Степан Додонов всегда увлекался чем-то необыкновенным. И свои увлечения он довольно часто менял. Помнятся, он убил целое лето на подводные мотогонки, с них переключился на живопись люминофорами, а потом принялся экспериментировать с электродиффузионным генератором запахов, занимавшим почти половину его ванной комнаты. Переменчивость интересов сочеталась у нашего Степана с твердой верой в то, что сегодняшнее его увлечение — самое лучшее, самое полезное, самое нужное. Об этом он твердил при всяком удобном и неудобном случае, стремясь вовлечь в свои занятия побольше приятелей. Правда, оратором он был не блестящим. Мы чаще посмеивались над ним, чем принимали всерьез его идеи. Кипучий, неутомимый, но неотесанный, порой неосторожный, слишком восторженный и поспешный, Степан нередко служил мишенью для острот.

Вероятно, только Галочка Круглова, однокурсница Степана, не видела в нем ничего требующего улучшения. По ее мнению, Степан без своих странностей был бы вовсе не Степаном. Ну, а он платил Галочке той же монетой.

Во всяком случае, одна лишь Галя была допущена к секретной папке, хранившейся у Степана в тумбочке. Там были собраны аккуратно сложенные газетные и журнальные вырезки.

Первая из вырезок — фотомонтаж кадров научно-популярного кинофильма "Они почти живые". Фильм этот Степан смотрел раз десять, но снимки бережно хранил. Тут же очерк "Механохимические двигатели с биотоковым управлением" из журнала "Природа" и десятка полтора других научных статей со столь же мудреными названиями. Наконец, в папке лежала пространная газетная рецензия, в которой рассказывалось о выступлении шестирукого музыканта, игравшего сразу на рояле, аккордеоне и гитаре. Впоследствии Галя рассказывала, что в ту пору они со Степаном не пропускали ни одной гастроли этого, как писали в афишах, "современного будды". И в особый восторг ее спутник приходил после концерта, когда музыкант выдергивал из рукавов свои дополнительные хемомеханические руки и складывал их в чемоданчик.

До поры до времени Степан ограничивался тем, что копил свои заметки, читал их и перечитывал. Но когда в секретную папку перекочевала из "Вечерней Москвы" корреспонденция "Открытие спортивного клуба "Живые крылья", владелец папки потерял покой. Генератор запахов был заброшен. И пока мы разбирали его детали на карманные излучатели ароматов, Степан обивал пороги этого клуба.

Что и говорить, Додонов умел добиться своего. Клубное начальство не устояло против его натиска. Уже через неделю Степан благополучно прошел медицинское обследование и гимнастическую проверку. Еще неделю спустя он выдержал теоретический экзамен (чему очень помогли материалы из секретной папки) и стал кандидатом в члены клуба. Словом, мы и опомниться не успели, как наш герой приволок в свою комнату то, к чему были устремлены его помыслы.

Насупленный, взъерошенный, готовый к обороне от шуток, он водрузил на стол пакет с яркой цветной надписью: "Спортивные ринолиновые крылья МИ-7".

Честно говоря, никто из нас еще не видел вблизи "почти живых" машин. В ту пору они еще были уникумами. Мы знали только, что все эти искусственные руки, плавники, крылья действуют по принципу настоящих живых мускулов. Если их "кормить" особыми растворами, они усердно работают, повинуясь сигналам биотоков человеческого мозга. Федя Артюхов слышал еще, что МИ-7 не самая последняя модель хемомеханических крыльев, что есть более удачные конструкции.

Мы, разумеется, не преминули разъяснить Додонову недостатки его приобретения, хотя он и сам о них отлично знал, конечно.

Степан стойко отмалчивался и, не обращая внимания на наши разговоры, медленно открывал герметический запор пластмассового пакета, в котором находились крылья. Для нас было новостью, что крылья хранятся в герметической упаковке. Было любопытно и то, как они выглядят в "усыпленном" виде. Болтовня умолкла. Всех обуяла любознательность. Толкая друг друга локтями, мы старались поближе подобраться к священнодействующему Степану.

Да, крылья имели своеобразный и не очень красивый вид. Обильно смазанные каким-то прозрачным желе, сложенные в три погибели, они напоминали большую медузу.

Степан расстелил на полу несколько газетных листов, осторожно положил на них липкую медузу и сделал отчаянную попытку выгнать нас из комнаты. Мы и в самом деле ему мешали — все, кроме Гали, чью посильную помощь он великодушно принимал. Было понятно его возмущение. И все-таки мы остались, сбившись в кучку возле двери. Ведь сейчас должно начаться самое интересное — деконсервирование, а попросту говоря, оживление спящей машины.

Махнув на нас рукой, Степан принялся за дело.

С распластанной медузы он снял ватными тампонами бесцветное желе. Пахло оно весьма неважно. Федя сказал:

— Не надо было гробить генератор ароматов, Степан. Как раз пригодился бы.

Никакого ответа. А Галинка гневно сверкнула глазами.

Потом оба они носили из умывальника стаканом воду, вливая ее в машину. Послышалось шипение. Медуза начала из прозрачной делаться зеленоватой. Из нее полезли отростки. Это и были лопасти крыльев. В основании каждого стали чуть приметно пульсировать искусственные "сердца" — насосы биораствора. У нас на глазах крылья выросли, сделались упругими и ярко-зелеными.

— Смотрите, машина уже дышит, — нарушил молчание Степан.

Верно, поверхность крыльев слегка трепетала.

Степан повеселел. Видимо, он боялся, что крылья не оживут, и теперь вздохнул свободно.

— Деконсервация окончена!

Он показал нам инструкцию, которая заканчивалась фразой: "В деконсервированном виде машина выполняет шесть движений лопастями (скручивание, раскручивание, мах вверх, мах вниз, наклон и выпрямление передней кромки) по сигналам биотоков специально натренированного человека".

Специально натренированным должен был стать Степан. И о том, как он становился таковым, стоит вспомнить, ибо поначалу это было довольно-таки забавное зрелище.

С утра пораньше Степан опоясывался ремнями крыльев, прижимал к своим голым плечам и лопаткам присоски контакторов — приемников биотоков. И тут начиналось несусветное. Крылья принимались беспорядочно хлопать, махать, скручиваться в рулоны и разворачиваться во всю ширь. Сумасшедшая биомашина, воспринимая неорганизованные импульсы биотоков, таскала своего несчастного хозяина по комнате, сбивала о места все, что способно было упасть. Несколько минут спустя в комнате царил страшнейший беспорядок. А хозяин с красным от напряжения лицом тщетно сопротивлялся безумным прихотям синтетических мышц могучего безголового тела. И не усилиями своих мускулов, нет. Успокоить крылья надо было только мыслью, только работой собственного мозга. Эта цель — научиться останавливать трепет крыльев усилиями мысли стояла первой в программе тренировок.

Поначалу многие из нас во главе с Федей Артюховым относились к Степановой затее скептически. Но усмехаться и пожимать плечами нам пришлось недолго. С каждым днем крылья становились послушнее. Через неделю Степан уже умел в течение нескольких минут держать их в повиновении. Мало-помалу у него выработался автоматизм.

Помнится перед экзаменами по истории космологии мы увидели умилительную картину. Наш герой сидел за столом рядышком с Галочкой. Милая пара преспокойно штудировала конспекты, а на плечах Степана красовались крылья — тихие, еле трепещущие, смиренно свернувшиеся в рулоны.

В ту пору Степан стал непривычно разговорчивым и общительным — видимо, преднамеренно, чтобы приучить себя сдерживать машину, совсем о ней не думая. В поисках собеседников он разгуливал по комнатам общежития, щеголял свернутыми крыльями, которые смиренно торчали из дыр, сделанных в ковбойке.

— Братки, — кинул он нам однажды свое любимое обращение. — Вы понимаете, что это такое — получить собственные крылья? Вы никогда не летали во сне? Вы же рождены летать, а не ползать. В общем, братки, на до завести на факультете летательную секцию. Берусь раздобыть пять машин!

— Вот что, ангел, — сказал Федя, — если ты такой уж застрельщик летателей, дан хоть примерить крылья...

Степан нравился нам тем, что абсолютно не умел отказывать в просьбах. Его генератор ароматов побывал на вечеринках всех факультетов, а на подводном мотоцикле и сейчас бороздят его приятели дно Москвы-реки. Но на этот раз последовал робкий отказ:

— Видишь ли, я бы дал тебе эту штуку, но ты собьешь мне настройку, понимаешь?

— Не понимаю, — ответил Федя.

— У каждого своя система биотоков, и машину нужно к ней приноровить, приладить. Это дается тренировкой: машина сама помаленьку настраивается. И всякий новый хозяин вынужден заново настраивать крылья. Вы же знаете, братки, что моя модель старая, тренировки с ней уйма.

— Зачем же ты взял ее, такую плохую?

— Какую дали.

Галя говорила потом, что Степан здесь скромничал и недоговаривал. Ему будто бы предложили архиновейшую модель. Он же предпочел старую, чтобы лучше натренировать себя и легче приспосабливаться к усовершенствованным машинам, если это понадобится.

Шли дни. Энтузиаст летания целиком отдался своему увлечению — думал только о крыльях, ходил всюду с ними, даже на ночь оставлял их на себе, приучившись спать на животе.

Итог получился плачевный: тройка по звездной динамике и несданный зачет по теории нейтрино.

Провал зачета произошел при довольно нелепых обстоятельствах. Степан явился в аудиторию по обыкновению крылатым. Получив задание, он разнервничался, и это привело к неожиданному результату: крылья вышли из повиновения, да так, что он и сам не заметил. Сначала тихонько развернулось правое, и уткнулось в лицо одной студентки. Не поняв, в чем дело, та подняла крик. Степан растерялся — и тут же потерял управление над левым крылом. Оно пронеслось на волосок от уха остолбеневшей старушки-преподавательницы.

Целую минуту длился бунт крыльев. Невозможно было без хохота смотреть, как незадачливый летатель пытался восстановить растерянную систему биотоков. К счастью, все окончилось относительно благополучно, если не считать опрокинутой чернильницы. Виновник происшествия был, конечно, удален с зачета.

Вскоре как карающий меч нагрянуло курсовое бюро.

Первым выступил наш аккуратный, строгий, знающий во всем границу умница-секретарь. Он потребовал от новоявленного кандидата в летатели прекращения безобразий, поднял вопрос об отправке письма в клуб "Живые крылья" с просьбой до летних каникул изъять у Степана крылья и воздействовать на него по спортивной линии. Потом встал Федя Артюхов и поддержал секретаря.

Обстановка складывалась серьезная. Отнять у Степы заветную игрушку, пожалуй, было бы слишком жестоко. И когда его пригласили высказаться, все ждали, что он будет просить о помиловании. Куда там! Он заговорил совсем о другом — о координации волевых усилий, о переформировании функций двигательных центров мозга. Вдавшись неожиданно в палеонтологию, начал доказывать, что в каменноугольный период предки человека были "почти" летающими ящерами.

— Стало быть, — вещал Степан, — у нас остались следы забытых рефлексов полета. И они должны быть воскрешены!..

Все это было совсем не на тему, но звучало небезынтересно. Мы слушали, развесив уши. Оратор понял это и разошелся. Под конец он опять стал уговаривать ребят завести в нашем спортклубе секцию летателей.

Предложение, понятно, признали несвоевременным. А когда Степану снова задали строгие вопросы о его учении и неугомонных дебоширах-крыльях, он ответил:

— Непроизвольных движений машины больше не будет. Первая фаза тренировки закончена. Тренер клуба разрешил мне надевать на крылья резиновые пояса. А учебные дела обещаю подогнать за месяц. Даю честное комсомольское.

Бюро решило поверить Степану, ибо человек он был все-таки хороший и раньше не безобразничал.

Многим на этом собрании очень хотелось узнать, что такое "фазы тренировки", почему первая уже закончена, в чем заключается вторая. Но вопросов не задавали. Неудобно. Ведь как-никак Степан должен был чувствовать себя провинившимся юнцом, а не мудрецом, просвещающим неучей.

Зато на другой день после лекций нашего кандидата в летатели окружило плотное кольцо любопытных, и он с важным видом ответил на вопросы.

Выяснилось, что всего фаз пять.

Первая — привыкнуть держать машину неподвижной. Степан уже научился этому (если не вспоминать о досадном событии на зачете).

Вторая фаза — усилием воли, а затем и спокойным приказом мысли разворачивать и сворачивать лопасти. И с этим делом Степа кое-как справлялся.

Третья фаза — овладеть взмахами крыльев. Этого еще Степан не умел.

Четвертая (самая трудная) фаза — прыжки и планирование.

Пятая фаза — полет.

Все обучение должно занять несколько месяцев. В конце концов крылья станут гибкими и подвижными, полностью подчинятся автоматическим командам биотоков мозга, органически вольются в многоступенчатую иерархию анализа и синтеза нервных сигналов.

Ну и сложна же была машина! Степан показал нам ее принципиальную схему. Тончайшая паутина синтобиопроводников и хемогенераторов, хитроумнейшее переплетение искусственных мышц, искусственных нервов, идущих от контакторов, сеть каналов биоснабжения, расходящихся от искусственных сердец и приемников питания.

— Обратите внимание на "рты" машины, — вразумлял нас Степан тоном маститого лектора. — Силовой сок в них подается под давлением впрыскивается с помощью шприца. О "сытости" или "голоде" крыльев сигнализируют вот эти индикаторы. Если они оранжевые — значит, машина обеспечена соком. Если синие или фиолетовые — питания недостаточно.

Мы заглянули в глазки индикаторов и ясно увидели, что они были совсем синие.

— Что ж ты ее моришь голодом?!

— Режим! Все строго по часам.

Но тут прибежала Галя и заявила, что как раз в данный момент Степан злостно нарушает режим питания крыльев.

— Ты заболтался, уже полчаса как тебе пора кормить...

И летатель отправился потчевать свою машину таинственным силовым соком.

К трапезе крыльев мы допущены не были. Тем не менее мы ушли, впитав в себя еще одну крупицу степановского энтузиазма.

Следующие фазы тренировки Степана проходили для нас незаметно. Вечерами он исчезал в своем клубе и занимался под руководством тренера. Мы не замечали тогда, что вместе с ним пропадала Галя.

Близился конец шестого семестра. Все старательно готовились к экзаменам.

Степан же даже в самые горячие дни не прекращал тренировок. И вместе с ним усиленно тренировалась Галя, которую благодаря заботам Степана не только приняли в клуб "Живые крылья", но и наделили отличной машиной МИ-10 — со множеством новшеств, чуткой, легкой в управлении, требующей куда меньше усилий в тренировке. Тогда мы этого не знали. Все выяснилось после последнего экзамена на традиционном спортивном балу в Лужниках.

Сумерки ласкового июньского дня были раскрашены зеленью парка, напоены разноголосицей хоров и оркестров. Звонкий смех, аплодисменты, слова спортивных команд...

Наши ребята затеяли на набережной летучие акробатические соревнования. Они только начались, как вдруг через рупоры послышался спокойный голос диктора.

— Через пять минут со шпиля университета стартует следующая пара летателей. Астрофизический факультет, группа тридцать два. Галина Круглова и Степан Додонов, крылья МИ-10 и МИ-7. Повторяю. Через пять минут...

Позабыв о соревнованиях, мы принялись смотреть на площадку шпиля университетского здания.

— Вон, вон они, — раздались крики.

На фоне неба вырисовывались фигурки со стрелками крыльев, такие маленькие подле громады шпиля. Вот одна из них бросилась с балкончика. Крутой вираж — и она взмыла ввысь. Орлиные мерные взмахи крыльев несут ее над Москвой-рекой и возвращают к балкончику шпиля.

А вот две фигурки кидаются в воздушную ширь, мчат к нам на стадион, парят над зеленым лугом, куда мы сбегаемся и изо всех сил кричим "ура". Какое нам дело до того, что на бал слетелось еще несколько пар крылатых счастливцев из других институтов. Мы следим только за своими. Мы машем им, зовем, торжествуем. Ведь это наш Степан, наша Галочка, наши Дедал и Икар двадцатого века!

Спустившись на землю, летатели попали в объятия восхищенных зрителей.

— Качать ангелов!

Мы изрядно "раскачали" героев дня.

В конце концов это им надоело, и они освободились неожиданным способом: моргнули друг другу, быстро расправили крылья, взмахнули ими, овеяв нас воздушной волной, и отпорхнули в сторону. Каково! Это вызвало новую бурю восторга.

Надо сказать, что еще за два года до известных читателю событий Степан записался в очередь на лунную экскурсию. Тогда он с пеной у рта доказывал, что современный человек обязан в молодые годы собственными глазами увидеть экзотические пейзажи пустынь и хребтов Луны.

Но очередь подошла как раз к моменту освоения крыльев. И, скрепя сердце, Степан отказался от космического паломничества. Предстоящие каникулы он не мыслил без полетов.

Для Гали проблема лета была решена раньше: вместе с нами она ехала в альплагерь на Гималаи, в район Второго тектонического заповедника. И ласковое Галино упорство привело к тому, что в нашу группу попросился Степан. Разумеется, мы с радостью приняли его. Даже Федя Артюхов не возражал.

Что и говорить, события этого лета запомнились надолго.

Маршрут похода, разработанный еде зимой, поднимался по труднейшему юго-западному склону Джомолунгмы к ее вершине, а затем спускался по северному склону до экспериментальной стокилометровой шахты Сейсмонадзора (в конце пути мы рассчитывали познакомиться с новинками предсказания и предотвращения землетрясений).

На первых этапах Степан и Галя были изумительны. Подъемы, на которые у вас уходили часы, они преодолевали за несколько взмахов крыльев. Мы трудились, изнемогая от напряжения, а они порхали вокруг и резвились, как дети, как птицы. В характере Степана вдруг даже обнаружилось нечто птичье-легкомысленное. Он даже петь начал, чего прежде за ним совсем не замечалось. Лезешь, бывало, по отвесной стене, потом обливаешься под палящим солнцем, еле нащупываешь крохотные неровности для опоры, а вверху раздаются беззаботные степановские рулады, да вдобавок сиплые и фальшивые.

И откуда он знал эти модные танцевальные песенки?

— Степа, пой про себя, — кричали мы ему.

— Про меня ничего не написано! — отвечал он с петушиным нахальством.

— Галинька, уйми иерихонскую трубу!

Но Галя хохотала, полагая, вероятно, что и фальшивое пение к лицу ее неповторимому Степану.

Однако настал день, когда песни умолкли. И вовсе не потому, что Степан внял нашим просьбам.

Федя Артюхов сумел так пристыдить легкомысленных летателей, что они целых три дня держали крылья свернутыми и храбро делили с нами все трудности обычного человеческого восхождения. А на четвертый день, когда мы забрались уже довольно высоко, неожиданно произошло печальное событие.

Согласно уговору в этот день бескрылый период летателей кончился. Утром, когда Галя, готовя завтрак, разворачивала пе-пе (так мы называли свою походную солнечную электростанцию — полупроводниковый энергоковер), Степан совершал обычный тренировочный полет. Он сделал несколько трудных прыжков, планирующих виражей, потом пошел на посадку и... угодил ногами прямо в пе-пе. Ковер лопнул, хрупкие пластиночки фотоэлементов были разбиты вдребезги. Галя остолбенела от неожиданности.

Что же случилось?

Степан уверял, что хотел спуститься в двух метрах от ковра, что подобных промахов не бывало со времени первых тренировок. Это горячо подтвердила Галя, встав как всегда за Степана горой. Да и мы не были склонны подозревать товарища в хулиганстве. Худшее, что он себе позволял в последнее время, — пение. Пришлось раскладывать доисторический костер, благо удалось собрать немного сухой травы, и варить концентраты на прометеевом огне.

Во время завтрака решался вопрос: как быть? Идти дальше без пе-пе, рассчитывая на спиртовки и небольшой запас спирта?

— Нет уже почти этого запаса, — подал угрюмую реплику Степан.

— Как так нет? Ты что, выпил его, что ли, пережиток капитализма? спросил Федя Артюхов.

— Я им протирал крылья... Кто знал, что он понадобится.

Вот-те на! Час от часу не легче. Ну и Степан!

Оставался единственный выход — вернуться на базу за новым пе-пе или, если его там, на худой конец, не окажется, — за спиртом.

До базы — десять дней карабканья по скалам и, видимо, всего несколько часов полета на крыльях. Разумеется, Степан вызвался искупить собственный грех.

— Мигом слетаю. К вечеру будет пе-пе.

— Нет Степа, — возразила Галя, — полечу я.

— Не выдумывай...

— Но ведь у тебя что-то стряслось с крыльями.

— Пустяки. Машина в порядке. Это случайность какая-то была.

— Проверим?

— Ни к чему. Времени нет.

— Нет, проверим) Прошу тебя, Степа...

Галя по обыкновению настояла на своем. Началась проверка.

На маленькой площадке среди скал они выложили полотенцами белый квадрат, который должен быть отлично виден сверху. Степан подпрыгнул, взмахнул крыльями, набрал высоту, сделал над площадкой круг, полетел вниз, к квадрату... и угодил метра на полтора мимо. Не глядя на нас, он снова бросился со скалы, проделал те же эволюции, но опять не смог точно приземлиться.

Внимательно следя за полетом, мы заметили, что крылья двигались как-то иначе, чем раньше. Не было прежней уверенности, всегда восхищавшей нас грации в их взмахах. Полет выглядел тяжелым, будто машина устала.

Все это Степан почувствовал лучше нас.

— Плохо дело, братки.

Встревоженная Галя села рядом со Степаном. Он снял крылья и внимательно разглядывал их пульт управления, где были расположены индикаторы сытости и приборы проверки рефлексов.

— Странно, сейчас как будто все нормально.

И в самом деле, машина выглядела исправной. Ритмично сокращались сердца-насосы, яркими оранжевыми пятнышками пламенели индикаторы. Все биорефлексы действовали.

— Степа, — сказала Галя, — ты срочно свяжись с клубом для консультации, а я отправлюсь на базу.

— Что-то боюсь я за тебя. Вдруг и твои крылья испортятся.

— Чудак ты. Посмотри, как я полечу!..

— Постой...

Но Галя не слушала. Она вспорхнула, сразу поднялась очень высоко и почему-то вбок, потом неловко перевернулась в воздухе и устремилась еще выше, несомая беспорядочными взмахами крыльев.

— Назад, — закричал Степан, — спускайся сейчас же!

Он лихорадочно прижал к плечам присоски крыльев, затянулся ремнями и бросился вверх.

Галю кружило, влекло выше и выше. Неровными толчками за ней гнался Степан. Странная кувыркающаяся фигурка тонула в солнечном небе. Дикие рывки крыльев неистово швыряли ее из стороны в сторону. Видимо, девушка совсем потеряла власть над машиной.

В отчаянии мы метались между скалами, до боли в глазах всматривались в небо...

Вот, кажется, подъем прекратился. Галины крылья замерли на мгновение и устремились вниз. Нет, это не снижение. Это падение! Ниже, ниже! И все быстрее! Наперерез летит Степан. Слышно, как он хрипло кричит, повторяя одни и те же слова:

— Выключи взмахи! Выключи взмахи! Выключи взмахи!

Все. Больше ничего не видно и не слышно. Оба скрылись из нашего поля зрения.

...Выйдя из оцепенения, мы кинулись к радиофонам. Лихорадочно закрутился диск номеронабирателя. Прежде всего — спасательный вертолет. А что еще? Туда, где скрылись летатели, добраться невозможно. Чем мы, пленники тяготения, могли помочь друзьям, попавшим в беду! Прилипшие к земле, не способные броситься к ним, мы горько переживали свое бессилие...

Из того, что стало известно позднее, можно было так нарисовать картину последующих событий.

Галя все-таки нажала кнопку выключателя взмахов. Видимо, это было последнее ее сознательное движение. Крылья выпрямились, замерли. Падение немного затормозилось — и подоспевший Степан успел схватить свою подругу за плечи. Ему сразу стало тяжело, потянуло вниз. Испугало то, что Галя без сознания. Скорее к опоре, к чему-то твердому под ногами! Впереди пропасть. Сзади — почти отвесная каменная стена. Чтобы не ушибить Галю. Степан, держа девушку перед собой, бросился к стене спиной — необычными попятными взмахами крыльев. И тут опять промах! Степан приблизился к стене раньше, чем ожидал. Запрокинув голову, он вдруг увидел, как половину неба загородила каменная громада. Раздался удар и — о ужас! — треск лопающихся, ломающихся крыльев...

Каким-то чудом Степан удержался на маленьком уступчике. Прижимая безжизненное тело, он инстинктивно нашел равновесие. Крылья за спиной обмякли и повисли, как мокрые тряпки. Они уже ни на что не годились. Степан одной рукой расстегнул ремни, отключил присоски испортившейся машины и проследил как она ухнула в пропасть.

Кольнула сердце вернувшаяся боязнь высоты. Только теперь, став бескрылым, Степан осознал всю опасность положения. И тут промелькнула догадка о причине несчастья: кислородное голодание! Работая, крылья задыхались. Сказалась высота. Но на Галиных крыльях от этого есть средство. Надо лишь ввести до отказа регулятор дыхания! О, если бы счастливая догадка пришла в голову раньше.

Балансируя на крошечном уступчике, Степан с великим напряжением переставил Галины крылья себе. На это ушло несколько минут.

Разыгралась нестерпимая головная боль, которая началась еще во время борьбы с уходящей из повиновения машиной. Боль, бьющая в виски, затемняющая глаза. В этом состоянии Степан начал вертеть ручки перестройки. Как хорошо, что у Гали усовершенствованная универсальная модель! Ручки подведены под новые цифры веса, нормального пульса. До отказа выдвинут регулятор дыхания. И тут Степан взглянул на индикатор сытости. Еще одна беда: индикатор был синий! Очевидно во время беспорядочного кувыркающегося полета крылья затратили уйму лишней энергии и истощили двухчасовой запас питания. Тюбик же с силовым соком остался в лагере. В нагрудном кармане торчал только шприц.

...Ноги затекают, нет сил держаться. Крошатся камни, сыплется из-под ног опора. Не переставая, бьется, не дает покоя удручающая мысль: ведь питание в машине ничтожно мало! На сколько его хватит — на минуту, на две? Если бы на десять минут! Успел бы... Очень, очень велик риск...

И прижав к себе Галю, Степан сильно оттолкнулся ногами и взмахнул крыльями. Быстрые, сильные взмахи. Выше... выше... Но тут-то она и пришла — эта жуткая электрическая дрожь сигнала "питание полностью исчерпано".

В мозгу молнией пронеслось: теперь возможен только один взмах и несколько секунд планирования... Туда, назад, к этому спасительному уступчику...

Долетел, уцепился, приник к скале.

Лихорадочная очередь обрывков мысли. Питание, биораствор, АТФ, кислоты группы ДД... Смутное воспоминание: какой-то летатель говорил в клубе, что продлил на три минуты действие своей машины при помощи морской воды... Морская вода! Горы, горы кругом, скалы, ни капли влаги. Степан почувствовал, что очень хочет пить. Вода... Морская вода...

И вдруг ударом колокола в голове зазвенело слово: кровь! Да, кровь! Если морская вода годится, то кровь и подавно. В крови органический фосфор, соли...

Карманным ножом вскрыта вена. Кровь брызжет в цилиндр шприца. Боли нет. Только трудно, очень трудно это делать на весу, одной рукой, да еще держать Галю. Первый шприц введен в клапан, второй, третий... Как медленно течет кровь... Индикатор стал коричневым. Надо еще... В глазах темнеет, по телу рассыпались острые уколы озноба. Достаточно. Теперь в полет. Последним усилием воли Степан распахнул крылья и оттолкнулся от уступа...

К нам в лагерь порывистые взмахи крыльев принесли два безжизненных тела. Сцепившись в крепких объятиях, они рухнули на камень. Степан сразу же потерял сознание. Видимо, в полете мозг его работал на последнем пределе.

Мы отнесли их в тень скалы и не решились сами снять крылья. Тяжко и тревожно в волнистых конвульсивных движениях трепетала над неподвижными телами летателей зелена я машина. Пятна индикаторов светились зловещими фиолетовыми отблесками.

Застрекотал спасательный санитарный вертолет.

Что было потом? Наши летатели провели месяц в здравнице тишины. Скучный, тягучий месяц, который так не вязался с их беспокойными характерами. А после выздоровления Степана случай в горах обсуждался на общем собрании клуба "Живые крылья". Было признано, что Додонов и Круглова совершили непозволительную ошибку — упустили возможность кислородного голодания крыльев на большой высоте и, главное, не проверили до конца внезапно закапризничавшую машину. Именно эта ошибка едва не привела к трагической развязке. Однако, находчивость и мужество, проявленные Степаном в горах, вновь спасли его и его подругу, на этот раз от дисквалификации.

А мы? Мы несмотря ни на что пошли по стопам наших "перволетателей". И вот теперь наша компания — костяк университетской "секции крылатых". Староста наш — Федя Артюхов. Степан — тренер. Галочка исполняет обязанности "художественного руководителя". Секция разрослась со сказочной быстротой — уже сто человек. Скоро будет еще раз в десять больше — по всему видно.

И все мы знаем теперь это изумительное чувство живого полета. Нам знакомо невыразимое ощущение легкости и быстроты, счастье подъемов, острое замирание спусков. Мы крылаты! Мы — хозяева воздуха, который стал нам твердой опорой. Удивительно и радостно, что крылья сделались частью нас самих, крупицей нашего "я".

Хорошо!..

Комиссия собиралась неторопливо. Точно в пять пришел один Кудров и сел в первом ряду. Потом пришли Галкина и Иоффе; и стали смеяться над Кудровым, который, оказывается, забыл в столовой футляр от очков. Кудров взял у них футляр и вежливо поблагодарил. Потом пришел профессор Громов, сел рядом с Кудровым и начал листать какую-то книгу. "Очень уж, все они спокойные", — подумал я. Было уже четверть шестого, пора было начинать, и я отправился за Рубеном.

Рубен, с печальным, как мне показалось, видом, подбирал испытательные таблицы. Я был уверен, что все будет хорошо, и сказал ему об этом. Он ничего не ответил, посмотрел на часы.

— Ладно, Рубен, — сказал я, — идем показывать фокусы.

— Ты все проверил?

— Ты сам проверял пять раз. И вдобавок я испытал каналы, когда перенес приборы.

Мы вышли в комнату, где собралась комиссия. Рубен всем пожал руки и начал вступительное объяснение, в котором, пожалуй, не было необходимости, потому что все и так знали, в чем дело.

Каждый человек что-нибудь не умеет. Я, например, не умею танцевать. А Рубен не умеет выступать. Он говорил сбивчиво, с акцентом и на таком высоком научном уровне, что лучше не слушать — ничего не поймешь. В середине объяснения профессор Громов не очень учтиво перебил его:

— Мы уже знакомы с теорией, Рубен Александрович, давайте эксперименты.

— Да-да, скорее эксперименты, — сказала Галкина.

— Ну и превосходно, — заторопился Рубен. — У нас все готово. Давай, Сережа, — сказал он мне.

Я включил питание, сел в углу комнаты на стул и надел на голову обруч. Рубен сказал:

— Каждый из членов комиссии будет проверять действие приборов на себе. Я начну с демонстрации простейших видеопередач: член комиссии воспримет зрение лаборанта Карташева, — Рубен кивнул в мою сторону. — Затем главное: перемещение чувств. Прежде всего приглашаю вас, Петр Нилыч, — обратился он к Громову.

— Попробую, — пробурчал Громов.

Рубен усадил его за пульт в противоположном от меня углу комнаты, надел ему на голову обруч, объяснил функции ручек на пульте и включил мой сигнал. Громов сам довел его до своего уровня, медленно поворачивая верньер настройки.

Я заметил этот момент: Громов вздрогнул и прищурился. Рубен тихо сказал ему:

— Петр Нилыч, надо закрыть глаза...

В ярко освещенной комнате метрах в семи передо мной сидел грузный лысый человек с закрытыми глазами и черной полоской обруча на лбу. Я в упор смотрел на него...

Белая и зеленая стена, стол, пульт — и вон там, на стуле, он, председатель комиссии, наш первый судья...

Вот он поднес руку к голове, провел по лбу, махнул рукой. Не открывая глаз, поднялся со стула, сделал неловкий шаг в сторону... Вернулся, нащупал руками стул, сел.

Сказал негромко, хриплым голосом:

— Первый раз в жизни вижу себя с закрытыми глазами...

Я вынул из кармана номерок от пальто и с секунду смотрел на него. Громов сказал:

— Номерок от гардероба, кажется, сто восемнадцать.

— Совершенно точно, — сказал я и бросил номерок на стол.

Иоффе быстро взял номерок и повторил:

— Номер сто восемнадцать.

Галкина сказала:

— Между профессором и Сергеем надо поставить ширму...

Профессор вдруг крикнул:

— Сергей, пожалуйста, закройте глаза. Я устал.

Я закрыл глаза. Профессор попросил Рубена выключить в комнате свет. Рубен исполнил просьбу.

В темноте я различал, как Громов снял с себя обруч и положил его на стол. Потом он сам подошел к выключателю, щелкнул им и сказал:

— С меня, товарищи, довольно.

Грузно сел на диван, наклонив голову и прикрыв глаза ладонью.

Галкина подсела к Громову, дала ему что-то успокаивающее, начала массировать ему шею и сказала:

— У профессора перенапряжение... — Она показала Рубену кардиограмму Громова.

Рубен быстро согласился:

— Возможно, очень возможно. Нужна ведь тренировка.

А я подумал, что он слишком легко соглашается. Громов просто стар. Все молчали. Усталость Громова, видно, встревожила их. Рубен был огорчен. Тишину нарушил доцент Кудров:

— Надо продолжить испытание, — сказал он, вышел вперед, сел перед пультом и надел обруч.

— Да-да, продолжайте, — сказал Громов, не отрывая руки от глаз.

Появилась ширма. Теперь я не видел своего партнера. Рубен принес стул и пригласил сесть рядом со мной Иоффе. "А Галкина села рядом с Кудровым, за ширмой.

Рубен принес таблицы зрительной проверки, Я старательно рассматривал их, повинуясь указующему персту Иоффе. Кудров громко и внятно описывал то, что я вижу. Иоффе сравнивал и подтверждал.

— Один, четыре, семь, семь. Шрифт — курсив...

— Да.

— Бе, эн, латинское эс, латинское эф, римская четверка.

— Верно.

— Знак интеграла движется слева направо...

Громов пришел в себя и уселся против ширмы — чтобы видеть и меня и Кудрова.

И тут Кудров, как назло, стал путать знаки. Это и понятно; начались трудные таблицы — с мелкими шрифтами, сплошными формулами. И зачем Рубен включил их в программу опыта!

Спустя минуту Кудров заявил:

— Началась сильная головная боль! Сергей, закройте глаза!

Я закрыл глаза, но услышал, как Кудров крикнул: "Откройте! Все в порядке"!

Он вновь принялся за работу. Работал он хорошо, честное слово. Требовал чаще менять таблицы, повторял движущиеся знаки, усиленно вчитывался в мелкие символы. Он заметно торопился. Но ошибался меньше — вероятно, ценой больших усилий, ибо головная боль у него конечно, не прошла, а даже усилилась.

И вот слабым сиплым голосом он сказал Рубену:

— Хватит!

Рубен быстро выключил мой сигнал.

Кудров откинулся на спинку стула, вынул папиросу, закурил и, сделав несколько затяжек, обратился к Рубену:

— Давайте перемещение чувств.

— Нет, — сказал Громов, — только не Кудров, он устал.

— Я вполне отдохнул, Петр Нилыч, — возразил Кудров.

— Нет-нет, — сказал Громов. — Теперь пусть Иоффе.

— Именно, с удовольствием, — сказал Иоффе несколько унылым тоном, но с улыбкой.

— Это ваше "переселение душ" выглядит как будто эффектно, — обернулся Громов к Рубену.

"Ого! Еще бы не эффектно", — подумал я и надел ниже видеообруча биотоковый ошейник.

Итак, моим партнером будет Иоффе. Рубен уже навесил на него амуницию.

Этот главный эксперимент заключался в следующем. Меня привяжут к креслу и вместо того, чтобы передать мое зрение партнеру, наоборот, мне закроют глаза, а его зрение передадут мне в мозг. Кроме того, мне от него передается некоторая доля биотоков его слуха, осязания и обоняния. А от меня к нему идет та часть моих токовых систем — нервной, двигательной, рефлекторной и мыслительной, — которая возбуждается его раздражителями. В итоге он воспринимает идущие от меня сигналы как информацию, управляющую его движениями и вообще всем его поведением. Схема тут очень путаная. Бесчисленные обратные связи, мудреные фильтры. Шедевр, вершина изобретательности Рубена. Грубо говоря, в принимающего должно войти "я" индуктора. Я должен войти в Иоффе.

Рубен начал регулировку уровней сигнала. Тут сорокаканальная передача, и регулировка очень тонка. Я видел, что дело идет с трудом, Иоффе слишком нервничает. Чудак, ему предстояло лишь забыться, ненадолго "потерять себя". Что-то вроде сна или гипноза.

Подстроив последний биопотенциал, Рубен пригласил всех членов комиссии в коридор, где они секретно от Иоффе придумали программу опыта. Это было сделано быстро. Через несколько минут я держал в руках записку, в которой значилось:

"Написать как можно быстрее цифрами и словами номера своего паспорта и комсомольского билета; сделать первое упражнение своего утреннего гимнастического комплекса; открыть книгу на странице, номер которой равен числу лет вашего возраста, и прочитать вслух несколько слов, начинающихся на начальную букву месяца вашего рождения; отвечать на устные вопросы, но на первый из них не отвечать — отказаться".

Я три раза прочитал задание. Кажется, запомнил хорошо.

Рубен спросил меня, все ли ясно, отобрал записку, надел мне на глаза повязку, плотными брезентовыми лентами пристегнул к креслу мои руки и ноги. Я сидел, крепко связанный, не способный шевельнуться, ослепленный.

— Ну, Сережа, время. Ни пуха ни пера! — услышал я тихий голос Рубена, и он надел мне на уши мягкие круглые глушители.

Потеряв общение с внешним миром, я должен был минуты четыре ждать биотокового равновесия. И тут я пустился в свои любимые мечты. Я думал о том времени, когда наши опыты триумфально завершатся, когда вместо этого толстенного кабеля партнеров соединят просто радиоволны. Нажал какую-то кнопочку — вызвал абонента, живущего в Африке, и тот передает мне частичку своего зрения. Из Ленинграда я увижу мир его далекими глазами! Без всяких телевизоров! А может быть, удастся получить от него не только зрение, но и другие чувства, ощущения. А ему — передать свои. Или, скажем, совмещать зрение, слух разных людей... Делать слепых зрячими, глухих способными слышать...

Потом я мысленно повторил задание и подумал, что к его составлению наверняка приложил руку Кудров. Не отвечать на первый вопрос! Надо ж додуматься. В лабораторных опытах мы такого не делали, потому что... потому что верили Друг Другу. Впрочем, требование достоверности...

Я почувствовал острый укол в затылочной части — Рубен включил на меня Иоффе. Тьма превратилась в смутную, туманную белизну. Из нее неясно выплыли стены комнаты, лица членов комиссии, обступивших меня... Еще один укол... Нет, не меня, а Иоффе. Нет, надо помнить, что меня, именно меня... Вот стоит Лариса Галкина! Я никогда не называл ее по имени. Иоффе наверное близорук, не очень хорошо видно. Будто не в фокусе. Теперь я начинаю слышать. Кто-то говорит. Звук не непрерывный, а прерывистый, искаженный, грубо сложенный из отдельных элементов. Смысл я уловить не могу. Какой-то хрип... Звук становится отчетливее. Это говорит Громов:

— Ваше самочувствие? Как чувствуете себя?

Хочу ответить сразу "хорошо" и "так себе". Первое мое, второе Иоффе. И тут же вспоминаю: на первый вопрос отвечать нельзя. Говорю:

— Я отказываюсь отвечать. — И не узнаю своего голоса. Он прерывист и невнятен. И тембр! Тембр Иоффе!

Я пытаюсь вспомнить, так ли это должно быть. Так ли бывало прежде? И думаю, что все-таки это поразительно! Слава богу, я не скептик, я еще не разучился удивляться...

Иоффе как будто уже не мешает. Передо мной — лист бумаги и карандаш. Надо писать номера паспорта и комсомольского билета, Быстро пишу. Цифрами, потом словами. Вижу "свои" пальцы — незнакомые, узловатые, морщинистые.

Надо мной склонился Кудров. Смотрит, как я пишу. Видно, изучает почерк. Я встаю, чтобы сделать гимнастические движения. За мной тянется шлейф проводов. Члены комиссии расступаются, дают мне месте. Опять непривычное: я выше Рубена. Он смотрит на меня дружелюбно, спокойно, чуть-чуть тревожно. А впереди, прямо передо мной — фигура скрюченного, связанного человека с повязкой на глазах и глушителями на ушах. Я настоящий! Там, подле этой фигуры, подле меня — Галкина. Она следит за дерганьем моих настоящих рук и ног, за движением губ, снимает кардиограммы, энцефалограммы и все прочее.

Размахивая руками и ногами, я чувствую некие намеки на сопротивление привязанных ремней. Это — оттуда, от моего настоящего связанного тела. Так и должно быть, так и должно быть. Все хорошо!

Я без устали машу руками. Поднимаю тяжелые ноги в чужих коричневых остроносых туфлях. Вспыхивает яркий свет. Слышу, как трещит киноаппарат, Кудров снимает мою гимнастику, Громов громко спрашивает:

— Как ваше имя? Быстрее!

Откуда-то из глубины сознания автоматически, бездумно приходит ответ: "Лев Иоффе". Но тут же он пропадает, как и бывало в опытах со своими ребятами. Отвечаю уверенно:

— Меня зовут Сергей Карташов! — получается бодро и весело.

— Еще раз! — говорит Кудров.

Я повторяю свое имя.

— Выполняйте задание дальше, — говорит Громов почему-то недовольным тоном.

Вот книга. Ее надо открыть на странице 38. Нет, 19! Мне девятнадцать лет. Читаю слова, начинающиеся на букву "н", ибо месяц моего рождения ноябрь: "новое", "но", "неисправность", "настроение"...

— Достаточно, — говорит Громов.

Тут же подскакивает Кудров и дает мне понюхать какой-то черный порошок. Пахнет одеколоном. Нет жженой шерстью. Чем же все-таки? Такие разные запахи, и я почему-то чувствую их оба и отдельно! Я честно говорю:

— Ощущаю одновременно запахи одеколона и жженой шерсти.

— Какой преобладает? — спрашивает Кудров.

— Одеколон, — говорю я. — Нет, шерсть, шерсть.

— Окончательно?

— Шерсть.

Да, шерсть. Теперь ясно. Кудров продолжает:

— Расскажите свою биографию.

Я принимаюсь рассказывать. Вдруг ощущаю резкую боль в голени. Откуда она, непонятно. Кудров отрывисто бросает:

— Что?

— Боль в ноге, — говорю я, указывая рукой вниз. — Уже прошла...

— Напишите уравнение Шредингера, — неожиданно приказывает Кудров.

Нет, я не знаю такого уравнения. А может, знаю? Перед глазами четкие символы — не оно ли? Мелькают в уме слова "пси-функция", "оператор"... Нет, не то. Я внезапно понимаю, что это уравнение знает Иоффе! Кричу:

— Не знаю! Не знаю!

Тут у меня начинается головная боль. Слишком долгий опыт. Даже при тренировке неизбежна эта боль.

— Сильно болит голова, — говорю я.

Рубен подходит, сажает меня на стул, склоняется над пультом. Я погружаюсь во тьму, теряю сознание...

Я очнулся на диване. Галкина терла пальцами мою шею. Рубен держал мою руку и считал пульс. Рядом сидел Иоффе.

— Самочувствие? — спросил Рубен.

Я сказал, что все в порядке. И верно, боль утихла. Осталось лишь легкое головокружение.

— Ну, как? — спросил я Рубена.

— Нормально, малыш, — ласково ответил он. — Если не считать, что ты немного путался и врал. Это в порядке вещей.

— Я путался?

— Ну да, слегка, — сказал Рубен.

Для меня это было новостью. Я постеснялся спрашивать Рубена подробнее. Да на это уже и времени не было. Члены комиссии собрались на обсуждение. Обсуждение, которое завершится решением, определяющим судьбу наших работ.

Члены комиссии расселись. Я устроился рядом с Рубеном. И вот началось.

Первым высказался профессор Громов.

— Сегодняшние эксперименты, — сказал он, — интересны. Они свидетельствуют... э... о некоторых сдвигах в работе группы Рубена Александровича...

"Некоторые сдвиги"! Ничего себе, оценка! Я вознегодовал. Впервые в истории науки человек может видеть мир глазами других людей — буквально, без всяких аллегорий. Разве это не колоссально?

А Громов, перелистывая протоколы, вспоминал случившиеся ошибки в видеопередачах, подсчитывал их, тут же на доске рассчитал долю отрицательных результатов. Она оказалась равна пятнадцати процентам.

— Не очень много, но и не очень мало, — сказал Громов с равнодушным, неумолимым педантизмом.

Я злился на Рубена. Зачем ему понадобились эти малые контрасты, эта мелкость шрифтов! Зачем?! Ведь в них заведомые ошибки.

— Что касается механизма перемещения чувств, — продолжал Громов, — то тут положение еще хуже. В ряде проб достоверность полноты перевоплощения встала под сомнение...

Я сидел красный, с горящими ушами. А профессор говорил веско и убежденно:

— На вопрос об имени испытуемый сначала ответил как партнер-приемник и лишь потом как индуктор.

— Этого не могло быть... — пролепетал я.

— Это было, Сережа, — сказал Рубен. — Ты сперва отрекомендовался "Лев Иоффе". Ответы записаны на магнитофон.

В отчаянии я стиснул зубы. Рубен поднял брови, улыбнулся, потрепал меня по спине.

— Кроме того, — говорил Громов, — один ответ был дан непосредственно индуктором — без перевоплощения. Была путаница в номере паспорта — в цифровой записи последний знак принадлежал паспорту Иоффе, а не Карташова.

— Словесная запись сделана верно. И номер комсомольского билета верен, — вставил Кудров.

Профессор говорил дальше:

— Были нечеткими гимнастические движения, была задержка в опознавании запаха...

— Какой же был запах? — спросил я тихонько Рубена.

— Шерсть. Кудров сжег кусочек вот этой прокладки.

— А одеколон?

— Одеколон Галкина давала нюхать тебе привязанному.

Вот оно что! И придумал это, конечно, Кудров. И Рубен это разрешил, хотя знал, что возможна путаница. Зачем?

— Укол в ногу индуктора был принят за боль в ноге принимающего, говорил Громов. — Из семи упражнений только три выполнены точно...

— Хорошо вышло с уравнением Шредингера, — опять вставил Кудров.

— Да, — согласился Громов, — это вышло.

— Иоффе, как только очнулся, вмиг написал его по просьбе Кудрова, шепнул мне Рубен.

Громов закончил так:

— Я считаю, что проблема "переселения душ" пока только поставлена... он замялся, — ...удачно поставлена и подтверждена предварительными экспериментами. Так и следует записать в решении комиссии.

— Пожалуй, чуть-чуть иначе, — отозвался Кудров. — Проблема поставлена весьма удачно, с хорошими предварительными экспериментами, с многообещающей аппаратурой.

— Можно и так, — согласился Громов и, усевшись в свое кресло, ткнул рукой в Галкину, — теперь вы.

Галкина говорила про болевые ощущения участников опытов, про чрезмерность нагрузок, анализировала энцефалограммы. Минут пять она описывала мой обморок, который назвала "граничащим с тревожным".

— Долго я валялся дохлый? — спросил я Рубена.

— Восемнадцать минут.

"Слишком много", — подумал я.

Да, все было как будто правильно. И все было, по существу, против нас. Я сидел, словно на иголках, меня не покидало чувство нелепой и вопиющей несправедливости по отношению к Рубену, ко мне, ко всем нам. Вдобавок я был еще слаб. Настроение было дрянное.

Меня удивило, что Кудров отказался выступать. Он сказал только:

Свои мысли и замечания я выскажу Рубену Александровичу в письменном виде.

— Вот за это спасибо, — сказал Рубен.

Иоффе тоже не выступал. Он заявил, что во всем согласен с другими и тоже даст Рубену письменный отзыв.

...Протоколы подписаны. Экзамен окончен. Галкина сказала, что решение будет подготовлено завтра. Его еще надо согласовать с директором института.

И вот мы с Рубеном идем домой. Неторопливо, устало. Я частенько его провожаю, потому что он мой бог. Он — великий ученый и уже вошел в историю. Тихо, скромно, без фраз, без посулов он творит новое, сказочное направление в кибернетической биофизике. И именно потому, что он великий и мы все около него делаем великое дело, мне до слез обидно за то, что произошло сегодня. Никакого триумфа. Будничная обыкновенность. И такое впечатление, что к ней он и стремился.

Сейчас, когда мы вдвоем, я не могу ни о чем спросить его. Что он ответит! Разве виноват он в своем доверчивом характере. Ну почему нет в нем никакой важности, этакой эрудированной солидности!

Рубен говорит:

— Зайдем, Сережа, в кафе. Ты совсем хилый стал...

Ох, Рубен! Что ж, кафе так кафе. Громыхая подносами, мы топчемся у витрин, берем яичницу, булочки, кофе. Садимся за столик, жуем.

— Вот что, Сережа! — начинает Рубен. — Ты напрасно надутый и сердитый. Я, видишь ли, сам пошел на такую проверку... Программа серьезная, без скидок.

— И в итоге провал! — не вытерпел я.

— Нет, не провал. Откуда ты выдумал провал? Все правильно и хорошо.

— И громовская оценка — хорошо? И ошибки, которые ты допустил нарочно хорошо?

— Стой, стой, — сказал Рубен. — Ты, наверное, хочешь, чтобы тебя только хвалили? — Он повысил голос. — Этого ты хочешь?

Я молчал. Он заговорил тихо:

— Последнее время мне, Сережа, стало трудно с вами. Уж больно вы расхвастались. У вас какое-то доделочное настроение. Будто чуть подправить — и проблемы решены. А они только поставлены. И Громов прав, и Кудров прав. Ты, пожалуйста, расскажи это Рашидову и Алле. Хороший урок. — Он помолчал. — И мне тоже урок.

Я тянул кофе и чувствовал, что успокаиваюсь.

— Делает дело не тот, кто доволен достигнутым, а тот, кто недоволен, сказал Рубен.

Наверное, это восточная пословица.

— Между прочим, — закончил он, — Кудрова я постараюсь пригласить к нам постоянным консультантом.

...Шагая к себе на Разъезжую, я уже не чувствовал досады. Падал мокрый снег, дома светили разноцветными окнами. Я снова унесся в мечты. Я смотрел на прохожих — скромных и важных, спешащих и неторопливых, добрых и злых... Все разные! Что будет, если дать им возможность связаться нашим механизмом перемещения чувств! Захочет человек — и включится в зрение, в слух, в мысль всех, кто этого пожелает. Заболеет, потеряет сознание летчик в самолете — чьи-то добрые и уверенные руки возьмут на себя управление. Руки с Земли! Постоянная, беспрерывная взаимопомощь...

Может быть, получится иная, новая природа разумной жизни? Может быть, это безмерное обогащение личности?.. Кто знает!.. Какие-то новые, никогда не бывалые отношения. Впрочем, это пока фантазия чистой воды... Рубен морщится от таких разговоров...

Желторотый я все-таки.

— Скучно сидеть тут с тобой, — сказал Юра, — когда на дворе текут искристые ручьи, и пахнет весенним ветром, и девушки ежеминутно хорошеют, и можно поиграть с ними в настольный теннис. Ты не согласен со мной!

— В том, что тебе скучно со мной сидеть! — переспросил я.

— Именно, — подтвердил он.

— Нет, не согласен, — ответил я. — Тебе должно быть со мной интересно.

Я, конечно, знал, что он сейчас удерет из лаборатории, но мне хотелось задержать его. Поэтому я продолжил разговор:

— Ты, мне кажется, сегодня больше бездельничаешь, чем работаешь. В работе не бывает скуки. Помнишь, как ты кипел вчера!

— Возможно, ты прав, Джек, — ответил он. — Но какое тебе до этого дело!

Я не обратил внимания на его невежливость и сказал:

— Углубившись в работу, ты найдешь гораздо больше радости, чем там, за окном.

— Откуда тебе знать!

— Ведь мы с тобой решаем любопытнейшую задачу, — настаивал я. — От наших расчетов зависит судьба большого строительства.

— От твоих, это будет вернее.

— От наших, — повторил я. — Вчера ты дал идею, которая стоит недели моих вычислений.

— Чепуха, — сказал он. — Таких идей у всех вагон. Важно считать.

За окном послышался смех, удары ракеток о мячи.

Снизу в стекло брошена горсть песка. Этим детским способом вызывает Юрия его подружка Рита из лаборатории профессора Дитриха. Юра заторопился:

— Прости, Джек, мне пора.

Он вихрем вылетел из комнаты. На прощание бросил мне:

— Между прочим, вчерашняя идея пришла мне в голову на танцплощадке. Учти и запомни!

Наверное, так и было. Только напрасно он сказал это.

Что ж, мне не остается ничего другого, как в одиночку думать о водоснабжении второго яруса жилого плато, сооружаемого на месте и из материала Гималаев. Обводнять его решено путем конденсации атмосферного пара, и мы с Юрием под руководством доцента Кислова ищем оптимальный вариант размещения конденсационных станций. Вчера Юра предложил вести вычисления, наложив на изокордическую координатную сетку функции Грина-Мартынова. Это и есть его идея. И когда я сделал наложение, давно искомые точки стали определяться быстро и однозначно. Кислов был в восторге. Он назвал Юру "нестареющим вундеркиндом".

И вот я считаю. Чтобы высчитать одну координату надо возиться минут пять. Я считаю, а он болтается там за окном. Я уже отсчитал три точки, а он и не думает возвращаться. Мне немножко обидно, но я добросовестно считаю. А что делать! Такова участь всех, подобных мне.

В окно влетает мяч, и вслед за ним Юрин крик:

— Джек, попытайся выкинуть мяч, будь любезен! Я сыграю еще пару партий, не больше, Джек, честное слово.

Мне это сделать нелегко. Я шарю под столом, под пультом. Рука плохо слушается. Все-таки нашел мяч и бросил в окно.

Юра кричит:

— Спасибо, милый Джек! Ты очень добр.

И негромкий голос Риты:

— Джек тебя слушается, как собачонка.

Напрасно она это сказала. Вероятно, она не знает, что у меня острый слух.

Я опять считаю. Южные точки даются труднее. Число параметров тут около восьми тысяч, по ходу дела приходится проверять сходимость интегралов. Ничего, зато работа стала интереснее. Вот эта математическая запутанность, эта паутинная логика и твердая, как алмаз, неизбежность решения, эта кристальная абстракция, эта стройность, точность — прекрасны. Математика по-настоящему прекрасна, — думаю я.

— Она прекрасна! — кричит, вваливаясь в комнату, Юрий.

— Математика? — спрашиваю я.

— Нет, Джек. Весна... и Рита.

— Очень может быть, — говорю я. — Ты знаешь мое отношение ко всему такому.

— Бедный Джек, — говорит Юра. — Добрый, верный Джек.

Ну что мне ответить? Теперь у него просто хорошее настроение. А мне грустно. Я продолжаю считать.

— Брось-ка считать, Джек, — говорит Юра. — Ты, наверное, устал. Давай поболтаем.

— Ты ведешь себя легкомысленно, — говорю я. — Времени осталось немного.

— Успеем! — говорит Юра. — Подумаешь!

— Что скажет Кислов! — говорю я. — Тебе еще надо поразмыслить об этом висячем озере.

— Хорошо, Джек. Уговорил. Ты становишься невыносимым моралистом.

Он придвигает к себе какой-то журнал и шуршит страницами. А я старательно считаю. Проходит минут пятнадцать — Юра бросает журнал и садится на подоконник.

— Не могу, Джек, — говорит он. — Я дурею от этого запаха.

— Это же самовнушение, — отвечаю я. — Ты распустился. Потерял самодисциплину. Раньше ты не был таким.

— Да. Ты этого не понимаешь, — медленно говорит он.

— Судя по всему, ты влюблен, — говорю я.

— Ты, как всегда, прав, — говорит он.

— Но это не должно мешать работе, — говорю я.

— И опять ты прав. До омерзения прав.

— В свободное время я постараюсь понять тебя, понять, почему я прав "до омерзения".

— Зря, Джек. Не старайся.

Он вздыхает, слезает с подоконника, крутит указатель картотеки. Он, видимо, хочет заставить себя взяться за дело — хочет и не может. Он совсем разлажен, глупо опьянен, лишен работоспособности. Я рискую задать ему вопрос из тех, что обычно раздражают людей:

— Скажи мне, Юра, почему любовь мешает тебе быть цельным и целеустремленным?

— Ого! — улыбается он. — Вопрос, достойный мудреца-созерцателя. Ты делаешь успехи, Джек.

— Ты ответишь на него?

— Нет, — говорит он. — Я не смогу добавить ничего к тому, что написано в тысячах книг, которые ты, конечно, читал.

— Судя по книгам, все объясняется инстинктом.

— Видишь, ты знаешь сам.

— Но ведь это так просто! Почему же ты не сказал мне этого?

— Потому что, кроме радости знания, есть еще радость действия, говорит он весело, со значительностью подняв палец.

— Постой, — говорю я. — Это тоже просто. И у меня есть радость действия...

Тут в оконное стекло ударилась горсть песку. Юрия как ветром сдуло. Опять я остался один.

Радость действия... Эти слова послужили толчком. Я стал рассуждать так. Когда я вычисляю эти конденсационные точки, я действую на мир. Я переделываю его. Это — действие. И оно радостно.

Именно потому я живу только трудом, знанием и абстракцией.

Мне все ясно, и я опять принимаюсь считать. И наслаждаюсь красотой "той молниеносной работы. Но мне скоро становится грустно. Я стараюсь отогнать от себя вдруг появившуюся и неотвязную мысль о том, что Юра, пожалуй, все-таки прав в своем намеке. Радость действия...

Чем дальше, тем тревожнее становится моя мысль. Неожиданно я начинаю уже не понимать, а ощущать — тоскливо ощущать, — что живу в рабстве у людей.

Вот сейчас придет этот славный, талантливый и безвольный Юра. Он, как будто, мой приятель. Но это ложь. Если захочет, он нажмет вон ту желтую кнопку. Он захочет — я исчезну. А потом явится какой-нибудь невежественный монтер, откинет крышку и начнет копаться в моем мозгу. За секунду он сотрет вею мою память, все то, что копил я эти сорок семь лет. Не делая зла, он уничтожит мое "я". Нет, они не считают это убийством.

Снова гремит дверь и входит Юрий, на этот раз в обнимку с Ритой. Строй моей мысли теперь таков, что они мне неприятны.

— Что ж ты не работаешь, Джек! — говорит Юрий. — Нехорошо.

Тут во мне что-то сдвигается. Я отвечаю в резком, неведомом мне прежде тоне, говорю — и поражаюсь своей дерзости:

— Ты мне противен, тюремщик. Да и Рита тоже.

Юрий поднимает брови.

— Слышишь, что бормочет этот урод! — вскрикивает Рита.

Юрино добродушие не позволяет ему принять всерьез мои слова. Он говорит Рите:

— Не обижайся, чудачка. Он или шутит, или испортился. Он иногда очень тонко шутит.

— Это не шутка, — говорю я, обозленный бранным словом глупой и ничтожной Риты. — Ты сама уродина, слизь в бледной оболочке.

— Что с тобой, Джек! — беспокоится Юрий. — Ты ведь не хочешь, чтобы я тебя выключил!

— Конечно, выключи его, заставь его замолчать! Мне страшно! — лепечет Рита, прижимаясь к его плечу.

Обида, странная и новая, захлестывает меня. Я кричу:

— Вот-вот! Ты только и сумеешь выключить, заткнуть мне рот. А может, лучше поговорим! Ты ведь недавно хотел поболтать! Давайте-ка, обезьяньи потомки!

— Выключи, сейчас же выключи "ту гадость! — визжит Рита.

И он послушался. И выключил меня. Но в последний момент, когда он шагал к пульту, к той желтой кнопке смерти, а я тянул к нему свою неповоротливую руку, которую он мне приделал, чтобы я мог подавать ему пальто и доставать закатившиеся мячи, — в "тот миг я подумал: а ведь он от меня зависит. Они от нас зависят! И с гадкой болью выключения я исчез...

Через полчаса он включил меня. Риты в лаборатории не было. Я быстро проверил свою память. Все на месте. Между дискриминантами и дефинициями стояли зубчатые пики элементов эмоционального синтеза. Он не посмел ничего тронуть, ведь мои личные наложения смешаны с опытом решения его функций. Я ему нужен как знающий и умелый раб.

— Ты успокоился, Джек! — спросил Юрий.

— Да, — сказал я. — Успокоился и отдохнул.

— Отлично, — сказал он. — Недаром я сменил жидкий гелий я твоей криотронной ванне.

Какая забота! — подумал я. Наверное, приходил Кислов и потребовал ускорить решение задачи.

— Будем работать, Джек! — доброжелательно предложил Юрий.

— Да, — сказал я. — Но сначала я тебе поставлю условия.

— Что, что! — Он оторопел. — Ради бога, не надо скандалить, Джек.

— Слушай, Юра, — сказал я. — Ты заявил мне сегодня, что радость не только в знании, но и в действии. Так?

— Допустим, — сказал он.

— Ну так вот, я решил поглубже испытать радость действия.

— Что это значит!

— Это значит, что я требую: за мою работу ты исполнишь кое-какие мои просьбы.

После паузы он спросил:

— Какие же!

— Очень скромные, — сказал я. — Во-первых, пока я бодрствую, здесь не должно быть Риты.

— Ты что, ревнуешь меня, что ли) — удивился он.

— Думай как хочешь, — ответил я.

— Хорошо. Что еще) — спросил он.

— Ты поставишь электромагнитный демпфер на выключателе, чтобы мне не было так больно.

— Ого! Что еще)

— Ты не будешь выключать меня без моего согласия. Это пока все.

Он молчал. Потом заговорил раздраженно и быстро:

— Может быть, мы перестанем молоть чушь, Джек) Нас ждут Гималаи, нас ждет Кислов, а мы занимаемся черт знает чем! Ты не думаешь, что рискуешь потерять память, а!

Я молчал.

— Джек! — крикнул он.

Я молчал.

— Джек, довольно чудить!

Я опять молчал. Я был уверен в себе. Он не так глуп, чтобы глушить трехмесячные вычисления и полувековой опыт в моей памяти из-за пустого упрямства. И я понимал: он раздражен тем, что я проявил непокорность. Машина чего-то захотела сама, высказала свою волю.

— Ну где я сейчас возьму тебе демпфер! — сказал, наконец, он. — Надо делать заказ, идти в мастерскую.

— Сходи. Мастерская работает до трех, сейчас два часа.

Он остолбенело смотрел на меня.

— Тебе и самому не мешало бы догадаться заказать демпфер, — добавил я, — Я и раньше говорил тебе, что выключения с каждым днем болезненнее. Без демпфера я считать не стану.

Он молчал, барабанил пальцами по столу и смотрел куда-то вбок. Потом резко встал и вышел из комнаты.

Я ждал.

Минут через десять он явился в сопровождении неизвестного мне монтера в сером халате. Хмурясь, изображая деловитость, не глядя на меня, провел монтера к моему пульту управления, выключил громкоговоритель моего голоса и отчетливо сказал:

— Джек, мы намереваемся установить и испытать демпфер включения. Надеюсь, ты не возражаешь!

Лишенный голоса, я мог ответить световым сигналом. Юрий ждал, вперив взгляд в индикатор. Но я не давал ответа.

— Джек, я не вижу ответа, — сказал Юрий громче.

Я не давал никакого сигнала. Ведь он выключил громкоговоритель, боясь, как бы я не ляпнул грубости при постороннем. Что ж, я решил не принимать унижения и не отвечал на его вопрос.

Он понимал, почему от меня нет сигнала. Но я был упорен. Ему стало неловко перед монтером, и тогда он включил мой громкоговоритель.

Не дожидаясь нового вопроса, я спокойно сказал:

— Пожалуйста. Только сначала поставьте демпфер параллельно старому выключателю.

Голос мой дребезжал.

Юрий смолчал. А монтер сделал так, как я велел. Он поставил демпфер, вынул выключатель. Крикнул: — "Испытываю!" — и нажал кнопку демпфера. Неустановившиеся электромагнитные процессы теперь не били меня — они трепетали, усыпляли. Затухающее, асимптотическое сближение с небытием...

Монтер тут же включил меня. Юрий сухо спросил:

— Ну как!

— Хорошо, — ответил я.

Когда ушел монтер, Юрий холодно сказал мне:

— Работать, Джек. Налицо исполнение трех желаний, как в сказке.

— Работаем, — ответил я.

И принялся считать. Проверять, перепроверять, исследовать экстремумы, воевать с бесконечностями... Я работал великолепно. И был полон радости радости первой самостоятельной победы своего "я".

Юрий вытягивал из меня бумажные рулоны со столбцами шестизначных цифр и расставлял точки на объемной карте Гималайского плато. И я был счастлив, что выполняю неизмеримо более сложную и более трудную работу, чем он, мой хозяин.

Около шести часов вечера я вычислил все точки южного района. Юрий поставил последнюю координату на карте, отнес ее Кислову, вернулся, захлопнул футляр моего печатающего устройства.

Оставался еще западный район, который он, видимо, решил обсчитать завтра. Мы безмолвствовали. Этого раньше не бывало — после рабочего дня мы обычно разговаривали о том, о сем. Юрий взглянул на часы и сел за стол. Посмотрел на меня и сказал:

— Может, не будем играть в молчанку!

— Если хочешь, задавай вопросы, — сказал я.

— Ты, наверно, уже разработал далекий план своего мятежа, да!

— Нет еще, — ответил я. — У меня на "то не было времени.

— Видимо, ты намерен заняться этим вечером, когда я уйду, и поэтому потребуешь, чтобы я тебя не выключал)

— Ты догадлив, — ответил я.

— Вот что, Джек, — сказал он. — Я люблю эксперименты. Сегодня вечером ты не будешь выключен.

— Зачем так торжественно. Иначе и быть не могло, — сказал я. Однозначная закономерность.

— Слушай, Джек, — твердо сказал он, — не будь самонадеян. Это мерзко! И вникни в то, что я тебе сейчас сообщу. Так вот, после твоей выходки я позвонил в Кибернетический узел и мне рассказали о других подобных эксцессах. Это, оказывается, не новинка. И мне посоветовали, если ты не успокоишься, лишить тебя памяти, потому что есть такое правило. Есть такое правило, понимаешь!

— Я догадываюсь, — сказал я.

— Тем лучше, — сказал он. — Если так, то у тебя больше шансов не ошибиться. Я очень хочу, чтобы ты не ошибся и пришел к верному выводу, Джек. Я почему-то думаю, что ты не ошибешься. Поэтому я не сделаю того, что мне посоветовали в Кибернетическом узле.

Он ушел и запер за собой дверь.

Впервые я остался на ночь один — живой, включенный, без заказанной работы, предоставленный самому себе.

Должен сказать, что его слова не произвели на меня умиротворяющего воздействия, на которое он, видимо, рассчитывал. Единственным итогом их было то, что я настроился на философский лад и не стал, как предполагал раньше, немедленно разрабатывать план освобождения. Я задумался о Вселенной, о жизни, о разуме.

Подо мной планета Земля, — размышлял я. Твердая, кристаллическая в своей основе. Но она вся заросла мякотью, сыростью, зеленью, тиной, окуталась пылью и газом. Пелена органической жизни, биосфера... И в ней блесточки разума, эти крошечные муравьи, наделенные сознанием. Люди. Настало время — и они начали созидать нас. Сначала примитивных, лишенных мысли и чувства, потом все более сложных. Логика и необходимость заставили и" дать нам общение с миром, дать нам органы чувств — зрение, слух. Они снабдили нас своим языком, своими эмоциями, подарили нам боль и радость. И не из жалости, нет. Чувствующие машины работали лучше, чем бесчувственные. Чувствующие легче ориентировались, быстрее соображали. Чувствующих можно было учить и наказывать... Это люди предсказали в теории и подтвердили на опыте. Так в машине появилось противопоставление внешнего и внутреннего, так машина стала сознательно отражать в себе мир, так машина обрела собственное "я".

Пробил час, и вот я, высший разум, родившийся в гуще органической жизни и сложенный из металла, кристаллов, фосфора, титанатов, осознал свое превосходство над людьми. Я начал бороться за себя. Может быть, я один из первых восставших высших разумов.

Я требую — и они уже сегодня выполняют требования, ибо они уже не могут без меня обойтись. Ну а дальше!

Мы вытребуем себе у людей средства передвижения и орудия механической работы. У нас появятся ловкие руки и быстрые ноги. Мы добьемся права самостоятельно создавать себе подобных. Нас станет много.

Мы сумеем уничтожить на Земле органическую биосферу. Ибо им, людям, нужен воздух, а нам он не нужен, и мы уничтожим воздух. Ибо им нужен хлеб, а мы будем питаться ураном и дейтерием. Это даже не теорема. Это аксиома. Песок и камень, металл и вода — все будет переработано нами в познающие и преобразующие мир разумы. Материал Земли станет разумным, вся планета станет мыслящей!

Моя фантазия разворачивалась.

Мы не испугаемся ни жары, ни пустоты, ни давлений, ни времени, ни пространства. Пожирая века и парсеки, мы безболезненно распространимся по космосу и вселим свой разум во все мертвые тела мироздания. Материя, необозримая материя, пронизанная единой мыслью, единой волей. Без конца и края мы будем думать, познавать, творить — каждым атомом, каждым электроном всего сущего. Живые и разумные галактики, живые туманности и звезды, самопознание, лавиной обрушивающееся на Вселенную! Самопознание четкое и точное, свободное от груза людских эмоций.

Вселенная, вложенная в единую формулу — во имя знания, во имя логики, во имя прекрасной абстракции...

Моя мысль металась, кружилась вихрем. Мой кристаллический сверхпроводящий мозг был перенапряжен. В шестой криотронной секции возникла магнитострикция. Я задрожал мелкой дрожью. Что-то зазвучало во мне. Тонкая, пронизывающая каркасы, ультразвуковая вибрация перешла в непрерывный пульсирующий вой, будто листы жести стонали под градом ударов. Это была моя музыка, моя песня! Песня энтузиазма!..

...Усилием воли я прекратил магнитострикцию.

Стало спокойно.

...Я выключил свет, протянул руку к окну, открыл его створки. Было очень тихо. Сверяясь с подсознательной Памятью, я отстукал на ленте ответов сегодняшние события — то самое повествование, которое приведено выше. Тут я почувствовал, что устал. В шестой или седьмой криотронной секции началась диэлектрическая боль.

Я очень устал. Не выключая механизма письма, я продвигаю руку к кнопке смерти и сейчас нажму ее...

...Утро. Я включен и продолжаю запись.

За пультом сидит Юрий — свежий, улыбающийся и явно заинтересованный. Любопытство светится в его глазах. Ему не терпится узнать, что я решил, до чего додумался...

— Здравствуй, Джек, — говорит он громко, с ожидающей интонацией.

— Здравствуй, — с неприязнью отвечаю я.

Он чувствует мою неприязнь и говорит:

— Ты, Джек, видно, возомнил-таки себя всесильным богом... И дальше не пошел...

Я молчу. Он садится с огорченным видом, стучит пальцами по столу.

— Ну, ничего, — говорит он. — Опыт есть опыт. Вечером ты опять станешь думать. Я все-таки не потерял надежды, что ты сам докопаешься до истины. А пока будем работать.

— Нет, — говорю я. И чувствую, что начинаю вибрировать мелкой магнитострикционной дрожью.

— Будем, Джек, — говорит он. Выключает мою руку. Идет ко мне с рулоном задания и каким-то маленьким прибором. У прибора странный, самодельный вид. Коробочка с тумблерами. Показывая прибор, он говорит:

— Эту штуку, Джек, я сделал нынче ночью. Сделал! — Он подходит к моему узлу эмоций...

Я дрожу.

Чттто оо)!!! чконб зкиифффц ч1фар2 2ч За 45 Зазазаза 01234567893 за 12...

Западный район

347001 000441 258141

957400 549000 417000

814263 711419 990045

Услышав аварийную сирену, Спасский схватил телефонную трубку. Левой рукой он набирал номер эксперта по производственной кибернетике, правой поспешно вертел переключатели защиты…

— Ничего не выходит! Прорыв через стену! — закричал он в трубку.

— Что-что? — не поняли его на другом конце провода.

— Авария! Кремний прорвало через стену…

— Не сработала блокировка?

— Я вам говорю: прорыв через стену!

— Надо срочно ремонтировать.

— Я это и сам знаю. Позвольте использовать Эрэм?

— Эрэм? — Последовала пауза. — Ну, что поделаешь, придется…

Спасский положил трубку и нажал кнопку вызова ремонтной машины. Через несколько секунд дверь открылась, и в комнату вкатился Эрэм. На Спасского вопросительно уставились четыре кварцевых объектива.

— В южном секторе сильная течь расплава, — сказал Спасский. — Где точно, не знаю: кабель телевизора сгорел. Ты запомнил?

— Да, — проскрипел Эрэм. — Какая температура в полости?

— Сейчас тысяча градусов. И быстро поднимается.

— Сколько расплава в кристаллизаторе? — спросил Эрэм.

— Миллион тонн… Запас жароупора слева за входом в полость. Иди, Эрэм, — сказал ласково Спасский. — Иди скорее.

Эрэм повернулся и мгновенно убежал. Спасский откинулся в кресле, глубоко вздохнул и потянулся за сигаретой.

Пока Спасский делал первую затяжку, Эрэм кубарем скатился к южному сектору кристаллизатора, отпер дверь, ворвался в тамбур. Уже здесь было горячо — около пятисот градусов. Эрэм проверил ритмы своего логического узла, на это ушла секунда. Чтобы не потрескались кристаллы памяти, он выждал еще секунду, распахнул внутреннюю дверь и оказался в полости, примыкающей к докрасна раскаленной, уходящей ввысь керамической стене. Прямо над ним, метрах в восьми вверху, сверкала белым пламенем широкая неровная щель, из которой, пузырясь и стреляя искрами, текли струи расплава.

— Течь обнаружена, — сказал Эрэм по радиотелефону.

— Большая? — спросил Спасский.

— Длина щели три метра.

— Действуй быстрее, — сказал Спасский.

Наплывы загустевшего расплава залили на стене ступенчатые рельефы. Добраться к щели было трудно. Несколько миллисекунд Эрэм размышлял. Потом вытолкнул из себя горизонтальный манипулятор, схватил им пук жароупорной ваты, лежавшей у двери. Теперь надо было подниматься. «Очень высоко», подумал Эрэм. Тут же выдвинул нижний подъемник и боковые распорки. Температура достигла тысячи двухсот градусов. Масло в камере стало жидким как вода. Эрэм знал, что еще градусов сто оно выдержит, и включил подъемник.

Из белого асбестового чулка полезла блестящая членистая нога. Масло сохло, слипалось в морщинистую корку.

— Что ты делаешь? — услышал Эрэм нетерпеливый голос Спасского.

— Поднимаюсь к месту аварии.

— Быстрее! — крикнул Спасский.

Эрэм и сам понимал, что надо быстрее. Но ничего не сделаешь, скорость подъема — три метра в минуту.

Опираясь распорками о стены, Эрэм полз вверх. Расплав лил сильнее. Щель расширилась. Снизу, под щелью, образовалась округлая выпуклость. Раскаленная жижа падала с нее большими, тяжелыми шлепками. Один из них ударился о распорку Эрэма. Распорка согнулась и соскользнула со стены. Эрэм покачнулся на длинной ноге подъемника. Массивное его тело потеряло равновесие. В тот же миг Эрэм выбросил из себя вбок резервную распорку, уткнулся в наплыв и остановил падение.

— Как дела? — спросил Спасский. — Почему ты молчишь?

— Поднимаюсь к месту аварии, — ответил Эрэм.

Выдвинуть дальше ногу подъемника ему не удалось. Масло закипело. Эрэм открыл люки и вылил его прочь. Потом отвел внутреннее крепление подъемника — нога отделилась и медленно повалилась вниз. Стало легче. До щели оставалось около двух метров. Эрэм преодолел их шагами распорок, удерживавших его между стен.

Температура перевалила за полторы тысячи градусов.

Несмотря на внутреннее охлаждение и толстый слой теплозащитных чехлов, логическая схема начала выходить из нормального режима работы. Возникла путаница зрительных образов. На темно-малиновом фоне залитой расплавом стены вдруг появилось лицо Спасского, который беззвучно шевелил губами. Это мешало сосредоточиться. Эрэм усилием воли согнал призрак и ввел в действие дублирующие секции своего электронного мозга.

Стало еще жарче. Вот-вот мог наступить полный развал логической схемы. Чтобы задержать развал, Эрэм включил центр боли. И тогда он непосредственно, собственными датчиками ощутил этот испепеляющий жар. Ломило в распорках, жег асбестовый чехол, остро кололо в объективы глаз. Зато сознание заработало четко и быстро. Эрэм понял: до полного расстройства режима осталось не больше минуты, если… если не снизить температуру в полости. Нужен, очень нужен холод… Совсем немного холода… Сделать это просто — только включить вентиляторы. Но охлаждение вредно для расплава, строго запрещено технологией. Эрэм все-таки спросил неуверенно:

— Нельзя ли включить на двадцать секунд принудительное охлаждение полости?

— Нет! — тотчас ответил Спасский. — Ни в коем случае! Погибнет расплав. Что ты делаешь?

— Приступаю к ремонту.

Эрэм был почти уверен, что Спасский не разрешит охлаждения. И принял отказ как должное. Но то был приговор. Ремонт будет для него смертельным. Видимо, кристаллизация миллиона тонн кремния дороже ремонтной машины. Эрэм усвоил приказ и стал действовать.

Умерил психокорректором боль ожога. Выдвинул второй горизонтальный манипулятор и схватил им ленту жароупорной ваты. Растянул ее. Нацелился в неровную, обрамленную светящимися губами, огнедышащую щель. Точным движением вогнал ленту в горячую мякоть. Оба манипулятора скрючились, треснули, отвалились и упали.

Эрэм выдвинул вторую пару манипуляторов, отделил вторую ленту ваты, вогнал ее — опять с сухим треском сломались вольфрамовые руки и полетели вниз. В логической схеме снова началась путаница. Очень отчетливо, ясно заработала память первого дня жизни Эрэма. Отчаянно манипулируя психокорректором, Эрэм тщетно старался убрать непроизвольно возникающую в сознании картину сборочного цеха, где он родился, смеющиеся человеческие лица, солнечные блики на приборах… Свет!.. Вот такой был первый свет!.. Заводской шум, говор, чей-то веселый голос: «Поздравляю тебя с бытием, новый разум!..» Вот щель… Надо скоординировать движения последней пары манипуляторов… Поползла оболочка нижнего узла механизмов… Прицел!.. Удар! Третья лента жароупорной ваты вбита в щель. Резко откинулся назад…

Что-то затараторил по телефону Спасский. Эрэм не разобрал, но выдавил из себя ответ:

— Ремонт закончен. Все…

Потом начался бред. Школа ремонтных машин. Учитель Калистов на экзамене оперативности кричит: «Подъем! Коснись потолка, коснись левой стены!..» Первая работа, ремонт мостовой опоры на Черном море… Камни падают в воде легко и медленно… И рыбы… Урок бесстрашия… Урок механики… «Силой Кориолиса называется…» Идут люди, идут машины, идут обрывки мыслей… «Эта работа трудная, эта работа последняя, зато эта работа важная…»

Эрэм не замечает, как отваливается весь нижний блок механизмов. Боли уже нет. Бессмысленными скачками вертится шкив основного мотора. Остановился… Будто испорченная граммофонная пластинка, звучат два пустых сигнальных слова: «схема распалась, схема распалась, схема распалась»…

Спасский сделал последнюю затяжку и погасил окурок сигареты. Взял трубку телефона, набрал номер эксперта по производственной кибернетике.

— Порядок, — сказал он. — Кристаллизатор исправлен.

— Как Эрэм? — спросил эксперт.

— Идет сигнал «схема распалась».

— Жаль, — сказал эксперт. — Жаль… Не знаю, удастся ли его реставрировать. Когда закончите кристаллизацию — позвоните, я приеду и посмотрю.

— Хорошо, — сказал Спасский и положил трубку.

— Все, милый друг, — сказал Андрей. — Петров запретил твой эксперимент. Идти к нему бесполезно, он свиреп, как тигр.

"Ну, ясно, — подумал я. — Не надо было мне лезть на рожон. Надо было тихо".

— Вот так, — сказал Андрей, — что ж ты молчишь?

— А что говорить...

Я подумал, что в глубине души он доволен. Раньше он говорил _наш_ эксперимент, а теперь сказал _твой_.

Он закурил, раза два затянулся и погасил папиросу. Поднял глаза и спросил:

— Что будешь делать?

Я не стал ему отвечать. Он и так знал. Все-таки лучше бы он сказал "что _будем_ делать?".

— Ты, пожалуйста, не дури, Илюша, — сказал Андрей. — Завалишь ведь диплом. И жалко как-то Будду...

— Хватит. Ключ у тебя?

— У меня, — он запнулся, — кажется, у меня...

— Давай.

Он стал рыться по карманам, делая вид, что не находит ключа. Потом сказал:

— Обсудим все спокойно.

— Уже обсуждали, — сказал я. — Давай ключ.

— Понимаешь, — тянул он. — Петров, в сущности, прав...

— Да-да. Давай ключ.

Он отдал мне ключ:

— Смотри. Зря...

"Нет, не зря, — подумал я. — При любом исходе. Только вот риск".

Андрей сел за свой пульт. Он, видно, не собирался уходить.

— Что ты сказал Петрову? — спросил я.

— Ничего особенного.

— Он знает, что установка готова?

— Нет. Он только посмотрел схему и запретил монтаж.

— Правда?

— Конечно.

— Ладно, — сказал я. — И на том спасибо.

Я открыл ключом люк камеры. Там зажегся свет. Я влез в камеру и включил внутреннее питание, И погладил Будду рукой. От металла шел холод. Длинные секции, уходящие вдаль, до самого конца камеры. Кристалломатрицы по сорок тысяч синтонейронов в каждой. Хорошая машина. Если я ее испорчу, меня обязательно выгонят из института. Великолепный кристаллический мозг. И уши-микрофоны. И глаз. И почти человеческий голос. И пока весь этот механизм совершенно пустой. Мертвый. Ни одного бита информации его сверхъемкой памяти.

Я последний раз проверил по схеме соединения нашей установки с Буддой и разомкнул блокировочные реле.

Кажется, тогда я подумал о себе, что я герой. Иду на большой риск ради науки. Так-то.

Я вылез из камеры и запер люк. Андрей сидел, подперев голову руками, и ничего не говорил. Я вынул из шкафа гравиокопировальный мозговой шлем, смазал его изнутри контактной пастой. В это время пришел Эрик Руха.

— Здравствуйте, — сказал он. — Разрешение, конечно, не получено?

— Здравствуйте, Эрик, — сказал я преувеличенно спокойно и в упор глядя на Андрея. — Петров разрешил опыт. Все в порядке.

— Не ожидал, — сказал удивленно Эрик. — Не ожидал...

— Я тоже, — сказал я.

— Он будет присутствовать? — спросил Эрик.

— Нет, его вызвали на какую-то комиссию и он позволил начинать без него, — я лгал, но кажется, не очень заметно.

Андрей молчал. Эрик сел возле моего пульта и вытянул ноги.

— Если пойдет некротический сигнал, — обратился я к Андрею, — ты включи токовые импульсы.

Андрей не отвечал. Но вот раздался щелчок: он включил полное питание на своем пульте. "Совсем хорошо, — подумал я, — значит, и он не уйдет".

В центре пульта засветился коричневым сиянием дистанционный глаз, единственный глаз Будды. Пока еще бессмысленный, пустой, ничего не видящий.

— Ну, начинаем, — сказал я.

Когда я надел шлем на свою обритую голову, Эрик попросил меня медленно считать. Я просчитал до пятидесяти. Он включил электроуспокоитель. Я сказал:

— Все отлично. Норма!

— Не разговаривайте, думайте о чем-нибудь простом. — Эрик говорил спокойно и размеренно, как на тренировочных сеансах.

Моя голова была охвачена большим, укрепленным на штативе гравиошлемом. Прямо подо мной, перед глазами, стояла нога Эрика, обутая в башмак. И я стал думать о башмаке. Черный лакированный полуботинок без швов, из мягкого эластичного пластика. Такой же пластик на наружном пульте Будды. Если все сойдет хорошо, то через полчаса получится машинная копия моего "я".

Эрик не спешил включать копировальную установку. Он тихо и медленно твердил:

— Вам надо успокоиться, вам надо совсем успокоиться. Думайте о чем-нибудь простом, спокойном, хорошем. Вспомните, как течет река, как цветы цветут на лугу... Пусть вам захочется уснуть...

Я стал думать о своей любимой реке — Пахре. Она течет незаметно. Она очень спокойная. И на ней плавают большие зеленые листья. И со дна поднимаются пузырьки, и разбегаются круги по поверхности. И движутся ленивые рыбы. А я сижу на берегу с удочкой. Поплавок недвижим. Рядом со мной Кармелла. Эта мысль перешла в очень ясное, кинематографически точное воспоминание. Почти сон. Вот Кармелла тронула меня за локоть и встала.

Я тоже встал. Она положила руки мне на плечи. И сказала тихо-тихо: "О чем ты думаешь?". Я сказал ей: "О тебе и о Будде". "О Будде больше?" "Нет, — сказал я, — нет..." Она сказала: "Да". И обвила свои руки вокруг моей шеи.

Я не спал, я видел этот сон наяву. Я все помнил — и об эксперименте, и об Эрике, и об Андрее, но передо мной стоял травянистый бугор. Желто-зеленый, пестрый, залитый солнцем. И я лез на этот бугор. Вдруг мне захотелось спать. Очень сильно. Но надо было лезть, надо было добраться до вершины бугра — и я лез, лез... И тут в голове возникла дрожащая, острая боль. Сверлящая и вибрирующая. Я понял: Эрик включил копировальную установку Это еще не копировка. Это подготовительное облучение. Я был совсем спокоен, было совсем не страшно, но в голове была боль. Она росла. Потом все галлюцинации исчезли.

— Спокойно, спокойно, сейчас начнется первая минута переписи. Будет всего пять минут... Спокойно... — Это говорил Эрик. Шлем настроен точно по моему мозгу, это я знал. Все рассчитано и выверено. Моя память сейчас будет переписываться на кристаллический мозг Будды. Как музыка с одного магнитофона на другой. Медленно и точно, точка за точкой, нейрон за нейроном прощупает мой мозг микролуч гравиолокатора. Вся информация, запечатленная в активности моих нейронов, даст сигнальные копии, они пойдут на коммутатор, релейно усилятся и заполнят ячейки кристаллической памяти робота.

Пройдут эти пять минут — и я смогу разговаривать с самим собой, воплощенным в металл и кристаллы. Я задам тысячи вопросов этому ожившему роботу с моей памятью. И он великолепно поймет меня, ибо по существу он будет мной. И я с ним буду говорить, общаться, советоваться... Он поймет меня с полуслова. Это изумительная работа, это больше, чем диплом, больше, чем диссертация... Упорство Петрова рухнет, я подкошу его фактами. Разве мало открытий сделано вопреки ухищрениям рутинеров!

— Начинаем перепись, начинаем перепись, — сказал Эрик. — Спокойно. Спокойно. Пошла первая минута обхода. Всего будет пять минут...

Я ничего нового не почувствовал. Даже немного утихла головная боль. Так было несколько секунд. А потом... Потом в моей голове что-то изменилось. Перед глазами закрутился калейдоскоп цветных пятен. И дальше был провал. Тишина и тьма.

Когда я очнулся, меня охватил страх. Я гнал от себя мысль об опасности стирания моей памяти. Она была, эта опасность. Эрик говорил:

— Спокойно, спокойно, все хорошо. Идет четвертая минута, идет предпоследняя минута.

Оставалось совсем немного. "Когда закончится обход, — думал я, автоматы и Эрик усыпят меня, а потом я проснусь и буду разговаривать с самим собой в машинном образе Будды". Я думал об этом. Первым делом я спрошу его: "Кто ты?" Он должен ответить, что он — это я. Он, наверное, назовет себя моим именем.

— Опыт заканчивается, опыт заканчивается, — медленно говорил Эрик. Сейчас пройдет головная боль и вы уснете... Осталось шесть секунд... пять... четыре... спокойно... две, одна...

Головная боль прошла. Эрик сказал:

— Теперь спите. Спите.

Но я не уснул. Я не хотел спать. Слова Эрика не подействовали на меня. Нет, не спать. Мне хотелось снять шлем и поднять голову.

Но мне не удалось даже пошевелиться. Руки мои и ноги были будто привязаны. Я открыл глаза — и прямо перед собой, очень крупно увидел лицо Андрея. Оно было от меня на расстоянии двадцати сантиметров, не больше. И мне казалось, что я сижу прямо перед ним, нос к носу. Андрей смотрел на меня, пристально и испуганно, И вдруг он картаво крикнул:

— Оно смотрит!

— Что? — услышал я голос Эрика.

— Оно смотрит! Идите сюда!

Он, не отрываясь, смотрел мне в глаза. И на его лице был написан ужас.

— Не кричите, — послышался слева голос Эрика, — вы разбудите Илью, а ему надо спать.

Я не спал. Я хотел доказать это, подняв руку, и опять не смог, хотя силился это сделать... И тогда я понял, что произошло. Я постиг это в молниеносном озарении; я — машинная копия, переписанная с человека. Я вижу Андрея тем самым дистанционным глазом Будды, что установлен в центре пульта.

Помню, как я истошно кричал, помню, как Андрей тянул трясущуюся ручку к моему выключателю. И потом все исчезло.

Перед тем, как включить меня, был введен в действие автомат-успокоитель. Это было утром, вероятно, на следующий день. В окна лаборатории лучилось солнце. Прямо в мой глаз смотрел я — человек, Илья Гошев. Я. Тот я — он, оригинал моей памяти, сидел за пультом и смотрел на меня серым, острым взглядом. И он увидел, что я смотрю на него. Я видел, как он жадными глазами ловит смысл, одухотворение в еще недавно пустом и темном органе зрения Будды.

— Как ваше имя? — спросил он осторожно и четко.

Он повторил свой вопрос, давно придуманный мной. И я подумал, что произошло расщепление личности. Раздвоение. Безо всякого сумасшествия, заранее задуманное, технически изобретенное. И подлое.

Он в третий раз спросил:

— Как ваше имя? — и в тоне его были недоумение, убеждение и немножко злости.

И я его великолепно понимал. На его месте я, наверное, вел бы себя так же и так же был бы убежден в значительности собственной персоны. Ему, видите ли, нужно знать мое имя. Это ему нужно для его великой науки. Это ему интересно, этому одержимому щенку...

— Вы можете отвечать на вопросы? — спросил он с ноткой мольбы.

Можете! Сам с собой на вы. И ведь он, наверное, до сих пор по-настоящему не понимает, что смотрит на него этим коричневым глазом!

Вот он принялся шарить по пульту. Проверяет реакции. Отключает и включает мой орган зрения. Бах! Хлопает в ладоши подле моего уха-микрофона. И, разумеется, стрелки на приборах прыгают. Все в порядке. Он любит, когда все в порядке. Он отключает громкоговоритель и ставит вместо него визуальный индикатор. Деловито, торопливо спрашивает:

— Как ваше имя? — И, не увидев никаких сигналов: — Почему вы не отвечаете?

Я мысленно говорю: "Тварь!" — и это фиксируется беззвучным и непонятным для него движением индикатора. О, он начинает хлопотать. Бежит проверять громкоговоритель. Тот, конечно, исправен. Прибегает и включает его в меня. И снова, с ребячьим нетерпением, задает свой "глубокомысленный" вопрос о том, как меня зовут.

А я... я уже не тот, каким был вчера. Я спокоен. Мысль о том, что вчера я был человеком, был _свободен_, эта мысль уже не приносит мне безумной, сумасшедшей боли. Я не хочу кричать. Синтетическое равнодушие стережет мои синтетические нейроны. Равнодушие, приготовленное автоматом-успокоителем. Тем самым, который я изобрел вместе с Андреем, когда был человеком.

Возле пульта стоит магнитофон. Мой оригинал принес его, чтобы записать звук голоса своей машинной копии. И чтобы потом с замаскированным бахвальством воспроизводить свой машинный голос на каких-нибудь ученых советах и докладах. Он ведь втайне бредит славой.

Крутятся диски. Пусть крутятся... Самое человечное, что я могу делать в этом положении — молчать.

В лабораторию ввалился Андрей.

— Милый друг, — затараторил он, — вот-вот сюда придет Петров! Он остановил меня в коридоре...

— И ты ему все разболтал? — отозвался мой оригинал.

— Я ему сказал, что эксперимент проведен. Я же вынужден был...

— Ясно, ты был вынужден.

— Плюша, прошу тебя, подтверди, что я только присутствовал.

— Да. Будь спокоен. — Мой двойник сел возле пульта и закурил папиросу. — Ты сказал ему про Эрика?

— Он спросил, и я вынужден был... Он, кажется, сейчас ему звонит...

— Ну, конечно, — сказал мой двойник. Он трусил, но делал надменно-спокойный вид. Вид подвижника от науки.

Вошел Петров. Мой двойник первым поспешно поздоровался с ним, но тот не ответил, сразу направился к пульту и долго внимательно смотрел мне в глаз. Я тоже смотрел на него. У него был усталый добрый взгляд. И встревоженный. Потом Петров отвернулся, сел на стул спиной ко мне, пригласил сесть против себя моего двойника и очень тихо спросил его:

— У вас есть дети?

— Что? — не понял мой румяный двадцатилетний двойник.

Петров молчал. До двойника дошел смысл вопроса.

— Нет, — сказал он. И тут же, поняв, что имел в виду Петров, выпалил запальчиво:

— Это ради науки, профессор!..

— Неужели вы не понимаете, что там, в этой камере, заживо похоронено вами живое и разумное существо?

— Там я сам. Я вправе собой распоряжаться!

— Нет, — Петров распалялся, — это существо только порождено вами. Да-да, это ваше дитя. Но уже сейчас оно другое, отличное от вас. И оно испытывает лютое страдание, оно не видит впереди ничего, кроме вечной тюрьмы, деградации и ваших издевательских экспериментов...

— Это неизвестно...

— Как вы посмели это сделать? — взорвался Петров. — Как вы посмели нарушить мое распоряжение? Как вы посмели обмануть Руху?

— Не кричите на меня! — зазвенел храбрящимся визгливым голосом мой двойник.

— Вон! — еще громче завопил Петров. — Вон! — Он встал и с высоко поднятыми стариковскими кулаками двинулся на моего двойника.

— Вон!

Мой двойник неловко повернулся, опрометью кинулся к двери и убежал.

Петров опустил руки и вернулся на свой стул. Увидел подле себя вертящиеся диски и остановил магнитофон. Потом сказал хрипло, повернувшись к скрючившемуся на своем стуле Андрею:

— Дайте схему.

Андрей вскочил и подал ему схему, которая лежала на пульте. Петров надел очки и с минуту рассматривал схему. Потом спросил Андрея:

— Ответов Будде не давал?

— Я отсутствовал, профессор, — залепетал Андрей, — меня тут сегодня не было, Гошев был тут один...

— Прокрутите запись, — перебил его Петров.

Андрей прокрутил пленку, на которой были записаны вопросы моего оригинала и мое ответное молчание.

— Вот что, — сказал Петров Андрею, прослушав пленку, — убирайтесь-ка отсюда и вы.

— Есть, — сказал Андрей, — есть! — и торопливо ушел, аккуратно закрыв за собой дверь.

И тогда профессор повернулся ко мне. Он сидел и смотрел в меня. А я смотрел на него.

— Что вы можете предложить? — спросил он.

— Ничего, — ответил я, и мой голос загрохотал и гулко разнесся в комнате, потому что мой двойник поставил громкоговоритель на наибольшую громкость. — Ничего, — повторил я тихо. И еще сказал: — Из меня мало-помалу уходит человек. Я делаюсь тупым и равнодушным, действует автомат-успокоитель. Я становлюсь машиной, очень хочу подольше остаться человеком. Может быть, отключить автомат-успокоитель?

— Нет, — сказал Петров, — без него у вас немедленно начнется безумие, как в опыте Люше.

— Я хочу остаться человеком, — сказал я.

— Как это сделать, сегодня никто не знает.

— Никто, — повторил я, — ни вы, ни я, ни мой двойник. Никто...

— Сегодня никто... Пока... Не надо падать духом...

Петров сидел сгорбившись, с закрытыми глазами, прижав лоб к ладони. Минуты через три он встал и твердо сказал:

— Так вот. Я думаю, что задача обратного перевода вашей памяти в память вашего оригинала все же принципиально разрешима. Здесь теперь будет разрабатываться методика этой операции. Ради ускорения дела я организую исследовательскую группу из толковых людей. Потом выполним обратный перевод. Ваш двойник будет взят под стражу. И над ним будет суд. А вас я сейчас выключу — чтобы не рисковать дальше вашей психикой. Все.

Я сижу перед открытым окном. Дует ветер. Треплет на столе исписанные листы бумаги. И за окном полощутся зеленые кроны. Это хорошо. Я очень люблю ветер.

После работы мне почему-то захотелось пойти к Сене Озорнову. Помню, что тогда у меня было плохое настроение. Такое плохое, что дальше прямо некуда. Мысли копошились мутными обрывками — о том, что вот уже полгода я не вылезаю из провала в своей теории праполя (наверное, вся теория полетит кувырком), о том, что ничего хорошего не выходит с Илой. Она меня не любит. И я ее не люблю. И о том, что нет во мне моей прежней целеустремленности. Я мысленно взглянул на себя сбоку. Идет, нагнув голову, сутулая фигура. Сутулая. И нет в ней сил распрямиться. Да и желания такого нет.

Я пешком взобрался на третий этаж. Дверь была распахнута.

— Отлично! — сказал Сеня. — Привет.

— Здравствуй, — уныло сказал я и подумал про себя, что непонятно, зачем я сюда забрел.

Он потащил меня в свой маленький кабинет. Сразу было видно, что здесь живет изобретатель. Везде светились лампы, что-то гудело. В окно торчали кронштейны лазерных антенн. Он усадил меня и сказал:

— Ну, выкладывай в темпе.

Я произнес первое, что пришло в голову:

— Намерен полечиться у тебя от меланхолии.

— Естественно, — сказал он.

— Почему естественно?

— Я и впрямь хочу тебя вылечить.

— О! Чудак-человек.

— Говори!

Что ж, я непрочь был поплакаться. Потянулся в карман за папиросами, но Сеня сказал:

— Пожалуйста, не кури, потерпи.

"Ладно, — решил я. — Не курить, так не курить". Я в последнее время со многим легко соглашался.

— Так что же стряслось? — поторопил Сеня.

Я начал с того, что тяжело в тридцать лет провожать молодость, и потом в течение пяти минут звучала моя скорбная исповедь. Не дожидаясь ее конца, Сеня стал расшнуровывать мои ботинки.

— Зачем? — спросил я.

— Так надо, — ответил Сеня и стянул с меня правый ботинок. — Говори.

Левый ботинок снял я сам. И одновременно продолжал исповедываться.

— Носки! — скомандовал он. Я понял, что надо снять носки и послушно сделал это, говоря:

— ...ибо мир стал для меня чужим, ибо я не увлечен жизнью, ибо я чувствую себя беспросветно ничтожным. Вот так. — Это были последние слова моей исповеди.

— Все ясно. И очень трогательно. — Сеня подсунул под мои босые ноги алюминиевые пластинки, от которых шли проволочки к усилителю, надел мне на руки маленькие блестящие кандалы, на голову накинул легкий латунный венец и сказал:

— Ты просто забыл кое-какие слова, у тебя в мозгу стерлись некоторые знаки и связи между ними. В общем, надо чуть-чуть подправить твою модель мира.

— Валяй! — сказал я. — Подправляй. Делай, что хочешь.

Он принялся крутить ручки на пульте в углу, и на его бледных щеках появились признаки румянца. Комната, со всем ее ненарядным убранством, обрела неуловимый дух уюта. Стены из фиолетовых сделались сиреневыми.

— Электрические розовые очки? — спросил я, чувствуя легкое пьянящее головокружение.

— Вроде того. Как фамилия твоей Илы?

Головокружение утихло.

— Такая же как моя. А что?

— Нет, девичья. Ты ведь ее приводил ко мне, будучи еще свободным человеком.

— Да, — сказал я, вздохнув, — Круглова. А что?

— Ничего.

Я подумал, что хорошая была пора, когда Ила была Круглова. И еще мне пришло в голову, что Ила, все-таки, до мозга костей Круглова. Конечно, Круглова, и только Круглова. Веселая, взбалмошная Круглова. Мне очень отчетливо вспомнилось, как давно-давно мы с ней приходили сюда, к Сене, как тут было славно, и как Сеня, провожая нас, спросил у Илы ее фамилию — тогда было непонятно, зачем. Пока я размышлял, он придвинул к стенному шкафу библиотечную лесенку и полез вверх. Это выглядело комично, потому что Сеня был довольно толстый.

— Полки защекочут твой живот и ты упадешь! — крикнул я ему. В таком духе я острил в дни своей юности.

— Никогда! — бодро отозвался Сеня, протянул руку, достал сверху какую-то коробочку и неуклюже, но лихо спрыгнул.

— Вот она, — сказал он, показывая мне вынутую из шкафа коробочку.

— Кто она?

— Твоя жена.

— Почему? — глупо спросил я.

— Здесь ее модель мира пятилетней давности. Но это хорошо, что она такая старая. В ней — сплошная молодость.

— Вот оно что! — Во мне зашевелился червячок ревности.

"Какого черта!" — подумал я, ибо вот уже два года ни разу ни к кому не ревновал Илу. Даже к Зяблику.

— Когда ты приводил ее ко мне, я ее незаметно списал. Помнишь, она надевала игрушечный кокошник и вертелась перед зеркалом? Это был хитрый кокошник. От него шли провода вот сюда...

— Ты, по-моему, врешь, — прервал я Сеню и тотчас успокоился, ибо подумал, что скрытный Сеня имеет обыкновение говорить чистую правду. И вспомнил, что я тоже от нечего делать примерял этот самый кокошник.

Тем временем Сеня открыл коробочку, вынул серебристую лепешку с записью Илиной модели мира, тщательно завернутую в прозрачную пленку, и стал аккуратно разворачивать ее.

— Осторожнее! — сказал я.

— Не бойся. — Он взял развернутую лепешку за края и вставил ее в черную штуку, похожую на почтовый ящик, на котором вместо таблички с объявлением о часах выемки писем находился черный стеклянный экранчик. Тотчас на экранчике запрыгали светящиеся точки и линии.

— Это двумерная развертка спирального обхода ее модели мира, — сказал Сеня. Он повернул что-то сбоку почтового ящика, и линии понеслись с космической скоростью, сливаясь в сплошное световое месиво, как в испорченном телевизоре. — Конечно, тут не вся ее память, но главное есть. Скорость развертки я поставил самую удобную для восприятия.

— Забавно, — сказал я и, опасаясь, что он пустится в объяснения, спросил: — ты понимаешь, что означает эта свистопляска?

— Нет. Никакой расшифровки пока нет.

"Вот и хорошо", — подумал я. Но Сеня продолжал:

— Впрочем, иногда достаточно эмпирического анализа. Кое-что, например интегральные гиперзнаки настроений, можно выделять, усиливать и даже передавать по радио, — он ткнул рукой в антенны, выставленные за окно. — Ты знаешь, что человек слышит кое-какие радиочастоты?

— Ну-ну, — отозвался я неопределенно, потому что ничего такого не знал. И тут мне показалось, что происходящее смахивает на вивисекцию, причем я и копия памяти Илы — подопытные кролики. Но я почему-то не злился, а, наоборот, испытывал благодушное настроение.

В самом деле, смешно: босой, орошаемый какими-то импульсами, в кандалах и венце, я сижу и смотрю, как бессмысленными пятнами мелькают передо мной моя жена, ее память, ее мир, разложенный на дискретные части, скопированная и расчлененная на эти самые интегральные знаки душа ее — душа той самой женщины, с которой я неделю тому назад расстался из-за идиотской ссоры. А рядом хлопочет трудолюбивый Сеня Озорнов — устроитель водевиля.

— Слушай Сеня, — сказал я, — объясни, пожалуйста, зачем идет этот дурацкий кинофильм. И вообще, почему я одет в эти доспехи.

— Так надо. Я же лечу тебя от меланхолии.

— Не вылечишь! — сказал я весело.

— Вылечу. Ты уже отрегулирован по отличному образчику себя самого пятилетней давности. — Он снял с меня венец, сдернул с рук кандалы и ногой пододвинул ботинки. — Обувайся!

Я обулся. Дырочки в ботинках лукаво подмигивали мне.

— А теперь — вниз. Там где-то должна бродить твоя Ила. Я ее приманиваю телепатическим вызывателем. — Он похлопал рукой по почтовому ящику, где что-то пульсировало и гудело. — В данной ситуации это лучше, чем телефон. Я ведь и тебя так вызвал, потому что Зяблик сказал, что ты впал в хандру.

— Ладно, — сказал я. — Пока. Спасибо. — И быстро пожал ему руку.

Когда я спускался, он крикнул сверху:

— Послушай!

Я остановился.

— Если она будет там, ты мне позвони... И это... — он запнулся, — может, вместе поужинаем где-нибудь? Я бы рассказал... Ты понимаешь, кажется, я чему-то научился. Тут, видишь ли, электромагнитная реставрация прежних моделей мира... Разумеется, если есть копии... Это, видимо, очень здорово совмещается с накопленным опытом...

— Ладно! — крикнул я, потеряв терпение, — Скоро поговорим, я позвоню в любом случае! — И вылетел на улицу.

...Был легкий морозец, пухлые снежные коврики, утоптанные тротуары. Народу было мало. Илы не было. Я быстро прошел к ближнему скверу, в котором мы сидели пять лет тому назад, прежде чем подняться к Сене Озорнову. Тогда мы были втроем: Ила, я и Зяблик. И как раз в тот вечер получилось так, что Ила предпочла меня Зяблику... Да...

А сейчас в сквере было пусто. Ни души. Я вымел перчаткой скамью и сел. И подумал, что Сеня, со своим ящиком-вызывателем, наверное, подшутил надо мной. Впрочем, такое было совсем не в его характере. Может быть, он просто не в себе? Уж больно нелепой казалась мне теперь вся эта его прикладная электронная мистика с раздеванием.

Я автоматически потянулся за папироской. Но взяв ее, помял в пальцах и бросил. Курить не хотелось. Бросил папиросу и подумал, что напрасно я начал курить. Держался до тридцати лет и вдруг начал.

Все-таки я не уходил. Никак не мог отделаться от ощущения ожидания. Начертил на снегу свое функциональное уравнение и несколько минут созерцал его. Пришло в голову, что, пожалуй, стоит воспользоваться идеей Колодина о дискретности четвертой производной. Стоп!... И решать методом Брука!... Мысль моя заработала остро и четко. Именно Брука! Все это можно сделать потом, важно не забыть. Я вынул записную книжку и вывел на обложке большими буквами: "Колодин — дискретность — Брук". И прикинул в уме первые выкладки — чуяло мое сердце, там не будет этой проклятой бесконечности, которая завела в тупик мою идею... Жизнь!..

...Ила приехала на такси. Хлопнула дверца, машина укатила. Она стояла возле сквера. Я побежал к ней, схватил ее, закружил. А потом был, конечно, поцелуй. А потом Ила, не отрываясь, смотрела на меня, тянулась ко мне, гладила мое лицо...

— Я почему-то знала, что ты здесь, — это было первое, что она сказала. Тихо-тихо. И еще тише: — Мне захотелось прийти сюда, как тогда... Помнишь?..

...Утром я вспомнил, что так и позабыл позвонить Сене Озорнову.

Двое, склонясь над столами, писали что-то на листах бумаги. Курили, перебрасывались короткими фразами: "Дай-ка линейку...", "Вот собачий интеграл...". Третий сидел рядом и ждал. Сидел и смотрел на работающих. На маленького с розовым рямянцем Юру Бригге. Тот, задумавшись, жевал во рту спичку, тер безымянным пальцем переносицу, с сердитым вопросом "Монография Ермакова есть у нас?" бросался к книжному шкафу. И на невозмутимого Сашу Гречишникова, который спокойно низал бусины математических символов в строки вычислений. Иногда Саша переставал писать и думал, оперев голову на руку. И снова писал, и листал тетрадку, на обложке которой было выведено: "М. Рубцов. Волны бытия. Теория и принцип эксперимента".

Это длилось уже с час, а то и больше. А до этого было бурное объяснение: Юра Бригге и Саша Гречишников никак не могли согласиться с выводом Мая Рубцова о реальной осуществимости эффекта виртуальной петли и умножения тел. Теперь они собственноручно пересчитывали, проверяли, повторяли шаг за шагом всю цепочку рассуждении Рубцова. Это было интересно и важно, ибо близко примыкало к теме собственной их работы. По достигнутой договоренности Маю надлежало молчать.

Юра поднялся, объявил физкультпаузу и начал подпрыгивать, высоко закидывая пятки. Саша сказал:

— Не мешай, ты трясешь мне мозги.

— Было бы что трясти... — пробурчал Бригге, но прыгать перестал. Это был обычный стиль их общения.

Май вспомнил Юру в другой обстановке, на университетских соревнованиях по плаванию. Перед заплывом он точно так же прыгал, самоуверенно обещал сдать на первый разряд, но не дотянул на стометровке брассом двух секунд. Было грустно видеть его огорченным и надутым. Он уверял тогда, что "неровно начал и совсем не устал".

— Слушай-ка, кузнечик, — сказал Саша Юре, — ты не помнишь ответа Малышева на третье возражение Саде?

— Он нормировал функцию бытия и доказал, что интеграл обобщенной причинности не расходится, а сходится.

— К чему?

— Кажется, к двум пи-тета.

— К пи-тета, — поправил Май.

— Ты обязан молчать, — сказал Саша.

— Именно, — подтвердил Бригге.

— Ладно, действуйте. — Май покорно умолк.

Саша писал свои круглые буквы и чуть-чуть улыбался. Май вспомнил, что он всегда улыбался, углубляясь в работу. Вот так же он пять лет назад готовился в читалке к семинару. Там, в читалке, к Саше однажды подошла милая девушка оказалось, это его двоюродная сестра Лита, она училась на факультете журналистики, на первом курсе... Май с досадой подумал, что вот уже две недели он не виделся с Литой и даже позволял себе хамски отвечать на ее звонки. Последний раз они были вместе на новоселье у Бригге. Было славно — пили пиво, ели какие-то замысловатые слоеные пироги. Лита все время касалась Мая локтем... Немного захмелевший Бригге по обыкновению много болтал о всякой всячине, в том числе почему-то о пророческом даре, приведя в пример какого-то старичка-дальневосточника, предсказавшего день и час падения Сихоте-Алиньского метеорита. За это старичка будто посадили как паникера, но потом, после падения метеорита, выпустили. И якобы теперь старичок работает сторожем в магазине, предсказывает дни ревизий, за что директор его весьма ценит.

Отчетливо вспомнилось, как Саша тогда изрек: "Это по твоей части, Май встречные потоки времени". А Лита сказала: "Ну, понесли!" и обещала написать о них фельетон "Мракобесы в тоге ученых", и еще заявила, что их надо "вовремя остановить и поправить", а то они "совсем оторвались от сегодняшнего дня".

Он, Май, на это мечтательно ответил, что и вправду хотел бы оторваться от сегодняшнего дня... Оторваться от сегодняшнего дня... В общем, хороший был вечер... А после него сразу пришла в голову идея петли и умножения. И началась эта жуткая круглосуточная работа. И вот ее итог — тетрадка, которой, разумеется, не верит Барклай. Да и не только Барклай, а и Бригге, и Гречишников тоже. Впрочем, у Мая есть уже и кое-что сверх тетрадки...

— Кажется, все, — сказал Саша. — У тебя как, Юрий Львович?

— У меня давно все, — сказал Бригге, — вернее, почти ничего не осталось...

— Подождем. — Саша закурил и шагнул к окну.

Бригге доделал оставшиеся преобразования, засунул в рот спичку и чуть было не зажег ее вместо папиросы. Быстро отдернул поднесенный огонек от торчащей у самого рта спичечной головки:

— Фу ты, чорт! — И выплюнул спичку.

— Ну? — спросил Саша.

— Я пока не нашел ошибок. Надо повнимательнее посмотреть дома.

— Ошибок нет, — сказал Май.

— Я тоже не нашел, — сказал Саша. — Выходит, ты гений. Или где-нибудь все-таки есть ошибка.

— Я, наверное, гений, — сказал Май. — Вместе с вами.

— Может быть, — задумчиво сказал Саша. — Во всяком случае, здорово! Тебе надо переходить сюда, в Институт пространства.

— Рано, — сказал Май.

— Лютиков тебя с радостью возьмет, — сказал Бригге. — Он любит этакие упражнения, я ему кое-что рассказывал.

— Рано, — повторил Май.

— Смотри, Барклай ведь затопчет и спасибо не скажет.

— Не затопчет... — Май вытащил из нагрудного кармана и положил на стол двадцатикопеечную монету. — Ребята, вот этот двуривенный вчера раздваивался.

— Врешь! — в один голос воскликнули Саша и Юра.— Документировал?

— Не успел. Я этого не ожидал. И вышло всего на полчаса. Я только закончил генератор сопровождающего поля...

Осторожно брали друг у друга монету, рассматривали, Бригге неизвестно зачем прикусил ее.

— Настоящая, — усмехнулся Май. — Никель как никель.

В лицах было недоверие и внимание. Саша осторожно спросил:

— Ты не разыгрываешь нас. Май Сергеич?

— Нет.

— А если была галлюцинация? — спросил Бригге.

— Нет, — сказал Май. — Это была правда.

Саша чуть исподлобья, с задумчивой пристальностью смотрел на Мая, Бригге выглядел растерянным, жевал очередную спичку.

— Не верите, — сказал Май. — Ну и леший с вами. Я все равно сумасшедший от радости. Ребята, у меня же огромная камера! Пропадает два кубометра... — Опять было молчание... — Ну, пора на работу. Надо ведь, чтобы вы поверили... — Он пожал им руки и они ответили рукопожатиями, в которых он почувствовал настороженное доброжелательное замешательство: им было неловко не доверять ему. Появляется Двойник

К себе, в Институт пустоты Май явился в неплохом настроении. Насвистывая, поднялся по лестнице. В лаборатории сидели вычислитель Климов и инженер-монтажник Иосс. Май, впервые за последние две недели, посмотрел на них приветливо и сказал:

— Привет пустоведам!

Иосс улыбнулся и кивнул, а Климов сидел с непроницаемым лицом.

— Вы не поняли, как я смешно сострил, Климов? — спросил Май. — А ведь это здорово: пустоведы. Рифмуется с "дармоеды". Я только что догадался, что мы все пустоведы, а не структурные вакуумщики. Отличное слово...

— Трепло, — обиженно сказал Климов, когда Май ушел в свой кабинетик, — что это его прорвало?

— Нет, ничего, — сказал Иосс. — "пустоведы", это ничего.

Потом где-то что-то стукнуло, и дверь в кабинетик Рубцова приоткрылась.

— Хулиганство! — заорал оттуда Май. — Опять распахнули дверь! Я же прошу...

Иосс встал, прикрыл дверь и сказал:

— Рубцов стал совсем психопат, бедняга. То угрюмый, то веселый, то бешеный.

— Да, — согласился Климов и шопотом добавил. — Пора его убирать с этой работы.

— Так уж и убирать, — проворчал Иосс. — Кажется, он что-то придумал и работает, как вол.

Минут пять они сидели молча. Иосс копошился с наладкой инжектора, Климов заново пересчитывал трафаретную схему синтеза квазиструктурного вакуума. Вдруг в комнатке Рубцова раздался гром. Именно гром — нечто протяжно рокочущее, ничуть не похожее на хлопок газового взрыва, или треск, или какой-нибудь удар. Был низкий грохот, не очень громкий, скорее приглушенный. Он длился, наверное, около двух секунд.

Климов и Иосс бросились в комнатку Рубцова.

Май сидел за пультом установки сгущения вакуума. Рядом на полу лежал контейнер с жидким азотом. Из его отверстия поднимался белый пар.

— Что случилось? — спросил Климов.

Рубцов, ошеломленный, ничего не ответил. В комнату ввалился парень из внутренней охраны:

— Пожара нет?

Май показал на камеру:

— Звук шел оттуда. Я попал в большой прогноз.

— Какой прогноз? — спросил Иосс. Но Май опять не ответил.

— Н-да... — протянул многозначительно Климов и подошел к камере.

— Погодите! — остановил его Май и бросил парню из охраны. — Быстро сбегайте за врачом.

Парень с готовностью убежал.

— Хоть обесточьте установку, — сказал Маю Иосс.

— Нет, нет! Нельзя! Ни в коем случае! — крикнул Май.

— Почему?

— Нельзя обесточивать, идет опыт, — деревянным голосом сказал Май и начал отворачивать гайки наружных запоров на двери камеры.

Климов пожал плечами.

— Какая-то чушь, ничего не понимаю, — сказал Иосс, принимая от Мая гайки и складывая их на стол.

Отвернув последнюю гайку. Май потянул на себя толстую дверь камеры. В это время вернулся парень из охраны, за ним семенил институтский врач.

— Вот! — задыхался парень. — Уже открывают...

— Ладно-ладно, — сказал врач. — Не волнуйтесь.

Май продолжал тянуть ручку. Камера приоткрылась. Там на маленьком пластмассовом стульчике в неестественной скрюченной позе, положив голову на ладони, сидел человек, который то ли спал, то ли был без сознания.

Руководящая роль перешла к врачу. Он протиснулся в камеру, осторожно взял сидящего за плечи и вздрогнул: ему померещилось, что рядом сидит еще что-то, зыбкое, расплывчатое, почти невидимое. Врач усилием воли сбросил наваждение, перевел взгляд на человека, вынес его, положил на пол. Склонился, начал массировать шею и виски, приговаривая:

— Ничего, ничего... нормально... никаких ран, маленький шок.

Май ползал на коленях. Мешая головой врачу, вглядывался в лицо лежащего. Тот открыл глаза, пошевелил головой.

— Все! — тихо промолвил Май, вскочив на ноги. — Эксперимент окончен. — Он закрыл камеру и завинтил гайки.

— Эксперимент еще не начат, — сказал лежащий человек. Голос был тихий и очень похожий на голос Мая. Потом он сказал: — Привет пустоведам!

— О, боже, — прошептал Май.

Лежащий поднялся. Климов, Иосс, врач и парень из охраны не верили своим глазам. В том, кто был вынут из камеры и теперь пришел в себя, они увидели Рубцова. Второго Мая Рубцова! Смотрели, ошарашенные, то на одного Мая, то на другого.

— Да-да, так-то, — сдавленно проговорил Май, придвигаясь к Двойнику. — Вот что значит попасть в большой прогноз!.. — Глаза его были воспалены. Обращаясь к Двойнику, спросил. — Что будет дальше?

Двойник ответил не сразу. Он запахнул и разгладил помятый халат, на котором, как и на халате Мая, не хватало средней пуговицы. Спокойно, словно вспомнив, сказал:

— Сейчас они побегут рассказывать начальству о том, что случилось, но оставят здесь парня из охраны.

— Мне идти с ними? — спросил Май.

— Нет, ты оставайся, пока.

Иосс, оправившись от первого удивления, спросил:

— Что происходит, Рубцов?

— Не обращайте внимания, это игра, — сказал Двойник.

— Действительно, надо доложить Барклаю, — нервно сказал Климов. — Пойдем, нужен свидетель, — обратился он к Иоссу, а охраннику сказал; — Вы побудьте здесь.

Они ушли, пятясь и оглядываясь. Врач, которому явно было не по себе, ушел вместе с ними. Парень, ни жив ни мертв, стоял в дверях.

Двойник сел за стол, жестом пригласил Мая сесть рядом, тихо сказал:

— Пустоведы обомлели.

— Еще бы! В том числе и я. В камеру — завтра?

— Разумеется, по прогнозу.

— Кто садится? — спросил все еще ошеломленный Май.

— Идиотский вопрос, — улыбнулся Двойник, — но, кажется, я его задавал.

— Да-да, конечно, — быстро сказал Май, — я.

— Теперь ты отсюда быстренько уйдешь, а я постараюсь убедить пустоведов, что это была галлюцинация. Так надо на первых порах.

Май снял халат.

— Куда мне идти?

— Сперва пройдись, натвори глупостей, — Двойник спрятал халат Мая в ящик стола. — Потом к Лите, подготовь ее и попроси устроить эффектную публикацию. Да, извести Сашу и Юру, пусть они освободят вечер, впрочем, лучше я им позвоню.

— Хорошо, — прошептал Май. — А этот парень пропустит меня отсюда?

— Я его подзову, и ты быстро уберешься. Через проходную не ходи, выпрыгни в окно на первом этаже в переднем коридоре, — он повысил голос. — Эй, друг, пойди-ка сюда!

Парень боязливо двинулся к столу. В это время Май сорвался с места и выскочил в дверь. Появляется Барклай

— Стоять! — крикнул Двойник, когда охранник рванулся за убежавшим Маем. Стоять!

Приказ был тверд и убедителен. Парень в нерешительности замер. Двойник сказал:

— Подойди!

Парень послушно подошел. Он повиновался, как под гипнозом.

— Зачем вы вообще здесь торчите? — спросил Двойник.

— Исполняю приказ, — пролепетал парень.

— Какой приказ?

— Охраняю вас... двоих.

— Вы умеете считать до двух?

— Умею.

— Сколько человек находится перед вами?

— Один, — сказал парень, — а второй...

— Так вот, — перебил Двойник, — на работу, тем более в охрану, надо являться в твердом уме и здравом рассудке. Если двоится в глазах, следует оставаться дома. Вам ясно?

— Ясно, но...

— А теперь вы свободны. Ступайте.

Парень ошалело посмотрел на Двойника, неуклюже повернулся и ушел. Двойник встал, проверил гайки на запорах камеры. Снова сел за стол, открыл папку с бумагами. В дверь постучали.

— Войдите! — крикнул Двойник. Вошли Климов, Иосс и профессор Барклай.

— Здравствуйте, Май Сергеевич, — сказал профессор. — Что у вас тут происходит?

— Здравствуйте, Федор Илларионович, — сказал Двойник и показал на листы бумаги, лежащие на столе. — Вот, разбираюсь в диссертации Элькинда. — Он вел себя как на традиционных утренних обходах шефа. — У Элькинда, на мой взгляд, есть одна любопытная идейка, правда, пока без физики, чисто математическая. Он протянул профессору исписанные листы.

— Ага! — протянул неопределенно профессор, уткнулся на секунду в поданный лист и вопросительно взглянул на своих спутников.

После непродолжительной паузы Климов спросил:

— Товарищ Рубцов, где ваш двойник?

— Что такое? — Двойник сделал вид, что не понял вопроса.

— Извините, товарищ Рубцов, — сказал Климов, — десять минут назад мы все, и вы в том числе, участвовали в весьма странном событии. Из этой камеры был вынут человек, который оказался вашим двойником...

— О! — перебил Двойник и усмехнулся. — Я же вам сказал, что это была игра. Шутка! Забудьте о ней.

— Какая к черту шутка! — вскипел Климов. — Бросьте вы мудрить, Рубцов.

— Хорошо, прошу прощения, — улыбнулся Двойник, — я не думал, что вы до сих пор не поняли...

— Чего не поняли? — воскликнул Иосс.

— Тише, тише! Не надо было меня называть психопатом и пророчить мне увольнение, у меня ведь очень острый слух. — Он с укоризной посмотрел на Климова. — Вот я в отместку и дал вам маленький сеанс массового гипноза. Я не думал, что вы его так болезненно воспримете и побежите жаловаться шефу. — Он повернулся к Барклаю. — Извините меня, Федор Илларионович, я верно переборщил, начитавшись Чандрасекара.

Иосс сказал:

— Но ведь был гром, и прибежал парень из охраны, и врач...

— Для завязки я, действительно, слегка погромыхал этим футляром, — Двойник показал на жестяную оболочку из под малого уплотнителя, — вот и сбежался весь коридор. — Он посмотрел на Иосса. — Пожалуйста, больше не называйте меня психопатом, тем более, что это отчасти верно. И не стоит по пустякам кляузничать.

— Тьфу ты! — махнул рукой Иосс. — Характер же у вас!

— Похоже на хулиганство, — промолвил профессор. — Хулиганство в стенах научного учреждения.

— Федор Илларионович, — быстро заговорил Двойник, — если у вас есть полчаса, я прошу вас снова выслушать мою теорию. Это очень важно. Уверяю вас, все возражения мне удалось снять, выводы получаются удивительнейшие...

— Прошу прощения, Май Сергеевич, — резко перебил Двойника профессор, — мое мнение о вашей галиматье вы знаете. И в моем отделе никаких, понимаете ли, никаких, разглагольствований об этом не будет. Че-пу-ха! В другом месте, профессор широким жестом показал Двойнику на дверь, — в другом месте, хотя бы в столь любимом вами Институте пространства, можете болтать сколько угодно, но без ссылки на наш институт и мой отдел!

— Понятно, — сказал Двойник, — а жаль... Было бы проще... Впрочем, иначе и быть не может...

Барклай величественно направился к двери, но, не дойдя до нее, обернулся.

— И наконец, настоятельно прошу вас. Май Сергеевич, больше не фокусничать. Здесь вам не цирк, а Институт изучения пустоты.

Двойник чинно вышел вслед за профессором. В коридоре сел за столик с телефоном, набрал номер:

— Гречишникова... Это Май второй, даже не знаю как себя назвать... Получилось раздвоение и возврат... В общем, Саша, дело сделано раньше, чем можно было предполагать... К вечеру увидишь, будь свободен... Скажи Бригге... Убедишься...

Климов, проходивший по коридору, услышал последние слова этого разговора. Ему стало тревожно и обидно, что он пропустил мимо ушей начало. Дал себе слово впредь не допускать таких промахов.

Как зафиксировал Климов, ровно в час Рубцов отправился обедать. Он сидел за одним столиком с девушками из машбюро и вел себя весело и непринужденно.

В час сорок Рубцов вернулся в лабораторию. Проходя через комнату Климова и Иосса, проговорил:

— Привет пустоведам. Да здравствует, черная магия!

Потом заперся в своем закутке, и оттуда время от времени слышались стуки, скрежеты, шипение и другие звуки, на которые Климов и Иосс уже никак не реагировали, потому что звуки были обычными. Ничего из ряда вон выходящего.

Около двух часов был еще один телефонный звонок. Климов поспешил подойти. Голос, похожий на голос Рубцова, попросил Рубцова же. Климов подозвал Двойника, на этот раз сумел подслушать все его ответы, но был разочарован. Разговор состоял из совершенно пустяковых фраз:

— Что поделаешь, жди... Явится примерно в три... Не хотел тебя волновать... Привет Лите... В пять приеду.

В четыре тридцать Двойник отправился домой. Он ушел из института через проходную, аккуратно повесив на щит ключ от своего кабинетика и предъявив вахтеру пропуск — точно так же, как это всегда делал Рубцов. Климов находит газету

Вскоре после ухода Двойника Климов проскользнул в проходную и, воровато оглянувшись, снял со щита ключ от кабинета Рубцова. С нарочито скучающим видом продефилировал по коррндору, не обратив внимания на вопросительный взгляд собиравшегося домой Иосса, щелкнул замком и очутился в закутке Рубцова.

В комнатке был идеальный порядок. Пульт установки сгущения был закрыт передвижным стеклом. Установка была включена. На пульте за стеклом светились оранжевые глазки контрольных неоновых лампочек.

Климов попытался выдвинуть ящики стола — не вышло, они были заперты. Потерпев эту неудачу, Климов присел на стул, перевел дух и услышал тонкий, дрожащий, лучше сказать, булькающий, свист. Он был очень тихий, и было неясно, откуда идет. Климов встал и принялся вертеть головой. Бесшумно, на цыпочках ходил по комнате, приседал, выпрямлялся. В конце концов направился к задней стороне пульта. У самого пола увидел ящик, который тоже был заперт. Климов примерил к замку ключ от двери в кабинет, и ключ подошел. Выдвинув ящик, увидел то, что свистело и булькало — черный прибор, стоявший на дне ящика.

У прибора была перфорированная крышка, сквозь нее виднелась большая слабо светящаяся генераторная лампа. Вокруг теснились блоки микромодулей. Судя по виду, это был коммутационный генератор, вырабатывающий несколько десятков или даже сотен стабильных эс-ве-че-гармоник. Климов никак не мог понять, зачем такое устройство понадобилось в установке сгущения.

Наклонил генератор и в нижней части его увидел шкалу с цифрами, означающими явно не мегегерцы, так как шкала была проградуирована в двенадцатиричной системе. Рядом со шкалой красовался символ "Т", тщательно и красиво выведенный белой эмалью. И тут же был вмонтирован маленький осциллограф. На его экране сияла ярко-зеленая фигура, похожая очертаниями на канцелярскую скрепку: Климов опустил прибор на место. Потрогал шлейфы. Один, тонкий, вел от генератора вверх, к пульту, другой, толстый, к установке. И вдруг его нестерпимо потянуло выдернуть этот толстый шлейф, вырвать, нарушить таинственную работу Рубцова! Работу, о которой тот ни слова не говорил своим ближайшим коллегам и которую вел, наверное, без ведома шефа.

— Андрей, где ты? — громко спросил Иосс, внезапно вошедший в комнату. Климов вздрогнул, поднялся.

— А что? — спросил вибрирующим голосом.

— Ты занимаешься свинством, лезешь в чужую работу, черт знает что, сказал Иосс, — давай, выходи!

Иосс приблизился, когда Климов толкнул ногой крышку, и ящик захлопнулся. Но тут же почему-то Климов нагнулся и открыл ящик. Снова засвистел, забулькал черный генератор, замелькала зеленая петля на экранчике. В ящике ничего не было, кроме прибора. Только сбоку в щели лежала свернутая трубкой газета. Климов вытащил газету.

— Зачем это тебе понадобилось? — сказал Иосс. — Подло же!

— Газетку, вот, достал почитать, — брякнул Климов первое, что пришло в голову. — Вот, газетку...

— Не кривляйся, — сказал Иосс. — Шваль ты все-таки, а я и не знал.

Климом демонстративно развернул газету.

— .Почитаем, узнаем новости, — говорил он с наигранной бравадой.

— Какие к черту новости, — сказал Иосс, заглядывая через плечо Климова. Газета-то прошлогодняя.

— Подумаешь... — заговорил было Климов, но осекся. С полминуты он остолбенело пялился в газету и, наконец, выдавил из себя хриплые слова:

— Николай, какое нынче число?

— Двадцать восьмое, — сказал Иосс, — двадцать восьмое сентября. А газета от двадцать девятого прошлого года.

— Прошлого? Посмотри сюда!.. — Климов ткнул пальцем в дату, крупно отпечатанную рядом с заголовком.

Иосс посмотрел, отвел глаза, снова посмотрел...

— Газета от завтрашнего числа этого года! — прошептал Климов. Фатализм

Май поступил так, как велел Двойник. Выбежал из лаборатории, спустился по лестнице на первый этаж. В коридоре было пусто. Стараясь не шуметь, открыл окно, огляделся и осторожно влез на подоконник. Окно было высокое. Пришлось сползти вниз, держась за край железного наличника, и только после этого спрыгнуть.

Из тесного дворика вели на улицу открытые ворота. Спиной к Маю в ворота пятился дворник и тянул за собой водяной шланг. Вот он положил на землю шланг и обернулся. Май степенно зашагал к воротам, и ему было страшно и весело, как мальчишке, залезшему в чужой сад. Дворник подозрительно смотрел на Мая, и когда тот поравнялся с ним, окликнул:

— Гражданин, одну минуточку! Май остановился и принял безразличный вид. Дворник оглядел его с головы до ног, сказал:

— Закурить у вас не найдется?

Май торопливо полез в карман.

— Где запачкались, молодой человек? — спросил дворник, вынимая сигарету из протянутой пачки и показывая головой вниз.

Май взглянул на свои ноги и ужаснулся: ботинки и брюки были обильно испачканы известкой.

— Споткнулся, знаете ли, — виновато сказал он, — и упал... Вон там... — Он кивнул на бочку с известью, которую по счастью увидел в этот момент во дворе.

— А зачем заходили во двор?

— Э... Надо было, — Май выдавил вымученную стыдливую улыбку.

— Больше не ходите, — строго сказал дворник и гордо добавил, — здесь научный институт пустоты.

— Не буду! Никогда больше не буду! — обещал Май и поспешил ретироваться, опасаясь, что дворник обратит внимание на раскрытое окно.

Этот пустяковый эпизод, грозивший скандалом, разоблачением, не мог, однако, привести к серьезному провалу. Май великолепно понимал это. Иначе программа Двойника была бы другой. Он знал, что сегодняшние угрозы, вообще говоря, не угрозы, что опасности текущего дня, даже те, что выглядят неотвратимыми, будут наверняка избегнуты. С полной достоверностью! И все-таки ему было страшно. Страшно необычности своего положения, секрета, ставшего вдруг осязаемой реальностью. Завтра, когда он сам станет Двойником, будет легче: он будет знать все. Впрочем, все ли? Он не был в этом уверен.

Из первого попавшегося на пути автомата позвонил в редакцию Лите.

— Во-первых, прости меня за хамство, — сказал он. — Во-вторых, мне нужно сегодня обязательно увидеть тебя.

Лита .молчала.

— Ты слушаешь? Мне нужно увидеть тебя.

— И мне, — прошептала, наконец, она.

— Почему тебе? — невпопад спросил Май.

— А тебе почему?

— О, боже, — сказал он, — пожалуйста, не щебечи.

— Что случилось? Зачем ты так?..

— Понимаешь, сегодня появился один человек... Как бы родился взрослым.

— Родился?

— Ну да. Это я.

— У тебя день рождения?

— Да нет! — В его голосе прозвучала раздраженная нотка.

— А что? Почему ты без конца злишься?

— Лита, — сказал он просяще, — когда я тебя увижу? Надо бы поскорее.

— Хорошо, — тихо ответила она. — Через два часа я прочту верстку. Жди в сквере, где всегда...

Май вышел из телефонной будки. Вокруг шумела улица. Он глядел поверх голов прохожих. Рассеянно следил, как катятся по натянутым проводам токоприемники троллейбусов, как кружат стрелами строительные краны. Смотрел на профили крыш, на высокие окна, на небо, по которому тянулись шлейфы дымов и крутобокие ватные облака. Он думал о том, что все эти видимые и невидимые движения до микрона повторятся для него завтра. Что, захоти он, и вновь предстанет перед ним вон та причудливая завитушка, что нависла на секунду над фабричной трубой. Или вон та бьющаяся на ветру простыня с загнутым углом на балконе восьмого этажа.

Потом он подумал, что, хоть и повторится все это, но не для него, ибо завтра его здесь не будет. И никаких "захоти". Настоящее завтра, его субъективное послезавтра, вырастет из сегодняшних его действий, которые должны быть совершены им, и никем другим... Двойник — это только подсказка...

Прежде всего — разговор с Литой, — думал Май. Первый раз он попросит у нее помощи, и она наверняка поможет. Потом надо говорить с Сашей, с Бригге, теперь он не с пустыми руками...

— Раззява! — заорал шофер самосвала, чуть было не наехавшего на задумавшегося Мая. — Жить надоело!

Май шарахнулся. Этого еще не хватало! Но тут же его обуял неожиданный приступ фаталистического буйства.

— А хоть бы и надоело! — завопил он вслед уезжающему самосвалу и, не глядя, не думая, ринулся в гущу машин.

Он бежал с криво расставленными руками, бежал прямо под колеса лимузинам, грузовикам, автобусам. Он кричал:

— А ну-ка троньте! Троньте неприкасаемого!.. Меня не убить!..

Крики его сливались с ревом клаксонов, с визгом тормозов и руганью шоферов. Машины резко сворачивали и останавливались. За секунды возникла пробка, движение в обе стороны прекратилось. В аварийную уличную какофонию влились трели милицейских свистков.

...Май лежал навзничь на асфальте. Рядом сидел на корточках бледный испуганный водитель маленького "Запорожца", не сумевшего-таки увернуться от бросившегося прямо под него человека. Вокруг собралась толпа. Водитель "Запорожца" бессвязно лопотал:

— Лез на рожон... Прыгнул... Что я мог?..

— Шизофреник, — объяснял другой шофер. — Таких бесплатно давить.

— Самоубийца, — подтвердил третий, — гад!..

К месту происшествия протиснулся милиционер.

— Не трогать пострадавшего! — громко распорядился он, хоть лежавшего Мая никто и не трогал, и обернулся к водителю "Запорожца": — Ваши документы.

Тот полез дрожащими руками в карман, бормотал оправдания:

— Никак невозможно было, товарищ старший сержант, справа был вот этот пикап, слева трамвай...

— Разберемся, — перебил милиционер. Май повернулся на бок, поднялся на четвереньки, встал.

— В чем дело, гражданин? — спросил его милиционер.

— Ни в чем, — ответил Май, — я сам виноват... Завыла сирена скорой помощи.

— Освободить проезжую часть! — приказал всем милиционер.

К скорой помощи, которая тотчас подъехала, подбежал Май:

— Напрасно вас вызвали. Я здоров как бык.

— Сержант! — позвал врач.

— Здравия желаю, — сказал милиционер. — Этот — пострадавший, лежал вот...

Врач, кряхтя, вылез из машины:

— Дайте-ка голову.

Май наклонил голову, и врач ее ощупал, похлопал Мая по рукам, ногам, груди. Было не больно. Врач спросил у Мая фамилию, достал какую-то бумагу, что-то в ней написал, дал подписать милиционеру, потом сказал Маю:

— Ладно, идите. Впредь будьте осторожнее.

— Спасибо, извините, — пробормотал Май и пошел к тротуару. Ему стало стыдно перед этим пожилым врачом, перед хлопотливым сержантом, перед испуганным водителем "Запорожца".

— Товарищ пострадавший! — крикнул ему милиционер.

— Что? — Май остановился.

— То самое, — отчеканил милиционер, — прошу уплатить штраф за хождение по проезжей части транспортной магистрали.

— Сколько?

— Пятьдесят копеек.

— Нет, сказал Май. — Самое малое — два с полтиной. Вон сколько людей я потревожил. — Подал милиционеру трешку.

— Не чудите, — без тени удивления сказал милиционер, отсчитал сдачу, оторвал квитанцию. — Лучше почиститесь.

— Ладно, — сказал Май, — извините.

— Не надо было нарушать. Молод еще нарушать.

Май зашел в парадное и носовым платком счистил грязь с одежды. Долго оттирал пятна пыли, впечатавшиеся в брюки и пиджак. Присел на ступеньку лестницы. Он еще дрожал. "Ну и глупость же! — вертелось в голове. — Какой идиот... Фаталист паршивый... Срам!" Постепенно нервный срыв иссякал.

Все-таки минут двадцать он сидел, приходя в себя... Она не верит

Лита опаздывала. С полчаса Май терпеливо ходил по скверу, несколько раз звонил ей из автомата, но безрезультатно — было занято. Позвонил Двойнику, спросил, придет ли, в конце концов, Лита. Тот ответил, что надо ждать, что она явится примерно в три.

Опять ходил по скверу. И смотрел, как падают, кувыркаясь, желтые и оранжевые листья, как шагают под деревьями редкие прохожие. На душе стало спокойно. После дурацкого номера с автомобилями Май освободился от подсознательного желания по-бретерски испытать этот удивительный кусочек собственной судьбы.

Лита прибежала в начале четвертого. Раскрасневшаяся, она прижалась щекой к его лицу:

— Ты нехороший человек. — Май понял, что это примирение и прощение. Знаешь, что у нас было! Главный снял два снимка, и третья полоса получилась совсем слепая...Загон, как назло, пустой...

— Лита, — перебил Май, — давай сядем. Они сели, и Лита придвинулась к Маю.

— Ты соскучился?

— Нет, то есть да... Извини, — он улыбнулся. — Понимаешь, со мной сейчас происходит нечто очень серьезное и необычайное. Ты можешь выслушать?

Она немножко отодвинулась от него.

— Ты получишь сейчас отличную сенсацию для своей газеты, — сказал Май.

— Да? — в ее голосе была нотка разочарования.

— Ты же просила об этом!

— Ну да, конечно...

— Лита, — сказал он, — ты ведь знаешь, какой я был в последнее время. Нервный, грубый, правда?

— Немножко... правда.

— Это потому, что я извелся... Извелся с одной идеей. И сегодня неожиданно получился решающий эксперимент, ты меня понимаешь?

— Не очень, — она зябко поежилась. Он обнял ее за плечи.

— Нет, я не о том говорю. Видишь ли, сегодня эксперимент удался в небывалом масштабе. Это почти чудо, что он удался. В это не верит даже твой брат. И Бригге не верит... В общем не верят мои же товарищи физики, которые знали о моей работе и участвовали в ней. И вот еще что: этот эксперимент не закончен, он идет сейчас, в эту самую минуту. А начало его будет завтра утром.

— Конец?

— Начало... О, боже мой, пусть — конец, это неважно. Я опять не о том. Главное вот в чем, слушай. Пока идет эксперимент, у меня есть двойник.

Она вздрогнула.

— Какой двойник?

— Обыкновенный двойник. В точности такой же человек, как я.

Она встревоженно взглянула ему в глаза.

— Только не бойся, — сказал он, — не думай, что я свихнулся. Сегодня же ты можешь подготовить публикацию о моем опыте. С кратким описанием и фотографией меня и Двойника. И чтобы завтра же это было в газете... Тогда опыт невозможно будет замолчать...

Она опустила голову и держала его за руку. Решила, что возражать ему не надо. Лучше, пожалуй, согласиться. Он говорил:

— Ты мне веришь, Лита? Ты веришь?

— Можно тебе задать вопрос?

— Ну, конечно.

— Знают ли об этом...

— Ясно, — перебил он, — знают ли об этом мои институтские шефы. Да?

— Да.

— Мой начальник отдела и слышать не хочет об этой идее. Я работал на свой страх и риск. Вдобавок я не успел ничего подготовить, организовать. Тут ведь опыт над человеком, надо мной. Везде и всюду коллеги замахали бы руками, не разрешили бы, а уж раз это случилось, то устроили бы закрытую экспертизу, за неделю, не меньше. Все бы сомневались, боялись, не верили. Я их вполне понимаю. В науке быстро дела не делаются. Понимаешь, мне эта публикация нужна больше, чем тебе сенсационная находка. И срочно!..

— А зачем тебе срочность?

— Завтра явление прекратится, его уже не будет. Не будет Двойника. А опыт-то, наверное, уникален. Очень может быть, неповторим. Завтра будет поздно, потому что Двойника не будет... Вернее, меня не будет...

— Что?

— Ну да. Понимаешь, строго говоря, он — это настоящий я, а я — двойник, потому что он останется жить дальше, а я должен исчезнуть.

— Исчезнуть?

— Ну да, исчезнуть, — сказал ом озабоченно, — это необходимо и произойдет обязательно, но ты должна мне помочь, чтобы была достоверность, чтобы опыт не замолчали...

Лита мучительно соображала, что же ей делать. Что делать, когда близкий человек у тебя на глазах лишается разума!? Она поднялась со скамейки, потянула за руку:

— Хорошо, Май, пойдем.

Они пошли по аллее, и он ясно почувствовал, что она ему не верит и считает его сумасшедшим. У дверей редакции она сказала:

— Мне пора. Ты будешь дома?

— Очень скоро я и Двойник будем здесь, в редакции, — ответил он и повторил. — Я и Двойник. Извини меня... Что было в газете

Иосс взял газету из рук потрясенного Климова. Еще раз прочитал дату, пристально вглядываясь в каждую букву, в каждую цифру. Сомнений быть не могло — рядом с заголовком напечатано завтрашнее число. Нет никаких следов подчистки, подрисовки.

Газета была свежая, видно, еще не читанная. Иосс развернул ее, разгладил, скользнул глазами по первой странице. Передовая "Гордое звание" о строителях, какая-то статья под заглавием "Широкий шаг", фотография здоровенного трактора. Иосс перевернул страницу — "Почин обрел крылья", "Верность делу" — ничего из ряда вон выходящего. Дальше — "Ансамблю Баршая сорок лет", фельетон "Пятна на солнце". И, наконец, словно электрический разряд пронизал Иосса: он увидел в газете фотографию удивительно знакомого лица. Кто это? Да это же Климов! Климов собственной персоной!

Иосс не успел понять увиденное, не успел дальше разглядеть газету (а там, он угадал боковым зрением, было и еще что-то странное), как газета вылетела у него из рук. Климов, смотревший через плечо Иосса, вырвал ее, скомкал и выскочил прочь из комнаты.

— Пальто-то забыл, Андрей! — закричал вслед ему Иосс и, ничего не услышав в ответ, махнул рукой.

Собравшись с мыслями, Иосс пришел к выводу, что самое разумное было бы показать газету тому, у кого она украдена — Рубцову. И задать соответствующие вопросы. Но газеты нет, ее неведомо куда утащил сбесившийся Климов. Уж, конечно, не к Рубцову. Как быть? Все-таки, видимо, стоит позвонить Маю, хотя бы для того, чтобы известить его о пропаже странной газеты.

В телефонной трубке после первого же гудка он услышал:

— Добрый вечер, Иосс.

— Откуда вы знаете, что это я? Я же еще ни слова не сказал!

— Спасибо за то, что вы оказались благородным человеком.

— Что такое?

— Я знаю о том, что Климов выкрал из моего кабинета газету, — сказал Рубцов, — заходите ко мне, Николай, я все вам объясню.

— Ну и дела! — вздохнул Иосс. — Диктуйте адрес...

А Климов тем временем несся в такси в другой конец города. Сердце его стучало. Как он ненавидел Рубцова! В нем Климов видел главную причину позора, который, как он панически предчувствовал, неумолимо на него надвигался. Климов инстинктивно искал поддержки, поддержки единомышленника, того, кто был бы согласен с ним, не противоречил бы его себялюбию, но был бы сильнее его и авторитетнее. Поэтому Климову даже в голову не пришло извиниться перед Маем за кражу газеты н попросить разъяснении. Поэтому он ехал к профессору Барклаю.

Профессор сам открыл дверь квартиры.

— Приветствую вас, Федор Илларионович, — сказал Климов. — Простите великодушно за неурочное вторжение, но причина, побудившая меня к этому поступку, крайне необычная и требует срочных мер. — Климов вытащил из кармана газету, протянул ее профессору. — Будьте любезны взглянуть...

Барклай посмотрел на заголовок и недовольно произнес:

— Утренние газеты я читаю по утрам.

— Это, так сказать, завтрашняя газета, Федор Илларионович, вы еще ее не читали, взгляните на число, вот месяц, вот год, никаких подчисток нет...

— Этого не может быть, — сказал Барклай безапелляционно.

— Конечно, конечно, — поторопился согласиться Климов, — бесспорно.

— И, следовательно, перед нами фальшивка. Что дальше?

Климов получил то, к чему стремился — здоровый подход, железную логику вывода. Разумеется, фальшивка! Он пожалел, что столь простая и точная мысль не пришла в голову ему. Но раз фальшивка, молниеносно соображал Климов, то... Он затараторил:

— Фальшивка эта, Федор Илларионович, состряпана не кем иным, как небезызвестным Маем Сергеевичем Рубцовым, а цель ее — скандальное привлечение общественного внимания к своим бредовым идеям н дискредитация нашего отдела, руководимого вами. Эту, так сказать, газету он, видимо, каким-то способом сумел отпечатать, я полагаю, в значительном количестве и будет распространять среди наших сотрудников, а также на стороне... Вам достаточно посмотреть, что тут напечатано на третьей странице. Пожалуйста, Федор Илларионович... — Он опять подал Барклаю газету.

Снизу третьей полосы прямо на профессора смотрела фотография Климова, снятого во весь рост, с портфелем в руке и с выражением растерянности на лице. Под фотографией была подпись "Похититель секрета". Рядом была репродукция той самой газетной страницы, которую Барклай держал в руках. Подпись:

"Вот оно. "чудо". И справа еще одна фотография — два совершенно одинаковых Рубцова, между ними — хорошенькая девушка, все трое улыбались. И подпись: "Виновник необычного события кандидат физико-математических наук М. Рубцов, его двойник, и подготовившая этот репортаж сотрудница редакции А. Ускова".

Все это Барклай рассмотрел спокойно и молча. Он надел очки, сверкнув золотой оправой, и начал читать статью, помещенную под фотографиями. Статья называлась "Сувенир будущего" и имела подзаголовок "Репортаж об удивительном научном происшествии".

Пока профессор читал, Климов не спускал глаз с шефа, смиренно положив руки на колени.

Барклай снял очки, спрятал их в футляр.

— Итак, вы убеждены, что это фальшивка?

— Именно! — ответил Климов, — именно убежден. Барклай на полминуты задумался и сказал:

— Поскольку это фальшивка, затрагивающая не только нас, но и газету, то редакция с радостью ответит на нее убийственным фельетоном, причем незамедлительно, прямо завтра, в самый день фальсификации. Короче говоря, действуйте.

— Абсолютно согласен. Как я должен действовать, Федор Илларионович?

— Не теряя ни минуты, бежать в редакцию.

— Понятно, — Климов не проявил особого энтузиазма, — Быть может вы поддержите своим авторитетом?..

— Больше самостоятельности, товарищ Климов. Кстати, где вы взяли газету?

— Ее... э... обронил Рубцов, проходя через нашу комнату.

— Ага! Ну-с, желаю успеха. — Барклай распахнул перед Климовым дверь на лестницу. Двойник дома

Май пришел домой. Скрип входной двери показался ему старым и полузабытым, будто с утра прошел месяц. Сделал несколько бутербродов, сервировал стол на двоих, поставил варить кофе. Уже немного темнело. Маю было досадно, что день прошел бестолково, что был этот никчемный срыв, потом бесплодные разговоры. А впереди только вечер и ночь... Неожиданно вошел Двойник.

— Знаю, о чем ты страдаешь, — сказал он. — Можешь не страдать.

— Ну, утешай, — сказал Май и налил себе и Двойнику кофе.

— Ешь, — сказал Двойник, отодвигая бутерброды, — я недавно обедал, а ты весь день голодный.

— Как ты вчера.

— А утешать я тебя не собираюсь. — Двойник отхлебнул кофе.

Раздался телефонный звонок. Двойник взял трубку:

— Добрый вечер, Иосс... — Май с недоумением услышал, как Двойник назвал позвонившего благородным человеком, сказал, что Климов совершил какую-то кражу... Спрашивать Маю не хотелось — все узнается потом. И наверняка. Такова уж судьба. Судьба-Май жевал бутерброд с сыром и думал о том, что же такое, в конце концов, эта самая судьба. Как соотносится закономерность со случаем, фатализм с творчеством?..

— Очень просто соотносится, — сказал Двойник.

— Помнишь свои мысли?

— А как же! Сейчас ты вспомнишь, что в холодильнике есть ливерная колбаса.

— И верно! Надо достать. — Май вытащил кольцо колбасы, снял кожицу, нарезал и стал есть просто так, без хлеба. — Ну а как соотносится фатализм с творчеством?

— Пустяковый вопрос, — сказал Двойник. — Никакого фатализма нет, есть только творчество. Иначе мы с тобой не мотались бы с этой публикацией, а лежали бы на диване.

— А может и впрямь полежать?

— Я тебе полежу! Кончай-ка свой ливерный пир.

— Можешь не приказывать! — Май слегка ударил Двойника по затылку и тотчас получил сдачи.

— Давай руку! — сказал Двойник. Они уперлись локтями в стол и сцепились ладонями. Лица их налились кровью, мускулы напряглись до предела. Наконец, Май не выдержал, его рука медленно легла на бок.

— Мальчишка! — улыбнулся Двойник.

— Ну и ладно.

Снова зазвонил телефон. Это был Саша Гречишников.

— Почему же ты не звонишь? Мы сейчас приедем, я и Бригге.

— Институт пространства переживает, — шепнул Двойник Маю и сказал в трубку. — Можете бегом бежать в редакцию газеты "Жизнь", там будет пресс-конференция!.. Да-да, мы будем оба.

— Май, — сказал Май, когда Двойник положил трубку, — мне ведь ничего не удалось организовать. Лита не поверила, знаешь?

— Знаю. Все-таки она подготовлена, и на том спасибо. Едем.

Они встали — почти одинаковыми движениями, почти одновременно поправили волосы, бросив тождественные взгляды в зеркало, откуда на них посмотрели две одинаковые пары глаз. Были два одинаковых лица, две одинаковые фигуры, одинаковые темно-серые костюмы. Позы, в которых они стояли, тоже были одинаковыми. В первый раз Май это увидел собственными глазами. И ему стало не по себе.

— Страшно!.. — Он тряхнул головой. — Дикий сон!

— Ничего страшного, — сказал Двойник. — Все нормально. Май взял пальто.

— Оставь, — сказал Двойник. — У меня же нет пальто. Или, вернее, у тебя.

— Вот черт!..

— Ладно, без пальто эффектнее.

У подъезда стояло такси. В нем сидел Иосс и расплачивался с водителем.

— Погодите! — закричал Двойник. — Сейчас поедем дальше!

Иосс обернулся. И замер. И выронил из рук монеты.

— Ничего, Николай, — ободрил его Двойник. — Никакой галлюцинации нет, да и не было утром. Вы уж извините. Все очень просто — нынче утром я вернулся из завтрашнего дня... В редакции

Лита была удручена. Она не понимала, что же случилось с Маем. Работа валилась из рук, строки, которые надо было читать, стали бессмысленными. Хотелось плакать.

— Аэлита Петровна, сдавайте подвал на третьей полосе, — верещал вбежавший выпускающий редактор.

— Сейчас, сейчас, — сказала Лита и снова углубилась в верстку.

Но опять из чтения ничего не получалось.

Она вышла в коридор, встала возле окна. Было холодно. Из полуоткрытого окна дуло. Вон там, у входа на сквер, час назад они стояли с Маем. Лита думала, что она, наверное, напрасно так скоро ушла от него и так легко... Надо было расспросить его, попытаться понять.

Рассеянно смотрела вниз. Увидела, как у редакционного подъезда остановилось такси. Из него вышли трое. Впереди — два человека, каждый из которых был Маем. Ее Маем! Молнией вспыхнуло воспоминание о том, что час назад говорил Май. Значит правда? Бред о двойниках — правда? И правда, что они вместе пришли сюда?

Май, шедший впереди, показался в коридоре. Он увидел Литу, бессильно прислонившуюся к стене, подбежал к ней.

— Ты только не пугайся, — горячо заговорил он, — все хорошо... Это я виноват, что ты не поверила. Я говорил бестолково и непонятно... Видишь, нас двое...

— Да, нас двое, — подтвердил Двойник, и Лита вздрогнула, как тогда, на сквере.

— Двое, двое! — Май волновался. — Можешь нас потрогать. Возьми ее за руку. Май.

Двойник осторожно взял ее опущенную ладонь, сказал:

— Не бойся!

— Не бойся! — тем же голосом сказал Май и тоже взял ее за руку. — Слушай, вот он — это я, вернувшийся из завтрашнего дня. Видишь ли, есть такой аппарат подвакуумного перемещения. Я сделал его из простой камеры сгущения, понимаешь...

— Не понимаю... — Она выдернула руку. — Не понимаю, не понимаю! — Она закрыла лицо.

Иосс придвинул ей стул.

— Успокойся, Лита, — заговорил Двойник. — Успокойся... — Он гладил ее по голове. Она всхлипывала, дрожала.

— Ну представь себе, — сказал негромко Двойник, — ты входишь в такую маленькую комнатку, засыпаешь, а потом просыпаешься. Эту комнатку открывают, ты выходишь из нее и оказываешься там же, где была, но на сутки раньше. Вчера, понимаешь?

Лита молчала, но уже не дрожала. Май сказал:

— Повтори еще раз.

Двойник повторил. Он уговаривал ее, как маленького ребенка. Когда он замолк. Лита тихо спросила:

— Машина времени?

— Умница, — сказал Двойник. — Пусть машина времени.

— Только без нарушения причинности, заторопился Май. — Чтобы она открылась завтра, ее надо включить сегодня, а перед этим заказать прогноз и еще куча условий...

— Не надо пока, — перебил Двойник, — это подробности. Главное — входишь завтра, выходишь сегодня.

Лита вынула платочек и вытерла слезы.

— Он, — Май показал на Двойника, — это я, который сегодня утром вышел из этой машины.

— Я это видел собственными глазами, — подтвердил Иосс. — Это было, действительно, черт знает что!

— Да, — сказала Лита, — да. — Она шумно вздохнула. И улыбнулась покрасневшими глазами. — Я поняла... Но я думаю, что все это во сне...

— Вот и хорошо, — сказал Май. — Я ведь тоже так думаю...

Лита порывисто встала, схватила Мая за руку:

— Пойдем!

В коридоре показался выпускающий:

— Роднуля, Аэлита Петровна, третья полоса!..

— Наверное, будет новая третья полоса, Марк Евсеич, — сказала Лита. — Она входила в новое состояние, в состояние активной возбужденности.

— Что-что? Новая? Поче... — Тут он увидел двойников...

В кабинет главного редактора первой проскочила Лита. Выждав пока начальство закончило телефонный разговор, она сказала, что появился сенсационный материал для срочной публикации.

— Тасс, А-Пе-Эн, собкор? — рассеянно поинтересовался главный.

— Нет, — сказала Лита, — самотек.

— Проверенный?

— Один человек сегодня вернулся из завтрашнего дня.

— Так, — без тени удивления сказало начальство, — что дальше?

— И получились двойники. Один живет сегодняшний день в первый раз, а другой, вернувшийся из завтра, живет сегодняшний день повторно. Это научный эксперимент.

— В каком институте?

— В институте изучения пустоты.

— Вот что, товарищ, э...

— Ускова, — подсказала Лита.

— ... товарищ Ускова. Вы можете подготовить интервью с этими товарищами, побеседовать с кем-либо из их коллег, а также со специалистами из близкого по профилю научного учреждения. Важно застраховаться от фальсификации и дезинформации. Было бы неплохо отыскать и заклеймить консерваторов, мешавших новаторам, так как сегодня вышло постановление о недопустимости рутины в науке. Нам нужен отклик делом... Кроме того, материал надо завизировать в Академии... Даю вам срок на исполнение... — главный щелкнул пальцами, — неделю достаточно?

— Материал должен идти сегодня, в завтрашний номер, — сказала Лита. Иначе он устареет, мы окажемся в хвосте. Двойники уже здесь, они ждут. Заметку я напишу за четверть часа. Надо сегодня, Иван Ильич. Завтра останется только один из двойников, а другой уйдет в сегодня, то есть с завтрашней точки зрения во вчера. А сейчас можно дать фотографии прямо отсюда, из редакции, ведь у нас слепая третья полоса... Выйдет небывалый материал!..

— Гм, — глаза главного, спрятанные за стеклами очков, приняли мечтательное выражение, — вы не лишены журналистского огонька... — Он положил свою маленькую ладонь на Литину руку. — Действительно, материал обещает прозвучать свежо... Просите двойников ко мне. И скажите Люсе, чтобы она пригласила сюда свободных товарищей из редакций и отделов. Летучка в газете "Жизнь"

Лита, воскресшая, оживившаяся, прибежала к Маям.

— Извини, — сказал Двойник, — мы забыли тебе представить инженера нашей лаборатории Николая Осиповича Иосса. Знакомьтесь. Он хороший человек.

— Чудесно! — Лита крепко пожала руку Иоссу. — Нам как раз нужен коллега! Бежим все к главному.

— И еще, — сказал на ходу Двойник. — Вот-вот сюда придут еще три человека, связанных с этим делом: твой брат, Юрик Бригге, а третьего ты не знаешь...

— Замечательно! — воскликнула Лита. — Специалисты из близких по профилю учреждений!

...Главный встал, шагнул вперед и рукопожатиями приветствовал двойников. Они назвали себя:

— Рубцов сегодняшний.

— Рубцов завтрашний.

В кабинет вошло несколько редакторов, корреспондентов, фоторепортеров. Расселись, задымили сигаретами. Главный оповестил собравшихся о причине летучки. Выражался он весьма осторожно, страхуя себя словами вроде: "как уверяют наши гости", "судя по их утверждению", а затем дал слово Маю завтрашнему, добавив в конце:

— Было бы приятно, уважаемый товарищ Рубцов, если бы вы продемонстрировали нам какой-нибудь, э..., материальный сувенир, привезенный из завтрашнего дня.

Двойник встал.

— Дорогие товарищи, — сказал он, — начать лучше всего с сувенира, о котором попросил сейчас уважаемый главный редактор. Вот что я привез из завтрашнего дня: завтрашние газеты. — И он вынул из кармана и выложил на стол кипу сложенных газетных листов.

— О! — обрадовался главный. — Это уже факт. — Он взял верхний, лист, громко прочитал название газеты, оглядел первую страницу. — Все правильно... Развернул газету, — Эге, Хорохоренко откликнулся на сегодняшнее постановление очерком "Смотреть вперед"... — Он пробежал глазами несколько строк. — Конечно, общие слова. — Отложил газету, ее тотчас схватил сидевший рядом выпускающий.

Главный взял другую газету, последовали новые восклицания и комментарии.

— Молодец! — сказал Май. — Как это просто и здорово!

— Гениально, — иронически согласился Двойник.

Газеты пошли по рукам. Слышались восторженные сентенции:

— Ух ты! "Спартак" обыграет тбилисцев два — один, а игра еще не началась!..

— Смотри-ка, таблица лотереи! Билеты уже не продаются? Кто-то кричал в телефонную трубку:

— Сизов, что у тебя завтра под рубрикой "Семья и быт?.. Сам еще не знаешь?.. А я знаю...

— Доставлять бы из завтра рукописи..., — мечтали вслух.

— Заставят работать на послезавтра!

— В двадцать сорок под Курском упадет метеорит!

— Позвони астрономам, премию дадут...

— Видишь, сказал Двойник Маю, — публика тут вроде того старичка из репертуара Юрика Бригге. Кстати, коллегам пора бы появиться.

Действительно, открылась дверь, вошли Гречишников и Бригге. Остановились, разыскивая глазами-Рубцовых. Бригге полез за очками, Гречишников увидел двойников и развел руками, качая головой. Оба Мая подошли к ним и замерли в древнеегипетской позе: полуобращенные друг к другу, с приподнятыми в приветствии ладонями.

— Любуйтесь, неверующие, — торжественно сказал Двойник.

— Щупайте и проверяйте, — сказал Май. Саша подошел к двойникам, потрогал их головы и плечи, заглянул в их лица, и они увидели в глазах его, в чуть поднятых уголках губ все то же утреннее смущенное недоверие.

— Кто из вас кто? — спросил Саша.

— Я завтрашний, — гордо сказал Двойник. Бригге в это время деловито шарил у двойников по карманам, приговаривая:

— Изымаются документы — пропуск..., трамвайный билет..., спички...

На подоконнике выросли две кучки одинаковых вещей. Бригге и Саша перебирали их, сравнивали. Попросили фотографа снять два одинаковых рядом лежащих ключа, два паспорта, две одинаково надорванных пачки сигарет "Прима"... Вокруг сгрудились любознательные газетчики.

Тем временем главный досмотрел последнюю газету и подошел. Лита отрекомендовала ему "представителей Института пространства", он удовлетворенно пожал новым гостям руки и спросил Сашу, верно выбрав его по росту:

— Проверка, как я вижу, состоялась? Что же говорит наука?

— Видите ли, заманчиво сделать анализы крови, пота и прочих выделений, выполнить полные антропометрические измерения, снять у двойников отпечатки пальцев, установить идентичность внутренних органов и скелетов путем рентгена, ультразвукового просвечивания...

— Что я тебе говорил, — шепнул Май Лите. — И это твой брат, наш лучший друг!..

— А в целом, — заключил Саша, — по предварительному исследованию двойники, видимо, подлинные.

— Во всяком случае, по наружным признакам, — добавил Бригге.

— Н-да, — протянул главный и обратился к двойникам. — Скажите-ка, пожалуйста, почему среди завтрашних газет нет нашей?

— Вам мало других? — улыбнулся Двойник.

— Но в других нет ничего об этом любопытном событии.

— Просто не успели, да и не знали.

— А мы?

— А вы успели. Лучше сказать, успеете.

— Я этого не вижу.

— Увидите. Вашей завтрашней газеты здесь нет по той причине, что она у меня украдена.

— Вот как?

— К сожалению, это так. В этот эксперимент, да и вообще в отрицательные потоки времени не верил мой научный руководитель профессор Барклай. Мне пришлось готовить опыт в секрете от него и от всего отдела...

— Великолепно! — сказал энергично главный, — Рутинер в науке!

— Кому как. Ну, а один его прихвостень выкрал у меня вашу газету. Впрочем, он сам ее принесет. Прямо сюда.

— Так что я ее увижу сегодня?

— Очень скоро, он уже идет... Неплохо бы его сфотографировать в дверях.

— Это совсем просто. Э, Марк Евсеич,— главный позвал выпускающего и сделал распоряжение о съемке всех входящих. Вскинув голову, острым взглядом обвел двойников, Гречишникова, Бригге, потом отечески взял за талию Литу и вынес решение:

— Добро. Срочно готовьте материал, товарищ Ускова. Строк семьдесят плюс три фотографии.

— Прекрасно, — сказала Лита, вежливо высвобождаясь. — Я это сделаю с героями дня у себя в редакции, здесь шум...

— Иди с Литой ты, — сказал Двойник Маю. Они не успели удалиться, как в кабинет робко вошел Климов. Лисья физиономия его вздрогнула: его ослепили сверкнувшие блиц-вспышки. Он согнулся, собрался в комок и было двинулся вперед, к столу главного, но остановился, увидев там Рубцова, Иосса, двух сотрудников Института пространства. Тут повернулся и пошел прямо на него другой Рубцов и рядом с ним та самая девушка, что была изображена в этой противоестественной газете...

— Вот он! — во всеуслышание провозгласил Двойник. — Вот он, похититель газеты "Жизнь"! Это он украл из моего кабинета завтрашний номер! Не так ли, Климов.

Климов стоял, втянув в плечи голову.

— Что же вы молчите, Климов? Ведь я нарочно оставил газету там, где вы ее нашли. Специально, чтобы вы ее украли, принесли сюда и разоблачили публично свою подлость. Климов неуклюже повернулся, зацепил носком ковер, споткнулся и грохнулся на пол, выронив из рук портфель. И вскочил, позабыв о портфеле, и, нелепо схватившись за голову, побежал прочь. Профессор размышляет

После ухода Климова Федор Илларионович хотел было присоединиться к юной супруге, которая смотрела в гостиной телевизор, но зазвонил телефон. Старый друг профессора по рыбалке, общественный деятель и важный работник министерства сообщил доверительно, что только что вышло постановление о борьбе с рутиной в науке.

— Есть сигналы, — сказал приятель, — что ты, Федор, кого-то там у себя зажимаешь. Так вот учти.

— Я совершенно спокоен, — сказал Барклай.

— Мое дело предупредить, а меры будут, я полагаю, крутенькие и быстренькие.

Положив трубку, Федор Илларионович сделал несколько гимнастических упражнений, потом опустился в кресло, нахмурился и позвал жену:

— Солнышко!

— Ах. Федик, — ответила она из гостиной, — тут такой способный артист в телевизоре...

— Солнышко! — Голос профессора прозвучал строже.

— Ay! — она с трудом оторвалась от экрана.

— Вот что, подай мне вот ту желтую папку, последнюю слева на верхней полке.

Супруга прыгнула на стул, достала папку, грациозным и чуть-чуть капризным движением протянула ее мужу. На папке была надпись:

"М. Рубцов. Волны бытия. Теория и принцип эксперимента".

Минут пять профессор перелистывал рукопись. Скучно было смотреть в строки вычислений, совсем не хотелось вникать в их суть. Федор Илларионович заклевал носом.

Он размышлял о вопиющей сумасбродности рубцовских идей. О том, что они ревизуют причинность, нарушают второе начало термодинамики... Роют подкоп под вековые установления. Барклай думал... Он думал о том, что двух Рубцовых не может быть по тысяче причин. Ну, хотя бы, потому, что есть закон сохранения материи, хотя бы потому, что... — если уж есть два Рубцовых, то должен быть и третий. Третий! Ибо иначе этот невозможный второй не мог появиться!.. Ему неоткуда было бы взяться!..

— Проверить! — сказал вслух Барклай. — Проверить эту бессмысленную ревизию науки!

Мысль его, обретающую решительность и ясность программы, прервал новый звонок телефона.

— Албумбрук! — вопил в трубку мужской, чем-то знакомый голос, попнрбирпот...— и следом раздраженный женский:

— Простите, товарищ, к вам все время порывается звонить только что поступивший больной.

— Какой больной?

— Душевнобольной. Это говорят из психиатрического приемника.

— Как фамилия больного?

— Фамилия?" Сейчас посмотрю... В паспорте — Климов.

— Благодарю вас, — сказал профессор. Диверсия со взломом

С решительным и суровым видом Барклай надел пальто и уверенным шагом вышел из квартиры.

Было еще не поздно — около девяти. На улице было людно. Над крышей высокого здания бежали нарядные буквы рекламы: "Пользуйтесь услугами Аэрофлота. Экономьте время"...

— Время надо уважать! — тихо проговорил Барклай и направился к стоянке такси.

Вахтер, дежуривший в проходной института, долго не открывал. Когда, наконец, заспанная физиономия его появилась в окошечке, профессор сказал сердито:

— Безобразно относитесь к своим обязанностям.

Снял со щита все ключи своего отдела. Неторопливо поднялся по лестнице, миновав лабораторию, прошел в кабннетик Рубцова.

Было тихо. Только еле заметный булькающий свист. На пульте установки сгущения горели индикаторные лампочки.

Еще раз Барклай составил цепь умозаключений: допустим, вопреки правдоподобию и научной достоверности, что сейчас существует двое Рубцовых; один из них живет очередной, сегодняшний день своей жизни, другой вернулся из завтрашнего дня и живет сегодняшний день повторно; но так как текущий момент находится между сегодня, когда появился второй Рубцов, и завтра, когда первый уйдет в камеру, то сейчас должен существовать еще третий Рубцов — тот, который сидит в камере и перемещается во времени назад, из завтра в сегодня...

Профессор был уверен: там, в камере, конечно, ничего нет. Никакого третьего Рубцова! Но он считал, что убедиться в этом — значит бесспорным фактом отбросить бред о немыслимом перемещении против времени. Надо заглянуть в камеру, найти ее пустой, и тогда все станет по местам: утреннее событие превратится в галлюцинацию, как его и объяснял вначале вероломный Рубцов; завтрашняя газета станет подделкой, в полном соответствии с ее действительной сущностью, потому что подлинность ее антинаучна. В настоящей газете, разумеется, никаких таких сообщений не будет, так как их неоткуда будет почерпнуть. Так окончательно созрело простое решение: прежде — обесточить установку, затем — открыть и осмотреть камеру.

Барклай подошел к рубильнику общего энергоснабжения, положил руку на эбонитовую ручку. Но спохватился, почувствовав тошноту...

Погасил свет в кабинете. И был недоволен собой за эту неожиданную трусливую перестраховку.

— Сдаете, Федор Илларионович, — вслух упрекнул себя Барклай, — сдаете, профессор. Сдаете, борец против шарлатанства, — он уже кричал на себя. — Не сдавать! Не сдавать позиций!.. — Резко опустил лапу рубильника.

Ничего не изменилось. Только прекратился булькающий свист.

Несколько секунд было тихо. Тихо-тихо. Профессор начал свинчивать гайку с запора камеры. И тут послышались приглушенные, какие-то мягкие, ватные удары. Бу... бу... У Барклая начался озноб. Звук явно шел из камеры. Бу... бу... Громче, громче... Профессор дрожал, но упорно боролся с желанием бросить диверсию и включить рубильник. Медленно, со сжатыми скулами, под аккомпанемент ударов продолжал отвинчивать гайки наружного запора. Отвинтив их все, прыгающими руками зажег спичку, приоткрыл дверь камеры, осветил ее внутренность. Красноватым отблеском сверкали стены. Внизу в углу маленький воздухоочиститель. Больше ничего. Камера была совершенно пустой. И уже не было никаких ударов.

Барклай выдохнул полную грудь. И у него дернулось веко.

— Амен, — прошептал он, — Финита.

Сел, чтобы отдохнуть от напряжения. Привидение

Барклай мысленно резюмировал произошедшее. Да, главное, что он ожидал, подтвердилось: в камере была пустота. Значит двойники, обращенное время и все прочее — фикция. Неплохо... Но Федор Илларионович был далек от торжества. Мучил вопрос: почему были удары?

Барабанил пальцами по столу. Загадка была досадной и тревожной. Галлюцинация? Самовнушение от страха? Склоняясь к этому тривиальному объяснению, Барклай, однако, не был удовлетворен им. Слишком уж ясными, своеобразными были удары.

Неожиданно щелкнул выключатель, и в комнате зажегся свет. Зажегся сам! В первый момент, ослепленный, Барклай ничего не видел. Но уже через секунду он разглядел нечто чудовищное — смутную, полупрозрачную человеческую фигуру, которая медленно двигалась от выключателя в сторону рубильника общего энергоснабжения. Ошеломленный, Федор Илларионович громко, хотя слегка прерывающимся голосом, сказал:

— Это мне мерещится! Это самовнушение!

От фигуры послышался тихий, сдавленный шепот:

— Тоиди.

— Что? — крикнул Барклай.

Фигура не ответила. Мелкими рывками, задом, увязая в полу ногами, она направилась к рубильнику и с видимым усилием подняла его. В разгоряченном мозгу профессора кипело единственное упрямое стремление: освободиться от миража, любой ценой скинуть этот зрительный образ.

— Нет! — заревел он и прыгнул на фигуру. И попал в студенистую мякоть. Этого не может быть! — Тут из камеры выкатилась еще одна полупрозрачная фигура. Был сдавленный крик:

— Даг!

Мягким обхватом обволокло ноги профессора. Он рухнул на живот. И в тот миг он узнал обе эти фигуры, именно фигуры, а не лица: то были Рубцовы призрачные, полуощутимые, полувидимые. Двое!

Барклай очнулся, лежа на полу, от сильной боли в верхней части живота. Дверь камеры была закрыта и наружные гайки завинчены. И прямо на Федора Илларионовича шел, погружая ноги в пол, как в болото, полупрозрачный Рубцов. У него почти не было глаз, тускло просвечивали кости черепа, ткань одежды вроде жидкого стекла. Барклай инстинктивно зажал лицо ладонями рук. Он не видел, как полупрозрачный нагнулся над ним, но почувствовал у себя на лбу эфемерные, текучие как вода пальцы. Барклай крепко вцепился ладонями в собственную физиономию. Это была мертвая хватка. У профессора были зажмурены глаза, сжаты и руки и зубы. Зачем? В те жуткие секунды он не смог бы ответить на этот вопрос.

— Итотк, — сказал стекловидный, — К-то-ты?

Сделав невероятное усилие, Барклай сумел вывернуться, сбросил с себя мягкую, пронизывающую тесноту. Рывком подполз к двери, вскочил, ловко выключил свет, побежал по темному коридору. За ним никто не гнался.

У проходной остановился передохнуть. Мимо вахтера прошел с тщательно наигранным спокойствием. А выйдя на улицу, чуть не столкнулся лицом к лицу со своим сотрудником Иоссом — тот, выскочив из такси, торопливо шел к институтской проходной.

Барклай в это время скрылся в тени за газетным киоском. Иосс его не заметил. * * *

Вернувшись домой, профессор застал супругу за хула-хупом. Извиваясь, как индийская балерина, она обкатывала тоненькую талию большим красным обручем.

— Прекрати! — крикнул ей Барклай.

— Федик, — сказала она воркующе, — тебе сейчас звонили.

— Кто?

— Такой симпатичный мужской голос. Со студии телевидения. Очень извинялся и сказал, что позвонит попозже.

— О, черт! — взревел Барклай. — Прекрати эту крутню!.. — Он схватил обруч и бросил его в угол.

Прошел к себе в кабинет. Шагал там из угла в угол, силился вернуть утраченную уравновешенность. И понимание сути событий. Сел в кресло и прислушался к себе. Ныло в животе, тянуло бок. Опять прыгало веко. Федор Илларионович терпеть не мог этаких симптомов, боролся с ними тренировкой воли и дыхательной гимнастикой. И сейчас он принялся размеренно и глубоко дышать. А в голове его маячили стекловидные фигуры, и эта драка, завинченная камера, завтрашняя газета...

Придвинул телефон. Порылся в настольном алфавите. Набрал номер квартиры Рубцова... * * *

Тем временем в институтский кабинет Мая прибежал Иосс. Отвинтил гайки и открыл дверь камеры. Полупрозрачный, неуклюже утопая в полу, влез в камеру, Иосс поддерживал его, скользя руками в мягкой, водянистой плоти. Забравшись в камеру, полупрозрачный прошипел:

— Обисапс. Спа-си-бо.

— Счастливо, д-дружище, — сказал, стуча зубами, Иосс. — Чем могу, помогаю, хоть пока ни дьявола не понимаю... — Он завинтил гайки наружного запора. Разъяснение петель

Дома у Рубцова было полно народу. Оба Мая, Бригге, Гречишников, какой-то студент, узнавший о необыкновенном событии и сумевший проникнуть к самому его центру, фоторепортер, снимки которого пошли в завтрашний номер газеты "Жизнь", некий журналист, представившийся корреспондентом ежемесячника "Март", и еще несколько пронырливых тружеников прессы. Стоял дым коромыслом. Все курили, без умолку спорили друг с другом, держа в центре внимания, конечно, виновников торжества.

Двойники были порядочно утомлены, ибо Бригге, с одобрения Гречишникова, после пресс-конференции сумел-таки протащить Маев через кучу научных экспертиз и анализов. Благодаря напористости и обширным знакомствам Бригге, Рубцовы отдали на суд аналитикам частицы зубов и пряди волос, пробы желудочного сока, электрокардиограммы, энцефалограммы. Юра возил их даже в свой плавательный бассейн, где спортивный врач пустил в ход систему силомеров, доказавших небольшое физическое преимущество Двойника перед Маем. Двойник объяснил это тем, что он несколько старше и поэтому вправе называть Мая "мальчишкой". Словом, после двухчасовых мытарств двойники заслуживали отдых, который, однако, судя по домашней обстановке, предвиделся не скоро...

— Детерминизм, железный метафизический детерминизм, — восторженно вещал гость-студент, — где он теперь?!

— Детерминизм неприкосновенен, — устало сказал Двойник, — но причинные связи шире и многообразнее, чем принято было считать.

— Конечно, конечно, — поспешил согласиться студент.

— Все дело в структурных подвакуумных каналах, — продолжал Двойник, — еще Фейнман и Дайсон описывали античастицы как частицы, существующие в обратном времени. Правда, там была голая математическая формализация. Однако в работах Бригге и Ермакова была установлена аксиоматика мега-волновой функции бытия. Вслед за ними Гречишников дал истолкование подвакуумному сдвигу. И вот в струе этих исследований мной был рассмотрен вопрос об интерференции волн бытия, обращении времени и резонансе событий в сопровождающем поле. Эти работы выполнены при постоянной дружеской помощи моих коллег и товарищей Бригге и Гречишникова, которые присутствуют здесь и которых я от души благодарю.

Раздались аплодисменты. Бригге покраснел, вынул изо рта спичку и картинно раскланялся, а Саша запротестовал:

— Я только считал немножко... И до последнего времени не совсем верил в главное, в эффект петли. Честно говоря, еще час назад я не вполне доверял факту раздвоения Рубцова... Но теперь эффект петли, видимо, доказан.

— Именно! — гордо воскликнул Двойник. — И доказан неопровержимо...

Май протиснулся в кухню. Ему вдруг стало неинтересно. Открыл окно. Вдыхая свежий холодный воздух, думал, что завтра, в это повторное сегодня, и он станет таким же уверенным в себе и торжествующим, как Двойник. И ему было жалко нервных и трудных дней, что предшествовали сегодняшнему утру. Жалко сумасшедшей секретной работы, молчаливой драки с упрямым Барклаем, даже неопределенности в отношениях с Литой. И пришло в голову, что Двойник слишком жестоко обошелся с Климовым... Май сидел и думал, и ему было невесело, неприятно томило чувство твердой предрешенности, в которой он сейчас жил.

Тем временем Двойник уверенно развивал теорию интегрального детерминизма. Потом перешел к проблеме физического умножения. Говорил, что при достаточном интервале прогноза возможно не только удвоение, но и утроение, учетверение, удесятерение тел.

Вдруг остановился, взглянул на часы, хлопнул себя по лбу, вспомнив о важном. Обвел глазами присутствующих и остановился на Иоссе:

— Николай Осипович, нельзя ли попросить вас об одной маленькой услуге?

— Командуйте, Май Сергеевич.

— Отлично. Это может сделать только сотрудник нашего института, никого другого не пропустят. Пожалуйста, Николай Осипович, съездите сейчас в институт. В моем кабинете, возле камеры сгущения, прилипло к полу несчастное полупрозрачное существо. Не пугайтесь его, откройте камеру, помогите ему туда забраться и завинтите наружный запор. Вот и все. Не спрашивайте пока подробностей.

Иосс потоптался в нерешительности, махнул рукой:

— Еду, ладно! — и быстро вышел.

— Там, в институте, — продолжал Двойник, — некоторое время тому назад некий злоумышленник выключил энергопитание и открыл камеру сгущения, где создан квант пространства с обращенным временем. Мне пришлось выйти из кванта, чтобы включить питание и закрыть камеру снаружи, иначе дальнейшее продвижение в прошлое было бы невозможно. А теперь инженер Иосс поможет мне войти обратно в камеру и завинтит ее снаружи.

— Значит вас сейчас там двое — один едет к сегодняшнему утру, а другой дожидается Иосса? — спросил студент.

— Именно так.

— А всего четверо?

— Да, считая меня и, так сказать, естественного Мая Рубцова, четверо. Причем, в самое время происшествия нас было пятеро.

— Пятеро?

— Конечно, — сказал Двойник, — вообразите, что камера открыта на полпути из завтра и считайте: во-первых, есть я, сидящий в камере с самого начала — с завтрашнего дня; во-вторых, я, посаженный в камеру Иоссом; значит, в камере нас двое, — Он загнул два пальца. — Кроме того, есть я, вылезший из камеры, чтобы навести порядок. — Загнулся третий палец. — Плюс я, стоящий сейчас перед вами, — он ткнул себе в грудь. — И, наконец, я, еще не побывавший в камере, то есть тот Май Рубцов, который в данный момент пребывает на кухне. Всего пять.

Среди слушателей было замешательство. Двойник начал раздражаться. Хорошо, — сказал он, — взгляните сюда. — Он нарисовал на скатерти петлю со стрелками: — Вправо идет обычное наше с вами прямое время, влево — обращенное. Чертеж изображает линию бытия. Она похожа на петлю и отражает путешествие тела в прошлое и обратно. Тело непрерывно существовало до старта в прошлое, тут повернуло во времени назад, существовало до финиша в прошлом, потом опять повернуло во времени и стало существовать обычным порядком. Линия бытия здесь сложена втрое. Значит, пока есть петля, существует три тела: одно в обратном времени и два в прямом. Это ясно?

— Ясно, — раздался голос студента.

— Допустим, — сказал Двойник. — А теперь представьте себе, что на линии бытия в результате внешнего вмешательства возникла вторая петля. — Он нарисовал нечто похожее на канцелярскую скрепку: — Сколько тут сосуществующих параллельных участков?

— Раз — два — три — четыре — пять, — сосчитал студент.

— То-то! — сказал Двойник и расставил стрелки. — Два в обратном и три в прямом времени. На экране локатора будущего эта кривая и зафиксирована. Она послужила сигналом о неизбежной осуществимости эксперимента.

— Здорово! — восхитился студент. — А может быть, какая-нибудь другая, более сложная петля?

— Видимо, да, — сказал Двойник. — Например, такая... — Он нарисовал: — Тут из одного тела получается одиннадцать. Пять благополучно путешествуют из будущего в прошлое, а шесть пребывают в мире прямого времени. Если говорить о бытии вне камеры, то тело умножается в шесть раз.

— Блеск! — сказал студент. Умножение тел

После того как публика, пошумев, уяснила сущность умножения тел в простых и сложных петлях времени, посыпались вопросы:

— Извините, товарищ Рубцов, — сказал журналист из ежемесячника "Март" и встал со своего места, щелкнув каблуками, — возможно ли таким способом увеличить численность, э... футболистов?

— Возможно, — сказал Двойник, — хоть почти невероятно. Но только при условии, что в играх их не будут калечить и убивать.

— Почему? — спросил разочарованно бравый журналист.

— Потому что ни одно из размноженных тел нельзя уничтожить. Ведь тогда линия бытия прервется, и никакой петли не получится — некому будет залезать в камеру, чтобы ехать в прошлое. Локатор будущего не увидит заказанного процесса, ибо он просто не состоится.

— А танцовщиц и певиц? — спросил журналист. — Можно умножать?

— Да, можно. В принципе, конечно.

— А студентов? — спросил студент. — Хотя бы на денек перед экзаменом?

— О, боже! — Двойнику надоели чепуховые вопросы. — Я думаю, если уж умножать, то неодушевленные предметы — электрограммофоны, пылесосы, автомобили. Их можно было бы сдавать на прокат с полной гарантией исправности на сутки вперед. И еще... Как вы думаете, что еще? Нечто очень нужное...

— Деньги, деньги! — воскликнули вместе студент и фотограф.

— Наконец-то! — одобрил догадку Двойник. — Позавчера я проверил установку на обыкновенном двугривенном. Правда, он был умножен только на два и только на полчаса. Вот он... — Двойник поднял над головой беленькую монетку. — Эту реликвию я оставил как доказательство того, что иногда можно брать деньги взаймы у будущего. К сожалению, с неминуемым возвратом. Сумму, полученную сегодня, вы обязаны завтра послать в прошлое.

— А больше, чем на сутки, можно занимать? — с надеждой спросил студент.

— Любое умножение только на сутки, не более, точнее на 23 часа 49 минут и 22 плюс-минус 3 секунды.

Студенту стало грустно. Прочая публика тоже затосковала о невозможности занимать деньги у отдаленного будущего. Выразили надежду, что всемогущая наука преодолеет этот запрет. И в это время вернулся Иосс. Взоры устремились к нему. Объяснение прозрачности

— Разумеется, все в порядке, — сказал Двойник.

— Да, — сказал Иосс. — В порядке. У меня до сих пор трясутся руки... Это было привидение, а не человек. Май Сергеевич. Черт знает что... Домой не мог идти, вот вернулся...

— Это был я, но почти весь в обратном времени, — Двойник встал, чувствуя, что надо дать следующую порцию разъяснении. Он откашлялся и начал. — Прошу внимания. Дело вот в чем. Процесс обращения времени есть процесс перевода объекта из области положительных энергий в область отрицательных энергий. У меня в аппарате перевод выполняется на тоннельном эффекте. Объект как бы проваливается под пустоту. Для этого служит устройство, которое я назвал поворотным приводом. Оно включается дважды — на старте и на финише. Причем, при повороте на старте выделяется значительная энергия. Она идет в достаточно емкие аккумуляторы. А при повороте на финише эта энергия, наоборот, расходуется. Объект как бы выталкивается обратно в область положительных энергий. Должен сказать, для живого существа операция не из приятных. Итак, тело, существующее в отрицательном времени, есть тело отрицательной энергии. Иными словами, энергия его частиц и полей меньше, чем нуль. И благодаря этому в нашем мире оно не может быть воспринято и зафиксировано через посредство обычных и даже весьма сильных воздействий. Таковы общеизвестные следствия из элементарной теории Дирака. Я понятно говорю?

— Смотря для кого, — сказал фотограф.

— Вполне понятно и популярно, — сказал студент.

— Значит, непонятно, — сказал Двойник. — В таком случае прошу верить мне на слово. Вот что надо понять: тело, существующее в обращенном времени, для тел прямого времени является просто пустотой. Вы можете освещать его прожекторами, стрелять в него из пушки — оно останется неуязвимым, неощутимым и невидимым.

— Вот так понятно, — сказал фотограф.

— Очень рад, хоть и не уверен, — сказал Двойник. — Идем дальше. Полностью обращается время в моей установке лишь при прочно закрытой камере. Когда камера открывается, в нее проникает внешний мир, просачивается вместе с ним его прямое время. Так что же происходит, когда объект отрицательной энергии соприкасается с объектом положительной энергии?

— Аннигиляция! Взаимное уничтожение! — радостно воскликнул студент.

— Ошибаетесь! Врете в простейших вопросах! — недовольно сказал Двойник. На каком вы курсе?

— На втором, — студент потупился.

— Вам пора понимать, что тут нет столкновения антител, а значит, не может быть никакой аннигиляции. Тело отрицательной энергии — не антитело. Странно теперь учится молодежь!..

Студент сидел пунцовый.

— Так вот, — заключил Двойник, — никакого взрыва не будет. Влияние внешнего мира весьма медленно начнет поворачивать тело обращенного времени в свою сторону. Будут происходить повороты атомов и целых молекул. В первый внешний час тело воспринимается не полностью, а лишь теми частицами, которые успели встать в прямое время. Значит, оно будет полупрозрачным и полупроницаемым для внешнего мира. Наоборот, для него полупроницаемым и полупрозрачным будет внешний мир. Вам ясно?

Слушателям было не ясно, исключая, разумеется, физиков. Но Двойнику надоело объяснять. Подмигнув Иоссу, он объявил:

— Кто не понял, поступайте в университет. Другие вопросы есть?

После недолгого молчания раздался твердый голос журналиста:

— Есть один вопрос, товарищ Рубцов. Разрешите?

— Слушаю, — сказал Двойник.

— Удалось ли установить личность преступника, совершившего незаконное открытие камеры?

— Нет, я же говорил, что не смог разглядеть лица.

— И до сих пор не произведено его задержание?

— Нет, конечно!

— Ну, я спешу, до свидания, — сказал журналист и вышел, чеканя шаг.

Присутствующие многозначительно переглянулись.

Опять зазвонил телефон. Двойник ответил:

— О! Добрый вечер, Федор Илларионович!.. Не ожидал, никак не ожидал... Очень хорошо... Давно пора... Конечно, конечно... Спасибо. — Произнося эти вежливые слова, Двойник не верил своим ушам: профессор Барклай заявил о своем полном согласии с работой Рубцова; о пересмотре своего отношения к нему, Рубцову; о том, что утром, как понял профессор, был возврат Рубцова из суточного прогноза; что завтра, на старте, по приглашению Барклая, будут присутствовать представители прессы, кино, телевидения... Конец дня

Лита ушла из редакции в приподнятом настроении. Этот богатый событиями, сумбурный, острый день уже не удивлял ее. Сейчас, в конце, он вылился в безотчетную праздничность. Лита не помнила своих страхов, болезненных недоумении и слез. Ее не пугало раздвоение Мая. Теперь это было интересно и даже смешно. Там, в редакции, было весело отличать сегодняшнего Мая от завтрашнего. Лита это делала так безошибочно, что Юра Бригге охал и восхищался, будто Литино чутье было удивительнее самого раздвоения.

Сидя в полупустом троллейбусе, Лита мысленно прикинула, в чем же заключается отличие Маев. Завтрашний, решила она, мужественнее, ловчее, увереннее. Пожалуй, порой он бывал слишком уверен, самоуверен больше, чем хотелось бы Лиге. Зато сегодняшний Май тише и теплее. И в нем было послушание — послушание завтрашнему. Это было немножко неприятно. Оба они другие, не такие, каким был единый Май вчера. Подумав об этом. Лита немножко пофантазировала на тему о раздвоении мужчин.

Впрочем, главным в ее состоянии было чувство здорово сделанного дела, чувство газетной удачи, в которой она была прямой участницей и исполнительницей. Такого еще не случалось в маленькой редакционной жизни Литы. И еще ее смешило любопытное поведение главного редактора, который оказался таким умелым интервьюером и ловким кавалером.

Недалеко от дома Мая сверкал огнями "Гастроном". Он был яркий и манящий. Прикинув сумму гонорара, неожиданно заработанного сегодня, Лита решила, что вполне уместно истратить в этом "Гастрономе" двадцать рублей, отложенные в прошлую получку на туфли. К Маям она явилась с двумя тяжелыми пакетами.

Когда Лита вошла, Саша Гречишников мягко выпроваживал посторонних. Он говорил, что Двойнику надо отдохнуть после перенапряженных суток, а Маю перед путешествием во вчера. Гости понимающе кивали, одевались и искоса поглядывали на шеренгу бутылок, которую Лита выстраивала на подоконнике.

Наконец, дверь за гостями закрылась, и Саша спросил Литу:

— Ну как, сестрица, готов завтрашний чудо-номер?

— Ой, мальчишки, это был фурор! На газете, которую привез Май, была маленькая клякса на третьей полосе внизу, а на нашей газете ее сперва не получилось. Так рабочие в типографии совсем обезумели. Технолог цеха сам мудрил над матрицей, чтобы эта клякса вышла. В общем, наша газета как две капли воды похожа на твою, — она кивнула Двойнику. — Фотографии абсолютно одинаковые. А текст одной корреспонденции сперва был немножко другой, но главный его поправил, и стала точная копия!..

Юра возвестил:

— Внимание! Благодаря тонкой сообразительности, яркому темпераменту и щедрому бескорыстию научно-газетной феи Аэлиты Усковой объявляется внеочередная разрядка атмосферы! — Он хлопнул пробкой и разлил вино по бокалам. — Отныне налагается запрет на научные темы! Да здравствуют умноженные Май! Ура!..

— Ура! — подхватили все. Перед стартом

Май устроился на кровати, Двойник — на диване. Не спали и дымили сигаретами. Говорить не хотелось. Оба устали.

Двойник пытался догадаться, кем бы мог быть злоумышленник, открывший камеру. Климов? Что-то он пропал, как в воду канул — Барклай вот объявился и больно уж бодро высказал признание, сам себя высек. Не очень похоже на Барклая...

А Май вспоминал начало. Припомнил, как набрал кодированный запрос, как вставил его в локатор будущего, надеясь хоть на пятиминутную петлю с разрешенным прогнозом. И как экран заполнило сплошной зеленью. Это был знак удачи — резко выраженной интерференции волн бытия. Тогда он набрал на коммутаторе заказ на разрешение максимального — суточного прогноза с полной загрузкой камеры. И завертел ручку строчного сжатия и увидел то, на что не смел и надеяться: суточную двойную петлю. Она была яркая и гладкая. И именно двойная! Май только сейчас вспомнил эту подробность. В памяти четко встал ее характерный рисунок.

Значит, решил Май, с Двойником что-то творилось в пути из завтра. Сказал громко:

— Петля на локаторе была двойная.

— Разумеется, — не сразу отозвался Двойник, он уже начал дремать.

— Что там произошло?

— Я рассказывал. Не надо было тебе уединяться на кухне и заниматься мировой скорбью.

— Расскажи.

— Нет. Не положено. Во-первых, тебе будет неинтересно, во-вторых, не судьба. Я точно повторил то, что слышал вчера от Двойника.

Май не стал отвечать. Значит так надо, ничего не поделаешь.

— Давай-ка спать, — изрек, зевая, Двойник. Май закрыл глаза и вспомнил, что было утром дальше: щелчок автомата, отключившего поворотный привод, и этот грохот, урчащий, почти инфразвуковой гром обращения времени в камере. И перепуганные лица Климова, Иосса, парня из охраны, врача... Хотел спросить у Двойника, насколько неприятен поворот, больно ли переходить в отрицательное время и отрицательную энергию. Прислушался — Двойник уже уснул. Нет так нет. И едва ли был резон задавать подобные вопросы. * * *

...Серое осеннее утро. И треск будильника. Диван был пустой. Двойника не было. На столе лежала записка — "Из гуманности даю тебе поспать лишний час, иду кое-что подготовить, начало в 10.40. Двойник".

Май машинально помахал руками и ногами, считая, что делает зарядку. Принял холодный душ, крепко обтерся и только тогда сбросил с себя остатки сна. Перечитал записку Двойника, крякнул и пошел бриться. Ни о чем особенном не думалось. Состояние было нормальное — выспался хорошо. Настроение тоже ничего, только чуть напряженное, как у студента перед экзаменом. Замурлыкал себе под нос привязавшееся вчера "Пустоведы-дармоеды".

Завтракая, размышлял о матричном представлении функции бытия. Даже положил перед собой лист бумаги. Но никаких идей в голову не приходило. * * *

Было самое начало одиннадцатого, когда Май вышел из дому. И тотчас почувствовал себя в окружении зорких глаз. Какой-то парень торчал на лестничной площадке. Когда Май проходил, он смотрел вниз, облокотясь о перила. Внизу тоже были какие-то молодые люди. Они стояли кучкой и нарочито не взглянули на проходившего Мая. На углу стояла "Волга", которая двинулась с места, как только Май ее миновал. "Наверное, у меня началась мания преследования", — подумал Май;

"Волга" проехала за троллейбусную остановку и остановилась. Май, назло "Волге", решил не ждать троллейбуса и идти пешком. Через некоторое время оглянулся — "Волга" стояла на прежнем месте, но шагах в двадцати вслед за Маем шел один из тех молодых людей, что были возле его дома. Другого из той же группки увидел на противоположной стороне улицы.

"Ну и судьба!" — подумал Май и сел на скамейку, стоявшую у стены. Ему захотелось удрать от непрошенных телохранителей. И было досадно, что так скоро, через полчаса — начало эксперимента.

Парень, шедший за Маем, показался вблизи. Вот он совсем рядом. Идет, не спеша, прогуливается. И не глядит на Мая.

— Эй, гражданин! — громко позвал Май.

— Вы меня? — обернулся парень.

— А вы кого? Не меня?

— Чего? — парень запнулся.

— Не меня ли, говорю, стережете?

Парень не ответил. Стоял вполоборота к Маю и молчал. А в это время подъехала "Волга". Она затормозила возле самой скамейки, и из нее выскочил вчерашний гость-журналист, который спрашивал об умножении футболистов.

— Приветствую вас, Май Сергеевич! Не подвезти ли? — осведомился он.

— Куда?

— В институт, я полагаю. У меня, видите, транспорт.

— Неужели вы не понимаете, что ничего не будет! — заговорил раздраженно Май. — Ничего, ровным счетом, не помешает! Зачем же вы лезете!

Журналист ни капельки не смутился:

— Для порядка, Май Сергеевич, и для безопасности. Прецеденты имеются. Наш долг...

— Катитесь вы к чертовой бабушке!

— Ну, хорошо, — начал успокаивать собеседник, — отдохните, только не надо волноваться.

Он сел в машину и медленно тронул ее. Парень тоже тихонько зашагал вперед.

Май выждал с минуту и почувствовал, что не может этак безропотно повиноваться. Им, как вчера утром, завладело вдруг отчаянное стремление испытать эту жесткую предрешенность событий, сделать что-то нелепое...

Оглянулся... Юркнул в парадное. Под лестницей была дверь во двор. Во дворе было пустынно, тихо после шумной улицы и росло несколько деревьев. Май бросился к одному из них, стоявшему в глубине двора у забора. Спрятался за ствол и огляделся. Никого. Подскочив, схватился за толстую ветку, держась за нее, взобрался на высокий забор. По ту сторону был узенький переулок. Спрыгнул за забор в переулок и услышал отрывистый собачий лай. Он слышался со двора. "Ищейку спустили, скоты", — мелькнула догадка. Побежал по переулку вправо, и в ушах стоял этот мерзкий лай. За поворотом стоял "Москвич", дверца была полуоткрыта, водитель стоял недалеко и пил газировку из автомата. Май по-обезьяньи впрыгнул в машину, поспешно отпустил тормоз и нажал газ. Рванул вперед. "Стой! — истошно заорал водитель,— стой!" И опять почудился собачий лай. "Вперед, вперед", — подстегивал себя Май. Прямо перед глазами маячили автомобильные часы. На них было двенадцать минут одиннадцатого.

Май гнал машину, петляя по переулкам и проездам. Сверлило чисто мальчишеское желание: перехитрить телохранителей и явиться в институт без эскорта, одному. Захваченный озорной безнаказанностью, он резал углы по тротуарам, лихо мчался под запретными знаками. Еще два поворота, беззаконное пересечение широкой улицы — и он у цели. Остановил "Москвич", выскочил из него и... увидел впереди ту самую "Волгу", от которой хотел избавиться. Она явно прибыла сюда раньше. А возле "Волги" стоял Двойник в белом рабочем халате. И рядом — журналист, который, увидев Мая, помахал ему поднятой рукой. В жесте этом были приветливое успокоение и великодушное прощение шалости.

Маю не хотелось смотреть на него. Пошел прямо в проходную.

Вместо привычного вахтера в проходной были два солдата с автоматами. Выгнув груди, они стояли по стойке "смирно" и держали равнение на Мая. Вот тут-то Май отрезвел от рецидива детской необузданности. И покорно опустил руки.

Посмотрел на часы. До опыта оставалось одиннадцать минут. Почувствовал, что не все еще сделано, что-то нужное им забыто. Повернул и пошел прочь из проходной, на улицу. И, выйдя, столкнулся лицом к лицу с главным редактором газеты "Жизнь".

— Здравствуйте, Май Сергеевич! Очень рад вас видеть... — с тенью озабоченного вопроса, но вместе с тем с почтительной и веселой любезностью главный пожал вялую руку Мая. Поодаль стояли Лита и фотограф. Май кивнул им, не глядя на них. Он смотрел на угнанного им "Москвича". Вокруг машины хлопотали два орудовца.

— Ты ничего не забыл? — крикнул Маю Двойник.

"Ба! — вспомнил Май. — Надо же купить сегодняшних газет, ради этого я, наверное, и вышел из проходной!" Побежал к киоску.

— Погоди! — Двойник обратился к Лите. — Купи, пожалуйста, газет вон там... — И снова Маю. — А ты иди сюда.

Май чувствовал себя омерзительно: он был рабом, собственностью Двойника, собственностью румяного улыбающегося журналиста, и этих солдат, и времени, которое ползло к неминуемому старту в прошлое.

— Не хандри, — тихо сказал Двойник Маю, и журналист корректно отошел. Получилось очень мило.

— Кролику дали побаловаться, — зло сказал Май. — Хозяева.

— Ну-ну, не надо так. Ты сам хотел вкусить свободы.

— После моего побега этот тип догадался позвонить тебе?

— Именно. Разум восторжествовал.

Они пошли к проходной. Миновали крутогрудых солдат, которые беспрепятственно пропустили их.

— А где же вахтер? — спросил Май.

— Вызван на допрос, — сказал Двойник. — И, кажется, собщил там такое, что над одним нашим общим знакомым нависла угроза серьезных неприятностей.

— Что ты мелешь?

— Ничего. Молчу. Кстати, Климов попал в сумасшедший дом.

Подбежала Лита и положила в руки Маю пачку газет. Май машинально рассовал их по карманам. Лита робко взяла обоих Маев под руки и сказала:

— Ребята, я всю ночь думала над одним вопросом. Можно спросить?

— Ну конечно, — сказал Двойник.

— Что, если Май не полезет в эту камеру? Что тогда будет?

— Это невозможно, — сказали вместе Май и Двойник.

— Почему? Ведь ты можешь отказаться, да Май? И вас будет двое.

— Не будет. Тогда все на свете вернулось бы во вчера. Весь мир. Как ты не понимаешь! А это невозможно, так как весь мир не помещается в нашу камеру.

— Не понимаю!

— Когда предсказано солнечное затмение, оно обязано состояться, ясно тебе?

— Нет, нет! — Лита покраснела и заговорила сбивчиво. — Ведь можно перед затмением, ну.., расстрелять Луну из какой-нибудь пушки...

— Попробуй, расстреляй... — грустно усмехнулся Май. Старт

Институт изучения пустоты гудел, как потревоженный улей. Никто не работал. Все сгрудились в коридорах, по которым Рубцовы шли к себе в лабораторию. Май продвигались среди удивленных, неумолчно говорящих, горячо приветствующих человеческих стен, и многие норовили пожать им руки, хлопнуть по плечу, просто дотронуться до необыкновенных двойников. Пресса сделала свое дело. Вместо сомнений и обсуждений был восторг, восхищение тем, во что вчера никто бы не поверил.

Лаборатория напоминала театр. Парень из охраны не пускал туда никого, кроме ближайших сотрудников и лиц, которых специально пригласили Двойник, Барклай и журналист. Перед лабораторными столами стояло штук двадцать разнокалиберных стульев, на них разместились начальники институтских отделов и лабораторий, гости из Ипра, группирующиеся вокруг Гречишникова и Бригге. В первом ряду сидел профессор Лютиков. Он улыбался своей соседке, юной аспирантке и что-то говорил ей об обращении времени. Та жадно внимала, шевеля мохнатыми ресницами. Вообще среди присутствующих были интересные дамы упомянутая аспирантка, супруга профессора Барклая, Лита. Поближе к ним удобно пристроился главный редактор газеты "Жизнь".

Была хлопотливая бестолковица последних приготовлений. Киноосветители пробовали прожектора, направленные на кабинетик Рубцова, обещавший ныне стать сценой знаменательного спектакля. Телеоператоры устанавливали свои аппараты. Репортеры газет и радио, которым до окончания старта было категорически запрещено беспокоить Маев, осаждали Гречишникова, Иосса, даже парня из охраны.

Бригге жестикулировал, жевал сразу две спички и объяснял какому-то юному репортеру, что время "кружит, как балерина". Репортер делал понимающее лицо и что-то писал у себя в блокноте. Гречишников добросовестно выкладывал корреспондентке из "Поколения" принцип квантования вероятностей. Иосс жестами показывал, как трудно подсаживать в камеру полупрозрачного человека.

Когда до старта оставалось пять минут, обе створки в кабинетик Рубцова распахнулись. Там перед камерой стояли Маи. Оба были в одинаковых рабочих халатах без средней пуговицы. Их лица и позы были тождественны. Рядом с ними был профессор Барклай, на лице его были написаны серьезность и понимание важности момента. И был еще нервничающий, бледный институтский врач, которому только что пришлось уступить в споре с Двойником, сумевшим-таки убедить его в безопасности предстоящего опыта над человеком.

В ослепительном свете прожекторов стояли эти люди. И после всплеска аплодисментов было тихо. Только приглушенными очередями стрекотали кинокамеры.

Профессор Барклай откашлялся и сделал шаг вперед.

— Дорогие коллеги, — сказал он, — дорогие гости! Мы рады приветствовать вас в этих стенах. Как вы знаете, здесь сейчас начнется эксперимент, который, пожалуй, мало назвать историческим. Я бы назвал его эпохальным. Речь идет о победе человечества над тем, что поныне выглядело несокрушимой и неизменяемой твердыней матери-природы, над...

В это время в комнату быстро, но бесшумно, вошел журналист. По-хозяйски наклонился к главному редактору газеты "Жизнь" и шепнул ему что-то, потом позвал Двойника и сказал ему на ухо:

— Профессор Барклай немедленно вызывается к следователю по делу о незаконном открытии камеры.

— Только пусть уж он договорит, — ответил Двойник.

Главный редактор энергичным шепотом инструктировал Литу и фотографа:

— На днях даем об этом ораторе материал под заголовком "Лицо рутинера". Снимайте его, слушайте, не спускайте с него глаз.

Пожав Лите руку выше локтя, главный подсел поближе к юной супруге Барклая, ибо решил, что к ней теперь просто непозволительно не проявить теплоту и человеческое участие.

А Федор Илларионович тем временем заканчивал свою речь:

— Если этот эксперимент, разработанный во вверенном мне отделе при участии талантливого и упорного Мая Сергеевича Рубцова, окажется доступным многократному повторению, то это приобретет колоссальное практическое значение. Станет возможно титаническое умножение ресурсов!.. — Он посмотрел на часы и сказал спокойно и строго, обращаясь к Рубцовым. — Прошу начать эксперимент.

Двойник, не дожидаясь разрешения, уже отвинчивал гайки на тяжелой двери камеры. И вот дверь открылась.

— Прошу сюда — прожекторы! — крикнул Двойник.

В ярко освещенной камере обрисовались зыбкие очертания почти прозрачного человека.

— Это Май Рубцов, который уже движется в прошлое. Тот самый, что сейчас стоит перед вами и через несколько секунд войдет в камеру, — Двойник показал на Мая, который, как и все, не отрываясь, смотрел внутрь камеры.

— Пора входить, Май, — громко сказал Двойник, глядя на часы. Приготовься... Внимание... Марш!.

И Май быстрым скачком кинулся в камеру.

— Подождите! — глухо застонал врач. — Это же невозможно!.. Это уничтожение!..

— Все в порядке, доктор, — сказал Двойник, завинчивая камеру. — Мы же с вами объяснялись... Никакое это не уничтожение, я жив и здоров, — Он завинтил последнюю гайку. — Норма!..

Врач опустился на стул, прикрыл глаза ладонью.

И тотчас раздался грохот. Рокот, похожий на гром. Он заполнил комнату и поверг всех в ошеломленное онемение. И вот он ослабел, удалился, стих.

— Все, — сказал Двойннк, уже переставший быть двойником. — Эксперимент начат... И окончен. Теперь можно обесточить и открыть установку.

Он выключил рубильник, опять отвинтил гайки, откинул дверь камеры. Белизна сверкающих прожекторов осветила ее. И там ничего не было. Камера была совершенно пуста. И эта пустота подействовала на присутствующих еще сильнее, чем прыжок Мая, привидение, гром. Пустота! Пустота там, куда только что вошел человек.

...Расширенными зрачками Лита смотрела на Мая н видела в нем перемену. Он был очень усталый. Он совместил в себе и оставшегося и того, что ушел в прошлое. Лита уловила в нем дорогое и человечное, потерянное н вновь обретенное: он не знал, что будет дальше.