«Сначала была кромешная тьма.
Потом в этой кромешной тьме возник какой-то звук – прерывистый и едва слышный. Словно морзянка.
И она полетела на этот звук…
И вот уже мелькают мимо нее всякие звезды и планеты, а она все несется по Млечному Пути на этот тихий звуковой сигнал…»
v 1.1 – редактирование fb2 (M_Lenny)
Сначала была кромешная тьма.
Потом в этой кромешной тьме возник какой-то звук – прерывистый и едва слышный. Словно морзянка.
И она полетела на этот звук…
И вот уже мелькают мимо нее всякие звезды и планеты, а она все несется по Млечному Пути на этот тихий звуковой сигнал…
И наконец, вот откуда этот звук – с голубой планеты, окутанной стратосферой и атмосферой.
Все ближе эта планета, все больше…
Земля!
Уже различимы из космической высоты ее океаны и материки…
Уже пролетает она облака…
А сигнал все слышней, и… ага! вот! – в такт этому сигналу где-то в Евразии пульсирует алая точка…
Она ныряет в облака, со свистом проносится сквозь них и зависает над огромным городом, окутанным ядовитыми парами, дымами и газами…
Но именно здесь, в этом городе, где-то в Сокольниках, звучит этот зовущий сигнал. И она, не раздумывая, ныряет вниз…
Павла Пачевского разбудил противный звонок будильника.
Собственно, он просыпался и еще раньше от немыслимого скрежета на соседней стройке и рева грузовиков за окном, но, проснувшись и чертыхнувшись, Пачевский снова проваливался в душный летний сон. А вот будильник… Звонок будильника на тумбочке требовал полного пробуждения.
Не открывая глаз, Пачевский стукнул ладонью по будильнику, снял с живота тяжелую, с увесистой ляжкой ногу жены, сонно выбрался из постели, подошел к окну и грязно выругался – там, во дворе, мусорная машина с чудовищным скрежетом домкратов и звоном битого стекла загружала в свое чрево баки с мусором.
– Блин! – сказал Пачевский в сердцах и, почесывая промежность, побрел через гостиную (она же детская) в туалет.
Ему было 50, но выглядел он на все 58 – в линялой майке, старых сатиновых трусах, с покатыми плечами и рыхлой фигурой. Замороченный жизнью и безденежьем «лузер».
И жена у него была ему под стать – располневшая на картошке и макаронах…
И квартира у них была старая – двухкомнатная совковая малогабаритка, 47 квадратных метров, включая кухню и совмещенный санузел. С затертым ковром на стене, с доперестроечными обоями и не то рижской, не то шатурской мебелью. Впрочем, навесные кухонные шкафчики были точно шатурские, образца 1980 года.
– Паша! – не открывая глаз, позвала жена из спальни. – Паша!
Пачевский с зубной щеткой во рту выглянул из санузла:
– У-у?
– Опять воду не спустил, – сказала жена. – Убью!
Пачевский покорно вернулся в санузел, и оттуда послышался водопад туалетного бачка.
Еще через двадцать минут в потоке прохожих он шел к метро.
Стояло свежее летнее утро, но москвичи не видели его – они тоже спешили на работу. И Пачевский спешил – хмурый, с несвежим лицом, словно и не умывался, и не брился.
И вдруг…
Вдруг дорогу ему забежала красотка лет 27:
– Мужчина, можно с вами познакомиться?
Пачевский шарахнулся от нее, обошел и молча ускорил шаг. Но она не отставала:
– Мужчина, я хочу с вами познакомиться!..
– Да отвяжись ты, блин! – бросил Пачевский в сердцах. – Уже по утрам начали работать!
– Мужчина, я не работаю, я ангел с небес, можно с вами познакомиться?
А он на ходу, чтоб отвязаться:
– У меня нет денег…
А она не отстает:
– Да я без денег. Мужчина!..
Он остановился, сказал враждебно:
– Ну, чё те надо?
– Познакомиться с вами.
– Зачем?
– Вы мне очень понравились.
– Чем я тебе понравился?
– Вы мужчина.
– Тут полно мужчин.
– Где?
– Да вот, вокруг!
– Нет, что вы! Это не мужчины.
– А кто?
– Это носители белковых веществ.
– А я?
– А вы мужчина!
– С чего ты взяла?
– У вас чистая генетика.
Он не понял:
– Чего?
– Ну, вы очень сексуальный. Вот тут… – Она положила ладонь на его ширинку и восторженно: – О да!..
Он ударил ее по руке и оглянулся:
– Ты чё, больная?
И ушел.
Но она пошла за ним.
– Мужчина, подождите!
Он шел, не отвечая, но она увязалась всерьез:
– Мужчина!
Он резко остановился, сказал с досадой:
– Ну чё ты привязалась?! Ё-моё!
А она:
– Пойдемте ко мне, пожалуйста! Или к вам, мне все равно!
Он посмотрел на нее в упор.
Она была очень красива, молода и сексапильна, эдакий не то действительно ангел, не то чертовка с небесно-голубыми глазами и влажными губками.
– Ты из дурдома, что ли?
– Нет.
– А откуда?
– Я же вам сказала: я ангел с небес. Пожалуйста, мужчина, пойдемте! – И снова протянула руку к его ширинке.
Но теперь он успел отпрянуть:
– Слушай, отвяжись! Я на работу спешу! – И двинулся дальше.
Но она не отстает:
– Мужчина, зачем вам на работу? Там нет ничего интересного.
– Откуда ты знаешь?
А она на ходу:
– А что там может быть интересного? Кроме Кати, конечно…
Он удивленно остановился, спросил подозрительно:
– Какой Кати?
Она:
– Ну, Скворцовой, из столовой. У нее такая большая грудь. Но она фригидна, честное слово!
Он опешил:
– А ты… ты ее откуда?.. Ты вообще кто? С моей работы?
– Нет, я же вам сказала: я ангел…
Он снова пошел к метро, говоря на ходу, с сарказмом:
– Ага! Ангел с небес!
А она шла рядом, стараясь прижаться к его плечу.
– Правильно! – И всей ладонью взяла его за ягодицу. – Пойдемте, мужчина!
Он вильнул задницей, отстраняясь:
– Прекрати! Я милицию позову!
– Зачем?
– Чтоб у тебя документы проверили.
– Не надо! У меня нет документов.
– Как это нет? Ты откуда взялась?
– С третьего кольца.
– С какого еще третьего кольца?
– Венеры. В Параллельной Галактике.
Тут он зашел в метро, а она – за ним.
Перед турникетом была толчея, поскольку – утро, и все спешили на работу.
Двигаясь в потоке людей, он сунул свой билет в прорезь турникета и прошел.
Она поспешила за ним, но створки турникета резко клацнули и сомкнулись перед ней, она испуганно отскочила, не смогла пройти.
А он уже уходит к эскалатору.
Она в отчаянии и громко, на весь холл, кричит ему:
– Мужчина!!!
Он оглянулся и увидел, как она со слезами тянет руки к нему.
– Не бросайте меня, мужчина!
Все, конечно, выставились на них, и он спешно вернулся, перегнулся через турникет, еще раз сунул свой билет в турникет и сказал ей:
– Проходи! Быстрей!
Она, подтягивая живот и как-то сверхъестественно – до струны – ужимаясь в талии, с опаской, на цыпочках и боком пошла мимо створок.
Он схватил ее за руку, протащил через турникет и ушел к эскалатору. А она – за ним:
– Мужчина, большое спасибо…
Ухватившись за его пояс, она зашла, пошатнувшись, на эскалатор и, устояв, тут же опустила руки ниже, к его ягодицам. И обмерла от кайфа.
– Ой, мужчина!..
Он ударил ее по рукам:
– Прекрати!
Но это был уже не тот грубый тон, что раньше, – ему таки польстило ее настырное обожание.
И, стоя рядом с ней на эскалаторе, он, хмурясь, подхватил ее игру:
– Там у вас на Венере все такие?
– Какие?
– Озабоченные.
– Ну конечно! – ответила она, стоя рядом с ним. – Венера же планета любви. – И снова потянула руку к его паху.
Он отстранился:
– Ну хватит! Хватит!
Она испугалась:
– Как это хватит? Уже? – Положила руку ему на ширинку и успокоилась. – Нет, там все хорошо…
– Убери руку! – сказал он негромко.
Но это не помогло – на них уже стали оглядываться окружающие и пассажиры встречного эскалатора.
Он с силой отвел ее руку и держал, не позволяя ей дотянуться до его ширинки.
А она спросила в искреннем недоумении:
– Но почему, мужчина?
– Прекрати, я сказал!
С эскалатора он трусливо убежал к подошедшему поезду, вместе с толпой пассажиров забился в вагон.
И, стоя в уже тронувшемся вагоне, вдруг увидел, как она совершенно непостижимым образом буквально просочилась к нему сквозь плотную толпу пассажиров. А просочившись, оказалась прижатой к его спине, да так, что он спиной почувствовал все ее тело. И невольно закрыл глаза от накатившего желания.
А она зашептала ему в затылок:
– Мужчина, давайте выйдем. Ну пожалуйста! Я вас очень прошу!
Он взял себя в руки и сказал ей вполоборота, через плечо:
– Слушай, откуда ты взялась на мою голову?
– Я же сказала: с Венеры, – честно ответила она.
А он с сарказмом:
– Ага, только что приземлилась…
– Правильно.
– И прямо ко мне?
– Ну конечно! Я еще в космосе получила
Он испуганно перебил ее:
– Цыть!
И повел глазами по сторонам – их разговор явно слышали окружающие.
А она, продолжая прижиматься к его спине, опять приложила руки к его ягодицам, медленно сдвинула одну из ладоней вниз, в промежность его ног и зашептала:
– Ну пойдем ко мне. Пожалуйста…
Окружающие изумленно воззрились на них и даже отодвинулись.
Пачевский вспотел, сглотнул свой кадык и на остановке рывком выдернул ее из вагона.
Поезд ушел, а Пачевский, стоя на платформе, сказал ей в бешенстве:
– Слушай, я тя счас убью! Чё ты хочешь?
Она в изумлении захлопала ресницами:
– Почему вы меня убьете? Я хочу вас любить! Я очень сексуальная! Честное слово! Пойдемте! Вы не пожалеете!..
Он без слов смотрел ей в глаза. Но это действительно были ангельские глаза – чистые и совершенно искренние.
И что-то необъяснимое случилось с Пачевским – он пошел за ней.
– Это какой-то бред! – сказал он на улице. – Куда мы идем?
На столбах висели объявления с корявыми, от руки, надписями: «СДАЮ КОМНАТУ РЯДОМ С МЕТРО. Телефон…» Она на ходу оторвала такую бумажку и опять прижалась к Пачевскому. Воркуя, обняла его за талию:
– Мужчина, мы идем ко мне…
Пожилые прохожие женщины смотрели на них с осуждением.
Под их взглядами Пачевский снял ее руку со своей талии и попытался шутить:
– Ты же только приземлилась. Где ты живешь?
Она показала в какой-то переулок:
– А вот здесь, рядом с метро…
Они зашли в обычный московский двор – пыльный, с мусорными ящиками. Он сказал:
– И сколько мужиков ты сюда уже приводила?
– Нисколько. Я же только прилетела.
– С Венеры?
– Ну да…
– И выбрала Москву?
Она вздохнула:
– Ужасный город! Триста шестьдесят миллиграмм ОВ на галлон кислорода. В шесть раз выше нормы!
Он удивленно посмотрел на нее:
– Ты это… как это?.. Эколог?
– Я женщина, – сказала она и повела его к какому-то подъезду. – Нам сюда…
Он остановился:
– Подожди. У тебя дети есть?
– А как же! Пять.
– Пять?!
– Три мальчика и две девочки. Они близняшки. Настоящие ангелочки! Идем…
– Постой. И они дома?
– Конечно, дома.
– Здесь???
– Нет, они там. – Она показала в небо. – Пошли, не бойся!
В ступоре он вошел в подъезд, стал подниматься за ней по пыльной лестнице. А она уверенно шла впереди, глядя в бумажку, которую сорвала со столба.
На третьем этаже он устало замедлил шаг.
На пятом у него началась одышка.
Но она шла впереди, и ее стройные ножки, бедра, фигурка и сексапильная походка тянули его вверх.
Хватаясь за перила, он стал подтягиваться, помогая своим ногам.
На последнем – шестом – этаже он уже еле дышал, а она уверенно нажала кнопку звонка на какой-то двери. Потом ласково отерла пот у него со лба и положила руку ему на ширинку.
– Сейчас, милый, сейчас! Я знаю: ты уже…
Дверь открылась, на пороге стоял парень лет 16, невысокий, круглолицый, с плутовской улыбкой и удивительно похожий на кота Матроскина.
Поглядев на них, парень ухмыльнулся и молча пропустил их в квартиру.
Это оказалась стандартная коммуналка с узким полутемным коридором, какими-то тазами и велосипедом под потолком, несколькими дверьми в боковой стене и проемом на общую кухню.
Парень указал на последнюю дверь по коридору:
– Вам туда. Сто рублей в час.
Она, воркуя, сказала Пачевскому:
– Милый, дай ему триста. – И объяснила: – Тебе же придется поспать после этого. Хоть полчасика…
Полчаса спустя вокруг этого дома собралась толпа. Люди показывали пальцами вверх, на шестой этаж, который стал странно светиться, окрашиваясь сначала в золотисто-медный цвет, а затем разгораясь каким-то огненным свечением.
Но когда, завывая сиренами, примчались пожарные машины, сияние уже пропало, шестой этаж потерял свечение и стал как прежде. А прохожие разошлись…
Три часа спустя Пачевский – как выспавшийся пацан – вприпрыжку слетел по лестнице. Выскочил на улицу и – не то вальсируя, не то паря в воздухе – помчался по тротуару так легко, что все женщины невольно озирались ему вослед.
А Пачевский, выбежав на мостовую, стал голосовать машинам. Вскоре у его ног притормозила какая-то «девятка», Пачевский сел в кабину:
– Лесной бульвар!
– Двести рублей, – сказал водитель.
– Гони! – легко ответил Пачевский.
Типография при издательстве «Женский мир» была советская, со старым оборудованием – медленно раскручивался барабан с гигантской катушкой бумаги… резак, как заторможенный, медленно резал эту бумагу на книжные страницы… полуавтомат тащил эту бумагу к печатным машинам… печатные машины штамповали на бумагу постраничный книжный набор… еще один автомат собирал их в стопки… сшиватель пробивал… и лента конвейера медленно волокла вереницу этих стопок к склейке…
Женщины в темных халатах, стоя у конвейера, вручную мазали клеем корешки будущих книг…
И конвейер тащил эти стопки дальше, в переплет…
Хозяйка издательства шла вдоль конвейера, за ней спешили директор типографии и Пачевский. Директор на ходу говорил хозяйке:
– Елена Михайловна, у меня бумага кончается.
Хозяйка на ходу выговаривала Пачевскому:
– Паша, ты должен был час назад газетку привезти. Где ты был полдня?
– Я попал в теракт, – легко соврал на ходу Пачевский.
– В какой еще теракт?
– На Варшавке, в метро…
– В метро теракт? А почему ни по радио, ни по телевизору?
– Они теперь не сообщают. Чтоб народ не пугать.
– Да? – нахмурилась хозяйка. – Вот сволочи! И много людей погибло?
– Не знаю. Нас из туннеля пешком вывели, – продолжал врать Пачевский. – И пришлось на такси, за счет подотчетных. Но я верну из зарплаты.
Хозяйка отмахнулась:
– Ладно! Но мне газетка нужна! Сейчас конвейер станет!
– Может, на офсетке допечатать? – сказал директор типографии.
– Какой офсетке?! Ты с ума сошел? Это «Жаркие ночи»! На газетке улетает!
Действительно, переплетная машина одевала стопки страниц в дешевую бумажную обложку с названием «ЖАРКИЕ НОЧИ» и сбрасывала на конвейер, который тащил готовые книги в упаковку. А оттуда книги, еще сырые, уходили, не залеживаясь, в продажу…
В лифте какой-то пожилой автор умоляюще заглянул Пачевскому в глаза:
– Павел, я вас умоляю! Ну зачем они зарезали мой тираж? У меня прошлая книга разошлась тиражом шесть тысяч! За две недели!
Пачевский бессильно пожал плечами:
– Я не хозяин издательства. Я экспедитор.
– А вы скажите хозяйке! Это же «Кулинарные секреты голливудских звезд»! Женщины расхватают!
– Хорошо, я скажу…
Выйдя из лифта и кивнув охраннику, Пачевский оказался в коридоре издательства, вдоль стен и до потолка заваленном коробками и пачками книг.
А охранник остановил пожилого автора:
– Стой! Куда?
– Я автор! Мне нужно…
Но охранник перебил:
– Тут таких авторов! Звоните по телефону…
Пройдя через тесный лабиринт канцелярских столов, за которыми сотрудники и сотрудницы издательства сидели у компьютеров, говорили по телефонам и корпели над какими-то сводками, Пачевский зашел в свою каморку-кабинет.
Это было очень высоко и с видом на весь Лесной бульвар. И все тут было тоже завалено стопками книг – на подоконнике, на полу, на книжных шкафах, на сейфе, за стулом Пачевского и даже под его столом. Только на столе их не было, поскольку вся поверхность стола была занята какими-то принтерными отчетами и ценниками. И два телефона трезвонили одновременно.
Пачевский схватил обе трубки:
– Алло! Минутку!.. Алло! Ну занят я был, занят! Где ты сейчас? На Можайке? Срочно гони на Варшавку, грузи две тонны газетки и дуй сюда, у нас тут «Жаркие ночи» горят! – И в первую трубку: – Алло, Новгород? Ты какой клей нам отправил?.. Нет, хозяйка за этот клей платить не будет!.. А потому, что твой клей не держит ни хрена, книжки рассыпаются после первого чтения!..
Тут снова зазвонил первый телефон, Пачевский схватил трубку:
– Алло! Календари? Завтра из Назрани придет допечатка!..
Короче, рабочий день Пачевского – это непрерывная гонка телефонных звонков, ругани с типографиями, бумажными фабриками, книжными магазинами и прочими клиентами. Он нырнул в эту работу с головой и вынырнул только через пару часов, позвонил по внутреннему телефону в столовую:
– Алло, Катя! Там все съели? Я сейчас умру от голода! Принесешь? Спасибо…
И – в ту же секунду от бешеного порыва ветра распахнулось окно. Ветер взметнул в воздух все бумаги с его стола, открыл обложки книг и распахнул дверь в общий офис.
Пачевский испуганно ринулся ловить бумаги, которые норовили вылететь на улицу, и оглянулся на новый хлопок двери, закрывшей его кабинет от остального офиса.
И вдруг – увидел ее, Ангела с Небес! Она стояла на его столе и говорила в бешенстве:
– Какая еще Катя?! Как ты можешь?!
Пачевский был совершенно потрясен:
– Ты? Как ты сюда попала? У нас же охрана!
А она разъяренно:
– Пусть эта Катя только войдет! Я ей…
– Да она же принесет мне поесть! – в оторопи оправдывался он. – Ты что?
Тут раздался стук в дверь и женский голос из-за двери:
– Павел Борисович!
– Не смей ей открывать! – сказала Ангел с Небес. – Иначе я не знаю…
– Но я есть хочу!
– Я принесла.
Он изумился:
– Ты? Что ты могла принести?
– Смотри, милый… – Она села на стол и открыла лукошко, спрятанное за ее спиной. А из лукошка достала какие-то банки и свертки. – Это икра, черная. А это сметана, пиво…
А за дверью пышногрудая Катя с подносом в руках удивленно стучала:
– Павел Борисович! Вы же просили поесть…
И в ответ услыхала:
– Не нужно, Катя! Спасибо…
Обиженно пожав плечами, Катя ушла, а сотрудники, подняв головы от своей работы, удивленно воззрились на закрытую дверь каморки Пачевского.
Меж тем там, в каморке, Пачевский, сидя за накрытым столом, не уставал изумляться:
– Где ты это взяла?
– В «Седьмом континенте». – И Ангел с Небес поставила перед ним еще одну банку черной икры. – Ты ешь, милый, ешь! Мужчинам нужно много икры и сметану с пивом! Это укрепляет – сам знаешь что…
С удовольствием голодного мужика он мазал ложкой икру на хлеб и удивлялся:
– У тя ж денег нет!
– Денег? – сказала она. – Конечно, нет. А зачем?
– Ну как? Эта икра, пиво… Ты ж говоришь – в «Седьмом континенте»… – И вдруг он замер в догадке: – Ты?.. Ты это украла?
Но она не поняла:
– Почему? Я просто взяла. Ты кушай. Мне нравится смотреть, как ты кушаешь. Я тебя очень хочу… – И обняла его со спины.
А он:
– Прекрати! Здесь нельзя!
– Как «нельзя»? Почему?
Он попытался уклониться, но она обняла его, и ее руки нырнули ему под рубашку…
А за дверью его каморки стоял все тот же общий гул и шум – служащие продолжали разговаривать по телефонам и корпеть над своими бумагами. Но постепенно над всем этим разноголосым шумом и телефонными звонками все явственнее слышался характерный стон женской истомы:
– О!.. О-о!!.. О-о-о!!!
Служащие изумленно подняли головы и не поверили своим ушам и глазам. Дверь и стена каморки Пачевского стали светиться каким-то золотисто-огненным свечением, и оттуда все явственнее, громче и в ускоряющемся ритме доносилось шумное дыхание и прерывистое:
– О!.. О-о!.. О-о-о!!! О-О-О!!!
Вдруг из коридора просунулась в дверь голова охранника:
– Хелена идет!
Несколько сотрудников посметливее бросились к двери и встретили в ней хозяйку.
– Хелена Михайловна, тут такой вопрос: через месяц первое сентября, а Петров не дает тираж на школьные учебники…
– Хелена Михайловна! «Библиоглобус» третью неделю задерживает оплату…
Но хозяйка все равно услышала то, что нельзя было не расслышать: истомный, на предпоследней фазе, женский стон. И изумленно посмотрела в сторону этих звуков. А затем, нахмурившись, решительно пошла к золотисто-алой двери каморки Пачевского.
Служащие схватились за головы.
Хозяйка с ходу толкнула дверь, но дверь оказалась заперта, а оттуда явственно донеслись последние, усталые аккорды разрядки.
Хозяйка гневно застучала в угасающую дверь.
Ей никто не ответил.
Тогда она жестом приказала охраннику принести ей связку ключей, вставила один из ключей в замочную скважину и – распахнула дверь!
Служащие за ее спиной потупились, кое-кто в ужасе закрыл глаза.
А хозяйка шагнула в каморку Пачевского и увидела…
Пачевский, закрыв глаза, обессиленно спал на стуле за своим пустым столом. А кроме него, в крохотном кабинете-каморке не было абсолютно никого.
Изумленно обойдя кабинет, хозяйка оглянулась на дверь, уже потерявшую свое свечение, заглянула в книжные шкафы и даже под стол…
Но нигде никого, да и спрятаться тут практически некуда.
И только окно, распахнутое на улицу, вызвало у хозяйки подозрение. Она подошла к окну, выглянула наружу. Однако и там никого, да и высоко – 12-й этаж…
Хозяйка подошла к спящему Пачевскому, тронула его за плечо:
– Паша!
Пачевский, очнувшись, открыл глаза:
– А?
– Ты уснул.
– Да? Извините.
– Пора тебе в отпуск.
– Да я вроде был недавно…
Осматривая открытую дверь, в каморку стали осторожно заглядывать сотрудники.
Хозяйка меж тем говорила Пачевскому:
– А где бумага? И почему у тебя телефоны не работают?
Пачевский удивился:
– Как это не работают? – И поднял трубку. Трубка гудела обычным гудком. – Работают…
– Странно… – сказала хозяйка. – А я звонила – никаких гудков…
Но тут оба телефона, словно спохватившись, залились звонками. Пачевский схватил сразу две трубки:
– Алло! Слушаю!
И из обеих трубок услышал голос Ангела с Небес:
– Милый, спасибо! Мне было так хорошо!
Хозяйка, стоя рядом, изумленно спросила:
– Кто это?
Но Пачевский только в недоумении пожал плечами:
– Не знаю… Ангел пролетел…
И хозяйка развернулась к служащим, столпившимся в двери:
– Так! Работать! Что столпились? Всем работать!
Кто-то спросил:
– А что тут было?
– Ничего не было! – сказала хозяйка. – Ангел пролетел!
Среди ночи жена толкнула Пачевского:
– Паш, там кто-то есть…
Пачевский сонно отвернулся на другой бок.
Но она не отставала, трясла и шептала:
– Паш, я боюсь…
Он недовольно открыл глаза:
– Ну, в чем дело?
– Там кто-то ходит…
– Где?
– Не знаю. Там…
– Не морочь! Кто там может ходить? Дети в деревне.
Но тут действительно что-то прошелестело и звякнуло в темной квартире.
Жена испуганно вздрогнула и прижалась к Пачевскому.
– Ё!.. – тихо сказал Пачевский, осторожно спустил ноги с постели, повел глазами по сторонам, отключил из розетки торшер и, вооружившись этим торшером, словно булавой, тихо двинулся из спальни.
В гостиной было абсолютно темно…
Пачевский осторожно двинулся дальше – на странные звуки, снова возникшие на кухне.
Однако и на кухне был ночной мрак.
Пачевский свободной рукой нашарил выключатель и включил свет.
Стоя у распахнутых створок навесных кухонных шкафчиков, она – а это была, конечно, она, Ангел с Небес, – возмущенно развела руками:
– Блин, как вы живете? Ничего вкусного!
Он обалдел:
– Ты?!
И посмотрел на окно.
Но окно было закрыто, и на подоконнике нерушимо стояли горшок с фикусом и старенький фотоувеличитель. То есть влететь в окно, не опрокинув их, было совершенно невозможно.
Между тем она продолжала:
– И я не понимаю! У тебя такая красивая жена! Почему ты ее не…
– Тсс! – спохватился он и закрыл кухонную дверь. – Ты с ума сошла?! Зачем ты явилась?
Но она как ни в чем не бывало продолжала открывать кухонные шкафчики и отвечала ему через плечо:
– Ну, где-то я должна жить… Черт! Это ужасно – ничего сладкого!
– Это из-за детей, – объяснил он. – Я запрещаю. У них от сладкого зубы портятся.
В коридорчике послышались шаркающие шаги, Пачевский испуганно закрыл дверь плотнее и прижал ее спиной.
Но жена, дергая дверную ручку, сказала снаружи:
– Паша, открой!
И Ангел с Небес ее поддержала:
– Да открой, что ты боишься? Она тебя убьет, что ли?
– Еще как! – сказал он.
А жена уже с силой толкала дверь:
– Паша! В чем дело?
– Это глупо! – сказала Ангел с Небес. – Отойди от двери. Пусть она войдет.
Он обреченно закрыл глаза и отошел от двери.
Жена открыла дверь и обвела глазами пустую кухню.
– Что тут происходит?
Пачевский открыл глаза.
Ангела с Небес нигде не было.
– С кем ты разговаривал? – удивилась жена.
– Ни с кем…
– Как ни с кем? – Она проверила стенной шкаф, выглянула в окно. – Я же слышала. Ты разговаривал…
Он занервничал:
– Ну, разговаривал. Сам с собой.
– Женским голосом?
Он сфальшивил, сказал тонким голосом:
– Ну, просто в горле что-то… Гм-м!
Она повела рукой по открытым шкафчикам:
– А что ты ищешь?
– Сладкое что-нибудь, горло першит. Неужели нет ничего?
Она усмехнулась, встала на стул и с самой верхней полки достала банку сгущенки.
– Заначка! – сказала она и поставила банку на кухонный стол. – Настоящая! Вологодская!
– Спасибо, – буркнул он.
– Я пошла спать. Ты придешь?
– Угу. Иди уже.
Она сладко потянулась всем телом и прильнула к нему:
– Я тебя жду…
– Сказал же: приду! – Он повел глазами по кухне. – Только чаю выпью…
Она чмокнула его и вышла из кухни.
Он облегченно выдохнул и закрыл глаза. А когда открыл – Ангел с Небес уже сидела на кухонном столе и с недоумением вертела в руках банку сгущенки. Говоря при этом:
– А что это? Как это открыть?
Пачевский шагнул к ней, хотел взять сгущенку, но жена вдруг вернулась:
– Паша, а что тут шумело? Мыши?
Он обмер, посмотрел на кухонный стол.
На столе никого не было, даже банки сгущенки.
– А? – сказал он в ступоре.
– Я говорю, у нас мыши завелись?
– Да, кажется…
– Придется мышеловку купить… Ладно, я тебя жду…
И жена ушла.
Он обессиленно присел на кухонный стол.
Из-за его спины протянулась рука с банкой сгущенки.
– Открой, пожалуйста…
Он даже не удивился. Взял банку, шагнул к кухонному шкафу, открыл ящичек, извлек из него консервный нож и стал открывать сгущенку.
А Ангел с Небес, сидя на кухонном столе и болтая ногами, говорила гневно:
– Как ты обращаешься с женой? Почему она не беременна? И вообще я не понимаю: почему у вас на улицах совершенно нет беременных женщин? Вы их не?.. А зачем вы живете? Вы обязаны регулярно заниматься сексом! Хотя бы два раза в сутки! Это минимум, без которого женщины не могут!..
Он протянул ей открытую банку:
– Держи.
– А это вкусно?
– Попробуй.
Она высунула язык, лизнула сгущенку и воскликнула от восторга:
– Вау!
– Тихо! – испугался он и зажал ей рот.
Но она больно куснула его пальцы и тут же стала лакать сгущенку языком, приговаривая:
– Ой, как вкусно! Ой!.. А я-то подумала, это знаешь что? Но это куда вкусней!.. А выглядит как мужская… Ой, как вкусно!.. И это есть в «Седьмом континенте»? Я завтра возьму тысячу банок!
Он протянул ей ложку:
– Вот ложка. Ложкой удобней.
Повертев ложку в кулачке, она зачерпнула ею сгущенку и отправила в рот.
– Вау! – плотоядно повторила она. – Действительно, так удобней! Как это называется? Ложка? Вы давно их придумали?
Глядя, как она ест, Пачевский осторожно спросил:
– А у вас там… на этой… на Венере… мужиков – что, совсем нет?
– Не-а…
– Никаких?
– Нет…
– А эти? Ангелы?
– Так они ж ангелы. У них ни борода не растет, ничего. От них нельзя забеременеть.
Он оцепенел, потом спросил с напрягом:
– А ты… Ты от меня забеременеть хочешь?
– Конечно! А зачем я сюда прилетела? Бог нам велел рожать. И у меня там дети – как забеременею, сразу к ним улечу, тут же… – Она доскребла в банке остатки сгущенки, вылизала ложку, облизнула губы и зажмурилась от счастья: – Ой, как вкусно! – Причмокнула языком и сладко – всем телом – прильнула к Пачевскому. – Можно, я тебя соблазню?
Он отпрянул и испуганно глянул на дверь:
– Здесь?! Ты с ума сошла!
Но она уже ластилась к нему и, медленно опускаясь на колени, шептала:
– Конечно, мой сладкий… Здесь… Здесь и сейчас…
Пачевский обмер, откинул голову и закрыл глаза.
Летом, в период отпусков, сотрудники издательства «Женский мир» работали каждый за двоих, и Пачевский совмещал свои обязанности с обязанностями экспедитора. То есть в фургоне с надписью «КНИГИ» колесил рядом с шофером по городу, развозя новые тиражи по книжным магазинам и уличным лоткам. Большие книжные магазины, вроде «Москвы» на Тверской и «Дома книги» на Ленинском проспекте, расплачивались, конечно, безналично и через банки, а уличные лотки и палатки – налом, который Пачевский складывал в свой потертый кожаный портфель. Летом уличная книжная торговля идет вдвое, а то и втрое лучше, чем зимой, к концу дня портфель становился тяжелым.
Приехав в издательство, Пачевский устало опускался на стул в своем кабинете-каморке, устало откидывал руки за голову и устало, в ожидании хозяйки, закрывал глаза. Но тут же и открывал их, косился на окно.
Однако никто в это окно не влетал.
С разочарованным вздохом Пачевский вставал, закрывал дверь своего «кабинета», открывал портфель, пересчитывал деньги, бумажными ленточками заворачивал их стопками по тридцать, пятьдесят и сто тысяч рублей и складывал в свой небольшой сейф.
В тот день все повторилось, как обычно, – поездка по душной и пыльной летней Москве, усталость и простая операция пересчета выручки и упаковки ее в сейф.
Но когда все было посчитано, за его спиной вдруг раздался негромкий восхищенный свист.
Он испуганно оглянулся.
Конечно, это Ангел с Небес.
– Вот здорово! Ты такой богатый! – сказала она, глядя на деньги. Он горестно усмехнулся:
– Если бы!
– Что значит «если бы»?
– Это не мои деньги.
– А чьи?
– Хозяйки издательства.
Пачевский собрался положить деньги в сейф, но она остановила его:
– Подожди! Зачем ей столько денег? – И каким-то легким, почти неуловимым жестом выхватила одну пачку.
Пачевский испугался:
– Стой! Что ты делаешь? – И попытался отнять деньги. – Отдай!
Но она совершенно необъяснимым образом перемещалась в пространстве, словно летала. И говорила при этом:
– Перестань! Мне здесь трудно летать – тут атмосфера.
– Отдай бабки, я сказал!
– Ничего с ней не случится, если мы возьмем немножко. Я не могу все время воровать в магазинах. Я хочу, как нормальный человек, пойти в приличный ресторан…
Пачевский не успел ответить – дверь открылась, и в его каморку вошла хозяйка.
– Паша, ты привез выручку?
– Да, конечно… – сказал Пачевский.
– Давай, мне некогда! – И хозяйка протянула руку за деньгами. – Сколько сегодня?
Пачевский, глядя через плечо хозяйки, сделал требовательный жест, и хозяйка удивленно оглянулась. Но там уже никого не было.
– Кому ты машешь? – сказала хозяйка.
– Нет, никому… – И Пачевский, подавив вздох, обреченно подвинул деньги по столу к хозяйке.
– Ты какой-то странный стал, – заметила она и спросила еще раз: – Сколько сегодня?
– Семьсот тысяч… – ответил Пачевский, пряча глаза.
– Маловато, – сокрушенно сказала хозяйка, сбросила, не считая, деньги в большой полиэтиленовый пакет и понесла в кассу.
А Ангел, стоя на сейфе, захлопала в ладоши:
– Ура! Вот видишь! Вот видишь! Она ничего не заметила! – И, швырнув вверх пачку денег, радостно заплясала: – Мы идем в ресторан! Мы идем в ресторан!..
Конечно, теперь он спал по ночам далеко не столь крепко, как раньше. И потому при первом же шорохе открыл глаза.
В темноте он сначала увидел только свечу, которую она внесла в спальню.
А уже потом – ее, Ангела с Небес.
Нужно отдать ей должное – в коротенькой и прозрачной ночной сорочке, сквозь которую, как у стриптизерш, просвечивали узенькие бедра и тоненькая ниточка стрингов, она была так соблазнительна, как никогда раньше.
Ладошкой прикрывая трепыхающееся пламя свечи, она подошла к кровати.
Пачевский, онемев от ее наглости, скосил глаза на жену.
Но жена, отвернувшись от него, спала на боку.
А Ангел, поставив свечку на тумбочку рядом с будильником, нырнула в постель к Пачевскому.
– Ты с ума сошла! – без голоса прошептал он, осипнув от страха.
– Ничего подобного! – ответила она в полный голос и свободно потянулась в постели. – Ой, как тут мягко!..
– Ты не можешь тут спать…
– Конечно, не могу. Спать с таким мужчиной глупо. – И она прильнула к нему всем телом, повела рукой по его груди… по животу… и еще ниже…
– Перестань! – сказал он. – Исчезни!
Но она будто и не слышала, а, наоборот, стала целовать его грудь… живот…
Он задохнулся и закрыл глаза:
– О-о!.. О!.. Господи!..
В комнате занялось золотое свечение, но тут жена толкнула Пачевского в бок:
– Паша!
– Что? – спросил он, не открывая глаз.
– Ты стонешь. Проснись!
– Отстань, дай поспать… О-о!..
Но жена не отставала:
– Паша, очнись! Что тебе снится? И зачем ты зажег свечу?
Тут, расталкивая его, рука жены соскользнула по его животу вниз, к паху.
– О Господи! – почти испугалась она. – Ну наконец-то! Поздравляю!
И жарко обняла Пачевского. И Пачевский вдруг ответил ей с таким пылом и рвением, какого она не испытывала, наверное, со времен их медового месяца.
А в воздухе вдруг зазвучала, все нарастая, знакомая песня:
Действительно, пламя свечи отбрасывало на потолок скрещение их рук и ног. Только (хотите – верьте, хотите – нет) на сей раз этих ног было не две пары, а три…
На рассвете, то есть еще тогда, когда адские мусорные машины только выезжали из своих гаражей, Ангел с Небес опять разбудила Пачевского.
– Ну что теперь? – сказал он стоически.
– Вставай!
– Зачем? Еще ночь…
– Вставай, я сказала! – И она бросила перед ним его старые, еще армейские, из лосиной кожи кроссовки.
– Господи, где ты их нашла?
– Нашла. В кладовке. Вставай!
Поливальная машина шла по мостовой и мощной струей сбивала пыль к тротуару.
Позади нее двигалась техничка и на прицепе тащила за собой какой-то внедорожник.
А еще дальше, по тротуару легкой ангельской походкой бежала она, Ангел с Небес, и, оглядываясь, насмешливо подгоняла Пачевского:
– Давай!.. Давай!.. Мужчина!..
Пачевский, тяжело дыша, старался не отставать.
А когда потный, с одышкой, он вернулся домой и на полусогнутых поднялся к своей квартире, он еще с лестницы услышал голос жены:
И, войдя в квартиру, не поверил своим глазам: жена, причесанная, в новеньком коротком халатике, пекла на кухне блины и громко, в полный голос пела:
Увидев мужа, она танцующим шагом ступила к нему с протянутыми руками:
– Сердце! Тебе не хочется покоя!.. Сердце! Как хорошо на свете жить!.. Садись, дорогой! Блины! Твои любимые…
– Ты видишь? – сказала за спиной Пачевского Ангел с Небес. – А если б ты делал это два раза в день? Она бы тоже летала!..
И снова фургон с надписью «КНИГИ» колесил по Москве, разгружая книги у книжных магазинов «Библиоглобус», «Москва», «Дом печати»… Накладные… счета… накладные… Книжные палатки и прилавки на улицах и в метро…
Но теперь в своей каморке в издательстве часть выручки Пачевский регулярно клал себе в карман.
И жизнь его стала – сплошная малина! Жена села на «кремлевскую диету», похудела, постриглась в модной парикмахерской, от еженощного секса помолодела лет на двадцать и закормила Пачевского не только блинами, но и самыми невероятными кулинарными изысками. И даже обновила обои в квартире…
А в дорогих бутиках – в «Атриуме», на Манеже и на Смоленке – Ангел с Небес примеряла платья, сапоги, нижнее белье, джинсы, кофточки, плащи и еще бог знает что.
И поминутно выскакивала из примерочной, весело и кокетливо показывая себя Пачевскому.
Ей действительно все было к лицу и все по фигуре, остальные покупательницы восторженно смотрели на нее и бросались примерять то же, что выбрала она.
И Пачевскому льстило это, он любовался своей красоткой и щедро платил за ее наряды. А она льнула к нему и шептала:
– Мужчина, я хочу в «Экспедицию».
– В какую еще экспедицию? – изумился Пачевский.
– Это такой ресторан. На Солянке. Там можно на вертолете полетать!
– Кто тебе такую чушь сказал?
– Ничего не чушь! Я видела рекламу. А можно мне эту кофточку? Смотри, как на мне сидит…
В издательстве Пачевский, отведя директора типографии от конвейера в дальний угол цеха, взял его за грудки:
– Коля, ты мне доверяешь?
– А в чем дело? – ответил тот осторожно.
– Заработать хочешь?
– Ну, допустим.
– Нет, ты не крути: да или нет?
– Ну, хочу, конечно! Кто не хочет?
– Значит, так, смотри. «Жаркие ночи» улетают, как горячие пирожки. Любой тираж! Да или нет?
– Ну…
– Дышло гну! Думай! Я пригоню левую бумагу, ты сделаешь левый тираж, и я его двину мимо кассы – бабки пополам. Ты понял?
Директор испуганно посмотрел ему в глаза, но Пачевский не ослаблял напора:
– Прикинь, Колян! Доллар делаем на книжке! Доллар!!! Тиснешь тысячу – пятьсот твои. Тиснешь десять тысяч – пять штук в карман! Тачку купишь, человеком станешь! Катю будешь катать! А у Кати сиськи!!! Ну?!
Директор охрип:
– Дышло гну! Давай бумагу…
Конвейер, увеличив скорость, стал печатать левые тиражи. Пачевский, увеличив темп, разгружал книги у книжных магазинов и уличных торговцев, делил выручку с директором типографии и выводил свою жену в концерты на Жванецкого, Митяева и Макаревича.
А по утрам бегал по парку «Сокольники».
И снова разгружал книги… Книжные магазины… уличные прилавки… И польщенно принимал от Ангела с Небес цветы, с которыми она являлась к нему в его каморку в издательстве. И гулял с ней по Чистым и Патриаршим прудам, по Тверской и Манежу.
– Мужчина, – говорила она, облизывая эскимо на палочке, – а что такое Государственная дума?
– Это наш парламент.
– Там сочиняют законы?
– Да. А почему ты спрашиваешь?
– Я хочу, чтоб они сочинили закон о любви.
– Как это «о любви»?
– Очень просто. Ведь все, что мы делаем, мы делаем ради любви. Правильно? Чтобы нас любили. Значит, нужен закон: три раза в день – час любви! И тогда все – никто на вашей земле не будет никого убивать, завоевывать. Понимаешь? Кончатся все войны! Поцелуй меня!..
Конечно, на них оглядывались прохожие, но Пачевскому это льстило, он гордился и собой, и своим Ангелом и как-то заехал с ней в ресторан «Экспедиция» на Солянке. А там оказались не только экзотическая еда и оранжевый вертолет посреди зала, но – вдруг – живая музыка, джаз-банд, да какой! Конечно, не Игорь Бутман и не Алексей Козлов, а кто-то из молодых. Но – ранних…
При первых звуках саксофона и трубы Ангел с Небес совершенно остолбенела. Даже отшатнулась к Пачевскому, спросила с испугом:
– Что это?
– Это джаз. Ты никогда не слышала?
– Нет.
– А что, у вас там нет музыки?
– Есть. Но у нас только эти… Брамс, Шопен, Моцарт… А это… Ой!.. Ой, как хорошо-то!.. Ой!.. – И ее тело, словно само собой, стало вибрировать в такт музыке и даже слегка взлетать над стулом.
Но Пачевский успел схватить ее за плечи, прижать к сиденью.
Тут из-за соседних столиков несколько пар вышли танцевать, Ангел посмотрела на них… присмотрелась… а затем вскочила и потащила Пачевского:
– Идем! Идем! Я тоже так хочу!
– Только не летать! – предупредил он ее.
– Хорошо, я постараюсь…
Подойдя к танцующим, она еще пару секунд присматривалась к их движениям, затем стала осторожно копировать, а затем…
Кто-то из музыкантов тут же обратил внимание на идеальную – в такт музыке – пластику и легкость движений ее тела, на синхронную пульсацию ее тела под каждый звук их инструментов. И поддал темп, и повел ее своей музыкой…
А вслед за ним и остальные музыканты стали играть как бы только ей…
И она совершенно отдалась этой музыке, да с таким сексапилом, что к Пачевскому подошел метрдотель, прошептал на ухо:
– Мне кажется, вам пора в экспедицию. Всего сто баксов.
Пачевский посмотрел на оранжевый вертолет.
– А что? Эта штука летает? В натуре?
– И еще как! – заверил его метрдотель. – Женщины обожают.
Пачевский достал из кармана бумажник, отдал метрдотелю стодолларовую купюру, и тот радушным жестом показал на вертолет, на трапе которого уже стояли пилот и стюардесса в голубой аэрофлотской форме.
Пачевский взял Ангела за руку и повел к вертолету.
– Ага! – сказала она с восторгом. – Мы полетим? Я ж тебе говорила!
По короткому трапу они поднялись в вертолет, пилот ушел в свою кабину, а в салоне стюардесса задраила иллюминаторы, показала им на широкий диван и бар с напитками и удалилась, задраив дверь.
Но музыка продолжала звучать, и одновременно пилот объявил по радио:
– Приготовиться к взлету! Принять по сто грамм!
Пачевский с усмешкой налил себе и Ангелу.
Вертолет задрожал, наполнился шумом двигателя.
– Начинаю отсчет! – сообщил по радио голос пилота. – Десять!.. Девять!.. Восемь!.. Принять еще по сто грамм!..
Пачевский и Ангел выпили.
– Семь!.. Шесть!.. Пять! – продолжал голос по радио. – Вертолет испытывает перегрузки, сбросьте одежду!..
Ангел с Небес послушно, как ребенок, сняла платье.
– Четыре!.. Три!.. Два!.. Всю одежду! Всю!.. Старт!..
И Ангел с Небес действительно взмыла в воздух, словно в невесомости.
– Мы летим! Мы летим! – радостно закричала она. – О, мужчина!
И спикировала на диван, прямо Пачевскому на колени…
А вертолет вдруг действительно взлетел – да, к изумлению и ужасу всех остальных посетителей ресторана, он вдруг налился золотисто-огненным свечением и, проломив крышу ресторана, воспарил в московское небо.
Конвейер в типографии продолжал печатать левые тиражи – «Жаркие ночи», «Секс после 50», «Кулинарные секреты голливудских звезд»…
И фургон с надписью «КНИГИ» продолжал колесить по Москве…
И Пачевский днем собирал «левую» выручку…
По ночам занимался любовью то с женой, то с Ангелом с Небес, а то одновременно с обеими…
И еще на теннис начал ходить…
Но кое-кто заметил потертый портфель Пачевского.
И однажды – ближе к вечеру, когда Пачевский снял выручку с последней точки у метро «Беговая» и шел – буквально 10 шагов – до своего фургона, какой-то парень вдруг сбоку упал ему под ноги, а второй – на бегу – толкнул в спину. Пачевский упал, и тут же третий парень, пробегая, рванул портфель из его руки.
Конечно, это был примитивный прием, веками отработанный всеми уголовниками мира.
Но с Пачевским у них вышла накладка.
Потому что любой, даже профессиональный, инкассатор легко расстается с деньгами, поскольку эти деньги – чужие.
Но со своими деньгами – извините!
Пачевский, даже грохнувшись на асфальт, портфель не выпустил. И тогда все трое парней стали бить его и вырывать портфель, говоря сквозь зубы:
– Отдай!
– Отдавай портфель, сука!
– Быстро отдавай! Убьем!..
И убили бы (а чего там!), если бы не странная худенькая женщина, которая вдруг взялась неизвестно откуда, чуть ли не из воздуха соткалась. Фурией – да что там фурией! – бешеной пантерой она налетела на грабителей и стала лупить их не хуже знаменитых китайских кунфуисток и каратисток, делая при этом совершенно немыслимые кульбиты.
Конечно, трое крутых парней тоже вмазали ей (и не раз!), но изумленные прохожие видели своими глазами, как она рубилась с ними, словно супервумен, а некоторые из свидетелей потом утверждали, что даже слышали, как она рычала:
– Это мой мужчина! Мой! Я вам за него глотки перегрызу!..
И перегрызла бы, если бы не милиция. Но при первых звуках милицейской сирены грабители прыснули в разные стороны и сбежали, а спасительница Пачевского вдруг исчезла в воздухе столь же внезапно, как появилась.
Окровавленный Пачевский поднялся с земли и, прихрамывая и держа двумя руками спасенный портфель, пошел к фургону…
Впрочем, этот маленький инцидент никак не отразился на общем ходе нашей правдивой истории. Через пару дней Пачевский был снова в порядке, снова колесил по Москве с левыми и правыми тиражами, снова играл в теннис, бегал по утрам в парке «Сокольники» и даже заглядывался там на молоденьких болонок – тьфу, простите, на молоденьких блондинок, хозяек этих болонок…
А дома, после душа, втягивая живот, он с гордостью смотрел на себя в зеркало в фас и профиль – он похудел, окреп, помолодел…
И выглянул из санузла:
– Ангелина!
– Что, милый? – сказала она через плечо, сидя за кухонным столом и строча на швейной машине какое-то белое одеяние. – Я не Ангелина.
– А кто?
– Я Ангел с Небес.
– Ладно, Ангел, а Шура где, жена?
– Ушла в магазин.
– Тогда ты! Подай мне тапки.
– Минутку, я занята…
– Какой, блин, минутку?! Я тут мокрый стою!
Она словно обмерла – перестала строчить, медленно повернула к нему свое ангельское лицо, и вдруг ее небесно-голубые глаза наполнились слезами, и она, закрыв лицо руками, стала рыдать, совсем как ребенок.
– Эй, в чем дело?
Но она, отвернувшись, продолжала рыдать.
Навернув полотенце на пояс, он подошел к ней, тронул за плечо:
– Эй, что случилось?
Но она резко отстранилась и сказала, рыдая:
– Все! Все! Я улетаю! Я не могу так больше!
Он попытался обнять ее:
– Куда ты улетаешь, глупая?!
– Не прикасайся ко мне! Все! Все! Прощай! – И она стала бегать по квартире и судорожно швырять в свою сумку какую-то косметику, бижутерию.
– Ну подожди! Подожди! В чем дело?
– Ни в чем! Ты мне нагрубил! Ты меня обидел! Прощай навсегда! – И она взвилась в воздух, воспарила под потолок.
Он подпрыгнул за ней, пытаясь поймать, но она зависла под потолком горизонтально – так, что он был не в силах ее достать. И стала словно проваливаться сквозь потолок.
– Эй! – закричал он испуганно. – Постой! Не улетай! Ангел!..
– Нет! – жестко сказала она, уже наполовину исчезнув в потолке. – Я улетаю! Ты мне нагрубил!
Он брякнулся на колени и простер к ней руки:
– Прости! Я не хотел! Честное слово! Я извиняюсь! Ну, прости! Ну пожалуйста!
Она чуть снизилась:
– Мужчина, ты меня обидел!
– Я больше не буду, клянусь!
Она опустилась еще чуть-чуть и теперь висела в воздухе, словно юная еврейка на картине Шагала.
– Я тебе не верю!
– Верь мне! Честное слово! Я не хотел!
Она снизилась еще, сказала со слезами:
– Это было грубо, мужчина…
Он дотянулся до нее, схватил ее, обнял, стал целовать и завалил в кровать.
Она сопротивлялась, уклоняясь от его поцелуев:
– Нет! Не смей! Я не хочу! Нет!..
Но он уже сорвал полотенце с чресел своих и…
Позже, бессильно лежа на его плече, она тихо шептала:
– Мне было так хорошо… Мужчина, я тебя люблю. Пожалуйста, не обижай меня. Никогда не обижай, ладно?
– Ладно.
– Ты обещаешь? Если ты еще раз меня обидишь, я не смогу летать.
Он удивился:
– Как это? Почему?
– Потому что ангелам вообще нельзя на вашу землю. Здесь такая атмосфера! И такая грубость. Мне тут очень трудно. Не обижай меня, ладно?
– Хорошо. Но и ты… Так нельзя – чуть что, сразу в слезы. Может, ты беременна?
– Нет еще.
– Откуда ты знаешь?
– Я знаю.
– Ладно. А теперь… Пожалуйста, исчезни – счас Шура придет, мы с ней в деревню едем.
– В какую деревню? Зачем?
– За детьми. Они у Шуриных предков, а через неделю им в школу, первое сентября. Встаем.
– Поцелуй меня…
Он поцеловал.
– Еще!
Из прихожей послышался скрип ключа в двери. Он испугался:
– Все, все! Исчезни! Шура идет!
– Нет, поцелуй!
Он поцеловал ее и поспешно встал, а она сказала:
– Я тоже хочу в деревню.
Он удивленно повернулся:
– А тебе-то зачем?
И увидел, как она медленно уплывает вверх, растворяясь в воздухе под потолком.
Но – запоздало: Шура с пластиковыми сумками «Седьмого континента» уже на пороге и, изумленно глядя в потолок, испуганно хлопает глазами:
– Что это?.. Что это было?..
– Где? – сказал Пачевский.
– Ну вот, в воздухе! Только что…
Он пожал плечами:
– Что там могло быть? Тебе померещилось… – И, навернув полотенце на бедра, прошел мимо нее на кухню.
Шура, хлопая глазами, смотрела на потолок, потом – вслед своему мужу, снова на потолок над кроватью и снова Пачевскому вслед. Затем, закрыв глаза и стряхивая наваждение, потрясла головой.
Церковный звон остановил ее посреди бульвара. Она замерла как вкопанная, слушая его, и зачарованно пошла на эти звуки – пошла, не обращая внимания на поток авто, на красные светофоры… Гудели машины, визжали тормоза, орали водители, а она шла, не слыша и не видя их, шла словно по воздуху или как привидение… И пришла к храму Христа Спасителя. И вошла в него. И все той же зачарованной походкой, словно на магнит, уверенно свернула в зал, где с небольшой иконы глянул на нее Николай Угодник.
Подойдя к иконе, она остановилась, посмотрела ему в глаза. Помолчала, а потом вдруг сказала негромко:
– Коля, так вот ты, оказывается, где!
Николай на иконе как-то странно заерзал плечами и спросил:
– А в чем дело?
– Ты мне можешь помочь?
– Я не помощник, я угодник. А в чем дело-то?
– Ты можешь выйти?
– Зачем?
– Поговорить нужно. Выйди на пару минут.
Николай посмотрел по сторонам, оглянулся себе за спину. Но никого не было ни в зале, где висела икона, ни, видимо, за его спиной.
– Ладно, – сказал он. – На пару минут.
И вышел из иконы.
Минуту спустя Николай, разминая затекшие плечи и шею, шел по набережной Москвы-реки, а она шла рядом и говорила со слезами на глазах:
– Я не знаю, что с этим делать, Коля! Почему он смотрит на других баб? Ведь я… Я же ангел, настоящий ангел!
– Не плачь. Перестань…
– Нет, ты скажи, что ему нужно? Я самая лучшая! А он все равно… Ты можешь на него повлиять?
– Нет, не могу.
– Но почему?!
– Это не моя тема.
– Как? Что значит не твоя тема?
– Это у тебя претензии к Главному программисту. Он сотворил мужские и женские программы. Вы, бабы, живете любовью, а мужики – телом. Такие программы. Я не имею права вмешиваться.
– И ничего нельзя изменить?
Николай молчал.
– А если… – сказала она. – Если я пойду к Нему?
– К Творцу, что ли?
– Ну…
– Не советую. У Него таких жалоб знаешь сколько! За тысячи-то лет…
В вагоне электрички поминутно хлопала входная, из тамбура, дверь и очередной разносчик «тысячи мелочей» громогласно объявлял:
– Вниманию пассажиров предлагается! Уникальное средство от комаров, всего тридцать рублей за флакон! Надувные шары – разноцветные, в виде сердца, золотой рыбки и фаллоса. А также липкие ленты от мух, удобрения «Волшебный рост» для сада и огорода, средство от перхоти и стимулятор мужской потенции «Вечный зов»…
Сидя с женой в другом конце вагона, Пачевский через головы пассажиров увидел, как Ангел с Небес стала набирать у продавца весь ассортимент и усиленно махать ему, Пачевскому, рукой – звала к себе. Благо Шура, жена Пачевского, сидела к ней затылком. Пачевский наклонился к Шуре и сказал:
– Я в туалет, это в соседнем вагоне…
И ушел по проходу в конец вагона, молча и на ходу выдернул Ангела в тамбур. А в тамбуре недовольно сказал:
– Ты с ума сошла? Что ты набираешь?
– Ты не понимаешь, – сказала она. – У нас там ничего этого нет.
– Где «там»?
– Ну там. – Она показала вверх.
– А ты уже собираешься отчалить? Туда?
– Конечно. Ты меня все равно не любишь.
Он вздохнул:
– Начинается! – И сменил тему: – А на хрена там шары?
– Что значит «на хрена»? – удивилась она. – У меня же там дети! Я все украшу, будет красиво!
– Фаллосами?
– Почему? Не только. Смотри: тут золотые рыбки, сердце…
– А «Волшебный рост»? Это не для детей!
– Я знаю. Это для моих цветов.
– А «Вечный зов»?
– Для тебя. Дай мне еще немножко денег…
Электричка, грохоча по мосту, пересекла какую-то речку, и в вагон, где сидели – в разных концах – Ангел и Пачевские, вошла молодая нищенка с грудным ребенком на руках и девятилетней веснушчатой дочкой, которая одной рукой держала мать за рукав, а другой, выставленной вперед, просила подаяние.
Ангел, потрясенная, словно окаменела, глядя на них.
А они молча, без единого слова, шли по проходу, и только изредка что-то ложилось в протянутую ладошку девочки, и тогда она кланялась своей русой головкой и тихо говорила:
– Спасибо, извините… Спасибо, извините…
Ангел как завороженная встала и пошла за ними, но тут снова клацнула тяжелая раздвижная дверь, и в вагон вошел слепой нищий. Привычно начав: «Люди добрые, помогите слепому Христа ради!», он двинулся по проходу, постукивая палкой перед собой. И вдруг… И вдруг замер, обратив лицо и слепые глаза на нее, на Ангела.
– Люди! Люди!!! – завопил он вдруг. – Я вижу ангела! Я вижу ангела!!!
И брякнулся на колени, отбросив палку.
– Ангел! Излечи! Ангел!!! – И пополз к ней на коленях, вопя в полный голос: – Исцели слепого!
– Встань, – сказала ему Ангел с Небес.
– Нет, не встану, пока не исцелишь! Исцели меня, ангел небесный! Сотвори чудо!
Она протянула к нему руку, погладила по голове:
– Плачь. Плачь, я сказала!.. Видишь? Не умеешь плакать. Иди! Когда выплачешь зло, по которому ослеп, тогда исцелишься. Любовью и молитвой исцелишься. Понял?
– Пас! Серега, пас!
– Бей! Бей, Валера!..
На пустыре за деревней пацаны играли в футбол. Двенадцати– и одиннадцатилетние братья-погодки Сергей и Валерий явно выделялись среди них какой-то особой мужской статью, напористостью и просветленной чистотой иконописных лиц.
– Боже мой, как выросли! – почти испуганно сказала Шура Пачевскому, стоя с ним на краю пустыря и глядя на сыновей, летящих с мячом к воротам.
Пачевский и сам залюбовался ими, а Ангел с Небес, стоя у него за спиной, произнесла негромко:
– Ну вот. Теперь я все понимаю.
Он повернулся к ней:
– Что ты понимаешь?
– Почему я выбрала тебя.
– Почему?
– А ты сам не видишь? У тебя божественный набор хромосом.
В лесу стучал дятел – гулко и быстро, словно морзянкой. И паутина на сосне чуть дрожала от этого стука – словно струны у арфы. И в резной, как на картинах Куинджи, тени прятались и пели цикады и птицы. А из солнечных пятен в тень и обратно перелетали белые бабочки. И тихо шелестел по гальке неглубокий прозрачный ручей…
Сыновья Пачевского, его жена Шура и ее родители разбрелись по лесу, собирая грибы.
А Пачевский свернул на какую-то тропу и пошел по ней, любуясь своим Ангелом с Небес.
В легоньком платьице и с венком из полевых цветов на голове, она буквально порхала впереди него.
– Боже мой! Господи! – взмахивала она руками и взмывала на них высоко в воздух, под самые ветки дубов и берез. – Как же тут хорошо! Наконец я снова могу летать! А воздух! Боже мой, какой тут воздух! За такой воздух с вас нужно брать налог, честное слово!
– Замолчи! А то в Кремле если услышат…
– Нет, правда. – Она приземлилась рядом с ним на какой-то пригорок, упала в траву и раскинула руки. – Я умирала в Москве, умирала! А тут…
Он прилег рядом с ней.
Она перевернулась на живот и положила свой подбородок ему на грудь.
– Мне так тяжело в Москве! Эта атмосфера меня просто давит! Наверное, поэтому у меня там ничего не получалось. Но теперь…
– Что у тебя не получалось?
– Глупый! Как ты не понимаешь? – И ее рука медленно поползла по его груди вниз, к его животу и еще дальше.
Он испугался:
– Не смей! Нам пора домой, на поезд.
– К черту поезд! Мы не поедем в Москву, там что-то плохое случится… – И она расстегнула ремень на его брюках.
– Не нужно! Тут люди вокруг!
– Никого тут нет, не бойся.
– Подожди!
– Нет, я не могу больше ждать. Я хочу такого сына, как у тебя. И даже двух.
И склонилась к его чреслам.
Бессильно закрывая глаза, он опять застонал от вожделения и истомы:
– О-о!.. О Боже… И в оранжево-солнечном окоеме расплылись и закачались над ними деревья, и взлетели они над планетой Земля, окрашенной золотисто-огненным сиянием, и зазвучало в воздухе голосом Луи Армстронга:
И в лесу – действительно! – и птицы, и пчелы, и даже необразованные мошки делали это. А на лесном пригорке, нет, не на пригорке, а в заоблачной выси, в раю – под песню Армстронга – делали это Пачевский и Ангел с Небес. И не было в
Черные «ауди» и «мерседесы» с мигалками и депутатскими номерами один за другим подъезжали к Государственной думе. Загорелые народные избранники в сопровождении шустрых помощников выходили из машин навстречу десяткам телекамер и степенно проходили в здание, где предъявляли вахтерам свои мандаты. Телекомментаторы, стоя у камер, вели прямой репортаж: – Наши камеры установлены перед Государственной думой, которая собралась после летнего отпуска. Депутатам предстоит рассмотреть госбюджет на следующий год и расходы на оборону и вооружение. Впервые после развала СССР это самые высокие статьи… Поднимаясь по широкой мраморной лестнице, депутаты на ходу здоровались друг с другом и стекались к залу заседаний. У дверей зала стояла еще одна охрана, депутаты в очередной раз предъявляли свои депутатские «корочки» и проходили в зал. Рассаживались в кресла… Обменивались рукопожатиями… Листали тома госбюджета, которые лежали на столиках у каждого из них… Спикер занял свое место в президиуме, звякнул колокольчиком и нагнулся к микрофону: – Господа депутаты! Прошу тишины! У нас много работы! Гул в зале утих, депутаты осели в свои депутатские кресла.
– Ну что ж… – сказал спикер. – Все в сборе? Это хорошо. Здравствуйте. Очередную сессию работы Государственной думы Российской Федерации объявляю открытой! Сейчас мой вице-спикер огласит…
Но крупная дама с «химией» на голове, собравшаяся что-то огласить, не успела подняться со своего кресла.
Потому что в этот момент что-то зашуршало и зашелестело под потолком зала заседания, все депутаты изумленно задрали головы, да так и застыли с распахнутыми от оторопи ртами.
Там, под потолком, некое неземное существо в белом одеянии, с распахнутыми, как крылья, руками и с золотистым нимбом вокруг головы плавно облетало огромную люстру, медленно снижаясь, ширя свои круги над залом и пристально вглядываясь с высоты в каждого депутата.
Позже эти депутаты утверждали, что на них воздействовало не столько парение этого существа – в конце концов, в цирке можно увидеть и не такие трюки, – а какое-то иное, телепатическое, что ли, излучение или свечение, исходившее от нимба этого Ангела.
А в том, что это именно Ангел, а не цирковая гимнастка, никто из них даже не усомнился, тем паче что существо это было, во-первых, какой-то неземной красоты и женственности, а во-вторых, оно или, точнее, Она спланировала на трибуну, уселась на ней верхом и сказала внятным человеческим голосом:
– Здравствуйте, господа российские думцы и думки! Я Ангел и явлена вам с посланием Оттуда! Мне велено сообщить вам последнее предупреждение! Ваш народ стоит на грани гибели. Если вы немедля не примете чрезвычайные законы, он канет в Лету, как канули в нее филистимляне, канаане и другие народы, ослушавшиеся Гласа Небес. Посмотрите на себя…
С этими словами Ангел опять взмыла в воздух и низко поплыла над залом, говоря так, словно вещала каждому почти интимно:
– Да, посмотрите на себя! Вас тут четыреста мужчин, но только три процента из вас настоящие мужчины, способные плодиться. А ведь вы избранные, вы имеете депутатское питание, два месяца отпуска на любых курортах и многие другие привилегии. А что же делается в остальной стране?! Вот статистика… – И она вдруг стала выбрасывать из своих рукавов какие-то листовки, возносясь все выше над залом. – У вас дети просят подаяние! У вас почти миллион сирот! У вас из новорожденных только пять процентов здоровы. Пять процентов! Так какие же расходы на оборону вы можете тут обсуждать, если здоровье ваших женщин и детей в смертельной опасности! Кого вы будете защищать вашими танками и ракетами, если на ваших улицах вообще нет беременных?! Быть беременной у вас чуть ли не стыдно! В других странах женщины гордятся беременностью и ходят пузом вперед, ведь беременность – это милость Божья, ведь это Он сказал: плодитесь, размножайтесь! А вы? Вы плодитесь? Вы размножаетесь? – Она вознеслась под самый потолок, и ее голос обрел грозные ноты пророка, а нимб вокруг ее головы из золотого стал пурпурно-алым. – Я, Ангел с Небес, предупреждаю вас: если вы срочно, немедленно не примете закон о любви и материнстве и не сделаете заботу о материнстве главным – вы слышите? главным! – расходом вашего бюджета, вы пойдете в Ад! Все! Все пойдете! И либералы, и консерваторы! И демократы, и коммунисты! Вы слышали меня? Это было последнее предупреждение! Последнее… – И она растворилась в воздухе, как не было.
«ЯВЛЕНИЕ АНГЕЛА РОССИЙСКОЙ ГОСУДАРСТВЕННОЙ ДУМЕ!» – с такими аршинными заголовками вышли назавтра все газеты. Но каждая из них по-своему цитировала пророческую речь этого Ангела, поскольку, когда депутаты и охрана Думы очнулись от наваждения и бросились искать видео или хотя бы аудиозаписи этого события, оказалось, что почему-то все микрофоны и телекамеры были в эти минуты отключены…
Зато несколько именитых художников тут же приступили к созданию гигантского полотна в духе «Явления Христа народу», а самый знаменитый российский скульптор даже решил изваять этого Ангела, чтобы заменить этой монументальной фигурой памятник Карлу Марксу в Охотном Ряду.
– А-а-а-а-а!!!
Среди ночи истошный женский крик сорвал с постели разом и Пачевского, и его жену, и их детей-подростков.
Но Пачевский все-таки успел на кухню раньше всех.
И увидел бешено летающе-скачущую под потолком мышеловку, которая визжала голосом Ангела с Небес:
– А-а-а-а-ай!.. Ай-яй-яй!.. Ой!..
Тут подоспели Шура и дети и в ужасе, с открытыми ртами застыли в двери.
А мышеловка несколько раз стукнулась об потолок и наконец брякнулась на пол.
Шура отпрянула и, заикаясь, произнесла:
– Ч-что… Что это?
Пачевский пожал плечами:
– Ничего. Мыши.
– К-какие м-мыши?! – изумилась Шура. – Под потолком?
– Ну, летучие мыши. Не знаешь? – сказал Пачевский.
– Папа, она же орала! – сказал старший сын.
– Не орала, а пищала. Мыши пищат. Идите спать, ребята. Спать! Спать!
Дети сонно пожали плечами и ушли в гостиную на свою двухэтажную кровать, а Шура веником осторожно ткнула мышеловку.
Но мышеловка уже никак не реагировала.
Хотя рядом с ней на полу были капли алой крови.
– Что это? – показала Шура на эту кровь.
– Ну что это? – сказал Пачевский. – Кровь. От летучей мыши…
Взяв мышеловку, он бросил ее в мусорное ведро под кухонной раковиной и – уже лежа в постели – сказал жене:
– И прекрати ты ставить мышеловки! А то еще не то поймаешь!
Утром в храме Христа Спасителя было светло, пустынно и торжественно.
Ангел с Небес подошла к иконе Николая Угодника, произнесла негромко:
– Помоги мне, Коля. Поможешь?
– А в чем твое дело? – спросил Николай, заспанно оживая в окладе.
– Он стал засматриваться на брюнеток.
– Опять ты за свое! Я ж тебе сказал: это у тебя претензии к Творцу. Он напортачил с мужской программой, сделал их полигамными, а вас моногамными.
– И что делать?
– А чё тут можно сделать? Это генетическая программа, ее даже Гейтс не переделает. Что у тебя с ногой?
– Да в мышеловку попала.
– Исцелить?
– Спасибо, я сама.
– Тут этот приходил, слепой один. Сказал: ты велела молиться.
– Ну?
– Ну, исцелил я его, конечно. Но я тебя прошу: больше не посылай их ко мне.
– Почему?
– По кочану!.. Тьфу, извини, набрался я от них этой лексики! Короче, приходить сюда нужно не через знакомства с тобой, а через покаяние. А они никогда не каются, ни в чем. А чуда требуют. Устал я с ними… – Николай стал опять устраиваться в окладе, но вспомнил: – А ты это, ты вообще крещеная?
– Не знаю… Не думаю…
– Вот именно! Давай я тебя хоть окрещу.
И – преобразилось пространство, и прямо под сводами храма Христа вдруг брызнуло яркое палестинское солнце, возникли органная музыка и не то купель, не то бассейн, не то воды реки Иордан, в которой Иоанн Креститель крестил первых христиан.
А на Ангеле с Небес вдруг появился тот самый белый наряд, в котором летала она над депутатами Думы, – с белыми, как крылья, рукавами. И в этом наряде Николай Угодник опустил ее с головой в воду, говоря при этом:
– Печать дара Святаго Духа, аминь…
Между тем именно в это время посреди Москвы случилось другое событие.
Как всегда, в типографии грузчики под завязку загрузили фургон пачками с книгами.
Как всегда, со двора издательства фургон выехал на Лесной бульвар.
Как всегда, подкатил к ближайшему светофору.
Только на этот раз на перекрестке стоял еще и регулировщик ГИБДД, полосатым жезлом он приказал водителю прижаться к тротуару.
– Блин, а чё ты сделал? – спросил Пачевский водителя, сидя рядом с ним в кабине фургона.
– А хрен его знает! – ответил тот и прижал фургон к тротуару.
Регулировщик подошел, козырнул:
– Инспектор Васильев, ваши документы.
Водитель подал ему свои права и техталон.
– Путевку, накладные на груз, – сказал инспектор.
– Командир, мы книги везем, вот отсюда, из издательства. – Пачевский, перегнувшись через колени водителя, показал милиционеру на окна издательства.
– Путевку, накладные на груз! – требовательно повторил милиционер.
Водитель отдал ему путевку, а Пачевский достал из портфеля накладные.
– Выйдите! – приказал мент. – Откройте фургон!
– Это еще зачем? – изумился Пачевский.
– Выполняйте, что сказано.
Пожав плечами, Пачевский и водитель вышли из машины, водитель обошел фургон, открыл замок на задней двери и распахнул ее.
– Да книги тут! Видишь? – сказал Пачевский милиционеру. – Ты думал, оружие, что ли?
И тут вдруг неизвестно откуда возник и с тыла подкатил к фургону милицейский «рафик». А из «рафика» вышли двое в милицейской форме, показали Пачевскому свои «корочки».
– МВД, Управление по борьбе с экономической преступностью.
Затем взяли у регулировщика накладные и приказали Пачевскому:
– Выгружайте книги! Пересчитаем.
И Пачевский все понял, посмотрел на окна издательства.
На двенадцатом этаже, в открытом окне стояла хозяйка издательства и спокойно смотрела на происходящее.
Милиционеры надели Пачевскому наручники, посадили в «рафик».
Когда «рафик» двинулся, через его зарешеченное заднее окно Пачевский видел удаляющееся здание издательства и фигуру хозяйки в окне двенадцатого этажа.
– Ну, что отпираться? – вздохнул Пачевский на допросе у районного прокурора. – Да, бес попутал – гнал левые тиражи…
Прокурору было не больше сорока, и он усмехнулся:
– А бес был в юбке?
Пачевский удивился:
– Откуда вы знаете?
– А бес всегда в юбке, – сказал прокурор и погладил себя по глубокой залысине, словно она свидетельствовала, что он большой эксперт в этом вопросе. Затем протянул Пачевскому протокол допроса: – Распишись в показаниях.
– А-а-а… а что мне светит? – с заминкой спросил Пачевский.
– Хищения в крупных размерах… – Прокурор достал из ящика и обтер об рукав большое красное яблоко. – Срок – от семи до двенадцати.
Пачевский в ужасе схватился за голову:
– Ёк-тать!..
– Но она-то хоть стоила этого? – поинтересовался прокурор и хрупко надкусил свое яблоко.
– Кто? – не понял Пачевский.
– Этот бес в юбке.
Пассажиры электрички вышли на платформу и, спасаясь от холодного сентябрьского дождя, бросились на привокзальную площадь в автобусы.
И только две женщины с тяжелыми сумками в руках растерянно топтались в грязи, вглядываясь сквозь дождь в замызганные надписи автобусных маршрутов.
Все-таки один из водителей оказался человеком и, трогая свой автобус, высунулся из окна:
– Эй, бабы! Вам в СИЗО?
– Нет, мне в следственный изолятор! – крикнула Ангел.
Шура посмотрела на нее как на недоразвитую, а водитель сказал:
– Так я ж и говорю: в СИЗО. Садитесь.
И открыл переднюю дверь автобуса.
С трудом подтянув свои тяжелые сумки, Ангел, а за ней и Шура забрались в автобус.
Колеса автобуса катили по грязной жиже проселочной дороги.
За окном дождь срывал с леса последние листья и швырял их в лужи.
В автобусе все места были заняты – их занимали два или три старика и не меньше тридцати женщин с такими же, как у Шуры и Ангела, тяжелыми кошелками.
Впрочем, Ангел с Небес уже потеряла свой ангельский вид – на ней было какое-то безразмерное, с чужого плеча не то пальто, не то плащ, стоптанные кроссовки, линялая косынка на голове. И только глаза – огромные голубые глаза – еще выделяли ее из общей массы…
Шура, стоя в проходе, смотрела на нее подозрительно, пытаясь вспомнить, где она могла видеть эту странную женщину.
А Ангел с Небес прислушивалась к разговору двух женщин, сидевших рядом.
– А чё Катя? – говорила брюнетка. – Катя дала прокурору и вытащила мужика.
– Совсем, что ли? – спросила вторая, рыжая.
– Ну! – подтвердила брюнетка. – Прокуроры что, не мужики, что ли?
– Извините, – наклонилась к ним Ангел. – Можно, я спрошу?
– Ну? – выжидающе сказала брюнетка.
– Эта Катя – она прокурору что дала-то?
Женщины изумленно уставились на нее.
– Ты больная? – сказала брюнетка.
– Цветочек она ему подарила! – объяснила рыжая.
За серым бетонным забором с колючей проволокой и сторожевыми вышками длинные тюремные бараки СИЗО были тоже накрыты мутным осенним дождем.
А возле железных ворот и проходной, в комнате с надписями «НЕ КУРИТЬ», «НЕ СОРИТЬ», «НА ПОЛ НЕ ПЛЕВАТЬ» и «ПРАВИЛА СВИДАНИЙ С ЗАКЛЮЧЕННЫМИ», женщины, стоя в очереди к узкому окошку приема передач, удивленно спрашивали друг друга:
– А куда делась эта, психическая?
Ангела с Небес среди них действительно не было.
– Да за цветочками пошла, для прокурора, – сострила рыжая.
Но Ангел с Небес была в этот миг совсем недалеко от них.
С усилием вытащив из бетонной стены свою сумку, она поставила эту сумку на цементный пол, отряхнула с плаща бетонную пыль и тяжело вздохнула:
– Господи, я совсем без сил осталась…
Затем подняла глаза.
Перед ней была мужская камера с двухъярусными нарами, зарешеченным окном и парашей в углу. На нарах густо, впритирку сидели и лежали зэки самого разного возраста. И среди них, на нижних нарах – Пачевский.
Ангел, снимая с головы косынку, осторожно улыбнулась:
– Боже мой! Сколько мужчин!
– Сука! Ты зачем пришла? – вдруг сказал ей Пачевский.
– Мужчина, – ответила она заискивающе, – я скучаю. Я принесла…
Но он вскочил и бросился на нее, крича и размахивая кулаками:
– Пошла отсюда! Вон! Проститутка! Тварь!..
Зэки, сидя на нарах, смотрели на него с интересом.
А он размахивал кулаками и орал на кого-то, незримого для них:
– Это я из-за тебя сел! На двенадцать лет! А у меня дети! Тварь! Паскуда! Вон отсюда!
Зэки все больше забавлялись этим зрелищем.
А Пачевский, схватив Ангела с Небес, продолжал что есть сил вбивать ее в бетонную стену, крича:
– Вали отсюда! Вали на свою Венеру, сука! Ангел ёманый!
– Та-ак… – врастяг произнес Пахан в камере. – Еще у одного крыша поехала…
Он спрыгнул с верхних нар, медвежьей походкой подошел сзади к Пачевскому, который продолжал безумно биться о бетонную стену, и несильно врезал ему сзади по уху.
Но от этого «несильного» удара Пачевский рухнул на пол как подкошенный.
Пахан на всякий случай добавил ему ботинком по ребрам. И сказал:
– Ты! Псих позорный! Еще раз базар устроишь, в психушку сдадим! Понял? Вали на место, тварь!
Пачевский послушно пополз к нарам.
А Пахан вдруг изумленно заморгал глазами – под бетонной стеной камеры лежала пыльная женская косынка и стояла открытая сумка, полная банок сгущенки.
– А это откуда? – сказал Пахан и посмотрел на бетонную стену.
Но стена было совершенно гладкая, без трещинки.
Хотя под ней на полу лежала свежая бетонная пыль.
Вечером прокурор вышел из здания районной прокуратуры. Он вышел в первую московскую метель, зябко повел плечами, поднял воротник своей меховой куртки, сел в свою запорошенную снегом машину «форд», завел ее и покатил домой. Впрочем, домой или не домой, это значения не имеет, и узнаем мы об этом чуть позже. А пока имеет значение то, что был уже излет осени и в Москве шел снег – густой и мокрый.
«Форд» вырулил из боковых улиц на один из центральных проспектов, проехал несколько светофоров и свернул на Садовое кольцо.
На Кольце, как обычно, какие-то прохожие периодически выскакивали с тротуара на мостовую и голосовали, поднимая руки. Но прокурор равнодушно проезжал мимо них.
Зато если впереди маячили зябкие, в укороченных плащиках фигурки юных проституток, он чуть притормаживал – присматривался.
Но ничего соответствующего его взыскательному вкусу не попадалось, и он опять прижимал педаль газа.
И вдруг справа от него женский голос сказал в темноте:
– Мужчина, здравствуйте.
Он вздрогнул, машина опасно вильнула, соседние машины грозно загудели, но прокурор был с прокурорскими нервами – он выровнял свой «форд» и взглянул на женскую фигуру справа от него, на пассажирском сиденье.
– Ты кто? – сказал он, слегка охрипнув.
– Это не важно, – ответила пассажирка, взявшаяся невесть откуда. – Скажите, господин прокурор, что я должна вам дать, чтобы вы отпустили моего любимого мужчину?
– А-а! – произнес он, усмехаясь и приходя в себя. – Вот в чем дело! Ну, это зависит…
– От чего?
– Ну мало ли! Я должен посмотреть…
– Куда?
– Не куда, а на что. Например, на тебя.
– Хорошо, смотрите…
В темноте женская рука протянулась к потолку машины, включила свет.
И теперь он увидел ее – огромные голубые глаза, влажные губы, высокая шея, бюстик торчком и осиная талия.
– Погасить? – спросила она после паузы.
– Нет. Ты кто?
– Я Ангел с Небес.
Он опять усмехнулся:
– Значит, бес в юбке. И за кого просишь?
– За своего мужчину. У него завтра суд, вы дали ему статью за книги, за левые тиражи.
– А-а, этот! Да, он получит двенадцать лет.
– А если… – И она повесила паузу.
– Если что? – спросил он, уже забавляясь своей властью над ней.
– Если я дам вам ночь любви?
– Ночь за год! – сказал он тут же.
Она потемнела лицом и как-то опала в плечах.
– Ну? – сказал он.
– Ночь за три года… – устало предложила она.
– Нет, – ответил он жестко. – Или ночь за год, или он получит двенадцать лет.
Она задумалась и только после паузы решительно – словно в отчаянии – встряхнула головой:
– Ладно! – И повернулась к нему. – А ты выдержишь?
Он снова усмехнулся:
– А ты?
Она положила руку ему на ширинку. И честно сказала:
– Не знаю. Но у меня два условия!
Он убрал с руля правую руку и положил ее ей под живот:
– Валяй!
– Первое, – сказала она, сглотнув. – Завтра утром ты переведешь его в нормальную камеру.
– Хорошо. А второе?
– Только с презервативом.
– Почему?
– Потому что у вас, прокуроров, карма порченая и злая. А мне еще детей рожать. Поворачивай!
– Куда?
– Тут близко. Я покажу…
И действительно, спустя несколько минут «форд» уже тормозил в знакомом для нас дворе…
И знакомый, похожий на кота Матроскина, парень все с той же ухмылкой на блудливом лице открыл им дверь.
– Проходите. В самый конец. Сто рублей в час.
Она открыла сумочку и протянула ему купюру в тысячу рублей.
В конце октября, в солнечный зимний день лязгнули, открываясь, стальные затворы тюремной проходной.
И вторые – штырями – лязгнули затворы.
И третьи.
И Пачевский вышел из проходной на свободу, на чистый и свежий снег.
– Папа!!! – крикнули сыновья и бросились к нему.
Он обнял детей.
А затем выпрямился и сказал жене:
– Меня оправдали.
– Я знаю, – ответила она. – Пошли. Автобус.
Под завистливыми взглядами женщин, толпившихся у проходной, Шура обняла мужа и вместе с детьми повела к автобусу.
А ночью, когда дети уснули, Пачевский, лежа в постели, жадно обнял жену, но она оттолкнула его:
– Подожди! Кто эта сука?
– Какая? – удивился он.
– Которая из-за тебя под прокурора легла.
– Что-о? – снова, но уже притворно, удивился он.
– Только не прикидывайся! Вся тюрьма знает!
– Что знает? Я понятия не имею!
Шура замолкла и лежала не двигаясь. Только слезы катились из глаз на подушку.
Утром была метель, московский утренне-зимний полумрак и холод.
Пачевский, наклонясь под встречным ветром, шел к метро.
Сбоку, от какого-то ларька отделилась фигура, и парень с лицом печального кота Матроскина заступил Пачевскому путь:
– Мужчина, подождите!
– В чем дело? – не узнал его Пачевский.
– Вы Павел?
– Ну…
– Пойдемте со мной. Она умирает.
– Кто умирает?
– Ваш Ангел с Небес. Идемте! Быстрей!
– Какой еще ангел?! Отвали! – с досадой сказал Пачевский, оттолкнул парня и двинулся дальше.
– Мужчина! – крикнул парень в спину ему. – Она вас зовет! Ваш Ангел!
– Да пошел ты! – не поворачиваясь, на ходу отмахнулся Пачевский. – Нет никаких ангелов, блин!
– Эх!.. – с горечью выдохнул парень.
По знакомой нам лестнице парень устало поднялся на шестой этаж, ключом открыл дверь своей квартиры.
Увядшая, с чуть округлившимся животом, Ангел стояла в коридоре и, держась за стены, смотрела на него в упор.
– Ну? – сказала она с надеждой в своих бездонно-синих глазах, бывших когда-то голубыми, как небо.
– Зачем ты встала?! – испугался парень.
– Ну! – требовательно повторила она.
– Сволочь он, твой набор хромосом! – ответил парень, снимая ботинки, мокрые от снега.
Она стала бессильно оседать на пол, он едва успел подхватить ее.
– Стой! Держись!
– Дышать! – сказала она еле слышно. – Дышать…
И, как рыба на песке, стала бессильно хватать ртом воздух.
– Сейчас! Сейчас! Не умирай! Стой! – заполошно запричитал парень, подхватил ее со спины под мышки и поволок через комнату на балкон. А по дороге одной рукой прихватил с дивана какой-то плед…
Балкон был большой, как в старых домах, но весь завален снегом, заставлен стеклянной тарой и продавленным соломенным креслом-качалкой – тоже заснеженным.
Предусмотрительный «Матроскин», держа одной рукой Ангела, второй рукой стряхнул с кресла снег, бросил на сиденье плед и только после этого усадил-уложил Ангела в это кресло.
Кресло качнулось, Ангел откинула голову, и небо качнулось над ее головой.
– Дети… – почти беззвучно сказала она в низкое московское небо, полное хмари и снега. – Дети…
И закрыла глаза.
И вдруг…
Вдруг что-то случилось с небом – оно просветлело, и хмарь расступилась, и в эту небесную прорубь вдруг хлынуло солнце – крупными и косыми, как стропила, лучами.
И все вокруг вдруг засияло весной – деревья обрели зеленую листву, земля – траву, а небо – птиц.
И вместе с этими птицами из небесной выси вдруг спустились на балкон пять ангелов – три мальчика и две девочки-близняшки.
– Мама! Мамочка! – щебетали они. – Мама, проснись! Мама!
Она открыла глаза: – Дети! Я встану… – Нет, мама, нет! Не вставай! Мы сами! И они действительно сами подхватили на руки кресло-качалку и вместе с Ангелом стали по незримой спирали возносить его в небо… А парень стоял на балконе и, задрав голову, смотрел им вслед. А они, набирая скорость, улетали все выше и выше. Вот уже вся Москва лежит под ними внизу. Вот закрылись облаками Россия и Евразия. Вот и атмосфера расступилась, выпуская их в космос. А с Земли, с голубой шарообразной планеты, все неслось знакомое и чуть хриплое:
Все дальше и дальше улетали они от голубого шарика Земли, но песня ширилась и летела вместе с ними по Млечному Пути:
Ушла песня, растворилась в космическом мраке…
Тишина.
Но вдруг, после паузы, в этой тишине и мраке – пронзительный школьный звонок. И – оглушительный топот ног, как от стада гиппопотамов. Но нет, это не стадо гиппопотамов, это школьники несутся по школьному коридору. И в числе этих школьников – Сергей и Валера, сыновья Пачевского. Как оглашенные бегут они по коридору… выскакивают на школьный двор и вдруг… Маленькая, не старше пяти лет, девочка с личиком ангелочка заступила им дорогу и сказала старшему: – Мальчик! А, мальчик! Как тебя звать?