Уже нянечка тётя Нюра Ясно-дело-мил-хорош начала уборку. Тётю Нюру зовут так длинно потому, что «Ясно-дело-мил-хорош» — её любимая поговорка.

Уже в старшей группе стулья поставлены на столы вверх ножками, а Никитиной мамы всё нет.

Пришла бабушка за Серёжей Лопатиным, который только что хвалился, что пойдёт домой один. И за рыжей Наташей пришла старшая сестра, такая же рыжая, только высокая.

Троих последних ребят увели мамы, остался один Никита.

Он стоит у окна и смотрит. Через мокрую улицу осторожно, чтоб не намочить лапы, перебирается длинная серая кошка. Она останавливается, пропуская машины, и сердито дёргает кончиком хвоста.

— Мать, видно, от тебя вовсе отказалась, мил-хорош, — говорит тётя Нюра и выливает в ведро суп из игрушечных кастрюль.

Никита, конечно, знает, что мама от него не отказалась. Но ему обидно. Он так ждал её! Он так хотел рассказать ей, что сегодня утром, ещё до дождя, получил первую в жизни отметку! И не какую-нибудь, а самую лучшую. Ему хочется сказать об этом сейчас же, он больше не может ждать!

— Я сегодня «отлично» получил, — мрачно сообщает он тёте Нюре.

— Ну и молодец, — отвечает она. — Люди взглянут и скажут: ясно-дело, знатный человек идёт, отличник! — Тётя Нюра высовывается в фортку и выбивает плюшевого медведя.

Теперь Никите слышно, как шелестят по мокрому асфальту шины автомобилей.

— А ты мне вот что скажи, знатный человек: правую-левую научился различать?

С правой-левой у Никиты — неполадки. Ему объясняли и руководительница, и мама, и сестра Марина: «Какой рукой рисуешь — та и правая». А у него обе руки рисуют одинаково.

Никита не отвечает, а только громко сопит от огорчения. Кошка за окном закончила свой опасный переход и, вильнув длинным телом под ногами прохожих, скрылась в воротах. Даже кошка ушла домой, а он всё тут.

Мокрой тряпкой тётя Нюра ловко шлёпает по полу, трёт его, и пол превращается в коричневый каток.

— Чего ж ты молчишь, а? Ты не горюнься, мил-хорош, будем с тобой прибаутки сказывать.

— Я их все знаю, — не оборачиваясь, говорит Никита.

— А вот и не все! — откликается тётя Нюра из-под стола. У этого стола толстые, как у слона, ноги, каждую она обтирает тряпкой. — Жизнь проживёшь — и то всё не узнаешь. Поговорка ли, прибаутка ли есть на каждое дело, на каждый предмет. Эн, ты губы выставил вперёд носа, я тебе и скажу: «Федул, чего губы надул?» Эн, у тебя глаза на мокром месте, а я скажу: «Не плачь, куплю калач, береги глаза, у тебя их два, да оба за носом…»

Никита следит, как быстро работают её покрасневшие руки, глядит на колечко с красным стеклянным глазком.

— И про кольцо поговорка есть? — спрашивает он.

— А как же! «У кольца…»

— Знаю! — кричит Никита. — У кольца два конца, посредине гвоздик — ножницы! — выпаливает он единым духом.

Тётя Нюра смеётся:

— Перебить перебил, а сам напутал. Одно дело — загадка: «Два кольца, два конца, посредине гвоздик», другое дело — поговорка: «У кольца нет конца».

— Почему нет конца? — озадачен Никита.

— Потому что — круглое.

— А по которому троллейбус идёт?

— Садовое? Ясно-дело, и в нём нет конца.

— А где конечная остановка, там и конец! — Никита доволен: вот когда он поймал тётю Нюру! Есть всё-таки у кольца конец!

— Может, там и конец, — соглашается тётя Нюра, — однако там и начало. Утром раненько троллейбусы умоются, стёклышками блеснут и оттуда же в путь двинутся. Выходит — начало. Вот, мил-хорош, какие чудеса.

В кабинете заведующей детским садом звонит телефон. Тётя Нюра бежит туда, Никита — за ней. Руки у неё мокрые, она осторожно поднимает трубку двумя пальцами.

— Кого вам? — спрашивает тётя Нюра. — Тут, заждался! — кричит она. — Проводить? До булочной? Провожу, мне всё одно за хлебом идти. А там-то он дойдёт?

— Там я сам дойду, сам! — Никита пытается отобрать трубку у тёти Нюры: Ведь это звонит мама.

Тётя Нюра прикладывает трубку к уху Никиты, и он наконец слышит мамин голос. Она говорит, что задержалась в больнице на дежурстве, а Марина ещё не вернулась из школы. Пусть Никита идёт с тётей Нюрой и ведёт себя хорошо.

— Ты не волнуйся, мамочка! — кричит Никита в трубку. — Я буду хорошо себя вести, очень! А от булочной пусть я один дойду, там до нашего дома всего два дома остаётся… Нет-нет, под машины лезть не буду… И с мальчишками ни с какими не подерусь… Нет, не буду по лужам шлёпать. Уже прошёл дождик, мамочка, я вижу отсюда в окошко, даже ни одной капли не капает… Если опять пойдёт?.. Если опять пойдёт, я надену калоши. Мамочка!.. — Никита дует в трубку, пододвигает её поближе к губам, чтобы маме было слышно каждое его слово. — Мамочка, я сегодня получил «отлично»! По чему? По морковкам! — Он торопится рассказать ей всё: — Я нарисовал две морковки и ещё три морковки — получилось пять.

— Милый мой чудачок, — смеётся мама в телефонной трубке, — я тебе объясню, объясню вечером.

Тётя Нюра помогает Никите одеться.

— Рукав-то у тебя ещё мокрый, мил-хорош! — сердится она. — Молчишь! То-то, нагулялся под дождём… А ну, надевай калоши. Вон какие они у тебя новые, блестящие! Давай сюда правую ногу. Какая у тебя правая, разве эта? Теперь давай левую… Да ты что озорничаешь? Зачем калоши сбросил?

— Не пойду в калошах. Прошёл дождь!

— А и правда прошёл! Ступай без них…

И вот они с тётей Нюрой самые последние выходят из детского сада, и сторожиха запирает за ними дверь. Они идут по переулку. Навстречу им несётся шум большой улицы и ветер, который пахнет бензином и дождём.

Дождя уже нет, ветер хозяйничает на тротуарах, и они просыхают быстро, прямо на глазах. В чьих-то чужих дворах ветер хозяйничает тоже. Никита поднимает голову и глядит, как над забором толкаются и скребутся друг о друга голые ветки с остренькими почками, а высоко над ними в небе убегают от ветра обрывки туч.

— Не споткнись! — только успевает сказать тётя Нюра, и Никита спотыкается. — Надо под ноги смотреть, мил-хорош!

Ладно, теперь он будет смотреть только под ноги.

Наконец они доходят до булочной, и здесь Никита прощается с тётей Нюрой поскорей, чтобы она не успела передумать и не пошла бы его провожать до дома. Он заворачивает за угол, на Садовое кольцо.

Садовым кольцом называется широченная улица. Длинная-предлинная, она опоясывает всю Москву. Когда-то на этой улице росли сады, но Никиты тогда и на свете не было. Садов давно нет, а название осталось. На этой улице живёт Никита. Очень близко. Нужно только миновать жёлтый забор, два фонарных столба, две урны для окурков, ворота — и тут уж начнётся стена его дома: три окошка, каменная ступенька и дверь с блестящей медной ручкой. Это Никитина дверь, вот она уже видна… Но возле тротуара стоит большой грузовик-самосвал. Никита останавливается возле огромного колеса, чтобы как следует разглядеть, какое оно есть.

Наверно, грузовик приехал издалека. На его толстой шине налипла грязь и глина с неведомых дорог. Никита осторожно проводит пальцем по запылённому крылу и спрашивает совсем тихо, чтоб никто, кроме грузовика, не слышал:

— Грузовик, грузовик, где ты был?

Конечно, он не ждёт, что грузовик ему ответит. Просто у Никиты такая привычка — разговаривать с разными вещами.

Но грузовик вдруг отвечает весёлым хриплым голосом:

— Где я был? На Фонтанке воду пил.

Никита делает один, всего один маленький шаг назад. Не подумайте, что он испугался. Но отсюда тоже можно всё разглядеть, даже ещё лучше. Видны сразу два колеса, обутые в толстые шины.

— Грузовик, грузовик, зачем тебе такие большие колёса?

— Чтобы быстрее ездить, — тотчас отвечает грузовик.

Никита оглядывается. Мимо идут люди. Никто не удивляется, что грузовик разговаривает. Значит, так и надо. Никите становится весело. Осмелев, он подходит сначала с одного бока, потом с другого, заглядывает грузовику в лупоглазые стеклянные фары:

— Грузовик, грузовик, зачем тебе такие большие глаза?

— Чтобы тебя лучше видеть! — рявкает грузовик и хохочет.

Никита поднимает голову и видит: вовсе это не грузовик хохочет и разговаривает, а шофёр в кабине. Он глядит сверху через стекло и смеётся, раскрыв рот: «О-хо-хо!»

Никита не любит, когда над ним смеются. Он вспоминает, что ему надо идти домой, и уходит. Но тут шофёр высовывается из кабины и кричит Никите прямо в спину:

— Добрый путь, Никита Кругликов, о-хо-хо…

Никита даже споткнулся от удивления. Откуда шофёр знает, как его зовут? Может быть, тётя Нюра права? Может, Никита теперь и вправду знатный человек — люди как увидят его, так сразу и вспоминают: это он получил сегодня «отлично» по морковкам! Или правда, что на этом кольце происходят всякие чудеса?

Так рассуждая, Никита доходит до своего подъезда. Сейчас он толкнёт дверь с длинной блестящей ручкой, поднимется на третий этаж. Сестра Марина уже, наверно, пришла из школы. Она откроет дверь и скажет скучным голосом: «Пришёл? Марш мыть руки!» А мамы нет и ещё долго не будет, до самого вечера.

И вдруг Никита чувствует, что ему вовсе не хочется домой.

До маминого прихода он успел бы сделать много дел. Можно, например, пойти к Серёже Лопатину и сообщить ему, что он, Никита, пришёл из детского сада один. Или можно вытряхнуть из своей копилки все монеты, купить две ириски «Ледокол» и выменять фантики на бумажку от «Мишки на Севере». Нет, всё это можно сделать в любой день. А сегодня у него есть дело поважней. Сегодня он смог бы точно выяснить, правда ли, что у кольца нет конца…

Вы слышали когда-нибудь, как царапается котёнок под дверью? Вот так же — робко и настойчиво — зацарапалась в голове у Никиты мысль: без разрешения никуда идти нельзя!

Ну что ж, тогда он сейчас вернётся в булочную и попросит разрешения у тёти Нюры. Может, она даже сама согласится пойти с ним.

Никита идёт в булочную. Там у четырёх прилавков стоят четыре коротенькие очереди. Ни в одной тёти Нюры нет — уже ушла.

Никита выходит на улицу и останавливается в раздумье. Из булочной выбегает длинный мальчишка с авоськой в руках.

— Что раззевался, Никита Кругликов? — кричит он весело и скрывается за углом.

А Никита остаётся с разинутым ртом. Как, и мальчишка его знает? Совсем незнакомый мальчишка?

Вообще-то в чудеса Никита не верит уже давно, с самой ёлки, когда выяснилось, что Дед Мороз — просто переодетая, с наклеенной бородой заведующая детским садом. Но тут — другое дело: шофёр — раз! Мальчишка — два!

Сегодня он должен разгадать разом две тайны: есть ли на свете чудеса и бывает ли у кольца конец? Надо решиться.

И Никита решается. С этой минуты он — путешественник. Перед ним далёкий путь.

Но, оказывается, пути по этому тротуару нет. Здесь скоро построят новый дом, а сейчас рабочие сбивают из досок высокий забор и деревянный тротуар. Он ещё не готов, и люди обходят его по мостовой, а некоторые переходят на другую сторону Садового кольца по пешеходной дорожке.

«Зачем мне ходить по мостовой, где машины? — думает Никита. — Я лучше тоже пойду пешеходной дорожкой».

И вот он шагает вместе с другими пешеходами поперёк Садового кольца. И милиционер показывает ему полосатой, как зебра, палкой, что дальше переходить улицу нельзя, надо остановиться и ждать.

Никита стоит на узком острове. Остров не настоящий, он нарисован на асфальте белой краской, но ни одна машина на него не наезжает.

Машины несутся впереди Никиты, машины несутся позади Никиты — в обе стороны по Садовому кольцу, а в голове всё время вертятся слова тёти Нюры: «У кольца нет конца», и какой-то очень тоненький и насмешливый голос где-то внутри подпевает: «Посредине гвоздик».

Зажигается зелёный глаз светофора. Его лучик беззвучно говорит всем прохожим: «Путь открыт!» — а машинам преграждает дорогу невидимой стеной. Машины мигом останавливаются, и Никита, стараясь не торопиться, шагает перед их вытянутыми мордами. Они горячо дышат: того и гляди, рванутся вперёд.

А милиционер говорит вслед Никите:

— Ступай, ступай, Никита Кругликов, шагом марш до самого тротуара!

У Никиты даже дыхание перехватывает: значит, и милиционер его знает? Он ступает на тротуар. А милиционер поднимает руку, и — помните, как фокусник в цирке выпускает из рукава стаю голубей? — так и милиционер выпускает из-под руки быструю свору машин. Они рвутся вперёд с фырканьем и рокотом, а когда проезжают и в воздухе остаётся от них только сиреневый дымок, Никита идёт дальше. Идёт и важничает: «Это я иду, один иду, сам иду, без никого иду». Самый низенький из всех прохожих, с мешком для калош на спине, он первый раз в жизни один, без мамы, без сестры Марины, отражается в стёклах витрин.

Тут снова начинает сыпать противный мелкий дождь.

Никита снимает мешок со спины, вынимает свои блестящие калоши, ставит их на тротуар и влезает в них обеими ногами.

И, когда он делает первый шаг вперёд по Садовому кольцу, у которого, может быть, есть конец, а может быть, и нет, — позади него на мокром асфальте остаются два светлых сухих островка. Но они быстро становятся рябыми от капель и наконец пропадают совсем, такие же мокрые, как весь тротуар. Пропадают, будто и не были только что на этом месте две новенькие калоши, будто не вставил в них ноги мальчик Никита, будто не отправился он отсюда в далёкое путешествие.

Марине тринадцать лет. У неё светлая коса, такая толстая, что лежит на спине совсем неподвижно, ровно посредине, меж тоненьких лопаток. Марина гордится своей косой и чистыми, без помарок, тетрадками. Она гордится своим красным галстуком и каждое утро разглаживает его утюгом.

Марина уверена, что она одна на свете точно знает, что хорошо и что плохо, как надо и как не надо. В классе 6 «Б», где её избрали старостой, она воспитывает всех так усиленно, что мальчишки уже стали показывать ей язык и обещали окунуть косу в чернильницу…

— Хорошо, мамочка, я схожу к Лопатиным.

А в это время Никита шагает в калошах по мокрому широкому тротуару. Он шагает уже давно, и ноги спрашивают его всё настойчивее, не повернуть ли обратно. Никита не слушает их. Он обдумывает своё первое, очень важное открытие. Ведь все путешественники обязательно делают открытия. Вот и Никита сделал: оказывается, на этом кольце чудеса происходят только в сухую погоду. Как только пошёл дождь, он, знатный человек, отличник Никита Кругликов, опять стал для всех прохожих просто неизвестным мальчиком в расстёгнутой драповой курточке, в новых блестящих калошах и с каплями дождя на коротеньком носу.

Стоп! Тротуар кончился. Он привёл Никиту на большую площадь. Тут стоит дом такой вышины, что верхние его окна и золотая звезда на верхушке прячутся в тучах. На площади встречаются четыре улицы. Они шумят и мчатся, как бурные реки. Посредине висит светофор. По его сигналу одна улица-река останавливает свой бег, а другая пересекает площадь и стучит, и гудит, и рокочет сотнями автомобильных моторов.

Никите вдруг становится грустно. Он чувствует себя маленьким на большой площади, под дождём. Ему даже кажется, что он потерялся, совсем потерялся, навсегда. И больше никогда не увидит свой родной дом с медной ручкой на двери! И маму. И Марину. Но это лишь минута слабости. Вот зажигается зелёный свет для пешеходов, все идут, и Никита идёт вместе со всеми и оказывается у подножия высокого дома. Земля здесь вся перерыта, идти неудобно — того и гляди, провалишься в рыхлый грунт по колено.

Никита стоит, задрав голову, и старается сосчитать этажи. Но, во-первых, он умеет считать только до двадцати, а этажей больше. Во-вторых, в глаза сыплет дождь. В-третьих…

— Эй, малыш, шапку потерял!

Кто-то огромный — наверно, великан — загораживает от Никиты весь высокий дом, даже золотую звезду на самой верхушке.

Никита видит прямо перед собой морскую тельняшку — поперёк широченной груди полоска синяя, полоска белая, опять синяя — и на тельняшке сбоку маленький комсомольский значок, точно такой, о каком мечтает сам Никита.

И пряжку на ремне видит Никита, настоящую морскую, с якорем. Рассмотреть бы как следует и значок и пряжку. Но Никите мешает распахнутая ватная куртка, накинутая на могучие плечи великана, и большущие его руки, выпачканные каким-то чёрным маслом. Эти руки бережно отряхивают Никитину шапку и — раз! — натягивают её Никите на голову.

— На-ка, получай, брат. Что надо сказать?

— Спасибо, — говорит Никита и исподлобья разглядывает стоящего перед ним человека. Вовсе он не великан — просто подошёл к Никите совсем близко, потому и загородил весь дом.

И человек разглядывает Никиту.

— Да ты, браток, весь вымок! — говорит он. — Что ж ты гуляешь в непогоду?

— И вы гуляете! — отвечает Никита и слизывает со щеки каплю дождя.

— Э, ты, я вижу, мужик серьёзный, тебе палец в рот не клади! — Человек весело улыбается.

Глядя на него, Никите тоже хочется улыбнуться, но он боится открыть рот, чтобы ему не положили туда палец.

— Вы кто — моряк? — спрашивает Никита.

— Моряк.

— Настоящий морской моряк? — допытывается Никита.

— Когда на флоте служил, был морской, а теперь сухопутный.

— Сухопутных моряков не бывает, — говорит Никита.

— Отчего ж? Бывают! — отвечает человек и, совсем как Никита, тоже слизывает со щеки дождевую каплю.

— Не бывает, — упорствует Никита.

— А вот и бывает! — не сдаётся человек.

— А вот и нет! — наступает Никита.

— Что ж, мы с тобой так и будем спорить? — спрашивает сухопутный моряк, и в глазах его загораются смешинки. — Так, значит, и будем до самого вечера — кто кого переспорит?

— Я вас сейчас сразу переспорю… Где у вас корабль? — спрашивает Никита и задирает нос кверху: вот когда он поймал этого дядьку!

— Поблизости мой корабль, — спокойно отвечает он.

— А где же он плавает? — продолжает наступать Никита.

— Сухопутный корабль посуху и плавает, — отвечает дядька. — Показать, что ли?

Никита от радости чуть не подпрыгнул:

— Ага, показать… пожалуйста!

— Ладно. Шагай за мной.

Они перепрыгивают через бугры и ямы, влезают на высокую мягкую гору земли, и за нею Никита видит большую железную машину. Она не похожа на корабль. Но зато она похожа на танк, потому что на её маленькие колёса надеты тяжёлые гусеницы. И это даже ещё интереснее. У машины длинная шея, а на шее — огромный зубастый совок. Сейчас совок опущен вниз, упёрся в овражек, и кажется, что это большой железный конь железными губами неслышно пьёт из земли весеннюю влагу.

— Гляди, вот он, мой сухопутный корабль. По-правильному — «экскаватор» называется. И я, брат, здесь не гуляю под дождём, как ты, а работаю машинистом. Понял теперь? Перед этим доминой скоро вырастет сквер, высокие деревья.

— Когда — скоро? — деловито справляется Никита.

— Ну… скоро, — усмехается машинист и больше не глядит на Никиту.

Встал одной ногой на подножку, достал из кабины инструмент, что-то в машине подкручивает, по чему-то постукивает.

А Никите такой ответ не нравится. Если мама по вечерам спрашивает его: «Когда ты наконец уляжешься в постель?» — и Никита отвечает: «Скоро!» — то мама сердится. «Скоро — это не ответ, — говорит она, — а вот так: чтобы ты через пять минут был под одеялом!»

— Скоро — это не ответ! — подняв на дяденьку серьёзные глаза, говорит Никита. — А вот так: чтобы через три часа или через два тут выросли деревья.

— Ладно. Раз тебе очень хочется, вырастут. Мы, брат, всё можем. Землю под весенние посадки таким совочком вскапываем — «ковш» называется, — что разом полгрузовика земли набирает. Видишь?

— Нет, — сказал Никита.

Дяденька удивился:

— Да вот он, ковш! Чего ты не видишь?

— Как набирает, не вижу, — сказал Никита.

— А ну, залезай сюда, в машину! — громко сказал машинист. — Залезай — кстати, и дождь переждёшь!

Никита поскорей вскарабкался в кабину и уселся рядом со своим новым знакомым на скользкое клеёнчатое сиденье.

Машинист положил большие руки на рычаги, машина всхрапнула, вздрогнула, и совок, дрожа от напряжения, начал вгрызаться в землю. К машине подъехал грузовик и стал позади.

— Сейчас мы с тобой на пару наберём горстку землицы, — сказал дяденька. — Так своим ребятам и расскажешь: «Был я напарником у машиниста экскаватора».

Ковш поднялся вверх, длинная шея пронесла его по воздуху вокруг кабины, железные зубы разжались, и машина ловко и точно высыпала землю в кузов грузовика. Горстка была такая большая, что от тяжести грузовик присел разом на все четыре круглые резиновые лапы.

— Добро! — говорил машинист, блестя белыми зубами, и Никита улыбался, гордый и счастливый.

Так они славно работали, и дождь не мочил их в кабине, а когда из-за тучи косо взглянуло на них солнышко, Никита вспомнил о маме. Собственно, сперва он вспомнил о калошах: дождь прошёл, калоши можно снять, мама ругать не будет. И хотя машина грохотала и дрожала и удержаться на скользком сиденье было трудно, Никита бесстрашно поднял сперва одну, потом другую ногу, снял калоши, достал мешок, уложил в него калоши и закинул за спину.

— Что, брат, дела ждут?

Никита кивнул головой.

— Ну, валяй спрыгивай. Приходи к вечеру проверять сад.

— Приду! — Никита спрыгнул и упёрся ладонями в холодную мягкую землю. Калоши пребольно стукнули его подмётками по спине.

Машинист высунулся из кабины:

— Ты что ж, Никита Кругликов, приземляешься сразу на все четыре точки?

Никита не оглянулся. Отряхивая землю с ладоней, он обдумывал своё открытие: вот опять светит солнце, и машинист сразу узнал, что его, Никиту, зовут Никитой.

Это была совсем незнакомая щепка. Но Никите так хотелось думать, что именно его кораблик плывёт по подземной реке!

— Мой! — сказал Никита. — Только парус потерял. — И он засунул свой трофей в калошный мешок.

— Всё! Полезем, тёзка, обратно наверх.

— А свёрток с сокровищами? — напомнил Никита.

— И свёрток захватим.

Никита Кузьмич открыл какой-то скрипучий железный ящик и вынул свёрток. Он оказался обыкновенным бумажным пакетом, перевязанным простой верёвочкой.

Никите очень захотелось сейчас же посмотреть, какие в нём сокровища. Может, камни-самоцветы? Они всегда хранятся в ржавых сундуках в подземельях. Но он не стал опять приставать с расспросами, а только сказал:

— В бумажном — плохо. Может порваться, какая-нибудь одна штука потеряется.

— Не потеряется! Они все в одной цепочке! — Старший Никита взял младшего за бока и поставил на первую перекладину лестницы: — Лезь!

Только Никита собрался лезть, старший опять скомандовал: стоп!

Никита опустил обратно уже поднятую было ногу.

— Несподручно со свёртком, — сказал Никита Кузьмич.

— Дайте я его в калошный мешок пока что засуну.

— Донесёшь?

— Донесу! — сказал Никита. — Я даже Серёжу Лопатина один раз поднимал, а он во какой — самый первый на зарядке стоит!

Тут Никита поскорей замолчал, потому что опять прихвастнул и побоялся, не получилась бы неприятность, как с Васькой и мышью.

Никита Кузьмич засунул свёрток в Никитин мешок, затянул потуже верёвочку, и они полезли. Вскоре дохнуло им в лица свежим ветерком, запахло дождём, где-то возле самых ушей Никиты зашелестели шины по мокрому асфальту. И вдруг глазам стало светло.

— Ой, — сказал Никита и замер от восторга и удивления.

Низкое солнце стлало по площади свои лучи, и из-под колёс машин, у самой земли, вставали маленькие радуги.

— То-то! — ответил Никита Кузьмич. Его голова уже тоже показалась из колодца. — Эти радуги никто на площади не видит, только мы с тобой, снизу.

Подошёл милиционер.

— Сынка водил подземное царство показывать? — спросил он Никиту Кузьмича.

— Да, водил сынка, — ответил тот.

Милиционер протянул руку, помог Никите вылезти.

— Видал, парень, какой речкой твой батя заведует, а?

— Ему речка не понравилась, — усмехнулся Никита Кузьмич. — Говорит, не видна никому.

— Объяснить требуется, — сказал милиционер, и глаза у него сразу сделались строгие и неподвижные, как на фотокарточке. — Вот что, малый, без неё, без речки, наша столица чистой не будет. Речка всю грязь собирает со дворов и улиц, все талые воды и уносит из города. Сделай, парень, конкретный вывод: не всякое дело, важное для народа, — на виду!

— Он не поймёт, мал ещё, — махнул рукой Никита Кузьмич.

— Нет, пойму! — сказал Никита громко, так громко, что на него посмотрели все прохожие с тротуара. — Я пойму обязательно.

Когда до высокого дома осталось дойти совсем немного, старший Никита подал младшему руку.

— Будь здоров, тёзка, — сказал он. — Теперь я пойду в гости, а ты отправляйся прямиком домой. Договорились?

Никита грустно кивнул.

Он ещё постоял на краю тротуара, глядя вслед Никите Кузьмичу. Вот тот поднялся на широкие ступени, вот уже вошёл в высокую дверь, в самую главную башню… Счастливый! Сейчас поднимется на самый верх, на двадцать шестой этаж. На таком высоком этаже, может, даже мама никогда не бывала. А Марина уж наверняка! А Серёжка Лопатин прямо лопнул бы от зависти, если б Никита забрался так высоко…

Но теперь делать нечего, надо уходить.

И тут ноги его начали гудеть, что они устали, и живот ворчать, что он хочет есть, и плечи жаловаться, что им надоело таскать мешок. В самом деле, верёвка от мешка стала почему-то острой и режет плечо. Калош в мешке нет — вот они, на ногах у Никиты. Почему же мешок тяжёлый?

И вдруг он вспомнил: да ведь Никита Кузьмич забыл в мешке свёрток! Свёрток с сокровищами! Бедный Никита Кузьмич! Где ж он будет искать Никиту — ведь он даже адреса Никитиного не знает.

И, не теряя ни секунды, Никита что есть духу помчался к высокому дому, к самой главной башне.

Лифт был открыт. В нём на табуретке тихохонько сидела лифтёрша и читала толстую книжку.

— Мне надо поскорей на двадцать шестой этаж, в поднебесье, к Анне Ивановне, — выпалил одним духом Никита.

— Ну что ж, поедем к Анне Ивановне, — согласилась лифтёрша, закрыла книжку и повернула на стенке рычажок. Дверь лифта сама собой закрылась.

Никита хотел рассказать лифтёрше про сокровища, которые он везёт, но только он открыл рот, как лифтёрша объявила:

— Вылезай! — И дверь сама собой опять открылась.

— Не вылезу! — сказал Никита. — Мне ехать надо!

— Приехали! — ответила лифтёрша.

— Мне на самый верх надо! — возразил Никита.

— Да мы и есть на самом верху, — сказала лифтёрша. — Просто лифт у нас неслышный и быстрый. Ты и не заметил, как мы быстро поднялись. Вот тебе двадцать шестой этаж, вот тебе дверь Анны Ивановны. Вылезай, пассажир дорогой!

И Никита вылез.

За то, что Никита принёс забытый свёрток, все его хвалили. За то, что он такой молодец, ему позволили смотреть в окошко, сколько он захочет. И ещё дали бублик.

На двадцать шестом этаже высокого дома, под самой золотой звездой, жила Анна Ивановна с дочерью, десятиклассницей Зиной. Над их окном плыли хлопья рассеянной тучи, а ниже подоконника летали птицы.

Отсюда, с высоты, площадь показалась Никите игрушечной. По ней ползли троллейбусы величиной со спичечную коробку, а тротуары напоминали муравьиные дорожки. Садовое кольцо уходило в обе стороны от площади, и по нему бежали машины, похожие на жучков.

Город был виден далеко. Кремль стоял перед Никитой как на ладони, и под вечерним солнцем жарко алели пятиконечные звёзды на башнях и светло сияли купола старинных церквей.

Никита так засмотрелся, что Зина с трудом оттащила его от окна.

— Ты кто такой? — спросила Зина.

— Он мой приятель, путешествует по Садовому кольцу, — ответил Никита-старший.

— Он путешествует, а мать, верно, волнуется. Вот мы сейчас этого путешественника домой отправим! — сказала Анна Ивановна.

Но Никита в это время грыз бублик, во рту у него был шум, и этих неприятных слов он не услышал.

Когда он съел последний кусок, в комнате сразу стало тихо, и в этой тишине голос Никиты Кузьмича произнёс:

— Пришёл парень из детского сада, а матери дома нет.

Мамы и правда дома не было, и Никита грустно кивнул.

И сразу возле глаз у Анны Ивановны улеглись добрые лучики-морщинки, она погладила Никитин затылок.

— Ах ты бедный! — сказала она. — И ключей от дома у тебя нет?

Ключей у Никиты действительно не было, и он опять грустно кивнул.

— Тогда подсаживайся поскорей к столу, — засуетилась Анна Ивановна, — выпей чайку с вареньем. Зина, налей ему. Наверно, проголодался мальчонка.

Никита и правда проголодался, и чай с вареньем и бубликами ему очень понравился.

— А ты кто? — спросил Никита у Зины.

Она была в коричневом платье, и светлая её коса лежала на плече, поверх школьного фартука. Но Никита ни за что не поверил бы, что девушка, которая живёт выше птиц, — обыкновенная школьница, такая же, как его сестра Марина.

— Кто я? — засмеялась Зина. — Мы с мамой небесные бакенщики!

Прошлым летом в деревне Никита видел по вечерам на реке красные огоньки. Их зажигал знакомый бакенщик дядя Фёдор, чтобы в темноте пароходы знали свой путь, не садились на мель, не врезались в берега.

— Бакены в небе стережём, — объяснила Зина.

Она могла сказать, что каждый вечер зажигает звёзды в небе, — Никита не удивился бы. Он уже начинал привыкать к чудесам.

Зина повернулась к окну:

— Гляди наверх. Видишь вокруг соседней башни венок из лампочек?

На белом камне стены лежал едва заметный розовый отблеск.

— Сейчас ещё не стемнело, и свет от ламп чуть виден, — сказала Зина. — А ночью вокруг всех наших пяти башен и вокруг острого шпиля засветятся красные веночки. Мы с мамой следим, чтобы они не погасли, иначе самолёты могут поранить себе крылья.

Никита с уважением посмотрел на девушку и на её мать.

— Запутала ты его совсем! — засмеялась Анна Ивановна. — Вообще-то я дворник… — Она дала Никите бутерброд с вареньем.

— Мама у нас Млечный Путь подметает. Видал, в небе светится такая дорога, она вымощена осколками звёзд? Вот мама её и подметает… — Зина засмеялась, засмеялись влажные её зубы и ямочки на щеках. — Тебе у нас нравится? — спросила Зина.

— Ага, — сказал Никита. Ему захотелось долго глядеть, как она улыбается. Но всё-таки пора было уходить.

Он встал и вежливо поблагодарил за чай с вареньем.

— Да, пора, тёзка, пора! — сказал Никита-старший. — Всё!

— Нет, не всё! — ответил Никита. — А сокровища посмотреть?

— Какие сокровища? — удивилась Зина.

— Камни-самоцветы, которые все в одной цепочке, — сказал Никита.

— Что?! — спросил Никита Кузьмич и сдвинул на лоб очки.

— Да! — не отступил Никита. — Вы сами сказали: «Сокровища забыл!» А я их принёс! Вот они, в свёртке!

Тут Никита Кузьмич как схватится двумя руками за свёрток!

— Ой, не могу, ой, уморил! — стал он охать, стонать и даже всхлипывать.

И Никита увидел, что на глазах Никиты Кузьмича показались самые настоящие слёзы. И хотя сделалось очень его жалко, Никита непреклонно стоял у двери, как человек, решивший не отступать ни на шаг.

— Ой, чудак… — стонал Никита Кузьмич, а руки его в это время поспешно разворачивали бумагу.

Из свёртка показался какой-то маленький хвостик, и Никита привстал на цыпочки, чтобы лучше видеть. Но Никита Кузьмич не торопился. Сперва он вытер глаза платком.

— Да я… — начал было он объяснять и опять всхлипнул. — Купил, понимаешь, к ужину… Забыл, понимаешь, на работе, а ты…

Больше он ничего не смог выговорить и потянул за хвостик. Перед глазами Никиты растянулась длинная цепочка толстых розовых сосисок.

— Хороши! — сказала Анна Ивановна. — Телячьи!

И тут Никита увидел, что Никита Кузьмич вовсе не плачет, а просто смеётся до слёз.

Тогда он сказал:

— До свидания, — и ушёл.

— Обиделся! — шепнула Анна Ивановна. — Ты бы, дочка, проводила его.

В лифте Никита покосился на Зину: может, и она насмехается? Нет, Зина не смеялась. Внизу она придержала высокую дверь, чтобы не придавить Никиту, такого маленького. И ему очень захотелось, чтобы она считала его большим и сильным.

— Наверно, я сейчас пойду путешествовать. Хочу проверить: правда, что у кольца нет конца? — сказал он.

Зина посмотрела на него внимательными синими глазами.

— Уже скоро вечер, — сказала она. — А кроме того, путешественники никогда не путешествуют в одиночку. Лучше завтра, в воскресенье, отправляйся вместе с мамой. У нас тут рядом станция кольцевой линии метро. Сядете в поезд, и, если вы будете ехать всё вперёд и вперёд, а приедете на эту же остановку, ты докажешь всему миру, что у кольца нет конца.

Никита поднял на неё доверчивые глаза.

— Да-да, — повторила она серьёзно и настойчиво, — путешественники должны беречь свои силы. Хочешь, я покажу тебе, где метро? Смотри: пойдёшь прямо, повернёшь направо и ещё раз направо. Где твоя правая рука, знаешь?

Никита безошибочно поднял правую руку: там, в поднебесье, он ел бутерброд, и она была измазана вареньем.

— Молодец! — сказала Зина.

Она пожала ему руку, и Никите стало обидно, что рука у него такая маленькая, да ещё липкая. Он слизнул с руки варенье.

— Во чего у меня есть на память из подземелья! — сообщил он ей и достал из мешка свой кораблик.

Зина вынула из кармана фартука потемневшую лампочку. Внутри лампочки что-то тихо звенело.

— Хочешь? Она из небесного бакена. К сожалению, перегорела…

— Хочу, — сказал Никита и сунул своё новое сокровище в калошный мешок.

— Я тебе ещё подарю на память билет в метро, — сказала Зина.

Он бережно взял и билет.

После этого они простились навсегда, и Никита ушёл. Но вовсе не домой, нет. Он отправился разыскивать подземную станцию.

— Спасибо, внучек. Ты откуда ж такой взялся?

— Ниоткуда, — говорит Никита, — я просто…

— А, просто… — Старик оглядывает его добрым взглядом из-под лохматых бровей. — Тогда понятно. Интересуешься…

— Ага, — говорит Никита.

— То-то я вижу: влезть ты влез, а слезать не слезаешь. Так мы с тобой оба на лестнице и будем торчать?

— Ага, — кивает головой Никита.

— А дома у тебя кто есть?

— Мама есть и Марина, только их ещё нет, — сказал Никита.

— Вот теперь всё понятно, — согласился старик. — Тогда давай вместе посмотрим, какую я нашёл интересную штуку.

Ему удаётся наконец оторвать от стены старую железку с буквами.

— Что за железяка? — спрашивает Никита.

— Эта «железяка», — отвечает старик, — друг-товарищ моих молодых лет.

Он разглядывает кусочек жести, и Никита видит, как лицо его светлеет. Может, это вечернее солнце своим лучом погладило старого мастера по лицу, по глубоким морщинам?

— Мы с этой «железякой» видались, чтоб не соврать, побольше, чем полвека назад. Я тогда на Прохоровке учеником был. Теперь «Трёхгорная мануфактура», слыхал?

Никита кивает, но старик не смотрит на него. Опершись о стену плечом, он стоит наверху и разглядывает железку. Старенький пиджак его выбелен мелом.

— Встречались мы с этой «железякой» и в революцию, в тысяча девятьсот пятом…

— Мы такие длинные цифры ещё не проходили, — сказал Никита. — Мы только до двадцати считаем.

— Ты запомни коротко: пятый год, — посоветовал старик. — В пятом году рабочие люди сражались с царскими солдатами, чтоб вот таким Никитам хорошо жилось на свете. — Он согнул длинные свои ноги, сел на самой верхней перекладине лестницы.

— Мне хорошо живётся, — сказал Никита и уже хотел рассказать про «отлично» по морковкам, как вдруг увидел, что старик глядит вовсе не на него, а на железку.

Он глядит на неё так, будто перед ним окошко, через которое далеко видно.

Никита собрался спросить, что он там видит, но старик сказал сам:

— Вижу, как сейчас… На Садовом кольце сады снегом запорошены. А тут, на площади, — сугробы, на фонарях — снежные шапки, и трамвайные провода все в снегу. И ни души, ни прохожего. Тишина такая, внучек, будто вся матушка-Москва притаилась. И только слышно, как снег поскрипывает под конскими копытами: трык-трак, трык-трак. Выезжает вон из того переулка, из-за сугробов, казачий разъезд… царские, значит, слуги — красные околыши, в кулаках нагайки. А я, внучек, вот тут, где сейчас наша с тобой лестница; прижался к самой стене и жду, чтобы казаки за угол завернули. И только они из глаз скрылись, я два пальца в рот и…

— Фьють! — пискнул Никита. Он ещё не умел свистеть, а то бы обязательно свистнул.

— Как выскочили мы из-за угла — все наши прохоровские, да из трамвайного депо, да с вагоноремонтного, — пятнадцать молодых ребят, и с нами одна девушка — маленькая такая, косы русые… Как выскочили мы все вооружённые…

— Пушками! — сказал Никита и так махнул кулаком, что чуть с лестницы не слетел.

— Нет, милый, — ответил старик. — Пушки только у царя были, а у нас, пресненских дружинников, — одни винтовки, револьверы да самодельные бомбы.

— С бомбами как выскочили!.. — закричал Никита и от нетерпения влез ещё на одну ступеньку повыше.

— Нет, внучек, бомбы потом пошли в дело. А в тот раз — ломы железные, топоры, пилы. Подпилили мы фонари и повалили их поперёк трамвайных рельсов. А как поддели трамвайный вагон ломами да как ухнул он наземь, только снежная пыль поднялась! Смотрим — бегут со всех сторон люди, наши, пресненские! Тащат доски и ставни, катят бочки, ворота с петель снимают. Мы сложили всё в груду, трамвайными проводами оплели, и выросла баррикада — ни пройти ни проехать. А наверху подняли знамя…

— Красное! — опять крикнул Никита.

— Красное, — ответил старик. — Когда поскакала на нас царская кавалерия — казаки и драгуны, — тут-то и запутались кони в проволоке и попа́дали. Вот, внучек, когда бомбы в ход пошли! И пришлось казакам и драгунам, которые уцелели, удирать пешими, только шашки свои на бегу придерживали, чтобы снег не гребли…

— Ур-ра! Наши победили! — закричал тут во всё горло Никита. Он и сам не заметил, как влез на предпоследнюю перекладину и стоял теперь отважно на самом верху лестницы, рядом со старым мастером.

Старый мастер ответил не сразу. Сперва спрятал в карман железку, вынул оттуда два блестящих винта и накрепко привинтил к стене новую стеклянную дощечку с золотыми буквами.

И тогда обнял рукой узенькие плечи Никиты.

— Нет, внучек, не победили, — сказал он. — Крепко ударили, но сломить всей ихней силы не смогли. Победили мы потом, в Октябре. В тысяча девятьсот семнадцатом году. Про это мы с тобой поговорим другой раз, ладно? Всё равно не запомнишь сразу так много.

— А я запомню покороче — в семнадцатом! — сказал Никита. — Потому что мы уже до двадцати считаем в старшей группе, и я за пять морковок получил «отлично»…

— Вот это ты меня порадовал! — сказал старик. — Молодец! Ну, а слезать вниз ты всё-таки собираешься?

— Нет, — сказал Никита.

Он вытягивал шею и оглядывался вокруг. Он снял ушанку, чтобы она не мешала ему далеко видеть, и ветер трогал его лоб.

Ветер прилетал с Баррикадной улицы. Теперь Никита знал: её звали так потому, что рабочие сражались там на баррикадах.

Ветер прилетал с Дружинниковской улицы, и Никита знал: там дружинники защищались самодельными бомбами. Ветер летел с площади.

— Можно, я ещё постою немножко? — сказал Никита.

Старик не стал торопить его.

Никита постоял немножко, потом они спустились на тротуар.

— Можно мне подержать ту железяку? — спросил Никита.

— Изволь. — Старик вынул старую железку. Её края разъела ржавчина, буквы стёрлись.

— Подарите мне её, пожалуйста, — сказал Никита. Он уже представил, как сейчас спрячет своё новое сокровище, и потянул за шнурок на мешке.

— Подарить? — Старик взял Никиту за подбородок, взглянул в светлые доверчивые глаза. — Внучек, позволь уж, я отнесу её домой своей старухе. Вместе с нею мы тут воевали. Конечно, косы у неё давно не русые…

Никита молча кивнул головой: ладно, пусть уж берёт она. И вздохнул.

— Ты о старой надписи не жалей, — сказал старик. — Вот тебе вместо неё новая. — Он за плечи легонько повернул Никиту от себя. — Видишь, я табличку привинтил? На ней написано золотыми буквами: «Площадь Восстания».

— Она на стене, — угрюмо сказал Никита, — она не снимается.

— И что ж такого? — ответил старик. — Не обязательно всё, чем владеешь, прятать в свой мешок. Приходи сюда да смотри на неё почаще.

— Я приду, — сказал Никита.

Вечерний луч солнца прорвался между громадами домов.

Луч блеснул на голых ветках, тихо погладил руки старого мастера и лёг светлой дорогой на мокром асфальте у маленьких ног, обутых в блестящие новые калоши.

А там в доме кто-нибудь из маляров крикнет ему с высоких подмостей:

— А ну, хозяин, подай мне вон тот помазок! Молодец, приходи чаще…

А самое главное слово говорит ему всегда бригадир маляров, тётя Паня. Покрасит стену, отойдёт, прищурится, полюбуется и скажет Олешку:

— А ну, хозяин, принимай работу! Хорош колер?

По-малярному это значит: хорош ли цвет.

— Хорош! — отвечает Олешек.

А Валерку сюда никто не зовёт. Где бы он ни появлялся, только и слышишь:

— Парень, оставь кисть, колер смешаешь!

— Эй, не подпирай стенку, не видишь, покрашена!

— Не тронь провод, спутаешь!

Николай Иванович говорит, что у Валерки масса недостатков, поэтому он всем мешает.

Один недостаток есть у Олешка тоже. От Олешка происходит очень много шума.

А для чего, скажите, нужны новые башмаки, если ими нельзя скрипеть и топать? И зачем на лестнице эхо, если там нельзя даже крикнуть? И почему водосточные трубы делают железными и громкими, если по ним нельзя стучать палкой?

Олешку не нравится жить тихо, ему нравится жить громко.

Всё-таки он старается никому не мешать.

А Валерка? Может быть, Валерка всем мешает потому, что ноги у него длинные, как макароны, и они носят его повсюду, куда им вздумается? А руки выросли из рукавов и поэтому за всё хватаются и всё без спросу трогают?

Позавчера бригадир тётя Паня красила в зале потолок. Не кистью, а пульверизатором. Это машинка такая, она похожа на ружьё: нажмёшь курок, и из длинного ствола вырывается белая метель, и потолок, и стены, и всё сразу становится белым.

Тётя Паня работала, в зал никто не входил, а Валерка вошёл. И вернулся с ног до головы в крапинку, даже нос, даже уши!

Когда Олешек увидал Валерку в крапинку, он открыл рот и громко сказал:

— А!

— Ничего особенного, — ответил Валерка. — Чего испугался, трус!

Неправда, Олешек не трус. Он ещё прошлым летом майского жука прямо рукой брал. И мимо колхозного бычка ходил, совсем рядом. И даже громко пел. А у бычка уже рожки прорезались…

Правда, Валерка всего этого не знает. Он приехал сюда недавно. Говорят, он теперь навсегда останется жить у дяди. Лучше бы уезжал к себе домой обратно. Всё равно тут в школе он уже наполучал целую кучу плохих отметок.

Из-за этого Валерки у Олешка одни только неприятности. Если Олешек говорит: «Я сегодня белку видал!» — Валерка отвечает: «Не было никакой белки!»

А белка была! Очень неприятно, когда тебе не верят.

И ещё Валерка прослышал однажды, что Олешек, когда был маленьким, говорил: «пузов» машины. И теперь дразнится: «Эй ты, толстый пузов!»

Нет, уж пусть лучше уезжает к себе домой обратно…

Так думая, Олешек поднимается в гору. Впрочем, мысли не мешают ему шуметь и разговаривать во весь голос. Снег поскрипывает под его валенками, и Олешек тоже произносит им в лад:

— Тр-пр-тр-пр…

Он несёт маме завтрак. Он сам ходил сегодня в магазин, сам купил двести граммов колбасы. Ещё и сдачи осталось четыре копейки, вот они позвякивают в кармане. Сегодня Олешек будет завтракать с мамой. Олешку нравится завтракать с мамой. Они вымоют руки под краном, постелют на подоконник чистую газету — это у них будет стол. Пододвинут ящик — это будет скамейка. Мама нарежет хлеб ломтями, колбасу кружочками и нальёт чаю в два гранёных стакана. А сахар они будут размешивать по очереди одной ложкой.

Олешек торопится. У всех рабочих перерыв начинается в двенадцать часов. Надо войти в дом как раз в ту минуту, когда в Вертушине, за берёзовой рощей, загудит ткацкая фабрика. А до этого надо успеть встретить Валерку и показать ему сосульку. Олешек нашёл удивительную сосульку, похожую на петуха. Он носит её в кармане уже целый час, она может растаять. А Валерка ведь ещё никогда не видал такую! Куда ж он делся?

Вдруг крепкий снежок ударяет Олешка в лоб. Конечно, это Валерка. Он стоит возле дома и крутит рукоятку от лебёдки, хотя все знают, что крутить её без дела нельзя.

— Здоро́во, толстый пузов! — кричит он Олешку.

Олешек делает вид, что не слышит обидных слов, и подходит ближе.

От лебёдки вверх, к самой крыше, протянут трос. По нему, когда крутишь рукоятку, поднимается бадья, в которой наверх, в окно второго этажа, подают штукатурам мел и раствор.

Но сейчас окно закрыто, и пустая бадья по воле Валерки со скрипом ползёт по тросу вверх и вниз.

— Гляди, чего я нашёл! — говорит Олешек и лезет рукой в карман. — Во какая!

На покрасневшей от холода маленькой ладони лежит сосулька. Но как она не похожа на себя! От неё осталась только плоская ледышка.

— Она была совсем как петух! С гребнем и с хвостом… — говорит Олешек.

— Какой там ещё петух! — недоверчиво отвечает Валерка.

— Ну правда, с хвостом! — Олешку так хочется, чтобы Валерка поверил и порадовался, какие бывают сосульки.

— Не было никакого петуха! — Валерка щелчком отправляет сосульку в сугроб. Остаётся только дырочка в снегу. — У тебя мать на втором этаже работает? — спрашивает он.

— На втором. — Олешек грустно глядит на дырочку в снегу.

— А ну, залезай в бадью, я тебя мигом на второй этаж доставлю!

Олешек с сомнением смотрит на бадью. Конечно, здорово бы подняться сразу, без лестниц, на второй этаж. Только бадья грязная…

— Ты причин не выдумывай, — говорит Валерка. — Лучше прямо скажи: «Я, Олег Матвеев, трус!»

Трус? Олешек засовывает мамин завтрак поглубже в карман, поднимает ногу и ставит её в бадью. Едва он успевает перенести через край бадьи вторую ногу и ухватиться за проволоку, как Валерка дёргает рукоятку, и бадья подпрыгивает вверх на целый метр, до самого подоконника.

— Граждане, берите билеты! — кричит Валерка.

— А сколько стоит билет? — спрашивает Олешек.

— А сколько у тебя в кармане звенит?

— Четыре копейки. Они мамины.

— Ничего! — Валерка живо выгребает из кармана монеты. — Держись, поехали!

Бадья со скрипом ползёт вверх. Вот уже уплыл подоконник, вот уже форточка осталась внизу. Перед глазами Олешка — заснеженный карниз второго этажа. Олешек начинает гудеть, как мотор. Будто поднимается на вертолёте. Вертолёт уже возле стёкол второго этажа. Сквозь них пассажир видит забрызганный извёсткой подоконник, на нём кисть и чью-то сделанную из бумаги шляпу.

Стоп! Бадья дёрнулась и остановилась.

— Заело! — крикнул с земли Валерка. — Сейчас исправлю!

Он тянет проволоку, толкает рукоятку. А Олешек висит в бадье. Вниз — далеко, вверх — высоко.

— Скоро? — дрогнувшим голосом спрашивает Олешек сверху.

— Скоро, — отвечает снизу Валерка.

Но случается что-то непонятное. Валерка исчезает. Только что возился тут у лебёдки, и нет его, как ветром сдуло.

— Валерка-а! — кричит Олешек, и бадья, скрипя, танцует под его ногами.

Сквозь рукавицы пробирается к пальцам холод от промёрзшей проволоки. А снежный ветер, как лохматый пёс, дёргает за полы курточки и толкает Олешка и раскачивает бадью.

— Валерка-а-а!..

Но только вороны, испуганные криком, слетают с верхнего карниза. И откуда-то издалека, из-за голой берёзовой рощи, поднимается вверх и течёт по воздуху густой гудок. Значит, уже двенадцать часов! Значит, у всех рабочих уже перерыв и мама сейчас пьёт пустой чай.

Пассажиры вертолётов не плачут. Они не плачут, даже если слёзы подступают к глазам и нижняя губа сама собой вытягивается совком. Пассажир шмыгает носом, один только раз, и подпрыгивает в бадье двумя ногами. Может быть, она всё-таки спустится вниз? Прыг! Ещё раз: прыг! Надо только покрепче держаться за проволоку, чтобы не вывалиться. Прыг-скок! Нет, не идёт, ни с места.

Бадья висит над землёй, а ветер сдувает с крыши снег и кидает его горстями прямо в лицо Олешку.

Тут в окне за стёклами чья-то рука берёт с подоконника кисть и бумажную шляпу, чьи-то глаза, остановившись, глядят на Олешка. Ну конечно, это бригадир маляров тётя Паня. Вот она молча всплеснула руками и убежала. А это кто с таким страшным белым плоским носом? И почему он беззвучно раскрывает и закрывает рот, как рыба в аквариуме? Да это ж завхоз Николай Иванович! Просто он прижался к стеклу и нос его расплющился. Он что-то кричит, а через стекло не слышно.

Все убежали от окна. И вот внизу на террасе дверь сердито скрипнула: «Прри-бью!» — и толстый Николай Иванович без шапки сбежал по ступенькам в своих лохматых, как собаки, сапогах.

— А ну слазь! — закричал он. — Сейчас уши надеру!

Даже если бы Олешек очень хотел, чтобы Николай Иванович надрал ему уши, он и то не смог бы слезть.

— Сейчас я тебе… — пообещал Николай Иванович и взялся за рукоятку лебёдки.

И проклятая бадья, которая раньше не хотела спускаться, теперь, покорно повизгивая, поползла книзу. Всё ближе снежная земля, всё ближе лысая голова Николая Ивановича…

Но тут дверь из дома опять распахнулась: «Пррочь!» — и в брюках, забрызганных извёсткой, в накинутой на плечи рабочей куртке, сбежала с террасы мама. Она схватила Олешка в охапку, вытащила из бадьи.

— Сынок! Да зачем ты туда залез? Да кто же тебя поднял? Захолодал весь… — Мама ведёт его в дом и на ходу оттирает ему пальцами замёрзшие щёки.

— Никто, я сам, — отвечает Олешек и покрепче прижимается щекой к её ласковой руке.

— Сам себя поднял на второй этаж? — сомневается Николай Иванович. — Быть того не может. Тут без моего Валерки не обошлось.

Олешек тихонько дёргает маму за рукав, и мама внимательно взглядывает ему в глаза.

— Раз мой сын сказал, что виноват он сам, значит, так и есть, — строго говорит она Николаю Ивановичу и вводит Олешка в дом. Дверь вежливо просит их: «Ппрри-крой», и они прикрывают её и сразу вдвоём с мамой убегают вверх по засыпанной опилками, залитой побелкой лестнице.

Когда, запыхавшись, они останавливаются на верхней площадке меж высоких окон, у заляпанных жёлтой краской деревянных подмостей, Олешек говорит:

— Ты у меня молодец, мама. Знаешь, какой он сердитый дядька? Если бы он узнал, что Валерка…

— А ты вот не молодец, — отвечает мама. — Зачем залез в бадью? — Она вынимает из кармана сына завтрак, пододвигает к окну ящик и стелет на подоконник газету.

— Я хотел как лучше, — грустно говорит Олешек.

— Ты всегда хочешь как лучше, а почему-то получается как хуже.

— Да, вот правда, почему? — удивляется Олешек.

Они сидят рядом на ящике, и едят хлеб с колбасой, и пьют из гранёных стаканов чай без всякого молока, и мешают сахар одной ложкой по очереди. И Олешек чувствует себя настоящим рабочим парнем, у него даже колено выбелено извёсткой.

Мама кончает завтракать первая. Ловко и быстро, как мальчишка, она взбирается на подмости и там окунает большую кисть в ведро. Олешек жуёт хлеб с колбасой и, задрав голову, следит, как ловко бегает по стене толстая жёлтая кисть.

— Мам, а какие они, отдыхающие люди? — спрашивает он.

— Обыкновенные, как мы с тобой, — отвечает мама. — Поработали, отдыхать приедут.

Длинные жёлтые капли срываются с кисти и сквозь щели в подмостях падают на пол в опилки.

— Мам, а когда вы тут всё покрасите, тогда чего будете делать?

— Правое крыло кончим, заселим — левое начнём.

— А потом?

— Потом детский сад будем заканчивать.

— Для меня?

— Для всех ребят. И для тебя. Хватит тебе без дела болтаться.

Кисть ныряет в ведро и проводит по стене жёлтую дорожку.

— И нечего тебе с этим Валеркой водиться, — говорит мама. — У тебя из-за него одни неприятности. Он неслух, понимаешь?

— Да, — кивает Олешек.

— И глаза у него какие-то бесцветные, — говорит мама.

До сих пор Олешку казалось, что глаза у Валерки голубые, но мама — маляр, она лучше знает.

— И ещё трус вдобавок! Набезобразничал, поднял тебя в бадье, а сам удрал!

— А может, ему некогда было, — подумав, говорит Олешек.

— Да будет тебе, — отмахивается мама и сердито шлёпает кистью по стене. — И что он тебе дался? Никто из ребят с ним не водится! И ешь поскорей, ты что, разучился жевать?

Олешек молчит. Он торопится прожевать хлеб с колбасой, чтобы ответить.

— Ага, с ним никто не водится! — соглашается он, проглотив последний кусок. — Никто, правда! — Он вытягивает шею, чтобы видеть маму, и на нос ему падает жёлтая капля. Олешек моргает коротенькими ресницами, трёт пальцем нос и глядит вверх на мать своими ясными светло-карими глазами. — Значит, ему одному ведь плохо, мама? Да?

Он вылез из машины и побежал наверх, смотреть, как вешают люстры.

Монтёр сидел под самым потолком и вкручивал лампы в маленькие золотые гнёзда, а стеклянные льдинки на люстре качались, ударялись о его руки и звенели.

Скоро Олешка позвал папа, и они опять поехали. Это был самый весёлый рейс: такого грома и звона Олешек не слыхал ещё за всю свою жизнь. Они ехали с папой и смеялись, и даже песни пели во весь голос, но друг друга не слышали. Потому что вместе с ними в машине ехали тазы и баки, золотые и громкие, как трубы из оркестра. Потому что гремели и звенели кастрюльки, разноцветные, как радуга, и миски, и сковородки, лёгкие и звучные, как бубны. Здравствуй, посуда для новой кухни! По дороге раз пришлось остановиться и вылезти. Одна сковородка вдруг вылетела через борт прямо в снег. Хорошо, что встретились вертушинские девчонки на лыжах, стали махать и кричать. Спасли сковородку. Дальше Олешек вёз её у себя на коленях, в кабине.

И вот наступил день, когда папа повёл не грузовую машину, а новенький голубой автобус. Повёл его на станцию встречать отдыхающих. Правое крыло было в полном порядке, а в левое ход закрыли и завесили занавеской, чтобы отдыхающие туда не смотрели: там ещё шла работа.

Николай Иванович напоследок всё проверял в доме. Да, правое крыло было готово к приёму гостей. Только дверь его рассердила. Он её открыл, а она спросила скрипучим голосом: «Прри-ехали?»

— Я тебе поскриплю! — буркнул Николай Иванович и сердито ткнул дверь своим лохматым сапогом.

«Скррип-лю», — ответила дверь.

Он достал из карманов отвёртку и молоток.

— Ты у меня замолчишь! — сказал он.

«Скррип-лю», — сказала дверь.

Николай Иванович прикручивал петли, подтягивал пружину, привинчивал, пристукивал. Он возился долго, и лоб у него стал мокрый от пота, и толстая шея покраснела. Он работал, пока не подъехал голубой автобус с гостями.

Тогда Николай Иванович заулыбался и открыл перед гостями дверь. И она сказала коротко и ясно:

«Прри-вет!»

— Колодец-то у вас — прямо зенитка. Гляди, как нос в небо задрал, — сказал он.

Олешку понравилось, что простой колодезный журавль, оказывается, похож на зенитную пушку, и он скомандовал:

— Стреляй огнём по фашистскому самолёту, трах-тах-тах!

— Команду подаёшь не по уставу, командир! — Человек усмехнулся, и Олешек увидал, что он вовсе не старый, а просто седой. И глаза у него молодые, и брови у него золотистые, как ржаные колоски.

Тут ветер легонько тронул верхушки берёз, и в снег беззвучно опустилось множество крохотных двукрылых семян.

— Да ты своей зениткой целую вражескую эскадрилью сбил! — Седой человек откинул полу куртки — на груди его ярко заалели колодки орденов, — достал папиросу и прикурил от блестящей зажигалки. Потом он осторожно вытянул ногу в снег, и Олешек увидел, что нога не сгибается.

— Вы на войне раненный? — спросил Олешек.

— На войне, — кивнул человек.

— А мой папа тоже на войне был раненный, когда я ещё не родился. Только у него нога совсем зажила. А у вас не совсем?

— Не совсем.

— А вы кто, танкист были?

— Лётчик я. Был и есть. Всю войну летал. И после войны летал. — Он сильно втянул дым из папиросы. — Что на ногу смотришь? Нога, паренёк, ерунда. Ерунда! — повторил он громко, будто спорил с кем-то. — Человек может летать и без ноги, если крепко захочет. А вот когда сдал мотор — крышка!

Он наклонился и большой ладонью погладил ствол дерева.

— Экую силищу сломило. Что, старик, отслужился?

Олешку стало жаль старика тополя.

— Ничего не отслужился! — сказал он так звонко и сердито, что ворона на берёзе каркнула и боком запрыгала на ветке. — У него корни знаете какие? Во! Из них во сколько новых топольков поднялось! Наверное, сто! Они все тут под снегом сидят. Весной сами увидите.

— Весной? — задумчиво проговорил лётчик… — Ладно, давай-ка помолчим вместе и послушаем лес.

— А зачем его слушать? — удивился Олешек, но человек не ответил: он уже слушал лес. И Олешек тоже — задрал кверху уши на шапке и стал слушать.

Над обрывом ровно шумели сосны. Скреблись друг о друга ветками голые тополя. Ветер шёл верхом, сюда в овраг почти не долетал, и неподвижно стояли здесь, внизу, хмурые ели, чуть поводя заснеженными лапами. Едва слышно всё звучало вокруг. Это шелестела нежная, прозрачная кожица берёз — ветер потихоньку шелушил её с белых стволов, — да шуршали старые хвойные иглы, падая в снег.

Вдруг наверху, над обрывом, ветер зашумел сильнее, тополя замахали грачиными гнёздами, заметались сосны, сбрасывая снег с высоких веток, и пошла там весёлая снежная заваруха. А ветер как взялся расталкивать тучи под бока — тучи посторонились, и вылезло солнце. И в ясных его лучах снежная пыль, медленно оседая, ослепительно вспыхнула меж стволов.

— Взрыв света! — сам себе сказал лётчик.

— Бух-трах-та-ра-рах! — крикнул изо всех сил Олешек.

— Ты чего шумишь? — повернулся к нему лётчик.

— Потому что взрыв!

— С тобой не помолчишь, — засмеялся лётчик.

В лесной чаще раздался резкий дробный стук.

— А это что ещё за автоматчик очереди даёт, лес простреливает? — спросил лётчик.

— Он не автоматчик, а дятел, — ответил Олешек. — Я его сколько раз видел, у него пузо красное. Он на дереве сидит и головой стучит, как молотком. Быстро-быстро. Постучит и оглянется, не подкрался ли кто. Только он не просто так стучит, он личинки в коре ищет, птенцов кормить.

— Ты, брат, что-то путаешь, — сказал лётчик. — Какие сейчас птенцы, когда зима?

Но Олешка не так-то легко было переспорить.

— А после зимы всегда бывает весна! И даже лето! — громко сказал он.

— Да неужели? — Лётчик живо притянул к себе Олешка за плечи. Повеселевшими глазами он с интересом разглядывал розовую от мороза, круглую Олешкину физиономию.

— Да! — ещё громче сказал Олешек. — И тогда вылупливаются птенцы. А в Вертушинке из головастиков делаются лягушки. А из всех семечек проклюнутся ростки, зелёные!

— Ты, может, думаешь, что я глухой? — спросил лётчик.

— Нет, я не думаю, — ответил Олешек тихо. Ему стало неудобно, что он так громко кричит: вот даже ворона, каркнув, перелетела на далёкую ёлку.

Но тут Олешек вспомнил что-то важное и озабоченно посмотрел на берёзу.

— Знаете, — сказал он, — не надо, чтоб берёзовые семечки были фашистскими самолётами. Пускай они лучше будут нашими семечками. Тогда из них берёзовая роща вырастет.

— Идёт, — согласился лётчик. — Пусть вырастет роща!

— И ещё, знаете, колодцу тоже нельзя всегда быть зениткой. Из него летом воду берут для телят. Им из Вертушинки не позволяют пить, они ещё маленькие.

— Согласен! Договорились! — Лётчик весело, как мальчишка, тряхнул серебряными волосами. — Пусть малые телята воду пьют! Да ты, я вижу, тут самый главный хозяин!

Он взял в ладони холодные, покрасневшие Олешкины пальцы, потёр их крепко и, наклонившись, подышал на них.

— Где же твои рукавицы? Дома забыл? Эх ты, хозяин! — И он натянул на маленькие Олешкины руки свои кожаные перчатки.

— Не надо, не надо! — замотал головой Олешек, но пальцам внутри понравилось, и Олешку тоже понравилось: в кожаных перчатках он был похож на настоящего лётчика. — А меня на лётчика примут учиться? — Олешек растопырил блестящие кожаные пальцы.

— Примут, если не трус.

— А я не трус, — сказал Олешек и уже собрался рассказать про бычка и майского жука.

Но тут лётчик прибавил:

— И если глаз у тебя точный, — он взял ледышку, прищурился и запустил ею в макушку длинной ёлки.

А на этой макушке сидел маленький снежный комок. Олешек и глазом моргнуть не успел, как комок уже разлетелся белой пылью.

— Ух ты! — только и смог вымолвить Олешек. — Я теперь тоже тренироваться буду.

— Правильно, — поддержал лётчик и, опять откинув полу куртки, потянулся за папиросой, и перед Олешком снова сверкнули яркие орденские колодки.

— А вам за что Красную Звезду дали? — спросил Олешек.

— Вот эту? На фронте получил. Фашистскому самолёту на лету хвост срезал. Из бортового пулемёта. Он и сбросил свои бомбы прямо в море.

— А сам он чего? — спросил Олешек.

— И сам туда нырнул.

— Ух ты, здорово! — сказал Олешек. — А вот эту Красную Звезду вам за что дали?

— Эту уж после войны. На Северном море. Льдину от берега оторвало и унесло. А на ней восемнадцать рыбаков. Я их разыскал в открытом море. Шесть раз сажал самолёт на льдину, пока всех не перевёз на Большую землю к их ребятишкам.

— А медаль за что? — поскорей спросил Олешек.

— Ну, брат, — засмеялся лётчик, — если про всё рассказывать, получится слишком длинно. Пойдём-ка лучше меня провожать, а то в доме отдыха порядок строгий, ещё к обеду опоздаю.

И они пошли вместе к дому отдыха. Олешек шёл первым, нёс на плече лыжи. Он держал пальцы растопыренными, чтобы каждый встречный увидал, какие на нём кожаные перчатки. И вдвоём пели песни. Сперва по Олешкиному выбору:

Тра-та-та, тра-та-та, Мы везём с собой кота!..

А потом по выбору лётчика:

Летят перелётные птицы В осенней дали́ голубой, Летят они в жаркие страны, А я остаюся с тобой. А я остаюся с тобою, Родная моя сторона…

Они пели очень громко. Олешек сильно, в лад, стучал валенками, но вдруг стукнул мимо тропки и провалился в глубокий снег.

Лётчик помог ему вылезти, а в снежной ямке они увидали низенькое зелёное деревце. Олешек, падая, его примял, но оно распрямилось и из белой норки с любопытством глядело на двух людей.

— Ишь ты, какое могучее дерево! — сказал лётчик.

— Это можжевельник, — объяснил Олешек. — И вон там ещё растёт один, и там ещё. Я про него знаю…

— Что ж ты про него знаешь?

Олешек помолчал.

— Только это длинное, что я знаю.

— Ну, валяй рассказывай длинное, — сказал лётчик.

— Когда он только родился и выглянул из травы, он увидал вокруг много маленьких ёлочек, целый ельник. И он подумал: «Может, я ельник?» Но он тогда ещё плохо умел говорить, и у него получилось «можжевельник». А потом все ёлки выросли большие. И иголки у них стали колючие. А он остался маленьким, но всё-таки иголки у него есть. А вот шишки у него не выходят. Как он ни старается, всё равно получаются не шишки, а ягоды…

— Кто ж это тебе рассказал? — удивился лётчик.

— Никто не рассказал, я сам знаю, — ответил Олешек.

Тут лётчик увидал за кустиками можжевельника две лыжни и спросил:

— Почему одна лыжня идёт прямо, а другая потопталась-потопталась на месте и удрала в лес?

Олешек вздохнул: он не любил говорить про неприятное.

— Это Валерка ушёл.

— Почему же? — удивился лётчик.

— Он сказал, что я всё вру про можжевельник, и ушёл. А я не вру! — звонко крикнул Олешек и поглядел ясными глазами прямо в серые твёрдые глаза лётчика. — Просто я так знаю.

— Понятно, — ответил лётчик. — А почему здесь снег примят?

— Просто я тут немножко посидел, — сказал Олешек и отвернулся. Ему не хотелось рассказывать, как Валерка толкнул его и как он упал и набрал полный валенок снега.

Но лётчик был опытный полярный лётчик. В Ледовитом океане он сажал свой самолёт на льдину, чтобы передать зимовщикам подарки с Большой земли. И все моржи и все тюлени поворачивали головы и глядели вслед его моторам. Сквозь зимние тучи и бураны он летал в тайгу, отвозил продукты лесорубам. Обгоняя оленьи стада, он мчался над тундрой и опускался на зимние пастбища, выгружал тёплую одежду, и консервы, и свежие газеты для пастухов-оленеводов.

Он знал северную землю, как свою ладонь, и умел читать следы на снегу так же хорошо, как буквы в книге. Поэтому, поглядев на примятый снег, лётчик понял, что́ тут случилось сегодня утром.

— Ладно, пошли дальше, — сказал он. — Мы с тобой как будто из похода возвращаемся.

— Из настоящего, — сказал Олешек.

— Конечно, из настоящего, из какого же ещё? А ну, плечи распрями, крепче шаг. Ать-два, горе — не беда!

— А что такое «горе — не беда»? — спросил Олешек.

Лётчик надавил ему пальцем на кончик носа, как будто это была кнопка для звонка, и сказал:

— Заруби себе на носу: «горе — не беда» — значит, что мы с тобой в бою не сдаёмся, перед трудностями не отступаем, носа не вешаем. И даже горе нам — не беда. Подходят тебе такие слова — выйдет из тебя лётчик, не подходят — не выйдет.

— Подходят! — решительно ответил Олешек, и они зашагали дальше.

Олешек ещё сильнее топал валенками и громко командовал:

— Ать-два, горе — не беда…

— Спасибо, милый, теперь суп хорош, — сказала Анна Григорьевна. — До свидания, помощничек. — Она ласково кивнула Олешку и стала переворачивать на большом железном противне румяные котлеты.

— До свидания, — ответил Олешек.

Он снял белый халат и пошёл к двери. Но вдруг ему очень захотелось, чтобы его знакомый лётчик сегодня ел не борщ и не щи, а обязательно перловый суп. И, пока Анна Григорьевна смотрела на котлеты, Олешек шмыгнул от двери вбок, к раздаточному окну, встал на цыпочки и заглянул в столовую.

Там было много народу. Все сидели и ели. На белых скатертях стояли цветы, подавальщицы бегали с подносами, полными тарелок. Звенели ножи и вилки.

У окна за дальним столом Олешек увидал седую голову лётчика. Он ел, склонившись над тарелкой. Олешек стал подавать ему разные знаки, махал рукой и подпрыгивал. Но окошко было высоким, на нём стояла посуда, и трудно было издалека, из столовой, разглядеть Олешкину подпрыгивающую макушку, лоб и два глаза, чуть видные из-за горы тарелок. Тогда Олешек подпрыгнул повыше, уцепился руками за окно и повис.

— Я солил перловый суп! — крикнул он что было сил и свалился на белый кухонный пол.

Там, за раздаточным окном, в столовой, стало вдруг тихо-тихо. А в кухне поднялся шум. Все побежали к Олешку: Анна Григорьевна, и молодые поварихи, и судомойки. И вдруг, откуда ни возьмись, — доктор Иван Иванович.

— Я принёс очки, я принёс очки! — пискнул ему Олешек.

Но доктор не обратил на эти слова никакого внимания. Он помог Олешку встать и стал ощупывать его руки и ноги.

— Мне ничуть не больно, — мужественно сказал Олешек.

— Зато сейчас будет больно, — ответил доктор и звонко подшлёпнул Олешка по мягкому месту, тому самому, на которое он только что упал. — Ты как сюда попал? — сказал доктор сердито.

— Это я его позвала, вы уж на него не сердитесь, — проговорила поспешно Анна Григорьевна. — Он меня выручил, очки принёс…

— А ну, марш отсюда! — скомандовал доктор Олешку.

И Олешек грустно поплёлся прочь.

У самой двери Анна Григорьевна догнала его.

— Ты мой помощничек, — сказала она ласково и сунула ему в руку что-то круглое и тёплое.

И у Олешка на душе сразу стало веселее.

Олешек не успел открыть рот, чтобы опять сказать «серая», как белка на острых коготках мигом взобралась вверх по стволу, молнией переметнулась на соседнюю ёлку и пропала из глаз. Только зелёная хвоя бесшумно шевельнулась.

— Жаль, спугнули, — проговорил лётчик и поудобнее забрал в свою руку маленькие замёрзшие Олешкины пальцы.

— Ага, правда жаль, — согласился Олешек и поглубже засунул пальцы в широкую тёплую ладонь лётчика.

Они пошли дальше. Вдруг видят: боковая дорожка кем-то расчищена. Не вся целиком, а наполовину. В сугробе торчит деревянная лопата и железный скребок.

— Наверное, мой знакомый дворник дядя Семён тут работал, — сказал Олешек.

— Не дядя Семён, а я, — ответил лётчик. — Приехал отдыхать, а руки работы просят.

Он взялся за лопату, и ж-жик! — снег далеко отлетел к подножию замшелой старой ёлки.

— И мои руки просят, — сказал Олешек и принялся помогать лётчику скребком.

Жжих-звяк, жжих-звяк! Олешек разбивал затвердевшие снежные гребешки, а лётчик сильными взмахами отбрасывал снег в стороны.

— И я хочу лопатой, — сказал Олешек.

Олешек взялся отбрасывать снег. Пыхтел долго, а расчищенная дорожка прибавилась всего на два шага. Лётчик отобрал лопату.

— Она тебе велика. Да ты ещё и топчешься зря, снег понапрасну месишь. Ты работай ровно, как дышишь, как будто песню поёшь. Вот:

Олешек с завистью смотрел, как ровно отлетает снег к дальним ёлкам.

— Я такую песню не знаю, — сказал он сердито. — Я лучше скребком буду.

— Ладно, давай скребком! — засмеялся лётчик.

И опять пошло у них: жжих-звяк, жжих-звяк-звяк…

Так они дружно работали и продвигались всё дальше в глубь высоких снегов. Скоро стало работникам жарко. Лётчик сдвинул шапку со лба.

— Перекур! — объявил он и вынул из кармана куртки конфету. — Курить врач запретил. Дисциплина, понятно?

— Понятно! — кивнул Олешек и тоже сдвинул шапку со лба на макушку.

Разломили конфету пополам, а фантик достался Олешку.

Они сидели рядом на спинке скамьи. Кожаные перчатки лётчика торчали у него из кармана, а он разглядывал свои покрасневшие от работы ладони:

— Поработаешь, так человеком себя чувствуешь!

Олешек растопырил маленькие пальцы. Он обрадовался, что они тоже красные, ему нравилось чувствовать себя человеком.

И вдруг Олешек вскочил.

— А догонять? — воскликнул он. — Скорей! Мы ж забыли!

— Кого догонять? — спросил лётчик.

— А вы кого догоняли?

— Я — тебя, — сказал лётчик.

Тогда Олешек удивился:

— А я кого же?

Тут они вдвоём начали так громко смеяться, что лесное эхо проснулось и стало прыгать за ёлками и их передразнивать.

— Самого себя и догонял… — сквозь хохот с трудом выговаривал лётчик.

— …самого себя… — захлёбываясь смехом, повторял Олешек, и звонкий его колокольчик звенел на весь лес.

Они покатывались от хохота и никак не могли остановиться. Наконец лётчик взглянул на часы:

— Пора нам с тобой по домам, Звонок! Приходи сюда завтра. Кончим дорожку и построим с тобой зимовью́шку.

— Какую зимовьюшку?

— Домушку-зимовьюшку. Из снежных кирпичей.

Олешек подпрыгнул от радости. Эх, жалко, что у Валерки горло болит, а то бы взялись втроём!..

И наутро они стали строить домушку-зимовьюшку.

Олешек и не знал, что его знакомый лётчик такой мастер. Всякая работа у него ладилась, и весело было за ним поспевать.

— А где бы нам ведёрко пустое раздобыть? — спрашивал лётчик.

Олешек мчался во весь дух, и вскорости в лесу раздавался гром и звон: это Олешек тащил ведро от гардеробщицы Петровны.

— А как бы нам чайником воды разжиться? — говорил лётчик.

И Олешек притаскивал из дому чайник с водой. И всякий раз наливал так полно, что вода из носика выплёскивалась и застывала на снегу.

— Гляди-ка, — удивлялся лётчик, — наша тропка теперь вся стала в ледяных точках и тире, прямо снежная телеграмма! От кого бы?

— Может, от Деда Мороза? — предполагал Олешек.

— Точно, — соглашался лётчик. — Дед нам радирует: «Стройте, ребята, из снега, а я льдом скую, крепко будет!»

Они набирали в ведро снег, поливали его водой из чайника, размешивали палкой.

— Настоящие кирпичи на цементном растворе кладут, а у нас с тобой кирпичи снежные — значит, и раствор из снега с водой. Мороз его прихватит — не разорвёшь. Понял, как кладка кладётся?

Олешку было понятно. Осенью в берёзовой роще каменщики выкладывали кирпич за кирпичом красные стены детского сада. А лётчик с Олешком строили свою зимовьюшку из белых кирпичей. Лётчик нарезал их из слежавшегося снега. Вдвоём они подвозили кирпичи на листе фанеры — она теперь называлась волокушей. Складывали рядами, друг на дружку. Стенка росла, Олешек уже не доставал до края. А кирпичи надо было поднимать всё выше. Иногда лётчик опускал руки и тяжело переводил дыхание.

— У нашего крана мотор пошаливает, — подмигивал он Олешку, — да мы ему не позволим из строя выходить, верно?

— Не позволим! — радостно откликался Олешек.

Он старался помогать лётчику изо всех сил: и притаптывал снег, и прихлопывал, и подгребал, и ладошками приглаживал.

Рта он не закрывал ни на минуту. В морозном воздухе звучал непрестанно его пронзительный голосок:

— А дверь будет? А окно сделаем? А крышу покроем? А трубу поставим?

— Всё будет, Звонок, всё будет, — отвечал лётчик.

Четыре дня подряд они строили свой дом. А когда закончили кладку стен, фанера перестала быть волокушей. Лётчик высоко поднял её на вытянутых руках, выгнул дугой, упёр краями в снежные стены — и получилась крыша. Облепили крышу мокрым снегом. За ночь схватит её морозцем, крепкая станет крыша, ветром не сдует.

— А я знаю, где валяется старый бидон без донышка, — сказал Олешек. — Его можно вместо трубы вставить.

И вставили бидон без донышка. А над входом лётчик приладил вертушку из картона, чтоб показывала силу ветра.

Вот и готова домушка-зимовьюшка. Теперь можно ведро отдать Петровне, и чайник больше приносить не надо. И стало Олешку грустно, что строительство кончилось.

Но оказалось, самые интересные дела только начинаются.

Раздобыли два ящика — побольше и поменьше. Получились в домушке стол и стул. Натащили обломков красных кирпичей, сложили посреди домушки очаг, подальше от стенок, чтоб не растаяли.

— Завтра наготовим щепы для растопки, — сказал лётчик. — Да чистую жестянку, чтобы чай кипятить, да сухарей насушим.

— Для кого сухарей? — удивился Олешек.

— Для неизвестного друга, — сказал лётчик. — Пойдёт человек по лесу в буран, промёрзнет — зуб на зуб не попадает. И вдруг — вот она, зимовьюшка наша! Входи, друг, грейся чайком, зимуй хоть целую зиму.

Вечером дома на кухне Олешек выбрал самое сухое, самое прямое — без сучков — полено и спрятал под кровать.

— Что за полено в комнате? — удивилась мама. — И зачем ты его завернул в газету?

— Мне нужно! — сказал Олешек. — Мы с моим знакомым лётчиком будем щепки щепать. Придёт человек замёрзший, а для него всё уже готово: пожалуйста, разводи огонь, грейся чайком.

— Да какой человек? — ещё пуще удивилась мама, а папа поднял глаза от газеты и внимательно взглянул на сына.

— Неизвестный друг! — ответил Олешек. И всё рассказал про зимовьюшку.

Тогда папа молча отложил газету, поднялся, раскрыл свой складной нож и нащепал из полена целую стопку щепок. Связал их бечёвкой в аккуратную вязанку и сказал:

— Получай, сынок, неси в свою зимовьюшку! И товарищу лётчику привет передай.

— А сухой заварки у вас небось нету? — спросила мама и положила рядом с вязанкой маленькую пачку чая.

Папа озабоченно покачал головой.

— Отсыреет чай в зимовьюшке, — сказал он. — Отдала бы ты им, Варя, железную банку с крышкой.

И мама вынула из буфета большую красивую банку.

— И колбасу надо, — сказал Олешек.

— Всё тебе отдай. — Мама закрыла створку буфета.

— А хорошо придумали люди, — сказал папа. — Стоит в тайге избушка. Привелось тебе в ней заночевать — что нужно, всё для тебя припасено заботливыми руками. А будешь уходить, сам позаботишься о людях, что придут после тебя.

— Ладно, положу кусок колбасы, — сказала мама.

Утром, сияя от счастья, с разгоревшимися щеками Олешек мчался по знакомой тропинке к снежному домику.

В сердечке у него как будто пели самые звонкие птицы.

Олешек прижимал к груди большую железную банку со всякими припасами.

Он спешил поскорей рассказать лётчику, что теперь и мама и папа вместе с ними устраивают зимовьюшку. Хорошие, просто замечательные у Олешка папа и мама, с ними так весело живётся на свете…

Но лётчик в этот день к зимовьюшке не пришёл. Олешек ждал долго. Он смёл еловой веткой с порожка старые листья, принесённые ветром, выкопал в ближнем сугробе удобный погреб, запрятал в него железную банку с припасами и сверху заложил ветками и присыпал снегом.

Лётчик всё не приходил.

Тогда Олешек сам отправился к дому отдыха. Он искал лётчика среди людей, гулявших по дорожкам, и среди людей, отдыхавших в тёплых мешках на плетёных лежанках. Лётчика нигде не было.

Вечером Олешек долго вертелся, никак не мог уснуть.

— Не горюй, завтра наверняка придёт! — сказал папа.

Но и назавтра лётчик не пришёл.

— Погоди, вернётся с работы Люся, мы у неё спросим, — пообещала мама.

Люся, Олешкина соседка, работает в доме отдыха медицинской сестрой. Она всех отдыхающих знает.

И Олешек стал ждать вечера. Но вечером…

Но Савелий исчез. Как сквозь землю провалился. Тут Олешек увидал в подвале чуть приоткрытое окно. Правильно! Как же он забыл? В этой комнате долго стояли всякие банки и бутылки с красками для ремонта. А вчера плотники сколотили полки до самого потолка, сделали в окне деревянные ставни и комнату назвали бельевой. В ней будут храниться одеяла, и подушки, и простыни, которые привезёт папа. А Николай Иванович вчера пришёл в эту комнату, понюхал воздух и распорядился:

— Чтобы духу здесь ремонтного не было! Проветривать бельевую три дня и три ночи!

И стали проветривать.

Окно изнутри скреплено проволокой, открыть ставни во всю ширь никак нельзя. А воздух пролезает. И Савелий пролез. И Олешек пролез. Только сперва стянул пальтишко, просунул его в щель, а потом и сам влез. А пальто положил на новую полку: пусть полежит, на обратном пути он его наденет.

Из бельевой — в коридор, из коридора — на лестницу. Тут уж всё Олешку знакомо. Утром он здесь смотрел, как маляры красили серебряной краской перила. Очень интересные перила: железная перекладина, потом цветок, потом кружок, и опять перекладина, и опять цветок, и так до самого верха.

Сейчас не видно ни цветков, ни кружков — темно! Только сверкнули где-то близко глаза Савелия и исчезли.

— Савелий, где ты? — позвал Олешек.

Никто не ответил. Неизвестно, где Савелий.

Не очень-то приятно путешествовать совсем одному по тёмному пустому дому. Однако ничего не поделаешь, надо.

Олешек ощупью выбирается по ступеням из подвала на площадку первого этажа, толкает дверь и выходит в коридор.

Ого, тут гораздо веселее! Сквозь высокие окна глядит с неба луна, и все выкрашенные подоконники и двери отсвечивают голубоватым блеском.

Комнаты стоят раскрытые настежь, их сегодня окрасили, они высыхают. В какой из этих комнат стоит диван, на котором спит мама с ружьём?

Олешек по очереди заглядывает в каждую дверь. Пусто. Дивана нет. Наконец коридор расширяется, и в лунном свете встают перед Олешком шесть толстых белых колонн. Олешек знает: здесь будет самая весёлая комната для отдыхающих людей. В ней можно играть в домино и в шашки и стучать по доске изо всей силы. Можно петь песни и запускать телевизор во всё горло. Олешку очень нравится название этой комнаты — «громкая гостиная».

«Громкая гостиная» уже готова, только пока в ней тихо. Под потолком висит люстра, и луна отражается в её стеклянных льдинках. На белой стене виден чёрный выключатель. Правда, он высоко, но, если придвинуть вон тот ящик, с него можно дотянуться. А ведь каждому человеку ясно, что разыскивать маму при свете куда легче, нежели в темноте!

Олешек крепко зажимает в левой руке обе свои рукавицы и папину записку, а правой подвигает ящик и влезает на него.

Щёлкает выключатель, и гостиная освещается ярким светом. Льдинки на люстре сияют разноцветными искрами, и весёлые зайчики отражаются в блестящих колоннах. А пол, глядите-ка! Он, оказывается, уже намазан жёлтой мастикой и только ждёт, чтобы его натёрли. Эх, жалко, нет тут электрической полотёрки! Олешек знает, как её заставить натирать! Только кнопку нажать! Вот было бы здорово: завтра придут рабочие, а здесь уж всё готово…

Олешек стоит на ящике и с интересом рассматривает гостиную. Рядом с колонной блестят чьи-то новенькие калоши! Кто же их здесь оставил? А что за такие маленькие клетчатые столики у окна? А чьи такие белые следы на чистом полу?

Да ведь это Олешкины валенки наследили! Он в них ходил по лестнице и по коридору, который залит побелкой. Эх, испортил весь пол!

Олешек спрыгивает с ящика. Он глядит на калоши. «Ну и что ж, что они чужие, — думает Олешек. — Зато они чистые и следить не будут. Я в них поищу маму, а потом поставлю на место».

В новых калошах Олешек ходит на четвереньках по липкому жёлтому полу и рукавичкой оттирает белые следы. Здорово получается! Где протрёшь — там такой блеск, что люстра, как во льду, отражается всеми своими огоньками. Правда, одна рукавичка стала совсем грязной, но зато вторая осталась совсем чистой.

Олешек с радостью натёр бы весь пол, да только ему некогда. Надо ещё открыть ящички в клетчатых столиках, посмотреть, что там. Оказывается, там лежат шахматы. Олешек никогда не видал, как в них играют, зато Валерка уже сам играл и один раз даже выиграл у Николая Ивановича!

Олешек трогает фигуры. Вот чудно! Чёрные и белые кони, пешки, слоны и короли перепутаны, все лежат вперемешку! А завтра придут отдыхающие. Как они будут играть?

Олешек наводит порядок. В один стол кладёт все белые шахматы, а в другой — все чёрные.

Вдруг он замечает, что какой-то зверь глядит на него из-за колонны. Упёр в пол четыре лапы на колёсиках, положил на паркет щетинистую морду. Да никакой это не зверь! А просто Олешкин знакомый пылесос. Они познакомились, когда папа выгружал из машины разные вещи.

Олешек сидит на корточках возле пылесоса и разглядывает его. Рукавички и записку он аккуратно положил рядом.

— Ну пососи пыль, ну, пожалуйста! — говорит Олешек пылесосу. — Гляди, сколько вокруг всякого сора, а завтра сюда уже, наверное, отдыхающие люди придут. Давай я тебе кнопку нажму. Вот эту чёрненькую, да?

И Олешек нажал кнопку. Пылесос взревел страшным голосом, и все пылинки, все соринки на полу сдвинулись с мест и помчались к нему в круглую пасть. И вдруг папина записка зашевелилась, сперва тихонько, потом быстрее поползла по полу и тоже умчалась в пасть пылесоса.

— Отдай! — крикнул Олешек.

Он вскочил на ноги, он стал прыгать вокруг пылесоса. Но записки и след простыл, а гудящий обжора уже заглатывал что-то очень знакомое, синее и мохнатое.

— Рукавичка! Моя рукавичка! — в ужасе закричал Олешек.

В последний раз мелькнула перед его глазами серенькая штопка на большом пальце, и рукавичка исчезла. А пылесос кашлянул и смолк.

«Подавился, подавился моей рукавицей и испортился насовсем!» — в отчаянии думал Олешек.

Длинные-длинные слёзы покатились по Олешкиным щекам. Что он скажет маме? И как он теперь к ней пойдёт без папиной записки? Грустный, он пошёл дальше, дошёл до стеклянной двери, завешенной занавеской, толкнул её и очутился…

Но едва он очутился в коридоре, как услыхал чьи-то торопливые шаги. Он шмыгнул за кадку с пальмой, и она сердито уколола его своим длинным жёстким листом. Олешек не обратил на неё никакого внимания. Он глядел на медицинскую сестру Люсю. Она быстро шла по белой дорожке и несла в руках стакан с водой и пузырёк. Лицо у неё было серьёзное, а когда она прошла, в коридоре остался горький запах лекарства.

В белом халате и твёрдой стоячей косынке, она совсем не была похожа на ту Олешкину соседку Люсю, которая вместе со всеми мальчишками, и с Олешком тоже, каталась на коньках по запруде на Вертушинке и метко кидалась снежками.

Олешек стоял за пальмой смирно, холодные струйки стекали с его мокрой ушанки за воротник и на рукава. Он увидел, как Люся вошла в одну из комнат. Она так торопилась, что не закрыла за собой дверь.

— Сейчас, сейчас, проглотим капли, и всё у нас пройдёт, — услышал Олешек её голос.

Он сдвинул набок ушанку, чтобы её мокрое меховое ухо не мешало слушать, и подошёл к двери.

На кровати лежал седой лётчик. Он был очень бледный; жёсткое одеяло на груди тяжело поднималось и опускалось от его дыхания. А Люся, приподняв ему голову, поила его из стакана. Лётчик послушно глотал лекарство.

— Ничего, ничего, — сказала опять Люся, взяла его руку и, глядя на свои маленькие часы, стала считать вслух: — Двадцать пять, двадцать шесть, двадцать семь… Видите, всё уже обошлось, завтра опять гулять будете…

Лётчик глядел мимо Люси, в потолок.

— Знаешь, сестричка, — тихо проговорил он, — на днях мне один умный человек сказал: «После зимы обязательно бывает весна».

— Обязательно бывает, — кивнула Люся. — Она уже тут, под снегом, дожидается своего часа.

— Поторопить бы её, — сказал лётчик. — Хочется увидеть, как почки лопаются, как вылезают зелёные ростки. Вот чувствую: увижу — значит, выживу, выстою…

— Непременно увидите. И жить будете, и летать будете, и плясать будете, — сказала Люся. — А если хотите весну пораньше встретить, поезжайте на юг, к морю. Там весна ранняя.

— А может, и правда поехать? — Глаза лётчика затеплились добрыми искорками. — Там уж скоро тюльпаны зацветут. Я цветы люблю, сестричка, я много цветов разводил…

Люся поправила ему подушку.

— А тюльпаны из чего растут, из луковиц? — спросила она.

— Да, они луковичные, — ответил лётчик.

Люся завесила лампу белой салфеткой.

— А теперь спать, спать, — сказала она.

Олешек юркнул за пальму, а Люся вышла из комнаты и закрыла за собой дверь.

Но она прошла лишь несколько шагов по коридору и остановилась. Глаза у неё сделались совсем круглыми.

— Ах! — сказала она.

Олешек повернул голову в ту сторону, куда смотрела Люся, и увидал: из двери ванной комнаты медленно выплывали калоши. Они выплывали, как два кораблика, торжественно и важно. Их несла на себе вода. Она уже переполнила ванну и теперь с журчанием и плеском падала на пол и вытекала в коридор.

— Ах! — ещё раз промолвила Люся, вытянула руки вперёд и бросилась в дверь навстречу воде.

И тогда Олешек, не раздумывая больше ни минуты, помчался по коридору. Со страшным топотом он пробежал всё левое крыло, и из раскрытых настежь комнат неслись вслед за ним шум и вздохи. Но это было эхо, просто эхо. Кубарем скатился он в подвал, в темноте в бельевой нащупал своё пальтишко и стремглав бросился к окну, закрытому деревянными ставнями. Он увидал перед собой голубую щёлку, полную лунного света. И морозный воздух щипнул его за нос.

Тогда Олешка понял, что наконец добрался до самого выхода. Он вытолкал пальтишко наружу в снег, вылез сам и, не чуя ног, помчался по тропке домой.

Запыхавшись, вбежал Олешек по лестнице в комнату. Он схватил с комода мамины кривые ножницы и поскорей вырезал из своих штанов лоскут с серебряным цветком. Потом он побежал в кухню. Там за плитой, в стене, у него была знакомая щёлка. В неё он запихал серебряный цветок, чтобы никогда больше не вспоминать об этой ночи. Ведь он так старался, чтобы всё было хорошо, а получилось наоборот, очень плохо. Вот какая беда, вот какое горе! Только один Савелий про это знает…

Олешек с грустью посмотрел на пустой коврик возле двери. Где он, Савелий? Всё ещё бродит один-одинёшенек по тёмному дому?

Олешек уткнул нос в подушку, два раза всхлипнул, собрался всхлипнуть ещё раз, но вдруг почувствовал под подушкой что-то твёрдое. Он засунул туда руку и вытащил луковицу. Конечно! Он же сам её запрятал перед уходом!

Новая мысль заставила Олешка вскочить. И вовсе не горе, и никакая не беда! Он мигом спустил на пол босые ноги, подбежал к маминому фикусу и закопал луковицу в землю.

— Зато я выращу тюльпан! Для лётчика! — громко, на всю комнату, сказал Олешек.

Натягивая лыжные штаны, Олешек увидал на колене вместо дырки новенькую аккуратную заплату. Мама позаботилась о сыне, пока он спал. Олешек неожиданно для себя всхлипнул.

— Ты что, сынок? — встревожилась мама.

— Просто икаю, — сказал Олешек.

За столом он низко склонился над тарелкой с кашей. Вот сейчас, сейчас мама спросит про записку.

И она спрашивает:

— Олешек, ты не видал…

Но мама не успела договорить, потому что Олешек поперхнулся, и она бросилась его выручать. Хлопала его по спине, поила молоком. А когда Олешек откашлялся и смог разговаривать, у него соскочило с языка неожиданное слово.

— Как пылесос, подавился! — сказал он.

— Какой пылесос? — Мама взглянула на будильник и рассердилась: — Ешь быстрей, сын, и не говори чепухи, а то опять поперхнёшься.

Она быстро вымыла тарелки и стала надевать стёганую куртку и платок. Потом, как всегда, положила на комод деньги, чтобы Олешек сходил за хлебом, а Олешек взялся за веник — подмести комнату, такая у него была работа.

Мама сказала:

— Вымети, сынок, из всех углов. Отец вчера записку нам с тобой прислал, а Савелий, верно, загнал её куда-нибудь…

Она ушла. А Олешек даже не помахал ей из окна. Он сел на половик рядом с Савелием и немного поплакал. Ему очень хотелось рассказать маме всю правду. Но на рот ему будто кто-то навесил замок и не позволял вылезти наружу ни одному слову. Один раз выскочил «пылесос», и то нечаянно.

В это утро Олешек долго ходил по дорожкам мрачный и сердитый. И не толкал ногой впереди себя ледышку. И мимо снежной бабы прошёл, ничего к ней не приладив. А ведь он каждый день прилеплял к ней что-нибудь для красоты: или на лоб конфетную бумажку, или усы из можжевельника.

Долго сидел он один возле зимовьюшки на старом заснеженном еловом пне. И всё смотрел и смотрел на вертушку. Она быстро крутилась от ветра, и снежинки разбивались о её картонные крылья.

Сегодня Олешку жилось на свете плохо. Ему не хватало его большого друга, лётчика. До обеда он раз пять забегал смотреть, не проросла ли луковица. Дышал на неё.

Но луковица не прорастала.

Тогда он вспомнил, что всем растениям нужен дождь, и вылил на неё полчайника воды. Подумал, решил, что два дождя лучше, чем один, и вылил ещё полчайника. И пошёл в магазин за хлебом. Возле самого магазина Олешек встретил медицинскую сестру Люсю. Он вошёл вслед за ней в дверь и стал у прилавка и стоял смирно, боясь, что она взглянет на него и угадает, кто открыл кран.

Но Люся не угадала. Она только спросила:

— Ты почему не кричишь, не шумишь и не толкаешься? Уж не заболел ли ты?

— Нет, я просто так, — ответил Олешек.

Она помогла ему засунуть хлеб в вязаную сумку и ушла.

А дома из-под фикуса вылилось так много воды, что тарелка под горшком переполнилась и на полу сделалась лужа.

— Это твоя работа? — спросила мама вечером.

— Моя, — ответил Олешек. — У меня там тюльпан растёт.

— Какой ещё тюльпан? — Мама подошла к горшку, увидала, что земля изрыта и из неё торчит маленький грязный хвостик. Она потянула за хвостик и вытянула луковицу. — Вот ещё выдумал — лук здесь выращивать!

— Это не лук, а луковица, — обиделся Олешек. — Из неё тюльпан вырастет.

— Ну что бы там ни выросло, — сказала мама, — а фикусу и так тесно. Посади свою луковицу в банку.

Олешек взял банку, посадил луковицу, полил и поставил за печку, где потеплей.

Скоро зашла к маме гардеробщица Петровна со своей огромной скатертью. Зашла посоветоваться, как вывязывать мысочки и дырочки. Увидала за печкой луковицу и говорит:

— Варя, ты чего это луковицу в воде вымачиваешь?

— Растёт она, — обиженно ответил Олешек.

— Не растёт, милок, а плавает. А ведь она тебе не рыба, — сказала Петровна. — Возьми-ка ты банку с узким горлышком, налей воды, а сверху посади луковицу. Она и будет сидеть себе наверху сухая и потихоньку воду пить, сколько ей надо. И зря затолкал её за печку, ей вольный воздух нужен.

Олешек нашёл банку с узким горлышком, налил воды, посадил сверху луковицу. И поставил банку на вольный воздух — на книжную полку. Но и там луковица долго не засиделась.

Поздно вечером забежала за книжкой медицинская сестра Люся. Стала книжку с полки доставать, увидала луковицу да как расхохочется:

— Ты зачем её вниз макушкой на банку посадил?

— А другой стороной она до воды не достаёт.

— Ах ты, чудак! Так давай подольём воды до верха. И поставим в спокойное местечко…

Подлили воды до верха, пересадили луковицу правильно, вверх макушкой, и отнесли в кухню, за плиту, в тихий угол. Там у Олешка хранились ценные вещи: лапта — летом мяч забивать, и сачок — мальков ловить, и всякие полезные железки, которые когда-нибудь для чего-нибудь обязательно пригодятся. Ещё там в стене была одна потайная щёлка. Но Люся про эту щёлку ничего не знала.

Они пристроили луковицу поудобней. Потом, сидя возле неё на корточках, сочинили ей вдвоём песню и спели:

— А если зелёный росток скорей выглянет, он правда выздоровеет? — спросил Олешек.

— Кто? — удивилась Люся.

— Лётчик.

Люся поднялась с корточек и сверху вниз пристально взглянула на Олешка.

— Да, — сказала она. — А ты откуда знаешь?

Тут Олешек испугался, что сейчас она догадается, кто открыл кран, поскорей встал и сказал про другое:

— А у меня из луковицы тюльпан вырастет! — и поскакал на одной ноге вон из кухни.

…Утром Олешек потрогал луковицу за хвостик: не проглядывает ли из него зелёный росток? Но хвостик под пальцами шелестел от сухости.

— Сколько ж тебя ждать? — рассердился Олешек. И пошёл искать весну в другом месте.

Над речкой Вертушинкой, на солнечном склоне оврага, где весной раньше, чем везде, зацветают жёлтые звёздочки мать-и-мачехи, Олешек толстым суком долго раскапывал снег. Земля под снегом была мёрзлая, но ему всё-таки удалось оторвать твёрдый комок. И под слоем мёртвой седой травы он увидал зелёные стебельки.

— Ур-ра! — закричал Олешек, прижимая к груди мёрзлый комок, и помчался вверх по тропке.

А навстречу ему в это время спускался Николай Иванович. Олешек с разбегу угодил ему головой прямо в живот, отлетел назад и шлёпнулся в снег.

— Ты что безобразничаешь? — сердито сказал Николай Иванович.

— Я нашёл! — ответил Олешек. Он стал выковыривать из глубокого снега свой оброненный драгоценный комок.

— А ну выбирайся сюда, показывай, что нашёл!

Олешек на четвереньках выбрался из снега на тропку и показал Николаю Ивановичу находку:

— Во! Весна!

Николай Иванович посмотрел на зелёную травинку сквозь очки:

— Какая тебе весна! Прошлогодняя трава под снегом прозимовала. — И он пошёл дальше, приминая снег своими лохматыми собаками.

— А я её всё равно найду! — крикнул Олешек ему вслед, встал на цыпочки и притянул к себе тонкую ветку молодого тополька. На ветке сидела почка, остренькая и твёрдая. Олешек расколупал её. Она раскрыла липкие зелёные чешуйки, и пальцы его стали зелёными от сока. В зимнем лесу вдруг остро запахло весной.

— Я нашёл! Я ещё весну нашёл! — крикнул Олешек. Он догнал Николая Ивановича и протянул ему липкую почку.

— Чудак, — засмеялся Николай Иванович, — такой весне ещё сидеть и сидеть внутри, носа ей нельзя показывать наружу.

— Что ли, тоже ненастоящая? — грустно спросил Олешек.

— Запомни, — сказал Николай Иванович, — настоящая весна приходит в установленные сроки. Почки распускаются по плану природы во втором квартале…

Он хотел бросить почку, но она крепко прилипла к его толстым пальцам, и он долго сердито махал рукой, пока почка не упала в снег.

Николай Иванович зашагал дальше, а Олешек долго ещё бродил по разным дорожкам и пришёл к маленькому белому домику с высокой трубой. Котельная!

Большие горы угля весело и таинственно поблёскивали из-под снега чёрным блеском. Они как будто предлагали Олешку: «Выбери самый чистый, самый блестящий, самый чёрный кусок! Его можно спрятать за спину и спросить у Валерки: «Уголь пачкается, а?» — «Ещё как!» — ответит Валерка. «А вот и нет, гляди-ка!»

Но грустный Олешек прошёл мимо прекрасных угольных куч. Он совсем не знал, где ещё искать весну, и шёл куда ноги вели. И вот ноги привели его…

Вы, может быть, не поверите, но это чистая правда.

Ноги Олешка, засыпанные снегом, ноги, по-зимнему обутые в валенки, привели его на густую, зелёную, свежую траву. Она росла на узкой длинной проталине, на бесснежной тёмной земле, среди высоких сугробов под зимним небом.

— Ой! — только и смог сказать Олешек.

Он хорошенько протёр глаза и два раза стукнул себя по лбу, пока понял, что не спит и что трава растёт на самом деле.

Он снял рукавичку и потрогал траву. Она была упругая и нежная, а по одной травинке лениво пробирался какой-то совсем летний, совсем обыкновенный жучок.

Олешек разжал пальцы. Нет, он не будет рвать её, нет! Он возьмёт лопату и коробку от своих новых башмаков, он выкопает кусок земли вместе с травой, вместе со всеми травяными корешками, и тогда он пойдёт к лётчику и скажет: «Поднимите-ка крышку на коробке!» И лётчик поднимет крышку и обрадуется: «Вот она, весна, уже началась! Уберите от меня все невкусные лекарства, я уже здоров!»

И Олешек громко рассмеялся от радости.

И так ему захотелось поскорей хоть на одну минутку увидеть лётчика и сказать ему, что весна уже есть!

И он вприпрыжку помчался к дому отдыха.

Возле каменных перил Олешек в удивлении остановился. На террасе раздавался тонкий Люсин голос:

— Раз, два, три, четыре! Раз, два, три, четыре!

Отдыхающие люди, толстые и худые, седые и лысые, в таких же лыжных костюмах, как у Олешка, все разом, будто ребята в детском саду, поднимали вверх руки, присаживались на корточки, вставали. Стараясь повыше удержаться на цыпочках, они покачивались, как кегли.

Олешек просунул свой нос между толстыми столбиками перил и стал смотреть.

— Раз, два, три, четыре! — командовала Люся. И опять: — Раз, два, три, четыре! — как будто они все умели считать только до четырёх.

Когда она опять сказала «четыре», Олешек не удержался и громко крикнул: «Пять!» — и все отдыхающие сразу перестали поднимать руки и повернули голову в его сторону.

— Не мешай! У нас гимнастика! — строго сказала Люся. И звонко скомандовала: — Правое плечо вперёд, шагом арш! Вдыхать носом, выдыхать ртом!

И все пошли за ней гуськом, один за одним, вниз по ступенькам и дальше по снежной дорожке меж сугробов.

— Это мы дорожку чистили! — крикнул им вслед Олешек, но никто не обернулся. Тогда он пролез сквозь перила на террасу, немного там один поприседал, как они, и пошёл к двери.

«Прри-вет!» — сказала дверь удивлённо, потому что, с тех пор как приехали отдыхающие, никакие дети в дом не ходили. Гардеробщица Петровна сидела возле рогатых металлических вешалок и вязала свою белую скатерть, большую, как футбольное поле. Над самым её ухом радио пело про широкое раздолье, поэтому Петровна не услышала, как рядом с ней скрипнула дверь, и не заметила Олешка, который проскочил по мягкой ковровой дорожке в коридор.

Пальма попыталась уколоть его в ухо, но он не обратил на неё никакого внимания. На дверь ванной он тоже постарался не смотреть. Он сразу отыскал комнату лётчика и поглядел в замочную скважину. Увидал ровно застеленную кровать. Комната была пуста.

«Значит, ему уже позволили встать», — обрадовался Олешек и пошёл по дому искать лётчика.

Из «громкой гостиной» слышались голоса и музыка. Олешек стал смотреть туда через стеклянную дверь. Толстый отдыхающий в полосатой пижаме сидел в кресле и играл на балалайке: трень-брень, трень-брень… Олешек удивился, что из таких коротеньких, быстрых «трень-брень» складывалась длинная песня.

Напротив в кресле сидел лётчик и негромко подпевал добрым и грустным голосом:

Где же вы теперь, друзья-однополчане, Боевые спутники мои…

И сам в это время вынимал из клетчатого столика шахматы и ставил их на белые и чёрные квадраты.

— Да быть того не может! — вдруг сказал он и заглянул в ящичек.

— Что случилось? — спросил полосатый отдыхающий, и балалайка в его руках тоже спросила: «Трень-брень?» — и замолкла.

— Ну и диво! — ответил лётчик. — Погляди: два белых короля, четыре белых слона, четыре белых коня, оба войска белые. Скажи, ты когда-нибудь видал такие шахматы?

Полосатый так удивился, что даже отложил балалайку.

— В жизни не видал! Может, к нам в дом завезли одни белые, а в соседний дом — одни чёрные?

— Экая досада! — огорчился лётчик. — Значит, наше сражение не состоится? Куда же могли подеваться чёрные?

Тогда Олешек вошёл в «громкую гостиную» и громко сказал:

— А я знаю, где они лежат! — Он подбежал к другому столику и стал вынимать из него чёрных коней и чёрных королей.

— Ай да молодец! И откуда ты такой взялся? — хвалил Олешка полосатый и принимал от него двумя руками чёрные фигуры.

А лётчик привлёк к себе Олешка и посадил его на ручку своего кресла:

— Он у нас тут самый главный хозяин. И не только в доме, но и в лесу. Мы с ним знаешь какую домушку-зимовьюшку выстроили!

— А я погреб вырыл, — сообщил Олешек лётчику. — И припасы там всякие припас, колбасу копчёную!

— Правильно. Теперь наш неизвестный друг до самой весны обеспечен.

Как только лётчик сказал про весну, Олешек вспомнил, зачем он сюда пришёл.

И он объявил:

— А я нашёл…

Но в это время дверь открылась, и в гостиную вошёл доктор Иван Иванович.

— Ты как сюда попал? — спросил он Олешка, но не очень строго и доброй рукой потрепал его по макушке.

— Он мой гость, — ответил лётчик.

— Он наш гость, — сказал полосатый, зажал в кулаках две пешки — белую и чёрную — и протянул кулаки лётчику.

Лётчик посмотрел-посмотрел на кулаки и молча ткнул пальцем в правый.

— Поглядим, кто кого, — сказал доктор, сел верхом на стул и на нём, как на коне, подъехал к столу.

— Давненько я не брал в руки шахмат, — пропел басом полосатый и двинул вперёд белую пешку.

— Знаем мы… — в ответ весело пропел лётчик и двинул чёрную пешку навстречу. — Какие новости на свете, доктор?

— Есть новости. У нас в доме отдыха стали происходить удивительные вещи, — ответил доктор, не отрывая взгляда от доски. — Сегодня ночью сам собой зажёгся свет и сам собой открылся кран…

Олешек слез с кресла и стал осторожно, шажок за шажком, подвигаться к двери.

— Ты куда отправился? — спросил лётчик.

— Никуда, просто хожу, — ответил Олешек.

— А всё-таки тут детям находиться не положено, — сказал доктор, глядя, как чёрный конь прыгает по шахматной доске.

— Что вы! — откликнулся полосатый. — Да если бы не наш гость, мы бы пропали! Нам бы этой партии нипочём не сыграть! Он нам раскрыл секрет, где шахматы лежат!

Доктор Иван Иванович повернулся к Олешку, который уже стоял у самой двери:

— А откуда ж тебе известно, где шахматы лежат?

— Я… я… — пробормотал Олешек и больше ничего не успел сказать, потому что ноги его сами собой шагнули и он оказался в коридоре. А потом — на лестнице. А потом он промчался мимо гардеробщицы Петровны.

«Пр-р-рочь!» — рявкнула ему вслед скрипучая дверь. Она не любила, когда её толкали так сильно.

— Ты что делаешь?! Положи на место! — крикнул Олешек и хотел дёрнуть колбасу за хвостик, но Валерка оттолкнул его руку.

— Отстань, толстый пузов! — И откусил большой кусок.

— Для тебя, что ли, колбаса? — чуть не плача, крикнул Олешек.

— Для меня, — сказал Валерка спокойно и откусил новый кусок.

Олешек удивился и присмотрелся к Валерке повнимательнее.

— Ты, что ли, в буран попал и у тебя зуб на зуб не попадает? — спросил он с сомнением.

— Мы-гы… — утвердительно промычал Валерка и откусил третий кусок.

Олешек подошёл к нему ещё на шаг, присел на корточки и заглянул ему прямо в лицо.

— Ты, что ли, неизвестный друг? — спросил он не очень уверенно.

— Я известный, — сказал Валерка грустным голосом, отвернулся и вздохнул.

У Олешка в горле вдруг что-то защемило. Это ему стало жаль Валерку. Про что бы ему рассказать, чтобы он не вздыхал?

— А у меня тюльпан растёт, — сообщил Олешек. — Я его поливаю. Только он ещё не вырос.

— Какой ещё тюльпан? — спросил Валерка, и голос у него опять был тихий и грустный.

— Какой! Настоящий! Из луковицы!

— Из луковицы лук вырастет, — сказал Валерка, снова вздохнул и засунул в рот последний кусок колбасы с тоненьким хвостиком вместе.

— Нет, тюльпан! — смело ответил Олешек, хотя знал, что за это получит щелчок в лоб или в нос.

Но почему-то сегодня Валерка не стал давать ему щелчка, а отвернулся и принялся глядеть через окошко на самую высокую ёлку.

— Ты какой-то не такой! — удивился Олешек.

— Вот влезу на самую макушку, — ответил Валерка, — и буду сидеть не держась. И пусть хоть пожарную лестницу подставляют, пусть хоть из ружья стреляют — не слезу.

И вдруг Олешек увидал, что глаза у Валерки красные и печальные, как будто он плакал.

— Кто — из ружья? — спросил Олешек.

— «Кто, кто»! — передразнил Валерка. — Мой дядька, вот кто!

— А когда ты влезешь? — с уважением спросил Олешек.

— «Когда, когда»! Когда надо, тогда и влезу!

И Олешек подумал: человек, который может сидеть на верхушке ёлки не держась, даже когда в него стреляют из ружья, — это очень храбрый человек. На него можно положиться. Пусть он отнесёт лётчику траву. И не жалко, что он съел колбасу.

— Пойдём скорей! — сказал Олешек. — Ну пойдём, я покажу тебе, я нашёл весну! Совсем зелёную траву, она растёт посреди снега!

— Враки, — мрачно сказал Валерка, — никакой весны нет, никакой травы нет.

И они пошли к котельной.

Они шли гуськом по тропке, а солнышко светило на них с синего неба, и пересвистывались птицы. А с берёз и ёлок падали бесшумные снежные обвалы, и на берёзовых ветках нависали маленькие, как почки, прозрачные капли. Они падали в снег, а на снегу оставались дырочки.

— Оттепель, — сказал Олешек.

— Ну и пусть, — ответил Валерка.

Они завернули за белый домик котельной, прошли мимо высоких угольных куч, и вдруг Валерка громко сказал:

— Ух ты, вот это да!

Он увидал зелёную траву.

— Только не рви её, ладно? — попросил Олешек.

— Всю сорву, — ответил Валерка, а сам сел на корточки и стал ласково перебирать и гладить её своими худыми пальцами в заусеницах и чернильных кляксах.

Олешек тоже сел на корточки рядом с ним, заглянул ему в самые глаза.

— Валерка, — сказал он, — ну, пожалуйста, послушай, очень важное. Давай возьмём лопату, давай выкопаем кусок земли, чтоб вместе с травой и со всеми травяными корешками. Давай положим землю в коробку от башмаков, и ты отнесёшь её в дом отдыха одному человеку.

— Какому ещё человеку?

— Лётчику.

Валерка живо обернулся к Олешку:

— Настоящему? А не врёшь?

— Правда, настоящему, — ответил Олешек. — Только он сейчас больной. И ему нужна поскорей весна. Он даже хочет к морю уехать, там уже из луковиц тюльпаны вырастают. А если он увидит зелёную траву, он тогда сразу выздоровеет.

— А что же ты сам не несёшь? — недоверчиво спросил Валерка.

Олешек потупился:

— Мне туда нельзя.

— А мне можно, что ли? Дядька обещал: ещё раз меня там увидит, уши надерёт. Я-то его, конечно, не боюсь… — сказал Валерка и осмотрелся по сторонам.

— Конечно, не боишься, — согласился Олешек. — Потому что ты не трус.

Тут случилась непонятная вещь. Никогда ещё Олешек не видал у Валерки такого лица. Щёки Валеркины вдруг порозовели, глаза, про которые даже мама — а она ведь маляр! — сказала, что они никакого цвета, заблестели и оказались ясно-голубыми.

— Ещё бы! — громко сказал Валерка и поднялся с корточек и встал во весь рост. — Конечно, я не трус! И, когда я тебя лебёдкой поднял, я удрал не потому, что струсил, а потому что…

— Конечно, ты просто торопился! — сказал Олешек.

— К-куда я торопился? — удивился Валерка.

— Просто у тебя было важное дело. Только ты мне не сказал какое.

— Да? — опять удивился Валерка и насторожённо взглянул в ясные, доверчивые Олешкины глаза.

— Конечно, — кивнул Олешек.

— Да, правильно, вспомнил: у меня было дело! — твёрдо сказал Валерка. — Ты вот всё понимаешь. Я вот куплю на двадцать копеек колбасы и положу в твою банку обратно. А дядька ко мне по всякому пустяку цепляется. Сегодня тоже прицепился: «Признавайся да признавайся!» А глупый я разве признаваться, если я не виноват?

— Конечно, ты не глупый, — согласился Олешек.

— А дядька заладил одно: «Не признаешься, — значит, трус!»

— Нет, — сказал Олешек и посмотрел на верхушку ёлки, — ты очень храбрый человек.

Валерка стоял перед низеньким Олешком и смотрел на него радостными голубыми глазами.

— Слушай, а ты молодец! — сказал он и похлопал его по плечу. — Ты, оказывается, настоящий человек, хотя и маленький. Ты один из всех понял, каков я есть! — И он протянул Олешку свою длинную руку, и она далеко вылезла из короткого рукава, как любопытная белка из дупла. — Давай пять! — сказал он.

— Какие пять? — спросил Олешек.

— Ну, давай скорей свои пять пальцев! — весело сказал Валерка. — Мир заключаем, понял? Не буду больше дразнить толстым пузовом и снежками в нос кидать не буду, понятно?

Олешек дал руку.

— Сейчас мне в школу уже пора, — сказал Валерка, — а завтра я тебе ещё две ступеньки к зимовьюшке пристрою. И с утра пораньше придём сюда с лопатой и всё сделаем как надо. Слушай, а когда этот лётчик поправится, он меня покатает на самолёте?

— Наверное, покатает, — сказал Олешек с грустью. Ему ведь тоже хотелось полетать на самолёте.

— Слушай, а про отметки он не спрашивает? — Валерка озабоченно наморщил нос.

— Не знаю, — ответил Олешек. Он ведь ещё никогда не получал отметок.

— Ладно, — решил Валерка. — Мне бы вот только на каток сегодня не удрать, я бы вечером все задачки сделал. И тогда пусть хоть спрашивает, нам не страшен серый волк!

Олешек удивился и, задрав голову, поглядел на Валерку:

— А разве ты умеешь решать задачки? А Николай Иванович говорит, что ты неспособный.

— Я ему покажу «неспособный», — сказал Валерка и запустил шишкой в ворону. — Завтра вот вызовусь к доске отвечать, будет тогда у меня знать. — Он присел на корточки и пощупал землю ладонью осторожно и ласково. Когда-то давно, дома, так же ласково мама трогала его лоб, проверяя, нет ли у него жара. — А я знаю, почему зимой трава выросла! — сказал он. — Тут в земле трубы проложены. По ним горячая вода из котельной идёт в дом отдыха. Земля от труб согрелась, вот и трава поднялась. А ты думал — чудеса!

Олешек посмотрел на Валерку с уважением.

— Я, если захочу, запросто пятёрку принесу! — сказал Валерка.

— Завтра принеси, ладно? — попросил Олешек. — Только не забудь.

— Я этой пятёркой враз своего дядьку на обе лопатки уложу.

Тут уж во взгляде Олешка появилось сомнение. Он вспомнил, как сегодня толкнул Николая Ивановича с разбегу в живот, а Николай Иванович устоял.

— Нет, не положишь, — сказал Олешек. — Он слишком толстый.

Валерка задрал голову и стал громко хохотать, над чем — неизвестно, и ёлка отряхнула ему прямо в рот охапку мягкого снега, и берёза сбросила ему на нос стайку блестящих капель.

Потому что началась оттепель.

Но это ещё не была весна. К вечеру небо заволокло тучами, и что-то мелкое стало сыпать сверху: и не дождь, и не снег, а так — какая-то сырая морозга. Под водосточной трубой начало капать и шлёпать, сугробы обморщинели, и дорога стала громко чавкать под ногами.

Всю ночь, пока люди спали, сыпалось с неба. А к утру ветер разогнал тучи, и вдруг над отсыревшими крышами, над мокрым голым лесом, над раскисшей дорогой встал ясный, звонкий, морозный день.

— Чистый гололёд, — сказал утром папа. — Машины сегодня не пройдут, буксовать будут. Дороги как каток.

Олешек вскочил с постели и помчался вниз к Валерке.

— Скорей, скорей, — торопил он Валерку, — ну, может, она ещё не замёрзла!

Они схватили лопату, схватили коробку из-под башмаков и выскочили из дому.

И оба сразу крепко зажмурились.

Вокруг было ледяное царство. Всё ослепительно блестело, как стеклянное. Прозрачной ледяной бронёй оделись дороги. И пушистый высокий снег, и каждый мягкий пригорок сковало крепким льдистым панцирем. По этому стеклянному снегу можно было ходить без лыж — ноги не проваливались.

Валерка запустил в снег льдинкой, и она долго со звоном бежала по крепкому насту, пока не уткнулась в куст можжевельника. И можжевельник тоже зазвенел каждой своей веточкой.

В это утро всё звенело вокруг. Под лёгким ветром, будто стеклянные нити, бились друг о друга тонкие ветви берёз. И старый кряжистый дуб гремел заслюденевшими мёртвыми листьями, как жестянками. Перила и каменные вазы на террасе дома отдыха, и ступени, и фонари стояли будто облитые стеклом, а по краям крыш застыла на лету капель, и сосульки свисали вбок, как стеклянная нечёсаная борода.

— Скорей, скорей! — торопил Олешек.

Скользя и падая, они помчались без лыж напрямик по лесу, по высоким снегам, скованным льдом.

Они прибежали к знакомому месту, и оба молча остановились.

Под стеклянной бронёй лежала их трава, пожухлая, порыжевшая, прибитая морозом.

— Нет никакой весны! Всё враки! — сердито сказал Валерка.

— А лётчик? — проговорил Олешек.

И Валерка увидел, что по лицу Олешка бегут слёзы.

Валерка очень удивился. Он даже испугался. Сколько раз он стукал Олешка по лбу, сколько подножек подставлял, как обидно дразнил этого маленького, совсем беззащитного перед ним человека — и никогда, ни разу он не видал, чтобы Олешек плакал!

— Ты чего… ты брось… — растерянно сказал Валерка. — Она всё равно придёт, весна, она каждый год бывает. И трава опять вырастет… Слышь ты, Олень, не реви! У меня знаешь какие неприятности дома с дядькой, я и то не реву! — И Валерка вытащил из кармана платок и стал заботливо вытирать Олешку мокрые глаза и щёки.

— Ничего, горе — не беда, — всхлипнув, сказал Олешек. — У меня ещё дома луковица есть, всё равно из неё тюльпан вырастет!

Тётя Паня поднялась с места и мигом загородила ему выход:

— А, пожаловал, милок? Это зачем же ты на стенке свою фамилию написал?

Валерка шмыгнул глазами по исцарапанной стене.

«Дурак», — беззвучно сказала ему стена.

— Это не моя фамилия, — обиженно пробурчал Валерка.

— Как же не твоя? — сердито гудела тётя Паня, и на толстых щеках её зажглись красные пятна. — Умным людям грамота нужна, чтобы книжки умные читать, бумаги умные писать. А тебе зачем? Стенки расписывать? Вот, любуйтесь, люди добрые, наковырял и поставил свою подпись: это я, мол, я, дурак, чужой труд испортил!

— Подумаешь, труд! Раз-два — можно всё закрасить! — сказал Валерка, исподлобья поглядывая на изуродованную стену.

— Чужими руками всё просто, барин, — негромко сказала Олешкина мама.

Щёки у тёти Пани вспыхнули ещё ярче, и она стала засучивать рукава.

— Ой, Варвара, — крикнула она громко, — держи меня, а то я этому бездельнику, барину, белоручке сейчас так уши надеру, что он век будет помнить!

Валерка покосился на большие красные руки тёти Пани и отступил от бригадира подальше. Но сзади его крепко взяла за плечи Олешкина мама. Валерка почувствовал, что он в плену.

Олешкина мама сказала:

— Не волнуй своё сердце, Паня. Ты уже пожилой человек, тебе расстраиваться вредно. Он мою работу испортил, так я с ним сама и совладаю. Иди, иди, Панечка…

«Иди, иди, — подумал Валерка. — Как проход освободишь, так я и удеру».

И, едва дверь за бригадиром закрылась, Валерка дёрнулся изо всех сил. Но маленькие руки Олешкиной мамы крепко держали его за плечи.

— Не спеши, — спокойно сказала она. — У нас с тобой, барин, ещё дела не кончены.

— Нет у меня никаких дел, — пробурчал Валерка. — Я в школу опоздаю.

Олешкина мама поднесла к его носу свои часики.

— Считай, сколько тебе ещё до школы?

— Два часа, — с неохотой признал Валерка.

— То-то! — Она легонько подтолкнула его к верстаку. — Ну-ка, барин, наклонись, достань!

Валерка неохотно наклонился и выдвинул из-под верстака ведро с кистью и голубой краской.

— Закрашивай своё художество, — сказала Олешкина мама.

— А как? — спросил Валерка.

— Ты ж сказал: раз-два! Так, значит, и делай.

Валерка помешал в ведре, набрал побольше краски и понёс кисть к стене. Длинные голубые кляксы падали на пол, на золотистую и розовую стружку, стекали к нему на руки.

— Постой, — сказала Олешкина мама, — хоть ты и барин, а штанов вторых у тебя, наверное, нет. А ну надевай!

Она сняла с гвоздя забрызганную краской рабочую одежду — штаны и куртку. Валерка согласился без спора: всё-таки интересно надеть настоящую рабочую спецовку! Рукава и штаны пришлось, конечно, подвернуть чуть ли не наполовину. Ну ничего.

— Теперь крась!

Валерка шлёпнул мокрой кистью по стене — только брызги полетели. Он мазал буквы и так и этак, и сверху вниз и справа налево, и буквы стали уже совсем голубые, как вся стена. Но и голубые, они оставались видны, потому что он, Валерка, их глубоко выцарапал на стене острым куском кирпича.

— Что, не выходит «раз-два»? — спросила Олешкина мама.

— Не выходит, — признался Валерка.

— Тогда пошли. — Она взяла его за плечо и повела в дом.

Там уже закончился перерыв. Все маляры были на своих рабочих местах. Но Олешкина мама прошла мимо маляров, она вела Валерку в большой зал, где, как показалось Валерке, никого не было.

— Павел Трофимович! — громко позвала она. — Будь другом, одолжи нам запасной соколок, мастерок да немного раствора.

— Надолго ли? — спросил откуда-то сверху Павел Трофимович.

Валерка увидел его. Старый штукатур стоял на подмостях под самым потолком и, высоко подняв голову, ловко и уверенно бросал на стену густой серый раствор. Тот послушно ложился на отвесную стену и держался на ней, как прибитый.

Валерка даже загляделся — так красиво и быстро работал штукатур.

— Надолго ли, спрашиваю, — опять произнёс Павел Трофимович, не отрываясь от работы. — А то скоро Николай, мой подручный, вернётся.

— Постараемся побыстрей, — ответила Олешкина мама.

— Ну, раз постараетесь, тогда берите, — разрешил Павел Трофимович. — Получай, парень! — Он встал на колено, наклонился с подмостей и улыбнулся Валерке всем своим забрызганным мелом лицом. — Держи! — Павел Трофимович спустил Валерке железный совочек. — Вот тебе мастерок, главный штукатурный инструмент. — Протянул квадратную толстую доску на круглой ручке. — А вот тебе соколок. — Да ещё возьми полутёрку, без неё тонкая работа не выйдет, — и отдал длинную дощечку с длинной рукояткой.

Полутёрку эту взяла Олешкина мама, потому что рук у Валерки не хватило.

— Набирай раствор. Я, что ли, буду за тебя набирать? — сказала она.

Валерка молча взял соколок за деревянную ручку и мастерком положил на него горку густого серого раствора.

— А теперь пойдём на наше рабочее место!

Они вышли на террасу, и голубые буквы сразу бросились Валерке в глаза. «Дурак», — сказали они.

Валерка подошёл к ним поближе и с размаху бросил горсть раствора. Но раствор, густой и тяжёлый, пополз вниз и обвалился на пол, в стружку.

— Да разве так? — сказала Олешкина мама. — На всё своя наука. Становись боком, вот так. Сокол держи в левой руке, вот так, а правой мастерком набирай, да лишку не бери, аккуратно, с расчётом. И бросай, вот так!

Валерка, приоткрыв рот, смотрел, как быстро и точно работают маленькие руки Олешкиной мамы. Она передала ему мастерок:

— Сам, барин, делай, сам! Я за тебя работать не стану!

Голос у неё был насмешливый, а руки её тем временем заботливо пристраивали в руке Валерки сокол, поворачивали Валерку нужным боком к стене, помогали его мастерку набрать сколько нужно раствора.

— Кидай, барин!

Валерка задержал дыхание, сжал губы, напрягся — и бросил. Он постарался бросить точно так, как Олешкина мама, точно так, как Павел Трофимович. Раствор ударился в стену, но не отскочил, не пополз, а разом накрыл всю букву «Д» — от низа до верха, будто её и не было. Валерка кинул ещё раз и накрыл букву «У».

— Право слово, ничего, — похвалила Олешкина мама. Она взяла полутёрку, ровно-ровно разогнала раствор по стене, разгладила его, уровняла. — Дальше всё сам будешь делать, — сказала она. И забыла… забыла на этот раз прибавить ненавистное Валерке обидное слово «барин».

И тогда Валеркины щёки вдруг порозовели. Он выпрямился, стал, высоко закинув голову, как стоял на лесах штукатур Павел Трофимович, и начал быстро и смело кидать раствор на стену. Крепко вцепившись двумя руками в полутёрку, он затёр стену почти совсем ровно. И тогда бросился к ведру и схватился за голубую кисть.

— Постой! — крикнула Олешкина мама и рассмеялась. — Красить по мокрому нельзя. Красить приходи завтра, когда подсохнет. С вечера чтоб приготовил уроки, понял? А утром придёшь!

— Да не придёт он, Варвара, что ты! — усмехнулась тётя Паня, когда Олешкина мама вернулась на подмости и взялась за работу. — Не придёт!

— Придёт, — ответила Олешкина мама.

…Наутро Валерка вышел из дому и у порога столкнулся с Олешком.

— Ты куда? — спросил Олешек.

— «Куда, куда»! На работу!

— И я с тобой, ладно? — сказал Олешек.

— Нельзя, — отрезал Валерка, — там тебе не игрушки, дело ответственное, террасу красим в детском саду голубым колером. И отстань!

Но Олешек не отстал. Он пошёл следом и увидел, что Валерка смело открыл дверь детского сада и вошёл туда, где работали настоящие маляры и даже Олешкина мама.

Олешку тоже очень захотелось туда, но он войти не посмел.

Грустный, пошёл он вдоль стены, завернул за угол и увидал стеклянную террасу. Олешек взобрался на толстые, оттаявшие под солнцем брёвна и заглянул внутрь. Он сразу увидал маму. Она стояла на террасе спиной к Олешку, а рядом с ней Валерка прыгал на одной ноге, стараясь попасть другой ногой в длинную, измазанную извёсткой штанину. Да, Валерка надевал настоящую рабочую спецовку, и Олешкина мама помогала ему подвёртывать брюки и рукава.

Олешек услышал её голос.

— Бери кисть, — сказала мама. — Да не набирай без толку лишней краски. Крути кисть, крути, оботри о край ведра, вот так. Да не сжимай ты её, она не топор, смотри, у тебя даже пальцы посинели. Держи свободно, но крепко, води легко, вот так!

Да, Валерка работал. Сперва у него не получалось, а потом стало получаться, и Олешкина мама была рядом, иногда брала его руку в свою, поправляла кисть, подкрашивала стену, помогала.

А Олешек стоял снаружи на цыпочках на скользком бревне и, прижав нос к холодному стеклу, смотрел и смотрел. «А я, что ли, не могу стенку красить, да? — с обидой думал он. — Если бы я на ящик влез, я ещё выше достал бы, чем Валерка!»

Когда от огромного грязного пятна на стене не осталось и следа, мама громко и весело крикнула в дверь, внутрь дома:

— Бригадир, принимай работу!

И пришла тётя Паня.

— Справился, значит? — спросила она и стала засучивать рукава. — А теперь я возьму да расковыряю по твоему, по гладенькому, по голубенькому. — И она шагнула вперёд.

— Ой, — отчаянно крикнул Валерка, — не надо! — и загородил стену.

Тётя Паня и мама рассмеялись.

— То-то, — сказала тётя Паня своим добрым басом, и лицо у неё стало доброе. — Иди гуляй!

Но Валерка никуда не пошёл. Он даже не двинулся с места.

— А можно, я ещё чего-нибудь покрашу? — попросил он Олешкину маму.

— Красить больше нечего, — ответила она.

— Ну, ещё чего-нибудь поделаю, — попросил Валерка.

Тётя Паня и мама переглянулись.

— Ладно, — решила бригадир маляров. — Дай ему наждачную бумагу, шкурку, пусть обдирает дверь, готовит её под окраску. Она уже у нас зашпаклёвана, нужно чистоту навести. Сможет?

— Сможет, — кивнула Олешкина мама. — Я его научу.

«А меня не зовёт дверь обдирать шкуркой, — с обидой подумал Олешек. — Я не могу, что ли?»

Пальцы Олешка устали держаться за раму, совсем замёрзли и задеревенели от напряжения. Ноги его то и дело соскальзывали с бревна, и на лоб ему с крыши падали холодные капли, и одна маленькая сосулька пребольно стукнула его по носу.

Но Олешек не мог уйти, он смотрел и смотрел, как работает Валерка.

А Валерка теперь остался на террасе один. Он старался изо всей силы. Он сидел на корточках перед дверью, тёр её маленькой жёсткой шкуркой, и дверь, наверное, становилась гладкой, потому что иногда Валерка гладил её кончиками пальцев и, довольный, говорил: «Ух ты, вот это да-а-а!»

Вдруг дверь ушла из-под Валеркиных пальцев, она открылась, и на пороге стала толстая фигура Николая Ивановича. А Валерка, растерявшись, так и остался сидеть перед ним на корточках.

— Вот ты где околачиваешься! — сказал Николай Иванович.

Олешек увидел, как Валерка молча поднялся и тихонько, бочком, попытался пролезть сквозь узкий проход, оставшийся в двери рядом с Николаем Ивановичем. А голос его дядьки гремел на весь дом:

— Тебя здесь не хватает? Да? Кто тебя сюда звал, а?

Но тут из коридора, из-за спины Николая Ивановича, выглянула знакомая голубая косынка, и мамин голос произнёс:

— Я его звала, я!

И Олешек увидел, как мама положила свою испачканную красками руку на Валеркин затылок и сказала:

— Человек работает. Он мой подручный.

А Валерка поднял глаза и улыбнулся Олешкиной маме.

А Олешек? Олешек от обиды разжал пальцы и съехал с брёвен вниз и шлёпнулся в снег. Ему было ничуть не больно, но он заплакал. Потому что мама сказала не ему, а Валерке самое хорошее, самое важное слово «подручный». А ведь «подручный» — это значит «настоящий помощник».

Наконец мама сказала:

— Олег, сходи в кухню, принеси миску с оладьями.

Олешек подскочил от радости — мама с ним заговорила! — и бегом бросился на кухню. Когда он подходил обратно к двери, он услышал, как папа сказал:

— Молчит. Плохи дела, Варюша…

— Плохи, — ответила мама и вздохнула.

Наверное, у них были какие-то свои, взрослые неприятности.

Сели пить чай с оладьями, и пришёл Николай Иванович.

Мама ему тоже налила стакан чая и стала угощать оладьями. А потом мама села вышивать подушку разноцветными крестиками, а папа и Николай Иванович стали разговаривать про всякие стройки, где они работали.

— Да, — сказал Николай Иванович, — наше поколение славно поработало и славно защищало Родину. Хорошо бы, наши дети были похожи на нас.

— Я в наших детей верю, — коротко сказал папа.

— Не зна-аю… — недовольно протянул Николай Иванович. — Мне мой племянник Валерий, например, не нравится ничуть. Одно озорство на уме. Отметки плохие, неспособный…

— Нет, способный! — громко сказал Олешек в кружку, и чай в ней забурлил пузырьками. — Он мой старый будильник на все-все колёсики, на самые маленькие винтики развинтил. Я бы никогда ни за что так не смог. А теперь он подручный у мамы! Вот он кто!

— Ты бы уж лучше помолчал, — сказала мама сердито.

— А третьего дня знаете какой номер выкинул мой племянничек? — продолжал Николай Иванович, отпивая из стакана. — Я ему новые калоши купил. Так он в этих калошах среди ночи вздумал путешествовать по дому отдыха!

Тут у Олешка из рук выпала ложка, и он полез под стол её доставать.

— И как он туда проник? И кто его туда звал? — возмущался Николай Иванович.

— Это ещё вилами по воде писано, ваш ли там Валерка был. Может, и не Валерка вовсе! — вдруг сердито сказал папа, встал и вышел в кухню за горячим чайником.

— Не Валерка? — возмутился Николай Иванович, притопнул лохматым сапогом под столом и наступил на ложку. — Не он? Да знаете, сколько он там бед натворил?! Пылесос испортил, кран открыл — помещение затопил. Мы бы и не дознались, кто виновник, так ведь он топал в новеньких калошах, оставил следы пупырями по всему дому! А потом и калоши там бросил. То ли его кто спугнул и он струсил…

— Не трус он, не трус! Он может даже на самую высокую ёлку залезть! — сказал под столом Олешек и попытался вытащить из-под сапога ложку.

— А ты меня не толкай, защитник! — сердито откликнулся Николай Иванович. — Нет, довольно с меня, хватит! Отправлю племянничка обратно домой. Пусть с ним там мать как хочет справляется.

Тогда заговорила мама.

Олешек сразу понял, что мама не спокойна, её голос звенел и вздрагивал:

— Неверно вы делаете, Николай Иванович! Нельзя Валерку домой отсылать. Вы же сами говорили: отец умер, у матери на руках ещё четверо ребятишек. Тяжело ей всех обуть, одеть, выучить. Я вот тоже сыну всё время говорила: «Не водись с Валеркой!» А сын мне правильно, как настоящий человек, ответил: «Ему ж одному без всех плохо!»

Тут Николай Иванович как расхохочется, даже посуда на столе звякнула.

— Это который же настоящий человек? Который под столом сидит?

— Да, — твёрдо сказала мама. — И нужно нам с вами всем вместе Валерке помочь!

И тогда, расталкивая толстые, лохматые сапоги Николая Ивановича, Олешек вылез наружу. В руке он сжимал ложку.

— Это я открыл кран! — громко сказал Олешек прямо в лицо Николаю Ивановичу. — Я сам сломал пылесос. Сам ходил в Валеркиных калошах, а он их просто там забыл. И я один наследил пупырышками.

Вернулся с чайником папа. Он не слышал слов Олешка и продолжал начатый разговор. Он сказал Николаю Ивановичу:

— Валерий ваш ни при чём, можете мне поверить! Виноват тут другой. А не объявится виновник, так мы его разыщем и вытащим за ушко да на солнышко! Хуже нет тех людей, которые свою вину перекладывают на других. Не хотел бы я с таким человеком работать или в разведку ходить. — И он посмотрел на Олешка совсем чужими, незнакомыми глазами.

Но мама крепко прижала к себе стриженый круглый затылок сына и ответила папе:

— Можешь идти с ним в разведку, отец. Он всё рассказал.

Папа сразу подошёл к Олешку и сильной ласковой рукой поднял к себе его лицо.

— Зачем ты попал туда? — спросил папа.

— Я маме твою записку носил.

— Сынок, — ахнула мама, — да ведь я-то сторожила не дом, а детский сад, где работа идёт!

— Тебе, верно, страшно было одному ночью? — спросил папа.

Олешек молча кивнул.

— Но я всё-таки сперва не удрал! — сказал он.

И тогда папа посадил Олешка к себе на колено.

Но Николай Иванович не успокоился. Он стал весь красный — даже уши, даже лысина — и закричал тонким голосом:

— А где доказательства? Может, он просто товарища выгораживает?

— Вот доказательства, — ответила мама и достала с комода записку, а из Олешкиного кармана — рукавицу. — Их вынули из пылесоса и отдали мне.

Олешек соскочил с отцовского колена.

— Сейчас! — крикнул он. — Сейчас принесу! — и помчался на кухню.

Там он выковырял карандашом из потайной щёлки слипшийся синий лоскуток. Маленький этот комочек выскользнул из его пальцев и упал прямо в угол, на луковицу, которая одиноко сидела в темноте за плитой, рядом с сачком для мальков и деревянной лаптой.

Олешек наклонился поднять его и увидел: луковица проросла! Здесь, в тепле, она выставила наружу светло-зелёный росток, остренький, как клюв.

— Тюльпан! Ты всё-таки вырос! — сказал Олешек и засмеялся от радости.

Он бережно сунул луковицу с зелёным клювиком к себе на грудь, за клетчатую рубашонку. Тюльпан ведь растение южное, ему нужно тепло!

Когда Олешек вошёл в комнату, мама и папа увидали, что и ясные глаза его, и остренькие белые зубы, и наморщенный от смеха нос светятся радостью.

— Вот! — счастливо сказал Олешек и протянул Николаю Ивановичу смятый лоскуток с серебряным цветком. — Только я его мамиными кривыми ножницами вырезал, потому он немножко неровный…

— Теперь всё понятно, — сказала мама. — А я-то голову ломала, как он умудрился такую дырку выдрать на лыжных штанах?

Прабабушка сказала решительно:

— Нет! Пусть приезжают родители или дед с бабкой и воспитывают его. А то они все где-то порхают, а я тут мучайся с ним. Я всего только прабабка — четвёртое поколение!.. И плюшку он не съел! — трагически; провозгласила она и, выпустив прямо в абажур клубы дыма, ткнула сигарету в пепельницу.

Схватив полотенце, она стала вытирать клеёнку такими решительными кругами, что прадед предпочёл забрать свою газету и перебраться в качалку.

— Подбери свои длинные ноги, я спотыкаюсь о них, — ворчала прабабушка. — Тебе хорошо, ты целый день сидишь наверху в своей светёлке со своими ископаемыми шмучками, а я тут с ним… Вылезешь ты наконец из газеты? — раскипятилась она.

— Во-первых, что за шмучки? — Прадед невозмутимо опустил газетный лист на свои острые колени. — Вечно ты употребляешь слова, которых не существует. Во-вторых, перестань дымить, как паровоз, не отравляй окружающую среду и своё сердце. В-третьих, ты же отлично знаешь, его родители не порхают, а работают. У нас, у археологов, летом самый полевой сезон. Ты же помнишь, я всегда уезжал летом, зимой раскопки не ведутся. В-четвёртых, нашим с тобой детям — его дедушке и бабушке — тоже надо когда-нибудь отдохнуть от своего внука. И хорошо, что они поехали в санаторий, им же нужно возвратиться в Ленинград, выйти на работу. В-пятых, — сказал он вдруг особенно громко, — не хватайся за чайник, он тяжёлый! — Прадед выкарабкался из качалки и сам отнёс чайник на кухню. — В-шестых, — сказал он, вернувшись, — я не вижу катастрофы: не съел простоквашу сейчас, съест через час. — И прадед опять уткнулся в газету.

— Но он опять ушёл туда! — простонала прабабушка.

— Ну и что? — спокойно спросил прадед.

Матвей слышал их слова на лету, он как раз спрыгнул с террасы через все четыре ступеньки, приземлился на дорожку и заскакал к калитке.

Из кустов выскочил петух Вельзевул и припустился за ним. Но Вельзевула на улицу никак нельзя выпускать, он там передерётся со всеми соседскими петухами. И Матвей живо закрыл за собой калитку и запер её на вертушку. Ну, вот теперь он на улице Зелёной.

Эта широченная улица когда-то давно была просекой в сосновом лесу, её прорубили для мачт высоковольтной линии. Эти мачты-великаны и сейчас несут высоко в небе на своих железных плечах натянутые провода. В непогоду Матвей слушает, как в переплётах мачт гудит ветер, а в грозу они ловят молнии на себя, и прабабушка сказала, что поэтому дачам, которые выстроились по обе стороны просеки-улицы, не нужно никаких громоотводов.

Вот на этой широкой улице Зелёной, в даче № 22 он и живёт, этот самый Матвей, человек шести лет. Он приезжает сюда на лето из города Ленинграда, где проводит всю долгую зиму со своими мамой, папой, дедушкой и бабушкой. Но про это сейчас можно не рассказывать, некогда! Уже прабабушка прокричала с террасы вслед: «Мотенька, Мотенька, не ходи туда!», уже длинный пёс Гамбринус, обогнав Матвея, пронёсся на коротких лапах к калитке, и там, на улице, весёлая дудка уже гудит настоящую флотскую побудку:

Вставай, вставай, браток, Пропел уж петушок!

И слышен топот, глухой и частый, будто сыплют картошку из грузовика. Но Матвей знает: это стучат по земле бегущие ребячьи ноги. Все бегут! Сейчас начнётся утренняя зарядка!

По правде говоря, эта зарядка Матвея вовсе не касается. Детский сад делает гимнастику на той стороне улицы, на зелёной траве, возле своего забора. А Матвей на своей стороне каждое утро выходит за калитку вместе с Гамбринусом, они садятся на скамью и смотрят сквозь ветки бузинового куста.

— Раз-два, три-четыре, раз-два, три-четыре! — командует воспитательница Зоя Петровна.

Она приседает, и все приседают. Она встаёт, и все встают. Только один беленький мальчик в кудряшках часто задумывается и продолжает сидеть, потому что разглядывает на земле какой-нибудь цветок или жука, а когда он встаёт, все уже опять приседают.

— Дёмочкин! Заснул? — кричит воспитательница. — Раз-два, прыгаем!..

Эти прыжки — ноги врозь, ноги вскрест — Матвей любит больше всех упражнений. Он тоже хочет прыгать. Он так сильно хочет прыгать, что ноги не стоят на месте, в них будто завелись пружины и подбрасывают его в воздух. Но стоит ему скакнуть, как Гамбринус принимается на него лаять. И весь детский сад оборачивается, и перестаёт прыгать, и хором, не в лад говорит: «Какая собачка!.. Длинная собачка… А лапы короткие… А морда бородатая…»

Строгая воспитательница Зоя Петровна сердито дудит в дудку, чтобы установить порядок, и кричит через улицу Зелёную:

— Отдельный мальчик! Не мешай! Дёмочкин и Панков, не оборачивайтесь! Дёмочкин! Опять задумался? Раз-два, прыгаем!..

Матвей обижается. Кому приятно быть отдельным мальчиком? И что же, он не имеет права прыгать — ноги врозь, ноги вскрест — на своей стороне, да ещё за бузиновым кустом?

Вчера он нарочно не взял с собой на улицу Гамбринуса. Огорчённый пёс стоял на участке, уткнув бородатую морду в щель забора, наблюдал внимательно и всё равно залаял, когда Матвей скакнул. Детский сад тотчас повернул все свои тридцать голов, и все они стали спрашивать: «А где длинная собачка? Собачка где?» И Зоя Петровна опять дудела в дудку и кричала:

— Отдельный мальчик, не мешай!

Как будто это он лаял.

Сегодня Матвей с Гамбринусом больше не прыгают и не лают. Сидят молча на скамейке и смотрят. Оттого что нельзя прыгать, Матвей сердитый, нахохлился, как воробей в непогоду.

А погода, наоборот, хорошая. Светит ясное солнце. Бузиновый куст раскрыл белые зонтики цветов. Вся улица Зелёная — золотая от одуванчиков. Они всегда раскрываются утром, а вечером закрываются, и улица опять делается зелёной. А потом — это все знают — одуванчики станут седыми, от них полетит пух. Но сейчас они ещё не поседели, потому что самое начало лета, и все вокруг яркое, как картинки, которые рисуют ребята в детском саду: небо синее, трава зелёная, цветы золотые (их всё равно рисуют жёлтыми карандашами) и красное-красное платье на длинноногой девочке Лане. Матвей хорошо знает, как рисуют в детском саду. Каждое воскресенье рисунки ребят вывешивают на заборе для родителей, которые приезжают в гости. И Матвей тоже ходит смотреть. Рисунки Матвея тут никогда не вывешивают, потому что он совершенно отдельный мальчик.

И вот он сидит за бузиновым кустом один-одинёшенек.

Зоя Петровна перестала дудеть в дудку, теперь она бьёт в бубен:

— Раз-два! Все за Ланой! Шире шаг! Шире круг!

И все стали ходить быстро по кругу огромными шагами, и Матвею сделалось нестерпимо завидно: ему тоже хотелось, как Панков, наступать Дёмочкину на пятки и, как Дёмочкин, в ответ брыкаться.

— Бе-егом! Бе-егом!

Круг всё шире.

Кругу уже тесно на той стороне улицы, он захватил сторону Матвея, и теперь ребята пробегают совсем близко от скамейки, и так быстро, что одуванчики, примятые их ногами, не успевают распрямляться. Матвей крепко держит Гамбринуса за ошейник, чтоб не вздумал бежать за ребятами, а они, пробегая мимо, успевают дёрнуть бузиновый куст за ветку и что-нибудь сказать.

Все девочки говорят:

— Какая собачка… Не кусается?

Дёмочкин остановился, задумчиво поглядел синим глазом сквозь ветку и спросил:

— А можно её погладить?

Но кто-то оттащил его за руку. А Панков, проскакивая мимо Матвея, ткнул в его сторону кулак и крикнул:

— Тётя Мотя!

И курносый Пискля, улыбаясь от уха до уха, тоже пропищал:

— Тётя Мотя!..

Это было очень обидно. Значит, они слышали, как прабабушка зовёт его «Мотенька» да «Мотенька». Выдумала какое-то тёткинское имя!

И когда Пискля на бегу опять пискнул: «Тётя Мотя!» — Матвей потерял терпение и скомандовал Гамбринусу:

— Голос!

Гамбринус раскрыл весёлую зубастую пасть и громовым басом объявил: «Гам-гам-гам!», несмотря на то, что сам низенький и на коротких лапах и кусаться по своей доброте не умеет. Зато голос у него, как у громаднейшего пса.

Пискля с испуга присел, а все, кто бежали за ним, налетели на него и попадали. Начался писк, визг, барахтанье. Круг распался. Бубен смолк. Матвей поскорей утащил Гамбринуса за калитку на участок, а калитку запер на деревянную вертушку. Попробуй-ка их теперь достань!

Тут пушисто цвела сирень, они с Гамбринусом постояли в её тени, послушали, как на солнечной улице Пискля хныкал:

— Из-за него у меня шишка сделала-ась… — И сквозь щель в заборе было видно, что он тёр лоб.

Зоя Петровна громко говорила:

— Безобразие! Один отдельный ребёнок срывает занятия целого коллектива! Придётся просить заведующую пожаловаться его родителям.

— У него нет никаких родителей! — пропищал Пискля.

— Тогда дедушке или бабушке! — строго сказала Зоя Петровна.

— Дедушки и бабушки тоже нет! — громко объяснял Панков. — Он живёт на даче у прадедушки и прабабушки. Он из Ленинграда сюда приезжает.

— У него прадедушка чудак, он собирает старые черепки. — Пискля захихикал, растянув рот от уха до уха.

— Не чудак, а профессор, — перекрикивая всех, крикнула девочка Лана. — Он не простые черепки собирает, а исторические. Он раскапывает города, которые были давным-давно, находит ископаемые вещи и пишет про них научные книги.

Матвей подумал: «И откуда они всё пронюхали?»

— И он в качалке качается! — пискнул Пискля.

— И у них злой петух, он клюётся! — крикнул ещё кто-то.

Стоял ужасный шум.

Наконец Зоя Петровна крикнула громче всех:

— Кто у нас глухой? Для кого вы кричите?!

Сделалось тихо. И тогда Гамбринус чихнул. Этот пёс всегда чихает не вовремя. Ноги у него короткие, и он, как чихнёт, мордой ударяет в пол или в землю, и Матвею его жалко.

— Будь здоров! — приказала Зоя Петровна Панкову, который стоял ближе всех к калитке.

А Дёмочкин нечаянно ответил:

— Спасибо. — И задумчиво спросил: — А как узнать, какой черепок исторический, а какой нет?

— На исторических бывают старинные надписи или рисунки, я по телевизору видала, — сказала Лана.

Эта Лана очень умная, умней всех. Она осенью уже пойдёт в школу.

Тут разговор их прервался, потому что Зоя Петровна вынула из кармана дудку, прижала к губам, и дудка пропела всем известный флотский сигнал:

Бери ложку, бери бак, Нету ложки, кушай так!

И все побежали завтракать.

Матвей мрачный вернулся на террасу.

Всё уже было убрано со стола, ни крошечки не осталось.

— Где моя кружка с простоквашей? — спросил он громко и сердито. — И плюшка?

Прадед выглянул из-за газеты:

— А что это ты так требовательно разговариваешь, а? Пойди сам на кухню да и съешь свою простоквашу.

Но прабабушка уже тащила его кружку и плюшку, радуясь, что её недисциплинированному правнуку наконец-то пришла охота попить-поесть. Она же не знала, не догадывалась, что он, наоборот, очень дисциплинированный человек. И раз уж дудка проиграла: «Бери ложку, бери бак, нету ложки, кушай так!» — у него сразу же проснулся аппетит.

А из него вырос петух. Самый горластый на всей улице Зелёной, с самым красивым хвостом. Может, оттого, что он рос без всякого коллектива, он вырос сердитым. Не выносит громких разговоров, как кто крикнет — он клюётся. Пришлось делать на заборе ящик для газет и писем, потому что почтальон отказывается входить на участок: однажды он вошёл, крикнул: «Почта-а!» — а Вельзевул побежал за ним бегом, взлетел и клюнул в ухо. Прабабушка полчаса за этого петуха извинялась.

Сейчас Вельзевул заперт в сарае. Потому что на улице Зелёной — футбол. Сотни болельщиков кричат во все глотки, и Вельзевул в сарае от волнения непрерывно кукарекает. Игра в разгаре. Идёт второй тайм. 2:0 в пользу «Спартака». Удар по воротам противника. Штанга! Ещё удар. Го-о-о-ол! — крики, шум, аплодисменты, дудят дудки, трещат трещотки…

Но на улице Зелёной, куда ни погляди, ни одного человека. Удары по мячу, крики болельщиков несутся из раскрытых окон домов. Сорок домов на улице и сорок футбольных полей на мерцающих голубых экранах. Далеко отсюда, в чужой стране, на чужом стадионе сейчас играет советская команда «Спартак», защищает спортивную честь нашей Родины. И все болельщики с Зелёной улицы, все дачники и местные жители, все мальчишки-школьники, у которых каникулы, и слесарь, и истопник, и сторож в детском саду — все на посту возле телевизора.

И прабабушка Матвея и прадед — тоже. И потому у Матвея два часа полной свободы.

Сам Матвей за футбол не болеет. Не болеет, и всё. Он болеет зимой за хоккей с шайбой. И у него есть отличная клюшка, на ней один папин знакомый, взрослый хоккеист, написал шариковой ручкой: «Быстрота и натиск!» Этой клюшке все мальчишки в ленинградском дворе завидовали. Но то — зимние мальчишки. А теперешние, летние, Панков и Пискля, ему даже не поверили. Разговор про клюшку шёл у них через забор: Панков, Дёмочкин и Пискля были в детском саду, а Матвей на улице. Матвей им рассказал про клюшку и совершенно взрослого хоккеиста.

— Заливаешь, — сказал тогда Панков.

А это значит — врёшь.

И только один Дёмочкин ему поверил, Дёмочкин, который всегда задумывается.

Была бы тут у Матвея клюшка, он и на траве показал бы Панкову и Пискле, как он одним махом загоняет шайбу в ворота. Но клюшки нет, и ворот нет, и показывать некому. Матвей бродит по участку. Зачем ему прекрасная свобода, если ему некуда её девать?

Он уже сделал много важных дел. Прыгал на листах железа, сложенных возле сарая. По пожарной лестнице лазал на чердак — хотел понять, почему Вельзевулу так нравится там ночевать. И походил там немного, просто так. Качался на тонкой рябине. Колотил палкой по бочке. Полная свобода! Прабабушка сейчас всё равно ничего не увидит и не услышит. Когда по телевизору футбол, она про всё забывает. Посуда в раковине — немытая. Чайник на газу выкипает до донышка и однажды весь почернел и прыгал, пока не распаялся. Теперь из-за футбола у них новый чайник, со свистком. Как вскипит, так свистит. На свистки прибегает Матвей и выключает газ. А прабабушка думает, что это судейские свистки, и в тревоге спрашивает:

— Кто нарушил? Рукой сыграл? Куда судья глядит, расшферпучился, а не видит! На мыло его!

— Нет такого слова «расшферпучился», — невозмутимо говорит прадед. — И потом, это чайник свистел.

Но прабабушка отмахивается, она поглощена игрой. Сейчас можно хоть из пушек стрелять, она не услышит.

— Го-о-о-ол! — торжествующе вопит прабабушка и прыгает на стуле. Мяч бьётся в сетке ворот.

— Го-о-о-ол! — летит по улице Зелёной, вырываясь из всех окон, ликующий голос комментатора Озерова.

— Го-о-о-ол! — кричат все болельщики.

Три — ноль в нашу пользу.

Матвей хоть и не болеет, но доволен. На радостях он залезает на забор и поливает из шланга соседскую кошку, которая таскает у прабабушки из-под рук мясо и рыбу. Кошка, удирая, орёт дурным голосом. А его строгая, заботливая, добрая, справедливая прабабушка, которая жалеет всех животных и даже эту кошку-ворюгу, всё равно ничего не слышит. А прадед, если и услышит, возражать не станет. Он согласен с Матвеем, что человек должен иногда топать ногами по железу, если ему очень нужно, чтоб был гром и лязг, и безусловно может полить кошку-ворюгу из шланга. Мужчины всегда понимают друг друга.

Но вот все дела уже переделаны. Теперь Матвей глядит вверх, на верхушки сосен. В эту пору всегда приходят белки. Они тут не живут, они — из леса, который за детским садом. Там протекает узкая речка, но белкам больше нравится пить из бочки, которая стоит возле террасы. То один, то другой рыжий зверёк бежит по веткам сосен, высоко над домиками детского сада и никогда не спускается туда. Может быть, белок пугает множество детских голосов?

Вот она, вот она, белка! Там, на той стороне улицы, сбежала по стволу, по забору и, вытянув пушистый хвост, часто перебирая лапами, пересекает улицу Зелёную. На миг скрылась из глаз и взлетела на калитку Матвея, на тонкий ствол вишни, перекинулась на яблоню, с неё — на сосну у террасы и вот — здравствуй, белка! — сидит на высоком сучке и поглядывает на Гамбринуса, который дрыхнет на крыльце под солнцем. Сейчас будет потеха! Клацая коготками по коре, она спускается к бочке, пьёт, повиснув вниз головой, а напившись, взбирается вверх и на суку шелушит шишку. А чешуйки бросает в лежебоку Гамбринуса. Ага, очухался? Лаешь? Скачешь на задних лапах? Не достать!

— Уда-ар! Го-ол! — несётся с террасы, и вся улица отвечает громкими криками. А белки уж и след простыл.

Матвей стоит за калиткой. Он смотрит на ту сторону, наискосок, туда, где кончается забор детского сада и начинается лес. Сегодня старшая группа собирает в лесу шишки. Из них будут делать зверей, человечков, Чебурашек. Шишек надо много — для младшей группы тоже. Матвей видит: на опушке, меж кустов и деревьев, бродят знакомые люди: наклонилась, положила шишку в корзину строгая Зоя Петровна, пробежала девочка с бантами. Матвею тоже хочется собирать шишки, но он обещал прабабушке к детскому саду и на десять шагов не подходить. Конечно, шишек хоть целое ведро можно насобирать и у себя на участке, но зачем отдельный человек будет их ни с того ни с сего собирать?

— …Мяч на правой стороне поля… Сильным ударом кто-то подаёт мяч на штрафную площадку!!!

Почему голос Озерова всё приближается? Почему Озеров кричит уже в самое ухо Матвею? На кого злобно рычит Гамбринус, запертый за калиткой?

Матвей в удивлении оборачивается. Рядом с ним стоит рыжая корова и рыжий телок, объедают листочки на молодом вишнёвом деревце, которое прадед высадил на улице. За коровой стоит её хозяин — Матвей знает его. Он живёт в своём доме на той стороне, а по ночам сторожит детский сад, поэтому его зовут сторож. Кроме рыжей коровы с телком, у него есть ещё толстая свинья и толстые розовые поросята. Он для них из кухни детского сада носит полные вёдра всяких объедков и очистков. И все ребята знают, что поверх забора у него натянута проволока с колючками, чтоб мальчишки к нему за яблоками не лазали…

— Здравствуйте, — вежливо говорит Матвей сторожу.

Но тот не отвечает: наверно, не слышит. Сторож глядит себе на живот. На животе у него висит транзистор. Из транзистора несутся крики. Наша команда атакует ворота противника.

— Давай, давай! — торопит сторож и притоптывает ногой. Непонятно, кого он торопит — футболистов или корову и телка, чтоб живей объедали вишнёвое деревце?

Матвей срывает клок травы и протягивает маленькому бычку. Тот берёт траву осторожно мягкими губами, потом вдруг дёргает травинки и жуёт. Матвей гладит его шелковистую морду, твёрдые бугорки на лбу, где вырастут рожки.

— Знаете, — говорит Матвей сторожу, — прадед нарочно сюда вишенку высадил, чтоб на улице было красиво, а не чтоб коровы ели.

— Вам-то какая прибыль? Всё одно урожай мальчишки оберут, вам не достанется, — отвечает сторож.

— Ну и пусть. Прадед сказал: весной зацветёт вишня — красота!

Сторож хмыкает:

— Красота! Из неё шубы не сошьёшь.

При чём тут шуба?

— А прадед сказал: красота будет для всех прохожих, — упорствует Матвей.

— Больно добрый твой прадед, — недовольно говорит сторож.

— Да, он добрый, — соглашается Матвей.

— И больно умный, — прибавляет сторож так сердито, словно добрым и умным быть плохо.

— Конечно, умный, — соглашается Матвей.

— Го-ол! — вдруг кричит сторож, корова шарахается, бычок скачет, обгоняя её, и сторож идёт вслед за ними дальше по улице и уносит с собой шум и крики стадиона.

Матвей последний раз взглядывает на опушку. Теперь уж никого не видно, все углубились в лес.

И вдруг…

И вдруг из кустов вынырнули две фигуры. Пригибаясь, таясь, они пересекают солнечную улицу. Они всё ближе. Конечно, Матвей сразу их узнал: впереди бежит Панков, он тащит за руку Дёмочкина. Кудряшки на Дёмочкине вздрагивают, глаза полны испуга. А кто бежит за ними на тощих ногах? Ну, ясно, Пискля! Он канючит тонким голосом:

— Я с ва-а-ами… А не то скажу Зое Петровне-е-е…

Они, запыхавшись, останавливаются возле Матвея. У каждого за пояс заткнута пустая сумка для шишек.

— Пусти скорей, пусти скорей, — говорит Панков, — пусти, пока никто не видел.

Матвей приоткрывает калитку. В щель вихрем вырывается с участка Гамбринус, он скачет на задних лапах, стараясь лизнуть каждого гостя в нос. Он любит гостей.

— А петух где? — спрашивает Пискля из-за спины Дёмочкина.

— Заперт он в сарае.

Тогда храбрый Пискля вылезает вперёд.

— Мы удрали, а она не заметила, — объявляет он.

— Мы бы ещё раньше удрали, но Дёмочкин задумался, — объясняет Панков.

— Я не задумался, — спорит Дёмочкин, — просто там была божья коровка, и у неё крыло не складывалось, я помог, и она его спрятала.

— А Писклю никто с нами не звал, он сам увязался, — говорит Панков, — у него уши, как радары на аэродроме, во все стороны крутятся и всё подслушивают. От него не отвяжешься. Ладно уж, возьмём и его? — спрашивает он Матвея.

Матвей очень удивлён. Оказывается, они все вместе должны куда-то брать и Писклю?

— К-куда? — растерянно спрашивает Матвей и крутит вихор на затылке, так что тот встаёт столбиком. — Куда возьмём?

— Туда.

Панков глядит поверх головы Матвея.

Матвей оборачивается. Он видит белку, она сидит на подоконнике светёлки, держит в лапах орех, грызёт, и скорлупки скатываются с подоконника вниз. Прадед всегда насыпает орехов у себя на окошке.

— Туда! — пищит Пискля и показывает наверх пальцем.

— Туда, — кивает Панков и глядит в лицо Матвею по-доброму. — Мы, честное-пречестное, ничего не будем трогать руками. Ты нам покажи разные ископаемые штуки, которые твой прадед собирает, и мы уйдём. Нам только на черепки посмотреть…

Но ведь прадед не позволяет ходить в светёлку без него! Там у него рабочий кабинет. Там стол, заваленный бумагами и фотографиями, там пишущая машинка.

— Он черенки не собирает. Он берёсты собирает. Древние берестяные грамоты, письма. Их читать надо, а без этого всё равно не интересно.

— А я умею читать даже самые длинные слова. И писать уже умею, — говорит Панков.

— Мы только посмотрим и уйдём, — тихо просит Дёмочкин и улыбается с такой надеждой, и синие его глаза глядят так просительно, что Матвей сразу понимает: если он не покажет ископаемые штуки, ребята станут самыми несчастными людьми на свете.

И тогда Матвей чувствует горячее, нетерпеливое желание сейчас же, сию минуту сделать их счастливыми.

Он кивает: ладно уж, пошли.

Но едва они делают первый шаг, как их настигает страшный крик.

— Бе-ей! — несётся с террасы. — Да не выкозюливай, а бей!..

И сейчас же из всех окон на улице Зелёной доносится дружный вздох: «Штанга-а!» И перепугавшиеся ребята понимают: да это же футбол!

— Кто у вас так сильно болеет? — спрашивает Панков, а Дёмочкин и Пискля всё ещё испуганно косятся на террасу.

— Это прабабушка, — отвечает Матвей.

— А у вас цветной телевизор? — спрашивает Пискля.

— Не-а.

— И у нас нет, — кивает Пискля, — лучше бы я у наших соседей родился, у них цветной.

Тут Дёмочкин перевёл испуганные глаза на Матвея.

— А у вас не пожар? — спрашивает он.

Из распахнутого окна ползут вверх, в зелёные ветки хвои струи синеватого дыма.

— Не-а, — отвечает Матвей. — Это моя прабабушка курит.

Ребята с сомнением глядят на террасу.

— Она у тебя какая-то неправильная, твоя прабабка, — удивляется Панков. — За «Спартак» болеет, курит, и слова у неё какие-то неправильные. Выкозю-ю-ли-вает… — повторяет он и фыркает.

И Дёмочкин улыбается, и Пискля хихикает — рот от уха до уха. Матвею не нравится, что они смеются.

— Мало ли что она неправильная, — вступается он, — всё равно она сто́ящая, потому что она добрая.

А про себя думает: «Если бы она меня тёткинским именем не звала, совсем была бы отличная прабабушка. И ещё — если бы к детсадовскому забору пускала».

На цыпочках, таясь, они обходят дачу.

— Да вы не бойтесь, идёмте, — говорит Матвей, — когда футбол, они всё равно ничего не слышат вокруг.

Стараясь не топать, поднимаются по наружной деревянной лестнице. Тут на ступеньках опять их нагоняет вопль:

— Рукой сыграл! Ализам! Ализа-ам!

— Какой ещё ализам? — испуганно спрашивает Пискля.

— Это моя прабабушка всегда нарочно слова переворачивает, — объясняет Матвей. — Ализам — наоборот получается — мазила.

Они поднимаются по ступенькам, а вслед, из всех окон на улице Зелёной, из сорока телевизоров, с быстротой пулемёта несутся вести со стадиона… Кто-то передаёт мяч кому-то, тот подаёт его обратно, надо бить! Бить надо! А! Упущено время. Идёт борьба за мяч. Хорошо! Наши перешли в атаку… Нападающий обводит одного защитника, другого, подаёт на штрафную площадку, удар, штанга! Ещё удар! Го-о-ол!..

А незваные гости в эту минуту перешагивают порог светёлки под крышей. Сперва они глядят в огромное — во всю стену — окно. На подоконнике уже нет белки, удрала, только скорлупки. На столе, на открытой пишущей машинке по клавишам прыгает синица, увидала гостей — перелетела за окно на ветку и свистнула. Сосны протягивают в светёлку зелёные лапы. Совсем близко, на чешуйчатом рыжем стволе, в оконце скворечника вертится скворушка, показывает наружу то хвост, то клюв.

Из окна видно далеко. Улица Зелёная как на ладони, заборы кажутся низкими, просматриваются все дорожки, площадки и клумбы в детском саду.

— Вот это так наблюдательный пункт! — одобряет Панков.

А Пискля ударяет по клавишам машинки пальцем. Панков отдёргивает его руку и шипит:

— Если ещё хоть раз тронешь, сразу по лестнице кувырком полетишь.

И тут все замечают, что Дёмочкин, зачарованный, стоит возле полки. А на полке под стеклом что-то невиданное.

— Тут гляди что-о… — Дёмочкин гладит осторожными пальцами стекло, под ним распластан кусок берёсты. Видно, это очень старая берёста, она потемнела, края искрошились. Она покрыта неровными, странными, процарапанными буквами. — А вот ещё-о… — Зачарованный Дёмочкин склоняет кудряшки над стеклом.

Матвей кивает:

— Ага. Это они и есть — берестяные грамоты. Их нашли в земле. Они там пролежали, может, тысячу лет. Знаете где? Под городом Новгородом. Там строили дом, экскаватор копал под него фундамент. И вдруг ковш наткнулся на какие-то брёвна. Стали разглядывать, а это старинные мостовые, бревенчатые… Тогда поскорей позвали моего прадеда и других знаменитых учёных, приехала целая поисковая экспедиция, археологи. И сделали там раскоп. И знаете, чего раскопали? Под теперешним городом, под улицами, где люди ходят, под троллейбусами, под домами — другой город, древний-предревний. В нём люди жили давным-давно. И там в земле нашлось много старинных вещей. И по ним учёные узнали — кто что́ в том городе делал. Оказывается, там жили оружейники — они делали оружие, мечи острые и ядра, чтоб из пушек стрелять. И жили корабельщики — строили корабли. И кожевники обрабатывали кожи и шили обувь. И мостовщики — они мостили улицы, и ещё разные другие мастера.

И там нашли трубочки. Из берёсты. Они от старости так крепко скрутились — никак не развернёшь. Учёные придумали вымачивать их в горячей воде, чтобы помягчели. А потом осторожно раскрыли и увидали: внутри нацарапаны старинные буквы. Оказалось — это письма, грамоты называются. Их новгородцы писали почти тысячу лет назад…

— А кому писали? — замирая от восторга, спросил Дёмочкин.

— Не тебе, — пропищал Пискля.

— Друг дружке писали, — объяснил Матвей. — А теперь эти письма получили мы. Прадед их называет — письма из глубины веков.

Под стеклом они старались разобрать буквы. Но только некоторые были знакомы, а другие очень странные, непонятные. Поэтому слова никак не складывались. Но Матвей уже давно знал всё, что тут написано, наизусть.

— «У кого кони, те плохи, а у иных нет. Как господин жалуешь крестьян?» — прочитал Матвей. И объяснил, как сам знал от прадеда: — Значит, плохо заботишься, господин-барин, о своих крестьянах, у одного кони плохи, а у других и совсем нет…

Дёмочкин поглядел на Матвея своими задумчивыми глазами:

— А как же им совсем без коня? Ведь у них ни велосипеда, ни трактора нету…

— Вот и плохо, — подтвердил Панков.

— А чем они буквы царапали? — пропищал Пискля.

Матвей знал, чем царапали.

— Палочками острыми. Назывались — писала. Их тоже нашли.

— Можно и гвоздём нацарапать, а лучше — шариковой ручкой, — пропищал Пискля.

Не было тогда шариковых ручек, и бумагу ещё не изобрели. Потому и писали на берёсте. Бестолковый этот Пискля, ничего не понимает.

— Ты балда, — сказал Панков Пискле.

— Ты са-а-ам… — начал было Пискля, но их перебил взволнованный шёпот Дёмочкина:

— Ой, лошадь… Или жираф…

Они поскорей перешли к той берёсте, которую он разглядывал. На ней была нарисована удивительная фигура, и правда не то лошадь, не то жираф. Туловище длинное, прямое, будто сложено из спичек, и под ним четыре прямые, как спички, ноги — все в ряд. И шея длинная, как у жирафа, но прямая, как палка, а на ней маленькая четырёхугольная голова. И только хвост закручен колечком, и в него вставлен плакат, а на плакате нацарапано…

— «Поклон от Онфима ко Даниле», — наизусть прочитал Матвей.

— А кто такой Онфим? — спросил Панков.

— А Данила кто? — спросил Пискля.

А Дёмочкин задумчиво всё глядел и глядел на коня-жирафа, у которого повод не висел, а стоял перед конём сам по себе, как антенна.

Про Онфима Матвей рассказал с удовольствием. Потому что Онфим был мальчик, ученик. Он уже умел писать на своём древнерусском языке, от него осталось много берестяных грамот.

А на этой берёсте Онфим написал письмо своему другу Даниле. И нарисовал ему в подарок такую необыкновенную лошадь. Наверно, всё-таки лошадь, а не жираф, потому что где он мог видеть жирафа? В Новгороде и вокруг они не водятся, зоопарка там ещё не было, и телевизоров тоже не было…

— Про берёсты прадед пишет учёную книгу. Как напишет, так все их отдаст обратно в музей, они в музее хранятся.

— А где он? — спросил Дёмочкин.

— Кто — музей или прадед? Музей в городе, а прадед футбол смотрит.

— Нет, — Дёмочкин затряс кудряшками, — где Онфим?

Матвей удивился:

— Чудак! Он жил почти тысячу лет назад! Это очень давно. Тогда ещё даже метро не было.

Пискля хихикнул:

— Подай ему Онфима! Он же исторический!

Панков посмотрел в растерянное лицо Дёмочкина:

— Маленький, что ли, не знаешь? Все люди потом умирают, а рождаются другие.

— А Онфим? — спросил совсем грустный Дёмочкин.

И вдруг Матвей понял: Дёмочкин хочет, чтоб сейчас, сегодня жил в нашей счастливой стране мальчик Онфим, который нарисовал эту весёлую лошадь с закрученным хвостом. Матвею так сильно захотелось утешить Дёмочкина, что он стал быстро рассказывать про Онфима такое, чего и сам раньше не знал. Как вырос Онфим, как стал большим и сильным, как заставил он злых и жадных господ раздать крестьянам самых лучших коней. А когда полезли на Новгород враги, Онфим палил в них чугунными ядрами из чугунных пушек. А в другой раз скакал за врагами на коне и врукопашную разметал десятерых врагов одной рукой. И он стал богатырь. Гусляры ходили с гуслями по всей Древней Руси и пели про него песни. И когда он сделался старым-престарым, у него было пятьдесят внуков и сто правнуков. И у него выросла борода до самой земли, правнуки по ней взбирались к нему на плечи. А Онфиму от них было щекотно ушам, и он хохотал так громко, что все волки, которые подходили к стенам Новгорода, в страхе разбегались…

Грусть сошла с лица Дёмочкина, и он улыбнулся. И Пискля заулыбался от уха до уха. А Панков посмотрел на Матвея серьёзно и спросил:

— Ты откуда знаешь, что ему было щекотно и что волки?..

— От прадеда, — быстро придумал Матвей, чтоб не огорчать Дёмочкина.

— Ну, тогда так, — согласился Панков. И дёрнул Писклю за руку. Потому что Пискля уже пристроился к пишущей машинке и тыкал в клавиши пальцем.

Тут как раз Озеров закричал тонким ликующим голосом: «Го-о-оол!» — и вместе с ним закричали на тысячи голосов, зашумели, загудели в дудки болельщики на сорока телевизионных экранах, и прабабушка сообщила с террасы всему белу свету, что встреча закончилась со счётом 5:2 в пользу нашей команды. Матвей стал своих гостей подталкивать к выходу. Два часа его свободы кончились, надо было всем пускаться наутёк. Кстати, они увидали в окно, как на той стороне улицы Зелёной старшая группа вместе с Зоей Петровной входит в калитку детского сада. Нагруженные шишками ребята возвращались из леса. А у Панкова, Дёмочкина и Пискли мешки были пусты.

Все покатились вниз по лестнице, уже не думая о топоте и грохоте, лишь бы поскорей. Напрямик сквозь малинник продрались к калитке, и Матвей запер её за гостями на вертушку. От спешки и волнения он даже вспотел, и рубашка выбилась из штанов. В эту минуту он услышал призывный вопль прабабушки:

— Мо-отенька!

Чтобы она не успела ещё раз прокричать это ненавистное тёткинское имя, он в два прыжка очутился на террасе.

— Вот он собственной персоной. Никуда не делся, — сказал прадед, высвобождая длинные ноги из-под клетчатого пледа и вылезая из качалки.

Но прабабушка уже щупала мокрый лоб Матвея, уже волновалась:

— А у тебя жара нет? Почему ты весь такой расквяканный?

Прадед возмутился, несмотря на свою невозмутимость:

— Что за «расквяканный»?! Нет такого слова!

— Ну, разбрюханный, — согласилась прабабушка. — Какая разница? Ребёнок потный, рубашка перекрутилась, может, он болен?

— Я здоров, — сказал Матвей и поправил рубашку. — Я просто…

— А куда ты так торопишься, что даже взмок? — спросил прадед.

— Я… я… — Заикаясь, Матвей наконец сообразил, куда он так торопится: — Вельзевулу зерно насыпать. Он совершенно голодный. Из-за футбола, — прибавил он для убедительности.

— Ничего, сейчас твоя прабабка скажет петуху, что мы сыграли пять — два и всыпали хвалёной команде, и он забудет свои обиды, — усмехнулся прадед.

Вместе с прабабушкой Матвей пошёл в сарай сыпать Вельзевулу зерно. Прадед же услышал, что в калитку кто-то стучит, и пошёл открывать.

Гамбринус зарычал. За калиткой на улице стояла разгневанная Зоя Петровна.

— Где ваш мальчик? — сказала она вместо «здравствуйте».

— Дома, — спокойно ответил прадед.

— А где мои дети? — ещё громче спросила она. — Трое!

— Простите великодушно, но это надо у вас спросить, — ответил прадед.

— Ваш мальчик их увёл! Сторож видал их возле вашей калитки! — Разгневанная Зоя Петровна наступала на прадеда. — Они у вас!

Гамбринус не любил, когда сердито повышали голос, и потому он предостерегающе рявкнул. Издали, от сарая, раздалось боевое кукареканье Вельзевула.

— Только тебя мне тут не хватало, — сказал про Вельзевула прадед.

А Зоя Петровна приняла это на свой счёт.

— Что, что́? — возмутилась она и стала красная, как свёкла.

Но услышала позади себя, на улице, знакомый голос:

— Зоя Петровна-а-а! Панков все мои шишки в общий мешок пересы-ыпа-ал!

Она живо обернулась. Они были тут, все трое! Тащили из леса одну сумку шишек. Одну на троих. Лентяи, лодыри! И Пискля, конечно, как всегда, жаловался.

— Значит, всё в порядке? Нашлись? — улыбнулся прадед.

Но Зоя Петровна не хотела отступать.

— Идите в группу! — приказала она сердито, и они поскакали в группу. А Зоя Петровна повернулась к прадеду: — Всё равно безобразие! — сказала она. — Ваш мальчик отвлекает внимание целого коллектива! Он нам мешает! И ваша длинная собака лает! — Она неодобрительно взглянула на Гамбринуса и пошла прочь.

— Не лай, прошу тебя, — сказал прадед Гамбринусу. — Ты же не пустолайка, ты же подаёшь голос только в крайних случаях. Не лай зря! — и почесал Гамбринусу ухо.

Для этого ему пришлось наклониться до земли, так как Гамбринус был низенький, а прадед такой высокий, что прабабушка даже говорила: пиджак на нём висит, как на телеграфном столбе.

Гамбринус вежливо лизнул морщинистую загорелую руку прадеда и не стал лаять, хотя ему очень хотелось, потому что он не любил сердитых людей. А вечером прадед сказал:

— Ну и озорницы эти синицы! Очевидно, прыгали по клавишам и напечатали — ПИС.

И только Матвей знал, что это не синицы, а Пискля напечатал первые буквы своей фамилии — Пискарёв.

Дед спустился с террасы и сказал:

— Погоди, не уходи. Сейчас будет сюрприз.

А сюрприз — это всегда что-нибудь неожиданное и интересное.

— Какой сюрприз? — быстро спросил Матвей и вместе с прадедом стал открывать ворота.

Грузовичок въезжает задом наперёд, потому что иначе как ему потом развернуться тут, на участке? Он пятится до самого крыльца, и над задними колёсами у него горят красные огоньки. Они обязательно зажигаются у всех машин, когда они дают задний ход.

Гамбринус, запертый прадедом на террасе, стоит там на задних лапах и сквозь стёкла лает на грузовик хриплым басом.

Шофёр выпрыгивает из кабины и спрашивает:

— Куда вам её?

— На кухню, пожалуйста, — командует прадед.

«Кого «её»?» — Матвей подпрыгивает, стараясь заглянуть в машину, но шофёр уже открыл засовы на углах кузова и отваливает задний борт.

Матвей видит в грузовичке красивую белую стиральную машину, точно такую, как у них дома, в Ленинграде.

— Это подарок нашей прабабушке, — объясняет прадед шофёру. — В городе мы бельё отдаём в прачечную. А здесь, на даче, прачечной нет. Я сколько раз предлагал: купим стиральную машину. А прабабушка твердит, что техника ей не нужна. Вот я потихоньку от неё и купил. Всё-таки ей полегче будет.

— А как же, — соглашается шофёр. — Большое облегчение.

Какой он силач, этот шофёр: взял стиральную машину в обнимку и отнёс на кухню. И пока он вытирал вспотевший лоб, прадед налил ему чашку морса.

— Клюквенный я уважаю, — сказал шофёр, выпил и уехал.

А Матвей и прадед стали разглядывать покупку. Поглаживали её белые гладкие стенки, открывали крышки, развернули деревянные клещи, которыми надо вынимать из машины бельё. И Гамбринусу обнова понравилась, он обнюхал её со всех сторон и улёгся рядом — сторожить.

— Отлично, — говорил прадед. — Теперь, уважаемая наша Прабаша, вам не придётся трудить свои ручки. Никаких затруднений. Раз — и всё выстирано. Техника — великое дело! А? Как ты считаешь, правнучек?

Матвей тоже считал, что техника — великое дело. Дома, в Ленинграде, ему всегда нравилось, когда машина потихоньку гудела, в ней ворочались рубашки и простыни и — как по щучьему велению, по маминому хотению — машина заглатывала бельё грязное, а выдавала чистое.

— Давай постираем какую-нибудь вещь! — предложил Матвей.

— Великолепная идея! — поддержал прадед. — Только стоит ли нам включать машину из-за одной вещи? Есть смысл, пока наша прабабушка отсутствует, выстирать ей всё бельё! А? Тащи сюда корзину!

Матвей побежал в чулан, схватил там корзину за ручку и волоком перетащил её в кухню.

А прадед меж тем раскрыл маленькую книжечку, на которой была нарисована стиральная машина, надел очки и прочитал вслух:

— «Внимание! Прежде чем самостоятельно пользоваться стиральной машиной, внимательно изучите настоящую инструкцию». — Он объяснил: — Эта книжка называется «Инструкция». Ясно?

— Да, — кивнул Матвей.

— Мы будем делать всё точно, как тут написано, по правилам, — сказал прадед. — Потому что техника — дело тонкое, её надо уважать. Слушай внимательно, правнучек… — И опять стал читать вслух: — «Стирка осуществляется в стиральном баке интенсивным потоком стирального раствора, создаваемым вращением диска активатора». Активатора… активатора… — повторил прадед. — Гм-гм… — Он потёр переносицу, подвигал бровями и продолжал читать дальше: — «Дополнительный шланг служит для удаления раствора из машины и также для залива раствора в машину. Сливной шланг служит для кольцевой циркуляции раствора из гидросистемы машины в стиральный бак…»

Матвей, не понимавший ни одного слова, зевнул.

— Ай-ай-ай, что ж ты зеваешь! — пристыдил его прадед. — Слушай, тут как раз начинается самое главное! — И он прочитал: — «Внимание, внимание! В разделе «Устройство машины» допущена опечатка. Вместо слов «дополнительный шланг» следует читать «сливной шланг», вместо слов «сливной шланг» следует читать «дополнительный шланг»…»

Прадед снял очки и нечаянно тоже зевнул. Потом растерянно посмотрел на Матвея.

— Я, кажется, окончательно запутался, — признался он с виноватым видом. — А ты что-нибудь понимаешь?

— Не-а, — ответил Матвей.

— Что ж мы будем делать? — спросил прадед.

— А давай делать просто, как моя мама, — посоветовал Матвей. — Вот этот шланг она надевает на кран, пусть наливается вода в бак. А вот из этого шланга вода выльется в раковину, когда всё постирается. А в бак мама сыплет порошок. Я даже сам один раз сыпал. Потом она кладёт туда бельё, накрывает крышкой и поворачивает вот эту круглую ручку. И бельё начинает само стираться. А потом этими деревянными щипцами… — Матвей взял щипцы, открыл их, как цапля свой длинный клюв, и со стуком закрыл, — вот ими мама всё бельё перекладывает в отжималку, оно там само отжимается и потом с него даже не капает…

Прадед с уважением глядел на своего учёного правнука.

— Гениально, — промолвил он. — Если бы инструкция была составлена так же просто и ясно, люди не мучились бы и всё понимали. Итак, начнём действовать?..

— Начнём, — сказал Матвей.

Они сделали всё, как делает мама в Ленинграде. Зажгли водогрейку и налили из крана через шланг горячей воды, всыпали стиральный порошок, положили в бак бельё — всякие наволочки, простыни и полосатую тельняшку Матвея, на которой ясно виднелись грязные отпечатки лап Гамбринуса. Не беда, машина отстирает!

— Теперь повернём ручку! — торжественно объявил прадед.

— Я сам, — сказал Матвей. И повернул.

Но ничего не включилось. Машина стояла тихая, и бельё лежало в ней неподвижно и не стиралось. Они оба прикладывали уши к белым стенкам, слушали — гудит ли мотор? Нет, мотор не гудел даже совсем тихо.

— Значит, ты купил испорченную, — заявил Матвей. — В ней двигатель не двигается.

— Без паники, без паники, — очень волнуясь, сказал прадед. — Сейчас мы прочитаем, что надо предпринять, если он не движется.

Он опять открыл инструкцию и прочитал:

— «Налаживание двигателя необходимо производить в следующем порядке. Первое: повернуть машину вверх дном…» Вверх дном? — испугался прадед. — А вода?..

— Не надо вверх дном! — вдруг закричал Матвей. — Я вспомнил! Мы совсем забыли вставить вилку в штепсель!

Вот теперь всё получилось как надо. Мотор заработал, и Гамбринус насторожил уши. Чуть слышно мотор пел там, внутри машины, и бельё в баке заворочалось, и мыльная пена закрутилась пузырьками.

— Ура-а! — закричал Матвей.

Три минуты стиралось бельё. Потом оно три минуты отполаскивалось. Потом — три минуты отжималось. И пожалуйста, готово!

И тогда все наволочки, простыни и тельняшку Матвея, от которых шёл пар, прадед деревянными клещами вытащил из отжималки, и вдвоём с правнуком они отправились к соснам, меж которых была натянута белая верёвка. И стали развешивать. Прадед стоял на табуретке, а Матвей подавал ему каждую вещь снизу. Они очень гордились своей работой.

Тут как раз вернулась с рынка прабабушка.

— Что здесь за потоп! — услышали они её голос на кухне. — Ах ты боже мой, всё-таки купил машину этот упрямец!

Прадед подмигнул с табуретки Матвею:

— Ничего, обойдётся. Не может ей не понравиться такая красавица.

Стало слышно, как по полу зашлёпала тряпка. Значит, они налили воду на пол, и прабабушка вытирает. Это плохо. Но всё-таки ничего, потому что сделано самое главное — постирано бельё. Ведь ей какая радость!

— Ладно, чудовище, поставим тебя здесь, возле раковины, — сказала прабабушка.

Матвею стало обидно за прадеда: заботился, старался, а теперь оказалось — машина не красавица, а чудовище…

Матвей оглянулся — прабабушка стояла рядом. Она разглядывала бельё на верёвке, подняв голову, и поэтому панамка съехала ей на ухо. Так и не успела раздеться, как пришла с рынка.

— Кто ж варит белое вместе с цветным? — сказала прабабушка. — Только мужчины на это способны!

Прадед с гордостью произнёс:

— Слышал, Матвей? Мы с тобой мужчины.

— Ладно, мужчина, будешь спать на полосатой наволочке, — согласилась прабабушка.

И тут они увидели, что одна белая наволочка и правда стала немножко полосатой. Это тельняшка Матвея полиняла, и её синие полоски отпечатались поперёк, и вдоль, и крестиками.

— Ой, — сказал прадед.

— Ой, — сказал Матвей.

— Вот вам и «ой». Неужели не могли подождать меня со стиркой?

— Техника — дело мужское, — объяснил прадед.

— Вон как? — Она вынула из таза и протянула ему последнюю наволочку. И вдруг улыбнулась, по щекам разбежались лучистые морщины, а в глазах засияли добрые огоньки.

И Матвей понял: взглядом она поблагодарила прадеда за подарок, за заботу.

— Мы теперь всегда будем вместо тебя стирать, — сказал Матвей. — И пол сами будем вытирать.

Прабабушка засмеялась.

— Рыцари вы мои, помощники дорогие… — Лёгкой рукой она пригладила торчок у Матвея на затылке. — А что вы думаете, рыцари, насчёт клубники с молоком?

Они думали об этом очень хорошо. И они втроём пошли в кухню и там ели клубнику с молоком, по целой кружке. А Гамбринусу прабабушка дала полсосиски. Он её отнёс под куст и там ел, ворча на воробьёв, чтоб не подлетали близко.

А если бы не клубника и не стиральная машина, Матвей давно бы удрал за калитку, потому что…

Но тут надо рассказывать всё по порядку.

Теперь они прыгали на матрасе вчетвером. Матрас визжал и скрипел всеми своими пружинами. Но четверым на одном матрасе было тесно, и потому Пискля прыгнул как-то вбок, и пружина выбросила его в старое корыто, которое залязгало и заскрежетало, а Пискля ушибся и стал хныкать.

Все втроём растирали ему ушибленный бок, а потом пошли по траншее дальше и дальше, перелезали через всё, что мешало, перебегали по трубе, разглядывали и подбирали всякие железки. И карманы у них оттопырились и даже проткнулись гвоздями и винтами. Нашли ржавое сито, сеяли сквозь него песок. Очень интересно! Песок просеялся, а на сите остался дождевой червяк. Потом нашли куклу, вытрясли у неё из головы опилки. Потом нашли нестреляющий пугач. И тогда Дёмочкин вспомнил очень важное. Он сказал:

— Сегодня ночью я слышал у нас в лесу выстрел. Настоящий. Как в кино.

— Это тебе приснилось, — фыркнул Панков.

— Пиф-паф! — сказал Пискля и прицелился из пугача.

Дёмочкин тряхнул кудряшками:

— А я слышал.

— Теперь не война, и фашистов нет, — сказал Матвей.

— И на охоту ночью не ходят, ничего не видно, — добавил Панков.

— И тут не дремучий лес! — пискнул Пискля.

— А я всё равно слышал, — сказал Дёмочкин.

Но им стало некогда спорить, потому что Панков подобрал железную коробку, в ней что-то гремело — там оказались четыре оловянных солдатика, всем по одному.

А солнце между тем двигалось по небу над улицей Зелёной и перестало освещать толстые трубы на дне траншеи. Оно уходило всё выше по песчаным стенам, оно освещало теперь рыжим предзакатным светом только песчаные горы над головами мальчишек. В каком-то доме включили радио, и в траншею донеслись звуки вечерней сказки.

И тогда все поняли, что случилось ужасное: опоздали к ужину. В детском саду уже дежурные кончили собирать со столов тарелки. Уже скоро все ребята пойдут мыть ноги и чистить зубы.

И Матвей подумал, как сейчас волнуется прабабушка…

Все четверо стали прыгать, стараясь как-нибудь вылезти наверх, но песок осыпался со стенок, и не за что было схватиться, а все ящики и бочки остались далеко позади.

— Давайте подсадим Писклю, он лёгкий, — сказал Панков. — У него руки цепкие, пусть тащит наверх Дёмочкина. А потом они вдвоём — нас.

— Ага, ага, меня первого! — радостно запищал Пискля.

Панков согнулся, упёрся руками в трубу, подставил спину.

Матвей влез на него, а Дёмочкин на трубу, и они вместе подсадили Писклю так ловко, что он враз выполз наверх.

— Ой, как мы далеко от детского са-ада! — запищал сверху Пискля.

— Давай руку Дёмочкину! — крикнул Матвей.

Но сверху донёсся только стук убегающих ног.

— Тогда лезь ко мне на плечи, — сказал Матвей Дёмочкину.

— Скоро вы там? — спросил снизу Панков. — Спина у меня железобетонная, что ли?

Но когда Дёмочкин повис на Матвее, Панков под ними закачался, и все они повалились на прохладный плотный песок.

— Чего будем делать? — мрачно спросил Панков.

А Дёмочкин, сидя на дне траншеи, задумался. Он смотрел в высокое небо.

— Уже тоненькая луна видна, — сказал он. — Совсем новорождённая.

Все поглядели на серп месяца, тонкий, как след от ногтя, и поняли, что теперь-то уж всем попадёт по-настоящему, потому что хотя небо ещё светлое, но уже наступил вечер.

Вдруг знакомая голова в очках заслонила новорождённый месяц, и Матвей услышал голос прадеда:

— Вот они где, голубчики!

С земли вниз сунулась бородатая морда Гамбринуса, он жалобно заскулил, увидев ребят с такой высоты. И Пискля запрыгал там наверху и запищал:

— Вот они! Вот они! Я сказал, что они тут!

Сверху, сталкивая песок, сползла складная лестница-стремянка, на которую прадед всегда влезает, чтобы снимать яблоки с высоких веток.

— Ну-ка, братцы, установите её там поудобней, — распорядился прадед. — Так! Теперь вылезайте живо. По одному.

Они вылезли по одному на поверхность земли, на зелёную травяную сторону. Здесь, на улице, уже было не так, как раньше: солнце село за сосны, яблоневые сады за заборами потемнели, и кой-где в домах уже зажглись огни.

— Хороши! — неодобрительно сказал прадед всем четверым. — Препровожу вас в детский сад и сдам на руки начальству. Воображаю, сколько хлопот вы понаделали!

Но «начальство» — Зоя Петровна уже бежали по улице им навстречу. Она махала руками, лицо пылало гневом. Едва она подбежала, как Пискля заговорил быстро-быстро:

— Это отдельный Матвей туда первый залез. Это он прыгал на матрасе…

Зоя Петровна сейчас же перенесла свой гнев на прадеда.

— Вот, вы видите, что делается! — зашипела она, наступая на него.

— Ужас-ужас, — согласился прадед и сделал такие же страшные круглые глаза, как у неё.

— Ваш отдельный мальчик портит наших детей! Я буду жаловаться! — крикнула Зоя Петровна.

— Ужас-ужас-ужас, — закивал прадед.

Однако теперь Матвею показалось, что в очень страшных глазах прадеда прыгает смех. Но, может быть, Матвею только показалось? И в самом деле, прадед поглядел на Зою Петровну с жалостью.

— Наверно, очень утомительно всё время жаловаться, — сказал он. — Вот и Пискля у вас всё жалуется, тоже, наверно, устаёт, бедняга.

Зоя Петровна сделалась красная, как свёкла, она отвернулась от прадеда, схватила Панкова и Дёмочкина за плечи:

— В группу, в группу, в группу!

Однако Панков выскользнул из-под её руки. Он сделал шаг к Матвею и сказал решительно:

— Мы с Дёмочкиным сами свалились в траншею.

— Да, — сказал Дёмочкин, — захотели и свалились.

И они сами пошли в группу, впереди Зои Петровны.

Прадед взял лестницу-стремянку за толстый конец, Матвей взял за тонкий, и они понесли её домой. Прадед шагал впереди и молчал, а Матвей шёл, насупившись, сзади. Он даже спотыкался, потому что он ждал: сейчас прадед скажет: «Я на тебя сердит! Ты ещё мал, и нельзя тебе лазать по всяким траншеям!» И правда, прадед сказал:

— Я на тебя сердит. — Но дальше он сказал по-другому: — Мы с тобой мужчины, Матвей, а наша прабабушка — женщина, и мы должны её щадить, а не волновать.

Больше он не прибавил ничего. Матвей шёл и всё повторял про себя, молча: «Мы мужчины, мы мужчины, мы сильные, мы защитники». И даже походка у него стала другая, твёрдая, он больше ни разу не споткнулся. Если бы не лестница в его руках, он бы сейчас помчался к прабабушке, обнял бы её и сказал бы ей, что теперь всегда будет её щадить и защищать. Но лестница ему мешала, и он шагал и шагал. Он глядел на сутулую спину прадеда в стареньком обвисшем пиджаке, на седую склонённую голову, и всё пытался угадать — какие ещё сердитые мысли думает он на ходу. А прадед думал: «Как же это, наверно, весело путешествовать по длинной-предлинной траншее и прыгать на старом пружинном матрасе…»

Потом они ушли в дальнее плаванье, все вчетвером, и попали в жестокий шторм. Волны так раскачивали скамейку, которая была кораблём, что она перевернулась, и деревянная ложка ударила Писклю по уху.

Тогда Пискля опять пошёл жаловаться Зое Петровне. И опять её не нашёл. Только нянечка сидела на крыльце и издали приглядывала за старшей группой. Но нянечка ответила Пискле:

— Ладно уж, заканючил!

И он пришёл обратно.

Потом кто-то с улицы громко застучал по забору. Оказалось, это сторож камнем прибил планку, ту самую…

— Недоглядишь, всё разнесут, тесину на тесине не оставят, — сердито сказал он Дёмочкину, который стоял к нему ближе всех и глядел на него задумчивыми глазами.

— Кто не оставит? — переспросил Дёмочкин.

Но сторож пошёл дальше, а Матвей немножко посидел на корточках за скамейкой, пока он не скрылся из виду.

Потом Панков и Матвей катались по очереди на педальной машине. Панков ездил быстро, кругами. А Матвей ездил задним ходом и наехал на жёлтые пластмассовые кегли, которые расставлял Пискля, и одну раздавил. Пискля поскорей побежал жаловаться, и опять Зои Петровны не нашёл.

Потом Панков, Дёмочкин и Матвей по очереди качались в гамаке и грызли печенье, которым у Матвея были набиты карманы. Матвей раскачался так сильно, что ноги у него оказались вверху, а голова внизу. Так он и ел печенье — вниз головой — и подавился, и стал кашлять очень громко.

И вдруг вместо Зои Петровны пришла тоненькая, беленькая незнакомая воспитательница. У неё были две косички, и никто бы не догадался, что это воспитательница, если бы не её белый халат.

Она поскорей вытащила Матвея из гамака, постучала ему по спине, дала напиться воды. Спросила взволнованно:

— Как же так? Разве можно есть печенье вниз головой?

Пискля тут же открыл рот, чтобы сказать: «Он не наш, он не наш, он отдельный мальчик, и он кеглю раздавил совсем», — но Панков ткнул его в бок, и он закрыл рот.

— Давайте познакомимся, — сказала беленькая воспитательница, — меня зовут Алёна Ивановна. Я буду у вас вместо Зои Петровны, ей пришлось срочно уехать в город. А теперь скажите мне все по очереди — как кого зовут.

Все сказали. И Матвей тоже сказал.

— Сейчас у нас будет занятие «Наш огород», — сказала Алёна Ивановна. — Мы пойдём пропалывать грядки. Я знаю, что вы посеяли морковь, редиску и лук, но после вчерашнего дождя густо поднялись сорняки, надо их осторожненько выполоть. Все умеют различать, где сорняки, а где морковь, редиска и лук?

— Все! — дружно крикнули все.

Но когда подошли к огороду, Алёна Ивановна всё же выдернула с одной грядки кудрявый листик моркови, а с другой — двойной листок редиски и тонкое пёрышко лука.

— Посмотрите на них внимательно и запомните! Старайтесь работать осторожно и грядки не топтать.

Панкову, Дёмочкину, Матвею и Пискле досталась грядка моркови.

— Эту, что ли, запоминали? — спросил Панков, показывая на кудрявый листик.

— Угу, — кивнул Матвей.

Они трудились долго и старательно. Рядом с грядкой росла и росла горка выдернутых побегов.

И вдруг девочки зашумели над их головами:

— Ой, Алёна Ивановна! Они всю морковку повыдергали!

Алёна Ивановна охнула. Она взяла в руки загубленные растения.

— Да как же вы, ребятки? Я ж вам показала, просила хорошенько запомнить…

— А мы запомнили и повыдергали, — сказал Пискля.

— Ага, запомнили и повыдергали, — эхом повторил Дёмочкин и вздохнул.

А Пискля прибавил:

— Потому что вот этот отдельный мальчик сказал «угу».

— Какой отдельный мальчик? Почему отдельный мальчик? — встревожилась Алёна Ивановна.

Но увидала только, как сверкнули пятки Матвея, когда он юркнул за беседку к забору и дальше, за кусты.

— Потому что он не наш, — сказал Пискля.

— Ага, не наш, — подтвердила девочка Лана.

— У него есть длинная собака, — сказал Пискля и улыбнулся от уха до уха.

А Панков и Дёмочкин молчали. Панков думал: «Поколотить бы этого Писклю».

— Куда ж он ушёл? Ещё заблудится, — в тревоге сказала Алёна Ивановна. Лицо её покрылось розовым румянцем.

Тогда Панков её утешил:

— Не заблудится. Он напротив живёт.

— У него есть прабабушка, прадед и петух, который клюётся, — прибавил Пискля.

А Матвей за кустами тыкался в забор. Ни одна планка не поддавалась, как назло, все теперь крепко стояли на своих местах. И он метался, как чиж в ловушке.

На площадке между тем стало тихо и пусто. Все ушли мыть руки. Сейчас у ребят начиналось тихое время, когда кто хочет — может рисовать, а кто хочет — рассматривать картинки или играть с автомашинами или с куклами. Все ушли в группу, и Матвею представилось, как Алёна Ивановна будет сидеть на низеньком детском стуле, пригорюнившись, как Алёнушка из сказки, когда потеряла братца Иванушку. И будет думать грустные мысли про морковку, которую ребята выпололи, потому что он — Матвей — сказал «угу».

Матвей тихонько вылез из кустов. Пригнувшись, он пересек опустевшую площадку. На огороде он сразу узнал свою грядку: на всех остальных щетинкой стоял лук, круглились двойные листочки редиски и кудрявилась тонкими зелёными рядками морковь. А тут была только лысая земля и некоторые оставшиеся сорняки.

Сев на корточки, он их все до одного выдрал. Он осторожно брал из горки выполотых растений смятые ростки моркови (теперь-то он их узнавал без ошибки) и засовывал обратно в землю.

Они не хотели стоять и ложились поникшими рядами, но он твёрдо решил, что они должны опять расти тут на грядке, и уже косился по сторонам, соображая, где бы достать воды, чтобы их полить.

И тогда он увидал рядом с собой ноги в белых босоножках.

Кто-то ласково положил ему руку на затылок.

— Они уже не примутся, Матвей. — Голос был грустный и нежный. — Но мы посеем новые семена, и они взойдут.

Матвей вскочил на ноги, дёрнулся в сторону, но Алёна Ивановна придержала его за плечо:

— Подожди.

И тут подошёл сторож.

— Этот как сюда попал? А ну, давай отсюда!

Алёна Ивановна взяла Матвея за руку и улыбнулась сторожу.

— Этот мальчик — мой гость, — спокойно сказала она. — Пойдём, я провожу тебя через калитку.

Даже ни разу не обернувшись на сторожа, они пошли по дорожке мимо средней группы, мимо младшей группы, и на них смотрели ребята, воспитательницы и нянечки. А когда вышли за калитку, на солнечную улицу Зелёную, Матвей увидал, как белка, вытянув хвост и быстро перебирая лапками, пересекает дорогу.

— Белка! — крикнул он. — Белка! Она к нам идёт, пить из бочки.

Они остановились и смотрели ей вслед.

— Прелестные зверьки, — сказала Алёна Ивановна. — Как приятно, что они живут рядом, в лесу, и не боятся людей.

Но голос у неё почему-то был печальный. Матвей поднял на неё взгляд и с удивлением заметил, что она, волнуясь, покусывает губы.

И тогда Матвей сказал ей неожиданно сам для себя:

— Я могу вам принести целых два килограмма моркови. Толстой. У нас есть. Мы с прабабушкой купили в палатке.

Алёна Ивановна улыбнулась:

— Не надо приносить морковь. У нас на кухне в детском саду её очень много, из неё делают для ребят пюре и оладьи. А нам хотелось, чтобы морковка была живая, чтобы она родилась из семечка и росла. И чтобы ребята за ней ухаживали. Но ты не беспокойся, мы её пересеем.

— А почему вы тогда грустная? — спросил Матвей. И затормозил среди улицы, и потупился.

Вот она сейчас ему ответит, что он ещё маленький, а её грусть — взрослая и его не касается, и что такие вопросы маленькие старшим не задают. Но она ответила совсем не так.

— Видишь ли, Матвей, — сказала она. — У меня сегодня самый первый день работы. Мне хотелось, чтобы всё было, как надо. А у меня получилось всё не так… Я плохо объяснила мальчикам, какие растения полезные, а какие — сорняки…

Матвей сразу заступился за неё перед ней самой:

— Вы хорошо объяснили!

Но она продолжала:

— Во-вторых, у меня ребята ели печенье не вовремя, и один мальчик ел даже вниз головой и подавился…

Матвей в смятении переступал с ноги на ногу.

— В-третьих, у меня в группе оказалось не двадцать девять человек, а тридцать…

«Это я тридцатый, я… — в огорчении думал Матвей. — И чего уж она меня так боится?»

— Я не волк и не чёрт, — сказал он.

Алёна Ивановна вздохнула, улыбнулась, взяла его за руку, и они пошли дальше.

— Конечно, Матвей, ты не волк и не чёрт, ты хороший человек, и я была бы рада, если бы ты был в нашей группе. Но разве ты не знаешь, перед тем как человек приходит в детский сад, его сперва обязательно ведут в поликлинику. Там доктор велит ему показать язык, зубы, там у него берут мазок из горла на анализ, проверяют, здоров ли он, и делают прививки от болезней. А без этого в детский сад нельзя. А ко мне в группу пришёл человек без всяких справок. Видишь, сколько у меня неприятностей.

— Вас будут ругать? — спросил Матвей.

Алёна Ивановна тряхнула светлыми косичками.

— А кроме того, у меня ещё одна неприятность. Моя маленькая дочка Капа плачет в младшей группе, она не привыкла без меня и хочет ко мне. А в старшую группу ей нельзя, она ещё мала. Вот такие дела, Матвей…

Она дошла с ним до самой калитки, на которой висел номер 22. Он понял: она идёт к ним жаловаться. Ничего не поделаешь. Он тоже вздохнул. Калитка ходуном ходила, из-за неё неслось повизгивание.

— Это Гамбринус. Он обиделся, почему я его с собой не взял, — объяснил Матвей. — Хотите, я его вам покажу?

— Покажи.

Он просунул руку в щель и повернул вертушку. Калитка открылась. Гамбринус выскочил пулей, он мотал хвостом, прыгал и так жарко выказывал Алёне Ивановне свою симпатию, что весь подол её белого халата покрылся отпечатками его лап.

— Ну, вот ещё одно чепе, — смеясь, она старалась отряхнуть следы, но они остались.

— А ещё у нас есть петух Вельзевул… — начал было Матвей, но в калитке показалась прабабушка.

Увидав Матвея в сопровождении человека в белом халате, она испуганно всплеснула руками.

— Ах, зачем ты туда носишься? Что ты там накуролесил?

Ну, вот и наступила страшная минута. Сейчас Алёна Ивановна расскажет всё и про печенье — вниз головой, и про морковку, и про кеглю, и про мазок из горла…

— Не беспокойтесь, — вежливо сказала Алёна Ивановна, — всё в порядке. Просто он очень хочет к нам. Не можете ли вы ему в этом помочь? — И, улыбнувшись, она кивнула Матвею на прощание и пошла через улицу в свой детский сад, откуда летели голоса младшей группы, такие тоненькие и звонкие, как будто там был птичник.

Откуда она догадалась, что Матвей хочет к ним? Откуда она догадалась? Откуда она знает, что хотя у них на участке есть Гамбринус, и Вельзевул, и синицы, и белка приходит пить из бочки, и есть прабабушка, и прадед, и даже телевизор, он, Матвей, хочет к ним? Есть разные люди на свете. Бывают хорошие, бывают и похуже. Матвей понял, что Алёна Ивановна самый лучший человек, и он с гордостью вспоминал до самого вечера и даже ещё на другой день, как она сказала сторожу: «Этот мальчик — мой гость».

Прабабушка сейчас же шагнула к забору и присела на корточки. Она просунула руку в щель и погладила круглый затылочек и два хвостика с белыми бантами.

— Здравствуй, крошечка, — сказала она.

Матвей услышал охрипший от слёз голосок:

— Не здравствуй.

— Ну хорошо, не здравствуй, — согласилась прабабушка. — Но отчего же ты плачешь?

Бантики шевельнулись, показался голубой заплаканный глаз и мокрые реснички.

— Я соскучилась без своих мамах и папах, — сказала девочка.

Прабабушка ласково взяла её за пальчики.

— Надо сказать «без мамы и папы», — поправила она. — Погляди на этого мальчика. У него мама и папа тоже далеко, а он не плачет. И у всех ребят в твоём детском саду мамы и папы в городе, а посмотри, какие ребята весёлые. Пойди поиграй с ними, налепи много куличей…

Девочка мотнула своими бантиками.

— Я уже лепила двумями руками, — она протянула на улицу ладошки — все в песке.

— Надо говорить «двумя руками», — поправила прабабушка и стала смахивать с ладошек песок.

А девочке сделалось щекотно, и она засмеялась. И Матвей, глядя на неё, засмеялся.

— Ну, вот как хорошо, — сказала прабабушка. — Как же тебя зовут? — и дала ей конфету. И Матвею дала тоже.

— Ай-бориска! — сказала девочка.

— Тебя зовут Ай-бориска? — удивилась прабабушка.

— Меня зовут Капа, — ответила девочка, разглядывая Матвея. — А конфету зовут Ай-бориска. А этого мальчика как зовут?

— Мотя, — сказала прабабушка.

— Матвей! — громко сказал Матвей. — А конфету — барбариска.

Капа разглядывала его внимательно и серьёзно, нос высунула меж планок забора.

— Он у вас сердитый? — спросила Капа.

— Иногда, — засмеялась прабабушка. — Но ты его не бойся, он только рычит, но не кусается.

Капин голубой глаз зажёгся, как фонарик, от любопытства она привстала там, за забором, на цыпочки.

— А почему у него бидон? — спросила она.

— Мы идём за молоком, — объяснила прабабушка.

— Не надо, — сказала Капа. — У нас и так есть молоко с плюшками. А на улицу нельзя ходить, — прибавила она строго. — На улице ходят только чужие прохожие люди и стадо — корова и её сын — телёнок. Он ещё не корова, но уже бык.

Прабабушка очень удивилась, а Матвей фыркнул. Но Капа строго спросила, глядя на него сквозь щёлку:

— А тебя мама, что ли, пустила на улицу?

— Его прабабушка пустила, мама далеко, — ответила прабабушка. — Иди, маленькая, в группу, иди…

Личико у Капы вдруг вытянулось, глаза взглянули испуганно.

— Зачем она далеко? — спросила она.

— Она в Казахстан на самолёте улетела.

Капа спросила срывающимся голоском:

— Она со всей старшей группой улетела? — и выставила нижнюю губу ковшом: собралась плакать. — Пошли в лес цветы собирать, а сами улетели?..

Матвей сразу всё понял. Он понял, кто Капина мама. Подскочив к забору, он заговорил быстро-быстро, чтоб ни одна её слезинка не успела выскочить из глаз:

— Это моя, моя мама улетела! А твоя мама близко, рядом, в лесу, вместе со старшей группой. Её Алёна Ивановна зовут, да?

Капа кивнула, слеза выскочить не успела.

— Я хочу к ней, — сказала Капа. — Я тоже умею про лес стихи говорить: «Мало леса — береги, много леса — не губи, нету леса — посади». Я даже длинную песню про лес знаю.

— Спой, — попросил Матвей.

Капа помотала бантиками.

— Нет, ты не услышишь такой тоненький мотив. — И сейчас же запела: — «Чи-жик, чи-жик, где ты был?..»

Матвей засмеялся:

— Что-то у тебя непохоже получается.

Капа задиристо тряхнула бантиками.

— А я не про того чижика пою, а про другого.

— Конечно, про другого, — сразу согласилась прабабушка и на Матвея посмотрела строго, хотя это был тот самый чижик.

Подошла воспитательница к Капе за забором.

— А, вот мы где, оказывается! — Взяла Капу за руку и повела к ребятам.

Капа шла задом наперёд и смотрела вслед прабабушке и Матвею.

— А у нас есть откручка! — крикнула она ещё, и тут её не стало видно за беседкой.

А прабабушка и Матвей всю дорогу думали-гадали — что такое за «откручка»?

— Выдумывает всякие слова. Но ничего, в детском саду её научат говорить правильно, — сказала прабабушка.

Матвей взглянул на неё снизу вверх. От панамки на её носу лежала тень, а на щеках и белой блузке прыгали солнечные пятна, пробившиеся сквозь листву. Прабабушка всегда надевала эту нарядную блузку, когда выходила на улицу Зелёную. Матвей сощурился лукаво, точно как прадед, когда поддразнивал прабабушку, и спросил:

— Прабаша, какая ты нарядная, что это ты так нафершпучилась? — И ещё прибавил: — Я уже барбариску схарапал, у тебя больше нет?

На миг прабабушка смутилась. Торопливо достав из кармана конфету, она сказала:

— Мотюша, не вздумай говорить такие слова. И Капа пусть учится говорить правильно. А я уже старая, мне переучиваться поздно.

И хотя проговорила она это строгим голосом, глаза её хитро улыбались. И Матвею подумалось: нет, умеет она говорить правильно, а просто дразнит прадеда, потому что она самая настоящая озорница.

Пришли к палатке. Там стояла очередь: разные тётки, две девчонки и мальчишки на трёхколёсных велосипедах тоже сидели в очереди. На рулях висели бидоны. Сперва стоять было скучно. Прабабушка попросила одну тётку подвинуться, пошарила палкой в траве, и у самой палатки показал шляпу подосиновик. Вся очередь удивилась, какие бывают чудеса: уж если человек — грибник, так к нему грибы сами навстречу вылезают.

Матвею нравилось, что прабабушку хвалят.

Потом тётки разговаривали про клубнику: пора в землю подсыпать жирного перегноя — его целые залежи за лесом у речушки, — а потом надо сажать усы.

«Какие усы? — удивился Матвей. — Может, бороды тоже нужно сажать?» Хорошо, что вслух не сказал. Ещё послушал, и оказалось, что усы — это молодые отростки, они длинные, во все стороны тянутся от старых кустов, их надо срезать и рассаживать. Одна тётка спросила другую:

— А вы слышали ночью выстрел в лесу?

Другая ответила:

— Какой тут может быть выстрел? Почудилось вам.

Потом мальчишка повесил бидон с молоком мимо руля, ни на что, прямо на воздух, и всё молоко разлил. Он ревел, а прабабушка поскорей дала продавщице денег, и ему налили другое молоко. Больше ничего интересного не случалось, стоять стало скучно. Прабабушка взяла у Матвея бидон и сказала:

— Не стой столбом, Мотенька, подвигайся. Только далеко не уходи.

Матвей пошёл двигаться. Сперва — малыми кругами вокруг палатки, потом — пошире. Стал ходить возле разных заборов — голубых, жёлтых, зелёных, — поглядывать, что там делается на участках возле дач? На дорожке девушка и парень играли в бадминтон. Волан перелетел через забор, не к Матвею, а за угол, на улицу. Матвей побежал туда, перебросил волан обратно, ему сказали спасибо. Подальше за калиткой дяденька копался в моторе «Москвича». Матвей постоял, посмотрел, что там внутри. Но дяденька сказал:

— Иди, иди, мальчик.

Матвей пошёл. Уже палатка и очередь скрылись за углом, когда Матвей остановился ещё у одних ворот. За ними на участке копошились вокруг миски жёлтые, пушистые утята. На воротах надпись: «Злая собака!», нарисована собачья морда с раскрытой пастью, но никто на Матвея не залаял. В миске у утят уже было пусто, а они всё лезли в неё, карабкались, толкались и пищали: крякать они ещё не умели. Никакой утки не было рядом с ними.

— Утя-утя-утя, — тихонько позвал Матвей, только для того, чтобы они повернули головы, поглядели в его сторону. Больше ни для чего.

А они всё не глядели, толкались и лезли друг на дружку.

Он достал из кармана печенье, сунул руку в ворота и покрошил крошки на землю. Что началось! Все утята, переваливаясь, побежали сюда и в один миг всё склевали. И стали высовывать плоские, широкие клювы сквозь ворота на улицу и пищать.

— Всё, — сказал им Матвей. — Больше нет. До свидания.

Но едва он двинулся от ворот, как утята сквозь щели между досками стали вываливаться на улицу и заковыляли вперевалку за ним. Он остановился. Они лезли к нему на кеды, щекотали и поклёвывали ему ноги, они не отходили от него, словно он был мамой-уткой.

— Да идите вы домой, — уговаривал он, ловил их, всаживал обратно в ворота, но они опять выскакивали на улицу.

Матвей испугался, что сейчас выйдет хозяйка и станет его ругать. И он начал пятиться от них, сперва тихо, а потом быстрее, успел завернуть за угол и — зашагал. Ничего, что это была другая улица, Сосновая, он её хорошо знал: если повернуть с неё налево — коротким путём выйдешь на свою улицу Зелёную, а если направо и ещё раз направо — опять придёшь к палатке. Он и решил идти к палатке. Шагал и был занят делом: учился свистеть через дырку меж зубов, там, где молочный зуб выпал, а коренной что-то задержался и ещё не вырос. Прадед рассказывал, что, когда он был маленький, он тоже через такую дырку свистел.

У Матвея уже почти стало получаться, как вдруг он услышал, сзади его кто-то передразнивает, тоненько и часто. Он живо оглянулся и…

Торопясь, топорща крохотные крылышки, переваливаясь с боку на бок, все утята бежали за ним, попискивая. Они бежали один за одним, гуськом, и Матвей мельком подумал: «Про них надо говорить — утьком, ведь они же утята». Но думать об этом было некогда, нужно было скорей решать — что делать? Возвращаться с утятами к их воротам? Вот как раз и попадёшься хозяйке, она тебя ещё отлупит — зачем увёл? Вести их к палатке — направо и опять направо — а что там скажет прабабушка? И вся очередь? Может быть, домой? Нельзя домой, вдруг Вельзевул их заклюёт, Гамбринус перепугает…

Мысли скакали в голове, обгоняя друг дружку, а Матвей меж тем всё шёл и шёл, и утята, ковыляя, неслись за ним.

Бедные малыши! Они совсем с ног сбились, устали бежать по пыльной дороге. Им бы сейчас искупаться, им бы в воду…

В воду! Счастливая мысль взбудоражила Матвея. Конечно, отнести их, чтоб искупались в свежей, прохладной водице, чтоб отдохнули. Это дело самое первое, самое важное!

И так сильно захотелось Матвею, чтобы утята поплавали, что он решился. Он хорошо знал, где есть для них подходящая вода!

Он свернул не к палатке, а самым коротким путём — на свою улицу Зелёную. По дороге из-под чужих калиток на него и на утят лаяли разные собаки, а в одном месте девочки крикнули через забор:

— Гляди, гляди, утята, утята!..

Больше им никто не встретился в этот жаркий полуденный час, и все утята пришли вслед за Матвеем к зелёному длинному забору, к тому самому дальнему, самому тихому в детском саду месту, где рабочие построили для ребят бассейн. Ни одна группа в нём ещё ни разу не купалась, что-то ещё было не готово, но Матвей уже видел — в нём стоит позавчерашняя дождевая вода. Калитка, через которую ходили рабочие, теперь была забита, но по ней можно было человеку небольшого размера пролезть на животе. Матвей прополз; и, пока он полз, утята пищали ему в уши и клевали его в шею, а потом он встал, и они вместе пришли к бассейну.

Да, там стояла вода, на ней плавали сосновые иголки и берёзовый листок. Вокруг людей не было, и пока они не пришли, Матвей поскорей влез в воду прямо в кедах, позвал «утя-утя-утя», и все утята бесстрашно повалились к нему в воду с бортика, смешно растопыривая крохотные крылышки, и сразу стали плавать, хотя их никто не учил. Ах, как они прекрасно плавали! Как им тут было хорошо после пыльной дороги! Матвей смотрел на них, смеялся и радовался.

— Мальчик Матвей, а ты открути откручку, вода нальётся! — раздался с суши знакомый голосок.

Капа, опять Капа стояла тут, опять она удрала из группы, и за ней уже бежала взволнованная воспитательница.

— Капочка! — звала она. — Капа!.. — и увидала Матвея и утят. — Позовите заведующую! Позовите поскорей Нину Сергеевну! — закричала она.

По дорожке сюда, к бассейну, уже бежали нянечка и заведующая Нина Сергеевна, и Матвей понял, что деваться ему и утятам некуда и сейчас произойдёт что-то ужасное.

— Откуда утята? Откуда мальчик? — шумели все вокруг. — Кто пустил на территорию? Да вылезешь ты наконец или нет?..

Спасения не было. Матвей стал вылезать. В его кедах булькало, и со штанов стекали потоки воды. Он просто не знал в смятении, куда девать глаза, не знал, что отвечать на все сыпавшиеся на него вопросы. И в самом деле: чьи утята? И откуда он взялся? И кто пустил на территорию? Ну, что ответишь?.. Как объяснишь, что утята устали от пыльной длинной дороги?

И вдруг, откуда ни возьмись, рядом появилась его добрая, его дорогая, его справедливая прабабушка. Панамка её сбилась на одно ухо, в руке она держала бидон с молоком, а палку — под мышкой.

— Минуточку внимания! — сказала прабабушка командным голосом, и откуда он только у неё взялся? Все вокруг притихли, одни утята попискивали в бассейне. — Это мой мальчик. Я приношу извинения. Я его сейчас заберу и высушу, — сказала она, так нажав на слово «высушу», словно твёрдо решила превратить Матвея в сухарь.

— Мало высушить, — ответила заведующая. — Ему надо сделать строгое внушение, чтобы он не проникал на территорию нашего сада. Зря вы меня не послушали, уважаемая соседка, я ведь вам давно предлагала… — добавила она.

Матвей так и не узнал, что она давно предлагала, потому что́ прабабушка быстро ответила:

— Сделаю строгое внушение.

Милая, милая прабабушка! Матвей готов был выслушать сто её строгих внушений, только бы она спасла его отсюда.

— Пошли! — Она крепко взяла его за руку.

Матвей затормозил двумя ногами.

— А утята? — спросил он в тревоге.

Надев очки, она в удивлении разглядывала утят. Они уже накупались, и один за одним вылезали на бортик и тыкались ей в ноги.

— Где ты их взял?

— Я их не брал. Они сами вылезли из ворот и пошли за мной. Там, наверно, хозяйка их ищет.

Прабабушка посмотрела на Нину Сергеевну, заведующую.

— По утятам я его и нашла, — сказала прабабушка. — Бегаю, зову, а девочки из-за забора спрашивают: «Вы не того мальчика ищете, за которым шли тринадцать утят? Они все пошли в детский сад!» И сердце мне подсказало, что это не иначе как мой правнук…

Заведующая Нина Сергеевна покачала головой.

— Вот вам ещё один конфликт, — сказала она. — Как вы будете его разрешать, не знаю. Дам-ка я вам, пожалуй, корзинку.

Матвей собрал утят в корзинку. Они барахтались в его ладонях, тёплые, пушистые и совсем сухие, а ведь только что из бассейна. Вода с них сошла, как с гуся вода, хоть они и утята. Прабабушка велела Матвею забежать домой, переодеться в сухое. И пошли относить утят.

Хозяйка не стала Матвея с прабабушкой бранить, наоборот, она их благодарила за то, что принесли беглецов.

— Велю мужу, пусть по низу ворот доску набьёт, чтоб неслухи не вылезали, — сказала она.

— И корыто с водой поставьте, им купаться надо, — попросил Матвей.

— И верно, поставлю.

«Как все здорово обошлось», — думал Матвей, когда они с прабабушкой шли обратно домой. Но прабабушка была другого мнения. Она вздыхала сто раз подряд. И даже опиралась на палку. Матвею стало её очень жаль.

— Почему ты вздыхаешь? — спросил он. — Ну, почему?

— Ты ещё спрашиваешь? Куда тебя только не заносит? Что с тобой только не приключается?! — в отчаянии проговорила она.

— Я больше не буду, — быстро пообещал Матвей.

— Чего ты больше не будешь?

— Ничего, — сказал Матвей.

— Ты не ребёнок, — рассмеялась прабабушка. — Ты неуправляемый снаряд.

— Теперь рисуй кота с усами и змею длинную, — потребовала Капа.

— Я не умею, — отказался Матвей.

А Капа ему объяснила:

— Змея сделана из одного хвоста, а кот ещё из туловища.

Алёна Ивановна стала разливать в миски уху, запахло вкусно, но прадед попросил им с Матвеем не наливать.

— Спасибо, мы пойдём. А то прабабушка обидится, она обед нам готовит.

Однако Матвей упёрся, как бычок. Не идёт, ни с места. Алёна Ивановна сразу поняла.

— Пусть попробует ухи, — попросила она прадеда. — Он, наверно, ещё никогда не ел ухи, сваренной на костре.

И как она догадалась, что ему ужасно хочется ухи!

Съел полмиски, поблагодарил, и они с прадедом пошли обратно через лес. Тут по-прежнему было шумно и весело, некоторые родители и дети играли в лошадки, а один дедушка приехал на жёлтой машине «Жигули» и катал ребят по всему лесу. Всё было, как раньше, и всё-таки по-другому. Прадед и Матвей с изумлением глядели вокруг.

Как изменился их зелёный, их чистый, прекрасный лес за короткое время, пока они были на речке! Он стал сам на себя не похож! Он стал неряхой! Повсюду валялись бумажки от конфет, обёртки от мороженого, серебро от шоколада. Жирные кульки, скомканные газеты и треугольные пакеты от молока были засунуты под ветки ёлок.

Прадед насупил седые брови.

— Как ты думаешь, Матвей, — спросил он сердито, — у себя в цеху или у себя в квартирах они тоже бросают на пол всякую дрянь?

— Ни за что не бросают, — помотал головой Матвей.

— Почему же они лес так обижают, а? Ну-ка, правнучек, беги домой, тащи сюда грабли!

Улица Зелёная близко, и дача № 22 близко. Через несколько минут Матвей примчался обратно — двое грабель на плече, большие и маленькие.

И вот они стали вдвоём — прадед и Матвей — ходить по лесу и сгребать мусор в одну кучу на старое чёрное кострище. Там не было ни одной травинки, там можно было безопасно разжечь костёр, чтоб пламя не разбежалось по лесу, не начался бы лесной пожар.

Куча мусора всё росла и росла, прадед и Матвей работали, а вокруг никто на них сперва не обращал внимания.

Когда грабли прошелестели в траве возле одной красивой мамы, она недовольно обернулась:

— Что вы хотите?

— Простите великодушно, но тут элементарный мусор, — ответил прадед. — Сделайте милость, подвиньтесь.

Красивая мама оказала милость и подвинулась. А один молодой румяный папа, сидевший в траве, поднял высоко обе ноги, чтобы прадед мог выгрести из-под них весь мусор.

— Дедуля, это ваш внучек вам помогает? — спросил он.

— Правнук, — ответил прадед и продолжал наводить порядок.

— Молодец, помощник! — похвалил румяный папа. — А вы, простите, тут при детском саде дворником работаете? — поинтересовался он.

— В данную минуту по милости нерях — дворником, — спокойно ответил прадед, отгребая от румяного папы подальше пакет из-под молока. — А вообще-то профессором в Московском университете.

— Как… почему? — растерянно переспросил молодой папа и стал поспешно подниматься с травы.

— А что вас, собственно, удивляет? Я действительно профессор, доктор наук, с вашего разрешения — лауреат Государственной премии… — невозмутимо продолжал прадед, орудуя граблями, и Матвей рядом с ним подгребал своими грабельками.

Прадед вежливо извинился перед одной бабушкой у соседнего куста и наклонился, чтоб поднять бумажку, которую нельзя было зацепить граблями.

Но уже рядом и подальше смолкли голоса и смех, и другие папы и мамы прислушивались к разговору.

…— Так зачем же вы, простите, тут… — Румяный папа в растерянности не нашёл слов, показал руками, как прадед орудует граблями.

— А затем, — ответил прадед, — чтобы наши с вами дети уважали и любили лес — народное богатство. Лес служит им, нашим детям, и нам с вами преданно и верно, за что же обижать его?..

— Да мы бы сами… — смущённо проговорил румяный папа и стал поспешно собирать брошенные корки от апельсинов.

А прадед зажёг спичку и начал поджигать кучу мусора. И молодая красивая мама, подбежав, тоже стала поджигать костёр с другой стороны. Дети смотрели, как ловко Матвей управляется со своей работой, и просили:

— Дай нам тоже грабельки!

А где Матвей мог взять ещё грабли? У него больше не было.

Костёр разгорелся высоким пламенем.

Прискакали Панков с Дёмочкиным, притащили в дырявом ведре целую кучу окурков: нагребли их возле телефонной будки. Потому что здесь всё-таки был не дремучий лес, а зелёная зона возле самого посёлка, и на дороге у последней сосны стоял телефон-автомат. Окурки полетели в огонь, и мусор тоже, и старые ветки. Пискля вместе со своей бабушкой приволок рогатую корягу. Хвойные иглы раскалялись, коряга шипела, шишки потрескивали, меж обуглившихся сучьев плясали красные языки пламени.

Капа с Алёной Ивановной проводили папу и тоже пришли к костру, и всем — маленьким и большим — было весело оттого, что летели в небо золотые искры, и оттого, что лес стал чистым и зелёным.

Когда же костёр прогорел, все родители с детьми разошлись в разные стороны, многие уже стали прощаться: мамы, папы и бабушки торопились к поезду. Только прадед и Алёна Ивановна остались у кострища. Нельзя оставлять в лесу недогоревший костёр: может налететь ветер, укатить головешку, вздуть пламя, и оно побежит по траве, по веткам и стволам. Сгорит лес, и не станет его зелёной красы, и негде будет жить белкам и птицам вить гнёзда. Поэтому Алёна Ивановна и прадед подгребали последние угли, в них угасали синие огоньки и подёргивались седым пеплом. Матвей услышал, как прадед сказал Алёне Ивановне:

— Заведующая предлагала…

— И что же? — спросила Алёна Ивановна.

— Знаете ли, наша прабабушка своеобразно выражает своё мнение. Она сказала с искренним возмущением: «Что же, дача будет стоять, как дура?» — ответил прадед.

Алёна Ивановна рассмеялась.

«О чём они говорят, почему дача будет стоять, как дура?» — мельком подумал Матвей.

Капа потянула его за руку:

— Давай играть в дочки-матери.

— Я в девчоночьи игры не играю, — ответил он.

— Давай в папки-дочери. Ты пойдёшь на работу, а я буду спать под ёлкой. Тут наш дом. — И, не слушая его возражений, она полезла под низкую лохматую еловую ветку.

И сразу вылезла обратно.

Личико её вытянулось, глаза стали круглыми от испуга.

— Там белочка… — сказала Капа. — Она упала и разбилась. — Подбежав к Алёне Ивановне, Капа спрятала лицо ей в колени и заплакала.

Прадед отвёл тяжёлую ветку. На земле, у ствола, лежал неподвижный зверёк. Задняя ножка была вытянута, кровь запеклась на шёрстке. Прадед осторожно взял белку в ладони и почувствовал, как колотится её сердце. Белка напряглась, извернулась и попыталась куснуть его за палец.

— Силёнки ещё есть, — сказал прадед. — Выживет. Видно, какой-то злодей подстрелил её и не нашёл в темноте. То-то я слышал ночью выстрел!

— Да разве можно здесь охотиться? — волновалась Алёна Ивановна. — Тут же не дикий лес, тут же небольшая зелёная зона — для посёлка оставлена, для ребятишек…

— Какой он охотник! — отозвался прадед. — Ночью охотник не охотится. А это так… ночной вор, браконьер. Знал я таких. Рыщет с фонарём, случаем попадётся ему белка, он ослепит светом и выстрелит в упор, она ж, бедняжка, небось окаменеет от страха… Не охота, а убийство. Подлец такой. Поймать бы его…

— Мой папа приедет и поймает, — сказала Капа.

Вышли из леса. Прадед нёс белку в ладонях. Она лежала смирно, словно поняла, что люди хотят ей помочь.

— Он тут всех белок распугает, — волновалась Алёна Ивановна. — То-то их не стало видно в последние дни.

— И к нам вчера белки не пришли из бочки пить, и орехи на окне все целы, — сказал Матвей.

Шли по улице Зелёной, и все люди, которые встречались, жалели раненого зверька. Встретился им и сторож.

— Взгляните, Фёдор Фаддеич, — пожаловалась ему Алёна Ивановна, — взгляните, какое злодейство, ночной вор белочку подстрелил.

Сторож взглянул.

— Не добита — не добыта, — буркнул он и пошёл своей дорогой.

Алёна Ивановна утешала Капу:

— Мы её вылечим, доченька.

— Отнесём её нашей прабабушке, — сказал прадед. — Она нас с Матвеем всегда вылечивает, когда мы болеем.

— А я буду приходить проведывать, — сказала Капа.

И сразу откуда-то из-за спины Матвея, из-под рук прадеда вывернулись Пискля и Панков.

— И я-а!.. — заканючил Пискля.

— И я! — заявил Панков.

— И я — можно? — тихо спросил Дёмочкин.

Оказалось, он шагал позади всех. Прадед пропустил его вперёд.

— Можно, — сказал прадед. — Конечно, приходите, если Алёна Ивановна позволит.

Однажды, когда вся компания пришла из детского сада проведывать белку, Панков с видом заговорщика потянул Матвея за руку и стал так чудно подмигивать глазом. Матвей, озадаченный, пошёл за ним сразу.

Они сошли со ступенек террасы, остановились в гущине малинника, и там, пощипывая ягоды и продолжая чудно подмигивать, Панков таинственно сообщил:

— Я придумал!

— Что? — не понял Матвей.

— Я придумал самое главное: как заставить их — твою прабабушку и прадеда — отдать тебя к нам в детский сад!

— Да? — удивился Матвей… — И они послушаются?

— Обязательно! — убеждённо сказал Панков. И опять моргнул.

— Тебе чего-нибудь в глаз попало? — спросил Матвей.

— Нет, — ответил Панков. — Когда про тайну рассказывают, всегда подмигивают. Я в кино видал. Давай сюда ухо!

Матвей пододвинул ухо, и Панков стал ему что-то нашёптывать. Вокруг никого не было, кроме Гамбринуса, но Панков решил, что лучше говорить шёпотом, если — тайна.

— Не дуй так сильно, а то щекотно. — Матвей почесал в ухе и стал опять слушать.

— Понял? — спросил Панков.

— Ага. А где мы возьмём?

— В лесу. Я уже отодрал.

— А чем царапать?

— Гвоздём, — сказал Панков. — А как твоего прадеда зовут?

— Кузьма Феофанович.

— Кузьма Фи… как? — спросил Панков.

— Феофанович.

— Нет, такое я не могу, — сказал, засомневавшись, Панков. — Фи-фе… как?

— Феофанович! — потеряв терпение, зашипел Матвей. — А как он её найдёт?

— Станет копать и найдёт.

— А зачем ему копать!

— Чудак, попроси его, чтоб он тебе грядку вскопал!

Тайный план был такой хитрый, что Матвей больше ни о чём думать не мог, только об этом деле. Даже прабабушка заметила, что он чем-то озабочен, — за ужином не замечал, что глотает, гречневую кашу съел всю до крупинки без всяких «не-а!».

А когда выпил кисель, вместо «спасибо» спросил:

— А киселя сегодня не будет?

— Прадед, — сказала прабабушка, — пощупай ему голову, нет ли у него жара.

— Нет у него жара, — ответил прадед, подержав загорелую морщинистую руку у Матвея на лбу. — Просто человек мысленно решает мировые проблемы.

Матвей покосился на прадеда: насмешничает? Уж не догадался ли? Нет, прадед ни о чём не догадался. Прадед смотрел на белку. Она утащила со стола сушку и грызла её теперь на верхушке дивана.

Матвей отнёс на кухню тарелки, поставил хлеб в шкаф.

— Можешь гулять, — сказала прабабушка. — Только недолго и недалеко, лучше — на участке. А то ведь уже не июнь — июль, август начался, темнеет рано. Я не хочу, чтобы ты в темноте по улице расхаживал.

Прабабушка даже удивилась — до чего он сегодня был старательным и послушным. Он гулял недолго и на своём участке. Он пять раз возвращался на террасу. И канючил:

— Пра-адед, вскопай мне грядку, я буду сажать…

— Что ты будешь сажать?

— Морковь, — быстро ответил Матвей, вспомнив неприятное приключение в детском саду.

— Поздно. Морковь весной сеют, а сейчас последний месяц лета.

— Тогда клубнику, — сообразил Матвей, вспомнив разговор в очереди у палатки. — Надо туда чёрного… этого… перегноя сыпать.

Прадед удивился:

— Ты откуда взялся такой специалист?

— Просто знаю, — скромно ответил Матвей.

— Ладно, завтра вскопаю, — согласился прадед.

— А когда завтра? — быстро спросил Матвей.

— Тебе нужно точно указать время? — улыбнулся прадед.

— Да! Нужно! Нужно! — чуть не закричал от нетерпения Матвей.

— Ну, скажем, в десять часов утра.

Матвей подскочил к прадеду и потащил его за руку.

— Пойдём найдём место!

— Да к чему такая спешка? Завтра и место найдём и вскопаем.

— Нет, — жарко спорил Матвей, — давай сегодня вобьём четыре колышка по углам, чтоб видно было — здесь будет грядка!

Ни за что не уговорить бы ему прадеда, если бы не вмешалась прабабушка. Она помогла Матвею.

— Неужели ты не понимаешь, что человеку приспичило? — сказала она прадеду. — Ты же знаешь, желания овладевают им со страшной силой! В детском саду есть грядки, а у него нет. Ну, неужели же трудно вбить четыре несчастных колышка? Где молоток? Сама вобью.

— Ну уж нет. Это мужская работа, — возразил прадед.

Он вздохнул, поднялся из качалки, и она, пустая, стала качаться одна.

— Пойдём выберем место, — позвал он Матвея.

Участок у них был большой и заросший. Впереди дома, ближе к солнечной улице Зелёной, несколько старых яблонь и вишен с тонкими перепутанными ветками, и сирень возле калитки, давно отцветшая. А позади дома — просто кусок огороженного соснового леса и тонкие рябины, и заросли одичавшей малины в колючей крапиве вдоль забора. Там, под малиной, разгребал прошлогодние листья петух Вельзевул. Он вздёрнул голову и издал глоткой гортанное приветствие: «Ко-ко-ко-ко!»

— Здравствуй, здравствуй, — ответил ему прадед.

Обошли весь участок. Вместо того чтобы смотреть на землю, прадед всё время смотрел на небо.

— Нет, — говорил он, — тут тень от сосен… Нет, — говорил он, — тут тень от яблонь. Клубнике нужно солнце.

В передней части сада, между низкорослых кустов чёрной смородины, нашли полянку. Здесь целый день солнце. Здесь и решили делать грядку.

Прадед пошёл к сараю и вытесал там на колоде четыре берёзовых колышка. Потом эти колышки вбили по четырём углам будущей грядки. Собственно, вбивал их прадед. Матвей, сколько ни стучал молотком, не смог вбить: колышек всё равно не стоял, а падал, потому что толстый травяной дёрн даже острым концом нелегко проткнуть.

Прадед забил последний колышек, распрямился и увидел, что правнук исчез. А Матвей, забыв указания прабабушки, уже мчался через улицу Зелёную, чтобы срочно сообщить Панкову про четыре колышка и про то, что завтра, ровно в десять… Но было уже поздно. Во всех домах детского сада, во всех группах, горел свет, видны были ярко освещённые потолки и на них разные звёзды и весёлые фигурки. Но пусто уже было на потемневших площадках, и некому было передать для Панкова важное известие.

Зря Матвей шагал вдоль забора десять раз в одну и в другую стороны. С застеклённой террасы старшей группы нёсся перезвон тарелок и ложек, там кончали ужинать. Матвей услышал голос Алёны Ивановны:

— Дёмочкин! Задумался? Считаю до трёх! Потом начну кормить с ложки, как маленького! Дежурные, собирайте тарелки!..

Пробежала где-то вдалеке по территории нянечка в белом халате, прошёл между домами сторож Фёдор Фаддеич, но сюда не поглядел.

Матвей проскользнул обратно к себе в калитку.

«Ко-ко-ко-ко…» — приветствовал его сонным голосом Вельзевул с верхней перекладины лестницы, ведущей на чердак.

— Прабаша! — крикнул Матвей. — Он опять ночует наверху, не хочет он в сарае!

— Помешает утром спать своим кукареканьем, — ответила прабабушка с террасы. — Сгони его, Мотенька.

И стала закрывать окна.

Матвей загнал Вельзевула в сарай.

И наступил вечер. Ёлки стали чёрными, свет из окон лёг на рыжие сосновые стволы.

На улице Зелёной зажглись редкие фонари.

Прабабушка сказала ненавистную фразу: «Мотенька, пора в кровать». И быстро, чтоб она не успела ему напомнить (Матвей терпеть не мог, когда ему всё время что-нибудь напоминают), он пошёл на кухню мыться и чистить зубы.

Он всё сделал, как надо, даже вымыл левое ухо, только правое оставил на утро — можно же по очереди! — и залез в постель. В фортку тянуло вечерней прохладой. Зашелестела рядом в ветвях какая-то птица: устраивалась спать на ночь. Далеко прогудела электричка. Стало слышно, как за стенкой укладывается прабабушка.

— Не работай поздно, надо же когда-нибудь отоспаться, — сказала она прадеду.

— Спи-спи, — ответил прадед и стал подниматься к себе в светёлку.

Матвей лежал, не смыкая глаз, и всё думал про четыре колышка, и про то, что Панков ещё ничего не знает, и что ровно в 10 часов утром прадед начнёт копать, а они с Панковым не успеют, и тогда всё пропало!

Он всё думал про это и волновался, и, наверно, лежал так без сна долго, потому что услышал, как за стеной стала похрапывать прабабушка.

И он тоже собрался заснуть, как вдруг…

Как вдруг в лесу раздался выстрел, и эхо прокатилось между чёрными соснами и елями.

Матвей сел в кровати. Всё в нём напряглось от волнения, даже горло сжалось. Быстро-быстро пронеслось в его мыслях: «Вот если бы Гамбринус был пограничной собакой, я бы пустил его по следу, и он схватил бы этого врага за ногу и держал бы…»

Он сидел в тёмной комнате, и сердце его колотилось громко. Он протянул руку и взял с подоконника свой пугач, который был пристёгнут на ремне, как у всех военных, и так сидел, крепко сжимая его в руке. «Пограничные собаки не бывают на таких коротких лапах и такие длинные и бородатые, — думал он. — Что значит — не бывают? А кто проверял способности у Гамбринуса? Может, он как раз пограничная собака, просто об этом никто не догадывается».

И тут прозвучал второй выстрел.

Что делать? Надо что-то делать. Как же можно спокойно спать, когда рядом ходит злодей, стреляет в рыженьких доверчивых белок, от которых так весело в лесу. Скорей! Матвей в невыносимом волнении спустил с кровати ноги и попал прямо в кеды. Бежать к прадеду! Только тихо-тихо, чтоб не потревожить Прабашу, мы же мужчины, мы должны её беречь…

В эту минуту Матвей услышал шаги прадеда. Он спускался из своей светёлки. Конечно, он тоже услышал выстрелы!

Шаги осторожные, он ступает тихо, не хочет тревожить Прабашу. «И меня, — подумал Матвей. — Но я не сплю. Сейчас он войдёт в комнату, и я ему всё скажу…»

Но прадед не вошёл в комнату. Тихими шагами он вышел через кухню в сад, и шаги его глухо простучали по дорожке.

Матвей бросился к окну, прижал нос к стеклу. Он увидел, как луч фонарика прыгает по земле, вот он осветил калитку и руку прадеда на вертушке. Калитка скрипнула, и всё погасло. Сомнений не было, прадед ушёл. На улице он погасил фонарик, чтоб стать невидимкой. Как же он один, такой старый, пойдёт в тёмный лес, где охотится ночной вор — браконьер? У браконьера ружьё, а у прадеда ничего нет. Разве можно пускать его одного?

Матвей вмиг опоясался ремнём, к которому был пристёгнут пугач, он не звякнул шпингалетом, когда отпирал створку окна. Перекинул ногу через подоконник и спрыгнул на дорожку.

— Гамбринус, ко мне! — шёпотом скомандовал он.

«Гамбринус, Гамбринус, может, ты и правда пограничная собака? Сейчас возьму тебя на поводок, ты пойдёшь по следу, и мы найдём в лесу злодея, и я наставлю на него пугач, а он подумает, что это настоящий пистолет, и я скажу: «Руки вверх!»

Всё это пронеслось в мыслях Матвея, но тут он вспомнил, что у Гамбринуса нет поводка. Никогда, никто его на поводке не водил. Матвей сообразил сразу: на крыльце лежит обрывок колодезной цепи, почему-то прабабушка только им выбивает половики. Матвей живо пристроил цепь к ошейнику Гамбринуса, и они побежали вслед за прадедом.

Гамбринус рвался вперёд и тянул Матвея за собой.

А прадед уже подходил к опушке леса. Последний фонарь улицы Зелёной остался далеко позади. Лес стоял тёмный и молчаливый. Над ним в чёрном небе горели августовские звёзды, а луны не было. Прадед услышал за собой шумное собачье дыхание, быстрый шелест травы и бегущие шаги. Прадед остановился. В темноте белели майка и голые плечи его правнука. Гамбринус, найдя прадеда, тыкался в него носом, радостно повизгивая и звякая цепью.

— Ты зачем?.. Ты что надумал, Матвей? — тихо спросил прадед.

— А ты что? — горячо зашептал Матвей. — Он же там стреляет! Не ходи в лес! Не ходи!

— Я не в лес, я к телефону — вызвать милицию. Беги домой и сейчас же в постель! — приказал прадед.

Но Матвей не сдавался:

— Всё равно пойдёшь мимо леса. У тебя, что ли, ружьё есть? Нет же! А у меня пограничная собака!

— Почему пограничная? Что за ерунда! Не задерживай меня…

— Да, — настаивал Матвей, — она, может, пограничная, просто никто не знает. Она, может, нарушителей поймает…

Он передёрнул плечами то ли от волнения, то ли от ночной прохлады. Прадед снял пиджак и накинул на плечи Матвею.

— Иди, дружочек, домой, — попросил он тихо, — я быстро вернусь, тебе тут нельзя. — За руку он повёл Матвея к дому, пересекая тёмную улицу.

— Сам говорил: мы с тобой мужчины, — сопротивлялся Матвей.

— Конечно. Вот нам и нельзя волновать прабабушку. Вдруг проснётся, а тебя нет.

Прадед открыл калитку. Матвей покорно вошёл в тихую тьму участка. «Кажется, послушался!» — с облегчением подумал прадед. Он ещё немного постоял на улице, подождал, пока затихли шаги на дорожке, и отправился к телефонной будке.

— Прадед! — шёпотом позвал Матвей.

Но только далёкая электричка ответила ему замирающим гудком.

Нет, правнук не послушался. Он стоял на дорожке, крепко держа Гамбринуса за ошейник. Пусть потом ругают, он ни за что, ни за что не оставит прадеда одного. Пойдёт на опушку и будет сторожить дорогу к телефону. Станет в засаде, как пограничник с собакой!

Тихонько вышел он на улицу. Было глухо и страшно, гораздо страшней, чем в первый раз, потому что прадед был далеко. Улица была непохожа сама на себя, деревья за заборами стояли чёрные, и лес темнел, как дремучий. Мурашки побежали по плечам Матвея под прадедовым пиджаком.

— Вперёд, Гамбринус, ты только не бойся, — шёпотом сказал Матвей.

Он ступал осторожно, камни поскрипывали под кедами, да один раз в темноте он подбил ногой пустую консервную банку, и она покатилась с громом. Где-то тявкнула собачонка, и — опять тишина. Вот наконец и опушка.

— Сюда, Гамбринус, сюда…

И тут Гамбринус чихнул, стукнув мордой в землю.

— Тш-ш… — зашипел на него Матвей.

Вошли в кусты и замерли там. Вокруг стоит мрак. Только ближние стволы сосен угадываются в нём. Чуть светлее песчаная дорога вдоль леса, по ней сейчас, невидимый, торопится, шагает к телефону прадед.

Матвей напряжённо вглядывается в темноту… И вдруг…

Неподалёку вверх по стволам метнулся луч и стал шарить в засветившейся хвое. Сердце у Матвея сжалось, даже дышать стало страшно: вот сейчас, сейчас высветит злодей свою живую цель и выстрелит!..

Но раньше, чем прозвучал выстрел, раздался окрик:

— Стой! А ну, бросай оружие!

Это прадед, прадед, не дойдя до будки, увидал воровской луч и с дороги бросился в лес. Браконьер вмиг притушил свет, но фонарь прадеда, вспыхнув, осветил пригнувшуюся фигуру, его луч блеснул на стволе ружья. Прикрыв лицо рукой, ночной охотник побежал. Меж редких сосен Матвей видел его освещённую лучом, прыгающую на бегу спину.

— Стой! Всё равно догоню!

Но ночной вор бежал быстрей старого прадеда. Отрываясь от преследования, он петлял по лесу, нырял под ветки елей. И не стало больше видно Матвею луча, прыгающего меж стволов.

Нестерпимо страшно за прадеда сделалось Матвею, он укусил себя за губу, чтоб не закричать, не позвать, и рванулся сквозь кусты в лес, резко потянув за собой Гамбринуса. Но Гамбринус, нервно повизгивая, дёрнулся в другую сторону. Выбрав сосну подальше от Матвея, натянул изо всей силы цепь, задрал заднюю ногу и занялся необходимым ему делом.

В этот миг тёмная фигура выломилась из кустов на опушку.

Человек не увидел натянутой поперёк кустов цепи и с разбегу споткнулся о неё. Один конец цепи вырвался из руки Матвея и захлестнул ногу человеку. А другой, пристёгнутый за ошейник Гамбринуса, рывком притянул к ноге бегущего собачью морду. И вместе с визжащим псом браконьер, ломая ветки, грохнулся в траву.

Рычанье, ругань, визг, возня… Бедный Гамбринус, который даже кусаться не умел, тщетно пытался высвободиться из запутавшейся цепи.

— Пра-а-дед! — отчаянно закричал Матвей. — Гамбринус поймал его-о!

Ветки затрещали, зашелестели, на опушку выбежал прадед. Луч его фонаря вспыхнул и уткнулся в человека, лежавшего вниз лицом.

— Убери собаку, — глухо сказал человек.

— Не спешите, — ответил прадед, задыхаясь от бега. — Беги, Матвей, к телефону, вызывай милицию. Я его посторожу.

Но уже с треском мчался по улице Зелёной мотоцикл с яркой фарой. Он развернулся, описав светлый круг, и стал. С него соскочил милиционер. А навстречу ему от детского сада бежала лёгкая, светлая женская фигура.

— Товарищ милиционер! Это я вызывала…

Алёна Ивановна! Это она пожалела белок. Услышала выстрел и побежала к телефону.

— Вставайте! — приказал милиционер браконьеру.

— Собаку уберите. Она меня зубами держит, — мрачно ответил лежавший.

А Матвей подумал: «Где-то я слышал этот голос».

— «Держит», — засмеялся милиционер. — Тут не поймёшь, кто из вас кого держит. Просто вы в её цепи запутались. Чья собака? Заберите.

Матвей с трудом развязал цепь. Гамбринус отскочил, сам до смерти перепуганный, залез в кусты и оттуда грозно зарычал на поднимавшегося с земли человека.

— Документы! — потребовал милиционер и осветил его лицо.

Матвей узнал ночного вора. Вот ты кто! У тебя есть корова и телочек, у тебя есть толстая свинья и розовые поросята. Всё тебе мало! Тебе отдай ещё всех белок. Тебе отдай, а ты их убьёшь!

Алёна Ивановна ахнула:

— Как вы могли, Фёдор Фаддеич, как могли? Мы учим детей любить живую природу, а вы…

Сторож недобро усмехнулся:

— Распелась! Шапки из белок больно хороши…

Милиционер сказал с презрением:

— Охотник вы, видать, никудышный. Зря зверя изводите. Летний мех на выделку не годен, он непрочный, вылезет. Ни один настоящий охотник летом белку не промышляет. А уж если вы ружьём обзавелись, надо бы вам знать: охота в летние месяцы не разрешается. Во всех лесах. А вблизи населённых пунктов, посёлков запрещена во всякое время года. Будете отвечать по закону, как браконьер, нарушитель.

Прадед поднял оброненное ружьё, осветил фонарём.

— Ведь вот как додумался! — сказал он. — Такую бы смекалку да на полезные дела…

К старой охотничьей двустволке был привёрнут проволокой длинный, в виде трубки, фонарь. Оборванный проводок болтался под ним.

— Хитрая конструкция, самая что ни на есть браконьерская, — сказал милиционер. — А провод куда вёл? В кармане батарейка? — И протянул руку: — Давайте её сюда.

Сторож неохотно вытащил из кармана батарейку.

— Да не браконьер я… — сказал он. — И ружьё не моё, братеника, на чердаке валялось. А фонарь я к нему пристроил — от мальчишек, чтоб ночами в мой сад не лазали.

— Ещё того чище, — сказал прадед. — По людям, значит?

В темноте Матвей шагнул к прадеду и взял его за руку. Первый раз в жизни он видел рядом, на самом деле, а не в сказке, такого злодея.

— Следуйте за мной, — сказал милиционер сторожу.

И вдруг у сторожа голос переменился, стал каким-то тонким, и заговорил он так поспешно, что слова наскакивали одно на другое:

— За что же меня забирать, товарищ начальник? Я ж для острастки… для порядку, припугнуть ребят. Посвечу в лицо, а стрельну в воздух. Чтоб не повадно… За что ж меня, а? За белок, что ли? Так кабы я знал, что у них шкура слабая… Да я ж на пробу…

— Хороша проба, — сказал милиционер. — Не тяните, папаша, поехали…

А сторож говорил всё торопливее:

— Какая тут вина? Бес попутал. Нынешнее лето белок уйма. Пушистые. Запросто бегают даже через улицу. А лес тут редкий, хвоя — не листва. Дай, думаю, посвечу ночью, никому не помешаю, может, и высвечу какую-нибудь на воротник или на малахай… Так она ж, тварь, вёрткая, прячется, её не уловишь. За все разы одну подбил, и ту не нашёл… За что ж меня, товарищ-друг?

«Капа нашла», — подумал Матвей, и радостно ему стало от того, что белка живёт у них в спинке дивана, целёхонька.

— В отделении милиции разберутся, за что. Пройдёмте.

И сторож, мрачный, пошёл к коляске мотоцикла впереди милиционера, который нёс его ружьё.

Милиционер включил мотор. И Гамбринус, забыв, что он пограничная собака, поймавшая нарушителя, бросился, как простой деревенский пёс, вдогонку, оглашая спящий посёлок отчаянным лаем, и все собаки на улице Зелёной и в окрестностях откликнулись дружным хором.

Матвей опустил дёрн, и он накрыл своей тяжестью, корешками, толщей земли и травой, невидимый тайник.

— Всё! — сказал Панков, вытирая вспотевший нос и щёки черными от земли руками, и улыбнулся.

И Матвей, и Дёмочкин, и Пискля заулыбались в ответ и тоже сказали:

— Всё!

И в эту минуту они увидали Вельзевула. Проклятый петух, наверно, выпрыгнул сквозь высокое оконце сарая и теперь бегом бежал сюда, на поляну. Красная его бородка раскачивалась, гребень свисал на один бок, а крылья были тесно уложены за спиной. Казалось, он торопливо бежит, сдвинув набок кепку и заложив руки за спину, и при этом ругается: «Ко-ко-ко-ко!», занятый только одной заботой — клюнуть. Мальчишки пустились наутёк. Хорошо, что Матвей, когда впускал Писклю, не запер калитку, она оказалась открытой настежь и без задержки выпустила гостей. А тяпку Матвей перекинул им через забор.

Когда они умчались, Матвей повернул вертушку, пошёл к дому и в удивлении увидал, что у них на участке по дорожке преспокойно идёт Капа, доедая кусок пирога. Наверно, опять машина привозила в детский сад продукты, ворота стояли открытые, и Капа отправилась гулять без спроса и вошла сюда в калитку, пока ребята возились на грядке. «Капа!» — хотел строго окликнуть её Матвей. И в ужасе замер. Навстречу Капе по дорожке бежал Вельзевул — голова опущена, клюв вытянут вперёд: «Ко-ко-ко-ко!» — того гляди, клюнет маленькую девочку.

Крикнуть на него? Так он же не выносит крика, от крика его петушиный боевой задор разгорится ещё пуще! Быстрей! Подобраться сзади и схватить его за хвост!

Матвей побежал и внезапно угодил ногой в одну из ям, которые Гамбринус нарыл по всему участку. Острая боль на миг заставила его зажмуриться. А открыв глаза, он увидел необыкновенную картину: Вельзевул как окаменелый стоит на дорожке, а навстречу ему идёт Капа. Она протянула к нему руки ладошками вверх, а на ладошках остатки пирога. Она тихонечко приближается к Вельзевулу и поёт тоненьким голосом:

Петух Вельзевул моргнул глазом и удивлённо спросил: «Ко-ко?»

Матвей боялся пошевелиться, чтоб не нарушить хрупкий мир, установившийся между злым петухом и маленькой девочкой.

«Ко-ко?» — опять спросил петух.

Вид у него был озадаченный. Капа села перед ним на корточки, протянула ему ладошки под самый его острый клюв.

— Клювай, клювай, не бойся, — нежно сказала она.

И Вельзевул, не обратив никакого внимания на то, что она неправильно произнесла такие важные слова, склонил голову набок и — раз! — склюнул у неё с ладони кусок и стал его судорожно заглатывать.

А пока он заглатывал, Капа качалась и чуть было не села на дорожку, потому что он клюнул так сильно, что она едва удержалась на корточках. Но она всё-таки удержалась и рук не опустила, и теперь он склёвывал с её ладоней последние крошки, а Капа заливисто смеялась, потому что ей было щекотно. Потом она встала, обтёрла руки о платье и пошла, а Вельзевул как привязанный вышагивал рядом с ней на своих красных ногах со шпорами и поглядывал по сторонам гордо. На ходу он склюнул у Капы с белого носочка муху, присевшую отдохнуть, и Матвей понял, что у Капы теперь есть верный телохранитель.

— Капа! Доченька! Да разве ж можно убегать из группы?

Это прибежала Алёна Ивановна. Она схватила Капу на руки и понесла, а Вельзевул, встревоженный, бежал за ними до калитки и кричал своё «ко-ко-ко-ко», как курица, у которой отняли любимого цыплёнка. Но ни разу не клюнул Алёну Ивановну. И Матвею подумалось, что никто, никто не мог укротить Вельзевула, а Капа его укротила и перевоспитала…

— Ну-с, где будем копать? — Голос прадеда прервал его мысли.

Прадед нёс лопату. Полы его летнего пиджака развевались. Прадед был полон решимости копать.

— Где вчера колышки поставили, — сказал Матвей.

Вышли на полянку. Трава между колышков была потоптана, измята, на травинках лежали крупицы земли.

— Вельзевул тут, что ли, рылся?

— Или Гамбринус, — неуверенно подсказал Матвей.

— Нет уж, где Гамбринус роет, там ямы остаются…

— Значит, Вельзевул… — робко согласился Матвей.

«Копай, копай скорей, что ж ты не копаешь?» — думал он.

А прадед посмотрел на землю, посмотрел на небо, посмотрел на солнышко.

— А мы под вечер не точно рассчитали, — сказал он. — Тень от яблони сюда достаёт. Может, поищем другое место?

— Нет!!! — в страшном нетерпении закричал Матвей.

Прадед едва не выронил лопату.

— Ты что кричишь?

Матвей смутился:

— Просто я хочу здесь.

— Так я ж предлагаю, где лучше, может, за яблонь… — начал было прадед, но Матвей запрыгал и заорал:

— Нет, здесь! Здесь!

На лице его прадед прочёл необъяснимую тревогу, прямо-таки паническую тревогу.

— Ладно, здесь так здесь, — согласился прадед, в недоумении косясь на правнука, и всадил лопату в землю, прорезав дёрн.

Он поставил на лопату ногу, надавил, вывернул, и пласт отвалился и лёг вверх корешками. Обнажилась коричневая жирная земля, и красный жучок-солдатик поспешно побежал по ней, удирая. Прадед опять воткнул лопату, опять вывернул наружу землю и корни.

Когда же он вывернул третью лопату земли и наклонился, чтобы выбрать из неё и отбросить куски разрезанного зелёного дёрна, под руку ему попалась какая-то трубочка, стянутая чёрной аптечной резинкой.

— Гляди-ка! — заинтересовался он. — Что это?

Приставил лопату к яблоне, поднял трубочку и в удивлении произнёс:

— Берёста!

Он осторожно смахнул с неё землю, обтёр чистым носовым платком, аккуратно снял резиновый ободок и умелыми пальцами раскрыл берёзовый свиток.

— Берестяная грамота, — произнёс он каким-то странным, сдавленным голосом. — Письмо…

— Из глубины веков? — подсказал Матвей, но от волнения у него запершило в горле, и он как-то странно пискнул.

— Гм… — ответил прадед, с трудом разбирая нацарапанные каракули. По лицу его разбежалось множество морщинок и в глазах запрыгали озорные чертенята. Но он нахмурил седые брови, сосредоточенно изучая ценную находку, и сказал серьёзным голосом: — Впервые за всю мою трудовую жизнь я нашёл такую удивительную берестяную грамоту, да, да, впервые…

— Она важная? — немножко заикаясь, спросил Матвей.

— Исключительно важная, — ответил прадед. — Она заставляет сделать важнейшие и неотложные выводы.

Он поглядел на правнука. Физиономия Матвея сияла. Но едва он заметил, что прадед на него смотрит, он тоже насупил свои белёсые брови.

— Гм-гм… — произнёс прадед. — Ты погляди, тут нарисована лошадь, очень похожая на жирафа, точно такая же, как на древней новгородской грамоте, посланной от Онфима к Даниле… У меня руки в земле, достань-ка, правнучек, очки из кармана, надень мне на нос. Попробую прочитать, что тут накорябано.

— А тогда все корябали палочкой, писалом, — обидевшись, сказал Матвей. И надел прадеду на нос очки.

— Ясно, ясно, — ответил прадед. — И это послание писалом писано. Читаю, слушай: «Поклон Кузьме…» Ого! Кузьма, тёзка мой, значит… Дальше непонятные буквы — ФЫ-ФЫ-ЧУ, не знаю, что за ФЫФЫЧУ…

— Может, Феофанычу? — робко подсказал Матвей.

Прадед сдвинул очки на лоб и в изумлении радостно поглядел на правнука.

— Да неужели? Так ведь кругом тёзка получается — тоже Феофанович! Ну, силён ты, правнучек, мне бы нипочём не догадаться, что за ФЫФЫЧУ… От кого же поклон? — Он прочёл по слогам: — «От Он-фи-ма и Данилы». От них?! От новгородских мальчишек?! Ох и здорово! — Он покряхтывал от удовольствия. — А что дальше они пишут?.. — Седые брови прадеда высоко полезли на лоб. — Что?.. Да не может быть!.. — Прадед как-то чудно крякнул.

— Да что там? Что там написано? — торопил его Матвей.

Прадед почему-то совсем не мог читать, запинался, рот у него разъезжался в стороны и кривился, пальцы вздрагивали, и даже пиджак на сутулых плечах трясся мелкой дрожью. Матвей испугался: уж не озноб ли напал на прадеда? Уж не заболел ли? Но прадед, видно, сделал над собой усилие и, откашлявшись, прочитал всё подряд:

— «КУЗМА ПУСТИ ПРАВНУКА В ДЕДСАД», — прадед взглянул на Матвея озорными глазами. — Покажем прабабке, а? — и огромными прыжками побежал к дому.

Матвей — за ним. Но тут его тихо окликнули. Панков висел на калитке и, тараща глаза, шептал:

— Выкопал?

— Выкопал.

— Ну и что?

— Сам не знаю что, — ответил Матвей и побежал на террасу.

Они сидели на диване обнявшись — маленькая прабабушка и высоченный прадед. Они вместе качались из стороны в сторону и всхлипывали. По их морщинистым лицам текли слёзы. В руках прадеда была берёста.

— Мо-отенька… — простонала прабабушка, увидев правнука. — Ой, Мотя…

Матвей стоял и молча смотрел на них. Да, они плакали. Но Матвей сразу понял: они плачут от смеха! Прадед весь трясся от хохота, корчился, это смех выжимал слёзы из глаз. Он вытащил платок и вытер мокрое лицо. Прабабушка поглядела на него и стала хохотать ещё пуще. Тут и Матвей не выдержал, захохотал: платок-то весь был выпачкан землёй, и щёки прадеда покрылись чёрными разводами.

Они так громко хохотали, что любопытный Вельзевул взлетел с земли на подоконник и встревоженно спросил: «Ко-ко-ко?» — «Чего, мол, вы тут клохчете?»

Прабабушка тотчас вскочила:

— Петушок, сейчас я тебе корму насыплю… — и побежала в кухню.

А хитрый Вельзевул слетел с окна и помчался вокруг дачи к кухонному крыльцу её встречать. Но не встретил. Потому что прабабушка вернулась. Она взяла Матвея за подбородок, поглядела ему в глаза и сказала странные слова:

— Чему быть, того не миновать…

И ушла.

Прадед притянул к себе Матвея и сказал, отдышавшись от смеха:

— Дружочек ты мой! Во-первых, помоги разгадать секрет: что такое ДЕДСАД? Это сад для дедов?

— Почему для дедов? — обиделся Матвей за новгородских ребят. — Обыкновенный сад для детей.

Прадед покрутил ему хохолок на затылке, усмехнулся:

— Так «детсад» пишется через букву «т», так же, как слово «дети», а здесь с буквой «д» написано, как пишутся «деды». Может быть, они не слишком большие грамотеи, эти Онфим и Данила, а?

Матвей согласно мотнул головой:

— Может быть. А тогда всё правильно, да?

— Всё, — ответил прадед. — Только вот какая неразбериха: понимаешь, в те далёкие времена детских садов вообще не было. И не было таких резиновых колечек — не изобрели ещё люди резину. И потом такое немаловажное дело: древние берестяные письма, которые мы находим в раскопках, отвердевшие, их трудно раскрыть. Чтоб не повредить их, чтоб не рассыпались они от старости под пальцами, не превратились в труху, в пыль, мы их кладём в горячую воду, тщательно вымачиваем и только после этого с великой осторожностью раскрываем. Это очень трудная, тонкая работа… А эта берёста совсем свежая, — сказал прадед, — дня два назад содрана с дерева. Бедная берёзка, кто-то её не пощадил…

Матвей сидел насупившись.

— Значит, она не историческая? — спросил он, вздохнув.

Прадед взглянул ему в глаза и сказал очень серьёзно:

— Не историческая. Но это очень важная грамота. Убедительная. Она убедила нашу Прабашу в том, что человек должен расти среди себе подобных… Бр-р-р… — затряс он вдруг головой, — я хотел сказать: твоя прабабушка наконец поняла, что тебя нужно пустить в детский сад. Заведующая давно предлагала ей отдать тебя, а убедить не смогла. А вот грамота — убедила. Поэтому будем считать, что это историческая грамота. И повесим её в моём кабинете под стекло. И даже ни за что не отдадим в музей.

— Ура! — закричал Матвей и запрыгал по террасе. — Я иду в детсад, ко всем ребятам!

Он скакал и прыгал, а прадед радовался. Но когда прабабушка пришла на террасу, она была грустная.

— Что ж, пусть дача стоит, как дура. Пусть человек растёт среди себе подобных. Пусть я завтра потащусь с ребёнком в поликлинику. Пусть его там будут колоть, пилить, резать, сверлить бормашиной, пожалуйста! — сказала она.

Но прадед весело подмигнул Матвею: «Не теряйся, мол, наша прабабушка всегда преувеличивает!»

Он погладил прабабушку по плечу, по её седой голове.

— Никуда тебе не надо тащиться, — сказал прадед, — поликлиника рядом, в нашем посёлке. Матвей сам сходит.

— И не будут меня пилить-резать, — утешил прабабушку Матвей. — А уколы мне уже в Ленинграде делали, я их не боюсь, даже не зажмуриваюсь. И бр-р-р-р-р-машины не боюсь. — И он поёжился, потому что как раз бормашины, которой зубной врач лечит ребятам зубы, он побаивался.

Но он решил всё перетерпеть. И перетерпел. И не дрыгал ногами, когда доктор щупал ему живот и было щекотно. И показывал горло, и говорил «и-и-и». И уши показывал. И нос. И мужественно молчал, когда зубной врач лечил ему зуб бормашиной. Ему дали все справки, которые нужны человеку, и они с прадедом пошли в детский сад, к заведующей Нине Сергеевне.

А прабабушка сидела на скамейке за бузиновым кустом и грустно глядела, как они пересекали улицу Зелёную.

А Вельзевул взлетел на ворота и, подёргивая бородой и потряхивая гребнем, в тревоге спрашивал:

«Ко-ко-ко-ко?» — «Куда, мол, вы идёте?»

А знаменитый пограничный пёс Гамбринус лежал под воротами, выставив на улицу чёрный нос, и смотрел им вслед.

В чистом небе над улицей Зелёной летел перезвон молотков — это кровельщики покрывали крыши серебряными листами. Визжали рубанки и стучали топоры — это плотники ставили павильоны, чтоб ребятам спать на воздухе. И во всех опустевших комнатах детского сада трудились маляры, из хоботов механических пульверизаторов краска белой метелицей летела по потолкам…

И на площадке старшей группы, которая с весны станет подготовительной, вовсю старался-работал мастер Матвей, перемазанный краской от носа до пяток.

Ремонт начался.

Началась рабочая, весёлая, золотая осенняя пора.

Правда, мастер среди них двоих пока лишь дед Илья. Его не только Староузский район, его вся область знает. Даже в газете печатали про знатного каменщика Илью Ивановича Платова, который построил в районе лучшие каменные дома и школы, клубы и кузницы, и механические мастерские. Так это он, Илюшин дед Илья!

Ну, а сам Илюша пока ещё не мастер. Ему ведь только семь лет — восьмой. А ремень с пряжкой у него от деда — ученики подарили, когда дед учил молодых каменщиков в ремесленном училище. А на Первое мая дед подарил ремень Илюше. Подышал на пряжку, потёр её о рукав и протянул внуку: «Носи с честью, не замути!»

Илюша начищает пряжку мелом, от неё прямо молнии летят. Потому и видят её издалека все капитаны со всех пароходов…

И потом Уза обмелела. Пароходы и баржи стали ходить только до Нижних Сосёнок — есть такая пристань ниже по реке. А уж оттуда все грузы пришлось возить машинами. Большой урон районному хозяйству — сгружай да перегружай, вези да тряси.

Ну, а пассажиры, кому надо в Старую Узу, с тех пор плывут катером.

Староузские мальчишки — и тогдашние и теперешние — утверждают, что катером плыть ещё лучше, потому что всю дорогу можно стоять возле моториста, смотреть и спрашивать про мотор, и про киль, и про якорь, и про что только захочешь.

А надо вам сказать, что староузские ребята всегда были большими охотниками до разговоров. Как только узнают, что вы первый раз плывёте в Старую Узу, так наперебой станут вам рассказывать, что Старая Уза — самый лучший город на свете.

И не пробуйте с ними спорить! Ещё не родился человек, который мог бы их переспорить. Вы им скажете про Москву, а они хором: «Москва не считается! Она такая же наша, как и ваша. Потому что она — столица! А из всех других городов самый лучший — Старая Уза!»

У нас зимой, скажут они, можно скатываться с высокого берега на санях и даже просто на дощечках. У нас летом малину можно собирать вёдрами. И пустяки, что Уза обмелела, зато купайся и загорай хоть посреди реки.

Так говорят староузские ребята сегодня. Так говорили здешние мальчишки и девчонки и тридцать лет назад. Да при этом добавляли: ничего, мол, не значит, что наш город маленький. Маленький, да удаленький. Если хотите знать, когда нас ещё не было на свете, все до единого староузские жители воевали с фашистами. А Илюшин дед Илья был даже командиром партизанского отряда. А Таискин дедушка Матвеюшка — не глядите, что он ростом мал и одна рука у него скрючена, — в войну все бакены на Узе переставил и фашистское судно посадил на мель. У него и партизанская медаль есть.

А бойцами и разведчиками были наши папы и мамы. Только тогда они были совсем молодыми, комсомольцами. И они не пустили врага в наш город.

«До сих пор видно, куда били фашистские пушки, — говорили тогдашние ребята. — Пушки разрушили Староузский завод и рабочий посёлок, где были кирпичные дома, один пустырь остался. А большие вётлы на площади так и растут без верхушек. Им верхушки артиллерийским огнём срезало.

У церкви маковку тоже фашисты отбили. В церкви теперь Дом пионеров и наша детская техническая станция. Там можно мастерить всякие интересные штуки, даже турбину, чтоб её вода крутила.

Вокруг вётел, которые без верхушек, насадили много молодых вишен. Когда они цветут, их лепестки падают и ложатся на большой гранитный камень. Это братская могила. В ней похоронены бойцы нашей армии и партизаны. На камне золотыми буквами написано:

Девочки приносят сюда ромашки и липкие полевые гвоздики. А мальчишки, Илюша тоже, кладут на серый камень бархатные головки камыша. Его можно добыть только вплавь, в самой дальней заводи.

А площадь, где кино, и детская техническая станция, и двухэтажный магазин, от которого остались одни только развалины, и трибуна, с которой на Первое мая «ура» кричат, — это наша главная площадь. Она вся асфальтовая. Только асфальт потрескался кое-где, сквозь него проросла трава. Если уж трава задумает пробиться из земли вверх, к солнышку, она сквозь всё пройдёт, её и камень не сдержит.

По асфальту у нас ходят куры с цыплятами и гуси. Потому что им бояться некого. Большой автобус приезжает на площадь только раз в день, привозит пассажиров с катера — кого в город, кого дальше везёт, в совхоз или на рыбозавод…»

Вот так или примерно так стали бы вам рассказывать староузские ребята тридцать лет назад…

Ну вот. А теперь — приготовьтесь. Наш катер причалил, матрос спустил трап — приехали, вылезайте! Пыльный красный автобус везёт нас с вами в гору. Вверх, вверх, мимо одноэтажных домов с палисадниками, где цветут георгины. Мимо булочной — слышите, слышите, вкусно запахло хлебом? Мимо раскрытых окон музыкальной школы — слышите, пиликают скрипки? Мимо старого особняка с каменными львами у входа, тут когда-то жил староузский богатей, а теперь помещается городской Совет, в нём решают дела своего города самые уважаемые в Старой Узе люди, и Илюшин дед Илья тоже решал.

Осторожней, держитесь крепче, сейчас качнёт! Автобус делает последний рывок, сворачивает и, спугнув чью-то козу, мягко катится по асфальту главной площади.

Ну, стоп! Приехали. Выходите, граждане пассажиры. Но при этом не забудьте, что мы с вами приехали не в сегодняшнюю Старую Узу, а в ту, какой она была много лет назад. И пусть ребята, которые тогда были вашими ровесниками, поведут вас по улочкам своего городка, по страницам книги. Здравствуй, старая Старая Уза. Разговаривать больше некогда, потому что начинается повесть.

И что они с дедом повадились ходить вдвоём! Ходят и ходят уже пятый день. Может, хоть сегодня позовут Таиску с собой? Раньше Илюша всегда ходил с Таиской. Вместе купались, ловили плотвичек. А однажды знакомый Илюшин шофёр, вон тот, что сейчас посреди реки моет свой грузовик, довёз Таиску с Илюшей до самого Бурого отвала. Там они ловили ящерок и кидали в воду камешки. Бурые такие камешки, ребята их зовут «ишачками». И почему они так чудно́ называются?

Хорошо им было вдвоём с Илюшей. И зачем только теперь он с дедом Ильёй ходит?

Вот они сравнялись с Таискиной калиткой, остановились в тени большого дуба.

— День добрый!

— Здравствуйте, два Ильи! — отвечает им дедушка Матвеюшка.

— Опять на Бурый отвал? Что это вы туда зачастили? — кричит из окна Таискина мама. — Зашли бы, холодным кваском напою.

— Да нет, благодарствуем, мы мимоходом…

Вот так они каждый день — мимоходом. И сейчас стоят за калиткой. Громадный дед Илья положил на столбики забора свои тяжёлые, узловатые руки, седые кудри нависли над загорелым лбом. А рядом — белоголовый Илюша, крепыш. Блестит от загара, как лесной жёлудь.

— Шлёт ли письма Платов Второй? — спрашивает дедушка Матвеюшка.

Таиске тоже интересно послушать про Платова Второго. Вся Старая Уза знает: Платовых — трое, если не считать бабу Таню. И все трое — Ильи. Дед Илья считается Платов Первый. Сын его, Илюшин отец, — Платов Второй. А Илюша, значит, будет Платов Третий.

Отец у Илюши инженер. Он строит далеко на Востоке город. Таиска вовсе его не помнит. Да Илюша тоже, наверное, помнит его только по фотографии, что висит над комодом у бабы Тани. Потому что строительство на Востоке очень важное, и Платов Второй уже четыре года не приезжал в отпуск.

Таиска часто думает: зачем случается на свете грустное? Зачем умерла Илюшина мама? После этого Платов Второй не смог больше глядеть на дом, в котором её не стало, не смог ходить по улицам, где она больше никогда не пройдёт.

— Уеду я… — сказал он тогда деду Илье.

— Поезжай, — ответил дед Илья.

И Платов Второй уехал. А Илюша был ещё совсем маленький. Он не смог сказать отцу: «Останься с нами». И потому Илюшу стали растить дед Илья и баба Таня.

Вот об этом Платове Втором и говорят сейчас в тени большого дуба два деда.

— Письмо прислал, — рассказывал дед Илья. — Пишет, город в тайге выстроили. Где раньше бродили медведи, теперь стоят дома в пять этажей. Обещает скоро приехать в отпуск.

— Хорошо! — радуется дедушка Матвеюшка. — Уважаю вашу профессию. Где строитель прошёл, там город поднялся… — Говорит, а сам поглаживает раненой рукой листья на дубочке.

Этот маленький дубок вырос подле большого дуба и, как кутёнок, доверчиво тычется в руки людям.

Ну, вроде всё уже переговорили, наверное, сейчас уйдут.

И они правда уходят. А Таиска грустно глядит вслед пыльному облачку.

— У них свои дела, — утешает её дедушка Матвеюшка. — Погляди лучше, каков у нас зелёный малолеток поднялся! — Он наклоняется к дубку.

И правда ладный дубок, крепенький. С другим побегом нипочём не спутаешь. Взглянешь на кряжистый стволик, на тугие листья — не ошибёшься: подрастает дубок из семейства дубов могучих. Раскинет в своей земле жилистые корни — не оторвать! Развернёт в своём небе зелёные плечи — не согнуть!

А Таиска и не глядит на дубок. Ушли, не позвали её с собой, не позвали…

«Ну и пусть!» Она встряхивает косами, и из-под ресниц выкатывается сердитая слеза.

Вы, может, подумали, что она плачет? Вот и нет! Просто сегодня ветреный день. Река искрится на перекате. Да на мост въехал грузовик, блеснул стеклом. Да высоко в небе самолёт проложил пухлые, сияющие светом дороги. Такой блеск вокруг, у кого хочешь из глаз слёзы посыплются.

Таиска ладонью вытирает щёку, оглядывается: никто не видал?

— Таиска-а, помогай!

Это мама. На плече её корзина с бельём. Сквозь прутья пробиваются капли, сбегают по открытой маминой шее.

— Тащи, дочка, табуретку!

Таиска вбегает в дом. Она крепко ступает на пятки, в поставце звякает посуда, и на стене начинает гудеть дедушки Матвеюшкина медная труба. На ней дед играет по праздникам в оркестре. И чего она вздумала гудеть?

Оказывается, вовсе не труба гудит, а шмель. Залетел с ясного дня в комнату да сослепу ткнулся в трубу, прямо в начищенные медные бока. Эх ты, толстяк, лети в фортку!

Таиска выносит табуретку. Вместе с мамой они развешивают бельё, подпирают верёвку веслом. Дедушки Матвеюшкины матросские тельняшки трепещут в вышине, как полосатые флаги. Мокрые пододеяльники сразу наполняются ветром, как паруса. Издали всем видно — тут живёт семья речников. Один только папа у них не речник, а моряк дальнего плавания.

Эй, кто там тянет парус книзу? Коза Тишка и козлёнок Тишок захватили мягкими губами мокрое полотно и жуют: прохладу ищут.

— Пойди попаси их где-нибудь в холодке, — говорит мама.

— А ну, стадо, пошли! — Таиска ногой распахивает калитку.

Полевой дорогой по горячей пыли бегут козы. А за ними шагает Таиска. Солнце шелушит ей нос, надирает докрасна щёки. Экая жарища в лугах, тени бы хоть немного.

Началось мелколесье, пёстрая тень прикрыла белые козьи спины. А Таиска идёт средь зелёной поросли, высокая, как тростинка, и солнце блестит на Таискином лбу.

— Дальше, стадо, дальше!

Дорога свернула вниз к реке, а они — тропкой, напрямик, сквозь берёзовую рощу. Шумит вокруг них весёлая зелёная буря. И всё чаще поскрипывают под козьими копытцами твёрдые камешки-шлачки.

И вот три путника останавливаются. Перед ними Бурый отвал. Будто окаменевший водопад, пересек он зелёный берег. От самого верха, где над кручей бегут облака, и до самого низа, где плещется речная вода, куда ни взгляни — только бурые камни да колючий бурьян. Ничего не растёт на Буром отвале.

— Ты, стадо, пасись здесь, где трава!

Таиска лезет вверх. Из-под ног с шелестом срываются камни. Козы, подняв голову, глядят вслед Таиске глупыми белыми глазами и вопросительно говорят: «Бе-е-е?..»

У татарника стебель колюч, но ведь надо же за что-нибудь ухватиться. Ладонь горит — не беда! А вот тебе в подмогу на обрыве бузина выросла. Протянула зеленоватые гроздья цветов: «Держись!»

Таиска обхватывает тоненькой рукой ветки, упирается ногой в корни и переводит дыхание. Экая крутизна! Далеко внизу пасутся крохотные, как крольчата, Тишка с Тишком. А тут ласточки, как чёрные стрелы, со свистом проносятся совсем рядом, перед самым лицом. Не бойтесь, не трону ваших гнёзд… Таиска подставляет лицо ветру — жарко, дождичка бы!

Над лесом стоят взбитые ветром облака. Вот и громыхнуло вдали. Только это не гром! Просто машина проехала по мосту, пересчитала колёсами его старые брёвна. А вот и ещё гром прокатился в небе. И опять не гром. Просто молодые лётчики из лётной школы промчались в синем небе на своих самолётах. Тень от крыльев пробежала по сизо-голубому капустному полю…

Дальше, дальше… Теперь уж недалеко до верха. Может, с другого берега, где у мостков покачиваются лодки, кому-нибудь кажется, что на самой круче Бурого отвала зажёгся флажок? А это бьётся на ветру красное Таискино платье.

Она выбрасывает вперёд руку и схватывается за ветку. Всё! Вскарабкалась! Но она не встаёт на ноги. Она сидит на корточках и глядит сквозь тесные прутья тальника. Тощенькая ромашка раскачивается перед самыми её глазами. А за ней расстилается знакомый пустырь. В зарослях крапивы, среди битого кирпича, торчит одинокий осколок стены и несколько уцелевших ступеней. Они никуда не ведут, просто в синее небо…

На ступенях сидит дед Илья.

Разложив на колене синий чертёж, он тычет в него пальцем и что-то, смеясь, кричит Илюше. А Илюша — если бы вы только видели! — он ходит по бугристой земле какими-то непонятными зигзагами.

Окаянный ветер с реки мешает Таиске расслышать, о чём они говорят. Ветер дует ей в затылок, закидывает косу на лоб. Да осина над головой лепечет.

И вдруг ветер стих, прилёг отдохнуть на горячие отмели. И до Таиски донёсся Илюшин голос, весёлый-превесёлый:

— Деда, гляди! Я поднимаюсь по ступеням! — Высоко вскидывая коленки, Илюша зашагал по ровному месту.

Таиска просунула нос сквозь прутья: ступени? Да у него под ногами ничего нет! Что у них с дедом за игра такая?

И услышала, как дед Илья, очень довольный, смеясь, крикнул в ответ:

— Молодец! Теперь поворачивай! А то лбом как раз в Дом культуры угодишь! Держи на осину по прямой!..

Илюша круто повернулся и пошёл прямо на Таиску.

— Стоп! — скомандовал дед Илья.

Громовая у него получилась команда.

Пыльные Илюшины ноги в засученных штанах остановились в двух шагах от Таиски. Тощенькая ромашка пощекотала Илюше колено, он звонко шлёпнул себя по ноге и… увидал торчащий из кустов Таискин любопытный нос.

— Ты ч…чего? — растерявшись, вымолвил Илюша.

— «Чего-чего»! Козу пасу, вот чего! — поспешно сказала Таиска.

Илюша огляделся. Тишки с Тишком не было. Тогда он сделался красный, как редиска, и сердито закричал:

— Деда-а! Она всё про наш город вызнала! Всё!

— Про какой город? — Таиска живо вскочила на ноги.

Дед Илья подошёл. Стёр землю с Таисииного лба, вынул колючки из её волос.

— Гляди, на какую кручу взобралась, не побоялась, — сказал он.

— Не побоялась, да, — сказала Таиска.

— Только в другой раз, пожалуй, не стоит, — сказал дед Илья.

— Может, стукнуть её? — не совсем уверенно предложил Илюша.

— У меня, внук, другое предложение, — ответил дед Илья. — Раз она всё равно всё слышала и теперь всё знает, давай примем её в товарищи. Пусть теперь в Новом городе нас будет трое: два хозяина и одна хозяйка. Хочешь, Таиска?

— Да! Да! Конечно, хочу! Ой, какая у вас интересная игра!

— Вовсе не игра! — строго поправил Илюша. — Всё по-настоящему. Скажи ей, деда.

— Конечно, не игра… — поддержал его дед Илья. — Речь идёт о самом настоящем городе.

Таиска растерянно огляделась. Вокруг не было ни одного дома.

— А где… а мне… а когда? — заикаясь, спросила Таиска.

— Что, что? — удивился Илюша.

— А… а… когда вы мне всё покажете? — наконец выговорила Таиска.

— Сейчас, — ответил Илюша.

Тогда она крепко уцепилась за его руку:

— И ступеньки покажи! По каким ты там ступенькам ходил?

— Ступеньки потом. Сперва мы ей самое главное покажем, правда, дед? Улицу Мира! — сказал Илюша.

— Вот это правильно, — согласился дед.

И они пошли.

Даже удивительно, как дед Илья не спотыкался: на ходу он всё время глядел в свой синий чертёж и всё что-то гудел себе под нос, о чём-то рассуждал сам с собой.

А Илюшка шёл очень довольный. Потому что рядом была Таиска, и от этого ему стало гораздо веселее. Он ведь уже пятый день с ней никуда не ходил! А пять дней — это долго.

В общем-то, дед Илья здорово придумал, чтобы теперь в Новом городе их стало трое.

— Раз слон, два слон, три слона, четыре слона, пять слонов… — заикаясь, ответила ему Таиска.

Дед Илья всполошился:

— Что такое? Какие ещё слоны?

— Семь слонов, восемь слонов… — вздрагивающим голоском продолжала она.

— Не пропусти девятого, а то не поможет! — предупредил Илюша. — Всегда пропускаешь.

— Девять слонов! — набрав дыхание, сказала Таиска. — Десять слонов! — победно крикнула она и улыбнулась Илюше. Слёзы высохли.

— Ничего не понимаю. — Дед Илья развёл руками. — Мало нам львов с кисточками, теперь ещё слоны! Полный зоопарк!

— Да нет, — сказал Илюша. — Она слонов считала, чтоб не плакать. Знаешь, как здорово помогает? Это я её научил.

Дед Илья и не знает, что Илюша каждый день тренируется, что Таиска сидит рядом, обхватив руками коленки, и помогает.

«Раз, два, три!» — отсчитывает она вслух. И, если вместе с командой «три» из-под молотка вылетает удар весёлый, твёрдый, значит, победа! Гвоздь ушёл в доску по самую шляпку. И тогда Таиска кричит «ура», и Илюша тоже. Потому что каждому человеку весело, если гвозди, даже самые скрюченные, распрямляются и вбиваются по его хотению.

Рядом с трибуной — вот счастливчики! — стояли ученики деда Ильи, вся его школа-бригада. Илюша узнал их: и длинного Семёнова Николая и Рыжика. Рыжик не был рыжим, просто фамилия у него такая. Илюша, сказать по правде, этого Рыжика не очень любил. Потому что дед Илья часто говорил о нём всякие хорошие слова, хвалил за старательную работу. А Илюше хотелось, чтобы дед хвалил только его, Илюшу, и больше никого…

Сейчас ученики деда Ильи стояли строем, красивые, как офицеры на Красной площади, когда парад. Они глядели на трибуну. Там была товарищ Орлова Надежда Ивановна — председатель городского Совета. Ветер трепал её стриженые русые волосы, и она придерживала их рукой. Рядом с нею стоял дед Илья и разговаривал сразу со всей площадью.

— Даю рабочее слово от себя и своих учеников! — говорил он. — Отдадим стройке всё умение, всю душу вложим!

Тут молодые каменщики забыли про свою воинскую красоту, замахали руками, закричали:

— Ур-ра-а!

И все люди на площади тоже закричали «ура». И все крыши вокруг загремели, как барабаны, печные трубы загудели и засвистели, и даже ветла без верхушки закричала и зашумела каждой веткой. Это стучали, кричали, шумели ребята, сидевшие на крышах и заборах и на старой ветле. В общем, получилось боевое «ура».

Когда оно прокатилось по площади, дед Илья поднял руку:

— Предлагаю! — Громкоговорители разнесли его голос по всем улицам Старой Узы. — Предлагаю в воскресенье объявить народное гулянье. И на гулянье соревноваться мастерам-строителям. К примеру, пригласим каменщиков со всего района, потягаемся — кто быстрей стены кладёт. Кладку будем вести не просто для показа, а для дела. Вот тут, на площади, в войну фашистская бомба разбила каменный магазин. А фундамент уцелел, он крепкий. Мы на нём поставим стены. Пусть будет новый магазин в нашей Старой Узе. Приедет начальник строительства, встретим его, скажем: «Вот вам, товарищ начальник, самые умелые. Ставьте на ответственные дела». Так?

— Та-ак! — загудела площадь.

Кто-то потянул Илюшу за ногу. Под деревом стоял почтальон Кузьма Семёнович, старый дедов приятель.

— Распишись, Платов-младший, за телеграмму. Отдашь деду. Мне туда не пробраться.

Илюша, а за ним и Таиска скатились с ветки на землю.

— А от кого телеграмма?

— Расписывайся вот тут, — сказал почтальон и протянул книгу. — Дед разберёт от кого.

Печатными буквами Илюша написал свою фамилию, и вместе с Таиской они стали прокладывать дорогу к трибуне:

— Телеграмма! Телеграмма!

Все люди расступались перед ними.

Митинг подошёл к концу. Толпа стала редеть.

Дед спустился с трибуны и взял из Илюшиных рук телеграмму. Прочитал, разгладил русые с серебринкой усы.

— Ого-го-о! — весело, громово крикнул он. — Илюшка! Через неделю твой батя приезжает! Чуешь?

— Чую-у-у! — Переполненный радостью, Илюша помчался галопом по площади на своём выдуманном коне, размахивая выдуманной саблей.

И Таиска поскакала рядом с ним, стремя в стремя.

Когда же, ныряя под локтями гуляющих людей, они обскакали полный круг, Илюша услыхал, как Надежда Ивановна сказала деду Илье:

— Он, верно, и не узнает отца.

— Узнаю! — громко ответил Илюша. — Узнаю сразу!

Ну и что ж, что он не видал батю уже четыре года? Ну и что ж, что ему тогда не было и трёх лет? Зато он тысячу, а может быть, даже миллион раз глядел на карточку, которая висит у бабы Тани над комодом. И ничего, что карточка маленькая и пожелтевшая и что отец там совсем молодой! Всё равно Илюша узнает его сразу хоть в тысячной толпе!..

Товарищ Орлова улыбнулась, Илюша почувствовал на своём затылке её тёплую руку.

— Ты люби отца, — сказала она. — Он у тебя хороший. Мы с ним в одном пионерском отряде были, на одной парте сидели. Он меня за косы дёргал.

— Вот так хороший! — огорчилась Таиска.

— Да, хороший! — подтвердила Надежда Ивановна. — И мы с ним в партизанском отряде воевали. — Она взяла Илюшу и Таиску за руки, и они вместе пошли с площади. У серого камня остановились подождать деда Илью. Над камнем, на обелиске, неярко светилась пятиконечная красная звезда.

— Тут и её мужа схоронили, — шепнула Таиска Илюше.

— Знаю, — тоже шёпотом ответил Илюша. — Зато он взорвал фашистский штаб, и все фашисты взлетели в воздух.

Подошёл дед Илья. Остановился у камня, снял картуз.

— «Живые вам бесконечно должны»… — прочитала Надежда Ивановна вслух золотые буквы на камне.

— Чего должны? — шёпотом спросила Таиска.

— По-моему, памятник должны поставить из чистого золота, — сказал Илюша.

— Или из хрусталя, — решила Таиска.

— Нет, — тихо ответила им Надежда Ивановна. — Самый лучший им памятник — сделать всё то хорошее, что они задумали, да не успели.

— Тогда мы построим Новый город. Правда, деда?

Товарищ Орлова улыбнулась.

— А почему… — спросила она, — почему этот мальчик в одной сандалии? Все строители должны быть одеты и обуты.

— Илюша, вставай, пора! — Её проворные руки вынимают из печи ватрушки — золотые корочки, молоко — румяные пенки. — Дед давно на стройку ушёл. Я уборку начала, верхнюю горницу для твоего бати выбелила. А ты всё спишь! — И опять её каблучки стук-стук по дому.

Вдруг стук смолкает. Она кричит из коридора:

— Игрок! Ты что игрушки раскидал?

Илюша дожёвывает ватрушку, допивает молоко и неторопливо вылезает из-за стола.

— Маленький я, что ли, в игрушки играть?

В коридоре пол вымыт добела. Баба Таня стоит высоко на подоконнике, развешивает пучки полевых трав — сушить. Возле её ног жёлтый ящик с детскими Илюшиными кирпичиками. Он уж и забыл, когда играл в них.

— Я, что ли, их вынул, да? Они мне вовсе не нужны!

— А не нужны — поставь на место! — командует баба Таня.

Илюша суёт ящик на нижнюю полку и недовольный выходит на крыльцо. С бабой Таней не поспоришь!

Дед Илья всегда говорит: «У нас бабка командир, только успевай поворачивайся!»

Когда-то баба Таня была краснощёкая комсомолка, боевая, отважная. Вместе с дедом Ильёй она у кулаков хлеб отнимала для Красной Армии и первая в городе косу себе обстригла. Какой же, сказала, боец с косами?

Но Илюша с сомнением оглядывает бабу Таню: на её затылке седая коса скручена крендельком, щёки покрыты сетью морщинок — обыкновенная домашняя бабушка. Просто очень хорошая, лучше всех!

Попробуй, например, догадайся, что скоро захочется есть. А у неё уже обед поспел. Или вот Илюша только подумал, что ранец с жёлтыми ремешками лучше портфеля, а баба Таня уже купила ему ранец и как раз с жёлтыми ремешками.

И на комоде у неё много интересных вещей, например граммофон с зелёной трубой. Платов Второй, Илюшин батя, давным-давно вставил в граммофон электромоторчик, а баба Таня старинную трубу снимать не разрешила. Рядом с граммофоном — коробка из ракушек, а в ней — подкова, выкрашенная красной эмалевой краской. Эта подкова у бабы Тани памятная, дед Илья подарил в молодые годы. В общем, баба Таня отличная бабушка, только её никогда не переспоришь.

Так думает Илюша, сидя на ступеньке, и поглядывает наверх. Там, в батиной горнице, настежь распахнуты два белых окна и, как паруса, хлопают занавески. Он вытаскивает из кармана гнутые гвозди и пересчитывает. Вчера вечером — он точно помнит — гвоздей было одиннадцать, а за ночь их стало четырнадцать. Странно, откуда ещё три гвоздя?

— Илюша! — Баба Таня протягивает ему из окна клещи. — Сходи к погребице, вытащи из порога гвоздь, всё об него спотыкаюсь. Справишься?

Что за вопрос! Илюша кряхтит над гвоздём. Накрепко ухватывает его клещами. Напрягши руки, и ноги, и спину, тащит рывками — раз! Ну-ка ещё — два, три! Хлоп!.. Он сидит в траве. В руках — клещи. В клещах торчит гвоздь. Готово!

Баба Таня смотрит на него из окна, смеётся:

— Спасибо, внучек. Знала бы, где упадёшь, соломки бы подстелила.

Илюша не обращает внимания на такие насмешки. Он прячет гвоздь в карман и идёт за Таиской.

— Вот тебе и пятнадцатый гвоздь к делу! — кричит вслед ему баба Таня.

Илюша не оборачивается.

Они идут с Таиской в Новый город. По пути Таиска рассказывает свои новости: от папы пришла посылка — Таиске мохнатая шубка, маме меховые башмаки, дедушке Матвеюшке рыболовная снасть. А сам папа приедет осенью. Илюша рассказывает свои новости. Сегодня до приезда Платова Второго осталось уже пять дней. Хорошо бы к его приезду научиться самые длинные гвозди вбивать с трёх ударов…

И вдруг Илюшу осенило. Он поворачивается к Таиске спиной и кричит:

— Гляди скорей! Есть у меня на штанах зелёное пятно? Я вчера через забор лазал, а он крашеный!

Таиска садится на корточки:

— Нет никакого пятна.

— Значит, пока я спал, баба Таня их почистила. Значит, она три гвоздя мне в карман подложила. Значит, она мне помогает.

Таиска отмахивается:

— Да не бывает таких бабушек. Все мамы и бабушки из карманов железки выбрасывают, я тебе точно говорю!

— А моя баба Таня такая. Замечательная.

На другое утро его снова разбудил бабы Тани сердитый голос:

— Опять у нас вещи своих мест не знают? Поучить их, что ли?

Илюша выглянул в коридор. Жёлтый ящик опять стоял на окне. Кирпичики в нём были сложены наспех, крышка не задвинута. Илюша удивился:

— Да я и не брал их вовсе!..

— Вчера не брал, сегодня не брал! Что ж у них, ноги выросли?

Илюша обиделся. Он молча сунул ящик на полку и ещё ногой его пихнул. Настроение у него испортилось. Проглотив кашу, он отправился на улицу.

За калиткой играли в лапту Два Яшки — Илюшины приятели. По-настоящему-то их звали Саша и Миша. Очень схожие, оба краснощёкие, у обоих носы пёстрые от веснушек — они двойняшки. И ребята их прозвали «Два Яшки». А они сердятся, когда их так называют.

— Здоро́во, Два Яшки! — крикнул им Илюша. Ему хотелось, чтобы они рассердились, потому что он и сам сейчас был сердитый.

Но они не обратили на него никакого внимания, и тогда Илюша стал им мешать:

— А вот промажете, промажете!..

Они и правда промазали, и один и другой. И, рассердившись, стали кидать в Илюшу комками глины. Один комок стукнул Илюшу по лбу. Тогда, вконец разобиженный, Илюша принялся кричать во всё горло:

— А зато мой дед будет Новый город строить! А ваш дед не будет! Он на рыбозаводе работает, а строят только строители! Вот вам! — и ещё язык показал.

Наверное, если бы рядом была Таиска, он не стал бы так поступать. Но Таиски рядом не было. От этой мысли сделалось ещё обидней, и он крикнул:

— Мой отец тоже строит, он начальник, а ваш нет!..

И тогда из дома вышла баба Таня, такая рассерженная, какой он её никогда не видал.

— Ты что расхвастался? — крикнула она и за ухо повела его по кирпичной дорожке в дом.

— Всё равно мой дед, а не ихний! — орал Илюша.

Не слушая его криков, баба Таня привела Илюшу в кухню и стала отмывать глину с его щёк. Илюша терпеть не мог, когда кто-нибудь тёр ему лицо, особенно нос, и он стал вырываться. Баба Таня подшлёпнула его мокрой рукой:

— Да ты угомонишься?

— Всё равно мой… Всё равно мой… И батя тоже! — всхлипывал Илюша, спрятав нос в полотенце.

— Ну, твой, твой! А ты тут при чём! Ты своими руками хоть один кирпич в их дома положил, хоть один гвоздь вбил? Раскудахтался кочеток во весь голосок, а у самого гребень не вырос! — И она, сердито громыхая крышками, стала расставлять кастрюли на полке.

Из-за кочетка Илюша так расстроился, что Таиске про этот разговор даже не рассказал. А насчёт кирпичиков пожаловался:

— Я их вовсе не брал, на что они мне?..

— Давай отдадим их в ясли, — предложила Таиска.

— Ладно, — обрадовался Илюша.

Но назавтра ящика с кирпичиками на полке не оказалось.

Илюша пошёл к бабе Тане. В конце двора, на солнечной скамье, она выбивала пуховые подушки, подшлёпывала и оглаживала их шёлковые бока. Подушки уже были готовы к приезду Платова Второго, их голубые углы торчали, словно на пружинках.

— Баба Таня, а где ж кирпичики?

— Нашли себе место, — ответила она. Летучая лукавая улыбка запряталась в сетке морщин. — А тебе они зачем? Ты ж сам сказал, не маленький — играть…

— Мне-то они, конечно, ни к чему… — начал было Илюша.

— Ни к чему, так что ж ты мне голову крутишь? — ответила баба Таня. — Ступай-ка лучше нарежь в огороде лучку.

И пошёл Илюша в огород резать лук.

Куры подняли переполох. И, пока они кудахтали, два злодея прошли по кирпичной дорожке, поднялись на крыльцо, и баба Таня собственными руками открыла им дверь.

Тогда Илюша бросился вперёд, Таиска — за ним.

С крыльца они услышали чужие голоса. Чей-то нежный, совсем молодой голос произнёс:

— и… нам посоветовали: «Вас непременно приютят в доме Ильи Ивановича Платова. Там хозяева гостеприимные». Вот мы и пришли…

— Для хороших людей всегда место найдётся, — ответила баба Таня.

«Для хороших»? Эх, не знает баба Таня, что перед ней злодеи! Илюша решительно рванул дверь и переступил порог.

В сенях злодеи складывали у стены свои полосатые палки, рюкзаки и трёхногую трубу. Баба Таня стояла возле, такая маленькая, приветливая и беззащитная, что у Илюши в носу защемило от жалости. И он заслонил бабу Таню.

— Поздоровайся, Илюша, — сказала баба Таня.

Но Илюша только мрачно мотнул головой.

Злодеи стали снимать плащи. Плащи были огромные и жёсткие. Из них, как из палаток, вышли двое. Первый был настоящий злодей: под носом — чёрные злодейские усы. И он всё время шевелил чёрными злодейскими бровями. А второй… второй из плаща вышла девушка, беленькая и голубоглазая.

— Разве ты не хочешь с нами познакомиться? — спросила она нежным голосом и протянула Илюше руку.

— Нет! — из-за спины бабы Тани сказала Таиска.

Тогда чёрный злодей поставил перед Илюшей трубу на трёх ногах.

— Он, наверное, не хочет в эту замечательную трубу глядеть! — сказал он и улыбнулся такими ослепительными, белыми зубами, что в сенях будто стало светлей.

Илюшино сердце не выдержало.

— Хочу! — сказал он.

— И я хочу! — сказала Таиска.

Злодеи засмеялись и разом протянули им руки.

— Ну так давайте познакомимся. Я — инженер Варвара Сергеевна, а Вано́ Ильич — мой помощник. Он любит, когда его зовут просто Вано, потому что, хотя у него такие роскошные усы, он ещё молодой. А меня тоже все зовут Варей. Мы — геодезисты…

Илюша незаметно от всех толкнул Таиску: эх, ты, а сказала — злодеи.

— Ты что толкаешься, а, дорогой товарищ? — удивился Вано.

Илюша смутился.

— Мы самые первые приходим на строительную площадку, делаем съёмку местности, отмечаем на картах, где пригорок, где ровное место. А потом архитекторы составляют план Нового города.

— Такой план у деда Ильи есть, — сказал Илюша. — Он уже готов.

— Знаю, что готов. А теперь мы привязываем дома и улицы к местности.

У Илюши и Таиски глаза на лоб полезли от удивления.

— Как так… привязываете?

— Ну, не верёвками, конечно, — засмеялся чернобровый Вано и сверкнул глазами и подвигал бровями. (И Таиска подумала, что совсем они у него не злодейские, а очень даже добрые.) — Не верёвками. Это только называется «привязываем». На самом деле — ставим вешки, колышки. Если в доме четыре угла — вбиваем четыре колышка. Строители сразу увидят, где им котлован рыть, фундамент строить. Понятно?

— Понятно, — ответил Илюша и строго поглядел на Таиску.

А она вытащила из-под плащика колышек-вешку и протянула инженеру Варе.

— Вот, — сказала она грустно. — Я, наверное, отвязала какой-нибудь дом или улицу. Я их обратно привяжу. Ладно?

Так они и подружились. А потом все впятером — баба Таня, и геодезисты, и Илюша, и Таиска — сидели в кухне за столом и ели. Инженер Варя и Вано выложили из своих рюкзаков всякую походную еду: колбасу и консервы, но вкусней всего была бабы Танина вяленая вобла. Её били о край стола, сдирали серебристую шкурку — только треск шёл и чешуйки ложились на клеёнку. Запивали бабы Таниным квасом, похваливали.

— М-м! — только и мог выговорить чернобровый Вано и цокал языком, и щёлкал пальцами, и двигал бровями.

Илюша взял третью воблу.

— Не ешь больше, — сказала баба Таня. — Рыба, она воды просит. Ночью пить захочешь.

— Не захочу, — ответил Илюша и съел третью рыбу.

Скоро пришёл дед Илья и привёл с собой ещё двух приезжих каменщиков. К нему часто гости приезжают, даже из других областей, перенимать опыт — как быстрей работать.

— Встречай гостей! В тесноте, да не в обиде! — сказал дед Илья бабе Тане.

И правда, не в обиде. Всем хватило места. Даже очень весело стало. В сенцах уже не две, а шесть пар резиновых сапог, лежат рюкзаки, плащи, чемоданы. Дед Илья оживлённо рассказывает:

— Сегодня, братцы мои, автобус от пристани пришёл полнёхонек! Строители едут!

Все заговорили про стройку, и баба Таня не заметила, как Илюша протянул руку за четвёртой воблой.

— Так много, внучек, надо нам поставить за пятилетку новых городов, новых домов. Столько выстрадали наши хорошие люди — и войну, и горе, и недоед, и недосып, и дети росли без крова. Хочется мне, внучек, сделать для людей что-нибудь очень хорошее, самое лучшее. Вот и думаю: надо научиться складывать стены быстро, много быстрее, чем раньше. А потом и других научить. Верно, внучек?

— Верно. — Илюша потёрся носом о дедову рубаху, поудобней приластился к его плечу щекой. — И я тоже что-нибудь хорошее сделаю…

— Обязательно сделаешь. Подрастёшь и сделаешь. Умелых каменщиков у нас немало, а всё не хватает… — Дед Илья говорил, а сам всё похлопывал внука ласковой ладонью, всё покачивал его. — Строим мы с тобой, к примеру, дом. Работают на этом доме три мастера. А другие дома, выходит, ждут, пока эти каменщики освободятся. Так?

— Так, — чуть слышно ответил Илюша и ещё крепче прижался щекой к деду. А потом вдруг обнял деда двумя руками и перелез к нему на колени.

— Ну, сиди, сиди, ну и хорошо, — говорил дед. — И вот что я надумал, внучек: разделил я всю работу между своими ребятами. Наружную кладку, ту, что потрудней, сам веду. Рыжик вслед за мной внутреннюю сторонку стены выкладывает. Остальным дал работу полегче, каждому по способности. Так, сообща, и работаем, каждый у меня на виду, каждому дело по силам.

— И я смогу. Я тоже что-нибудь хорошее смогу, — ещё успел вымолвить Илюша, и глаза его сомкнулись.

— И что ж у нас получается, внучек? — негромко рассуждал дед Илья. — Было у нас, значит, трое мастеров занято. А теперь дом буду строить я один со своими учениками. А тех двух мастеров мы с тобой высвободим, пусть другой дом строят. Так?

Илюша в ответ только моргнул. Пусть другие каменщики строят другие дома. Очень хорошо. Ресницы больше не захотели подыматься.

Тогда, тихонько улыбаясь, дед Илья поднял Илюшу на своих больших руках. Осторожно ступая по скрипучим ступеням, он понёс его вниз, в постель, через тёмный дом. Мимо двери, за которой спали баба Таня и инженер Варя. Мимо двери, за которой храпели друзья каменщики. Илюшины ноги, покачиваясь, задели невидимые ремешки на невидимом ранце. И сквозь заголубевшее окно услышал дед Илья, что дождь перестал и по всей Старой Узе перекликаются утренние петухи.

И тут Илюша увидал, что много ребят тащат из дверей городского Совета стулья и скамьи, выстраивают их рядами прямо на площади. Илюша побежал, тоже схватил стул, принёс и поставил в первый ряд. Потом принёс ещё пять стульев. Кто-то сунул ему в руку свёрток кумача и велел: «Неси!» Он принёс кумач к трибуне. А там уже была товарищ Орлова Надежда Ивановна и ещё комсомольцы с рыбного завода. Они расстелили кумач прямо на асфальте, окунули кисть в банку с краской и написали печатными буквами, белым по красному:

— А кто это мастер — золотые руки? — спросил Илюша.

— А вот, кто победит, тому и дадим это звание и фамилию его сюда впишем, — объяснила Надежда Ивановна.

Илюша постоял-постоял и спросил:

— А что бы мне ещё поделать?

— Дел много, — сказала она. — Первое дело — отойди от банки с краской, а то как бы ты её не опрокинул. Второе дело — сгрызи вот это на здоровье. — Надежда Ивановна вынула из кармана четыре грецких ореха. — А третье дело — видишь, дед Илья стоит? Беги к нему, скажи: «Надежда Ивановна просит вас присесть и передохнуть перед началом». Понял?

— Понял! — радостно крикнул Илюша и побежал к деду.

Дед Илья стоял возле брёвен. Он сердито глядел на лужу, в которой лежали кирпичи.

— Хозяева безрукие, — сказал он. — Разбросали добро!

— Ничего не безрукие, — ответил Илюша. — Просто нечего из-за них кланяться, руки марать. Им цена грош совсем ломаный.

Дед Илья так удивился, что без всякой просьбы сам сел на бревно.

— Вот как? — спросил он и пронзительным взглядом уставился на Илюшу. — Ты это точно знаешь?

— Точно. Мне Семёнов Николай сам сказал.

— Ах, сам?.. — Дед Илья сердито подёргал себя за ус. — Сам, значит… Нет, сколько топорище ни вари, всё топорищем останется. А где он сейчас, этот «сам», околачивается?

Семёнов Николай стоял перед афишей кино и грыз семечки.

— А, вот он, мой милый-дорогой, — обрадовался дед Илья. — Сейчас мы его поучим уму-разуму. — Дед достал из кармана горстку жёлтых монет, выбрал самые маленькие, копейки. — Пойди-ко, внук, пока этот «сам» сюда не глядит, разложи копейки на дороге.

— Как — разложи? — не понял Илюша.

— А очень просто: выкладывай их одну за одной по асфальту.

Илюша удивился. Однако он быстро справился с порученным делом. Монетки легли на асфальт.

— А теперь сядь со мной рядом. — И дед Илья раскатисто крикнул на всю площадь: — Семёнов!

Семёнов Николай перестал лущить семечки и не торопясь направился к деду Илье. Вдруг на ходу он будто споткнулся — монета! Наклонился, сунул в карман, ступил три шага — стоп! Ещё одна! И какой безрукий их тут растерял? Мигом нагнулся, поднял. Ступил два шага — третья монета! Ведь вот удача привалила! В кармане уже весело позвякивало, а Семёнов Николай всё кланялся, подбирая копейки. И, кланяясь, приближался к деду Илье. А когда подошёл, увидел, что дед Илья раскачивается от хохота.

— Ой! — стонал дед Илья. — Вот где я тебя раскусил. Ой, старательный! Одиннадцать раз поклонился, не поленился! Спинушку гнул и руки замарать не побоялся!..

— Не пропадать же добру! — буркнул Семёнов Николай.

— Вот оно как? — Дед Илья вдруг перестал смеяться. Узловатые его пальцы забарабанили по колену. Зрачки буравили ученика. — Вон как! Значит, как себе в карман, так и сто раз поклонишься — не пропадать добру? А кирпичи валяются — пусть пропадают? Добро не твоё, а народное, тебе не жалко?

На потемневшем от гнева лице дедовы глаза остро светились, как льдинки. Илюша оробел.

— Говоришь, грош цена? Да это тебе, Семёнов Колька, грош ломаный цена!..

Илюша взглянул на Семёнова Николая. Скулы его покрылись пятнами. Глаза бегали, а руки то прятались за спину, то беспомощно повисали вдоль боков.

— Зря я на тебя, дурака, силы тратил. Всё одно из тебя гражданин не вырастет, нет! — гремел дед Илья. — А вырастет из тебя собственник, хапуга, кулак толстопузый! Я таких хорошо знаю, навидался! Такие в гражданскую войну хлеб от голодного народа прятали… Мои-то ученики знают: народное добро береги, тогда своё само сбережётся!..

Илюша, слушая, страдал: он ведь тоже перепрыгнул через народное добро, которое береги… Он незаметно засунул руку под свою блестящую пряжку, пощупал живот: вдруг из него, из Илюши, тоже вырастает кулак толстопузый? Нет, пока всё было в порядке.

— А ты мне не ученик! — грохотал дед Илья.

— Ваш я! — крикнул в ответ Семёнов Николай. Выгреб из кармана монеты, ссыпал их на бревно рядом с дедом Ильёй. Шагнул, вынул из лужи четыре кирпича и понёс их.

Лишь один, надтреснутый, остался лежать в воде.

Илюша поглядел вслед Семёнову Николаю и молча встал.

Последний кирпич лежал далеко, в самой серёдке лужи. Илюша влез в воду. Кирпич был скользкий и тяжёлый. Крепко прижав к себе, Илюша отнёс его на место. По дороге ему встретился Рыжик. Он по-доброму подмигнул, посторонился, освобождая путь человеку, который несёт тяжесть.

Вернувшись, Илюша сказал деду:

— Отнёс.

— Ты настоящий работник и хозяин, — ответил дед Илья. — Дай почищу тебя, а то как бы нам от бабы Тани не влетело.

Бригада летела вперёд. Илюша — с нею, бок о бок, стремя в стремя. Потому и разгорались щёки у Рыжика и у Семёнова Николая, потому что встречный ветер бил им в лицо, им и Илюше…

И кто-то за его спиной тоже шептал:

— Вперёд, вперёд!

Но Илюше некогда было оборачиваться.

Вот уже верхний край стены поднялся каменщикам выше колен. Вот он стал им по грудь. Уже дед Илья распрямил спину, и все ребята распрямились, им не надо больше наклоняться, чтобы укладывать кирпичи, стена всё растёт под их руками.

А на площади, как ветер в соснах, прошёл-прокатился шумок: да почему же платовская кладка поднимается, как пирог на дрожжах? Да ведь тут умелый — всего один мастер, а другие — неоперившиеся птенцы?..

А стена всё лезет вверх, как по щучьему веленью. Поднялись простенки и проёмы для окон, и сквозь них Илюша видит, как работают Рыжик и Семёнов Николай. И вот уже Рыжик встал на подмости, а за ним и другие, и высоко над стеной показались разгоревшиеся лица, блестящие глаза и руки, снующие словно стрижи.

А шум на площади всё сильнее. Задние ряды теснят передних зрителей, все хотят увидеть, как школа-бригада строит чудо-стену.

И вдруг — команда:

— Стоп!

И разом всё замерло. Дед Илья вышел из-за стены, ребята, стаскивая рукавицы, стали рядом с ним. Смущённые, они теснились друг к другу и поглядывали на площадь, которая гудела, кричала, махала им десятками рук. А над головами деда Ильи и его учеников комсомольцы уже растягивали кумачовое полотнище:

Полотнище билось на ветру, но Илюша всё равно видел все до одной буквы. Некоторые были ещё мокрые, с буквы «Ш» вниз стекали три белые дорожки.

А к деду подходили разные люди, поздравляли. И товарищ Орлова тоже.

На площади все ряды сбились, перепутались. Осталась сидеть одна баба Таня в праздничной цветастой кофточке, в белом платочке. Маленькая, подняв радостное лицо, она смотрела вверх на своего мужа-богатыря, на мастера — золотые руки. Больше ни на кого. Она даже Илюшу не замечала, а ведь он вертелся рядом, тоже хотел поздравить деда.

Никогда ещё Илюша не видел деда Илью таким молодым; глаза его смеялись, озорные кудри падали на лоб.

— Никакого чуда! — гремел его радостный голос. Он объяснял в сотый раз всё с самого начала. Он хотел, чтобы все поняли, чтоб все сумели.

Окружённый людьми, дед Илья шёл по площади. Оркестр играл громко, и возле трибуны уже танцевали друг с дружкой девушки; их яркие платья закручивались, как венчики вьюнков.

Баба Таня увидала Таиску. Таиска стояла одна-одинёшенька в своей накрахмаленной юбочке и сосала красного леденцового петуха на палке.

— Какая ты нарядная, Таиска! — сказала баба Таня. — И банты в косах — просто мотыльки! А где же Илюша, что он делает?

— Задаётся! — Банты-мотыльки обиженно подпрыгнули. — Я рядом стояла, он даже ни разочка не обернулся. А сейчас уж так задаётся, что щёки, гляди, лопнут!

— Да ну? — огорчилась баба Таня. — А пойдём поглядим.

Седая кудрявая голова деда Ильи возвышалась в толпе над всеми. Илюша не отходил от деда. Он глядел во все глаза и слушал в оба уха, как дед объясняет знатным каменщикам свою работу. Щёки у Илюши и правда были раздуты.

— Вот глядите, баба Таня, какой он важный!

Знатные каменщики поздравили бабу Таню и стали ей объяснять, какой у неё замечательный дед Илья. Будто она сама этого не знает. Таиске даже смешно сделалось. Потом знатные каменщики похвалили Таискины банты и поздоровались с ней за руку. Илюша обернулся и заморгал от удивления: такая Таиска была сейчас красивая и нарядная, вроде ненастоящая, вроде её только что сняли с ёлки!

Илюша сказал ей странным невнятным голосом:

— Ты зачем потерялась? Я тебя искал.

Он живо засунул палец за щеку, за другую. И оказалось, что щёки у него надуты не от важности, — просто он прятал во рту два больших ореха.

— На, бери, — сказал он. — Мне Надежда Ивановна дала. Два я сгрыз, два тебе сберёг. — И он обтёр мокрые орехи о штанину. — Я бы их в карман спрятал, да он у меня прохудился от всяких железок.

— А мне мама дала деньги на мороженое, даже на две порции. Пошли? — сказала Таиска.

К тележке с мороженым тянулась очередь. Тётка-мороженщица в белых нарукавниках проворно выдавала детям и взрослым дымящиеся холодные кубики в серебряных обёртках и приговаривала:

— Граждане, не настанавливайтесь в черёд. Всем не хватит. Не могу я, граждане, весь город накормить.

Тут она вынула из тележки последнюю порцию, и её унёс какой-то толстый мальчишка. Таиска стала грустная.

— Пошли… — позвала она.

Но Илюша сидел на корточках и смотрел на тележку из-под низу.

— Она деревянная, — ответил Илюша с такой радостью, будто он копал-копал и раскопал сказочный сундук из чистого серебра.

— Ну и что? — не поняла Таиска.

— Она деревянная и на гвоздях, — встав на ноги, счастливо повторил Илюша. — Ну, поняла?

— Нет, — сказала Таиска.

Илюша загадочно посмотрел на неё:

— Ты не беспокойся! В Новом городе всем хватит мороженого.

— Откуда ты знаешь? — недоверчиво спросила Таиска.

— Уж я-то знаю! — ответил Илюша. — Потому что я сам сделаю в подарок Новому городу тележку для мороженого. Большущую, чтоб много помещалось! — Илюша потащил Таиску за собой: — Самое главное — набрать побольше строительного материала! Побежим, я знаю, где здоровая доска валяется. И ещё мне надо поскорей домой, я ж сегодня забыл сорвать листок с календаря. Вот сорву — и тогда останется три дня!

И вдруг верхушки берёз качнулись куда-то вбок, наклонились, и земля странно вывернулась дыбом и ушла из-под ног.

Свет погас, и — ничего не стало.

…Он открыл глаза. Было как всегда: берёзы опять стояли вверх макушками и небо висело над ними. Разбросанная копна чуть заметно курилась посреди поляны. Другие копны стояли целы-невредимы.

Илюша лежал в траве, в тени. Незнакомый человек с чёрным закопчённым лицом держал Илюшину голову на своих коленях и чёрной рукой поил его из фляжки.

— Вот и прошло. Обошёлся, паренёк. Молодец. Как тебя зовут?

Илюша захотел ответить, но не успел, потому что земля опять качнулась.

— Съешь мятную конфету, всё пройдёт, — сказал чёрный человек и улыбнулся Илюше белыми глазами и белыми зубами.

От мятной конфеты земля перестала качаться. Илюша разглядывал человека.

Глаза у него не белые, нет. Просто светлые и кажутся ещё светлей на закопчённом лице. Прямые русые волосы падают на лоб. Выпачканная сажей белая шёлковая сорочка порвалась у плеча.

— Мы с тобой сено уберегли, — сказал человек. Он взял в свои ладони Илюшины руки, и Илюша опять увидал всё вместе — четыре чёрные руки, две большие и две маленькие. — Немного поболят, а потом пройдут, — сказал человек, разглядывая Илюшины и свои пальцы. — Потерпим?

— Да, — кивнул Илюша. — Потерпим.

Вдвоём ведь легче терпеть.

Человек вытянул из сена стебель, надкусил белыми зубами, оторвал половину:

— На, поешь кислого. Конский щавель называется. Мы его мальчишками всегда ели.

— И мы ели, — ответил Илюша и стал грызть кислый стебель. — А кто его поджёг? — спросил он про сено.

— Само загорелось. Бывает такое несчастье, если сложить непросохшее. Душно ему, преет, тлеть начинает. Может даже вспыхнуть и больших бед понаделать. Видишь, какое оно чёрное.

— И вы чёрный, как трубочист, — сказал Илюша, разглядывая человека. Что-то в нём было знакомое, и это знакомое почему-то тревожило Илюшу.

— А ты, думаешь, белый? — засмеялся человек. — Вот уж кто настоящий трубочист — так это ты! Одни глазищи сверкают.

И они стали друг над другом хохотать. С закопчённого лица на Илюшу глядели и смеялись светлые озорные глаза. У кого он видал совсем такие же?

— Надо бы к реке спуститься, окунуться. Можешь на ноги встать? — спросил человек.

— Могу, — ответил Илюша и встал.

Земля уже твёрдо держалась под ногами. Илюша сгрёб под куст свои железки, прикрыл клоком сена.

— Твоё хозяйство? — спросил человек.

— Моё. Тут даже проволока есть для радио, и семь болтов разных, и гайки. Только сейчас они закопчённые…

— Ничего, отчистишь, — утешил человек, поблёскивая светлыми глазами. — Ты, я вижу, мастер. А что ж ты мастеришь, мастер? — спросил человек.

— Да так… собираюсь одну штуку построить. Только надо ещё четыре колеса раздобыть.

— А сколько у тебя уже есть? — спросил человек.

— Пока ни одного. Я ещё кузов не выстроил.

— Может, это грузовик будет? — полюбопытствовал человек.

— Нет, — сказал Илюша. — Не грузовик. Только это — тайна.

— А, тайна? Значит, действительно нельзя говорить. Вот уж если познакомимся получше, тогда, может, и расскажешь. Верно?

Илюша кивнул.

— А разве вы к нам в Старую Узу надолго?

— Надолго, — ответил человек. — Пошли, мастер?

Илюша сунул под мышку сапоги. Человек перекинул через плечо рюкзак. Только было Илюша собрался рассказывать приезжему человеку, что город Старая Уза самый лучший город на свете, как они уже вышли на зелёный откос к реке.

Тут над Узой дружно стрекотали кузнечики. Где-то на воде визжали ребята, и на том берегу рокотал трактор-тягач, подтягивал брёвна к строительству конторы.

Человек раскинул руки, шумно вздохнул и сказал:

— Я земной шар чуть не весь обошёл… — Он обернулся к Илюше, засмеялся и прибавил: — А лучше здешних мест нет на свете!

— Ага! — согласился Илюша. — У нас жуки-плавунцы бегают, и мальки живут, а пиявок совсем нет. Уза не повсюду обмелела: тут, под вётлами, даже с головкой будет. А когда пониже на реке завод и плотину выстроят, у нас теплоходы пойдут, и, может, даже на крыльях, скоростные, а может, даже морские…

— Ну, это уж ты перехлестнул! — засмеялся человек. — Морские не пойдут. А у вас тут мальчишки считают: «Аты-баты — шли солдаты»?

— Считают, — ответил Илюша. — Кто останется, тому водить.

— Тогда считай, кому первому нырять.

Илюша стал считать «аты-баты».

Он нарочно начал не с себя, чтобы вышло нырять ему первому.

И он нырнул первый. И ещё посидел под водой, зажав нос и уши, сколько смог, чтоб показать — каковы пловцы староузские мальчишки. А когда, запыхавшись, вылез на отмель, увидел, что приезжий человек уже тоже вынырнул и вылезает на другую отмель, поблизости. Вся чернота с него сошла. Он оказался мускулистый, загорелый. Мокрые русые пряди спадали ему на лоб, из-под них на Илюшу глядели смеющиеся, на чьи-то очень похожие глаза.

— Молодчага, здорово ныряешь! — крикнул человек. — А теперь поплывём обратно, будем рубашки стирать. А то нас люди испугаются.

Они опять переплыли глубинку и возле берега, зайдя в воду, стали стирать свои рубашки. Тёрли их, мотали и крутили, взбаламутили всю воду и распугали всех жуков-плавунцов. А потом развесили рубашки на вётлах и уселись на зелёном откосе.

Человек раскрыл рюкзак и развернул хлеб с колбасой:

— Брал в дорогу. Не успел проголодаться, как уже приземлился.

— Ого, вы на самолёте прилетели! — догадался Илюша. — А с аэродрома, ух, далеко идти. К нам все водой плывут, снизу. Мой батя тоже завтра на катере приплывёт.

— Пустяки, что далеко, — ответил человек. — Зато шёл через будущий Новый город. Хотел поглядеть, как он там…

— Он — хорошо, — заверил Илюша. — Его скоро будут строить.

— Верно, скоро! — подтвердил человек. И улыбнулся Илюше так знакомо, будто уже сто раз, нет, тысячу раз ему улыбался.

— Его мой дедушка будет строить. И все его ученики. И другие самые лучшие каменщики… — похвастал Илюша, откусывая хлеб с колбасой.

И вдруг человек перестал улыбаться. Худые, загорелые руки, затягивавшие рюкзак, дрогнули и остановились. Быстрый, горячий взгляд ощупал Илюшино лицо.

— Ты… чей такой будешь? — негромко спросил человек.

— Платов я, деда Ильи внук…

Человек молчал, жадно вглядывался в Илюшу. Под обветренной кожей щёк что-то дрогнуло.

— Милый ты мой! — Отбросив рюкзак, обхватил Илюшу руками, с силой притянул к себе. — Сын… — Он нежно прижимал к груди Илюшину голову, гладил его плечи, руки, мокрую стриженую макушку. — Сын… Илюшка… Илюша…

Стало вдруг повсюду тихо-тихо. Как будто разом смолкли все кузнечики, перестали купаться ребята и трактор на том берегу выключил двигатель. Только один звук слышал Илюша: рядом с его щекой крепко стучало сердце Платова Второго, бати.

Потом отец отодвинул Илюшу от себя. Не выпуская его из сильных рук, смеясь и радуясь, стал разглядывать его знакомыми, весёлыми дедовскими глазами. Он тормошил Илюшу и вертел и приговаривал:

— Как же я сразу не разглядел? Мой Илюшка, конечно! Платовская порода! Ну, что молчишь? Скажи что-нибудь!

А Илюша не мог вымолвить ни слова. Из-под опущенных ресниц поблёскивали его смущённые, счастливые глаза.

Он думал: «Вот у меня какой батя. Ещё лучше, чем на карточке…»

— Да скажешь ты хоть слово или нет, Илюшка, Илюшенька?.. — тормошил, просил, уговаривал его отец. — Узнал ты меня, а? Говори, кто я?

— А мы тебя завтра утром хотели встречать на пристани, — ответил Илюша.

Отцовские руки схватили Илюшу в охапку, высоко подкинули в воздух, прямо к синему небу.

— Ого-го-го-о! — крикнул отец лихо и раскатисто, совсем как дед Илья.

Эхо наверху в роще и река, знавшая его мальчишкой, подхватили его голос: «Ого-го-го-о! Знай наших! Вот каков у меня сын вырос!»

И сразу стало весело и шумно на всём белом свете. Залились жаворонки, застрекотали кузнечики. И трактор зарокотал на том берегу, и завизжали ребята в воде.

А наверху, на плечах отца, громко рассмеялся Илюша. Толстяк шмель на лету ткнулся Илюше в подбородок, отлетел и загудел, наверное, тоже от радости.

Отец опустил Илюшу на землю и подал ему руку.

— Веди к деду! — сказал он.

Они говорили все враз, что-то подсчитывали, о чём-то спорили, измеряли землю стальной лентой, которая сама выскакивала из круглой коробки, распрямлялась, а потом пряталась обратно.

Илюша и Таиска, примолкнув, ходили за взрослыми. Взрослые не различали, где дома, где тротуары, наступали на крыши, проходили сквозь здания. Но Илюша уже не сердился: игра кончилась.

Ходили очень долго. Ребятам надоело слушать взрослые разговоры.

— Давай потеряемся! — предложила Таиска. — Лучше убежим и посмотрим, что сталось с нашим домиком!

— Я уже видел, — сказал Илюша. — Нет там никакого домика. Позавчера ночью всё взрывами повзрывали. Я даже проснулся. У нас дома стёкла — дззз, дззз, а там далеко — бум-м! А баба Таня сказала: «Спи. Это старые фундаменты взрывают». Я бы пошёл, показал тебе, какие там ямы и камни наворочены. Да уйти нельзя. У меня бабы Танино ответственное поручение, сама знаешь. Надо же их к обеду привести.

— А может, уже пора обедать? — спросила Таиска.

Тогда Илюша стал пихать деда в бок:

— Баба Таня велела домой идти! Наверное, уже четыре часа!

Какой-то мужчина в полотняном картузе удивился. Он даже приложил свои часы к уху.

— Что ты, мальчик? Ещё и двух нет!

Пришлось набраться терпения, ждать ещё два длинных часа.

Ровно в пять, с опозданием на час, Илюша привёл отца и деда домой.

Баба Таня встретила их на крылечке:

— Все гости в сборе, ждут. Я ж тебе, Илюша, велела: хватай их за руки и тащи!

— Он и хватал и тащил, — защитил сына Платов Второй. — Да мы неслухи, нас и ругайте, мама.

Но баба Таня ругать не стала. Она засмеялась и принялась расставлять на столе тарелки.

Илюша увидал, как под белым шёлком сорочки буграми вздыбились мышцы.

И снова на скатерть слетели огненные чешуйки краски.

— Весь в отца! Платовская порода! — тихо, с уважением сказал дедушка Матвеюшка.

А батя протянул бабе Тане выправленную подкову:

— Положите на место, мама. Маленько мы с отцом её отшелушили, вы уж нас извините.

Руки у бати заметно дрожали. Баба Таня молча взяла подкову и, не глядя, положила на комод.

Илюша ждал: вот сейчас баба Таня обойдёт вокруг стола и своим кружевным платочком вытрет лоб бате, ведь сейчас была его очередь. Но баба Таня не шла. Может, она не видит, что на переносье у бати тоже сидят бисеринки пота?

Илюша дольше ждать не стал. Взобрался ногами на стул и безо всякого платка, прямо горячей шершавой ладошкой взял да и обтёр отцовский лоб. Отец поймал Илюшину руку и улыбнулся ему.

А дед Илья отшвырнул свой стул и пошёл прочь из комнаты.

— Не лютуй, одумайся, — тихо сказала ему вслед баба Таня. — Сын ведь…

Но дед Илья ушёл. И было слышно, как в сенях проскрипели половицы от его тяжёлых шагов и стукнула наружная дверь.

— Мама, — позвал Платов Второй. — Мама, хоть вы-то поймите. — Он снял Илюшу со стула на пол, подошёл к бабе Тане и, совсем как Илюша, прижался щекой к её щеке. — Мама, не я отцу жизнь переламываю, понимаете, не я. Время такое пришло, мама. Сегодня собирать дома по кирпичику — всё равно как спичкой пахать целину.

Но баба Таня ответила:

— Ты мне всё про дома, сынок. А ты бы лучше про отца. О нём ты подумал? У него вся гордость, вся радость — его мастерство. Как он теперь жить будет?

И не стала слушать его ответа, взяла со стола пепельницу с окурками и понесла в кухню.

А Илюше от её слов стало горько-горько. Ему вдруг подумалось, что дед Илья сидит сейчас пригорюнившись на ступеньках крыльца и думает-гадает, как он жить будет. И не такой он представился Илюше, как всегда, — большой, сильный, громкий, — а маленький такой старичок, тощенький, как дедушка Матвеюшка. И ножки у него как палочки, и весь-то он дрожит. А солнце уже заходит, дело к ночи.

Илюше стало невмоготу сидеть тут, в комнате, с гостями. Ему даже не захотелось смотреть сейчас на Платова Второго. Илюша сорвался с места и выскочил через сени на крыльцо.

Деда Ильи не было.

Илюша выбежал за калитку. Сам не зная почему, свернул не к людной площади, а в другую сторону, туда, где кончались дома и полисадники, где улица переходила в зелёный высокий берег.

И сразу увидал: дед Илья стоит над крутым откосом. Опустил седую голову, как плети повесил тяжёлые руки и глядит куда-то недвижным взглядом.

Может, он на тот берег глядит? Там, в стенах телятника, уже закраснелся под вечерним солнцем каждый кирпичик, уложенный его, деда Ильи, руками.

Или он на ту ветлу глядит, что паводком подточило? Вот она сидит в воде, крепко цепляясь за берег. Огненная, словно осенью.

Да нет же! Он смотрит вниз, на реку! Там по розовой воде плывёт лодка. В лодке сидят люди и машут деду Илье, прощаясь с ним.

Илюша пригляделся и узнал давешнего дедова знакомого из колхоза «Светлый луч». Конечно, это он уплывает там внизу на лодке и, прощаясь, машет деду своим полотняным картузом. И тот самый его огромный портфель лежит на корме.

С лодки махали долго, потом перестали махать и уплыли далеко.

А дед Илья — то ли не узнавал своих знакомых? — стоял неподвижно и молча из-под нависших бровей глядел лодке вслед.

И вдруг Илюша услыхал, как дед что-то шепчет. Он различил:

— Шестой… восьмой… тринадцатый… двадцать первый…

У Илюши сердце дрогнуло от тревоги и жалости: дед считает слонов! И давно досчитал до десяти, а всё считает дальше и дальше! Значит, не помогает! Значит, ему очень худо, деду…

Илюша осторожно тронул его руку:

— Деда… Если до ста не поможет, так можно и до тысячи. Только, самое главное, ни одного не пропускай!

— Что? — спросил дед и поглядел на Илюшу так, будто и не увидал его вовсе.

А лодка там, внизу, уже сравнялась с дальним оползнем, стала огибать ветлу, подточенную рекой, и тогда дед Илья вдруг поднял руку и закричал:

— Эге-ге-ге-ей!

С реки ему тоже ответили:

— Эге-ге-ей! — и опять помахали, прощаясь.

А дед зашагал по высокому берегу вслед за лодкой. Лодка плыла, а он всё шёл, будто был привязан к ней невидимым канатом. Шёл, всё ускоряя шаг, махал рукой и кричал:

— Эге-ге-е-ей! Останови-ись!

А за дедом, торопясь, набирая песок в сандалии, не отставая, шёл Илюша.

Там, внизу, затабанили веслом. Лодка повернулась бортом к течению, стала.

Илюша увидел, как председатель колхоза «Светлый луч» поднялся в лодке во весь рост.

— Говорите-е… Илья Иваны-ыч!.. — донесла река Илюше его голос.

— Еду с тобо-о-ой! Погоди-и! Еду-у! Строить буду-у! — ответил дед Илья.

Громко прокатился его голос, и какая-то птаха, испуганная, метнулась из травы в ноги Илюше.

А Илюша крепко обхватил деда Илью обеими руками.

— Не уезжай! — закричал он. — Не уезжай! Или возьми меня с собой! — И слёзы покатились из его глаз.

Дед Илья поднял Илюшу, прижал к своим колючим усам его мокрую щёку. Так, обнявшись, они помолчали долгую-предолгую минуту.

Потом дед Илья опустил Илюшу на землю.

— Нет, — сказал он, и опять Илюше показалось, что слова деда тяжелы, как камни. — Беда бедой, а дело делом. Не возьму. Ступай домой, внучек. Привыкай к отцу.

Наверное, баба Таня думала, что Илюша спит. Свои слова она, перед тем как написать, тихонько шептала вслух. Будто разговаривала с дедом Ильёй через тёмные луга, и поля, и леса, через долгие-долгие километры. Илюша услыхал:

— Трудно ему, Илья. На нём большая ответственность. Сию минуту ему был звонок из областного комитета. Всё, отвечает, сделаем, чтоб доверие народа оправдать. А бетонные эти громадные камни, блоки, иные даже с окнами готовыми, их подвозят с опозданием. Очень наш сынок из-за этого убивается. А возят их издалека, завод, где их делают, один, а ведь вокруг все строятся, блоков этих самых нехватка. Видишь, какие трудности. Хорошо ещё, Илья, что сейчас вёдро, сухо. А если непогода заладит, сам знаешь, земля у нас — суглинок, поползёт, то-то месиво будет на стройке. А у меня как раз в спину вступило, руки-ноги ломит, это уж обязательно к ненастью. К вечеру от вас, из-за леса, облака пошли, кучевые, как бы чего не нанесло…

А ты, Илья, уехал сгоряча. Пусть каменщики не так нужны, как бывало. Однако ты всю жизнь, сызмальства на стройке, опыт у тебя богатый, недаром прозвали мастером — золотые руки. И к тому же ты, Илья, доверенный человек от народа, депутат. Значит, если уж ты первый в Совете, то и первый в ответе за наши староузские дела и заботы. И ты это должен понимать, как я понимаю, если только в тебе старое комсомольское сердце не остыло и мхом не поросло…

Напиши мне, Илья, когда думаешь вернуться…

Письмо было длинное, а ночь тёмная. Илюша уснул.

Но утром, едва проснувшись, вспомнил о письме. Натянул на плечи майку, застегнул сандалии и выскочил в кухню.

Письмо, уже запечатанное, лежало на столе.

— Давай, давай скорей! Я его сам брошу в ящик! — крикнул он.

— Нельзя в ящик. — Баба Таня поставила перед Илюшей тарелку лапши. — Письмо важное, заказное. Его нужно сдать на почту в окошечко и получить квитанцию. Понял?

— Ага-га-га, мы-гы-гы… — утвердительно тряся головой, полным ртом ответил Илюша.

Он торопливо доел лапшу, схватил письмо и помчался к двери.

— Да хоть плюшку с собой возьми! — крикнула баба Таня.

Илюша сунул плюшку за пазуху и убежал.

На почте стояла очередь. Илюша пролез вперёд, но ему сказали:

— Нельзя, всем некогда.

— У меня заказное, важное! — объяснил Илюша.

— У всех важное, — ответили ему.

Он стал в самый конец очереди и, уперев подбородок в перегородку, уныло глядел, как заведующая почтой принимает письма: у кого взвесит на весах, кому наклеит марки, у кого, скажет, адрес неправильно написан, заставит переписать. И пристукивает молоточком-печатью, и складывает письма в пачки, и перевязывает бечёвкой. И что-то записывает в книгу. А Илюша всё стоит и стоит. Да сколько ж это надо ждать? А потом его срочное, важное, заказное письмо вот так же станут взвешивать, да пристукивать, да увязывать…

Илюша вздыхает, топчется, поглядывает в окно. За мутным стеклом он видит афишу у входа в кино. Возле афиши пасутся гуси, девчонки с бантами стоят в очереди за билетами на утренний сеанс.

Вдруг девчонок, и афишу, и гусей загородил грузовик. Из кабины вышел Илюшин знакомый шофёр. Так ведь он же из колхоза «8 Марта»! А от «8 Марта» до «Светлого луча», где сейчас дед Илья, всего три километра!

Илюша выскочил из почты и подбежал к шофёру.

— Здравствуйте! Помните, вы нас с Таиской до Бурого отвала возили? Ну, не до самого, а почти что… А у меня письмо! Не простое, а заказное!..

— Здравствуй, здравствуй, — ответил шофёр и стал закуривать.

— Мне нужно поскорей свезти его в «Светлый луч», там у нас дед Илья сейчас строит.

— Я сейчас туда не поеду, — сказал шофёр и выпустил вверх струйку дыма.

— А вы поезжайте! — посоветовал Илюша.

— Да нет, мил человек. Некогда мне письма развозить. Приехал вот за олифой. Краски достал, а олифы нет. Мне теперь с пустой бочкой к председателю на глаза и не показывайся! Я её, эту олифу, хоть с края света привезти обязан… Да ты письмо на почту сдай, к завтрему дойдёт.

— Нет, мне надо сегодня! — сказал Илюша. — А вы скоро уедете?

— Да вот в ларьке свежих газет куплю, да на почте письма заберу, и поеду.

— Тогда до свидания, — сказал Илюша и поскорей пошёл прочь, чтобы шофёр не успел взглянуть ему в глаза. Ведь по глазам можно догадаться, кто что задумал. А Илюша… Погодите, скоро сами всё узнаете.

Он стал в очередь за билетами в кино. Он стоял так тихо, что даже гуси на него не шипели. Он не спускал глаз с шофёра. Когда шофёр купил в ларьке газеты и скрылся в двери почты, Илюша вышел из очереди. Он обогнул грузовик и с той стороны, где его не могли увидеть девочки, влез на подножку, уцепился за борт и перевалился в кузов. Там стояли бумажные мешки с красками, ящик, полный бутылок, и пустая бочка. Нельзя сказать, что она была чистая. Раньше в ней, видно, держали мел. Но, когда человек выполняет важное дело, не думать же ему о пустяках! Илюша стал ногой на толстый мешок, перекинул ногу через край бочки и кое-как сполз внутрь.

Бочка была высокая. Наружу торчала только Илюшина голова. Но ведь и её могли заметить! Потому Илюша присел на корточки.

Он услышал, как шофёр хлопнул дверцей, включил мотор. Сильно дёрнуло. Грузовик с грохотом поехал вниз по мощёному спуску.

В бочке был шум и гул, прямо оглохнуть можно. Илюша высунулся наружу. Мимо мелькали знакомые дома, голубые наличники и гераньки на окнах, кирпичные этажи новой школы, щиты с портретами ударников рыбного завода.

Из булочной вышла Таиска. Она несла в вязаной сумке хлеб.

Илюша подпрыгнул и завопил, стараясь перекричать грохот грузовика:

— Э-э, я повёз письмо деду Илье-е-е!

Таиска узнала его голос, стала оглядываться, но так и не увидала.

Вдруг Илюша заметил на тротуаре товарища Орлову, она собиралась перейти улицу. Он поскорей нырнул в бочку.

Бутылки звенели, деревянные борта стучали и скрипели, а в бочке на корточках качался и толкался о стенки Илюша.

По тому, как машину качнуло вправо, Илюша понял — повернули влево, к мосту. И в самом деле — под колёсами громыхнули брёвна моста, а за ними началась мягкая полевая дорога.

Тогда Илюша встал, положил руки на края бочки и стал глядеть. Грузовик ехал по низкому берегу. На другом берегу Илюша увидал свой родной городок Старую Узу. Вниз к воде сбегали её улочки. На крышах торчали антенны телевизоров, на них сидели галки. По склонам зеленели огороды, теснились сады.

Илюша услыхал близкие голоса. Полевой дорогой, навстречу ему, шли женщины с граблями, наверное, ворошить сено.

Они, смеясь, помахали Илюше, а он с испугу спрятался в бочку.

Когда же он опять выпрямился, женщин уже не стало видно.

Высокий берег и городок Старая Уза отодвинулись далеко назад, знакомая река чуть заметно поблёскивала вдалеке.

Совсем рядом промелькнули хозяйственные постройки «Рассвета», самого ближнего к городку колхоза, его красная водокачка и длинный телятник, где жили знакомые Илюшины телята. А впереди уже видно было, как расступается лес, готовясь пропустить сквозь себя дорогу, по которой едет Илюша. А из-за леса, сияя на солнце, лезли вверх, в синее небо, толстобокие кучевые облака.

Илюше захотелось есть. Он вытащил из-за пазухи бабы Танину плюшку и съел. Потом захотелось пить, но воды никакой не было. Ничего, можно и потерпеть, ехать осталось недолго. Что для грузовика пробежать несколько километров? Ерунда!

Выехали на опушку. Солнце жарит голову. Вброд переезжают речку. Совсем неизвестная речка, и откуда она взялась? Галька скрипит под колёсами, летят брызги. В Илюшу они не попали, но всё-таки повеяло прохладой.

Едут уже долго, а колхоза «8 Марта» всё не видно. Илюшины ноги устали стоять, он немного посидел на дне бочки. Там душно и скучно, поэтому он уснул и сколько-то там проспал. Когда он опять выглянул наружу, нигде не было ни одного знакомого кустика. Вокруг поля с высокими хлебами. Солнце стоит высоко, а грузовик всё едет и едет.

А что, если он едет вовсе не туда?

Как же не туда? Ведь шофёр знакомый? Знакомый. Из «8 Марта». А от «8 Марта» до «Светлого луча» всего три километра!..

И тут Илюша вдруг ясно вспоминает слова, которые сказал ему шофёр там, возле кино: «Я эту олифу хоть с края света привезти должен!»

Так куда же они едут? И как же теперь письмо, срочное, важное? И сам Илюша один-одинёшенек тут, в бочке? А баба Таня? А…

Илюша больше не выдерживает. В отчаянии он прыгает в бочке и машет руками, потому что вылезти никак невозможно, бочка слишком высокая. Но шофёр в кабине ничего не видит и не слышит, грузовик мчится вперёд. Илюша изо всех сил старается выкарабкаться, он цепляется за высокие края, однако ноги соскальзывают вниз. Наконец ему удаётся повиснуть на локтях, он упирается ногой в вогнутую стенку и ложится на край бочки грудью… Но тут грузовик встряхивает на рытвине, бочка кренится и с грохотом валится набок.

И она катается в кузове, стукаясь об ящики и борта. А внутри её, оглушённый и перепуганный, катается Илюша.

— Ай-ай-ай-ай! — кричит он не своим голосом. — Помогите-е-е!

Бочка то и дело переваливает его с боку на бок, и он не успевает выползти.

Конечно, шофёру не услыхать бы Илюшиного голоса, если бы не бочка. Всем известно, что из глубины бочки голос звучит так гулко и громко, что можно всех перекричать.

Шофёр нажимает на тормоз, машина взвизгивает, останавливается, и бочка в последний раз стукается о борт.

Шофёр стоит на подножке и с испугом глядит в кузов своей машины. Там из перевёрнутой бочки выползает какое-то непонятное существо. У него совсем белые волосы, белые губы, белые ресницы, белое туловище. Существо мотает головой и чихает.

— А чего она у вас не стоит, а катается? Меня вон как мотало, сто шишек набило, — сердито говорит существо и белым кулаком трёт бока и живот. И на животе вдруг ослепительным блеском загорается пряжка. Потому что пряжки лучше всего блестят, когда их натирают мелом.

А шофёр видит буквы «РУ» и сразу узнаёт Илюшу и кричит:

— Батюшки! Я ж тебе утром русским языком объяснил всё! Что ты тут делаешь?

— А я всё равно письмо везу, — отвечает Илюша и чихает.

— Ага, везёшь? А куда ж, интересно?

— В «Светлый луч». Я из «8 Марта» туда пешком дойду.

— Ну и здорово! — отвечает шофёр. — Да мы с тобой от «8 Марта» километров на шестьдесят уехали, в другой район. Мне, брат, хочешь теперь не хочешь, а без олифы домой невозможно возвращаться. Плакало твоё срочное.

— Нет, не плакало! — сердится Илюша. — Я тогда отсюда пешком пойду. И дойду! Хоть сто километров! — И вдруг из его глаз выбегают ручьи и прокладывают на белых щеках блестящие дорожки.

— Ты, никак, ревёшь?

— Нет! — Илюша шмыгает белым носом.

— Ну, вот что, — решает шофёр. — Вылезай-ка из кузова. Давай сюда ногу, давай другую. Держи меня за шею. — Вместе с Илюшей он спрыгивает на землю. — Весь из-за тебя в мелу вымазался. — Он отряхивается. — Навязался ты на мою голову. Ну, что с тобой делать? Выдрать, что ли? Снимай штаны.

— Нет! — крикнул Илюша и крепко схватился за свою пряжку.

— Ты что, чудак? — удивился шофёр. — Говорю, снимай штаны и майку тоже, вытряхивай! Ты ж весь белый! В населённый пункт въедем — там все с перепугу заиками станут!

Илюша вытряхивает майку и штаны. Туча белой пыли поднимается в воздух, и трава в этом месте делается седой.

— Хорош! — смеётся шофёр. Он достаёт из-под сиденья в кабине большой чайник. — Иди-ка, полью.

Илюша моется под струйкой и пьёт вволю, прямо из носика. Шофёр протягивает ему комок мягких чистых ниток:

— Получай концы!

Вытираться «концами» одно удовольствие: ими всегда обтирают руки, измазанные в машинном масле, настоящие рабочие люди и даже моторист на катере.

— А теперь имей в виду, — говорит шофёр, — от меня ни на шаг. Вместе поедем в районный центр за олифой. Вместе поедем обратно. К ночи доставим твоему деду письмо. Почта и та раньше бы не управилась. Понял?

— Понял, — отвечает Илюша.

Они влезают в кабину, садятся рядом и едут в районный центр. Районные центры бывают разные: бывают города, а бывают и сёла. Илюша с его знакомым шофёром приехал в большое село. В нём всего одна улица, но зато такая длинная, что даже в грузовике по ней пришлось ехать долго. Ехали мимо новых рубленых домов, мимо двухэтажной школы и клуба с колоннами, мимо вывесок «Магазин», «Поликлиника», «Радиоузел». И мимо кино, возле которого точно так же, как в Старой Узе, стояли девчонки за билетами, и в волосах у них были такие же гребёнки и прозрачные капроновые банты, и в кулаках так же зажаты монетки. И какие-то мальчишки точно так же, как в Старой Узе, старались пролезть вперёд, без всякой очереди.

Наконец остановились у ворот с вывеской «Склад».

— Пойду узнаю насчёт олифы. От машины ни на шаг! — приказал шофёр и ушёл.

Его проводила взглядом серая коза, она паслась у ворот.

Илюша немного посидел в кабине. Потрогал баранку руля, надавил на тормозную педаль. Хотел посигналить, но побоялся — шофёр заругает. Тогда Илюша сам погудел: «Уи-и, уи-и!» Коза ответила тревожным: «Ме-е». Значит, он действительно гудел похоже на машину.

Илюша вылез из кабины и, заложив руки за спину, стал прогуливаться туда и сюда, мимо ворот и мимо козы. Коза лениво жевала травинку и глупыми жёлтыми глазами глядела вслед Илюше.

Шофёр всё не шёл, стало скучно.

— Ме-е-е… — подразнил Илюша козу.

«Ме-е-е…» — ответила она.

— Ме-е-е… — сказал Илюша.

«Ме-е-е…» — подтвердила коза.

Неизвестно, сколько еще продолжался бы у них этот разговор, если бы Илюша не вздумал покрутить перед мордой у козы майкой. Коза опустила бороду и наставила рога прямо на Илюшу.

— Подумаешь, испугался я твоих рогов! — сказал Илюша. — А ну, пошла отсюда! — И он взмахнул майкой.

Коза вскинула голову, и майка нацепилась ей на рога.

И, мотая головой, коза помчалась по улице, унося на рогах Илюшину майку.

— Стой! — закричал Илюша. — Отдай! — и побежал вслед за козой.

Услышав крики и топот, из калитки выглянули двое мальчишек. Они стали свистеть и гикать, а потом припустились за Илюшей и козой. Вслед за ними выскочили другие ребята из других калиток, и через минуту по улице мчалась толпа мальчишек и одна стриженая длинноногая девчонка в платье клеточками.

Наконец самый храбрый и самый большой мальчишка схватил козу за рога и, пока другой держал её за хвост, отнял у неё майку и высоко поднял над головой.

— Чья? — крикнул он.

— Моя! — ответил Илюша и протянул руку.

Но парень поднял майку ещё выше.

— А ты чей?

— Платов я, — ответил Илюша.

— У нас таких нет! — сказал парень.

Другие ребята засмеялись, и длинноногая клетчатая девчонка тоже.

— А у нас есть! — рассердился Илюша.

— Мало ли где есть! — сказал парень и перебросил майку другому мальчишке.

Илюша подпрыгнул, но не поймал.

— В области есть знаменитый каменщик Платов, в газете портрет печатали, может, это ты? — смеясь, спросил второй мальчишка и перебросил майку третьему, прямо над головой Илюши.

Илюша опять подпрыгнул, но майка пролетела слишком высоко.

— Ещё по радио про начальника строительства Платова говорили, это, случайно, не ты? — ухмыльнулся третий и перекинул майку четвёртому.

Илюша бросился к нему, снова подпрыгнул и снова не поймал.

Он стоял в тесном кругу ребят, а его майка перелетала из рук в руки. Илюша уже перестал прыгать и только поворачивался, глядя ей вслед. Он устал с дороги. И он был голоден. И шишки болели. И он боялся, как бы шофёр не уехал один. А ребята не отдавали майку да ещё смеялись.

Илюша вдруг почувствовал себя маленьким, как речная галька, и ему захотелось спрятаться за широкую спину деда Ильи или бати, потому что они большие и сильные, как скалы.

И ещё ему захотелось сейчас же во всё горло крикнуть всем своим обидчикам, что дед Илья, знаменитый каменщик, о котором в газете печатали, — его собственный дед! А Платов — начальник строительства, о котором по радио говорили, — его собственный отец.

Но он ничего такого не сказал, потому что вдруг припомнился ему бабы Танин сердитый голос: «Раскукарекался кочеток во весь голосок, а у самого ещё гребень не вырос…»

Окружённый тесным кольцом озорников, Илюша стоял потупившись и кусал губы. Самое главное, самое главное — не дать выкатиться первой слезе.

Вдруг кто-то из мальчишек сказал:

— Глядите, у него конверт из кармана торчит! — и протянул руку к бабы Таниному письму.

Илюша сразу позабыл, что он маленький и голодный, и что шишки болят, и что майку не отдают, и что шофёр может без него уехать. Он помнил только одно: письмо важное, заказное и читать его можно только деду Илье, больше никому!

И недолго думая Илюша бросился на всех обидчиков сразу. Он стал их толкать и бодать изо всех сил. Ребята удивились: такой маленький и так отважно сражается. Они даже расступились в стороны. И получился проход. Илюша нырнул в него и стремглав помчался по улице.

Кто-то что-то кричал ему вслед, но он мчался что было мочи.

— Эй, да погоди ты, чуда-ак! — наконец расслышал он.

Но он и не думал годить, он надеялся: «Вот сейчас отстанут».

А они не отставали. Топот их ног всё приближался. Ведь они старше, ноги у них длиннее, удрать трудно. Вот он уже слышит позади себя их частое дыхание, их близкие голоса.

— Остановись, чудак! — услышал Илюша над самым ухом голос того, долговязого. (До чего ж противный голос!) — Остановись! Письмо потерял!

Илюша остановился как вкопанный. Письмо! За это письмо он вступил в бой, победил несчитанных врагов… и вот выронил.

Илюша тихо побрёл назад. Он забыл устеречь первую слезу. Она выкатилась, и за ней побежали другие.

Мальчишки стояли кучкой и разглядывали запечатанный конверт. На нём было написано: «В колхоз «Светлый луч» Староузского района. Бригадиру каменщиков Илье Ивановичу Платову. Лично. Заказное».

Долговязый парень подул на конверт, обтёр его о штанину и протянул Илюше:

— Бери! Ничего ему не сделалось! Всё в порядке.

Шмыгнув носом, Илюша стал засовывать письмо обратно в карман. Потом надел майку.

— И вообще ты парень ничего, подходящий, — сказал долговязый. — Мы в нашем райцентре не признаём всяких хлюпиков, а уважаем храбрых, самостоятельных.

— Да! — сказала стриженая девчонка в клеточку. — А которые за мамкин подол держатся, тех не уважаем.

— У меня мамки совсем нет, — сказал Илюша.

Вокруг него стало на минуту тихо-тихо, потом долговязый кашлянул и спросил весело:

— Это ты, что ли, на грузовике приехал, который у склада стоит?

— Я, — ответил Илюша. — За олифой я приехал.

— Гляди-ка! — удивился другой парень, который поймал козу за хвост, когда длинный держал её за рога. — А бригадир Платов тебе кто?

— Никто! — сердито ответил Илюша.

— А ты ему кто? — быстро спросила клетчатая девчонка.

— Внук! — сразу ответил Илюша.

Все ребята засмеялись, но долговязый прикрикнул на них:

— Ничего смешного нет! Этот внук хоть и маленький, а гляди, как письмо защищал! Не правда, что ли?

Все сказали: «Правда!» — и тогда Илюша улыбнулся.

Мальчишки и стриженая девчонка пошли провожать его до грузовика. И коза тоже поплелась вслед за всеми.

Грузовик тихо стоял у ворот. На воротах висел замок. В кузове вместо старой бочки стояла новая, закупоренная, на ней было написано: «Олифа». Шофёра в кабине не было.

— Он, наверное, пошёл тебя искать! — сказала стриженая девчонка.

— А может, он в столовую пошёл? — предположил кто-то. — Тут недалеко, сходим?

Илюша и сам знал, что недалеко. Даже с закрытыми глазами он нашёл бы дорогу в столовую — так вкусно оттуда пахло горячими щами. Он почувствовал вдруг, что в животе у него совсем пусто. И ему захотелось найти шофёра обязательно в столовой, а не где-нибудь ещё.

В столовой стояли длинные столы, покрытые клеёнками. Горками лежали ломти хлеба. Разные люди ели щи с мясом и даже компот. Они ели и разговаривали. Каждый говорил своё, и, как показалось Илюше, совсем невпопад.

Например, один дядька вынул из щей жирный кусок мяса, поглядел на него и сказал:

— Главное — запасные части. Есть запчасти — считай, живы твои машины. Нет запчастей — погибель!

А другой накрутил на вилку пухлую макаронину и сказал своё:

— Если амбулаторию открываем детскую — значит, и оборудование подавай детского размера. Что ж, у меня ребятишки должны на зубное кресло по лестнице лазать, да?

А круглолицая молодая женщина — она сидела к двери ближе всех и ела компот — быстро проговорила:

— Да вот, как хотите, я жадная! Баяна мне мало! И аккордеона мало. Мне киноустановку подавай! — Она твёрдо стукнула кулаком и расколола косточку от абрикоса.

Шофёра в столовой не было.

— Ну, тогда пошли! — сказал долговязый.

Но Илюша не сдвинулся с места. Он стоял на пороге и смотрел на хлеб, и на щи, и на мясо, и на компот.

— Он, наверное, хочет есть, — догадался долговязый. — Ну-ка, ребята, выгребай, у кого что есть в карманах!

Все сложили вместе свои копейки, стриженая девчонка подбежала к кассе, кассирша вертанула ручку, и через секунду Илюшу усадили за стол, поставили перед ним дымящуюся тарелку со щами и дали в руку ложку.

— Ешь, Платов! — сказал долговязый.

И Платов стал есть. Да ещё с каким удовольствием! А все ребята побежали разыскивать шофёра.

Они привели его очень сердитого. Шофёр даже не стал смотреть в Илюшину сторону. Он сразу пошёл к кассе, сунул деньги в окошечко и скомандовал:

— Котлеты — два, компот — два… Вот навязался на мою голову! — сказал он. И не стал садиться рядом с Илюшей, сел напротив. Пододвинул к Илюше стакан с компотом и сердитым голосом прибавил: — Косточкой не подавись!

Они попрощались с ребятами и уехали из районного центра, когда солнце уже перекатилось на другую половину неба, откуда ему недалеко сбежать к закату.

Там, на закатном краю неба, его поджидала неподвижная гряда кучевых облаков.

Тени стали длиннее и легли прямо поперёк лесной дороги.

Илюше казалось, что колёса грузовика их придавят. Но тени вылезали из-под машины, ложились поперёк радиатора, скользили по кабине, по кузову и мелькали, мелькали, перемежаясь со светом на ветровых стёклах. Они мелькали так быстро и ослепительно, что Илюша сперва стал моргать, потом жмуриться, а потом сам не заметил, как под ровный шум мотора крепко уснул.

— Ладно, пока хватит! — сказал шофёр первой машины и, обтирая мокрую бритую голову, полез в кабину.

Молодой шофёр, в кепке козырьком назад, захлопнул за ним дверцу.

А третий шофёр, усатый, глянул на ребят и скомандовал:

— А ну, геть отсюда!

И все сразу полезли за кювет, на пригорок.

Взвыл мотор, грузовик дёрнулся. Фонтан грязи вырвался из-под заднего колеса.

— Давай ещё! Жми, друг! — кричали шофёры и, чтобы помочь машине, упирались в кузов руками и плечами.

Но колёса прокручивались впустую. Они буксовали в жидком месиве, им не во что было упереться.

— А ну, ещё разок, ещё, милый!..

Они толкали, толкали… Грузовик и сам хотел сдвинуться с проклятого места. Он выл и дрожал от нетерпения, он бился в колее. Словно могучий зверь, он рвался из ловушки.

Илюше было его жалко, и другим ребятам тоже. Они, сами того не замечая, кряхтели вместе с грузовиком, приседали, выгибались, толкали воздух кулаками и кричали изо всех сил, подбадривая машину:

— Давай! Давай! Ещё раз! Ещё!..

Машина опять дёрнулась. Новый чёрный фонтан взметнулся из-под колёс.

— Сюда вали, сюда! — закричал усатый шофёр.

И вдруг Илюша увидал: оба они скинули ватники с плеч и бросили их под колёса.

Илюша понял. Он мигом перепрыгнул кювет, на бегу стянул свой плащ и швырнул его под колесо. Холодные дождевые струи текли за ворот, Илюша не замечал их. Он одного хотел, только одного: пусть машина сдвинется!

— Геть отсюда, хлопец! — Усатый схватил его под бока, перенёс через кювет на траву. — Стой тут — и ни с места! — А сам вернулся к грузовику и, низко наклонив голову, упёрся ладонями в кузов. И молодой шофёр надавил на борт плечом.

— Давай, давай! Ну, хоть чуточку! — сжимая кулаки, закричал Илюша.

Мотор взревел. Грузовик откачнулся назад, вмял в землю шофёрские ватники и Илюшин плащ, опёрся на них колесом и, с треском давя ветки, медленно двинулся вперёд.

— Ур-ра-а! — закричали ребята.

Перегоняя друг друга, скользя и толкаясь, они тоже поднимались вдоль обочины, а грузовик всё набирал скорость, мотор его гудел всё ровнее, и он шёл в гору, оставляя за собой раздавленные берёзки, чёрные рваные листья. И там, где он прошёл, размётанная им грязь снова сливалась в озерки.

Грузовик взбирался вверх. Шофёры уже отстали и, стоя под дождём в вымокших майках, глядели ему вслед.

— Ну, кажется, пошёл! — сказал молодой.

— Не скажи гоп… — ответил усатый.

— Пошёл, пошёл, ур-ра! — закричали ребята.

И, когда казалось, что победа уже завоёвана, случилось неладное: грузовик остановился и, беспомощно поворачиваясь боком, стал сползать обратно.

Он стал поперёк дороги на своём старом месте. Жидкая грязь сомкнулась вокруг него.

Бритый шофёр вылез из кабины.

— Разве пройдёшь? Тут не дорога, а масло, — сказал он.

— Прошлый раз ехали — дорога была крепкая. Кто мог знать, что её так развезёт, — пожал плечами молодой шофёр.

— Начальники должны знать. На то они и начальники! — сердито буркнул усатый шофёр. — Щебёнки бы, что ли, подсыпать или шлаку.

Тут Илюша как крикнет:

— У нас полно шлачков! Целая гора!

Все ребята подхватили:

— Близко! На Буром отвале! Давайте во что набирать, мы наберём!

Шофёры достали из машин вёдра и лопаты, все толпой двинулись к Бурому отвалу.

Илюша заметил, что Таиски нет, и обернулся. Она сидела на корточках возле машины и тащила из грязи раздавленный, изжёванный Илюшин плащ.

— Совсем почти целый! — крикнула она. — Мы его в канаве вымоем!

— Почти целый? — обрадовался Илюша. — Будем в нём шлачки таскать!

Мокрая рубашка облепила ему грудь, и на носу висела капля дождя. Таиске захотелось укрыть его половиной своего голубого плащика, но она побоялась, что он рассердится, скажет: «Вот телячьи нежности!»

Они побежали вслед за всеми.

— Стой! — вдруг сказал Илюша. — Ты слышала, усатый говорил: «Начальники должны знать!»?

Таиска кивнула.

— А батя ещё не знает, что дорога расползлась и машины буксуют. Я буду таскать шлачки, а ты беги к нему в контору!

— Ладно! — Таиска, как козочка, перепрыгнула кювет и побежала вверх по хлюпающей траве.

Дождь усилился. Ровный шум воды стоял вокруг. Над дорогой, над неподвижными грузовиками висела сумрачная, ненастная мгла.

Вы, может, думаете, это легко — маленькой девочке разыскивать начальника строительства? Нет, очень даже трудно. Хорошо ещё, что Таиска знала, где контора. Аккуратный домик с вывеской «Контора» первым появился на пустыре, когда город был ещё только на синем плане у деда Ильи. А теперь Таиска бежала по настоящей улице: у домов ещё не было верхних этажей и крыш, но нижние этажи глядели на Таиску застеклёнными окнами.

Укутанные дождевой дымкой, над головой Таиски поворачивались стрелы кранов. Они тащили вверх плиты перекрытий, которые станут потолками и полами, тащили целые лестницы во много ступенек. А один кран стоял, грустно опустив пустые крюки для груза. И Таиска поняла: он ждёт блоков, которые внизу, в машинах.

И, скользя по грязи, Таиска побежала ещё быстрее. Запыхавшаяся, она толкнула дверь конторы. Увидала пустые столы с чернильницами и плакаты на стенах. Пахло куревом. Никого не было.

Таиска выскочила на ступеньки. Проходивший мимо человек в резиновых сапогах окликнул её:

— Тебе кого, девочка?

— Начальника мне! Товарища Платова! — сквозь шум дождя крикнула она.

— Разве начальник будет тебе в конторе сидеть? Ищи на стройке!

— А где? — спросила Таиска. — Мне поскорей нужно!

— Всем его поскорей нужно, — сказал человек. — Поспрошай, дочка, на втором участке. Видишь, где кран без дела торчит. — И он зашагал по своим делам.

Таиска побежала к неподвижному крану. Улица тут была ещё новорождённая, её дома только-только стали вылезать из земли.

Ну конечно, не могли они расти выше, если не было камней-блоков, из которых складывают их стены! И народу поэтому тут никого не было. Вдруг, на счастье, Таиска увидала крановщика, по железным перекладинам он лез в кабину крана.

Задрав голову, она стала кричать ему. Дождь летел ей в лицо.

Крановщик обернулся.

— Кого? — отозвался он сверху. — Начальника? Он отсюда часа два как ушёл. Беги на котлованы Дома культуры! Знаешь где?

— Найду! — крикнула Таиска.

Ещё бы ей не найти! Недавно там был их с Илюшей дом. Теперь на его месте был глубокий, широкий котлован. На дне его старательно трудился экскаватор. Он фыркал и рычал под дождём, набирал в свой зубастый ковш расползшуюся рыжую землю, грузил её в машины. Сверху казалось, какой-то домовитый жук копошится там, устраивая себе жильё.

Грузовики съезжали в котлован один за другим, и, чтобы они не вязли в размытой земле, рабочий укладывал им под колёса деревянные щиты.

Платова Второго не было видно. Может, он в кабине вместе с экскаваторщиком? Таиска стала сползать вниз по скользкой земле.

Но тут громкоговоритель на столбе приказал великаньим голосом:

— Прораб второго участка, срочно явитесь в контору к начальнику строительства!

Значит, Платов Второй вернулся к себе в контору! Таиска стала выкарабкиваться из котлована обратно. Вымазанная глиной, промокшая, она побежала к конторе.

— Теперь, пожалуй, пройдём своим ходом, товарищ начальник, — сказал Платову Второму бритый шофёр и полез в кабину.

Илюша увидал: он положил руки на баранку.

«Сейчас, вот сейчас…» — волнуясь, думал Илюша.

Заработал мотор. Под колесом скрипнул шлак. Огромный, тяжёлый, как бегемот, грузовик, переваливаясь с боку на бок, выкарабкался из ямы и пошёл, пошёл вверх. И за ним в сыром воздухе низко повис над дорогой бензиновый дымок.

Сейчас же зарычал второй грузовик и тоже, качнувшись, пошёл вверх.

Сразу стало темнее на дороге. Теперь её освещала только третья машина. И в этом последнем луче неподвижно стояли люди и смотрели вслед маячившим в дождливой мгле красным огонькам.

— А если третий грузовик уйдёт, станет совсем темно, — поёжилась Таиска.

— Не уйдёт, — ответил Илюша. — Я сам слышал, батя просил шофёра подождать, пока движок пригонят.

— Какой ещё движок? — спросила Таиска. Ей было зябко, хотелось есть и спать, а тут ещё надо было понимать какие-то непонятные слова.

А Илюша, хоть и не озяб, потому что работал и ещё потому, что баба Таня успела-таки натянуть на него фуфайку, тоже устал и хотел есть. А тут ещё надо объяснять что-то.

— Никогда девчонки ничего толком не понимают, — сказал он сердито. — Движок — это такая передвижная «динамка» на колёсах. Ну, динамо, не знаешь, что ли?

— Знаю, конечно, — ответила Таиска. — Которая в футбол играет.

Илюша хлопнул себя ладонями по бокам.

— Да ты что! — закричал он. — Динамо, которая движок, — это же такая маленькая электростанция на колёсах, она ток даёт!..

— Наш соседский петух так же само крыльями бьёт и так же само задаётся, — сказала Таиска.

— Ах, петух! Ну и ладно! — обиделся Илюша. — А пока ты там три часа без толку ходила, мы уже полдороги замостили!

— А, без толку? — обозлилась Таиска. — Тогда ты ко мне больше не подходи, я с тобой не вожусь!

— Ну и не водись! — ответил Илюша и дёрнул Таиску за косичку, торчавшую из-под капюшона.

— Тогда вот тебе! — Таиска ткнула Илюшу мокрым остреньким кулаком в плечо.

Тут, на счастье, их заметила баба Таня.

— А ну, пойдите сюда! — позвала она. Усадила их по обе стороны от себя на толстую шину. Укрыла их концами шали. Сунула каждому в руки по две сушки: — Грызите.

И вот они сидят, как птенцы под тёплыми крыльями. Пригрелись, подобрели.

Илюша грызёт сушку и думает: «Зря я сказал, что без толку ходила: батю и Серёгина кто привёл?» А Таиска тоже грызёт сушку и тоже думает: «Зря я про петуха сказала. Ведь какой вредный этот петух!»

Илюша почувствовал, что баба Таня суёт ему в руку леденец — и откуда у неё всегда находятся такие полезные вещи? — и ему сделалось веселее. Он собрался было сунуть леденец в рот, как вдруг ему вспомнился озябший красный Таискин нос, и Илюше сильно захотелось, чтоб этот леденец съела она. Под шалью, за бабы Таниной спиной, он протянул леденец Таиске и наткнулся на её сжатый кулак.

— На! — сказал Илюша.

— На! — сказала Таиска.

— Перестаньте мне спину молотить! — сказала баба Таня. — Одинаковые у вас леденцы, съешьте поскорей, пока не растаяли!

Когда же баба Таня сказала им: «Ладно, вылезайте, а то больно вы притихли, как бы не заснули!» — оказалось, что на дороге стало очень интересно.

Трактор притащил движок на колёсах и сам ушёл.

Монтёры быстро растянули провод, подвесили его — на чём, и не видно, будто прямо в воздухе, над головами людей, вспыхнули фонари, такие яркие, что в их свете заблестела каждая травинка, каждый мокрый сучок.

Затарахтела машина-компрессор, которая даёт сжатый воздух отбойным молоткам.

Они застучали, как пулемёты, отбивая от Бурого отвала груды твёрдого шлака.

Платов Второй сам показывал молодым ребятам, как управляться с отбойными молотками.

Он и Илюше дал подержаться за рукоятку, но молоток стучал и рвался из рук так сильно, что Илюша стал трястись вместе с ним. Ему не понравилось, и он почему-то сразу начал зевать.

Откуда ни возьмись, опять появился трактор с прицепом. Он привёз повариху из рабочей столовой и горячие щи в двух огромных бидонах, мясные. И ещё макароны. И хлеб. Компота не было.

А прицеп оказался вагончиком-теплушкой. Внутри всё было, как в доме, — стол, скамейки и печка с трубой. В углу, в ящике, был сложен кое-какой инструмент — топор, лопата, молоток.

На полке, в гнёздах, чтоб не свалились во время езды, стояли чайник и две алюминиевые кружки. А на стене был прибит плакат: «СТРОИТЕЛИ, СДАДИМ РАБОТУ В СРОК!» Только один гвоздь, пока ехали тряской дорогой, вылетел, и плакат висел боком.

По обе стороны от печки в вагончике были построены нары, верхние и нижние, и там лежали подушки и байковые одеяла — хочешь, спи, никакой дождь тебя не достанет. А не хочешь, всё равно спи. Потому что начальник строительства товарищ Платов приказал: всех младших ребят накормить в первую очередь и уложить спать. Но оказалось, что трёх младших уже увели домой. Илюшу с Таиской тоже с собой захватили бы, но они сидели у бабы Тани под шалью, их не заметили.

Илюша с Таиской съели горячие щи, съели макароны и по куску сахара. И хотя они кричали: «Не хотим спать, не хотим спать!» — но Платов Второй им сказал: «Рабочая дисциплина!» — и они тотчас улеглись. И как только баба Таня укрыла их байковыми одеялами, так тотчас и уснули. Потому что стояла уже глубокая ночь и всем детям пора было спать.

За тонкими стенами вагончика мерно постукивал движок, тарахтел компрессор, отбойные молотки простреливали темноту, и капли дождя барабанили по железной крыше.