Кэтрин Мэнсфилд. Leves Amores (1901)

Моник Виттих. Les guérillères (1962)

Меррил Машрум. Ритуал ухаживания за женщиной в баре (стиль 50-х) (1982)

Бет Ньюджент. Город мальчиков (1992)

Виктория Шлутценберг. Мой случай (Ménage à Trois) (1992)

Кэти Экер. Язык тела (1993)

Мне никогда не забыть гостиницу Тисл. Мне никогда не забыть тот странный зимний вечер.

Я пригласила ее поужинать со мной и затем поехать в оперу. Ее комната располагалась напротив моей. Она согласилась, но — не могу ли я помочь зашнуровать корсаж ее вечернего платья с крючочками на спине? Конечно.

Было еще светло, когда я постучала в дверь и вошла. На ней была шелковая юбка с корсажем. Она умывалась, намыливая губкой лицо и шею. Она сказала, что уже почти готова и что я могу посидеть на кровати и подождать ее. Так я смогла оглядеться. Комната была мрачной, из единственного выходившего на улицу грязного окошка была видна прачечная с пыльными непрозрачными окнами. Я окинула взглядом низкую кровать, драпированную отвратительной желтого цвета занавеской с узором из виноградных лоз, кресло, гардероб с треснувшим зеркалом и умывальник. От вида обоев, свисавших лохмотьями со стен, мне было физически больно. На заплатах, что были менее выгоревшими и блеклыми, можно было различить узор из роз — бутонов и цветов; бордюр представлял собой шаблонное изображение птиц, один Бог знает, каких.

И это было место, где она жила. Я взглянула на нее с любопытством. Она натягивала длинные тонкие чулки и, не найдя подвязки, сказала: «Черт!». В душе я была уверена, что ничего прекрасного никогда не случится в этой комнате, ибо к этой женщине я испытывала лишь презрение, немного терпимости и совсем немного жалости.

Тусклый серый свет, нависший надо всем в комнате, казалось, только подчеркивал дешевый лик одежды, убожество ее жизни так, что и сама она тоже выглядела безрадостной, серой и уставшей. И я сидела на этой кровати и думала: «О, эта Старость! Я позабыла страсть, я оставлена позади прекрасного золотого шествия Юности. Теперь я познаю жизнь театральной гардеробной».

Где-то поужинав, мы поехали в оперу. Было уже совсем поздно, когда мы вышли из театра на переполненную народом ночную улицу — поздно и холодно. Она подобрала свои длинные юбки, и мы молча отправились к гостинице Тисл по белой тропе, окаймленной великолепными золотыми линиями, затем вверх по лестнице в тени цвета аметиста.

УШЛА ли Юность?.. УШЛА ли Юность?

Направляясь по коридору к своей комнате, она сказала, что рада ночи. Я спросила ее, почему; я сама была ей рада. Это была наша тайна. Я вошла вместе с ней в ее комнату, чтобы помочь ей расстегнуть крючки на корсаже. Она зажгла свечу на эмалевом копсоле, и свет наполнил комнату тьмою. Как сонный ребенок, она выскользнула из своего платья, а затем, неожиданно повернувшись ко мне, обвела мою шею руками. Птицы запели на искривленном карнизе. Розы на изодранных обоях покрылись бутонами и расцвели. Зеленая лоза на занавесках сплелась в странные венки и гирлянды, опоясав нас объятием своих листьев, касаясь нас тысячью льнущих завитков.

И Юность не ушла.

— 1901 —

ЗОЛОТЫЕ ПРОСТОРЫ ПУСТОТЫ

ПУСТЫНИ ЗЕЛЕНИ ПРЕД ВЗГЛЯДОМ

О НИХ СНЫ О НИХ СЛОВА

ЗАСТЫВШИЕ В СКОРОСТИ птицы

ОРУЖИЕ ЗАХЛАМИВШЕЕ СОЛНЦЕ

ПОЮЩИЕ ИЗДАЛИ ГОЛОСА

УСОПШИЕ ЖЕНЩИНЫ УСОПШИЕ ЖЕНЩИНЫ

ЗАГОВОРЫ РЕВОЛЮЦИИ ЖАЖДА СРАЖЕНИЯ

ПЫЛАЮЩИЙ ЖАР СМЕРТЬ И СЧАСТЬЕ

ПОЛНОГРУДЫХ ТЕЛ

ФЕНИКСЫ ФЕНИКСЫ

СВОБОДНЫЕ НЕСВЯЗАННЫЕ

Я ВИЖУ ВАШЕ ЗОЛОТО

Я СЛЫШУ ШУМ ВАШИХ ГОРДЫХ КРЫЛЬЕВ

ПТИЦЫ ПЛЫВУЩИЕ СИРЕНЫ

ПОЛУПРОЗРАЧНЫЙ ВЗМАХ КРЫЛА

ЗЕЛЕНОЕ СОЛНЦЕ ЗЕЛЕНОЕ СОЛНЦЕ

ФИАЛКИ БЕСКРАЙНИХ ЛУГОВ

КРИКИ СМЕХ ДВИЖЕНИЯ

ЖЕНЩИНЫ ПРОВОЗГЛАШАЮТ В ЛИКОВАНИИ

ЧТО ЛЮБОЕ ДЕЙСТВИЕ ЕСТЬ ПОРАЖЕНИЕ

Когда идет дождь, они сидят в беседке и слышат, как вода стучит по черепицам и бежит вниз по уклонам крыши. Дождь накрывает беседку бахромой; вода падает вниз стремительными потоками, словно ручей, смывающий лежащие на его пути камни. Наконец одна из них говорит, что это напоминает ей звуки мочеиспускания и что она не может больше терпеть. Она садится на корточки. Несколько женщин окружают ее и провожают глазами убегающие ручейки мочи.

Они пугают друг друга, прячась за деревьями. Кто-то из них не выдерживает и предлагает передохнуть. Тогда они гоняются друг за другом в темноте и дразнят проигравшую. Или с закрытыми глазами обнюхивают друг друга, выбирая, чей запах сегодня лучший. Анис батель корица кубеб мята лакрица мускус инжир клевер мускат перец шафран шалфей ваниль — каждому запаху по очереди воздается почтение. Затем они играют в жмурки, отыскивая в темноте обладателя каждого запаха. Кто-то падает. Слышны крики и смех.

Иногда в плохую погоду они проливают горькие слезы и говорят, что когда светит солнце, крыши и стены домов имеют совершенно другой цвет. Вокруг дома, над полями, над водой стелится пелена тумана. Туман пробирается в дом сквозь закрытые ставни. Приезжает гость. Она не видит этого. Огромные ярких красок картины кроются за густым оранжевым паром. Она падает на пол и требует увеселений. Тогда они рассказывают ей, не упуская ни единой детали, историю одной женщины, которая утверждала, что ее вульва была для нее компасом и что только благодаря этому органу она могла ориентироваться между восходом и закатом.

Несколько женщин плывут, отдавая себя слабому течению, что медленно уносит их все дальше к последним всплескам солнечного света над гладью моря. Но когда свет вдруг бьет им в глаза, ослепленные, они пытаются отвернуться, говоря, что не могут вынести такого зловония. Немного позднее их охватывает рвота. Они стонут и усиленно работают руками, стараясь плыть насколько возможно быстрее. В какой-то момент они врезаются в дрейфующий разложившийся труп — иногда море выбрасывает на поверхность липкие бесформенные куски неопределенного цвета. Тогда женщины говорят, что кричали изо всех сил и пролили море слез, уповая, что морской ветер не был к ним благосклонен и не унес от них ужасный запах. Они поддерживают за руки и пах одну из них, что не выдержала и потеряла сознание. Рвотные останки собираются вокруг в бурые пятна.

Если кто-то спускается вниз по склону холма, ей не устоять. Сквозь щели забора она видит фиалки и грибы с розовыми шляпками. Трава здесь не высока. На лугах пасутся бесчисленные стада коров. Дома стоят с наглухо закрытыми ставнями с того дня, как пошли первые осенние дожди. В садах не резвятся дети. В клумбах нет цветов. Несколько игрушек валяются прямо на земле: покрашенный краской деревянный обруч белый мяч свинцовое ружье.

Они идут на рынок закупить еды. Они проходят мимо прилавков с фруктами овощами бутылками из синего красного зеленого стекла, мимо гор оранжевых апельсинов желтых ананасов мандаринов грецких орехов зеленых и розовых манго синих слив зеленых и розовых персиков оранжево-желтых абрикосов, мимо дынь арбузов авокадо зеленого миндаля, мимо огурцов баклажанов капусты спаржи белой маниоки красного перца и тыкв. На обнаженные руки торгующих этим великолепием молодых женщин садятся вьющиеся вокруг осы.

У охотниц темно-бордовые шляпы и собаки. Слыша выстрелы ружей, Доминик Эйрон говорит, что птица еще в небе, заяц еще в поле, кабан олень лисица еще на свободе. За всем невозможно уследить. Случись какому-нибудь зверю появиться на дороге в облаке пыли, женщины не отрывают от него глаз и кричат оставшимся в доме закрыть покрепче окна и убрать подальше ружья. Энн Демьен поет песню Сестра Энн видишь ли ты хоть что-нибудь я вижу лишь зеленую траву да дорогу в пыли.

Ближе к вечеру по дороге пройдет лошадь, запряженная в повозку. В повозке свекла или картофель или трава на корм скоту. Стук копыт о твердь дороги слышен задолго до того, как повозка поравняется с домом, и долго после. Лошадь знает дорогу, и повозкой никто не управляет.

ГОВОРЯТ ЗА ТО,

ЧТО ОНИ ГЛАЗ ЦИКЛОПА,

УЖЕ ОДНИ ИМЕНА ИХ,

ОЗЕА БАЛКИС САРА НИЦЕА

ИОЛА КОРА САБИНА ДАНИЭЛА

ГАЛСВИНТА ЭДНА ДЖОЗЕФА

Где-то живет сирена. Ее зеленое тело покрыто чешуей, но лицо — нет. На ее руках розовая кожа. Иногда она поет. Женщины говорят, что ее песня — одно долгое О. Потому она им так и нравится, как все, что напоминает О, ноль или круг, кольцо вульвы.

На берегу озера раздается эхо. Они стоят с открытыми книгами в руках, зачитывая отдельные абзацы, и эхо повторяет слова с другого берега голосом, что звучит все отдаленнее, повторяя уже самого себя. Лучия Мор выкрикивает своему эхо слова Фенареты, Я утверждаю, что то, что есть, есть. Она повторяет фразу несколько раз, и двойное, затем тройное эхо накладывает одно на другое то, что есть, и то, что не есть, и этому нет конца. Голос дрожит, и тени, нависшие над озером, начинают двигаться вместе с дрожью голоса.

В руках женщин маленькие книги-феминарии, в которых, по их словам, описаны женские заповеди. Возможно, это несколько копий одной и той же книги, или это несколько разных книг. В одной из книг кто-то написал несколько слов, которые женщины нашептывают друг другу на ухо и которые вызывают у них безудержный смех. Если пролистать книгу, то можно увидеть, что та представляет собой множество чистых страниц, в которые женщины время от времени вписывали фразы. В основном книга состоит из страниц со словами, выделенными различным количеством заглавных букв. На странице может быть только одна заглавная буква, но они могут заполнять и всю страницу. Чаще всего заглавные буквы сосредоточены в самом центре листа, отделенные значительным пробелом, черные на белом фоне или белые на черном.

После восхода солнца они натирают свои тела маслом сандалового дерева куркумы гардении. Они упираются ногами в ствол дерева. Руки их по очереди натирают каждую ногу. Их кожа блестит. Некоторые из них ложатся на траву. Их обнаженные тела переливаются светом в ярких лучах утреннего солнца.

С одного бока их тела светятся золотом. Восходящее солнце посылает свои лучи на землю под углом сквозь круглые стволы тянущихся вверх деревьев. Дуги стволов отражают таким образом некоторое количество света, но очертания их размыты.

За холмами лежат торфяные болота. Их грязь имеет цвет хны. Они бурлят, к их поверхности пузырями пробирается воздух. Если помешать в грязи палкой, то непременно наткнешься на зловещее мягкое тело. Их невозможно выловить. Любые попытки заканчиваются неудачей — тела просто выскальзывают. Женщины говорят, что иногда за бурлящими звуками лопающихся пузырей слышны стоны. Солнце иссушает болота. Поднимающийся пар имеет тошнотворный запах.

Цыганки гордятся забальзамированной мумией, которую они выносят из дома, когда не идет дождь, ибо тело еще не совсем потеряло влагу. Они выставляют мумию под солнце прямо в гробу. Умершая облачена в длинную блузу зеленого вельвета, расшитую белыми узорами и позолоченными украшениями. На шею и рукава умершей они повесили колокольчики. В ее волосы они вплели медальоны. Когда они обступают гроб с четырех сторон и выносят его на солнце, колокольчики звенят. Время от времени одна из женщин выходит из дома, делает три шага, что отделяют ее от гроба, и обращает взгляд к небу. Если солнце скрылось за облаками, она делает знак, и две другие женщины аккуратно накрывают гроб крышкой и уносят его обратно в дом.

ФЛОРА ЗИТА САВА КОРНЕЛИЯ

ДРАУПАДИ ДЖУЛЬЕН ЭТМЕЛЬ

КЛЕ ДЕЗДЕМОНА РАФАЭЛА

АЙРИС ВЕРА АРСИНЕ ЛИЗА

БРЕНДА ОРФИС ГЕРОДИАС

БЕРЕНИС СИГРИД АНДОВЕРА

Молодые девушки ищут в кустах и деревьях гнезда щеглов зябликов коноплянок. Они находят несколько канареек и покрывают их поцелуями, прижимают их к груди. Они бегут, они поют от радости, они перепрыгивают через камни. Сотни тысяч юных девушек возвращаются домой, чтобы лелеять своих птиц. В спешке они слишком сильно прижимали их к себе. Они бежали. Они наклонялись к земле, собирали мелкие камни и бросали их далеко через заборы… Они не слышали жалобного щебетания птиц. Они бежали прямиком в свои комнаты. Они снимали свои одежды и освобождали птиц, но те были мертвы, их головки безжизненно висели. Тогда все они пытались оживить их, прижимая к губам, окутывая своим теплым дыханием, гладя нежно по головкам, касаясь кончиками пальцев их клювиков, но птицы не оживали. Тогда сотни тысяч юных девушек оплакивали смерть своих зеленых канареек в сотнях тысяч комнат сотен тысяч домов.

На какой бы час не было назначено время начала работы, им всегда нужно торопиться, чтобы успеть до захода солнца. С земли видны лишь основания лестниц. Вершины же их скрыты в листве деревьев. Корзины, стоящие на земле, заполнены с горкой. В них belles de Choisy мореллы мараскасы вишни bigaudelles. Они черные белые красные переливающиеся. Над корзинами вьются осы пчелы. Их жужжание слышно отовсюду. Женщины забираются на деревья и спускаются вниз с подолами, полными фруктов. У некоторых корзины привязаны к поясу. Некоторые стоят на ступеньках лестниц. Остальные перебираются с ветки на ветку. Бремя от времени они спрыгивают вниз, чтобы сложить фрукты в корзины. Косые лучи солнца скользят по поверхности листьев, отражаясь золотым блеском. Небо затянуто оранжевой пеленой.

Они говорят, что обнажают свои гениталии для того, чтобы солнце отражалось внутри них, как в зеркале. Они говорят, что тогда их гениталии перенимают его свечение. Они говорят, что лобковые волосы улавливают солнечные лучи подобно паутине. Они бегут. Их шаги широки. Центры их тел издают свечение, лобки клиторы половые губы. Свет настолько силен, что им приходится отводить друг от друга глаза.

В полнолуние на главной площади бьет барабан. Вынесены огромные столы. На них стаканы всех цветов и бутылки с разноцветными жидкостями. Некоторые жидкости зеленые красные синие, и если они не используются сразу после того, как из бутылки была вынута пробка, то начинают испаряться. Женщины пьют, пока не падают до смерти пьяные. Запах снадобий, вышедший из бутылок, опускается на площадь одуряюще сладким туманом. Женщины пьют молча, стоя или лежа на развернутых на земле коврах. Затем они зовут к себе самых юных. Те стоят в полусне, ошарашенные и испуганные. Они приглашены, чтобы испытать свои силы на распростертых хныкающих телах. Дети ходят от одной женщины к другой, пытаясь разбудить их, обливая их водой и кидая в них камни, крича во весь голос, приседая на корточки, чтобы кричать в самое ухо.

Марта Вивонна и Валери Черу зачитывают доклад. Они говорят, что уровень воды в реке продолжает подниматься. Цветочные поля у берегов смыты бурными потоками. Водовороты вырывают с корнями прибрежные кустарники. Вдоль реки стоит гнилостный запах. Они говорят, что слышали странные звуки, и думают, что вверх по течению прорвало плотину. По реке проплывают перевернутые лодки. Вода сносит целые деревья, тяжелые от фруктов ветки тянут их ко дну. Марта Вивонна и Валери Черу говорят, что они не видели трупов животных. Они говорят, что когда возвращались, еще долго слышали шум бьющейся о берег воды.

АЙМЕ ПОМА БАРБА

БЕНЕДИКТА СЮЗАННА

КАССАНДРА ОСМОНДА

ЖЕНЕ ГЕРМИНИЯ КИКА

АУРЕЛИЯ ЕВАНГЕЛИИ

СИМОНА МАКСИМИЛИАНА

Ритуальный ход с гленуриями на ресницах сопряжен с целым рядом сложностей. Продолговатые нитевидные тела гленурий держатся на тысячах ножек. Они постоянно пытаются переползти с ресниц на другое место. Их бесчисленные глаза сосредоточены вокруг огромного отверстия, служащего им одновременно ртом и головой. Отверстие это закрыто мягкой тянущейся мембраной, которая может быть напряжена либо расслаблена, в зависимости от чего издается звук соответствующей частоты. Звуки гленурий можно сравнить со звуками дудки барабана кваканьем жаб криком совокупляющихся кошек резким звуком флейты. Ритуальные ходы с гленуриями приходится часто прерывать, потому что те постоянно пытаются забраться в любое отверстие, которое только в состоянии вместить их тело, например, садовые ворота или решетки дренажных канав. Они залезают туда задом наперед, но в определенный момент их головы застревают, и когда гленурии понимают, что они в ловушке, то начинают издавать страшный визг. Тогда их приходится освобождать.

Женщины говорят, что в их книге створки клитора и сам клитор описаны как закрытые. Там также говорится, что крайняя плоть у основания створок может передвигаться по всей длине органа, вызывая острое наслаждение. Они утверждают, что клитор есть пещеристый орган, способный к эрекции. В книге сказано, что клитор разветвляется вправо и влево на два пещеристых тела, крепящихся к паховой кости. Эти два тела невидимы. Все вместе как целое являет собой чрезвычайно эрогенную зону, сообщающую возбуждение всем участкам гениталий. Они сравнивают клитор со ртутью, имея в виду его готовность расширяться, растекаться, менять форму.

Даниела Нерви, копаясь в подвале дома, нашла картину с изображением молодой девушки. Она лежит на одном боку совершенно обнаженная. Ее кожа бела и нежна. Грудь почти не выделяется на ее юном теле. Одна ее нога согнута в колене, скрывая таким образом пах. Ее плечи скрываются за прекрасными длинными волосами. Она улыбается. Глаза ее закрыты. Одной рукой она слегка опирается на локоть. Другая ее рука занесена над головой, держа гроздь синего винограда. Картина вызывает у женщин смех. Они говорят, что уже хорошо, раз Даниела Нерви не откопала нож без лезвия и ручки.

Марта Эфоре произвела все необходимые расчеты. Инженеры ошиблись. Или воды, бегущей вниз со склонов гор, просто недостаточно для подпитки пространства озера вне плотины даже во время наводнений. Или же они неправильно выбрали диспозицию для сооружения, которое установили слишком далеко вверх по течению относительно точки слияния русел. Инженеры исправно приезжают на плотину каждое утро и обходят ее со всех сторон, оставляя в еще не застывшем цементе отпечатки своих подошв, дабы бригаде каменщиков было чем заняться по их уходу. Несколько женщин бегают вокруг плотины с высоко поднятыми над головой зонтиками и раздают указания. Некоторые прогуливаются в полном спокойствии. На берегу озера, или того, что должно было быть озером, гуляют маленькие девочки в бермудах, держа друг друга за руки.

Женщины говорят, что у богини Эристикос жесткие волосы и желтые глаза. Они говорят, что богиня Эристикос обожает запахи. В ее честь они носят нательные одежды из пахучих трав. Они сжигают их с приходом ночи, поднося огонь к каждому стебельку. Они встают в круг. Их одежды накалены. Они стоят, не двигаясь. Их руки опущены. Горящие травы потрескивают и издают запах. Облака дыма поднимаются в воздух. Когда кожа начинает чувствовать жар, они яростно срывают с себя горящие одежды и бросают их перед собой в кучу. Вот почему им постоянно приходится шить все новые и новые.

КАЛИПСО ЮДИФЬ ЭНН

ИЗОЛТ КРИСТА РОБЕРТА

ВЛАСТА КЛЕОНИС РЕНЕ

МАРИЯ БЕАТРИС РЕЙНА

ИДОМЕНЕЯ ГВИЛЕРМИНА

АРМИД ЗЕНОБИЯ ЛЕССИЯ

У них есть прибор для регистрации дивергенций. Он установлен на агатовом постаменте. Это невысокий параллелепипед в самом центре лужайки, весной усыпанной маргаритками, летом — незабудками и белым и синим шафраном — осенью. Вычисления, выполняемые внутри прибора, отображаются в форме звуковых сигналов высокой частоты, похожих на звон маленьких колокольчиков или на звуки, издаваемые кассовым аппаратом. Изредка на приборе вспыхивают красные оранжевые синие огни. Временные промежутки свечения неравные. Апертура свечения круговая. Прибор бесконечно регистрирует каждую дивергенцию. Все дивергенции независимо от их природы регистрируются в единой системе счисления. Полевое расположение прибора напоминает некий фонтан, охраняемый юными девушками с огненными мечами. Но этот прибор не охраняется. К нему легко подойти.

Женщины вспоминают историю той, что долгое время жила там, где бродят верблюды. С непокрытой головой под палящим солнцем Клеменс Маюл непрестанно взывала к Аматерасу, богине Солнца, обрезая свои густые волосы, трижды падая ниц и стуча ладонями по песку, произнося молитву, Я приветствую тебя великая Аматерасу, во имя матери нашей, во имя тех, кто еще придут и будут с нами. Пришествие наше свершилось. Да будет правопорядок сей низвергнут. Да низложатся добро и зло. Женщины говорят, что Клеменс Маюл часто рисовала на песке то О, что есть знак богини Аматерасу, что есть символ кольца вульвы.

Женщины говорят, что любая из них может с не меньшим успехом вызвать другую богиню Солнца, например, Сайакоутл, которая одновременно является богиней Войны. Таким образом, по случаю смерти одной из них они могут исполнить песнь плача, что одновременно будет и песнью славы. И тогда они поют все вместе, О дочерь, воинственная и сильная, возлюбленная дочерь наша / доблестная нежная голубка, госпожа наша / ты боролась, ты сражалась, как подобает доблестной дочери / ты победила, ты сражалась, как мать твоя, великая Сайакоутл / ты сражалась с доблестью, с щитом и мечом в руке / восстань, о дочерь наша / восстань и ступай в то место свято, что есть обитель матери твоей, Солнца, где все преисполнены радости, согласия и счастья.

Они бегут вприпрыжку вдоль тропы, ведущей в деревню; их волосы развеваются; на руках они несут бабуинов. Они топают ногами о землю. Одна из них останавливается, вырывает прядь волос со своей головы и волосок за волоском отдает их ветру. Ветер подхватывает их и уносит высоко вверх, словно воздушные шары. Тогда женщины все вместе запевают, Кто раньше сосал мой сосок / обезьяна. Они бросают бабуинов на землю и бегут за ними до самого леса, пока те не скроются в гуще деревьев.

Они говорят, как можно быть уверенным, что событие достойно воспоминаний? Что должно произойти? Должна сама Аматерасу взойти на ступени храма? Должно лицо ее светиться, ослепляя глаза ниц павших, преклонивших головы свои к земле и не смеющих поднять взгляд? Должна Аматерасу занести высоко свое зеркало на длинной рукоятке и предать земли огню? Или луч зеркала ее должен зажечь землю под ногами тех, что пришли поклониться богине Солнца, богине всех богинь? Должна ли она быть, как всегда, разгневана?

ИДО БЛАНШ ВАЛЕНТИНА

ГИЛЬБЕРТА ФАУСТА МОНИМА

ЖЕ БОЦИС СОФИ ЭЛИС

ОКТАВИЯ ДЖОЗИАНА ГАЯ

ДЕОДАТА КАА ВИЛЕЙН

АНЖЕЙ ФРЕДЕРИКА БЕТХЕ

— 1969 — 

Ты сидишь одна за стойкой бара, широко расставив ноги и подперев подбородок рукой. Твоя сигарета утонула глубоко в промежности пальцев. Никто вокруг не сомневается, что ты лесбиянка. За столиком в глубине зала ты замечаешь женщину, которую до сих пор здесь не встречала, и она тебе определенно нравится. У нее короткие волосы и почти нет макияжа. Ты не уверена в ее сексуальных предпочтениях, а потому обращаешься к бармену: «Послушай, там за столиком сидит женщина, ты ее знаешь?»

Если бармен отвечает положительно, ты спрашиваешь напрямик: «Она лесбиянка или как?» Если, увы, нет, можешь переходить к изложенным ниже схемам. Если вопрос остается открытым, все равно действуй, как если бы она была натуралкой. Если она все-таки лесбиянка, выкинь ее из головы, за исключением варианта, если она тебе все же нравится. В последнем случае проконсультируйся с барменом по вопросу того, как бы она отнеслась к твоему предложению выпить вместе.

Ты смотришь на нее. Ты смотришь настойчиво, высокомерно, пытаясь поймать ее взгляд. Смотрит ли она на тебя? Смотрит ли она на тебя, а затем отводит глаза? Или она вообще не смотрит на тебя? Любой из описанных вариантов может означать интерес с ее стороны. Некоторое время не отводи от нее глаз. Если она все равно не удостаивает тебя взглядом и это начинает тебя раздражать, переходи к схеме 2, данной ниже. Если она смотрит на тебя и отводит взгляд, возможно, придется воспользоваться схемой 3. Если она смотрит на тебя и улыбается, безотлагательно переходи к схеме 4; если же она к тому же приподнимает брови, немедленно приводи в действие схему 5. Если она облизывает губы, похоже, она уже созрела. Если она смотрит на тебя и хмурится, выкинь ее из головы.

Сделай знак бармену. Он хорошо знаком со всеми описываемыми здесь раскладами, и твой вопрос его вряд ли удивит. Ты спрашиваешь: «Что она пьет?» Бармен отвечает, и тогда ты говоришь: «Пошли ей от меня бокальчик». Ты наблюдаешь за реакцией женщины. Бармен подносит ей бокал и говорит, что это от тебя (за исключением случая, если ты попросила его не говорить, что это от тебя). Если она поворачивается и смотрит на тебя, улыбаясь, безотлагательно переходи к схеме 4. Если она смотрит на тебя и хмурится, выкинь ее из головы. Если она просит унести бокал обратно, тем более выкинь ее из головы. Если она вообще на тебя не смотрит, постарайся все же рассмотреть выражение ее лица. Если она выглядит заскучавшей, купи ей еще бокал.

«Моя дорогая,» — говорит она, приближаясь ко мне настолько близко, что я могу видеть сеть тонких морщинок, превращающих ее лицо в истерзанный непогодой камень.

Слушает ли она еще или уже нет, я не знаю, но я всегда отвечаю да: да, я всегда говорю да, я люблю тебя.

Она — моя мать, мой отец, моя сестра, брат, любовница, она — все, в чем, как я думаю, человек вообще может нуждаться. Она — все, но она не мальчик.

«Мальчики, — говорит она мне, — мальчики погубят тебя.»

Я знаю это. Я вижу, как они толпятся на углах улиц в мути голубоватого дыма. Нервные, подобно насекомым, они возбужденно и бесцельно шевелят какой-либо частью своего тела: притопывают ногой, сжимают челюсть, чертят пальцем круги на бедре, запрограммированным движением глаз рассматривают проходящих мимо женщин — грудь, лицо, затем ноги, затем опять грудь. Они всегда беспокойны, они подергиваются и подскакивают, когда я прохожу мимо, но мне все равно хочется быть с ними. Мне хочется быть с ними на заднем сиденье их машин, мне хочется быть с ними под мостом, где река встречается со скользким гладким камнем, мне хочется быть с ними на заднем ряду в театре, в кустах и под скамейками в парке.

«Мальчики, — говорит она. — Даже не думай о них. Они заставят тебя делать вещи, о которых ты не имеешь понятия, а если бы и имела, то никогда не согласилась бы. Я знаю, — говорит она. — Я много знаю о мальчиках.»

Она для меня все. Но она мне не мать, хотя иногда я позволяю себе роскошь поверить в то, что я ее ребенок. Моя мать живет вместе с моим отцом в Файрборне, штат Огайо. Она ждет, пока я вернусь домой, выйду замуж за мальчика и стану женщиной, которой, как она верит, мне еще не поздно стать. Файрборн полон мальчиков, счетчиков автостоянок и войск ВВС, но более всего он полон моей матерью, которая представляется мне нависшей над ним как облако радиоактивной пыли. Однако уехала я не из-за нее и нахожусь здесь я тоже не из-за нее; я лишь оставила ее позади, как оставляешь множество вещей, переезжая с места на место, переходя от рождения к рождению, от становления к становлению. Она просто еще одна крошка хлеба, просто еще одна мать в длинной череде матерей, отпускающих тебя, чтобы ты стала той женщиной, коей тебе придется стать. Но к ним все равно всегда возвращаешься.

Город, где я живу, также полон мальчиков, и, перед тем, как приехать сюда, я миновала множество городов, которые были также полны мальчиков.

«Мальчики, — говорит она, — совсем неинтересные и, вырастая и становясь мужчинами, они становятся еще более неинтересными.»

Это я тоже знаю. Я вижу, как они проводят свои дни — расхаживая туда-сюда, играя в баскетбол, настойчиво и раздраженно доказывая что-то, и я вольна делать свои собственные выводы по поводу того, о чем они говорят или каких высот они способны достичь. И я вижу то, чем они заняты весь день, но все-таки мне хочется быть с ними.

Однажды я представила на ее месте мальчика, и она догадалась об этом, потому что я закрыла глаза. Я никогда не закрываю глаза. Когда я кончила, она ударила меня по лицу. «Я не мальчик, — сказала она, — и хорошенько это запомни. Ты знаешь, кто я, и еще запомни, что я тебя люблю, и ни один мальчик не сможет любить тебя так, как я.»

Пожалуй, она права. Какой мальчик смог бы любить меня с таким скользящим сосредоточением? Да и никто, пожалуй, не смог бы высвободить то, что она высвобождает в наших отношениях, то, что было давно утеряно в долгой истории ее любви.

Иногда, пользуясь ее отсутствующим взглядом, я пытаюсь ускользнуть.

«Куда ты идешь? Что ты будешь делать?» — говорит она, и я, барахтаясь в роскоши ощущения, что я — ее ребенок, отвечаю: «Никуда. Ничего.»

В своей неуправляемой, опьяняющей бессмысленности наши разговоры несут в себе больше емысла, чем каждая из нас, вместе или по раздельности, в силах вынести, и сегодня, выползая на улицу в поиеках мальчика, я чувствую, как вся эта тяжесть тянется за мной.

Я говорю себе, что сегодня — самый подходящий день для потери любви и невинности, иллюзий и ожиданий: это день, по которому я пройду, чтобы найти самого подходящего для меня мальчика.

Там, где мы живем, в верхнем Вестсайде, улицы полны пуэрториканцев, следящих за женщинами. Они внимательно рассматривают каждую, проходящую мимо, пристально смотрят ей в глаза, будто бы они каким-то образом ответственны за то, чтобы она как можно дольше находилась на улице. Ни одна женщина не минует свору их глаз.

«О, ссссс, — говорят они. — Мира, мира,» — и, когда женщина поднимает голову, они улыбаются и опять шипят сквозь блестящие зубы. В их глазах отражаются все женщины, которых они видели проходящими мимо, готовящими пищу, расчесывающими свои черные волосы; все женщины, которых они познали, живут, мерцая, во тьме их глаз. Их глаза созданы лишь для того, чтобы отражать женщин на улице.

Там, где мы живем, на пересечении Западной тридцать восьмой и Амстердама, водятся тараканы и крысы, но это совсем не важно, а важно то, что мы вместе. Говорим мы храбро, со страстным желанием, чтобы оно так и было. «Неважно», — говорю я, давя ногой таракана. «И правда, неважно», — соглашается она, следя взглядом за крысой, боком крадущейся к небольшой комнате для мусора напротив двери в нашу квартиру. Я сказала управляющему, что хранение мусора вне здания, возможно, уменьшит количество паразитов.

«А что значит, „паразиты“?» — поинтересовался он.

«Паразиты, — сказала я ему, — это крысы, тараканы, огромные черные насекомые, карабкающиеся на унитаз, которых обнаруживаешь, включая ночью свет в туалете. Паразиты — это постукивание, царапанье и шорохи в темноте.»

«Нет тут никаких крыс, — сказал он. — Может быть, пара мышей, ну и кое-где тараканьи личинки. Вы же знаете, я все держу в чистоте.»

Мимо нас по стене проползал большой темно-коричневый таракан. Никто из нас не сделал и движения, чтобы убить его, но, когда он остановился и повёл усами, управляющий с грохотом обрушил на стену свой кулак, расплющив насекомое, на которое после этого даже не взглянул. Я же не могла оторвать взгляд от безупречно плоского, словно раздавленного катком таракана.

«Ну, иногда всякое бывает, — сказал управляющий, не глядя, стряхивая таракана на пол. — Но у меня тут все чисто. Вот если бы тут у вас жил мужчина, — продолжил он, стараясь смотреть мимо меня в сторону нашей квартиры, — может быть, и не было бы столько хлопот с паразитами.»

Я сделала вид, что не поняла, на что он намекает, и удалилась.

Надзор за сдачей площадей в аренду в Нью-Йорке не вечен, и, когда ему придет конец, всем пуэрториканцам придется уехать в Бронкс, а нам нужно будет искать работу либо очистить занимаемые помещения, но при условии, что мы останемся вдвоем, останемся вместе.

«Мы ведь всегда будем вместе, правда?» — говорит она, зажигая сигарету и проверяя, сколько их еще осталось в пачке.

«Да, — говорю я всегда, думая о том, слушает ли она еще или занята подсчетом сигарет. — Я всегда буду твоей, — говорю я. — Если… если ты меня не бросишь или если я не превращусь в женщину, в которую, как верит моя мать, я еще могу превратиться.»

Сегодняшний день полон мальчиков. Они везде, и я наблюдаю за каждым из них. Мальчики на мотоциклах, мальчики в машинах, на велосипедах. Они стоят, прислонившись к стене, они просто ходят. Я наблюдаю за ними, чтобы в этом городе мальчиков найти одного для себя.

Я не так уж и молода, она не так уж и стара, но надзор за сдачей площадей в аренду не вечен, и когда-нибудь я стану женщиной. «Ей не нужно ничего, кроме меня», — говорю я себе. Должно быть, когда-то она была моей матерью: я чувствую это по тому, как она любит меня. Но когда однажды я спросила ее, действительно ли она была моей матерью, она погладила меня по неразвившейся груди и сказала: «Твоя мать сделала бы это?», затем коснулась языком моей кожи: «А это? Думаешь, твоя мать знала бы, чего ты хочешь? Я тебе не мать, дорогая, — сказала она. — Я нашла тебя на матрасе в центре города, за углом, где среди мочи и вина лежат алкоголики, прося о помощи, и никто их не слышит. Я спасла тебя от этого,» — сказала она. Я и сама помню, как приехала туда в машине, напичканной людьми, напичканными наркотиками, и еще я помню, как она нашла меня перед порнокинотеатром на углу Девяносто восьмой и Бродвея и увела прочь от взглядов сотни любопытствующих пуэрториканцев.

«Твоя мать знает, где ты?» — спросила она меня.

Я засмеялась и ответила, что моя мать знает все, что ей положено знать, и она сказала: «Пойдем ко мне, я хочу, чтобы ты познакомилась кое с кем.» Когда мы пришли к ней домой, она подвела меня к большому мужчине, который лежал на диване и смотрел телевизор.

«Тито, это принцесса Грейс,» — сказала она, и Тито приподнял с подушки свою тяжелую голову, чтобы меня рассмотреть.

«Не похожа она ни на какую принцессу,» — это было все, что он сказал.

Я никогда не думала о Тито, и она никогда не позволяла ему дотрагиваться до меня, несмотря на то, что в квартире была только одна комната и ему жутко меня хотелось. Ночью, когда они с ним закончили, она прокралась ко мне в угол и прошептала мне на ухо: «Ты — моя единственная.»

В то время как Тито храпел ночами, мы занимались

этим по крайней мере еще раз, и она вздыхала и говорила: «Маленькая моя, я всегда хотела только тебя. Среди всех этих мальчиков и девочек, что любили меня, я всегда искала только тебя, я всегда хотела только тебя.» Эти слова меня убивают. Я купилась на них и на то, что она увела меня с улицы, полной мальчиков, полицейских и такси, и везде была лишь невинность, отводящая взгляд в сторону.

В тот первый раз вместе с ней я чувствовала, будто моя мать рожает меня, свернувшись в моем собственном теле: она тужится и тужится, но я никак не желаю выходить.

Длинный автомобиль останавливается у тротуара, и я нагибаюсь, чтобы рассмотреть, есть ли внутри мальчики. Их там целая куча, поэтому я говорю: «Привет, подвезете?»

«Привет, — говорят они. — Привет, девушку надо подвезти. Куда?» — спрашивают они.

«Ну, — говорю я, — куда-нибудь.»

Интересно, куда они сами едут?

«Вверх по улице», — говорю я и проскальзываю в распахнувшуюся дверь. Старшему, наверное, не больше шестнадцати, и он только что получил права и ведет сейчас машину матери, большой Бьюик или Шевроле или Монте-Карло — машину матери. Мальчики совсем разные и в то же время абсолютно одинаковые, как и все мальчики, и тут же я выбираю одного для себя. Того, который совсем на меня не смотрит, самого старшего, лишь на несколько лет младше меня, того, в машине чьей матери мы сейчас едем.

«Как насчет вечеринки? — говорят мальчики. — Мы как раз едем в одно место.»

«Посмотрим, — говорю я. — Сейчас приедем и посмотрим.»

Иногда, просыпаясь, я вижу ее, склонившуюся на тонких коленях перед стеной с оборванными обоями и осыпавшейся штукатуркой, обнажившими грубый кирпич. Я мечтаю, что она молится, чтобы я всегда была с ней, и в то же время я боюсь, что она молится о чем-то другом, о начале или конце или еще о чем-то, о чем я не догадываюсь. Однажды она легла ко мне в постель и положила голову мне на грудь, и я почувствовала отпечаток кирпича на нежной коже ее лба.

Она не особенно религиозна, хотя квартира забита реликвиями того или иного сорта — локон младенца Христа, кусочек ногтя Святого Павла, клочок платья Девы Марии. Все это осталось от Тито, который собирал реликвии, подобно тому, как люди собирают счастливые монетки или коробки от спичек: для него это было что-то вроде защиты от скрытого ощущения несчастья. Все это, однако, только захламляет нашу квартирку, и однажды я предложила все просто выбросить. Она подняла травинку из Гевсеманского сада и сказала: «Это все не принадлежит нам, чтобы мы могли его выбрасывать. Тито нашел все это, и кто знает, что может случиться с ним, если мы возьмем все и выбросим. Я имею в виду, может быть, все это что-то значит. И кроме того, — продолжала она, — вряд ли мы сэкономим духовную силу, будучи скептически настроенными по отношению к чему бы то ни было.»

Тито ушел, бросив свои реликвии ради каких-то новых надежд, и она оставалась безутешной день или два, после чего сказала, что так будет лучше для всех, в особенности, для нас двоих, единственной реальности, облагораживавшей наши жизни. Тито сказал, что ему надоело смотреть, как две лесбиянки блуждают друг вокруг друга, как во сне, хотя я просто думаю, его бесило, что она не давала ему дотронуться до меня. Мне хотелось этого, я жаждала, чтобы он прикоснулся ко мне. За этим я и приехала в этот город — чтобы кто-нибудь, вроде Тито, трогал меня, кто-нибудь, для кого прикосновение является единственной реальностью, кто, лапая тебя в подъезде, не думает потом, что должен на тебе жениться, кто-нибудь, кто просто делает это, не думая о великом чуде любви. Но она не даст этому случиться, она сказала, что если он когда-нибудь дотронется до меня, она вышвырнет меня обратно на Девяносто восьмую к порнокинотеатру, чтобы пуэрториканцы сделали из меня жареные бобы, а что до Тито, то пусть он убирается обратно к Розе, своей жене из Квинз, таскает бумагу в Дейли Ньюз, спускается каждый день в метро и, возвратившись домой, слушает, как Роза болтает всю ночь по телефону, вместо того, чтобы околачиваться каждый день на улице и играть в карты с мужчинами, живущими вокруг школьного двора, чем он занимался сейчас. Потому что, говорила она, потому что это она платит за квартиру, и, покуда в Нью-Йорке действует надзор за сдачей площадей в аренду, она будет продолжать платить за квартиру и будет жить счастливо одна, до тех пор пока не найдет кого-нибудь для себя; я, говорила она, поигрывая пальцами блестящим шелком рубашки Тито, плачу за квартиру.

Поэтому Тито держался на расстоянии, сводя нас обеих с ума своим желанием, и, когда она наконец перестала спать с ним и перебралась ко мне на матрас, даже Тито стало понятно, что вскоре ему придется освободить кровать и спать на полу. Дабы уберечь себя от этого, он однажды заявил, что, вроде как, стал здесь пятой ногой, ага, и, честно говоря, нашел неплохую пуэрториканскую семейку, которой нужен мужчина, чтобы помогать по дому, и он к ним тогда и съедет. Я думаю, он просто боялся опозориться. Однажды, когда она вышла за сигаретами, он, привстав с дивана и отвернувшись от телевизора, сказал мне: «Знаешь, она была замужем, ну, раньше.»

«Я знаю, — сказала я. — Все я знаю.»

Она могла платить за квартиру только благодаря деньгам, оставшимся после замужества, и я все знала, и Тито не сказал мне ничего нового, так что я вновь принялась за журнал, который читала, ожидая, что он вернется к своему телевизору. Он продолжал смотреть на меня, и я встала, чтобы посмотреть из окна, не идет ли она и не несет ли она что-нибудь для меня.

«Я имею в виду, — сказал он, — я имею в виду, что ты у нее не одна. Не единственная. Я тоже был единственным, тем, кого она всегда искала. Я был перед тобой и ты сейчас — еще перед кем-то.» Я видела, как она выходит из-за угла Девяносто шестой и Бродвея: в ее сумке было что-то для меня — пирожки или печенье. Я ничего не говорила, просто молча считала ее шаги. Ее походка была неровной, и я подумала, что она, наверное, немного выпила в баре, где всегда покупала сигареты. Услышав, как ключ поворачивается в двери на улицу, я хотела было пойти открыть для нее дверь нашей квартиры, но Тито схватил меня за руку.

«Слушай, — сказал он, — слушай меня. Никто не бывает ни для кого единственным.»

Я вырвала руку и открыла ей дверь.

Она вошла. Ее кожа была холодной и влажной, и я, коснувшись ее волос, почувствовала запах джина, сигарет и смысла моей жизни.

На следующий день Тито ушел, но, видимо, живет он все-таки недалеко, так как я постоянно встречаю его на улице. Теперь все женщины, которых он когда-либо знал, живут в его глазах, но больше всего в его глазах именно ее, и, когда он смотрит на меня, мне невыносимо видеть ее затерянной там, во мгле. Когда я прохожу мимо, я всегда ему улыбаюсь.

«Эй, Тиииито, — говорю я. — Мира, мира, а?»

И все его друзья смеются, глядя, как Тито пытается сделать вид, как будто бы все происходит в точности, как он задумал, будто бы мои слова были частью его плана.

Когда-нибудь Тито, воспользовавшись ключом, который он забыл отдать, прокрадется в квартиру и покроет меня своим увядающим желанием и блекнущими сожалениями и разочарованиями, и она найдет себе кого-то еще: но надзор за сдачей площадей внаем в Нью-Йорке не вечен, и мне не дано узнать о начале и конце того, о чем она молится.

В машине мальчики, облокотясь друг на друга, бросают на меня плотоядные взгляды и подергиваются, словно насекомые; они обмениваются взглядами, они уверены, что их хитрость мне недоступна. Но я зашла слишком далеко в поисках слишком многого, чтобы пропустить все это. Мы едем, превышая скорость, вверх по Риверсайду, и совсем немного осталось до трущоб, напичканных женщинами в окошках, пожарных выходов, завешанных разноцветными тряпками, и музыки салса, густым туманом повисшей над городом. Как стрекот сверчков, пронизывающий летние ночи в Огайо, эта музыка устанавливает здесь свои законы.

«Ну, — говорит один из них, — ну, и куда мы едем?»

«Да, — говорю я. — Да, в Ботанические Сады в Бронксе».

Ни за что не поехала бы в эти Ботанические Сады, но необходимо сохранять иллюзию того, что я куда-то направляюсь. Если бы я была хоть немного более уверена в себе, я бы предложила взять паром, перебраться на Стейтен Айленд и заняться этим в парке на острове. Тогда я могла бы думать о ней.

Когда мы приехали на Стейтен Айленд, было холодно, ветрено, и все было серым. Мы приехали туда и поняли, что смотреть тут было не на что: Стейтен Айленд ничем особенно не отличался от Манхэттена.

«Или от чего-нибудь еще», — сказала она, разглядывая улицу-коридор из комиссионных магазинов и офисов страховых компаний. Было воскресенье: все наглухо закрыто и никого на улице. В конце концов мы отыскали кафе рядом с паромом, где мы пили кока-колу и кофе и она курила, пока мы ждали посадки на паром.

«Лесбы, — сказал продавец мужчине, сидящему около прилавка. — На что поспорим, эти две — лесбы?»

Мужчина около прилавка обернулся и стал нас рассматривать.

«Обе не красавицы», — сказал он.

Она улыбнулась и погладила меня по щеке; дым от ее сигареты плыл у меня перед глазами прямо в мои волосы.

«Такой момент, — сказала она, — надо запомнить».

По пути назад я смотрела, как ветер хлещет ее по лицу и оно приобретает форму, которую я раньше не видела, и когда я ловила на себе взгляд какого-нибудь мальчика на пароме, она говорила, не глядя на меня и не отводя взгляд от бетонных складок мантии у ног Статуи Свободы, которая как раз была по левую руку: «То, что ты делаешь, — твое личное дело, но не ожидай, что я буду всегда тебя любить, если ты будешь так себя вести… Я тебе не мать, — говорила она, поворачиваясь ко мне лицом, — сама знаешь. Я тебе только любовница, и ничто не вечно».

Когда мы сошли с парома, я сказала: «Я и не жду, что ты будешь всегда меня любить», и она сказала, что я неразборчива и сварлива, и зажгла сигарету. Спускаясь в метро, я смотрела, как она уходит, и мне казалось, это был первый раз, когда я видела, как она уходит от меня, оставляя за собой нить голубого дыма.

Что-то случилось с мальчиками, что-то изменилось в их лицах, в том, как они держат свои сигареты, в том, как они толкают друг друга. Что-то меняется, когда медленно исчезает свет и один из них говорит: «У нас есть свой клуб, поедешь с нами?»

«Что за клуб? — спрашиваю я. — И что вы там делаете?»

«Пьем виски, — отвечают они. — Колемся. Смотрим телевизор».

Мой мальчик, тот, кого я выбрала из целого города мальчиков, ковыряется во рту, пытаясь вытащить зубочистку, застрявшую где-то между зубов, затем проводит пальцем по блестящему пластику руля. По его молчанию я понимаю, что он хочет, чтобы я поехала с ними. Вот как добраться до мальчиков — поехать в их клуб. Мальчики — как стадные животные, они всегда формируются в клубы, как будто помочь себе сами они не в состоянии. Это — закон человеческой природы, который я открыла для себя, пользуясь своим ограниченным опытом общения с миром: там, где существуют мальчики, существуют клубы, и везде, где существует клуб, полно мальчиков, ищущих удовольствий.

«Могу я вступить в ваш клуб?»

Вот что я привезу ей — сигареты и клуб мальчиков. Вот что заставит ее остаться со мной навсегда — то, что я побывала у мальчиков и вернулась к ней.

«Ну, — говорят они, улыбаясь, гримасничая и почесываясь, — существует еще посвящение».

Старший из мальчиков младше меня, но, как и все мальчики, он думает, что я знаю меньше, чем они, как будто бы то, что я женщина, мешает мне понимать происходящее. У них свой язык, который, как они думают, доступен только мальчикам, но понимание их языка и есть ключ к успеху моего предприятия, так что я улыбаюсь и говорю: «Со всеми трахаться я не буду, ни вместе, ни по раздельности».

Мой мальчик смотрит на меня и позволяет себе прохладную улыбку, и меня бесит, что он стал обо мне лучшего мнения только потому, что я говорю на языке, который может выучить любой идиот.

С ней мы либо говорили обо всем, либо не говорили ни о чем. Счета за отопление, зубная паста, ужин и вся остальная обыденность никаким образом не обговаривается. Я понимаю, что долго так продолжаться не может и каждая минута, когда мы не вместе, означает конец наших отношений. Она просит меня не покидать ее, но я знаю, что однажды она покинет меня, чтобы из денег, оставшихся после замужества, платить за квартиру, пока надзор за сдачей площадей внаем действует в Нью-Йорке, и я увижу, как она идет по улице, как она обнимает кого-то другого, и время от времени, поздно ночью, когда она нанизывает на мои груди колечки дыма, я говорю ей: «Не уходи от меня. Никогда-никогда».

«Жизнь, — говорит она мне всегда, — это одно длинное расставание. Не обманывай себя, девочка, — говорит она и смеется. — Ты знаешь, ты — моя единственная, как же я оставлю тебя и как же я оставлю это, — мягкое прикосновение, — и это, и это?..» Она знает, меня это убивает.

Их клуб, грязный и замусоренный, с разбросанными повсюду матрасами, пустыми бутылками из-под пива и пакетами из «МакДональде», напичкан тараканами, которых здесь больше, чем можно представить в одном месте, больше, чем мальчиков в этом городе, больше, чем мгновений любви в этом мире.

Мальчики входят с важным видом. Это — их клуб, это — мальчики Нью-Йорка, и они принимают наркотики, и у них есть клуб, и я наблюдаю, как они рассаживаются по матрасам и включают телевизор. Я толкусь в дверях и хватаю моего мальчика за край куртки. Он оборачивается и смотрит на меня без интереса.

«Пойдем подышим?» — говорю я.

«Подожди немного», — говорит он, затем засучивает рукав, напрягает руку и минуты две ищет вену. Все его руки, ладони, и, возможно, ноги и живот покрыты следами упадка и разрушения, словно его тело, созданное когда-то для одной и единственной цели и прожившее деятельную и продуктивную жизнь, повсеместно подвергалось раскопкам на предмет приведения хоть в какой-то порядок.

Я наблюдаю, как он делает все это, в то время как другие мальчики тоже колются, либо набивают себе косяки, либо глотают свои таблетки. Он тоже предлагает мне уколоться, но я говорю: «Нет. Как насчет сходить подышать?»

«Пойдем в машину», — говорит он.

«Ты — моя единственная, — говорит она, — и если ты уйдешь от меня, тебе придется возвращаться всю оставшуюся жизнь». Своим языком, своими словами и спокойными прикосновениями руки к моей коже она нарисовала мне границы моей жизни и моей любви. Одна любовь создала меня и будет меня сдерживать, а если она уйдет от меня, я останусь в одиночестве. И я скорее буду спать на улице с ее рукой у меня между ног, чем останусь в одиночестве.

В машине мальчик проводит рукой у меня между ног, затем кладет ее на руль. Прохлада в воздухе, пустые улицы. Уже поздно. С каждой секундой я оказываюсь все дальше от нее в ночи и все ближе к дому. Мы едем в Инвуд Парк, перелезаем через ограду и оказываемся в нескольких футах от Гудзона.

«Не сравнить с Огайо», — говорю ему я. Он зажигает сигарету.

«А где Огайо?»

«Ты в школу не ходишь? — спрашиваю его я. — По географии не проходили?»

«Я знаю, что мне надо», — говорит он, протягивая руку, чтобы расстегнуть мою кофточку. Наркоманы знают, что у них немного времени; мальчики знают, как не бросать его на ветер.

«Очень романтично, — говорю я, в то время как его пальцы прикасаются к моим соскам, холодные, словно лед. — Ты сюда часто заезжаешь?»

Что мне нравится в этом мальчике, это то, что он просто вставляет его. Просто вставляет его, как будто делает это все время, как будто обычно ему не приходится пользоваться своими пальцами или грубыми губами друзей; он просто вставляет его и кончает, как мокрый кусок мыла выскальзывает из ладони, и это то, чего мне хотелось. «Это то, чего мне хотелось», — говорю я себе и смотрю на хмурый Гудзон у него за плечами.

Это то, чего мне хотелось, но думаю я о том, как это бывало у нас. Это то, чего мне хотелось, но я вижу лишь ее лицо в воде, ее глаза, как искры лунного света в реке.

То, что я считаю правдой, уже ничего не значит; то, что я считаю ложью, уже ничего не значит. То, что я считаю, уже ничего не значит, потому что существует только она; ее образ постоянно со мной, он накладывается на каждую мою мысль. Она сидит у окна и смотрит на улицу, как будто ожидая чего-то, ожидая, что надзор за сдачей площадей внаем прекратит свое существование или ожидая, что начнется что-нибудь еще. Она сидит у окна, ожидая чего-то, наматывая на пальцы длинную нитку. В свете, падающем из окна, мне видны все кости ее руки, сплетающиеся в тонком узоре, постепенно исчезающем в плоти запястья.

«Никогда не меняйся, — говорю я ей. — Никогда-никогда». Она улыбается и оставляет нитку в покое.

«Все меняется, — говорит она. — Ты уже достаточно взрослая, чтобы знать это, не правда ли, дорогая? Постоянство, — говорит она, — всего лишь нежелание, чтобы что-то менялось».

Я знаю это.

«У меня трудная жизнь, — говорит мальчик. — Да и что мне с ней делать? Шатаюсь целыми днями или езжу на машине матери. Трудная жизнь. Все одно и тоже здесь, в этом городе, он сожрет меня и выплюнет, я мог и не рождаться совсем».

Он бросает поэтический взгляд на реку.

«Я хотела мальчика, — говорю я, — а не поэта».

«Я не поэт, — говорит он. — Я просто наркоман, а ты просто шлюха».

Я ничего не говорю, смотрю на Гудзон.

«Прости, — говорит он. — А что? Я наркоман, ты шлюха, ну и что? Ничего не меняется. Знаешь, — говорит он, — учитель по физкультуре хочет, чтобы я стал звездой легкой атлетики, потому что я бегаю быстрее всех в классе. Он так говорит».

«Хорошая карьера, — говорю я, представляя себе учителя в вытянутых спортивных брюках, возбудившегося при виде моего мальчика и предлагающего потренироваться после уроков. — Почему бы тебе этим не заняться?»

«Нужно бросить курить, — говорит он. — И наркотики».

Мы вместе смотрим на реку, и он, наконец, говорит: «Послушай, пора отвозить машину».

«Это все?» — спрашиваю я.

«А чего ты ждала? — говорит он. — Я просто наркоман. Года через два у меня и это уже не получится».

«Послушай, — говорю я, входя и приближаясь к месту у окна, где она сидит. — Послушай, я запятнана. У меня кровь между ног, и она не твоя».

Она смотрит на меня, затем возвращается к тому, чем занималась перед тем, как я вошла — пускает колечки дыма, разбивающиеся о грязное окно. «Ты принесла мне сигарет?» — спрашивает она. Она тушит свою сигарету в пепельнице на подоконнике.

«Запятнана, — говорю я. — Ты не видишь кровь?»

«Ничего я не вижу, — говорит она. — И не буду смотреть, пока не покурю».

Я отдаю ей сигареты, которые купила раньше. Даже становясь женщиной, я продолжала помнить, как угодить ей. Она зажигает одну сигарету, вдыхает дым, затем медленно выпускает его одновременно через нос и рот. Она знает, меня это убивает.

«Ты не видишь?» — спрашиваю я.

«Ничего я не вижу, — говорит она, — и не понимаю, зачем тебе было это делать».

Она встает и говорит: «Я иду спать. Я не спала весь день и всю ночь, я устала и хочу уснуть прежде, чем встанет солнце».

«Я запятнана, — говорю я и ложусь рядом с ней. — Ты не чувствуешь?»

«Ничего я не чувствую», — говорит она, обнимая меня, и мы обе терпеливо ждем света. Она для меня все. Застывшим утром, перед тем, как мрак города падет на нас, я поворачиваюсь и смотрю на ее лицо, полное теней.

«Я запятнана, — говорю я. — Я запятнана!»

«Тише», — говорит она опять. Она прижимает руку к моему сердцу и, касаясь своим лицом моего, уводит меня в лишенную матери ночь. Все прекращается здесь — и первое, и последнее. Единственная плоть — ее плоть, единственное прикосновение — ее рука. Больше нет ничего, и мы изменяемся вместе под лаской луны и шипением звезд. Она — все, чем я стану, и вместе мы становимся всеми воспоминаниями, когда-либо существовавшими в мире.

— 1992 — 

Г-жа Котофф просыпается, открывает глаза. Она лежит на большой белой кровати рядом с окном. Из окна льется бледный утренний свет, освещая небольшую комнату: справа ковер на стене, под ним две высокие вазы на полу, дверь напротив окна, слева зеркало над маленьким столиком, два кресла под длинной темной картиной. Посреди потолка большой абажур с бахромой. На двери квадрат солнца из окна с отпечатком абажура. Г-жа Котофф тихо вздыхает, садится на постели. Не двигаясь, сидит минут пять, вслушиваясь в тиканье часов. Глаза неторопливо ищут источник звука, наконец, натыкаются на пластмассовый будильник на столике под зеркалом среди пудрениц, коробочек с рукоделием, флаконов с духами, футляров для очков. Г-жа Котофф встает, одевает тапочки, медленно идет к зеркалу. На ней белая ночная рубашка, очень длинная, с завязками на груди. Подходит к зеркалу, садится. Некоторое время спокойно смотрит куда-то вниз, на пол, затем выдвигает ящик, вынимает несколько чистых листков бумаги. Среди предметов на столе ищет ручку и очки. Ручку находит быстро, очки не находит вовсе. Отодвигает все в сторону, кладет на освободившееся место бумагу. Ставит посередине строки цифру 2, ниже отчетливо выводит: «Утро. Очень тихо.» Останавливается, поднимает голову, смотрит на себя в зеркало, улыбается. Опускает голову, продолжает писать. Пишет, не отрываясь, около часа. Тишина. Тикают часы, солнце с абажуром сильно сдвигаются влево. Г-жа Котофф перестает писать, не перечитывая, кладет листки в ящик, с шумом задвигает его. Смотрит на себя в зеркало. Поднимает руку, проводит указательным пальцем левой руки по лбу, вдоль носа, по верхней и нижней губе, отводит руку. Просто сидит перед зеркалом безо всякого выражения на лице. Протягивает правую руку, гладит стекло. Усмехается. Тихо касается рамы. Вдруг резко отдергивает руку, разглядывает безымянный палец. Отрывисто поднимается, задевая коленями за столик. Звяканье стеклянных предметов. Г-жа Котофф делает несколько шагов, застывает посередине комнаты. Оборачивается. Смотрит в зеркало.

Опускает глаза, смотрит на руку. Вскидывает голову, оглядывается вокруг, словно ища что-то. Солнца нет, оно ушло из комнаты. Г-жа Котофф взволнована. Торопливо семенит к зеркалу, теряя по пути один тапочек. Ищет на столике помаду, снимает колпачок, что-то торопливо рисует на стекле. Вздрогнув, оборачивается. Помада падает на стол. Неловко вскидывая руки, г-жа Котофф хватает шкатулку с рукоделием, бросает в сторону двери. Бежит к кровати, теряя на ходу второй тапочек. Ее лихорадит, лицо покраснело, белки глаз пожелтели. Срывает с постели подушки, швыряет их в разные стороны. Абажур начинает, поскрипывая, качаться. Перья летят вокруг, обсыпая пол, застилая г-же Котофф глаза. Тяжело дыша, она бросается на пол, цепляясь за половицы, вползает под кровать. Рубашка, зацепившись за что-то, рвется с громким хрустом, кусок подола остается на полу. Г-жу Котофф трясет. Отчаянными усилиями она вытягивает свое тело с другой стороны кровати, с большим трудом встает на колени. Оборачивается. На лице гримаса ужаса. Напрягшись всем телом, она переворачивает кровать, задевая рядом стоящее кресло. Трещит обивка, картина с грохотом валится на пол. Г-жа Котофф сдирает со стены фотографии в рамках, бросает в окно. Оглушительный звон стекла, осколки разлетаются в стороны. Г-жа Котофф озирается вокруг, взгляд пустой и безумный. Хватает вазу, швыряет ее в зеркало. Ваза срывает абажур, рушится у двери, не долетев до размалеванного зеркала. Г-жа Котофф хватает вторую, сглотнув слюну, бросает и ее. Ваза с грохотом бьет по стеклу, отражение комнаты, разламываясь, сползает вниз. Г-жа Котофф грузно опускается на пол, судорожно шевеля губами. Наступает тишина.

Я вышла замуж будучи совсем юной. Своего мужа я не знала…