знать, что киксади все еще считают его своим соплеменником (как и то, что сам Климовский считает себя русским)…

Хлебников внимательно выслушал рассказ Андрея.

– Надо бы мне, Андрей Александрович, побывать там, где прежде была Михайловская крепость, – сказал он, вдруг устыдившись про себя, что столько лет живет на Ситке, а место первого заселения так и не посетил. А ведь там жил его друг Абросим Плотников, который один из русских уцелел при нападении индейцев.

– Я могу вас проводить, – откликнулся Климовский. – Токмо туда легче на байдарках добраться – по берегу не пройти.

– Можно и на байдарках, – согласился Хлебников. – Выберем погожий день и отправимся.

Климовский покачал головой: мол, погожего дня на Ситке можно ждать полгода. Но первое же воскресенье после Масленицы оказалось солнечным.

На трехлючной байдарке Хлебников, Климовский и каюр поплыли в сторону Котлеановой губы. Несмотря на то что Андрей и алеут бесперебойно орудовали веслами, путь занял несколько часов.

– Далековато мы забрались от дома, – озираясь, сказал Климовский, когда они прибыли на место. – Это земли киксади, Кирилл Тимофеевич… Нам не стоит здесь долго задерживаться…

– У тебя же ружье заряжено, Андрей Александрович… С ружьем нам ничего не страшно! – отшутился Хлебников и тут же, сменив тон, успокоил передовщика: – Долго задерживаться не станем. Тебе рисковать нет резона – в экспедицию собираешься, мне риск тоже ни к чему. И летами стар уже, да и дел много… Вот о крестном твоем, Александре Андреевиче, книгу написать надобно…

Они оставили каюра в байдарке и поднялись на косогор, поросший мелким лесом.

«Четверь века минуло, а здесь уже ничто не напоминает о былом заселении… – с печалью подумал Хлебников. – На пепелище лес растет быстро…»

Им не удалось найти ни остатков магазина, ни крепостной стены. Только несколько ям, по краям заросших травой, которые они обнаружили на поляне, остались от казармы промышленных. Тлинкиты выжгли поселение дотла. Кирилл Тимофеевич представил, что пережил в тот страшный день его друг, и тяжело вздохнул. «Вот ведь судьба… Что она делает с человеком! Надо было Абросиму избежать смерти здесь, чтобы погибнуть где-то на Камчатке…»

Климовский окликнул его. Вскинувшись, Хлебников увидел, что на другом конце поляны стоит индеец с ружьем в руке. Он смотрел в их сторону.

– Это киксади? – тихо спросил Кирилл Тимофеевич Андрея.

– Судя по раскраске, нет, – Климовский попытался заслонить собой начальника. – Разрешите, я поговорю с ним?

– Не стоит… – остановил его Хлебников. – Мы просто дадим знать индейцу, что мы – не враги, и он не дерзнет напасть. Нас же двое…

Он шагнул к тлинкиту, подняв правую руку ладонью вверх.

Этот знак, во всем мире воспринимаемый как проявление миролюбия, индеец расценил иначе: вскинул ружье и прицелился Хлебникову в грудь.

– Не стреляй, брат! – закричал по-тлинкитски Климовский, но его слова заглушил выстрел…

У русских есть поговорки не только на все случаи жизни, но и по поводу смерти. Вот одна из таких. Чудак покойник: умер во вторник, стали гроб тесать, а он вскочил да и ну плясать! Как будто нарочно про Хлебникова придумано. Вот уж что ни говори, а пока не придет твой час, не умрешь…

Пуля тлинкита попала в левую сторону груди, сбила Хлебникова с ног, но не причинила вреда. Пробив сукно черной компанейской шинели, недавно выданной всем служащим, она застряла в кожаном переплете сочинения Бальтазара Грасиана в нагрудном кармане сюртука.

Индеец, выпустив заряд, не стал дожидаться ответного выстрела и скрылся в лесу. Хлебников, еще не веря, что остался жив, потирая ушиб, поднялся с земли. Ничего не понимающий Климовский только руками всплеснул, когда Кирилл Тимофеевич извлек из-под шинели «Карманный оракул»: «Вот уж кто родился в рубашке». Задерживаться на поляне было опасно: неизвестно, сколько сородичей стрелявшего бродят поблизости. Климовский помог Хлебникову спуститься к байдарке, где их ждал напуганный выстрелом каюр. Они немедленно отчалили от недружелюбного берега.

Уже у себя на квартире Кирилл Тимофеевич рассмотрел книгу, которая спасла ему жизнь. «Наука благоразумия» сильно пострадала. Пуля тлинкита прошила ее почти насквозь и засела в задней обложке. Хлебников выковырнул пулю ножом, взвесил на ладони. «Подумать только, от такого свинцового кругляша зависит жизнь человека…» Раскрыл книгу и прочел фразу, находящуюся выше пробоины: «Сперва берись за деяния, затем за перо; от полей бранных к полям бумажным… Писателям также даруется любовь народа, притом вечная». А ниже – еще одна мудрость: «Нам ничего не принадлежит, кроме нашего времени; во времени живет даже тот, у кого нет пространства…»

…После случая в Котлеановой губе Хлебникову работалось отлично. Перо само скользило по бумаге, мысли текли свободно, точно кто-то подсказывал их ему. За несколько дней он написал больше, чем за весь предыдущий месяц. За этой работой Кирилла Тимофеевича застал Климовский, зашедший к нему попрощаться.

Накануне им удалось убедить главного правителя в необходимости нового похода. Чистяков распорядился выделить Климовскому продуктов и пороха и написал бумагу, в которой призывал начальников всех российских заселений на Кенае оказывать передовщику всевозможное содействие. Нынче из Новоархангельска на Кадьяк отправлялась «Волга», которая и должна была завезти Климовского в Кенайскую губу. Оттуда, уже на собаках, он пойдет в глубь континента по маршруту, о котором рассказывал Хлебникову.

– Спасибо, Андрей Александрович, – обнял Климовского Кирилл Тимофеевич, – жизнью тебе обязан…

– Что вы? Я тут ни при чем… Грасиана благодарите, – засмеялся Андрей. – В казарме оставил я, Кирилл Тимофеевич, свой сундучок. Там у меня кое-какие вещи, тащить их с собой накладно. Присмотрите за ними…

– Не беспокойся. Пригляжу. Ну что ж, ступай с Богом, – Хлебников перекрестил молодого человека и, когда за ним закрылась дверь, снова вернулся к столу.

О своем обещании он позабыл. Наутро пришел бриг «Охотск» с капитаном Зарембо, привез груз из форта Росс. В сопровождающем письме правитель Росса Павел Шелихов – потомок основателя Российско-Американской компании – писал, что посылает две тысячи сорок две фенеги пшеницы, тридцать семь фенег гороху, а также семьдесят пять пудов масла коровьего и девять пудов соленого мяса. На корабле были еще кожи, шкуры каланов, подстреленных промышленными у Ферлонских камней, и редкость – мешок горчицы.

Нужно было принять груз по описи, передать его в магазины компании, проверить, дабы товары там были размещены надежно. Потом надлежало написать ответное письмо Шелихову – бриг вскоре должен был отправиться назад. На все эти заботы ушло несколько дней. Как назло, погода испортилась. Проводить разгрузку приходилось под проливным дождем, временами шел мокрый снег. Дул противный норд-ост, который моряки называют «бичом Божьим». Он продолжается три дня, а то и целую неделю…

О просьбе Климовского Кирилл Тимофеевич вспомнил лишь тогда, когда ему сообщили, что прохудилась крыша казармы. Он отправился туда и нашел жилище работных в плачевном состоянии. Угол казармы, вместе с находившимися там пожитками, промок насквозь. Слушая жалобы поселенцев, Хлебников про себя попенял главному правителю: «Ему бы не своим домом заниматься, а подумать, как живут подчиненные. Александр Андреевич Баранов в первую голову заботился о них. А Чистяков… Сколько уже говорено ему, что нужна новая казарма… Капитан все отнекивается… Этак и до волнений среди работных доживем!»

Промышленные так же, как во времена Баранова, оставались в колониях публикой разношерстной. Были среди них те, кто приехал на Ситку по доброй воле, надеясь разбогатеть, были беглые крестьяне и разорившиеся купцы. Оставалось немало и тех, кому жизнь на матерой земле не сулила ничего иного, кроме каторги да рваных ноздрей. Эти-то люди и являлись на острове главными смутьянами. Из архивных записей Хлебников знал о восстаниях, которые поднимались в прежние годы против Баранова, о пьяных бунтах, подавляемых его железной рукой. Правда, со времени назначения главными правителями морских офицеров подобных случаев не было, но пили работные, как и раньше, много. Все пьянки завершались потасовками между собой или избиением какого-нибудь подвернувшегося под горячую руку алеута. Но случались они, как правило, в дни расчетов, когда промышленные получали свои «кожаные рубли» – специальные марки, заменяющие деньги. Их прежде печатали на тюленьей коже, за что они и получили такое название. С этого года кожаными остались только монеты достоинством в десять, двадцать пять и пятьдесят копеек, а другие марки стали печатать на грубом пергаменте.

Глядя, как промышленные переносят промокшие вещи на сухое место, Кирилл Тимофеевич с облегчением подумал: «Слава Богу, до расчетного дня далеко – не надерутся, а значит, будут покладистее…» Он, как мог, успокоил работных и их жен, пообещав, что нынче же отправит плотника отремонтировать крышу, и собрался было уходить, когда заметил, что в сыром углу остался чей-то сундучок.

– Чей? – спросил он обитателей казармы.

Никто не ответил.

– Да чей же это сундук?

– Вроде бы Климовского… Того, что недавно на Кенай отправился… – наконец вспомнила одна из женщин.

– Отнесите его ко мне на квартиру.

Когда сундучок был доставлен, Кирилл Тимофеевич осмотрел его. Старая крышка была вся в щелях. Значит, вода легко проникла внутрь. По всей видимости, все, что есть в сундуке, промокло. Кляня свою забывчивость, Хлебников решился вскрыть сундук, чтобы перебрать и просушить вещи.

Поковырявшись ножом в замке, Кирилл Тимофеевич поднял крышку и стал вынимать из сундука намокшее содержимое: новый сюртук, книги по мореходному делу, связку ассигнаций… На самом дне сундучка лежала рубаха из домотканого понитка. Хлебников отжал из нее воду, встряхнул. Рубаха затрещала. «Старая… – подумал он. – Для чего хранить такую?»

Его взгляд упал на ворот рубахи – там были какие-то буквы. Кирилл Тимофеевич разгладил это место и увидел вышитые крестом свои инициалы.

Когда у человека седеют волосы и на челе появляются морщины, память, подобно зрению, становится дальнозоркой. Легче вспоминается то, что было давно, труднее – случившееся недавно…

Хлебникову в ту ночь не спалось. Ему вспомнились родной Кунгур и собственное детство. Вспомнились так ясно, что почудилось, будто нет разделяющего его с родиной расстояния, нет долгой разлуки и сам он – все еще худой русоголовый мальчишка с большими, торчащими ушами…

Кирилл был ребенком тихим и послушным, но однажды, в девятилетнем возрасте, вусмерть перепугал старшую сестру Ольгу – один и без разрешения ушел из дому на речку Кунгурку, которая протекала в двенадцати верстах от города. По рассказам братьев, Кирилл знал, что на ее берегах когда-то располагался старый Кунгур, сожженный татарами. Где-то там находилось и древнее поселение казаков с названием Ермаково Городище, от которого, если верить преданиям, струги покорителя Сибири отправились в свой знаменитый поход. Мальчику захотелось посмотреть на эти места. Конечно, никаких следов старых поселений он не обнаружил. Воротился домой поздно вечером, голодный и усталый, и был впервые отшлепан Ольгой, от тревоги за него не находившей себе места. Сестра сызмальства заменила ему умершую мать и относилась к нему по-матерински. Наказав Кирилла, она тут же разрыдалась и пообещала рассказать о его проступке старшим братьям, Алексею и Ивану.

– Не надо, Ольга! – взмолился Кирилл. – Я больше не стану озорничать. Вот те крест!

Братьев Кирилл совсем не боялся, но расстраивать их не хотел. Опасался, что передумают и не возьмут с собой, куда обещали. Самый старший из Хлебниковых – Алексей – при устье реки Шаквы выстроил мельницу. Кириллу страсть как хотелось там побывать, узнать, как делают настоящую муку. А Иван говорил, что повезет его посмотреть, как роют нанятые им землекопы канал от озера Кадошникова до Сылвы. Зрелище по тем временам диковинное…

Хорошо, что Ольга не стала ябедничать и эти поездки состоялись. Кириллу на всю жизнь запомнились белые с головы до пят мукомолы, огромные жернова, вращаемые водой, вереница подвод с мужичками, ожидающими перед мельницами своей очереди. А разве позабудешь, как по приказу Ивана строители разобрали запруду и озерная вода мутным могучим потоком хлынула в рукотворное русло?

Но, пожалуй, самым ярким впечатлением стала поездка на ярмарку в Ирбит. Братья отправились туда по торговым делам и после долгих уговоров взяли с собой Кирилла. Он еще никогда не видел такого скопления людей, подвод, животных. На огромной площади, куда ни кинь взгляд, лавки, ломящиеся от товаров, снующие лоточники. Особенно запомнились мальчику обжорные ряды, заваленные всякой снедью. Торговцы и торговки на разные лады зазывали покупателей:

– Пи-рож-ки! Пи-ро-жки горя-а-чие! С пылу с жару! Налетай, пока есть! – бойко выкрикивала толстая, неопрятного вида баба с черными усиками над верхней губой.

– Эй, тетка! А с чем пирожки?

– Да с чем хошь, милай… С мясом, с требухой. Недорого – полкопейки за штуку!

С другого конца доносились иные призывы:

– Сычуги! Сычуги горячие!

– Горло телячье, хорошее горло!

– Покупай, не прогадаешь – рубец свежий!

Варится и тут же продается картошка. Жарятся огромные судаки и карпы. Витают в воздухе разные ароматы, смешиваясь с дымками жаровен. Аж слюнки текут!

Ах, эти воспоминания детства! Что может сравниться с ними? Разве что само детство с его играми, верой в справедливость и в доброту…

Кирилл не однажды спрашивал себя: почему большинство людей, сделавшись взрослыми, забывают те острые, неповторимые ощущения, которыми был наполнен их мир, когда они были детьми? Может быть, оттого, что перестают видеть окружающее в деталях, как видит его ребенок. Каждая мелочь в детском восприятии важна, она часть огромного целого.

Вот, натруженно гудя, гигантский шмель опустился на цветок, с которого посыпалась золотая пыльца. От налетевшего ветерка взмыли и понеслись над изумрудной поляной тысячи стрел одуванчика. На тонкой веточке звонко перекатывает в горле росинку соловей. Лучи солнца касаются юных щек и лба так нежно, словно целуют тебя. Травинки щекочут затылок, если лежишь и смотришь вверх. Там, в глубокой синеве, пасется стадо кудрявых облаков…

Только когда становишься мудрым, понимаешь: в детстве ты живешь ощущениями. Потому-то жизнь и кажется бесконечной, словно сказка, расказываемая зимними вечерами.

…Воет ветер в печной трубе. Потрескивает дорогая стеариновая свеча, затепленная специально для вечернего рукоделия. Сестра сидит за пяльцами. Лицо ее обмякло, подобрело: трудный день, наполненный хлопотами по-хозяйству, позади. Голос Ольги звучит совсем не строго, плавно, в лад повествованию.

– Скоро сказка сказывается, не скоро дело делается… Допекла все же мачеха царя. Уговорила его пойти под венец. Назначен был день свадьбы. А царь в самый канун вздумал на охоту съездить. И надо же было ему оказаться в той самой стороне, где корчма стоит. Поохотился царь, а на обед решил в корчму заехать. Увидала царица-работница его в окно. Обомлела. Как поступить, не знает. Решила лицо сажей намазать, чтоб муж ее не признал. А сыну их, царевичу, уже тринадцатый годок пошел. Ладный паренек, смышленый… Царь тем временем в корчму зашел, велел своим ловчим вина да еды подать. А сам ни к чему не притронулся. Хозяин бухнулся на колени: чем мы тебя, царь-батюшка, прогневили, не ешь наш хлеб-соль, вином нашим гнушаешься? Отвечает царь, что до сих пор о супруге погибшей и сыне пропавшем печалится. А еще попросил он баньку затопить, авось, грусть-тоску паром разогнать получится.

– Что же дальше-то, сестрица? – торопит Ольгу Кирилл.

– Экой поспешник! Погоди, все узнаешь, – улыбается сестра и продолжает: – Так вот, топит царица-работница баньку, а сама тяжко вздыхает. Заметил это ее сынок, спрашивает: «О чем ты, матушка, кручинишься?» Тут царица и открылась ему. Подскочил царевич: «Пойду сейчас же к батюшке и объявлюсь, кто я есть!» – «Нет, – говорит ему мать, – ты дождись, пока царь в баню пойдет, да попросись его попарить. А коли заметит он, что ножки у тебя позолоченные, да начнет расспрашивать, ты отвечай, что все про все одна матушка знает». Сказано – сделано. Стал царевич царя парить, тот и заметил, что ноги у него блестят позолотою. Вышли они на крыльцо, начал царь у паренька выпытывать, какого он роду-племени да как здесь очутился. Поклонился царевич, однако, как мать велела, ни в чем не признается, на нее ссылается. Приказал царь привести к нему работницу. Предстала она перед ним. Царь глядит – не признает ее под сажею. «Кто такая?» – спрашивает. А царица свой вопрос ему задает: «Неужто ты, государь, свою супругу верную да сына-наследника признать не можешь?»

Ольга умолкла, тянет время, испытующе поглядывает на брата. А тот весь извертелся, так хочется узнать, чем же дело закончится.

– Ну, Оль, Оль… – жалобно канючит он. Сестра, смилостившись, заканчивает сказку:

– Рассердился тут царь: «Да как ты смеешь мне такое говорить! У моей-де супруги ручки белые по самый локоть отсечены, а у тебя, гляди, целы-целешеньки!» Не выдержала царица, разрыдалась: «Это Боженька пожалел меня, горемычную… Чтоб спасла нашего сыночка от смерти неминучей, вернул мне ручки белые…» Плачет царица, а слезы-то сажу с ее лица всю смыли. Узнал наконец царь свою жену. Стал ее и сына обнимать-целовать. Обо всем рассказала царю царица, а о злой мачехе в первую очередь. Как разгневался-то царь-батюшка: «Отольются мачехе ваши слезы!» Приказал он коней седлать и вместе с женой и сыном во дворец поскакал. А мачеха его возвращения на балконе поджидала. Увидела, что едет царь, а с ним – невестка ее, жива-здорова, бросилась с балкона вниз, оземь ударилась и превратилась в птицу черную. Каркнула и улетела… А царь с царицей и царевичем стали жить дружно и счастливо… Так и должно быть. Добрым людям за добро добром воздается, а зло само себя наказывает…

Да, неспроста вспомнилась Кириллу Тимофеевичу сестра и сказка, расказанная ею. Словно озарило его, понял, что за рубашку нашел он в сундуке у Климовского. Вышита она не кем иным, как Ольгой. Сестра, собирая его на Камчатку, декабрьским утром 1800 года положила в котомку две собственноручно расшитые рубахи. Одну Хлебников износил сам, а другую… Другую подарил другу – Абросиму Плотникову.

«Что же это получается, Господи? Неужто… – Кирилл Тимофеевич даже вздрогнул от предположения, пришедшего на ум. – Неужто Климовский – сын Абросима? Конечно, это еще только догадка… Но все как будто сходится. Давний рассказ Абросима об индианке с огненными волосами… Как же звали ее? Кажется, Айакаханн. По-колошенски это – Подруга Огня. Да-да, верно! Абросим говорил, что, прощаясь с ней, он оставил свою рубаху… Потом – рассказ Андрея о том, как в какой-то рубахе его нашел Баранов у крепости индейцев. И наконец, сама рубаха с его, Хлебникова, знаками… Она – главное свидетельство его правоты. Эх, знать бы наверняка, что мать Андрея – Айакаханн! Тогда бы все стало совсем определенно…»

Кирилл Тимофеевич долго еще дивился нечаянному открытию, сокрушался, что много лет знал Андрея и не догадывался, чей он сын. Хлебников стал вспоминать, как выглядел Абросим, и мысленно сравнивать его с Климовским. «А ведь похож, похож, – радовался он. – И как я раньше-то не замечал?»

Постепенно голова у него отяжелела, веки стали слипаться. Уже засыпая, он подумал: «Надо же, не иссяк плотниковский род… Крест Абросима, попавший ко мне, когда я готов был разувериться и в друге, и в людях вообще, я смогу передать его сыну… Тогда этот крест вернул мне надежду. Теперь она сбылась…»

Горизонт притягивает к себе, манит в даль неизведанную, сулит новые открытия, обещает новые встречи… Может быть, и человек живет по-настоящему только до тех пор, пока не угасает в нем притяжение горизонта.

Впервые зов пространства Андрей Климовский ощутил много лет назад, когда подростком плыл из Кадьяка на Ситку на старом компанейском суденышке, носящем имя «Святая Екатерина». Океан расстилался перед ним – от края до края. Он был неспокоен. Громады волн немилосердно раскачивали корабль, ветер жутко гудел в парусах. Но стихия завораживала.

С того путешествия Андрей полюбил океан. Потом он не раз плавал по нему и даже командовал кораблем. Но не зря говорят, что вторая любовь бывает крепче первой. Земные дороги полюбились ему еще больше. Особливо те, что ведут на Север. Климовский узнал, что у севера тоже есть притяженье и оно ничуть не слабее, чем океаническое. Впрочем, если ты идешь по белой пустыне и ветер бросает тебе в лицо снежную пыль, то пространство напоминает штормовое море, а сам ты – как корабль среди волн. И еще одно ни с чем не сравнимое чувство дает человеку Север – каждый впервые вступивший на эту землю ощущает себя первопроходцем. Нет ничего прекрасней, чем знать – ты торишь путь для тех, кто пойдет за тобой, ты открываешь неизведанное. И пусть подстерегают тебя опасности, пусть ждут впереди немалые трудности, ты все сможешь преодолеть, если движет тобой высокая цель служения людям…

Путешествие тем хорошо, что у человека в дороге много времени подумать обо всем. Конечно, оставшись наедине с дикой природой, он прежде всего занят мыслями о сущем: об еде, об устройстве ночлега. Но величие и красота окружающего мира не могут не навевать раздумий о вечном, о смысле бытия, о собственном предназначении.

В чем это предназначение? Андрей для себя решил давно. Надо быть самим собой, поступать так, как подсказывает тебе сердце, стараться никому не делать зла. И еще – надо побольше узнать о земле, на которой ты вырос. Узнать, чтобы рассказать другим, чтобы сделать жизнь на земле лучше. Ради этого, на самом деле, стоит жить!

…Мартовский снег, покрытый коркой наледи, тяжело проваливался под полозьями. Климовский и два индейца-проводника на трех собачьих упряжках медленно пересекали холмистую равнину, покрытую островками темного леса. Солнце, слепя глаза, катилось навстречу путникам, высоко, по-весеннему, прокладывая свою тропу в поднебесье.

Пушкин умирал.

Вторые сутки он лежал на кушетке в своем кабинете, в окружении тех, кого любил – друзей и книг. Страдая от раны, он окидывал взглядом окружавших его Жуковского, Тургенева, Данзаса, докторов Даля, Арендта, Спасского, переводил глаза на книжные шкафы с золочеными переплетами, словно говоря: «Прощайте, дорогие мои…»

Он чувствовал, что смерть близка, но мужественно вытерпел зондирование раны.

– Что, плохо со мною? – силясь улыбнуться, спросил у Арендта.

– Должен вам сказать, что к выздоровлению вашему надежды почти не имею… – честно ответил доктор. Отойдя от постели поэта, он шепотом сказал Жуковскому:

– Я был в тридцати сражениях, видел много умирающих, но такое терпение при таких страданиях…

Диагноз, поставленный медицинским консилиумом, был страшным: «Ранение, проникающее в брюшную полость, слепое, без пенетрирующего ранения кишки, но с нарушением целостности крупной вены».

– Зачем вы уменьшили заряд пороха? – вопрошали доктора и без того подавленного Данзаса. – Будь заряд полным, пуля пробила бы тело Александра Сергеевича насквозь, а не отрикошетила бы в живот от кости таза…

– Токмо из добрых побуждений… – оправдывался подполковник. – И я, и мсье д’Аршиак зарядили пистолеты одинаково, снизив заряд до минимума…

– Да, но противнику Пушкина сие пошло на пользу, а ему…

Поэт, словно услышав их, подозвал к себе Данзаса, продиктовал ему записку о некоторых долгах.

– Следует ли мне мстить за тебя, Саша? – спросил Данзас.

– Требую, чтобы ты не мстил за мою смерть, прощаю ему и хочу умереть христианином… Пусть позовут священника для исповеди…

– Кого?

– Первого попавшегося! – диалог изнурил Александра Сергеевича, и он умолк.

Из Конюшенной церкви позвали отца Петра. Он исповедовал поэта.

Когда поутру кончился приступ сильной боли, Пушкин попросил подойти Наталью Николаевну.

В заплаканной женщине трудно было признать первую красавицу. Александр Сергеевич благословил ее и детей, которых принесли к нему прямо из кроватей, полусонных. Он на каждого оборачивал глаза, молча клал на голову руку, крестил и отсылал прочь… Потом Пушкин сделал еще одно усилие и продиктовал письмо императору, думая не столько о верноподданническом долге, сколько о своих близких, которым после его ухода нужна будет опора.

Было очевидно, что поэт спешит сделать свой земной расчет, прислушиваясь к шагам приближающейся кончины.

В четырнадцать часов двадцать девятого января ему вдруг стало лучше. Взгляд прояснился. Александр Сергеевич попросил морошки и захотел, чтобы покормила его Наталья Николаевна. Тотчас послали преданного Никиту в торговые ряды за ягодой.

Обрадованный старик, зажав в кулаке полученную от хозяйки ассигнацию, в наспех накинутом полушубке выбежал за ворота дома Волконской и оказался в толпе денно и нощно дежуривших здесь почитателей поэта. Было морозно. Над головами витали клубы пара.

– Старина, как там Александр Сергеевич? Будет ли жив? – засыпали Никиту вопросами, точно мало им вывешиваемого ежечасно Жуковским бюллетеня о состоянии раненого.

– Даст Бог, поправится! – перекрестился Никита. – Ягод-от пожелал, батюшка наш… Дайте пройтить!

– Пропустите, дайте дорогу! – прокатилось по толпе…

– Что там такое, скажите, сударь, вы видите? – спросил Кирилл Тимофеевич Хлебников стоящего рядом с ним высокого студента.

– Наверное, доктор приехал… – силясь разглядеть, что происходит у ворот, ответил тот.

Кирилл Тимофеевич, узнав о ранении поэта, не смог усидеть в своем кабинете в доме у Синего моста, пришел сюда. К воротам было не протолкнуться. Люди стояли плотной стеной: дамы в дорогих мехах, офицеры, студенты, простой люд в поношенных салопах и зипунах, какие-то подозрительные личности с бегающими взглядами… Толпа все напирала. Неожиданно у Хлебникова сдавило сердце, перехватило дыхание.

Он с трудом выбрался из толпы, шагнул на мостовую и чуть было не оказался под колесами кареты с замысловатым гербом на дверце. Кучер, с трудом остановивший коней, заорал на него и замахнулся кнутом. Но не ударил– вид у Хлебникова был приличный, на бродягу не похож… Знатный господин в преклонных летах выглянул из окна кареты, посмотрел на Хлебникова, как смотрят на букашку, и постучал кучера по спине тростью с золотым набалдашником в виде головы Люцифера: «Трогай!»

«Кого-то мне он напоминает…» – только и успел подумать Кирилл Тимофеевич, как новая боль пронзила ему грудь. Он постоял, прислонившись к фонарному столбу, пока не полегчало, и побрел к своему дому. Мысли его сами собой вернулись к Пушкину. «Разве возможно, чтобы такой талант оставил Россию… – думал он. – Нас, обычных людей, много, а Пушкин – один! Уж если кому и жить, так ему! Он еще так молод. Смерть – не дело молодых. Старику умирать легче. Господь постепенно приготовляет его к смерти: забирает к себе всех, кто был ему дорог…»

У самого Хлебникова таких потерь не счесть. В один год на разных концах света одна и та же болезнь – чума – унесла двух его друзей: вице-адмирала Головнина и только что ставшего губернатором Верхней Калифорнии Луиса Аргуэлло… Не вернулся из своего путешествия на Кенай Андрей Климовский… В Тотьме ушел в мир иной сподвижник Александра Баранова Иван Кусков… Давно уже истлел в земле прах Николая Резанова и первой и единственной любви Хлебникова – Елизаветы Яковлевны Кошелевой… Если бы можно было заглянуть в завтра, узнать, что ждет там тебя и твоих близких…

Но не дано этого человеку.

Не знал Хлебников, что уже сегодня Пушкина не станет, что на следующее утро весь Петербург будет повторять слова: «Солнце нашей поэзии закатилось!» Не мог предугать Кирилл Тимофеевич и того, что станет с рукописью, которую он недавно отправил поэту. После смерти Пушкина она затеряется и будет найдена только через полтора столетия. Американские колонии, описываемые в ней, за это время перестанут быть землей российского владения, будут проданы Северо-Американским Соединенным Штатам. Потомки надолго забудут многих из тех, кто жертвовал собой во имя Отечества, осваивая далекую Аляску. Могилу камергера Резанова в Красноярске разграбят и сровняют с землей. Записки Дмитрия Завалишина, который переживет всех своих товарищей и войдет в историю как последний «декабрист», впервые увидят свет только за рубежом. Прочитав их, дальний родственник Завалишина и Толстого-Американца, Лев Николаевич Толстой, откажется от своей затеи написать роман о деятелях двадцать пятого года: очень неприглядными покажутся они знаменитому писателю…

Завалишин и на каторге, и на поселении будет сторониться остальных мятежников. Он посвятит себя науке и общественной деятельности. Вступит в долгую полемику с генерал-губернатором Муравьевым-Амурским, критикуя его методы освоения Дальнего Востока, за что будет выслан из Сибири в Казань. Брат Дмитрия, Ипполит, разжалованный в солдаты, в Оренбургском гарнизоне создаст из местных прапорщиков тайное общество и тут же выдаст всех его членов, надеясь заслужить помилование за прежний проступок. Вопреки ожиданиям, он будет сослан на Нерчинский рудник, где продолжит сочинять жалобы и доносы…

Пройдут годы. Многие из тех, кого знал Хлебников, станут известны всей России. Михаил Петрович Лазарев, прославивший свое имя победой над турками при Наварине, будет командовать Черноморским флотом. Отец Иоанн Вениаминов примет иноческий сан и войдет в историю как Иннокентий – Митрополит Московский и Коломенский и апостол Аляски. Умирая, преосвященный произнесет такие слова: «От Господа стопы человеку исправляются…»

Да, не дано людям знать будущее. Не ведает пока Хлебников, что будет с ним самим. Вскоре он станет одним из директоров Российско-Американской компании и будет избран членом-корреспондентом Академии наук, получит орден Святой Анны 3-степени. Известный писатель Ротчев высоко оценит его новое сочинение: «Мой почтеннейший Кирилл Тимофеевич, я прочел вашу рукопись. Положив руку на сердце, смею уверить Вас, что поправлять в ней нечего, очень грустно будет, если Вы не убедитесь и отдадите ее какому-нибудь моднику-литератору или журналисту записному отлащивать…» Хлебников начнет новую книгу. Не догадываясь, что жить ему остается недолго. Всего год.

Четырнадцатого марта 1838 года он отправится в Департамент корабельных лесов, на встречу с Фердинандом Врангелем, недавно переведенным из Новоархангельска в столицу, и штурманом Иваном Васильевым, тоже старинным ситкинским приятелем. Фердинанд Петрович пригласит их к себе на обед. За воспоминаниями они засидятся до вечера. Васильев пойдет проводить Кирилла Тимофеевича. Они успеют сделать несколько шагов за порог квартиры Врангеля, и Хлебников без чувств упадет на булыжники Грязной улицы. При помощи прохожих Васильев внесет его обратно в дом. Там, не приходя в сознание, на руках друзей и окончит свой земной путь Кирилл Тимофеевич.

По завещанию все его средства, накопленные за годы службы в Российско-Американской компании, будут переданы родному Кунгуру для строительства сиротского приюта. Книги и рукописи Хлебникова отойдут кунгурской городской библиотеке, которой будет присвоено его имя. Просуществует эта библиотека почти сто лет, пока в дни очередного кровавого и бессмысленного бунта не будет разворована и частично сожжена беспамятными потомками. В доме почетных граждан Кунгура – Хлебниковых – новые власти устроят продуктовый склад…

Все это, по счастью, Хлебникову неизвестно. Ни далекие перспективы, ни собственный конец. Да и нужно ли вообще знать человеку, где и когда откроется его бессмертной душе скрываемый Вечностью последний причал – берег отдаленный?..