В голубом платье, со слегка раскрасневшимися щеками, с голубыми, голубыми глазами и золотистыми локонами, которые подкололи, как будто впервые — они были забраны наверх, чтобы не растрепались от её летящей походки — дочь миссис Реддик, как будто упала с этих лазурных небес. Миссис Реддик смотрела на неё робким, слегка удивленным, но весьма восхищенным взглядом, как будто она тоже верила в это. Но дочь, по — видимому, вовсе не радовалась, выходя в нескольких шагах от казино. С чего бы? Действительно, ей было скучно. Скучно, как будто на небесах было полно казино с чванливыми престарелыми святошами в качестве крупье и ставками в кронах.

— Вы не против, побыть с Хенни? — сказала миссис Реддик. — Вы уверены? Есть автомобиль, и вы можете выпить чаю, а мы встретимся здесь на лестнице — прямо здесь — через час. Видите ли, я хочу, чтобы она вошла. Она не была там прежде, а это заслуживает внимания. Я чувствую, это было бы несправедливо по отношению к ней.

— О, помолчите, мама, — сказала она устало. — Перестаньте. Не говорите так. И у Вас открыта сумка. Вы снова потеряете все свои деньги.

— Прости, дорогая, — сказала миссис Реддик.

— Ну, идите же, наконец! Мне нужны деньги, — ответил ей нетерпеливый голос. — Вам всё это кажется очень забавным, а я без гроша!

— Вот, дорогая, возьми пятьдесят франков, возьми сто!

И я увидел, как проходя через стеклянную дверь, миссис Реддик суёт банкноту в руку дочери.

Какое‑то время мы с Хенни стояли на лестнице и разглядывали проходивших людей. У него на лице — широкая, восторженная улыбка.

— Смотри‑ка, — кричит он. — Вон там английский бульдог. Туда что, разрешается проводить собак?

— Нет, не похоже.

— Он славный малый, не правда ли? Мне бы хотелось иметь такого. Они забавные. Так пугают людей, а сами никогда не злятся на своих хозяев. — Внезапно Хенни сжал мою руку. — Посмотри‑ка вон на ту старуху. Кто она? Почему она так странно выглядит? Она что, играет в казино?

Древнее, иссохшее создание в зелёном атласном платье, чёрном бархатном плаще и белой шляпе с фиолетовыми перьями медленно дёргалось, медленно поднималось по ступенькам, как будто кукла на верёвочках. Она смотрела прямо перед собой, смеялась и кивала и кудахтала сама с собой; её когти вцепились в нечто похожее на грязную сумку — башмак.

Но как раз в этот момент снова появилась миссис Реддик — она и другая дама вертится на заднем плане. Миссис Реддик бросилась ко мне. Она ярко раскраснелась, повеселела, совсем другой человек. Она была похожа на женщину, которая прощается со своими друзьями на станционной платформе, и остается лишь минута до отхода поезда.

— О, вы ещё здесь. Какая удача, что вы ещё не ушли. Просто замечательно! С ней прямо ужас! — Миссис Реддик махнула рукой в сторону дочери, которая стояла абсолютно спокойно, казалось, за сотни миль отсюда, пренебрежительно поглядывая сверху вниз, и чертила ногой завитки на ступеньке. — Ей не разрешили войти. Я клялась, что ей двадцать один. Но они не поверили мне. Я показала этому на входе бумажник. На большее я не отважилась. Всё бесполезно. Он просто издевался… А сейчас я встретила миссис Макьюин из Нью — Йорка. Она только что выиграла тринадцать тысяч в отдельном зале — и она хочет, чтобы я вернулась, пока удача на её стороне. Конечно, я не могу её оставить. Вот если бы вы…

При этих словах она взглянула на мать испепеляющим взглядом.

— Почему Вы не можете оставить меня? — сказала она гневно. Что за вздор! Как Вы смеете устраивать подобную сцену? Это последний раз, когда я согласилась пойти с Вами. Вы действительно совсем не выбираете слова. — Она посмотрела на свою мать сверху вниз. — Успокойтесь, — с достоинством произнесла она.

Миссис Реддик была в отчаянии, просто в отчаянии. Ей безумно хотелось возвратиться к миссис Макьюин, но в то же самое время…

Я набрался храбрости.

— Не хотите ли — не хотите ли выпить чаю с — нами?

— Да, да, она будет рада. Это, что я хотела, да, дорогая? Миссис Макьюин… Я вернусь сюда через час… или меньше… Я буду…

Миссис Реддик бросилась вверх по лестнице. Я заметил, что ее сумка вновь была открыта.

И вот, мы остались втроем. Но это было не по моей вине. Хенни тоже выглядел так, как будто его придавило к земле. Когда подъехал автомобиль, она закуталась в своё темное пальто — чтобы не запачкаться. Даже её маленькие ножки выглядели так, как будто с презрением спускались вниз по лестнице.

— Мне ужасно жаль, — пробормотал я, когда машина тронулась с места.

— О, ничего страшного, — сказала она. — Мне не хочется выглядеть на двадцать один. Да и кому бы захотелось, если тебе семнадцать лет! Просто — и она слегка вздрогнула — глупость, которую я ненавижу, когда на тебя пялятся старые толстые мужчины. Животные!

Хенни бросил на неё быстрый взгляд, а затем высунулся в окно.

Мы подъехали к огромному дворцу из бело — розового мрамора, с апельсиновыми деревьями в черных с золотом кадках у дверей.

— Может быть, зайдём сюда? — предложил я.

Она помедлила, огляделась, закусила губу и сдалась.

— Ну, хорошо, да и куда ещё идти, — сказала она. — Выходи, Хенни.

Я пошёл первым — конечно, чтобы найти столик — она следовала за мной. Но худшее из всего, что с нами был её младший брат, которому было только двенадцать лет. Это было последней каплей — ребёнок, который следовал за ней по пятам.

Был один свободный столик. На нём стояли розовые гвоздики и розовые тарелки с маленькими, синими чайными салфетками, похожими на паруса.

— Сядем здесь?

Она устало положила руку на спинку белого плетеного стула.

— Почему бы и нет? — проговорила она.

Хенни протиснулся мимо неё и примостился на стуле в самом конце. Он чувствовал себя ужасно при этом. Она даже не снимала перчаток, и, опустив глаза, барабанила пальцами по столу. Когда зазвучали слабые звуки скрипки, она снова вздрогнула и закусила губу. Молчание.

Появилась официантка. Я едва осмелился спросить её.

— Чай — кофе? Китайский чай — или холодный чай с лимоном?

На самом деле, она ни на что не реагировала. Ей было всё равно. Она действительно ничего не хотела. Хенни прошептал:

— Шоколад!

Но как только официантка развернулась, она выкрикнула небрежно:

— Впрочем, можете и мне тоже принести шоколада.

Пока мы ждали, она вынула маленькую золотую пудреницу с зеркалом в крышке, встряхнула маленькую пуховку, как будто с неохотой, и припудрила свой милый носик.

— Хенни, — сказала она, — убери эти цветы. Она указала пуховкой на гвоздики, и я услышал её бормотание, — Не выношу цветов на столе.

Они очевидно вызывали у нее сильную боль, поскольку она решительно закрыла глаза, пока я их выносил.

Официантка возвратилась с шоколадом и чаем. Она поставила перед ними большие, пенящиеся чашки, а ко мне придвинула пустой стакан. Нос Хенни погрузился в чашку, затем появился на одно короткое мгновение с небольшой дрожащей каплей сливок на кончике. Но он, как маленький джентльмен, торопливо его вытер. Я сомневался, должен ли я привлечь её внимание к её собственной чашке. Она её не замечала — просто не видела — и вдруг внезапно, как бы случайно, сделала глоток. Я посмотрел с тревогой; она слегка вздрогнула.

— Ужасно сладкий! — сказала она.

Крошечный мальчик с головой как изюмина и шоколадным телом пришел с подносом печенья — рядами выложенные маленькие чудачества, маленькое вдохновение, маленькие тающие грезы. Он предложил их ей.

— О, я ничуть не голодна. Уберите их.

Он предложил их Хенни. Хенни бросил на меня быстрый взгляд — который, должно быть, означал чувство удовлетворения — он взял с шоколадным кремом, кофейный эклер, меренгу с каштанами и крошечный рожок со свежей клубникой. Ей стоило труда наблюдать за ним. Но когда мальчик собрался уходить, она протянула ему свою тарелку.

— Ну, хорошо дайте и мне одно, — сказала она.

Серебряные щипцы подхватили одно, второе, третье — и вишневую тарталетку.

— Не знаю, зачем вы положили мне всё это, — сказала она и почти улыбнулась. — Я же не съем так много, просто не смогу!

Я почувствовал себя гораздо уютней. Я пил маленькими глотками свой чай, отклонившись назад, и даже спросил, могу ли я закурить. При этом она сделала паузу. Вилка застыла в ее руке, она открыла глаза и действительно улыбнулась.

— Конечно, — сказала она. — Я привыкла, что все курят.

Но в этот момент с Хенни произошла трагедия. Он слишком сильно проткнул рожок, и тот разлетелся пополам. А одна половинка оказалась на столе. Ужасное дело! Он покраснел. Даже уши его вспыхнули, а одна рука стыдливо двигалась по столу, чтобы собрать то, что осталось.

— Вы настоящее маленькое чудовище! — сказала она.

О, боже! Я вынужден был спасать положение, и выкрикнул торопливо:

— Вы долго пробудете за границей?

Но она уже забыла о Хенни. Обо мне она забыла тоже. Она пыталась что‑то вспомнить… словно находилась за сотни миль отсюда.

— Я — даже, не знаю, — медленно проговорила она из того далекого места.

— Я предполагаю, что вам понравилось здесь больше, чем в Лондоне. Здесь более — более …

Так как я прервался, она возвратилась на землю и посмотрела на меня озадаченно.

— Более …?

— В конце концов — веселее, — выкрикнул я, взмахнув сигаретой.

Но чтобы ответить, потребовалось съесть целое пирожное. Даже после этого…

— Ну, это как сказать! — вот и всё, что она могла благополучно произнести.

Хенни закончил. Он всё ещё был разгорячен.

Я подхватил меню со стола.

— Что скажешь насчёт мороженого, Хенни? Может быть, мандаринового или имбирного? Нет, что‑нибудь попрохладнее. Как насчёт свежего ананаса со сливками?

Хенни решительно одобрил. Официантка наблюдала за нами. Заказ был принят, и только тогда она подняла глаза от своих крошек.

— Вы говорили о мандариновом или имбирном? Мне нравится имбирное. Можете принести мне одну порцию. И затем быстро добавила. — Хоть бы оркестр играл такое старьё. Мы танцевали под это всё прошлое Рождество. Меня уже тошнит от этой музыки!

Но все‑таки атмосфера создалась очаровательная. Теперь, заметив это, я воодушевился.

— Мне кажется, это довольно приятное местечко, правда, Хенни? — произнёс я.

Хенни сказал:

— Круто! — Он хотел произнести это низким голосом, а вышло очень высоко и походило на писк.

Приятное? Это место? Приятное? Она впервые осмотрелась, пытаясь понять, где находится… Затем заморгала; в ее прекрасных глазах появилось удивление. Очень приятного вида пожилой мужчина смотрел на неё в монокль на черной ленте. Но она просто не могла его заметить. Вокруг него в воздухе как будто образовалась дыра. Она смотрела сквозь эту дыру и сквозь него.

Наконец, плоские ложечки упокоились на стеклянных тарелках. У Хенни был весьма утомлённый вид, но она снова надела свои белые перчатки. У неё вызывали неудобство ромбовидные наручные часики, всё время цеплялись. Она их подёргала, пытаясь сломать эту глупую вещицу, но та не ломалась. В конце концов, ей пришлось перчатку натянуть поверх неё. После этого я понял, что она не может вынести здесь больше ни минуты — и в самом деле, она вскочила с места и отвернулась, пока я проходил заурядную процедуру оплаты за чай.

А затем мы снова оказались на улице. Смеркалось. Небо было усыпано маленькими звёздами; ярко сияли большие фонари. Пока мы ждали автомобиля, она стояла на ступеньке, так же, как прежде, что‑то чертила своей ногой и смотрела вниз.

Хенни ринулся вперед, чтобы открыть дверцу, и она нырнула и уселась сзади, о боже, с таким вздохом!

— Скажите ему, — выдохнула она, — чтобы ехал как можно быстрее.

Хенни усмехнулся своему другу шоферу.

— Гони вовсю! — сказал он. Затем он успокоился, усевшись на маленькое сиденье, и оглянулся на нас.

Снова появилась золотая пудреница. Снова взлетела маленькая бедная пуховка. Снова тот мимолётный, убийственно — таинственный взгляд обратился к зеркалу.

Как ножницы, разрезающие парчу, мы промчались сквозь золотисто — чёрный город. Хенни изо всех сил старался не смотреть по сторонам, как будто ожидал чего‑то.

А когда мы добрались до казино, разумеется, миссис Реддик там не было. На лестнице не было никаких признаков её присутствия — ни малейших.

— Может, посидите в машине, пока я схожу и посмотрю?

Но нет — на такое она не пойдёт. Боже правый, нет! Остаться может Хенни. Она терпеть не может в машине сидеть. Она подождёт на лестнице.

— Но мне совсем не хочется оставлять вас, — пробормотал я. — Я бы предпочёл не оставлять вас здесь.

При этом она распахнула свое пальто. Она обернулась и посмотрела на меня, ее губы раскрылись.

— О боже — почему! Я — я не совсем понимаю. Мне — мне нравится ждать. — И внезапно её щеки зарделись, глаза стали темными — на мгновение я подумал, что она сейчас заплачет. — Ах, позвольте мне, пожалуйста, — запинаясь, проговорила она, теплым, нетерпеливым голосом. — Мне нравится. Я люблю ждать! Честное слово — действительно я подожду! Я жду всегда — где бы ни оказалась…

Её темное пальто распахнулось, и её белая шея — все её нежное юное тело в голубом платье — походило на цветок, который только что появился из своего темного бутона.