Анна Ивановна и Галина Николаевна были стайерами на дистанции пенсия — небеса. Они обе разменяли шестой десяток и в самом расцвете творческих сил были спроважены на заслуженный отдых с почетом, уважением и подарками от родных коллективов. Анна Ивановна получила на память переходящее Красное знамя, которое однажды выиграл их отдел мясной и колбасной продукции за перевыполнение плана. В те славные дни, когда у социалистического соревнования закончилось второе дыхание и лопнула кислородная подушка, Анна Ивановна оставалась гордостью гастронома, славой городского отдела торговли и, как водится, грозой покупателей. Ах, это были славные денечки, о которых дама послебальзаковского возраста не уставала рассказывать своей соседке-приятельнице, женщине низкого социального происхождения Галине Николаевне. Той, скромной работнице жилищно-коммунальной конторы, и в сладких снах не могло привидеться былое могущество Анны Ивановны. И провожали Галину с работы как-то вяло, сухо — ни подарка, ни речей. Ах, Анна Ивановна запросто могла бы еще остаться — ведь так просили… Но менять суровое революционное «гастроном» на неясное капиталистическое «супермаркет», да еще во главе с дочерью вечно пьяного грузчика — на это она была несогласная.

В тени нетронутых временем кленов, на лавочках у подъезда старого, ныне престижного дома сталинской постройки Анна Ивановна долго и упоительно ссорилась с Галиной Николаевной. Той, дурехе, было совершенно непонятно, с кем свела ее судьба и как нужно благодарить случай, подаривший ей возможность общения с персоной, равной по масштабам разве что первым пятилеткам. Когда тема «что ты знаешь о докторской колбасе», вяло перебиваемая воспоминаниями о сантехнике дяде Пете, была полностью исчерпана, пенсионерки загрустили. Причем настолько, что Анна Ивановна, наконец, вступила в коммунистическую партию, которая ранее отказывалась принимать ее по причине обвесов и обсчетов, а Галина Николаевна, не иначе как назло, подалась к баптистам. Такого коварства Анна Ивановна стерпеть не могла — она устраивала антирелигиозные стирки на Пасху и показательные мясные экзерсисы в Великий пост; наиболее удачной акцией по перевоспитанию религиозных фанатиков она считала сожжение молитвенника в мусорном баке, что стоял в глубине двора. Правда, там же сгорел и «Капитал» Маркса, подброшенный в огонь разъяренной и обиженной Галиной. Когда коммунисты города на последних выборах сомкнули свои ряды со всеми «истинно верующими», Анна Ивановна и Галина Николаевна помирились, признав высшую целесообразность этого объединения.

На брифинге, устроенном в честь объединения двух любящих сердец, было решено: подрывную работу не вести, политической и духовной литературой по месту жительства не обмениваться, варварские акции по отношению к святыням не производить. Дамы обменялись рукопожатиями и обещаниями вместе встречать Первомай, Троицу, годовщину Великого Октября и Рождество.

Бурная энергия молодых сердец была направлена на выявление и устранение недостатков в моральном облике граждан дома. В результате плодотворно проведенной работы через полгода соседки знали точное количество коротких юбок у Леночки с третьего этажа, любовниц у Юрочки с четвертого и собак у припадочной Ксении Васильевны из полуподвального помещения. Настоящий шок пенсионерки испытали, когда кадровый состав дома начал поквартирно, а то и поплощадно меняться. Появлялись новые жильцы, в подвалах открывались подозрительные конторы.

Работы, конечно, прибавилось. Но стало трудно. Одно дело сказать соплюшке Леночке, которую знаешь с пеленок: «Смотри, главный орган человечества в таких юбках застудишь!», другое — намекнуть бритоголовому бобрику, что ходить без шапки вредно. Оттого Анна Ивановна и Галина Николаевна снова поссорились на политической почве. Галина обмолвилась, что Ленин — Сатана, Анна заявила, что Христос — коммунист. И то и другое звучало как страшная хула. И не имело прощения, пока в их подъезде на третьем этаже «чудные люди, семья с корнями, немножко нищие, но приличные, проживавшие там еще с тех времен», не продали квартиру какому-то новому русскому, который сразу же затеял делать в ней евроремонт.

— Галя. — Анна Ивановна позвонила первая. — Кривенцовы сошли с ума. Я точно узнала, что они теперь будут жить в селе и станут фермерами. Для закупки свиней им не хватает средств.

— А мальчики? — встревожилась Галина Николаевна, испытывавшая тихую страсть старой девы к веселым погодкам Кривенцовым.

— Ну какие они мальчики? У них уже у самих мальчики, — рассердилась Анна. — Нет, ты подумай только! Они же, Кривенцовы, ремонт сделали и ни минуты там не жили. Все дачу окучивали. А квартира стояла как целочка. Нет бы жить да радоваться — новые все по-своему будут ломать. Сведения точные. Представляешь? Ты бы так сделала? Ну, вот бы в чистую с финскими обойчиками переехала и все рушить?

— Так не модно, наверное, финские обойчики, — вяло запротестовала Галина.

— Ну, все, Вячеслав Зайцев! — вспыхнула Анна Ивановна, познания которой в высокой моде не шли дальше привычных советскому человеку имен. — Запомни, дорогая, финское немодным не бывает. Вот я, например, достала на базе еще в восемьдесят втором финские сапоги на манке. И во-первых, до сих пор ношу, а во-вторых, смотрела у зятя в каталоге — опять модно. Ладно! Надо что-то с этим делать! Ты вообще знаешь, что такое евроремонт? Ты хоть телевизор смотришь? — Не обращая внимания на обиженное молчание подруги, Анна Ивановна сочла возможным продолжить: — Иногда эти новые русские приглашают к себе… — Она сделала паузу и трагическим шепотом повторила: —…приглашают к себе бригады югославов.

Эффект разорвавшейся бомбы не наступил, и Анна Ивановна попыталась вразумить подругу:

— Югославов, говорю тебе!

— Ну и?.. — равнодушно спросила Галина Николаевна.

— А там война, — зловеще прошептала Анна Ивановна. — А война — это оружие, террористы и захват заложников! Хочешь быть заложницей?

— Нет! — испуганно выкрикнула Галина Николаевна, уже имевшая кое-какой опыт по этой части.

Перепивший дядя Петя запер всю их контору на ноябрьские праздники. Добрые люди через решетку подвального помещения разбили стекло и носили им продукты. Особо отличилась тогда дворничиха, которая потом и оказалась во всем виноватой. Это она напоила Петю, чтобы воспользоваться его бессознательным состоянием. Но югославы — не сантехник, кормить и поить, наверное, не будут. Галина Николаевна ощутила опасность и забеспокоилась:

— И что нам делать?

— Мы объединим наши усилия и проведем разведку. Выясним что почем. Если стены ломать будут, если канализацию поменяют всему подъезду — то пускай их… Даже если югославы. А то знаешь…

Галина Николаевна знала: время от времени в квартире у Анны Ивановны начинались канализационные войны. То ли шерсть от псов Ксении Васильевны, то ли модные прокладки Леночки — что-то забивало старые трубы, и дерьмо, как величавый Дунай, мерно разливалось по Анниной квартире. Впрочем, Галина Николаевна считала это справедливым наказанием за антиклерикальные настроения подруги. Как ни странно, выброс фекалий из унитаза приходился на дни больших религиозных праздников.

Галина Николаевна слушала соседку и явственно ощущала подвох. То ли у Анны в партии нарушилось кадровое равновесие, то ли угроза канализационного потопа делала ее столь сговорчивой. Во всяком случае, на дешевую приманку о югославской угрозе никто поддаваться не собирался, тем более что бригада оказалась на поверку местной, почти знакомой. Директора этой строительно-ремонтной фирмы Галина Николаевна помнила еще по горисполкому, куда ходила редко, как в театр, но метко — без выговора или очередного наказа в кратчайшие сроки очистить вверенную территорию от листьев (снега, талой воды, мусора) никогда не возвращалась. А приказы отдавал вот этот — с усами, длинным черным телефоном и суровой озабоченностью, которая всегда была присуща работникам коммунальной сферы. Ремонтники носили желтые спецовки, снабженные надписями «Мы наш, мы новый мир построим», но в целом мало чем отличались от сантехника дяди Пети. Так что Анна Ивановна вполне могла рассчитывать на ремонт или замену канализации. Она воспрянула духом и заняла наблюдательный пост на лавочке. Наибольшее доверие у вновь испеченной большевички вначале вызвали девочки сорока — сорока пяти лет, хохотушки и явно выпивохи, они-то и должны были войти в положение пенсионерки. Галина Николаевна сомневалась и предлагала более радикальные меры: устроить потоп на весь подъезд, чтобы люди поняли, какую гниль купили. Желательно, чтобы излияние фекалий совпало с приездом нового хозяина квартиры, которого пока вычислить не удавалось. Вскоре хохотушки перестали вызывать у Анны Ивановны доверие, и она наконец определила, что главный в бригаде — крупный, умеренно пьющий и подозрительно неразговорчивый мужчина, которого все называли Степанычем.

— Подожди, вот скоро стучать начнут, я видела вчера, машину какую-то занесли, — сообщила на очередных посиделках Галина Николаевна, имевшая важное преимущество перед подругой: ее окна выходили как раз во двор, и ей в общем-то не было надобности торчать целыми днями на лавке. — Стучать начнут — не обрадуешься. Никаких новых труб не захочешь.

— Ой, я узнавала, хорошие новые русские даже батареи по стояку меняют. А ты не завидуй. Может, и по твоему стояку кто-нибудь продаст. Та же Ксения со своими собаками.

Анна Ивановна прямо расцвела в предвкушении нового полезного знакомства. Из шкафа был извлечен кримпленовый костюмчик, оставленный на случай похорон или выхода на демонстрацию, волосы взбиты шпикулем, которым теперь почему-то стали подрезать случайных прохожих, на губах заиграла морковного колера помада фабрики «Дзинтарс», подаренная когда-то одним грузином за палку копченой колбасы. Анна Ивановна решила познакомиться со Степанычем и, не претендуя на высокое хозяйское внимание, здесь же на месте решить проблемы своей канализации. Галина настаивала на самом высоком покровительстве. Но что она понимала? Где ей, крысе конторской, знать, что все дела на свете решаются маленькими людьми за маленькие услуги. Цену Степанычу Анна Ивановна определила в бутылку армянского коньяка. Но подойти и просто так попросить не решалась.

Ремонтники работали уже целую неделю. В квартире было поразительно тихо. Никто не выносил мусор, лестничная площадка оставалась заплеванной, но не забеленной известкой, не слышно было также звуков камнедробильной машины, обходилось даже без мата, разве что иногда позволяли себе громкий смех бабенки-хохотушки. Это было крайне подозрительно, пока не выяснилось, что в квартире меняли окна.

Однажды, чудным весенним днем, когда солнечный луч особенно элегантно подчеркивал естественную потертость импортного голубого костюма, Анна Ивановна почувствовала, что пора делать решительные шаги. Угрюмый Степаныч прошел мимо лавочки и даже не поздоровался. Галина Николаевна презрительно хмыкнула, но остановить Анну было уже невозможно.

— А что это вы, дорогой, надрываетесь? — заворковала она в спину уходящему бригадиру. — Я вам точно говорю: ни обойчики, ни лмнолеумы в квартире менять не надо. Там никто не жил. Освежить побелочку, красочку и трубы вот уж обязательно надо поменять. С ними, конечно, морока, но вы, сразу видно, мастер, — соловьем заливалась Анна Ивановна.

В ответ ей прозвучал оскорбительный хлопок двери парадного, за которой скрылась могучая спина Степаныча. Униженная Анна наткнулась на ехидную усмешку Галины: «Ну, что я тебе говорила?»

— Хам! — выдохнула Анна.

Под вечер из квартиры вынесли совсем еще новые, варварски содранные обои и любовно скатанный линолеум.

— Поди, к себе домой уносите? — спросила Анна, считая, что образ врага Степаныча прорисовался уже до мельчайших деталей. — Что еще украли?

Степаныч ничтоже сумняшеся загрузил линолеум в «Москвич» образца его молодости и снова прошел мимо.

— Жулье, — вставила Галина Николаевна, не желавшая потворствовать чужому греху.

— Будем за ним следить и записывать. Потом доложим хозяину квартиры, — предложила предприимчивая Анна Ивановна, уже просчитавшая вариант бесконечной благодарности нового русского.

— Согласна, — прошептала Галина, которой стало жалко напрасно вырядившуюся подругу, она даже добавила: — При твоих коммунистах такого безобразия не было.

Соседки-пенсионерки не покинули свой боевой пост до вечера. Они сменяли друг друга, по очереди подносили то еду, то теплые вещи. И наконец, дождались своего врага, который вышел из квартиры часа через два после всех.

— Хам! Вор! — дружно воскликнули Анна Ивановна и Галина Николаевна, едва он поравнялся с лавочкой.

Степаныч и ухом не повел, сел в машину и уехал. Ну как было такое стерпеть? Женские сердца жаждали войны до победного конца и дружно постановили: «Убить его мало».

Степан Степанович на самом деле не был хамом. И вором тоже не был. Хозяйское разрешение на линолеум и кое-какие более ненужные пустяки он получил в письменном виде. Степан Степанович был глухим, а оттого угрюмым и неразговорчивым, зато мастером был первоклассным — и на все руки: каменщик, плотник, краснодеревщик, штукатур, маляр. В свое время глухого мастера даже приняли на работу в профессионально-техническое училище, и слыл он там любимцем не только преподавательского, но и ученического состава. Вся его угрюмость и нелюдимость в момент улетучивались, едва его сильные красивые руки касались мастерка, рубанка, кисточки. Степан Степанович справедливо считал себя талантливым. Любое, самое загаженное жилище он был способен превратить в цветущий оазис. Недавно он вычитал, что его профессиональная мечта называется дизайн. Во всяком случае, у Степана Степановича было поболе вкуса, чем у всех богатых и неумытых капиталистов, которых народила страна-интернат. Но кому это объяснишь? Директору фирмы, который до сих пор не может отличить масляную краску от водоэмульсионной, или этим хохотушкам наймичкам, вершиной творчества которых были синие стены городской психбольницы? Впрочем, свою гениальность Степан Степанович никому не навязывал. Он давно похоронил мать, жил бобылем, племянников и прочих спиногрызов по прямому родству не имел, а по кривому — не привечал, себе дороже. Только душа болела. За работу, которую можно было сделать лучше. В сладких грезах он видел, как на поклон к нему идут толпы владельцев квартир, как становятся они в очередь и годами ждут, чтобы мастер прошелся своей рукой по их стандартному пока жилищу.

Эти заказчики оказались вообще неприхотливыми. Стены рушить не велели, из кухни ванную не создавали, чудеса итальянской сантехники должны были совместиться со старым сталинским проектом. Степанычу было скучно. Когда бригада бездельниц покидала помещение, он подолгу оглядывал стены, обмерял потолки и все чаще приходил к выводу, что из квартиры можно сделать дворец не хуже всяких там особняков московских. Если от большой двадцатидвухметровой кухни отрезать часть новой стеной, то получится холл, если заложенную дверь восстановить, а лучше — сломать вообще всю эту кладку, то комната для гостей будет гораздо приличнее, больше и светлее — на два окна. У хозяев еще останутся спальня и кабинет. Много ли людям надо? Можно кабинет сделать частью гостиной, а маленькую светелку отвести под детскую. И стену, стену между туалетом и ванной сбить. Обязательно! Порушить безжалостно! Иначе грош цена всему этому ремонту с новыми материалами. Свои соображения Степаныч старательно фиксировал чертежами и пояснениями. По всему выходило — дороже, но не намного.

Когда обои были содраны, потолок размыт, а полы выровнены для паркета, Степаныч просто схватился за сердце. Пропадала такая красотища, которую было жалко до слез. День за днем он угрюмо покидал рабочее место, не обращая внимания на двух престарелых барышень, которые все-таки были им замечены, но решительно отвергнуты по причине принципиально холостяцкого образа жизни.

И однажды Степаныч решился на самодеятельность. Потом еще спасибо скажут. Он приволок кувалду и разбил стену в ванной комнате. Открывалась потрясающая перспектива, которая тут же была пресечена на корню хозяйским распоряжением: «там ладно, но комнату терять мы не хотим».

Степаныч понял, что привлекать к эстетике строительства этих темных людей нужно свершившимся фактом. Он вознамерился создать задуманный им рай и отправил напарниц в отгулы на три дня. Мастер чувствовал себя Горбачевым, воссоединителем Берлина и отцом нового дизайна. Ручка кувалды приятно нагрелась в руке, и он нанес первый удар по заложенной между комнатами двери. Испугавшись собственной смелости, он оглянулся и наткнулся на взгляд, потом — на губы. С его глухотой все люди определялись красотой, формой и скоростью движения именно этого органа.

— Здрасьте, — сказали ему.

Он кивнул, нахмурил брови, сменил маску недоумения на маску узнавания и на всякий случай втянул голову в плечи. Губы собеседника оставались неподвижными. Этого Степаныч не любил. Раз пришел — говори, советуй, ругай, хвали. Чего молчать-то? Он легко подхватил кувалду и сделал предостерегающий жест: мол, подожди, сейчас я покажу. Лицо молчальника оставалось каменным и напряженным. Степаныч размахнулся, демонстрируя, как кувалда разобьет стену. Для доказательства собственной правоты он тихонько ударил по заложенной двери. Тут с большой силой уже не надо — камушек к камушку, само отвалится. А там дело пойдет быстрее. Он удовлетворенно взглянул на результаты своего труда, потом вопросительно посмотрел на собеседника.

Что-то в его молчании было не так. То ли работа не нравилась, то ли наоборот — нравилась до онемения. Сам же Степаныч недоумевал, что за кладка такая дурацкая. Ведь должно уже сыпаться, а держится, как назло. Ему очень не хотелось выглядеть непрофессионалом. И он ударил еще раз.

И вдруг полетели камни — из черной пустоты, страшные, озлобленные, они ударили мастера в шею и в грудь. Он упал и удивился — как много крови. Стало тихо. Очень тихо. Потом что-то грохнуло. Последний камень Степаныча добил. Он успел только подумать о недоделанной работе и судорожно сжать в руке кусок отвалившейся штукатурки. И где-то совсем в отдалении прозвучал спокойный, невероятно, но он слышал, слышал этот хороший, примиряющий со всем голос: «Тебя убили…»

В этот день Анна Ивановна попросту филонила. Она проторчала на лавочке до десяти, а потом позорно сбежала. Как она объяснила, на митинг по случаю дня рождения любимого вождя. Правда, за это она принесла хот-доги, которые Галина Николаевна очень уважала. Но к пяти подружка смылась снова и Галина решила, что не обязана сидеть и мерзнуть, решая чужие сантехнические проблемы. А чтобы не нарваться на скандал, бывшая конторщица время от времени поглядывала из окна — надо было отметить уход дорогого врага Степаныча. Он запаздывал — работал, видать, сверхурочно. К шести у подъезда остановилась не новая, но красивая «Волга», Галина зашлась от зависти к подруге, но быстро прикусила язык: из машины вышла женщина, похожая на Анну Ивановну разве что габаритами начеса. Через пять минут машина визгнула колесами и увезла посетительницу в неизвестном направлении. А на углу у дома появился силуэт атомного гриба, походкой напоминающий Анну Ивановну. Галина быстро спустилась к лавочке и заняла наблюдательный пост.

— Выходил? — деловито осведомилась Анна Ивановна.

— Нет, — неуверенно мотнула головой Галина.

— Я все выяснила. — Анна Ивановна просто светилась от счастья по поводу переполнявшей ее информации. — Он глухой. И никакой не хам. И если отдать ему квартиру на растерзание, то он из ничего сделает конфетку. Пойдем, пока не ушел.

Галина Николаевна легко поднялась со скамейки, сомневаясь, стоит ли рассказывать подруге о стремительном визите неизвестной дамы. А та продолжала щебетать:

— Я с девчонками познакомилась. Сегодня вместе в столовую ходили. Они вправду не местные. Деревенские девки, но меня зауважали. Сейчас мы ему предложение сделаем и помирать будем в хороших условиях.

— А я? — спросила Галина, подозревая, что ее не пустят даже на порог вновь отремонтированного жилища.

— Ну, когда время придет, я тебя к себе заберу.

Анна Ивановна была великодушной — она собиралась похоронить подругу собственными руками.

Дверь в бывшую квартиру Кривенцовых была приоткрыта. Галина Николаевна деликатно постучала.

— Чего стучать? Он глухой! Потому все нараспашку. А ну как хозяин или еще кто придет.

— У хозяина ключ есть, — резонно заметила Галина Николаевна и осторожно переступила через порог. — И где его искать?

— Ты на кухню, я в залу, — распорядилась Анна Ивановна, осторожно протискиваясь между белыми козлами.

— Слушай, а он что, еще и слепой? — поинтересовалась Галина, чуть не опрокинув на свой байковый халат ведро с краской. — Чего это света-то нигде нет? Спит? Нажрался? О, тут на подоконнике бутылка водки. Или это растворитель? — Она ткнулась носом к горлышку и закашлялась. — Точно, пьяный спит. Ань, ты чего молчишь? Ань?

Тишина стала какой-то ненатуральной, звенящей. Галина Николаевна насторожилась и на цыпочках прошла по разрушенному коридору. Ноги Анны Ивановны, обутые в старые дерматиновые туфли, выглядывали из-за угла. Ноги почему-то лежали. Галина Николаевна на всякий случай вернулась на кухню и прихватила только что обнюханную бутылку. Ей не хотелось трезвыми глазами смотреть на моментальный разврат старой коммунистки и глухого штукатура.

— Аня, я иду, кончай давай.

Галина решительно вошла в зал и обомлела. Никакого секса, от которого так долго отказывались большевики, не было. Была бессознательная Анна и, кажется, мертвый Степаныч, во всяком случае, лужа крови вокруг его желтенького наряда выглядела крайне внушительно. «Когда только успела?» — промелькнула шальная мысль, и Галина Николаевна устыдилась, но со всей силы отвесила Анне Ивановне звонкую оплеуху. Та открыла глаза и пробормотала: «Это не я, но меня может вытошнить». Сказано — сделано. Анна Ивановна чуть приподнялась на локте, и ее вырвало на пол.

— На водки.

Галина брезгливо поморщилась и вдруг подумала о милиции, которой трудно будет объяснить их присутствие рядом с мертвым Степанычем.

Анна Ивановна покорно глотнула и тотчас пришла в себя. Дела выглядели хуже некуда: две симпатичные старушки на почве алкоголизма не поделили любовника и убили его на месте. Примерно такие отчеты в криминальной хронике всегда приводили Анна Ивановну в тяжелое замешательство. И вот теперь в роли такой старушки она сама.

— Галка, а ты без меня сюда не заглядывала? — на всякий случай спросила Анна Ивановна. — Если что — признавайся сразу.

— Нет, Анечка, на суде я на себя показывать не буду. За те десять минут, пока я туда-сюда в темноте, как крот, бегала, ты вполне могла его… того.

Галина Николаевна раскраснелась, ее жидкий, чуть седой пучок волос задергался, и она решительно двинулась почти не выдающимся пузом на обидчицу.

— Да ты что! — Анна Ивановна сделала шаг вперед, не желая сдаваться. — Да ты что! Что это? — Надвигаясь на Галину Николаевну, Анна Ивановна все время смотрела под ноги, не желая запачкать обувь кровью. И тут на глаза ей попался пистолет.

— Галя, ты дура! Его застрелили! Ты должна была слышать выстрелы.

— Это тебе не хрущоба какая-нибудь. Это Дом. — Это слово она произнесла явно с большой буквы. — Тут звукоизоляция. Ой, погоди, ты влезла в краску.

Анна Ивановна в испуге отскочила, оставив на полу изящный след туфельки сорок первого размера.

— А посадят-то нас, — задумчиво заявила бывшая продавщица как человек более компетентный во взаимоотношениях с правоохранительными органами. — Следы мои, пальцы на бутылке наши.

— И еще тебя вырвало прямо на пол, — заметила Галина Николаевна, считая, что отпечатки свои на бутылке она сотрет очень быстро, а вот эта аферистка пусть повозится…

Галина уже собралась было уйти, но вдруг подумала: нехорошо… Ой, нехорошо перед невинно убиенным спектакли разыгрывать. Грех это.

— Ладно, иди за ведром, а я принесу растворитель, — сказала она Анне.

Всеобщая криминальная грамотность населения позволила подружкам-пенсионеркам быстро очертить фронт работ. Крови, пистолета и самого Степаныча решено было не касаться. Все остальное вымыть, вычистить и протереть. Ушедшая за ведром Анна задерживалась, и Галина решила, что та хочет ее бросить, аккуратно обработала бутылку, дверную ручку и, на всякий случай, кухонный подоконник. Анна явилась переобутая и переодетая в черный хлопчатобумажный халат, из тех, которыми наделяли грузчиков продовольственных магазинов. Вид у нее был профессиональный. Галина Николаевна усмехнулась и лихо подобрала полы своего добротного красно-коричневого байкового халата.

— Двумя тряпками навстречу друг другу, — предложила Анна.

— Нет, давай параллельно, — не согласилась Галина, подозревая, что подруга начнет сачковать.

Соседки дружно намочили тряпки и решили мыть от окна в сторону входной двери — вроде так было положено по какой-то православной традиции. Спины у обеих трещали, растворитель, разлитый на следы Анниных туфель, бил в нос. Но разгибаться было еще рано. Вот в таком полусогнутом состоянии их и застала доблестная милиция, заскочившая в квартиру с криками: «Всем оставаться на своих местах, руки за голову, лицом к стене!»

Галина Николаевна послушно выронила тряпку и подготовилась к чистосердечному признанию, из которого следовало, что она лично тут вообще ни при чем. И стояк у нее другой, и канализация не забивается.

— Ну что, бабуся, рассказывай, как тут все было? — грозно спросил какой-то подозрительный милиционер, оглядывая неподвижную красно-желтую фигуру Степаныча.

Но ни одна из дам бабусей себя не считала, втайне предполагая, что это нелестное обращение относится не к ней, а к подруге. Анна Ивановна равнодушно смотрела себе под ноги, а Галина — в окно, она была моложе Анны на полтора года. Весь двор об этом знал.

— Эй, бабоньки, — рыкнул обиженный сержант, убеждаясь, что дело здесь глубоко мокрое, но, к счастью, кажется, бытовое. — Что пили? Что не поделили? Как мужичка замочили?

— Это не мы, — дружно отрапортовали соседки и в два голоса принялись рассказывать, как, собственно, было дело. Волна звуков, издаваемых Анной Ивановной, принималась лучше, и сержант решил настроиться на нее. Из вполне связного добросовестного рассказа подозреваемой выходило, что она тут человек случайный, пришла за работниками полы помыть, а этого алкоголика несчастного вообще заметила не сразу.

— Врет! — убежденно завопила та, что показалась сержанту вообще-то интеллигентной, только чуть тронутой. — Она все нагло врет. Мы этого человека пьяным не видели. А мертвым — да, и сразу поняли, что дело не чисто. И еще тут была женщина на «Волге». Недавно!

— И ты молчала! — обиделась Анна и пристально посмотрела на бывшую, по крайней мере на следующие две недели, подругу. — И ты не сказала? И меня тут как дуру допрашивают. Да я сроду с милицией дел не имела.

— Только с ОБХСС, — опрометчиво съехидничала Галина Николаевна. Анна Ивановна этой подлости не стерпела и запустила в подругу мокрой грязной тряпкой, которой только что усердно мыла полы.

— Стоп! — заорал сержант, чувствуя, что дело пахнет не только керосином, но и большими неприятностями. — Ни при чем, говорите? А это что? — Он указывал глазами на темный масленистый пистолет, оставленный у тела Степаныча.

— Без очков не вижу! — быстро сориентировалась Анна Ивановна. — Это у нас Галина дальновидная особа, у нее и пытайте.

— Стоп, я сказал. Бабуси, вам надо нанимать адвоката. И мы, наверное, будем вас задерживать. До выяснения. — Сержант огляделся по сторонам и буркнул своему напарнику: — Или я ошибаюсь, или оружие трофейное, звони в прокуратуру. Пусть едут. А этих старых партизанок мы, наверное, заберем с собой. Ишь, достали запасы с войны.

— Произвол! — зычно выкрикнула Анна Ивановна.

— Да, не допустим. Вы должны сначала проверить, когда его убили, потом выяснить наше алиби, опросить соседей и только после этого…

Галина Николаевна оказалась весьма сведущей в вопросах прав граждан. В прошлом году она подписалась на «Криминальный вестник» и с тех пор иногда даже консультировала своих собратьев по вере.

— Ишь ты! — ухмыльнулся сержант. — Ладно. Группа приедет, тогда и разговор будет. Но мне, по дружбе скажите, я никому-никому, честное комсомольское.

Анна Ивановна недовольно поджала губы, не любила она юродствования на тему святынь партии. А этот мент поганый так же походил на комсомольца, как она на Пизанскую башню. Да, именно на Пизанскую башню. Вслед за архитектурными сравнениями в голову Анны полезли не совсем приличные слова и выражения. Усилием воли она заставила себя промолчать и дослушать.

— Никому-никому, — продолжал сержант, елейно улыбаясь. — Только вы скажите, за что все-таки дедка-то шлепнули?

Свадьба состоялась в ноябре. Учитывая исключительность моей брачующейся персоны, регистрация моего нового гражданского состояния в восьмой раз произошла во Дворце торжественных событий, недавно отремонтированном по случаю вспышки активности Гименея, посетившего сына губернатора. Сын, кстати, оказался нашим человеком, к январю был практически свободным и мог быть включен в список моих потенциальных женихов.

От белого платья по причине давно утраченной девственности пришлось отказаться, но приняли меня как родную. Заведующая ЗАГСом самолично выспросила у меня, собираюсь ли я в горе и в радости, в беде и в бою, летом и зимой пройти по жизни с этим человеком, и я, потупив красивые, блестящие от волнения глаза, скромно и честно прошептала: «Да». Моя свекровь Евгения Сергеевна вела себя несколько напряженно: она комкала батистовый китайский платочек, один раз пыталась заголосить и два раза упала в обморок. Причем в первый раз почему-то под звуки глинковского «Славься». Впрочем, куда как целесообразнее звучал марш Мендельсона на моей первой свадьбе, вальс из «Ласкового и нежного зверя» на второй и третьей, «Естердей» — на четвертой, «Как молоды мы были» — на пятой, «Хава нагила» — на шестой и опять же пресловутый Мендельсон, реабилитированный консервативными демократами, на седьмой. Только что хорошего вышло из этого следования традициям? В этом смысле «Славься», конечно, было уместнее. Моя мама ровно держала спину и удар. Она точно знала, что из-под венца я не сбегу, а информация, которая могла бы помешать нашему с Тошкиным браку, подробно записана в делах 18/21 и 45/124, над которыми он когда-то работал. Похоже, мама умилялась его смелости и подсчитывала в уме варианты, при которых я смогу, наконец, исполнить брачные обеты. Как будто в прошлый раз от меня вообще что-то зависело. Папе же было не до меня — по настоянию нового свекра, владельца ощенившейся суки, он завел себе друга и соратника, который в эти дни как раз осваивал курс молодого бойца. Перед выходом на свадьбу Гриша съел мамины лаковые лодочки и был нещадно бит веником. Будучи исключительным оппортунистом по духу и тираном по сути, папа так и не решил, чью же сторону принять ему в этом конфликте. Однако по настоянию мамы ни Гриша, ни его (теперь уже и моя) родственница Матильда во Дворец торжественных событий приглашены не были. Зато среди присутствующих приятно мелькали розовые щечки Владимира Игнатьевича, мертвенная бледность Полины-сектантки и хмурые глаза Соколатого, который снова не сумел подвести меня под монастырь, в смысле — под венец.

Получив на безымянный палец кольцо, Тошкин сразу сник. Он, видимо, ощутил всю тяжесть ответственности перед миром за меня и мое благополучие. Впрочем, он сам выбрал этот выход как единственную возможность больше не заводить на меня дела. Дурашка, право слово. Впрочем, теперь он не мог свидетельствовать против меня в суде.

Тяжелую мужскую руку на горле я ощутила почти сразу.

— Паспорт будем менять, — торжественно изрек он, замечая, как мой волшебный, истрепанный в сражениях вкладыш выпадает из документа. — Фамилию можешь оставить свою. Но это…

Все понятно, Тошкин хотел начать новую страницу. И хотя бы символически быть в моей жизни первым. Ах, если бы он знал, как мне не нравятся подозрительно незаполненные пространства!

Но я согласилась. Я согласилась даже на большее — на торжественный банкет в ресторане, где, по уверению Евгении Сергеевны, должны были собраться только самые близкие люди. Их оказалось двести тридцать семь человек. Практически все они были родственниками Тошкина по разным линиям и направлениям, свято блюли семейные традиции и готовы были разорвать на кусочки каждого, кто не хотел бы составить счастье дорогого Димочки. К сожалению, моя идея обеспечить каждого желающего сухим пайком и отпустить с миром воспринята не была. А потому пришлось подсуетиться и для соблюдения минимального равновесия пригласить своих «близких», которых, исходя из моего генеалогического древа, было не так уж и мало. Из мужей сторона невесты была представлена только Иваном Алексеевичем, который сильно постарел и решил относиться ко мне как к старшей дочери. Во всяком случае, за моей мамой он ухлестывал с самыми серьезными намерениями.

Депутат Сливятин, баллотирующийся по всем выборным округам во все общественные и государственные организации, явился без приглашения, считая себя моим посаженым отцом. От щедрот властных структур он подарил новобрачной упаковку флегмонозных пирожных, которые я и в дни перед стипендией скармливала кошкам, и обещал подробно рассмотреть вопрос о приватизации квартиры. Моего друга Аслана пришлось принимать на заднем дворе столовой, где все, собственно, и происходило. Тошкин в принципе уже не имел ничего против моих близких связей с легализовавшейся мафией, но деликатный Аслан не хотел портить ему карьеру. Аслан погорячился и в приступе свадебного веселья сказал: «У тебя все есть! Тебе ничего не надо. С меня — любое желание. Американка». С тем и отбыл, провожаемый подозрительным взглядом Евгении Сергеевны, которая, кажется, ознакомилась с моей подробной криминальной биографией и теперь подумывала о том, чтобы эту кинопленочку отмотать на годик-другой назад.

Но — увы. Поезд счастливой семейной жизни вовсю набирал ход, и остановить его могло только невыполнение Тошкиным главного предсвадебного обещания. В первую брачную ночь Тошкин стал мне мужем. Он продемонстрировал глубокое знание женской психологии и совершил сразу несколько сексуальных призывов: он ковырялся в ухе, долго заглатывая сопли, потом кашлял надрывно и натужно, потом улегся на спину и начал подозрительно похрапывать. При первых признаках перехода легкого посапывания в утробно-громоподобный рык я по привычке скомандовала: «На бочок!» — и не ошиблась. Перебравший Тошкин при неудачном перевороте попал в вертолет, создаваемый потолком и полом, и был вынужден покинуть поле сексуальной битвы, чтобы в растрепанных чувствах совокупиться с унитазом. Не имея привычки жениться, он, конечно, выпил лишнего, поэтому свидание с туалетной комнатой затянулось до рассвета, который мы, молодожены, увы, встречали не вместе.

Евгения Сергеевна позвонила утром и, видимо, спросила у сына: «Ну как?» Он, едва держащийся на ногах, честно ответил: «Плохо, мама. Мне очень плохо». По экипировке свекрови, которая уже через десять минут звонила в нашу дверь, можно было догадаться, о чем она подумала. Преданная женщина привезла с собой упаковку шприцев, систему для переливания крови, пару флаконов метрогила, тест на беременность, два килограмма ваты и километров десять бинта. Интересно, что она собиралась им обматывать?

— Дима, где у тебя болит? — спросила Евгения Сергеевна, краснея до корней волос. — Скажи маме, не стесняйся. Здесь все свои.

Невменяемый муж Дима, утративший весь свой прокурорский лоск и мечтающий только о бутылке холодного светлого пива, невнятно произнес:

— Везде, — и подозрительно зашатался.

Евгения Сергеевна бросила на меня умоляющий взгляд и прошептала: «Ну зачем же так?» Она прижала голову сына к груди и задохнулась в его объятиях. В основном от выхлопа разнокалиберного алкоголя, который Дима дегустировал накануне.

— Ты напился? — обиженно воскликнула она. — Ты напился, паршивец! Я же предупреждала! Я говорила. Дима, как тебе не стыдно. — Она ринулась к своей аптеке, достойной лечсанупра, и выхватила пол-литровую баночку, на которой было любовно выведено: «Валериановые капли».

— Сколько? — спросила я, желая хоть раз в жизни быть хорошей невесткой.

— Стакан! — скомандовала Евгения Сергеевна и принялась трясти моего мужа, как грушу с переспевшими плодами.

В ситуациях, когда любящие люди выясняют отношения, я предпочитаю оставаться в тени. Никто не может пожаловаться, что я когда-то кому-то перебежала дорогу именно в этом вопросе. Я приняла ванну, приготовила завтрак, пропылесосила немодный ныне ковролин, отнесла в чистку свадебный, он же будущий советника юстиции костюм Тошкина, перекусила, поболтала с папой по телефону и, наконец, решилась заглянуть в спальню. Евгения Сергеевна пребывала в том же состоянии, в котором я ее оставила. Лицо уже более вменяемого Тошкина приобрело почти осмысленное выражение, глаза смотрели уныло и зажглись надеждой на спасение при виде меня.

— Дима, — приветливо улыбнулась я. — Мне хочется помочь твоей маме. Что она все одна да одна. Теперь мы понесем тебя по жизни вместе. — Я зашла со спины и, стараясь попадать в такт движениям свекрови, начала трясти благоверного, чтобы он запомнил первый день нашей совместной жизни до самой смерти.

— Пива, — прошептал старший следователь городской прокуратуры. — Пива, пожалуйста. Я больше не могу.

При этих словах мы с Евгенией Сергеевной одновременно отняли от его тела руки. Дима, не выдержав призывного притяжения земли, упал на коврик.

— Вот так-то, — сдувая с лица милую, чуть рыжеватую прядь, удовлетворенно заметила свекровь и улыбнулась мне. — А я уж черт-те что подумала. Вы меня, Наденька, извините за эту грязную свинью.

— Чистую, — пробормотал осмелевший Дима. — Я каждый раз мылся. Всю ночь я только и делал, что мылся.

Проделав сложную работу по возвращению мужчины в человеческое общество, мы с Евгенией Сергеевной приняли валериановых капель и бутылочку оставшегося от пира шампанского. Она отбыла восвояси, предложив мне называть ее мамой, в крайнем случае — Женей. И разумеется, на «ты».

В тот день Тошкин еще долго был непригоден для выполнения супружеских обязанностей, и я решила немного подумать о смысле своей новой жизни. В целом, не считая этого первого блина, который лежал в моей кровати комом и нервно постанывал от сладких воспоминаний, все было не так уж плохо.

Во-первых, я, следуя основным тенденциям развития современной ситуации, обзавелась ментовской, нет, даже круче — прокурорской крышей, что явно возносило меня на некие недосягаемые доселе высоты. Теперь я, например, могла легко мутузить государственное лицо, и мне ничего за это не грозило.

Во-вторых, когда бандитские кланы стали смиренно отдавать своих детей на обучение в институт МВД, дела правоохранительных органов и органов, их контролирующих, пошли так хорошо, что постоянными покупательницами магазина «Тарас» стали не какие-нибудь любовницы Самвела, а что ни на есть законные жены районных, областных, городских начальников РУОПов, не говоря уже о женах лидеров ОМОНов, ОБЭПов и прочих служб безопасностей.

В-третьих, я выяснила, что держателями акций вновь открытых бутиков типа «Пьер Карден», «Мария Медичи» и «Лотто-миллион» стали главы вышеперечисленных формаций, а их драгоценные супруги получили ряд теплых директорских кресел в разнообразных мебельных, строительных, компьютерных и прочих салонах. Жена одного из генералов на этой почве вообще стала многостаночницей. Утром она восседала в президентском кресле «Итальянской сантехники», а вечером подрабатывала администратором в казино «Первый Рим». Глядя на расцветающий в смысле торговли промышленными товарами город, я с удовольствием отмечала, что правоохранительные вкусы гораздо приличнее бандитских — теперь вещи с лейблом «Пьер Карден» шились не на Малой Арнаутской, а по меньшей мере в Дейре — торговом центре Дубаи, что, если кто не знает, находится в Арабских Эмиратах. Справедливости ради надо отметить, что по городским, но в целом проверенным данным, милицейские чины поменьше тоже обзаводились прибыльным торговым делом — кто секонд-хэндом, кто маленьким стихийным рынком, кто студией звукозаписи. Да мало ли в городе полезных для развития управленческой мысли местечек!

Я слышала даже, что депутат Сливятин решил сменить специальность и после техникума общественного питания получил второе высшее юридическое образование. Может быть, в тюрьме, куда при следующем президенте ему явно откроется дорога, оное, конечно, и пригодится. Но на сегодняшний день практически все экологические ниши разобраны лицами, долго работающими по нужной государству специальности.

В этом смысле перспективы мои были, конечно, не самыми радужными — только при вящем усердии Тошкина можно еще было успеть куда-то всунуться и курировать, предположим, теннисные корты, гольф-клуб и торговлю соевым мясом. Правда, при мысли о последнем я начинала либо дрожать мелкой дрожью, либо покрываться сыпью на самых уязвимых местах. Впрочем, кто-то из моих бывших мужей усердно доказывал мне, что деньги не пахнут. Можно надеяться, что запах соевых биточков к ним не пристанет. Намного тяжелее все же будет мне — за генеральшами уже не угнаться, они так ревностно продают голландские кухни и немецкую мебель, будто сами рубили для них лес, а сидеть на вышке и кричать «гейм, сет, матч, шесть-два, шесть-три» при моем-то шиле совершенно несподручно. Да, остается мясо… Правда, некоторые сведущие люди, к числу которых я смело могу отнести свою новую свекровь Евгению Сергеевну, намекали, что в абсолютно подвешенном состоянии находится весь многоуровневый маркетинг, начиная с продажи лекарств и заканчивая патентами на пожизненную пенсию с первоначальным взносом в размере пяти-шести тысяч долларов, но, боюсь, мой Тошкин не сможет вникнуть в эти тонкости, и мне самой придется разбираться с командой: «Вам нужна работа? Вы смелы и энергичны…» Но если надо, значит, надо.

Да, мой новый пост нравился мне все больше и больше. Разумеется, я не собиралась покидать стены академии, тем более что методичка, вышедшая в скромном соавторстве с мэром и принесшая последнему ежегодную педагогическую премию, мною уже была давно издана. Естественно, что и «Экспресс-обозрение», связанное со мной теперь уже и родственными узами (кто бы мог подумать, что у моего тамошнего шефа в детстве была кличка Вова Супчик!), не могло обойтись без собственной звезды. Кстати, наша свадебная фотография, помещенная на первой полосе этого издания, могла быть и покачественнее, а подпись — полояльнее. «Вперед, за Элизабет Тейлор!» — как вам эта дикая подтасовка фактов? Да если бы я только захотела, плакала бы старушка Лиззи горючими слезами и записывалась на мои курсы по приращению мужей за два года вперед. Ах, где она, моя свобода? Где?..

В тот день «свобода» так и не вышла, чтобы осмотреть апартаменты, скромно доставшиеся мне по наследству от бывшего мужа и его партии. Только к ночи Тошкин обрел способность говорить, но, к сожалению, не способность мыслить. Выслушав мои предложения по его блестящей карьере, в которой я, разумеется, во всем бралась ему содействовать, он возопил как ненормальный:

— Я честный человек! Тебе понятно? Я — честный человек! И не собираюсь! И не смей даже думать…

Может, он запретит мне еще и видеть сны, которые после таких брачных возлияний обязательно станут эротическими?

— И не смей. У меня долг!

Вот это новость. Я взяла в мужья банкрота, с долгами, склонностью к алкоголизму и явно выраженной паранойей. Сейчас он еще скажет, что на нем все держится.

— На таких, как мы, как я, как Коля Гребенщиков, как твой заведующий кафедрой Мишин, мир держится.

И еще у него мания величия. Стало быть, я могу оказать большую услугу американцам: доведу Тошкина до ручки — и все рухнет. А что, это мысль… Но мой муж стих так же быстро, как и завелся.

— Я просто не могу! Но кто-то должен быть в этой стране хорошим? — спросил он, нежно заглядывая мне в глаза и приглашая меня поучаствовать в проекте «Сказки новой России».

Я упрямо мотнула головой.

— Я не умею воровать, — доверительно прошептал он. — Я умею только расследовать…

— Чужие успехи, — добавила я и довольно легко согласилась. — Я тебе помогу. Пришла пора выполнять свое обещание. Помнишь?

— Помню, — обреченно сказал Тошкин, немного успокаиваясь и заводясь вновь. — Помню, но, может быть, не так скоро? У нас же медовый месяц…

Весь медовый месяц Тошкин рьяно доказывал мне свое занудство. Он был совершенно неутомим в ежедневном двухразовом выполнении супружеских обязанностей, и я стала подозревать его в злом умысле. Создавалось впечатление, что он специально пытается сублимировать мои интеллектуальные потенции в сексуальную энергию и тем самым выбить меня не только из рабочего ритма, но даже из мыслей о нем. К концу дистанции половые излишества следователя городской прокуратуры начали меня сильно утомлять. Возраст акробатически-сексуальных этюдов уже вышел, а на рождение второго ребенка я пока не отваживалась.

В декабре я пыталась было снова напомнить мужу о его предсвадебном обете, но на голову свалились сразу две проблемы, одна из которых оказалась крайне приятной, но неожиданно обременительной: из Израиля возвратилась наконец моя дочь Аня в сопровождении моего же бывшего шестого мужа Яши. По его несчастному виду стало понятно, что в Тель-Авиве Зибельманы не эксклюзив, а места под солнцем хоть и много, однако для всех приезжающих все же недостаточно. Яша не смог пустить корни на земле обетованной, хотя я смутно осознавала, что их там просто вырубили, опасаясь за собственную экономику, политику и культуру. К тому же выяснилось, что Яша так и не удосужился выучить иврит, свободно общаясь с соплеменниками на русском, щедро пересыпанном босяцким вариантом идиш.

— Я таки рад, что ты наконец остепенилась! — сказал он, широко раскрывая для объятий свои коротенькие ручки. — Ну, знакомь же меня со своим мужем, шоб он сдох через сто лет.

Опешивший Тошкин сурово протянул открытую ладонь, по которой тут же получил шлепок. Яша подпрыгнул, изображая удовольствие, и подмигнул левым навыкате глазом.

— Будем смотреть, и что у вас за семья. Я же свою Анечку не отдам куда зря! Меня ж мама Римма просто не поймет. Кстати, звонить она будет, как всегда, по пятницам. Ну, что стоим? Что стоим? Поехали? И кого у вас опять убили? А Зяма таки сел? А Кленька женился на своей брюхатой гойке? Слушай, там в Израиле женщины уже бреют усы! У нас бреют? Нет, слава Богу! Терпеть не могу эту щетину! О, забыл сказать, Наум-то пока живой! Ой, было ему от Галит. Но пока живой. А этого Мымрика завалили. Слушай, там по местному каналу передавали, так все наши лежали в трауре! Что ты…

— Яша, перестань, — вдруг недовольно буркнула Анька, изображая тот самый русско-еврейский диалект, с которым, по моему разумению, можно было только родиться и которым в совершенстве владела моя свекровь Римма Бениаминовна: уже в машине она тесно прижалась ко мне и прошептала: «Я так за тобой скучала…»

Мне даже стало стыдно. Лишить ребенка материнского тепла только из-за суровых реалий капиталистического строительства и любительской деятельности по раскрытию преступлений — это было несправедливо. Я поцеловала ее в макушку и мысленно пообещала себе больше никогда не расставаться. Я зажмурилась и представила, как через много лет морозным зимним утром я бреду босая, в ночной рубашке, без макияжа, по коридору собственной квартиры, чтобы пожарить какому-то вонючему зятю гренки, и… передернула плечами. Мечты о сиамском существовании с дочерью, пожалуй, стоило распространять только на ближайшие десять лет.

У моего дома Яша ничтоже сумняшеся выгрузил из такси все свои вещи, которые весьма комфортно разместились бы в контейнере для перевозки оружия, красиво расплатился с водителем и легко взбежал по ступенькам.

— Он будет с нами жить? — удрученно поинтересовался Тошкин.

— Наверное. — Я пожала плечами, совершенно сметенная Яшиным напором.

— Надеюсь, не во всех смыслах этого слова, — зло и неудачно пошутил мой нынешний муж.

Яша обустроился в кабинете. Около двух часов по приезде его не было видно, но слышно. Он явно вколачивал гвозди и долбил стены электродрелью. Запыхавшийся и счастливый, он забежал на кухню и неожиданно замер при виде Аньки, которая добросовестно обыгрывала Тошкина в дурака.

— А как же я? А почему без меня? А экскурсия? Ну, хоть на минуточку, я же старался.

Кабинет, некогда очень европейский, комфортный и почти пустой, превратился в обиталище полинявшего мамонта. Во всяком случае, бивни оного висели по обе стороны этажерки и весьма недвусмысленно намекали о библейском, а стало быть, допотопном происхождении моего бывшего мужа. Стена напротив стола была изрешечена дырками разного калибра, между которыми очень непрочно повисли портреты Голды Меир, Ясера Арафата и Леонида Ильича Брежнева в молодости. В книжном шкафу в видавших виды розовых рамках стояли фотографии многочисленной Яшиной родни, друзей и их отпрысков. Одного из них признала моя Анька:

— Это Давид, летом я еду отдыхать с ним в Англию. Очень хороший мальчик.

Яша деловито кивнул и дернул за веревочку, которую, кажется, вырезал из моей шторы. В комнате образовались неясные тревожные сумерки. Жалюзи из вьетнамской соломки, чуть побитые временем и молью, плавно подняли пыль, закрыли ясный морозный солнечный свет.

— Ничего, — бросила Аня и опрометью выскочила из комнаты. Она вернулась и вручила Яше собственное изображение руки неизвестного мастера, явно будущего авангардиста.

— Только повесь меня на стену, — потребовала она и, мило улыбнувшись Тошкину, проворковала: — Ну, пойдем продолжим?

Да, в моей дочери определенно чувствовалась порода. Главным образом моя. Не прошло и недели, как Тошкин растаял и истлел под взглядом ее серо-голубых прозрачных глаз. Под его чутким руководством Ане были куплены конструкторы «Лего», кожаная короткая юбка и маленький телевизор, чтобы девочка могла играть в приставку. Лично я такой щедрости от мужа за весь изнурительно-сексуальный медовый месяц так и не дождалась.

Новый год мы провели по-семейному: я, Аня и мои два мужа. Причем один из них, Яша, занял позицию хулиганствующего Васисуалия Лоханкина. Он не спешил устраиваться на работу, лез в мои кастрюльки до такой степени, что я просто вынуждена была ретироваться с кухни, кроме того, он начал вести наш общий семейный бюджет, следить за нашими художественно-музыкальными вкусами (на этой почве семью чуть не хватил инфаркт от еженедельного просмотра «Списка Шиндлера»), поддерживать санитарное состояние квартиры. К Новому году мне была подарена стиральная машина-автомат. На этом фоне скромный двухсотмиллилитровый флакон духов, привезенный товарищем Тошкина из Парижа, выглядел как-то бледненько. Социалистическое соревнование мужей, живущих под одной крышей, иногда приносило и положительные результаты. Тошкин, например, волевым решением продлил медовый месяц и начал ходить за продуктами. Яша, встречая нас каждое утро, задумчиво улыбался и произносил грустно: «Мы, онанисты, народ плечистый…», что, впрочем, не мешало ему на субботу — воскресенье оставлять нашу семью в покое. Аня, получившая оценки за все первое полугодие, блаженствовала, окруженная заботой и вниманием огромного количества родственников. И только я, спрятав голову в плечи, ждала весьма и весьма неприятного разговора, в котором я была готова разменять пешку Яшу на ферзя — предсвадебное обещание Димы. Но тот, хитрец, делал вид, что без Яши просто не представлял себе нашей семейной жизни.

Когда в марте выяснилось, что вскормленная Яшиной калорийной пищей наша семейка поправилась на десять килограммов, из которых шесть пришлись на меня, мой организм не выдержал и сел на голодную диету. Это, конечно, не придавало мне очарования, спокойствия и терпения. Жизнь под постоянной угрозой ожирения становилась мне не в радость. Однажды, улучив момент, когда Аня отправилась в школу, а Тошкин — на очередное тяжкое телесное, я ворвалась на кухню и, ужаснувшись количеству дрожжевого теста, приготовленного на неделю Масленицы, решила выяснить с Яшей отношения.

— И как тебе наша семья? — спросила я без обиняков.

— Вполне, — ответил он, пробуя куриный бульончик с булочкой, который готовился специально для Ани. Боже, и как я не замечала в нем таких избыточных кулинарных талантов. — Подходяще. Будем надеяться, что ребенок будет и далее развиваться в столь гармоничной обстановке.

— Ты считаешь, что две мужские рожи с претензиями на отцовство — это гармоничная обстановка? — взбесилась я.

— Две, Наденька, это всегда лучше, чем одна, — философски заметил Яша, ошпаривая кипятком заварочный чайник. — Ну неужели ты выкинешь меня на улицу просто потому, что тебе не нравится, как я готовлю?

Нет, по этому принципу в дом можно ввести еще пару-тройку идиотов, каждый из которых начнет долбить стены для линялых костей.

— Яша, что ты мелешь?

— Я просеиваю. Муку через сито. Ну, Надя, мне с вами нравится. Мы даже с Димой уже подружились. Мы вместе болели за нашего человека — Павлика Буре…

— Так, я устраиваю тебя на работу, и ты выметаешься из нашей квартиры!

— Эти вопросы в доме решает хозяин, — с достоинством ответил Яша и обиженно отвернулся. — Впрочем, по поводу работы — может быть, может быть… — пробормотал он, задумчиво пробуя гречневую кашку.

Да, так мелко и навязчиво меня еще не шантажировали! Выкинуть на улицу — было, оставить без денег — тоже да, в конце концов — умертвить при помощи колюще-режущих, эфиросодержащих и огнестрельных предметов. Но заполнить подобную красоту излишками жира — такая извращенная месть могла прийти в голову только любящему человеку.

— Разговор не окончен, — пообещала я, надеясь на Димино благоразумие.

— Интриганка, — огрызнулся Яша. — Не порти человеку нервы, у него ответственная государственная служба. Ему надо хорошо питаться. А что можешь ты, если не считать котлет из моркови и ссохшихся бутербродов, которыми ты снабжаешь ребенка?

Я выдержала паузу и отказалась принимать пищу из Яшиных рук. Идея поставить Тошкина в качестве навеса над торговцами соевыми и другими бобы содержащими продуктами не оставила меня просто так. Первые эксперименты я, как человек долга, производила на себе. Вес мой, конечно, нормализовался, я, как человек публичной профессии, городская гордость, не могла себе позволить лопнуть под ехидными взглядами тех, кто успел выйти замуж за моих мужей. Но характер вконец испортился, а кожа покрывалась пятнами при одном взгляде на поедаемую продукцию. Наконец мои мужчины обратили внимание на мое нервное и телесное истощение.

— Надя, ну мы же не можем выкинуть человека на улицу, — ласково сказал Тошкин, замечая, каким охотничьим азартом наливаются мои глаза при виде портрета Голды Меир. — Это все-таки не чужой человек, это твой муж. Нельзя же быть такой жестокой.

Пришлось изменить тактику и воззвать к мужскому разуму, который, по мнению продвинутых женщин, размещается где-то на уровне паховой складки, по линии карман — плавки — карман. Так как материальные условия нашего уже немирного сосуществования с Яшей были вполне приемлемыми (я даже думала, что он подрабатывал где-то в выходные дни), самым уязвимым местом Тошкина должна была стать ревность. Я собрала все изрядно подрастраченные силы и сделала Яше ряд авансов. Например, пригласила его в ванную комнату для разговора и мытья мне спинки, похвалила его знаменитую рыбу и даже заметила, что он неплохо выглядит. Но Яша оказался стоек и непреклонен.

— На дешевой проституции ты меня не поймаешь. Нельзя же нервировать Анечку.

Такая форма отказа возобновить со мной супружеские отношения была в целом приемлемой, но проблему устранения кухонного террориста не решала.

— Дима, он ко мне пристает, — трагически заламывая руки, сообщила я.

— Было бы ненормально, если бы он приставал ко мне, — бойко отреагировал Тошкин и отправился смотреть хоккей.

В знак великой солидарности мужчин планеты на некоторое время он даже отказался выполнять свой супружеский долг. Но старого воробья на мякине не проведешь. Димино равнодушие было слишком подозрительным, что-то не укладывалось в мою общую схему представлений о мужчинах. Дима явно хитрил и явно выжидал. Неужели завел любовницу? И так быстро? Хорошо, что к этому времени я еще не успела поменять паспорт — это означало, что мое победное шествие по трупам мужчин (тьфу, тьфу, тьфу, дай им Бог здоровья!) может быть продолжено.

Я затаилась и предалась педагогическому процессу. Гроза разразилась в апреле и подтвердила непреложную истину, что мое предчувствие обмануть невозможно. Дима пришел домой с разбегающимися в разные стороны глазами.

— Надя, у нас неприятности, — сказал он упавшим голосом.

Я тут же просчитала все возможные варианты нашего падения с вершины социальной лестницы. Ниже частной юридической семейной практики мы рухнуть просто не могли. Все остальное при условии крепкого здоровья оставалось перенести достойно.

— К нам едет моя бабушка, — патетически объявил Тошкин и скрылся в спальне.

Лично я не видела в этом ничего плохого. Только одна из моих бабушек была особой, которой следовало опасаться. Она была слегка повернутая на колдовской почве и время от времени исполняла показательные выступления по промывке бриллиантов в унитазе или продаже сатанинских телевизоров по сходной цене. Изредка зачарованными оказывались также продукты питания (за исключением сырокопченой колбасы, икры красной зернистой, печени трески, бананов, печеночного паштета), промышленные товары типа колготок, шторок, хрусталя, скобяные изделия — крепежи шкафчиков, болты в диванах, винтики в окнах. Зато она была мастерицей на все руки — ущерб, причиняемый ее борьбой с бесами, всегда устраняла собственноручно. Скажем, ей ничего не стоило сменить в доме сантехнику, за полдня переклеить обои, собрать из двух заколдованных телефонных аппаратов один расколдованный. С ней даже было весело. Если бабушка Тошкина страдает подобным психическим расстройством, я могу подружиться с ней с большим удовольствием. Тем более, что в квартире уже давно пора делать ремонт. Я попыталась успокоить мужа, но натолкнулась на истерику, замешенную на тихой панике. Бабушка-монстр приезжала в конце апреля. И нашей семье, как самой молодой в этом клане, было предоставлено почетное право встречать ее в аэропорту. Видя истерическую озабоченность Тошкина, Яша выразил желание ехать с нами. Из этических соображений мой муж был вынужден отказаться, хотя крепкая рука друга ему не помешала бы.

По дороге в аэропорт Тошкин признался, что бабушка имеет обыкновение инспектировать всех ближайших и отдаленных родственников, жить по нескольку дней на квартире всех жертв кровных уз. Оказывается, последний раз бабушка посетила наш город еще на туманном закате перестройки и по семейным подсчетам не должна была осуществлять повторного визита ближайшие два-три года. Из несвязного Диминого рассказа выходило, что каждый четвертый житель бывшего СССР каким-то образом принадлежал к большой семье Тошкиных, а визит бабушки стал самым страшным, после меня конечно, испытанием его молодого сердца. Во всяком случае, сейчас моего Диму била нервная дрожь. Момент для нанесения удара был самым подходящим.

— Дима, я буду любить твою бабушку. И избавлю тебя от общения с ней, но ты должен выполнить свои обещания.

Глаза Тошкина просветлели.

— Хорошо, — согласился Дима. — Я дам тебе дело. Но учти, там все просто и ясно. Убили маляра. Есть две подозреваемые. Случай бытовой или около того. Но Яшу пока оставим.

— Ура! — воскликнула я и, воспользовавшись горячечным бредом мужа, завезла его в прокуратуру для совершения должностного преступления. Папка с делом об убийстве маляра приятно грела мне подмышку, распространяя тепло по всему телу. Я была совершенно безмятежна и счастлива, а Тошкин съежился и поник.

К нам направлялась статная седая стриженая дама с цепким взглядом холодных глаз. Мисс Фурия. Мисс Гарпия.

— Аглаида Карповна, — сказала она, протягивая тонкую сухую ладонь. — Здравствуйте, Дима и… — Она нетерпеливо и вопросительно оглядела мою изумительную фигуру.

— Надежда, — отчетливо выговорила я, рассчитывая на всякий случай на ее глухоту. Потому как на вид ей было лет шестьдесят, а на опытный и непредвзятый взгляд — семьдесят три.

— Простенько, но приемлемо, — кивнула Аглаида Карповна, продолжая шарить глазами по моему костюму. — М-да, в провинции как в провинции. На ваших тряпочках небось и имечко какое-то великое проставлено?

— Ага, мое. На бирочке для химчистки.

— О, милая моя, да у вас живот. — Она так искренне удивилась, будто ожидала увидеть под моим пупком что-то вроде зимнего сада. — Нет, до совершенства здесь далеко. Но… будем работать. Да, Димочка?

Мой муж заискивающе кивнул, и я подумала, не поторопилась ли дать честное слово возглавить борьбу с монстрами.

Аглаида Карповна достала из большой холщовой (заметьте: белой) сумки блокнот и что-то в нем отметила.

— Ваша очередь — в конце недели. А сейчас — к Женечке.

Пожалуй, до конца недели с убийством маляра я все-таки не справлюсь…

Геннадий (для многих уже Петрович) Кривенцов почти по праву считал себя гордостью города. Он не вышел умом, красотой, даже ростом и то не вышел, но женщины рядом с ним млели и превращались в биомассу, готовую тотчас же совершить подвиг во имя любви. Причем талант этот не был врожденным: годы тренировок, бессонных ночей, солидной литературной подготовки, изнурительные практические занятия в общежитии политехнического института сделали свое дело. К окончанию вуза Гена уже мог себе позволить не обращать внимания на завистников, прочивших ему славу Дон-Жуана, и не расстраиваться от нелепых сравнений собственной блестящей карьеры с печальной историей импотента Казановы.

Слова Островского о том, что жизнь дается только один раз, так запали в душу юному инженеру, что он только однажды разменял свою свободу на брачное свидетельство, родил сына и даже в мыслях не позволял себе грезить о разводе. Опыт подсказывал, что хорошему любовнику всегда надо возвращаться домой. Поскольку родители Геннадия Петровича были людьми совсем уж старой, местами даже проржавевшей закалки, то высокая сексуальная активность под их осуждающие аплодисменты не могла доставить Гене никакого удовольствия. То ли дело жена… Легким движением руки, иногда даже кулака, она была способна превратить охотника в дичь. Геннадию Петровичу льстила ее первобытная привязанность к домашнему очагу и правилам моногамного существования. Под неусыпным контролем супруги, не раз намекавшей: «Убью, если поймаю», Генины приключения на стороне приобретали горьковатый привкус опасности и ни с чем не сравнимый запах победы.

Еще в студенческие годы Кривенцов понял, что женщины суть дорогое удовольствие, сравниться с которым может только семья. Он не собирался существовать на зарплату инженера и включаться в модную тогда игру — забастовку под лозунгами «долой КПСС». Некоторое время юный Гена в поисках невест и пристанища подвизался в вузовской команде КВН. Там выяснилось, что чувство юмора — это такая тонкая штука, которая не приобретается ни за какие деньги, развить его в себе опытным путем оказалось невозможно. Гена снова прочел горы литературы, но так и не смог уразуметь, что смешного таится в ответе доктора-пессимиста несчастному импотенту: «Зато как висит замечательно» — и почему эта грубая, жестокая фраза вызывает у окружающих подобный восторг. Было, конечно, немного жаль. Их команда КВН набирала стартовые обороты и вот уже два сезона играла в столице. Все это близилось к заветно-ругаемому слову «шоу-бизнес» и вот-вот могло бы начать плодоносить. Но без Гены Кривенцова, потому что, даже имея прекрасную фактуру — маленький, толстенький, кругломорденький, — он стоял на сцене как немой упрек пиру во время чумы. Глядя на Гену-кавээнщика, многим хотелось заняться каким-нибудь настоящим делом: открыть магазинчик, смотаться в Турцию, жениться, наконец. Из команды Гену выставили со слезами на глазах, но по собственному желанию, попросив напоследок придумать пару-тройку рекламных снимков для местных газет. Гена взял у родителей фотоаппарат и, когда напечатал фотографии, понял, что обрел профессию.

О! Какие шикарные возможности она открывала! В угаре перестройки конкурсы красоты стали сыпаться на голову взволнованным горожанам мелким дождем. Чуть не каждый месяц во Дворце культуры имени Ленина на сцену выводили коллектив длинноногих девиц, сражавшихся за титул «Мисс Район», «Мисс Улица», «Мисс Квартал» и «Мисс Подъезд». Каждая из них выучила в своей жизни несколько слов, среди которых паролем для Гены звучало «портфолио». Слава и лавры Синди Кроуфорд стали будоражить провинцию. На моделях и манекенщицах бросились жениться все стриженые и бритоголовые, что не мешало Гене Кривенцову снимать пробу практически перед самым венцом. Генин брат тогда тоже участвовал в гонке с преследованием и, проявляя недюжинный магнетизм, как обычно, опережал его во всем. Но и морду ему били чаще.

От девиц пришлось отойти в начале девяностых. Родился Сережа, и в то же время родилась идея создать собственный пункт широкой продажи фото. Но денег, накопленных в результате непосильного труда, тогда уже не было… Надо было искать партнера и сбрасываться на покупку пленок, машины, аренды помещения… Неожиданно быстро Гена Кривенцов стал богатым, а потому чуточку грустным человеком. К нему подкралась жадность, страх за собственную жизнь и деловой, но бесперспективный в плане личной жизни азарт. «Так дело не пойдет», — решил Геннадий Петрович и усилием воли совместил прибыльный бизнес с охотой на женщин. График его жизни стал слишком напряженным, но себя оправдывал. Слава о похождениях Кривенцова разнеслась по всему городу, и не побывать с ним в постели считалось дурным тоном. Среди продвинутых жен теневого капитала одно время даже существовал тотализатор: ставки делали в валютном эквиваленте и в основном на то, что Геночка бросит свою смурную и прибабаханную Людочку, это раз, и женится на какой-нибудь красотке, это два. Геночка разочаровывал своих поклонниц, и более того — по городу пронесся слух, что он сам и организовал эту новорусскую игру с большими деньгами.

Шло время, а Геннадий Петрович Кривенцов не собирался сходить с пьедестала. По большому счету ему просто некому было оставить свой почетный пост, потому что юные наследники его мужских достоинств подались кто в бизнес, кто в голубизну. Осознав сей прискорбный факт, Геночка чуть сдвинул рабочее расписание, чувствуя себя ответственным за осчастливливание женской половины человечества: в отпуск он не ходил, с женой проводил только вторую половину субботы и утро воскресенья, из-за человеколюбия он отменил гастрольно-командировочные туры, справедливо рассудив, что в каждой стране должен быть свой Геночка Кривенцов.

К тридцати четырем годам его реденькие каштановые волосы слегка подрастерялись на чужих подушках, аккуратненький в молодости живот надулся до размеров небольшого дирижабля. В состоянии лежа на животе Геночка был похож на детскую качельку-лодочку. Зато его темные масленые глаза продолжали светиться неугомонным желанием, что по временам капиталистического строительства стало просто ходячим антиквариатом. Поговаривали, что одного Геночкиного взгляда хватает для того, чтобы женщина год не приставала к мужу с непристойными предложениями. Если бы Кривенцов был чуть победнее, то вполне мог бы зарабатывать деньги избавлением мужей от сексуальных притязаний жен. Но как говорится, венгерские гусары с женщин денег не берут. А поэтому Геночка трудился бесплатно.

Однако на пороге третьего тысячелетия Геночку начали поджидать суровые разочарования. Во-первых, жена Людочка, кажется, совсем махнула на него рукой. Во всяком случае, ни вид помады на предметах мужского туалета и под ними, ни длинные белые волосы, искусно оплетенные вокруг пуговицы на заднем кармане, не вызывали у нее былого восторга. Она не била ни Гену, ни посуду, не взывала к парторганизациям и движениям, не контролировала длину юбки его секретарши. Это настораживало и наводило на мысль, что у Людочки появилась собственная личная жизнь. А всем известно, что жена Цезаря должна быть вне подозрений. Даже если он не Цезарь, а немножко проститутка. Во-вторых, юная прелестница, обольщением которой между делом занимался Геннадий Петрович, вдруг непрозрачно намекнула, что со старенькими дяденьками она с четырнадцати лет спит только за большие денежки. Гена опешил и выдал пять долларов, считая, что обеспечил девчонку на всю жизнь, и немного приуныл. Получалось, что вся его слава распространялась очень неравномерно и вот теперь стала похожей на клубный вечер тех, кому за тридцать.

Что-то в жизни надо было менять. Поскольку к разводу он не был готов ни морально, ни физически, он пересмотрел свой перспективный план сексуальных контактов на пятилетку и сделал существенную поправку на омоложение контингента.

Глубина морального падения нового поколения сразила Геннадия Петровича чуть не до сердечного приступа. Оказалось, что период ухаживания за самкой от семнадцати до двадцати пяти можно спокойно свести до трех — семи минут, в которые нужно втиснуть правильно сформулированное предложение. Выражения типа «ах, я давно мечтал», «вы снились мне всю жизнь», «на склоне лет сильней мы любим, безмятежней», «моя жена — страшная женщина, она меня не понимает» не годились абсолютно. Не годились до такой степени, что девица фыркала, выпускала тугую струю явно не сигаретного дыма и нагло спрашивала: «Перепихнуться хочешь?» Такого издевательства над своими чувствами Геннадий Николаевич вынести не мог!

Но дело есть дело. Всем бывшим комсомольцам известно это простое русское слово «надо». Мужественно сцепив зубы, Геннадий Петрович терпел и учился. К сожалению, среди молодежной тусовки он не смог приобрести того веса и величия, что имел среди дам постарше. Он безнадежно устарел: не любил совокупляться в холле и в туалете, не выносил разлитого по сиденью машины пива и настаивал на безопасном сексе. Его высмеивали, но терпели… И главное, совершенно некому было пожаловаться. Что могла бы понять его вечно занятая Людочка в перипетиях борьбы с молодым поколением. Даже проверенная в боях секретарша и та считала рассказы Кривенцова каким-то страшным преувеличением. Она предположила, что Геннадий Петрович не там ищет: дискотеки — не место для сборища интеллектуальной элиты. Нужно окучивать вузы. Лучше бы Геннадий Петрович этого не делал. Студенческая любовь в общежитии нового типа, без воды, газа и отопления, принесла ему затяжной грипп и желание писать в Министерство высшего образования. Уровень развития студенток, пойманных для продолжения марафонской дистанции, был крайне низким.

— Геночка, оказывается, Геродот — это не извращение, а просто один врач из Древней Греции, — блеснула эрудицией одна третьекурсница академии финансового права, и Гена с арией «О дайте, дайте мне свободу!» долго бежал прочь, подальше от храма науки и монастыря идиоток, организованного при нем.

Еще немного — и Геннадий Петрович отказался бы от карьеры провинциального обольстителя, завел бы второго ребенка и стал бы подумывать о переезде на Запад. Огорчение неудачами было столь сильным, что он чуть не пропустил свой шанс начать все сначала. В качестве почетного фотографа всех времен и народов его пригласили поучаствовать в конкурсе видеомоделей, который проводил завод химических реактивов. Лицо одной из участниц шоу показалось Геннадию Петровичу знакомым. Он даже напрягся, чтобы вспомнить, но сквозь наваждения последних неудач перед его взором проплыли невнятные татуировки на интимных местах, длинные сигареты в мундштуках и компьютерные игры, которыми увлекались все его юные возлюбленные… Девушка тем не менее подошла к нему сама.

— Меня зовут Лариса, — пропела она. — Я узнала, что вы будете в жюри, и согласилась принять участие. Все ваши ранние работы меня просто завораживают. Я много чего о вас знаю, — погрозила она ему хорошеньким пальчиком.

— Очень приятно, Геннадий Петрович. — Он смущенно кашлянул, вспоминая, когда последний раз вообще брал в руки фотоаппарат. — Можно Гена. А сколько, простите, вам лет?

Теперь этот вопрос был для Геннадия Петровича принципиальным: он не собирался больше стирать памперсы за бестолковыми дурами.

— Двадцать один, — прошептала Лариса и томно подкатила глазки. — Для подиума я старовата, но как фотомодель еще сгожусь.

Да, она не преувеличивала. Абсолютно чистая, почти прозрачная кожа, глубоко посаженные глаза, резко очерченный чуть длинноватый нос, роскошный, чуть припухлый, пьянящий, многообещающий рот и абсолютная естественность движений. Не девочка — просто загляденье. Она сразу взяла быка за рога, а Гену под руку.

— Я давно хотела с вами познакомиться. Но боялась: кто вы и кто я. И эта разница в возрасте. Всегда эта разница в возрасте. — Тут Ларочка чуть не расплакалась, и почти разбитое сердце Гены застучало в два раза быстрее. — Я потом как-нибудь вам расскажу, как долго и какими кругами я добиралась к вам… А сейчас — подсудите мне. Хотя… я и так лучше всех.

Разумеется, что конкурс Лариса выиграла. От завода ей подарили набор кислот для выведения насекомых, средство для сохранения эмали в ванне и упаковку витаминов, улучшающих интеллектуальную деятельность. Последний презент был ноу-хау завода химреактивов, недавно ставшего банкротом по причине неплатежей в бюджет. Геннадий Петрович посчитал свою миссию выполненной и горько вздохнул, понимая, что его, уже в который раз за последнее время, нагло использовали. Но через неделю почти голая (исключительно из эстетических соображений) Ларочка появилась в его кабинете. Из одежды на ней были трусики «шорты для лилипутов» и лифчик — мечта стриптизерши. А на дворе стоял марток, еще не предполагающий хождение без порток.

— Где верхняя одежда? — отечески озаботился своей репутацией Геннадий Петрович, потому как на работе он не грешил и слыл азиатским деспотом.

— В приемной. — Ларочка беспечно махнула рукой и соблазнительно повела бедрами.

Во времена Гениной молодости такие движения считались дешевыми и непристойными. Но когда это было… Он судорожно облизнул губы.

— Мой муж — палач, и дом его тюрьма, — прошептала Лариса.

Геннадий Петрович понял, что это были стихи, но дальше «любовь — не вздохи на скамейке и не прогулки при луне» его поэтическое образование не шло. Почувствовав подвох, он просил:

— И кто у нас муж?

— Может быть, им станешь ты, — беспечно сказала королева химреактивов и поцеловала Кривенцова в губы.

Их отношения развивались стремительно. Ради Ларисы Геннадий Петрович еще больше ужесточил свое расписание, вычеркнув из него двух (из двенадцати) своих старых, проверенных подруг. И поддался страсти. Лариса оказалась обворожительной, нежной, сговорчивой и понимающей. Такого сочетания ума, интуиции, фантазии Геннадий Петрович не встречал даже в годы обильных сексуальных тренировок. Время от времени Кривенцов чувствовал, что девушка его мечты не вполне бескорыстна, иногда даже ему казалось, что над ней и над ним работает какой-то невидимый, но очень проницательный мастер. Все было так хорошо, что слухи о возрождении короля адюльтера мгновенно распространились по городу. Лариса неустанно водила Геннадия Петровича по ночным заведениям, где он, наконец, обучился хорошим манерам. Телефон, например, не нужно прятать в «дипломате», лучше всего он будет смотреться в миске с овощами, зубочистки следовало использовать при наибольшем скоплении народа, они, застрявшие во рту, обозначали мыслительный процесс посетителя, к официанту следовало обращаться «эй ты!» или «иди сюда», а счет, принесенный им, принято подробно сверять с ценами в меню и пересчитывать в столбик на салфетке или цивильно на калькуляторе.

Несколько раз Геннадий Петрович ловил на себе застывший, оценивающий взгляд Ларочки, от которого по коже бегали мурашки. Время от времени она многозначительно замолкала, предаваясь каким-то далеким, одной ей известным переживаниям. Иногда ни с того ни сего она вдруг начинала сперва легонько, а потом истерично, надрывно плакать. И если бы Ларочка не была такой хорошей, свежей любовницей, Геннадий Петрович предпочел бы от нее отдохнуть. Однажды Ларочка перебрала и устроила некрасивый пьяный скандал с пугающими обвинениями.

— Вы все надо мной издеваетесь. Я для вас — игрушка, кукла. Но я не маленькая девочка. Не маленькая. И про всех, про всех… Я все про всех… И ты, Геночка, еще пожалеешь. Потому что я и тебя на чистую воду выведу… Я все могу…

Неделю осторожный Геннадий Петрович от нее прятался. Мужественная секретарша забронировала дверь собственным телом, а Людочка вообще отключила телефон.

Еще через неделю Геннадий Петрович заскучал. За четырнадцать дней он осуществил всего две новые вылазки, обе оказались успешными, но очень скучными. Кривенцов поймал себя на мысли, что немного влюбился. Он решил порадовать Ларочку чем-нибудь необыкновенным. Для этого с антресолей Геннадий Петрович достал сценарий старой стэмовской постановки, который раньше казался ему очень смешным.

— Ларочка, я буду у тебя в восемь.

Он позвонил ей с работы прямо с утра, чтобы весь день ощущать сладкую приподнятость всех органов и систем.

— Я рада, — сказала Лариса надтреснутым заспанным голосом. — Мне нужно сказать тебе что-то важное… Я тебя люблю.

Она встретила его голым телом и сильно накрашенным лицом. Планы грандиозного секса могли воплотиться прямо на пороге, но Геннадий не любил, когда кто-то уводил у него из-под носа выношенную инициативу. Он пришел мириться и удивлять.

— Давай чаек-кофеек и жди меня на кухне. — Гена заговорщицки подмигнул красивым темным оком и скрылся в ванной. Через десять минут из мест общего пользования вышел психически больной красноармеец, решивший начать карьеру сексуального маньяка. Голову его украшала буденовка, тело — Людочкин вышитый розочками фартучек, под которым забавно дергался привязанный к причинному месту голубой атласный бантик. Для полноты картины на ноги были надеты валенки, на время позаимствованные у вахтера Гениного предприятия. По задумке авторов этот образ должен был воплощать «сумасшедшую любовь», которую в студенческие годы инженеры понимали буквально. На пороге кухни Гена разволновался и забыл текст. Импровизация помогла плохо.

— Сюрприз, сюрприз. К вам пришел сюрприз.

Ларочка схватилась за щечки и скорчилась от смеха.

— На аукционе все продается. Все можно купить по сходной цене. Сто пятнадцать поцелуев — стартовая.

Гена сдернул с головы буденовку и запел что-то о красных кавалеристах. Столь внезапно проснувшийся в нем актерский талант потребовал лошадки. Вспомнив молодые годы, Геннадий Петрович, владелец крупного капитала, отец семейства и вообще, взгромоздился на тонкую турецкую швабру и лихо поскакал по коридору.

— У меня тоже сюрприз, — проворковала Лариса. — Я достала чудное возбуждающее средство. Называется «шпанская мушка». Я уже разлила. Выпьем и начнем!

Лошадь Геннадия Петровича резко затормозила и почти встала на дыбы.

— Мне не надо. Пей сама. Я же этот… Карлсон, у которого всегда есть крыша.

— Нет, вы все какие-то странные. То хлеба зимой не выпросишь, то в откровенность впадаете, — задумчиво выдохнула Ларочка. — Гена, ну перестань. Давай по-простому. Мне с тобой поговорить еще надо. Меня давно беспокоит один вопрос.

— Если бы меня беспокоил только один вопрос, я был бы самым счастливым человеком на свете, — обиделся Гена и решил отпустить лошадку. Черт знает что — ведь хотел удивить. Нет, с разговорами своими… — Сядь! — выкрикнул он. — Сейчас будет для нашей девочки стриптиз.

Лариса послушно села и налилась красной обидой. Гена аккуратно потянул за веревочку фартука и смешно качнул животом, из-под оборочки показался атласный бантик. От восторга Ларочка дернула головой и выпучила глаза. Геночка деликатно отвернулся и услышал, как она хрипло и надрывно, прямо до истерики, смеется. Наконец-то.

— А вот и я!

Он оголился до валенок и предстал перед Ларочкой во всей красе.

На ее лице застыла какая-то странная гримаса: то ли восторг, то ли недоумение. Гена даже удивился. Что она, в первый раз видит его в первозданном состоянии или это великая сила искусства?

— Не надо аплодисментов. Здесь все твое. — Он галантно поклонился и потянулся к дамской ручке, чтобы запечатлеть поцелуй.

Ларочка не двинулась с места, рука осталась вялой, безжизненной и плетью повисла вдоль тела. Гена занервничал: уж не довел ли он женщину до обморока? Слегка ущипнул Ларочку за щечку. Она не реагировала. Сидела, точнее, держалась на стуле, полуприкрыв глаза.

— Что-то ты бледненькая, — забеспокоился Гена и не нашел лучшего выхода, как плеснуть на девушку сырой водой с палочками Коха, вирусами гепатита и прочей ерундой, которая расползалась по городу. — Ты только не слизывай, — опомнился Гена.

Девушка не шелохнулась. Она, наверное, все перепутала — это не возбуждающее средство, а снотворное. Во дает! Гена искренне огорчился и присел прямо на пол, рядом с Ларочкой.

В кухне было тихо и совсем темно. Время от времени урчал холодильник «Днепр», оставленный в наследство от перевыполненного плана семилетки, тикали ходики. Гена замер и затаил дыхание. Его концерт по не зависящим от него причинам провалился. Вдруг ему стало страшно — по всему выходило, что минуту назад в этом помещении дышал только он один. Значит, Ларочка не спала? Он встал и навис над девушкой, подсунув ухо к самому кончику ее длинного носа. Оттуда раздавалась тишина. И ничего больше.

— Ой, Лариса, ты что? — прошептал Геннадий Петрович. — Ты, случайно, не это?.. Ну, это?.. Эй… Лариса. — Он осторожно взял ее за руку, пытаясь нащупать пульс.

Отсутствие медицинских навыков поначалу привело к тому, что вместо пульса девушки Геннадий Петрович бодро сосчитал свой и немного успокоился. Даже вздремнул полчасика в тишине. Когда он проснулся, девушка сидела все в том же положении и опять подозрительно тихо дышала. А вроде как и не дышала вовсе. Он осторожно положил ладошку под левую грудь и принялся ждать: заветных толчков не было. То есть абсолютно! Все небольшое, но ухоженное тело Геннадия Петровича покрыла испарина. С одной стороны, ему, несостоявшемуся кавээнщику, было лестно, что своим бенефисом он рассмешил человека до смерти, с другой, человек этот вроде бы не чужой, почти любимый и никаких желаний попасть в рай пока не высказывал. Выходило, что он, Геннадий Петрович Кривенцов, насильственным образом убил девушку, и теперь ему за это отвечать… Он почувствовал острую жалость: сначала к девушке, а потом к себе. Последняя разрослась до гигантских размеров. В голову с чудовищной скоростью полезли мысли о тундре, о широкой дороге, о паханах и шестерках, о продырявленных ложках, плохом питании и отсутствии женского пола в исправительно-трудовых учреждениях.

— Но я ее не убивал, — прошептал он, честно глядя на красную октябрьскую звездочку, которой была украшена его буденовка. — Я же ее не убивал. Даже не собирался. Это вот меня могли сто раз укокошить. И поделом, конечно, но я — никогда. Честно.

Геннадий Петрович смотрел на безжизненное тело Ларочки и чуть не плакал. Таких жутких ситуаций в его практике еще не было. Никогда. Что же делать? Что делать? Звонить в милицию и сдаваться? Сразу, без хорошего адвоката — в тундру? Нет, только не это. Только не тюрьма.

Геннадий Петрович начал лихорадочно давать себе и всем, кто мог его услышать, торжественное обещание взять повышенное обязательство и никогда больше не задирать чужих подолов. Он клялся быть верным мужем, идеальным отцом, примерным налогоплательщиком… Мысли о налогах как-то вдруг отрезвили его. И представили смерть (если, конечно, это была она, а не летаргический сон) в совершенно ином свете. В Кривенцове пробудились криминальные наклонности, приобретенные им в ходе борьбы за выживание и при просмотре американских боевиков. Светлая мысль о вывозе и расчленении тела, промелькнувшая было в мозгу, была отвергнута как неконструктивная и нелепая.

А вот идея о том, что его здесь не было… Вот не было, и все… Кривенцов окинул взглядом семиметровую кухню и определил для себя фронт работ. Необходимо стереть отпечатки пальцев со всех предметов, к которым прикасалась его рука. В список были включены чашки, ложки, вилки, мыльница, зубная щетка, турецкая швабра, выключатели, двери и их ручки, телевизор и еще сто мелочей, которые когда-то продавались в одноименном магазине. Кто мог бы подумать, что он здесь так наследил. После двух часов напряженной чистки посуды Геннадий Петрович притомился и вспомнил Людочку, которая заменяла ему не только спарринг-партнера, по боксу, но также и кухонный комбайн, пылесос, химчистку и прачечную. Злобная мысль о том, что жена разбаловала его специально, завершилась вдруг неприятным открытием. Кривенцов похолодел и с ужасом посмотрел на тело некогда любимой Ларочки. А ведь ее смерть могла быть неестественной, то есть искусственной, то есть созданной по чьему-то злому умыслу. Конечно, это убийство. И все было сделано так, чтобы он, Геннадий Петрович, стал сначала подозреваемым, а потом обвиняемым в этом страшном преступлении.

Или жертвой?.. В маленькой квартире было уже совсем темно, но Геннадий Петрович не решался трогать любовно протертый выключатель, а уж тем более искать свечи. Вот если бы он тогда не выгнал представителя канадской оптовой фирмы, сейчас в его дипломате, кроме глупого сценария, лежал бы фонарь, а к нему — бесплатно — щеточка для мытья окон. То есть все, что нужно в его скорбном положении…

Жертвой?! На кухонном столе уютно расположились два прибора, две чашки для кофе и маленькие мензурки, из которых даже коту водку лакать было бы стыдно. Ларочкина мензурка была пуста. А та, что предназначалась Кривенцову, притягивала взгляд мутным содержимым. Он протянул руку, взял рюмочку и осторожно нюхнул. Запах оказался неизвестным и чуть спиртовым. Попробовать Кривенцов не решился. Он не спешил последовать за Ларочкой. Что-то она там говорила о шпанской мушке? Неужели побочный эффект? Или все же… покушение? Красиво и тщательно спланированное и не воплощенное в жизнь только по причине актерского таланта, долго дремавшего, а вот теперь спасшего его от смерти. Кривенцову стало страшно. Он закрыл лицо руками, снова затаил дыхание и попытался сосредоточиться. Кажется, на площадке послышались шаги. Сюда? Уже пришли? За трупами, чтобы сделать контрольный выстрел, или за убийцей, чтобы сразу в тюрьму…

Так! Еще раз и медленно. Уши уже болели от напряжения. То казалось, что на площадке топчется стадо диких буйволов, то слышались мертвые шаги привидения, то глухая, звонкая тишина. Гена тихо, но внятно завыл.

Если бы Николай Гаврилович Чернышевский слышал, сколько раз Геннадий Петрович Кривенцов повторил про себя название его бессмертного произведения, того самого, что «перепахало» Ленина, он понял бы, что жизнь прожита не зря. После внезапно отпустившего ступора наступила новая фаза активных действий. Кривенцов взялся за пылесос, мысленно проклиная всех соседей, которые потом, при опросе свидетелей, всенепременно скажут, что накануне смерти Ларочка занималась уборкой.

Нет, это переходило все границы. Все! Отпечатки росли в геометрической прогрессии, тряпок и памяти уже не хватало. Кривенцов матерно выругался и взял себя в руки. В конечном итоге Ларочка могла умереть и сама, от передозировки своей злостной мушки. Но если это не так, то Геннадия Петровича Кривенцова просто хотели убить. То есть убить, конечно, не грубо и некрасиво, а очень эстетично, в духе его собственных увлечений. Впрочем, теперь это не имело значения. Между тюрьмой и жизнью Геннадий Петрович предпочел выбрать старые связи, которые могли гарантировать если не избавление от этого кошмара, то уж комфортабельную камеру-одиночку точно.

Почти не дрогнувшей рукой он снял телефонную трубку и набрал номер своего дальнего родственника.

— Дима, — умоляющим голосом прошептал он. — Мне нужна твоя помощь… У меня большие неприятности с законом. С самым большим законом. Нет, не с налогами. Нет, не с таможней.

Он набрал в грудь побольше воздуха, чтобы поведать о случившемся. Совет этого человека ему был нужен больше всего на свете.

А потом он вернулся к Ларочке на кухню, прикрыл глаза и стал ждать. Время от времени мимо пробегали тараканы, они оживляли мертвенный кухонный пейзаж, а потому Геннадий Петрович давил их с каким-то благоговейно-благодарственным трепетом.

«И чего я здесь сижу? — вдруг подумалось Гене Кривенцову. — И почему мои доллары не лежат в приличном месте? И кто уговорил меня вкладывать деньги в оборудование этих фуджи-фильмов?» Итог размышлений был неутешительным. «Я нищий моральный урод», — решил Гена и заплакал. По-своему он все же любил красивую молодую девочку Ларочку…

Входная дверь наконец-то вздрогнула. Вместо славянского шкафа, ночной посетитель использовал три длинных, два коротких, пауза, три длинных, один короткий. Гена подбежал к двери и посмотрел в глазок. Он! Пришел все-таки! Голос крови — не фунт изюма. Кривенцов осторожно приоткрыл дверь и впустил спасителя — разумеется, с маленькой буквы.

— У нас тут карнавал? Костюмов не хватает? — брезгливо поморщившись, спросил родственник. — Давай быстро и внятно.

— Там… — Кривенцов неопределенно махнул рукой в сторону кухни.

— Я не угощаюсь бесплатными девочками.

— Она мертвая.

— Тем более. Что случилось? Ты задушил ее этим бантиком и завязал его узелком на память?

Геннадий Петрович покраснел и вспомнил, что его костюм даже для библейского Адама выглядел слишком вызывающе.

— Я сейчас оденусь, — пробормотал он.

— Да ладно! Что случилось? — Посетитель вошел в кухню, профессионально тронул Ларочку за руку, чуть приоткрыл веко, прикоснулся ко лбу. — Мертвая! Надо вызывать группу. Это — не моя компетенция. Ты здесь к чему-нибудь прикасался?

— Нет, то есть да.

Геннадий Петрович начал подробно перечислять список добрых дел.

— Н-да, напортачил ты порядком. В любом случае здесь нужен протокол, вскрытие, здесь нужны специалисты. Гена, я могу сказать тебе одно — ты встрял. И встрял капитально. Со свойственным тебе размахом.

Это были старые новости. Геннадий Петрович смотрел на родственника заискивающе, неприлично умоляюще.

— Но я не могу. Ради Сережи, ради мамы, ради бабушки…

Ночной гость слегка поморщился:

— Задерживать тебя никто не будет. Пока не за что. Подписка о невыезде, допросы. Найми адвоката. И наверное, все-таки оденься.

Он потянулся к телефону и, набрав номер, отдал жесткие команды.

— Теперь здесь будут и твои отпечатки, — пролепетал Гена, подумывая, а не пригласить ли ему на помощь генерала службы безопасности.

Когда-то давно Кривенцов отрабатывал фотографом на его второй свадьбе. Невеста была молода, хороша собой и весьма независима. Она не смогла отказать себе в удовольствии виснуть на всех подчиненных мужа. Снимки были просто потрясающие. Развод состоялся через неделю: Гена просто не успел проявить их раньше. Генерал, тогда еще полковник, человек сильный и не противный, сказал Гене с железной благодарностью: «В долгу не останусь». Так что на крайний случай…

— Может, подключить безопасность? — заволновался Геннадий Петрович.

— Рано еще, — отрезал спаситель (разумеется, с маленькой буквы) и подошел к телу Ларочки. — Давай-ка пока поработаем. Ты давно знаком с… этой женщиной?

— Еще сегодня мне казалось, что всю жизнь, — томно проворковал Кривенцов и немедленно осекся под прицельным взглядом родственника.

— А поточнее?

— Поточнее? — Геннадия Петровича вдруг озарило воспоминание. Такое отчетливое, такое странное, такое нелепое, что он счел за лучшее соврать: — С февраля, стало быть, месяца два. Не больше.

— Я все знаю, — торжественно объявила Анна, допивая чай.

— Прекрасно. Так кто убил Степана Степановича? — спросила я, рассчитывая, что мы с дочерью настроены на одну волну.

Аня подняла голову и посмотрела на меня с нескрываемым изумлением. Да, согласна, я не перестаю удивлять окружающих меня людей. Я даже несколько устала от этого.

— Не в том смысле. Я все знаю про это. Ну мама… Про «это». — Моя дочь чуть покраснела и опустила глаза. — Я знаю не только откуда появляются дети, но и как они туда попадают, — выдала она реплику и грустно уставилась на дно чашки.

Штрейкбрехер Яша грозно двинул крышкой кастрюли и покинул кухню. Я оставалась один на один с вопросом о процессе воспроизводства населения.

— Ничего страшного. Знание — сила. — Я прикинулась бодренькой идиоткой и блестяще завершила мысль: — Тем более, что кое-кто попадает туда по-другому.

— Да? — оживилась Аня. — Вот и я говорила всем, что из пробирки. А что по телику показывают — это просто реклама презервативов. Нужно же их как-то продавать. Но надо мной посмеялись. — Она всхлипнула и быстро заревела.

— Да не слушай ты своих одноклассников, что они в этом понимают! Особенно мальчики! Особенно мальчики. Они проживут всю жизнь, так и не разобравшись, откуда берутся дети, а главное, как они превращаются во взрослых.

— Это не мальчики, — запротестовала Анна. — Это учительница. Сказала, что докажет на практике…

Сопение у дверей на кухню стало синхронным и грозно солидарным. Стукач Яша вызвал на подмогу прокурорский надзор. Мне показалось, что в квартире уже позвякивают наручники.

— Скажи, это отвратительно? Ну если ради ребенка, потерпеть можно… Если соберешься, отдай меня бабушке. Мне тебя так жалко…

А мне себя как жалко! Я же человек занятой, общественный, уже после второго брака имена стали путаться и сливаться в нечленораздельное «дорогой». Если в двадцать с хвостиком я дотошно изучала Камасутру и бессмертную Руфь Диксон, то теперь только методические пособия по имитации полного полового удовлетворения. А главное, если бы ради своего ребенка, а то ради чужого, немолодого и невоспитанного.

— Аня, что значит — докажет на практике? — Во мне наконец заговорил материнский инстинкт. — У вас это что, в школьной программе? Мы уходим. Мы забираем документы. Мы будем учиться в Швейцарии, в монастыре. Один мафиози должен мне американку, так пусть оплатит тебе приличное консервативное образование. Я не допущу.

У двери одобрительно затихли и начали переговоры. Я представила себе, как Яша будет жить при монастыре кармелиток, чтобы удостовериться в Анином благополучии, и пожелала всем участникам процесса глубокого личного мужества.

— Так я сегодня в школу не иду? — обрадовалась Аня и сразу просияла.

— Сегодня в школу иду я! Кто ведет курс этики и психологии семейной жизни? Когда у вас будет этот урок?

— Это факультатив на продленке, — опечалилась Анна, расценивая свои шансы на прогул как нулевые. — Ведет наша первая учительница. Она наш классный руководитель на общественных началах.

— А на государственных есть? — спросила я.

— Есть, — кивнула Аня. — Только кто же за десять рублей будет про письки рассказывать.

— Аня, — укоризненно прошептала я, подбирая достойный аналог детскому слову «письки». — Нельзя так говорить. Половые органы. И то в крайнем случае.

Вот именно. Потому что органы — это в крайнем случае. Сейчас один из представителей их топтался за дверью и создавал ненужный ажиотаж.

— Нет, мама, это еще хуже, сама подумай…

Взъерошенный Яша влетел на кухню и замер в позе оскорбленной добродетели.

— И зачем эти терминологические споры, когда нашего ребенка развращают? Что ты сидишь? Что ты тут высиживаешь? Какая гадость! Мерзость! Немедленно надо принимать меры и прекратить это безобразие! — бушевал Яша.

Тошкин мелко-мелко кивал из-за двери. Входить он пока боялся. С ним предстояло разобраться по поводу ночной отлучки. А скандал в школе отдалял его казнь на очень неопределенное время.

— Надя, собирайся. Мы идем к директору. Я ему покажу практические занятия!

— А вот это называется гомосексуализм, — подытожила Аня, окончательно успокоившись.

— Ты слышишь? Нет, ты слышишь? Что она такое говорит? Кто научил ее этой гадости? Еще и практические занятия. Да хуже придумать трудно.

— Разумеется, я пойду в школу. — Примирительный тон мне удался на славу.

Расслабившийся Тошкин на носочках вышел к очагу конфликта и явно принял сторону Яши.

— Где шлялся?! — мгновенно отреагировала я. — Отвечай, пожалуйста, при всей семье.

Дмитрий Савельевич вжал голову в плечи и невнятно проблеял:

— Дела!

— Разберемся! — грозно рыкнул Яша на нарушителя семейной дисциплины и погладил хитрую Анечку по голове.

Через полчаса я вышла на остановке «Библиотека имени Луначарского» и направилась к школе. Местечко для засева пустых голов разумным, добрым и вечным было выбрано большим шутником. Во время немецкой оккупации в этом здании располагался госпиталь для офицеров вермахта. Не выдерживая нашего климата и собственной гнилой захватнической сущности, фашисты мерли в нем как мухи. Текучесть койко-мест была огромной и вполне соответствовала заполняемости кладбища, которое ныне было укатано под скверик имени Демьяна Бедного и небольшую спортивную площадку. Недавно отцы города решили улучшить архитектурный ансамбль города за счет святых мест. В результате в двухстах метрах от школы начали возводить Свято-Преображенский храм, в трехстах — очередной стриптиз-клуб под экзотическим названием «Таиланд», напротив школы выстроили бутик «Мимино», цены на лифчик в котором иногда равнялись моей годичной зарплате. На входе в магазин следовало поставить начальника налоговой инспекции — это значительно облегчило бы передачу взяток на местах. А чуть поодаль от храмового котлована, вырытого два года назад, мирно расположились лица арабской национальности, деятельность которых не была лицензирована, но в народе называлась «Арабанк». В любое время дня и ночи здесь можно было купить, продать или просто посмотреть на деньги с портретами президентов разных стран. Когда в школе не хватало исторических или географических пособий, детей вели на бесплатную экскурсию в «Арабанк». Здесь же, видимо, проходили профподготовку и начали свою карьеру все процветающие банкиры нашего города.

В целом застройка возле очага знаний сильно впечатляла.

Главу образовательной секс-миссии звали Луизиана Федоровна. Учительница сразу произвела на меня неизгладимое впечатление. Во-первых, именем, в котором чувствовалась мощная поступь последних юморин шестидесятых, наш ответ президенту Никсону и желание поспособствовать разрядке международной напряженности. Но к концу первого Анькиного класса я выяснила, что мама учительницы грезила о Луизе, папа настаивал на Анне, в результате семейного компромисса родился американский штат и море насмешек. Во-вторых, Луизиана Федоровна была очень необычно, но гармонично сложена. В целом она казалась похожей на пороховую бочку с фитилем из непросушенной соломы. Не знаю, где она доставала краску, но ее волосы всегда носили мой любимый зеленый оттенок. В-третьих, первая учительница моей дочери была новатором с претензией на членство во всех семьях ее подопечных. Многие родители страшно стеснялись, когда Луизиана Федоровна интимным шепотом сообщала точную стоимость шубок мам Аниных одноклассников и даже примерный адрес их дарителей. Мне лично ни стесняться, ни скрывать было нечего. Обо мне и так писали все газеты, и к статусу общественного достояния я давно привыкла. Луизиане Федоровне со мной было скучно, и Анну оставили в покое. Как выяснилось, до лучших времен.

В школе шли уроки. В коридорах было относительно тихо. На подоконниках сидели старшеклассники и пили пиво, из туалетов потягивало марихуаной, милая уборщица тетя Рина, напевая под нос «ночами пропадаю я», гоняла по линолеуму жидкую грязь. Я поднялась на второй этаж и присела на корточки у дверей первого класса «А», который взялась обрабатывать Луизиана. Конечно, мне хотелось застать ее на месте преступления, но Луизиана Федоровна, как назло, писала на доске патриотические лозунги из новых творений детской литературы. Судя по всему, она действительно развращала школьников только во внеурочное время и на общественных началах. От напряженного ожидания у меня затекли ноги и взмокла челка. Я достала пудреницу, чтобы восстановить статус-кво на голове. И так увлеклась этим мероприятием, что не заметила подозрительного скрипа половиц, раздавшегося по ту сторону пропасти. Дверь тихонько приоткрылась и легонько стукнула меня по лбу, но я не удержала равновесия и шлепнулась на влажный пол.

— Что вы здесь делаете? — удивилась замершая на пороге классной комнаты Луизиана Федоровна.

— Да вот, поскользнулась. Пол мокрый. — Мое наивное признание было призвано усыпить бдительность учительницы. Я еще точно не решила, сразу ли мне вцепиться в ее зеленые волосы или сначала немного подискутировать.

— Я спрашиваю, что вы здесь делаете? — В голосе Луизианы зазвенела начальственная сталь. — У меня учебный процесс! Я, знаете, такой человек, что, если со мной поссориться, вовек не отмоешься.

Она многозначительно посмотрела на темное пятно, образовавшееся на моем бежевом, к счастью, не новом плаще.

— Все бастуете, — укоризненно покачала головой тетя Рина, пришедшая на второй этаж сменить в ведре воду. — Вот и звонок уже…

Мне стало стыдно подавать плохой пример детям, и я приобрела вертикальное положение.

— Вы сейчас свободны? — спросила я у Луизианы.

— В течение десяти минут, — с достоинством ответила она.

— Я успею. Этого времени мне хватит с лихвой. — Я надвигалась на Луизиану как грозовая туча и просто чувствовала, что глаза у меня горят от кровожадности. — Если вы, паскуда (жаль, что мы не пили с ней на брудершафт!), если ты, растлительница малолетних (а и черт с ним, что не пили!), только попробуешь провести с моим ребенком практические занятия, я тебя убью! Заявляю официально и при свидетелях. — Тетя Рина важно кивнула и осуждающе глянула на Луизиану. — Я убью тебя собственными руками.

Луизиана Федоровна лучезарно улыбалась. В моем лице ее жизнь, кажется, приобретала смысл. Она наслаждалась звуками моего голоса и, как толстая кошка, мягко щурилась на солнце. Похоже, содержание моего спича не совсем доходило до ее сознания. Для вящей убедительности я пнула ногой массивную дубовую дверь. Безнадежно испорченный носок туфли я потом предъявлю Яше в качестве трофея. Пусть, в конце концов, разделит хотя бы материальную ответственность за содеянное. Потому что уголовную я с удовольствием возьму на себя.

— Я убью тебя, Луизиана.

— Напрасно вы так кипятитесь, — сказала учительница абсолютно спокойно (а ведь поговаривали, что она давно привыкла к посулам, подобным моему). — Я занимаюсь воспитанием ваших семей. Я раскрываю преступления против детей и человечества в целом. Но это не главная сфера моей деятельности. Вы ведь такие занятые. Вам всегда некогда, а дети растут. Им не порнография нужна, а чистая светлая эротика.

Моя бровь слегка дернулась и изогнулась красивой тонкой дугой. Мягкое выражение моего лица несколько портил волчий оскал, который эта дура, кажется, приняла за понимающую улыбку.

— Ну вот и хорошо, — примирительно сказала учительница, — вот и славненько. И обязательно подумайте на досуге о своем моральном облике. Правильно ли, что в вашей квартире, оставшейся от седьмого… — тут она картинно закатила глаза, — от седьмого, Боже мой, какая гадость, мужа, живут сразу два других?

— Да, последний и один из прежних, — кивнула я, мысленно соглашаясь, что седьмой брак действительно оказался гадостью. — Так вы еще и сплетни собираете?

— Ну что вы. Мне дети сами все рассказывают, — проворковала Луизиана Федоровна и легко повела могучими плечами.

Я содрогнулась, представляя, сколько закрытой для общего пользования информации могла вынести из дому наивная Анька.

— Нет, я тебя все-таки убью!

Вопль раненой тигрицы по сравнению с моим рыком показался бы просто неслышным дуновением ветерка. На нас, кажется, стали обращать внимание. Вокруг собралась толпа болельщиков, состоящая из старшеклассников, родителей и перепуганных назревающим скандалом учителей.

— Жаль! — подытожила Луизиана. — Я собиралась поделиться с вами кое-какой оперативной информацией.

«Боже, какая прелесть!»

— Но раз так, я буду считать, что ваша угроза сделана совершенно сознательно.

— Добро пожаловать в прокуратуру! — заявила я и, сделав приветственный жест толпе, гордо спустилась по лестнице.

В холле, возле зеркала, мне пришлось приостановить свое триумфальное шествие. Бежевый плащ был безнадежно испорчен, и никакими платочками-салфеточками мне не удавалось придать темному пятну мало-мальски первоначальный цвет. Вот если бы пошел дождь… Но я продолжала усердно тереть полу, пока не обратила внимание на то, что в зеркале кроме моего лица отражается еще чье-то — незнакомое, кажется, женское и излишне подвижное. Сначала в зеркале запрыгали глаза, потом скривился рот, потом снова запрыгали глаза. Казалось, что некто исследует возможности своих мимических мышц. Такое подергивание оказалось таким же заразным, как зевота. Я подмигнула незнакомому отражению. Оно сделало то же самое. Неужели меня заколдовали? И это косоглазое, криворотое, усатое создание — я сама? Для проверки прискорбного факта пришлось закусить нижнюю губу. Отражение последовало моему примеру, но с чуть заметным опозданием. Слава Богу, пронесло. Я повернулась к той, что стояла у меня за спиной.

— Мы с вами одноклассницы, — прошептала невысокая женщина, протягивая мне маленькую ладошку. — Здравствуйте.

Нет, среди своих я ее не помнила. Впрочем, к женщинам я всегда была несколько равнодушна. Скажем прямо, я ими не интересовалась.

— Надя Крылова. — Я пожала ладошку своей новой, пока безымянной знакомой.

— Люда Кривенцова. Я мама Сережи. Мы пришли в этот класс в начале года. Вы, конечно, можете меня не знать. — По тому, как она вздохнула, я поняла, что слава моя всегда идет на пару шагов впереди. — Я невольно стала свидетелем вашего разговора с этим монстром от педагогики. Кстати, я заканчивала романо-германский факультет. Наверное, даже в один год с вами. Так вот. С этим монстром нужно бороться всем вместе. Кое-какой коллектив уже подобрался, присоединяйтесь. Тут нет ничего криминального. Все по закону. Я сейчас как раз осваиваю эту грамоту. Мы должны дать ей отпор. Бить в подъезде уже пробовали — она сразу звонит в милицию. Очень много неприятностей. Но по закону Луизиана не имеет никакого права на наш класс! Абсолютно никакого! Если собрать подписи и отправить в министерство, то нас могут оградить от ее деятельности. Вы согласны? Или будете действовать методом индивидуального террора? Я два года проучилась на историческом и поняла, что это не мое. Отсюда у меня и терминология. Не обращайте внимания. Я вижу, что вы наш человек. Поэтому давайте выйдем на свежий воздух, я покажу подготовленный документ. А вы посоветуйтесь с Димой…

Еще немного — и на воздух меня бы вынесли. Заговоренную и добитую всуе упомянутым именем моего не так давно образовавшегося мужа. Надо же, как я отвыкла от женщин.

Люда Кривенцова плотно взяла меня под локоток и аккуратно вывела из школы.

— Вам куда? Впрочем, я пока не работаю. Знаете, сижу дома, подыскиваю варианты. Вам, кстати, косметика не нужна? Дешевая качественная косметика. И от той же фирмы — чистящие и моющие средства. Все — с одной линии и высшего качества. Да, так я вас провожу. Видите ли, эта Семенова в буквальном смысле слова лезет в душу нашим детям, это просто невыносимо. Ребенка приходится учить врать. А что делать? Не стоит же, право слово, всем знать, что изредка я луплю своего мужа. За дело, не волнуйтесь, за дело. В крайнем случае я сама об этом расскажу. Как вам, например. Так вы согласны? Вы будете подписывать?

Несколько очень хороших, грамотных мыслей, зародившихся в моей голове, были сметены Людочкиной активностью. Но одна-две все же зацепились и требовали выхода.

— Зачем писать в министерство? Можно в мэрию. Это проще. И откуда вы знаете Диму?

— Нет, но вы сами подумайте! Школа центральная? Центральная. Без блата можно было устроиться? Нет. Да ее папа, Семенов Федор, в свое время заправлял всем областным комсомолом. А тот, кто сейчас мэр, был у него на побегушках.

— А тот, кто сейчас министром, был его непосредственным начальником, — устало заметила я.

Мне не нравилось Людочкино нежелание отвечать на простые вопросы. И уж тем более, она совершенно не нужна в том месте, куда я направлялась, чтобы опросить свидетелей, которые одновременно были подозреваемыми.

— Так вы считаете, что дешевле будет просто убить? — задумчиво констатировала Людочка, все еще придерживая меня за локоть. Объятия у нее были чересчур цепкими. Не Людочка — мечта лесбиянки. Я попыталась высвободить руку. — Нет, мы теперь, Наденька, с вами одной веревкой связаны. Кроме того, мы даже дальние родственники. Мой муж Гена и ваш муж Дима — многоюродные братья. Если хотите, я постараюсь поподробнее.

Она набрала в легкие воздуха и приготовилась к очередной интеллектуальной атаке. Я почему-то ей сразу поверила. У Тошкина просто должны быть именно такие родственники.

— Жаль, что вас не было на нашей свадьбе.

— Мы были, — обиделась Людочка. — Мы просто люди деликатные, понимаем, дело молодое, посидели недолго, но сто долларов в таком розовом конвертике с сердечком помните? Ой, я столько выбирала конвертик, чтобы он хоть чем-то отличался от этих почтовых уродств! Так вот, сто долларов? Неужели не помните? Жаль.

Косые глаза Людочки от обиды немного собрались и выстроились по линии. В момент глубокого молчания ей даже шли усики над верхней губой. Мне стало ее жалко. В сущности, она, видимо, была очень-очень одинокой домохозяйкой с амбициями, часто страдала бессонницей. В борьбе за существование она выработала стиль словесного вихревого потока и в случае чего могла легко заехать в ухо мужу-гуляке или, того хуже, алкоголику. Нет, пожалуй, все же гуляке. Алкоголик не мог бы одевать Людочку в наряды из «Мимино».

А хорошо-то как. Сухо, солнечно. Асфальт серенький, деревья чуть голенькие, небо голубое, народ дикий, улыбающийся, пахнет развратом. А у меня, как всегда, работа. Мысли выстроились в нужном направлении, и мягкое тарахтение Людочки мне уже не мешало.

По моему делу проходили две подозреваемые: Николаева А.И. и Костенок Г.Н. Обе пенсионерки, активистки, бывшие красавицы. В доме живут с основания империи. Периодически дежурят на лавочке. В пьянках, торговле наркотиками, содержании притона замечены не были. Участковый ими даже гордился. По поводу хранения трофейного оружия — все отрицают. Отпечатков пальцев на «вальтере» не обнаружено. Алиби у старушек шаткое, а повод для убийства, кажется, был. Глухой бригадир мешал им наслаждаться тишиной. По нынешним временам убивают и за меньшие неприятности. Важно установить, имел ли место преступный сговор и кто организатор акции, и на всякий случай проверить алиби старушек, которое уже сейчас кажется мне притянутым за уши.

— А куда мы, собственно, идем? — забеспокоилась Людочка, оглядываясь по сторонам.

На мой взгляд, ничего подозрительного в нашем маршруте не было. Центр города, проспект Мира, хорошие большие сталинские дворы.

— Вы не знаете, который здесь двенадцатый? — спросила я.

— Вот этот! — Людочка ткнула указательным пальчиком и немного смутилась. — Только мне, кажется, пора. И точно пора. И как я забыла. Ну, все, привет Димочке, — затараторила она, разбегаясь глазами туда и обратно.

Уже перебегая улицу, Людочка вдруг остановилась на самой середине и выкрикнула из потока машин:

— А вы в какую квартиру?

Эти Тошкины вообще никакого понятия не имели ни о тайне вклада, ни о секретах следствия, ни даже о врачебной этике. Создавалось впечатление, что где-то в глубине веков кто-то из женщин этого рода согрешил с бульдозером. Я оставила Людочку без ответа и решительно вошла в подъезд. Вопрос к Николаевой А.И., а именно ее я считала главной виновницей происшедшего в квартире 21, был уже подготовлен и несколько раз отрепетирован перед зеркалом. Вся его красота заключалась в напоре, честности и открытом забрале. Бывшая продавщица должна быть шокирована. «Это вы убили бригадира Пономарева, русского, беспартийного, неженатого, 1935 года рождения?» Согласно сценарию, разработанному Штепселем и Тарапунькой, она должна была сказать: «Да, а что?» А я ей: «Пройдемте!» И все.

— Анна Ивановна, прокуратура. Откройте.

Я изо всех сил вжала кнопку звонка.

— Кто там?

— Прокуратура. Опрос свидетелей.

— Уже, — ответили мне из-за двери.

— Что «уже»? — изумилась я.

Подлец, ах, какой подлец этот Тошкин, обещал же не трогать. Не лезть не в свое уже дело. Ну ладно.

— Что «уже», Анна Ивановна? Вы были на допросе? Так нам надо кое-что уточнить.

— Уже уточняем, — проворчала старушка слегка надтреснутым от переживаний голосом. — Покажите документик, и я вас впущу. Правильно, товарищ?..

Фамилия коварного гостя прозвучала неразборчиво. Анна Ивановна явно была не одна и уже делилась с кем-то сведениями о совершенном преступлении.

— Ладно, тогда просто ответьте на вопрос: «За что?»

— А пошла ты! — выкрикнула свидетельница-подозреваемая, и я снова убедилась, что была очень близка к истине, когда именно ее и подозревала в хранении и применении огнестрельного оружия.

Я присела на ступенечки, потому что хуже заделать свой плащ уже не могла бы. В нем теперь можно было ездить только на кровавые задержания и в туристические походы. Правда, ни тот, ни другой активный вид отдыха я для себя не принимала. Со свидетельницей Костенок следовало придерживаться какой-то иной тактики. Она женщина интеллигентная, старый конторский работник, разбирается в социальной иерархии, должна иметь тренированную память и внимательно относиться к людям. По оперативным данным, собранным следственной группой, недавно Галина Николаевна примкнула к какой-то религиозной секте. Хорошо, если не к той, которую возглавляли мои прежние родственники…

В любом случае приход к Галине Николаевне под девизом «Христа ради!» отменялся. Свобода совести для меня закрытая тема. Другие варианты проникновения в квартиру Костенок для опроса свидетельницы были зыбкими. Для беженки-побирушки мой чуть припачканый плащ смотрелся вызывающе модным, для распространительницы витаминов или шампуня я была слишком здорова, для требования одолжить стаканчик мне по меньшей мере не хватало собутыльника. Оставались еще длительная осада и штурм. Но как Галина Николаевна догадается, что это я? И что я — к ней? Я устало вздохнула и медленно побрела к квартире, кляня что есть сил предателя Тошкина. Собрав последние душевные силы, забарабанила в дверь.

— Энергонадзор, бабуля. У вас недорасход. Что же вы лишнее платите?

Ход был не новым, но, по крайней мере, динамичным. От ударов по дерматиновой поверхности мои кровеносные сосуды заработали лучше. Я поумнела и замолчала. А дверь, как ни странно, распахнулась. Высокая худая старушка с кротким, немного детским лицом внимательно осматривала меня и площадку.

— А чего ж сразу не ко мне? — похоже, обиделась она. — Чего ж сразу к Аньке? Все ей да ей… А как ей вообще можно доверять, если она все на меня спихнуть хочет?

Не дожидаясь особого приглашения, я уверенно вошла в квартиру и сменила шпильки на тапочки. На душе стало спокойно и даже радостно. Опытным криминальным взором я окинула помещение и уловила, что все окна квартиры выходят во двор. Наблюдательный пункт Галины Николаевны был оборудован по последнему слову пенсионерской техники. На кухонном подоконнике стояли чашка, сахарница, конфетница, лежала раскрытая брошюра, напечатанная крупными буквами, очки в толстой роговой оправе, вязанье, блокнот для записей, телефон и небольшая переносная аптечка. Стул, придвинутый к самому окну, либо был сделан по спецзаказу, либо перенесен из гостиной, либо был подарен благодарными сослуживцами из ЖЭКа. Он обладал несомненными достоинствами, в ряду которых была обитая дерматином высокая спинка и вышитая крестиком небольшая подушечка. С таким окном никакой телевизор не нужен, удовлетворенно заметила я, мысленно составляя план покупок на старость.

— Галина Николаевна, — улыбаясь своей тренированной улыбкой, сказала я. — Давайте сразу разберемся, за что Анна Ивановна убила Пономарева, и разойдемся с миром.

— Ну не было этого, — смущенно развела руками Галина Николаевна. — Вот хотела бы сказать, но не могу. Не было такого потому что. — Костенок заметно покраснела и драматическим жестом поправила жидкий пучок на голове.

Кажется, сейчас последует признание… Я напряглась, не веря в собственную удачу. И тут же решилась переквалифицироваться в адвокаты. Эту ранее несудимую, не привлекавшуюся, не участвующую интеллигентную старушку трудно было представить на нарах. Ей, в сущности, повезло, что дело веду я и без протокола. Надо выяснить все подробности нападения и немедленно состряпать версию о необходимой самообороне. Может быть, Пономарев крал у нее инструменты, оскорблял человеческое достоинство, сектантский фанатизм. А может, вообще — того… Бывает же. Старушка-разбойница!

— Не волнуйтесь, Галина Николаевна, я с вами. Так за что?

— Да ни за что! Да не мы это! — Костенок как-то нехорошо, агрессивно подбоченилась и подозрительно уставилась на мои волосы. Я, кажется, недооценила соперника, предполагая, что в промежутках между стрельбой из трофейного оружия она может нанести удар только домовой книгой. — Сто раз уже сказано! — Она досадливо притопнула ногой.

— Хорошо, — быстро согласилась я, подумывая, как бы вытащить у Тошкина из сейфа государственный пистолет. Мне бы он очень пошел к сумочке, к замшевой. Нет, к замшевой плохо. Придется купить кожаную, похожую на планшетку… — Тогда кто? Вот вы лично как думаете?

— Любовница, — прошептала Галина Николаевна и скромно потупила глазки.

— Надо же! — удивилась я, потому что сама не додумалась до такой элементарной вещи. Пономарев закрутил тут с какой-то бабкой роман, а она не выдержала мучений и избавила себя от него. Радикально. — А вы ее видели? Или чувствуете? Подозреваете?

Костенок кивнула, убрала руки с талии, пригласила меня за стол и даже налила чаю. У нас с ней явно наметилась интеллектуальная солидарность.

— Видела. Один раз. В окно. В тот день. Вечером.

— Когда вечером? — шепотом спросила я, боясь спугнуть удачу.

— Аня ходила на митинг. Я оставалась на дежурстве. И знаете, как бывает, задремала. Только вы ей не говорите. Я ее недоверия боюсь. Неудобно очень. Так вот, а как проснулась — на всякий случай в окно поглядела. А там она. Приехала на машине. Вся такая расфуфыренная. Шасть в подъезд, убила Степаныча и назад. Очень быстро.

— Вы и выстрелы слышали? — Я на удачу сжала кулаки, кажется, даже сломала ноготь, он как бы сгорел на работе.

— Нет, — уныло покачала головой Галина Николаевна. — Вот выстрела не слыхала. Они по другому стояку. И я ж не знала, что она убивать его приехала.

— Может, она не к нему?

— А больше не к кому. Там только Анна, Ксеня и алкоголики, к которым уже давно, кроме милиции, никто не ходит. К нему, говорю вам; она как ошпаренная выбежала. Кто б ее так напугал, если у нас в подъезде даже не писает никто… Темно очень.

Логично — с чего бы это в самом деле женщине бегать по подъезду туда-сюда?

— А номер? — спросила я дрожащим от вожделения голосом. — Случайно? А?

— Да. — Костенок кивнула и протянула мне листок бумаги с цифрами и текстом песни Филиппа Киркорова «Единственная моя». — Только вы перепишите, мне это нужно.

Я посмотрела на Галину Николаевну повнимательнее и оценила вероятность убийства на почве ревности. Эта старушка явно была романтической натурой и вполне могла соответствовать увлечениям художника по стенам. М-да. День прожит не зря, что только написать в объяснительной по поводу прогула в академии… Ходила предупреждать учительницу, что убью ее, или раскрывала преступления на почве неразделенной любви? С этими умными и тяжелыми мыслями я вышла из подъезда и нос к носу столкнулась с замешкавшейся женщиной.

— Люда? — искренне удивилась я. — Вы тоже здесь живете? Или вы за мной следите?

Последний вопрос я задавала, глядя на ее быстро, очень быстро удаляющуюся спину.

— Люда! — еще раз, но теперь уже очень громко крикнула я, но она не замедлила движения.

Чувство юмора мне отказало, не позаботившись о достойной замене. Причем отказало до такой степени, что я начала делать одну глупость за другой. Например, вместо того чтобы сослаться на ужасные обстоятельства, я пришла на работу. В Академию управления, бизнеса и права. Здесь интерес к моей персоне стал мало-помалу утихать. То есть входить в цивилизованное русло. Совокупление наших с мэром имен в одной отдельно взятой методичке выдавало мне карт-бланш и делало меня священным животным. Египетской кошкой. За мной все меньше следила учебная часть, и даже заведующий кафедрой Мишин «при встрече лапу подавал». Вообще-то в нормальном обществе тыканье рук женщине считается верхом неприличия, но в нашем городе такие подробности этикета знали всего два-три человека и я. И то случайно.

Академия росла и крепла. Это если по праздничному протоколу достижений. А по-простому — зажиралась. Ректор за два года защитил сразу две диссертации и теперь с полным основанием носил титул академика им же и созданной региональной академии каких-то важных наук. Подустав на ниве голой теории, руководящий состав учебного заведения задумался о высоком. Очень хотелось остаться в памяти поколений. Для этого был избран самый простой и проверенный метод. Наскальное, то есть настенное творчество. Кафедрам вменили в обязанность создать наглядную агитацию и украсить ею аудитории. Нам еще повезло. Страноведение не располагает к бурному полету фантазии, во всяком случае, перепрыгнуть в этом вопросе историков партии на сегодняшний день невозможно. Порученный мне стенд я оформила за три дня. Территория, население, национальности. Трудности вышли с определением политического строя и перечислением оппозиционных партий, их названия просто не помещались. Но нужно было обладать стратегическим чутьем, чтобы выбросить ту, которая никогда не придет к власти. Поразмыслив над своими перспективами в случае ошибки, я проявила инициативу и сделала еще одну наглядную агитацию, в которую честно-благородно поместила все и в соответствии с алфавитным порядком. Коллеги с других кафедр мучились куда дольше. Они собирались в группы, совещались, заключали конвенции о дележе пространства между микроэкономикой и макроэкономикой, между менеджментом непроизводственной сферы и менеджментом внешнеэкономической деятельности, они пытались выработать общую концепцию и при этом не лезть на чужую территорию. Результаты этого непосильного труда вылились в плакат, который я наблюдала, заставив своих студентов письменно отвечать на вопросы семинарского занятия. На стену были наклеены покрытые золотой фольгой слова: «Главное качество менеджера — физическая привлекательность». Этот афоризм вынудил меня задуматься о новой порции глупостей, которые плотно угнездились в моей голове. Если главное качество менеджера — физическая привлекательность, то зачем мы мучаем наших детей пять лет? Два визажиста, три парикмахера, три раза в неделю бодибилдинг — всего-то делов. С другой стороны, возможно, стилистический акцент этой фразы расположен на слове «физическая». Потому что часто бывает еще химическая, психическая, математическая, прокурорская… Кстати, о прокурорской.

Я тихо вышла из аудитории, чтобы наконец выяснить, почему Тошкин вставляет мне палки в колеса и где, в конце концов, он шастал прошлой ночью.

— Дима, это я, твоя жена Надя. — Мой голос звучал уверенно и несколько ехидно. — Сколько можно меня подставлять?

— М-м-м, — нечленораздельно промычал муж. — Мне не очень удобно разговаривать.

Ну вот, пожалуйста, началось. Ему уже неудобно со мной разговаривать. А набивать полный рот каши — удобно? А перебегать мне дорогу? А посылать меня туда, не зная куда, чтобы найти то, что уже давно нашли? А бросать меня в одиночестве, зная, что я долго этого не выдержу и найду ему достойную замену? Или недостойную — какая разница?

— Дима! — строго сказала я, улыбнувшись Танечке-лаборантке. Пусть знает наших.

— Надя, я держу трубку плечом, — сообщил мне муж очень торжественно. — Потому что одной рукой я пишу, а другой…

— Включаешь и выключаешь лампу для ночных допросов? Ковыряешься в носу? Обмахиваешь даму веером? Дима, скажи немедленно своей жене, что ты делаешь другой рукой?

И у него все-таки хватило наглости бросить трубку. На этом фоне оценки за контрольные работы у моих студентов резко пойдут вниз. И после этого Тошкин еще считает себя большим человеколюбом? Кафедральный телефон вежливо мяукнул.

— Надежда Викторовна, это вас, — мило улыбнулась Танечка и культурно вышла вон.

— Ну? — сказала я.

— Я правда был занят. Я переписывал сводку. Там нужно очень тщательно сверять данные. Другой рукой я…

— Мне это уже неинтересно, — отчеканила я. — Мне интересно, на каком основании ты дергаешь оперативников? За мной следят? Меня подстраховывают? Ты же обещал!

— Не по телефону, — умоляюще прошептал Дима, намекая (уже в который раз), что, поручив мне это дело, он совершает должностное преступление.

— А где ты ночевал? Где провел ночь? Это тоже не по телефону? Или мне сразу звонить Старкову?

Страсти во мне кипели. Они теперь все время кипели во мне, выступая в роли заменителя любви, ума, трезвости, дальновидности и практических занятий по выживанию.

— Я тебе все объясню дома, — снова умоляюще прошептал Дима и бодренько спросил: — А что там в школе?

— Ничего. Еще не убила. Но скоро. Не бойся, я прилично обставлюсь, — успокоившись, пообещала я.

В самом деле, у меня есть ребенок. Первый, а не восьмой, и его интересы надо соответственно защищать. И не в восьмую очередь. Можно подумать, что мне не приходилось видеть гулящих мужей. Эка невидаль! Как говорила одна моя знакомая: «Мужик не мыло, не смылится». Так что — ариведерчи, Дима. Сведем наши семейные баталии к счету один-один. За мной не заржавеет.

— Нас пригласили в гости, — грубо вмешался Тошкин в мои мысли и был сурово наказан.

— А мне нечего надеть. Пойдешь один.

— Это бабушка. Это принципиально. Ты не можешь так поступить, — заныл Тошкин в излюбленной манере всех обманутых самцов.

Конечно, весь последующий рабочий день был изрядно скомкан думами о высоком. О новом наряде, который в общем-то можно было бы купить со свадебных денег, но никто не мог дать гарантии, что кто-то из тошкинских родственниц, та же Людочка например, не напялит на себя нечто подобное, приобретенное по случаю на дорогой распродаже дешевых турецких вещей в «Тарасе». С большой долей уверенности я могла бы воплотить в себе главное качество менеджера — физическую привлекательность, если бы потратилась на одежку в «Мимино». Но Тошкин, наивный мечтатель, хотел купить машину… Поймет ли он высокое горение моей души, если обнаружит, что сдача с моей покупки не покроет даже стоимости колеса от велосипеда?

Да, ему определенно пора становиться чьей-то крышей! Иначе мы пойдем по миру с протянутой рукой, причем я при этом буду выглядеть хорошо. А ему будет стыдно.

Слишком много потрясений и совершенно непонятно, за что хвататься. Геннадий Петрович приложил руку к упругой и полной шее, а поза мыслителя особенно вдохновляла всех его многочисленных женщин. Господи, сможет ли он теперь когда-нибудь их любить? Не платонической, не семейной, а настоящей мужской любовью. Что делать? Что делать? На всякий случай записываться на прием к сексопатологу, чтобы потом не было поздно? Вот уже второй день, закрывая глаза, Гена видит одну и ту же картину — атласный бантик и мертвые губы Ларисы. Так можно ума лишиться!

С другой стороны, грешно и смешно бежать к сексопатологу, если светят ослепительные лампы исправительно-трудового учреждения. Дело о смерти Ларисы открыто! Никаких естественных причин, кроме желания соответствовать его, Геночкиным, высоким сексуальным аппетитам, не обнаружено. Она умерла от конского возбудителя, смешанного с возбуждающим препаратом для сердечной мышцы. Тошкин сказал — дигиталис. Не яд, но лекарство. О, если бы Гена не был тогда в экстазе от себя — лежали бы они с Ларочкой в морге, как Ромео и Джульетта конца двадцатого столетия. Ничего естественного, ничего своего — даже секс и тот со шпанской мушкой. Неужели Ларочке было с ним так плохо? Неужели он ее совсем не возбуждал?

Ужас, охвативший Геннадия Петровича при этой мысли, совершенно парализовал волю и способность к трезвому рассуждению. Рука потянулась к мобильному телефону, голос — к врачебному уху. Даже если на свободе осталось прожить два дня, их надо провести в соответствии с самими высокими стандартами!

Но кто-то ведь добавил сердечное средство в склянку с мушкой?! Кто-то знал о Ларочкиных пристрастиях и проблемах! Миша? Добрая душа! Хочет подобрать его дело, его квартиру? Еще одну его квартиру? Может, еще и Людочку с Сережей?

Слишком много проблем. Бабушка наотрез отказалась начать свой вояж по родственникам с него, хотя Гена всегда был на втором месте, а значит, самым дорогим. В чем же дело? Опять Миша? Но бабушка все-таки отказалась остаться и у него. Она предпочла Тошкина. Она что-то знает?

Дверь в просторный белый кабинет резко распахнулась. Геннадий Петрович вздрогнул и открыл ящик стола, в котором хранился разрешенный газовый пистолет.

— Ты чего? — Миша спокойно уселся в кресло и выдал вопрос века: — Так что, говоришь, Федя к тебе не заходил?

— Ничего я не говорю.

Гена устало поморщился, но воспоминания о брате все еще жгли душу и застарелой завистью, и мгновенной неприязнью. В свое время Федор был выдающимся мачо, талантливым психологом и быстро растущим аферистом. В погоне за женским вниманием Гена всегда был только вторым. Феде ничего не стоило мило улыбнуться, обдать девочку запахом тяжелого перегара и влюбить в себя на всю оставшуюся жизнь. Позже Гена прочел, это называлось физическим словом «магнетизм». Но как лихо Федя катался на своем обаянии в школе и дома, от него млели учителя, родители, дворничихи и даже неподкупная Аглаида Карповна. Лет восемь назад Федя под свое честное имя занял у людей много денег, обещая мгновенную двухсотпроцентную прибыль, и отбыл в неизвестном направлении. Гену долго и подозрительно допрашивали обманутые вкладчики. Они звонили по ночам, устраивали дежурства у дома, они, в конце концов, вынудили Гениных родителей, насмерть перепуганных озверевшей братвой, дать клятву прожить остаток лет на земле, создавая своим трудом то, что украл (а выходило-таки, украл) их сынок Федя. Геннадий Петрович ни тогда, ни сейчас не счел нужным взять на себя какие-нибудь обязательства брата. Он и так оказался пострадавшей стороной — сам вложил в фонд часть сбережений. Кроме того, пришлось бы заплатить за индульгенцию, выданную ему по месту районирования лидером одной из преступных группировок. Она была без печати, подписи и гербовой бумаги и выражалась в нескольких словах: «Брат за брата не в ответе». Молва разнесла девиз по городу, и только самые конченые отморозки пытались попросить у Геннадия Петровича хоть что-нибудь. Когда районное начальство теневого кабинета было убито в перестрелке на Ждановской развилке, новое проявило лояльность и денег не потребовало. Правда, к тому времени Геннадий Петрович обзавелся своими людьми в службе безопасности, которые, собственно, и поставили точку во всей этой истории. Официальных бумаг по пропаже Феди решили не заводить, но все бесхозные трупы по дружбе идентифицировали. В течение восьми лет он не всплывал, не откапывался, вообще — не находился. И по всему выходило — жив. И где-то, гад, процветает. Скорее всего, за границей.

— Ты это… — Миша почесал за ухом и немного задумался. — Скажи ему, пусть отвалит. При дележе квартиры вашей бабки его доля — наша доля. Слышишь, — глаза у Миши нехорошо сузились, — Гена, запомни, твой лучший партнер — это я, а не он. А?

— Я молчу, я думаю. Я понял. — Геннадий Петрович кивнул в знак согласия.

Если бы не Миша и не его способности превращать маленькие фотографии в большие настенные портреты, им бы никогда не видеть ни этой сети пунктов, ни рекламного агентства. Миша еще в годы перестройки начал делать глубокие заплывы в область — ходил по хибаркам, землянкам, дачкам и сельсоветам с предложением «увеличить, отретушировать, создать портреты дорогих и любимых».

Брал недорого — пятерочку с фото, со ста домов выходило пятьсот, с тысячи — подержанная машина, с пяти тысяч — ОБХСС, которому и отдано было то, что заработано непосильным трудом в течение одной командировки. Миша не дружил с законом, но и не собирался садиться. Тогда глаза его бегали, руки дрожали, а милицейская форма вызывала желание стоять по стойке «смирно». А в восемьдесят восьмом он зарегистрировал кооператив. Стал богатеть уже официально. Сам по хаткам не ходил, зарплату сознательно с учетом возможного воровства занижал, но с несунами разбирался безжалостно. Эту практику он сохранил и в работе с нынешним коллективом. Но в условиях безработицы, инфляции, кризиса сотрудники ценили его жесткость, напор и умение сказать «нет». Мишу уважали, а Гену любили. Посоветовавшись, они стали сознательно разыгрывать карту доброго и злого следователя. Они притерлись друг к другу и не соперничали. Гена не воровал, считал, что этот процесс надо начинать с миллиона. Миша не волочился, полагая, что падать следует только на королеву. В силу отсутствия означенных денег и означенных личностей они мирно сотрудничали. По мнению жен, даже слишком мирно.

— Ты сильно круто забираешь, — вымолвил Гена устало. — В конце концов, это моя бабушка и мое наследство. Я буду оспаривать.

— Она мудрая женщина. Дарственная не оспаривается, Геночка! — Миша противно ухмыльнулся и легко дал объяснения: — Моя хочет эту квартиру. Была уже на работе. Вчера погыркались, орала как резаная. Шлялась где-то.

— Моя тоже орала и шлялась — это не повод, — мрачно сообщил Гена. — И тоже уже была.

Геннадий Петрович в который раз с нескрываемым удивлением глянул на партнера. И пожалел его. Такой красавец, умница, а бабы — мимо. Как на пустое место. Не умеет слушать потому что… Вот и сейчас — сказать бы ему все, да толку? Посмеется только. Ни сочувствия нет в человеке, ни пользы. Неужели не слышал, как его Люда тут разорялась, грозилась? Так нет, пришел, чтобы ударить первым. Выхватить инициативу. Не человек — машина, робот.

— Вот я и говорю, Геночка, если по недосмотру вдруг объявится Федор, то его доля — наша. Будем жить и в коммуналке. Ты как, храпишь по ночам? Тогда я в дальней, а ты в проходной.

— Ты был, что ли, там? — удивился Кривенцов.

— Считай, план смотрел. — Миша недовольно повел бровью и посчитал разговор исчерпанным. Нечего разводить разлюли-малину, если и так все ясно. Кто-то должен действовать и идти первым эшелоном. В этой роли Миша чувствовал себя неплохо. — Невестке привет!

— Пламенный? — спросил Гена, подсчитывая количество женщин, которым можно было бы передать Мишино послание.

— Пока пионерский, — усмехнулся тот. — А Людочке своей ты рот пока закрой. Гена, у тебя неприятности? — без всякого возможного перехода, уже стоя в дверях, спокойно спросил Миша.

Кривенцов вздрогнул и почувствовал, как белая рубашка прилипла к спине. Пот стекал в штаны, в ботинки, уже грозился вылиться в лужу под столом. Откуда он знает?

— Я не Ванга, не Чумак, посмотри на свой башмак, — засмеялся Миша. — Вчера такую телку и мимо рук! Не похоже это на тебя, а, Геночка? И что ты хватанул на этот раз?

Миша мог себе позволить подобную фривольность, потому что в прошлый раз Кривенцов «хватанул» хламидиоз и почти полгода не мог ни есть, ни, что особенно важно, пить. Всю ответственность за алкоголизацию партнеров взяла на себя Мишина печень. Имидж непьющего Гены подавали на десерт, как приложение к договору: надежный, нерусский, стабильный. Не партнер, а заглядение. Еще немного, и Мише пришлось бы ложиться в клинику, но сто пятый раз сданные анализы, наконец, дали желанный отрицательный результат. Все деньги, ушедшие на лечение Гены, были сняты с общего счета. Да, Миша имел право. Но Гена никак не мог открыть рот, чтобы выпустить оттуда вздох облегчения.

— Молчишь? Молчи. Только давай начинай сразу с антибиотиков, а не с калинового куста. И верни Вальку на место. Телефон в приемной сейчас лопнет. И пусть ко мне зайдет обязательно, мне до прокуратуры надо с ней поговорить.

Калиновый куст был предметом особой Гениной гордости. Он лечил им все: ангину, педикулез, пневмонию, мигрень, стафилококк, ожирение. Все дело было в пропорциях и способах заваривания. Ими Геннадия Петровича снабжала очень грамотная бабка, бывший регистратор в поликлинике номер 3. Она давно вышла на пенсию и освоила фитотерапию, исповедуя при этом главный принцип: «Каждый организм имеет единственный ключ, который открывает все замки». Для Кривенцова такой ключ подбирали долго, его пользовали подорожником, крапивой, льном, смородиной. А помог только куст. Иногда, правда, он вызывал осложнения и генерализацию процесса. Так было при лечении инфицированной растертости: Гена замачивал пораненную ногу в кипятке, потом прикладывал лист и снова замачивал, затем на вареное уже мясо наливался калиновый настой, а сверху — мед. С температурой сорок и восемь десятых его забрали в больницу. Врач настаивал на сепсисе и не обещал Гене выжить. Однако калиновый куст — он и спас. В перерывах между капельницами и общим переливанием крови Гена принимал внутрь спиртовой настой калиновых почек. Выжил и победил. В истории с хламидиями растение повело себя как-то странно — отказывалось помогать и внутри и снаружи. Несмотря на титанические усилия грамотной бабки, Гена так и не решился приложить спиртовой компресс к заболевшему месту. Поэтому и пришлось терпеть все эти препараты и процедуры. И нечего тут смеяться. Гена обиделся, но от души отлегло. Хорошо, что Мишка ничего не знает. Он терпеть не может всяческих отношений с властями, и убийства в новой квартире хватит ему за глаза.

А к сексопатологу все же пойти надо. Но — после Валечки. Верного друга, опытного борца и индикатора Геночкиной половой привлекательности. И где ее действительно носит? Половина десятого! А должна быть к восьми. Вообще, последние несколько дней она какая-то сама не своя. Задумчивая, загадочная, отстраненная. Наверное, все-таки кого-то нашла.

Не удержалась. Геннадий Петрович глубоко вздохнул: «Чего не сделаешь от ревности? От глупости? Эх, Валя, Валя…»

Валентина Сидоровна была старше полового террориста на восемь лет. Они познакомились в налоговой инспекции, где Валя тренировала характер и проходила дистанцию от стервы к суке.

По ее собственным словам, конечно. Она беспощадно травила частных предпринимателей, кооператоров и других ограниченно ответственных личностей. Как голубой воришка Альхен, она ничего не могла поделать с собственными амбициями и все брала, брала, брала. Все, что давали, то и брала. В угаре коммунизма она уже перестала начисто различать половые, национальные и социальные признаки своих клиентов. Она оценивала их только по количеству купюр, вложенных в конверт. Над ней висела статья и угроза утратить себя как личность. Что-то с этим надо было делать. Она не знала что и брала. Кривенцов принес квартальный отчет на день позже положенного срока. Несмотря на то, что тариф ему был известен, он, паршивец, пришел без денег.

— Штрафные санкции я уже наложила, — немедленно отреагировала Валентина Сидоровна.

— Значит, теперь мы будем чаще встречаться? — обрадовался Геннадий Петрович и снял длинный белый крашеный волос с черного ангорского свитера. — Я на это и рассчитывал, собственно говоря.

Валентина Сидоровна посмотрела на него повнимательнее, но ничего достойного в фигуре, похожей на колобка в зрелые годы, она не увидела. Такие, как Кривенцов, по ее мнению, должны были платить. И не только налоговому инспектору, но и всем женщинам, которые проведут рядом больше пяти минут.

— Какую кухню вы предпочитаете? — спросил Гена, имея в виду не разные рестораны, их тогда не было, а просто один-единственный кабак или домашние условия.

— У меня нет времени. Оплатите штраф и можете быть свободны, — резко ответила она, зашвырнув подальше отчет ООО «Герострат». — Да у вас тут все неправильно!

— Может быть, уик-энд на природе? — застенчиво улыбнувшись, спросил Гена. — Нет? Я так и знал! Меня никогда не сможет полюбить женщина вашего уровня, вашей красоты и проницательности.

Валентину Сидоровну нельзя было пронимать дешевыми ловушками — государственное преступление в особо крупных размерах налагало кое-какие обязательства перед собой. Терять ей было нечего, и она эстрадным жестом коснулась ширинки наглого врунишки. Но она не знала Гениного секрета — он никогда не врал женщинам. Во всяком случае, в течение нескольких минут, дней, недель (если кому повезет) состоявшегося романа. Валентина Сидоровна резко отдернула руку и закраснелась. Непроизвольный комментарий «ого!» вылетел из ее алых, блестящих губ.

— Да! — скромно потупив очи, подтвердил Гена. — И давно, — сообщил он с интимной интонацией.

На личном фронте у Валентины Сидоровны было голо, редко и бесперспективно. Реально оценивая свои шансы на счастливое замужество как нулевые, Валентина Сидоровна мечтала лишь о теплом месте, богатом покровителе и юном любовнике, которого она могла бы содержать, как маленькую собачку. Судьба предоставляла ей шанс — немного в другом облачении, но все же…

— Давайте назад платежку, — сказала она, стараясь не смотреть на потную и красную физиономию Кривенцова.

— Я же сказал, что это не имеет значения. Теперь я принципиально заплачу! Мы увидимся сегодня или я могу вам позвонить? Какой номер? — Гена просто выпрыгивал из штанов.

Его личные интересы уже в который раз совпадали с интересами развивающейся фирмы. Им с Мишей нужен был человек, профессионал на все руки — секретарь, референт, бухгалтер, экономист, подай-принеси, контролер. И где его взять? И как обаять, если обороты пока не очень? Геннадий Петрович давно бросал задумчивые, тревожные взгляды на Валентину, таких богатых в любых смыслах, взрослых и воинственных дам в его послужном списке еще не было. Он как мальчик замирал при виде ее обширного бюста, при звуке ее командного, густого, но очень сексуального голоса, при вялом покачивании начесанной башни на голове. Эта башня напоминала Гене нелюбимую учительницу по физике, те времена, когда он еще был большим дураком. Уже целый месяц Валентина Сидоровна была женщиной его мечты. Так что притворяться остро влюбленным Кривенцову не было никакой надобности.

— Тогда сегодня? — Геннадий Петрович уже умел брать быка за рога. — В котором часу мне за вами заехать?

— Я кончаю в восемнадцать.

— Раз в сутки это все-таки мало. — Гена позволил себе пошлость, которая, по его мнению, сближала.

Когда все случилось, ни Гена, ни Валентина Сидоровна не могли поверить своему счастью. Несмотря на несоответствие внешних размеров, внутренние, в том числе и духовные параметры совпадали до самой последней детали. Оглаживая полное, гладкое, достойное полотна Рубенса бедро Валентины Сидоровны, Гена с задумчивой улыбкой произнес:

— Вы женщина моей мечты.

Валентина Сидоровна зарделась и застеснялась. Пошлость, безнравственность и служебно-половые несовместимости проходили через ее душу в разных упаковках. Она спокойно и достойно отличала фальшивые купюры от настоящих, она не искала вечной любви и была жестокой реалисткой. Встреча с Кривенцовым не изменила ее сущности, но оставила в ней глубокий ровный след, который с той самой благословенной минуты соития стал оберегаться как след снежного человека. Пусть его и не было в действительности, пусть это только минутное помутнение разума, но «женщина мечты» было сказано так возмутительно искренне, что у налогового инспектора просто не хватило здорового цинизма посчитать эту встречу случайным развлечением.

— Я ни на что не претендую, — сказала она, усердно взбивая перьевую подушку — предмет особой гордости любой девицы на выданье.

— А я ничего и не могу предложить, — огорчился Гена и собрал тело Валентины Сидоровны в охапку. Честный, спокойно решила она и перестала сопротивляться прихватившему истосковавшееся сердце вихрю желаний. Через неделю Валентина Сидоровна работала на Гену и Мишу «девочкой за все». Через месяц она пережила крупное разочарование, связанное с новым чувством, посетившим Геннадия Петровича. Чувство было направленно на новую ведущую областного телевидения, главным достоинством которой было раскатистое «р» и просвистывающее «с». По всему выходило, что еще до Гены ведущая упала на душу какому-то богатому дяде. Шансы Кривенцова были бы невелики, но Валентина Сидоровна, собрав в кулак волю, любовь и мужество, предпочла держать ситуацию под контролем и жить жизнью своей любви. Формулировка получалась некачественной, но Валентине было не до словесных изысканий. То есть и до них тоже — но не для себя. Она нашла хорошего логопеда и предложила Гене вариант. И он сработал, уже через два месяца ведущая надоела Кривенцову и телезрителям, зато она полностью справилась с посвистыванием и стала подумывать о смене профессии. Гена снова припал к мощной груди Валентины Сидоровны. Воссоединение было и сладостным и горьким.

— Я не могу любить долго, — признался Гена.

— А себя? — уныло спросила Валя, понимая, что из этих цепей ей выход только на тот свет.

— И себя не жалею. Баб-то вон сколько. Иногда здоровья уже не хватает, все лезу, лезу. — Гена чуть не смахнул слезу и вместо нее получил увесистый подзатыльник.

— Не сметь обсуждать при мне! — четко и раздельно выговорила Валентина Сидоровна, стараясь не заплакать.

— Слушаюсь, — обрадовался Гена и принялся доказывать, что она на свете всех милее.

Ужасно огорченная и абсолютно разочарованная, она поняла вдруг, что не может на него сердиться и не хочет ничего, кроме него самого. От любви в горле начинались спазмы, казалось, долгое ожидание сгустилось и вот-вот вырвется наружу то ли удавкой, то ли цепью, то ли клеймом через всю уже не девичью грудь. Она стала закатывать истерики, уходить с работы и заводить романы. Она осталась жить возле. Подле, как говорили раньше. Уже через год она была представлена Людочке.

— Наш секретарь-бухгалтер. Наша жена — директор водокачки.

Они пожали друг другу руки и даже хотели обняться, объединенные общей судьбой. Людочка к Валентине Сидоровне не ревновала. Во всяком случае, рядом с Валечкой Геночка всегда был присмотрен, здоров и накормлен. Деловые качества секретарши-бухгалтера потрясли не только Мишу, но и устои их фирмы. Оказалось, налоговый кодекс был на самом деле хитроумным мышиным лабиринтом, в котором Валентина, несмотря на свою комплекцию, пробиралась виртуозно. ООО «Герострат» уже который год работало исключительно себе в убыток, но на благо государства, интересы которого свято соблюдались. Казалось, что в каждом новом налоговом законе была обязательно приписка «для мальчиков Миши и Гены». Конечно, там были приписки и для других мальчиков, иначе откуда бы при нашей-то нищете все эти бутики и «мерседесы», но что нам другие…

Однако романтическая жизнь Валентины Сидоровны — ветерана Гениной постели — продолжалась так долго из-за Феди. Она, Валечка, оказалась единственной женщиной, которая даже бровью не повела на красавца братца. Впрочем, он не очень-то и старался. Но магнетизм не действовал до такой степени, что Федя нервничал и просил убрать Цербера. Она видела его насквозь: фальшив, лицемерен, приятен во всех отношениях. Гена, к слову, был точно таким же, только честным, и это решало все. Валентина Сидоровна на бережно украденные с фирмы средства купила себе хорошенький домик на улице Демьяна Бедного. Там жили все, кто раньше был ничем. Символическое единение названия улицы с ее краснокаменной финско-югославской застройкой вызывало в народе законную зависть. Там часто случались поджоги, перестрелки, тривиальное битье окон. Но Валентину Сидоровну Бог миловал. В случае чего она свободно могла бы пересидеть год-другой в подвале, который был оборудован на случай вхождения Кривенцова в нелады с законом гор, равнин и нового правительства. К домику на Бедного Людочка немножко взревновала. На нее ведь там рассчитано не было.

— Она любит тебя как старая лесбиянка!

— Да, странно, — удивился Гена, пытаясь уклониться от выполнения супружеской обязанности: раньше ссылка на игры с Валечкой всегда сходила ему за оправдание.

— Да! Как старая лесбиянка своего ребенка.

Голос Людочки не предвещал ничего хорошего, Гена поразмыслил и согласился.

— Лесбиянка, так лесбиянка. Как скажешь, — выдохнул он, поворачиваясь на бочок.

— Тогда пусть перепишет на тебя свое имущество, — прошептала Людочка, занося небольшой, но активный кулачок над его ухом.

— А ты ее убьешь? — удивился тогда Гена.

— Да ты сам ее в могилу сведешь. Плевать!

Дальше были слезы и ничего такого интересного.

Но мысль об имуществе Кривениову понравилась. На правах хозяина он мог бы даже при жизни владелицы организовать там любовное гнездышко. Ах, как это было бы романтично. Прудок с ежемесячным всплытием трупа, лесок, где жарили шашлыки и охотились на диких кошек, заросли кустарника, оборудованные под летние домики бомжей. Но партнер Миша строго-настрого заказал Гене такие гнусные игры.

Кто бы его послушал…

Геннадий Петрович прислонился ухом к телефону и набрал номер Валентины. В трубке ныли длинные скучающие гудки. Часы натикали десять и нагло побежали дальше. В приемной было пусто, холодно и одиноко. Как ни странно, но за эти восемь лет Гена привык к Валентине даже больше, чем к собственной жене. Получалось даже, что без Людочки он мог, а без Валечки… Нет, надо срочно звонить сексопатологу.

Последняя прочитанная Геной книга была как раз о психологии оговорок и случайных мыслей. Если все, что там написано (а Гена привык верить печатному слову), правда, то надо покупать «вирго», «кремлевскую таблетку» и на крайний выход — механический эректор. Черт с ним, лишь бы не опозориться.

— Гена, где она, я тебя спрашиваю? Где? Мне уже ехать пора! Что говорить, надо же посоветоваться. — Миша был вне себя: щеки стали красными, а зеленые глаза замутились болотной тиной. — Ты вообще понимаешь, что происходит? И чем это может для нас кончиться?

Кривенцов вяло кивнул, думая, что их с партнером шансы попасть за решетку сведены к равным. Один — один. Так, может, это заговор?

— Я сейчас же поеду. Все, машину мне! Машину!

— И полцарства в придачу. На машине поеду я, а ты пешком, — скомандовал Миша и скрылся из виду.

Еще лучше! Гене полезен свежий воздух и весенние короткоюбочные пташки. Гене пора влюбиться, выбрать новую жертву и почувствовать себя именинником. Если бы этот сухарь знал, какое это счастье — между столбиками цифр видеть родное, еще не приблизившееся для поцелуя лицо, ноги и грудь, то он бы умер от скорби по собственной жизни. Геннадий Петрович вышел на улицу и расправил грудь, плавно переходящую в живот, кровь разлилась по всему телу и забурлила. Не доверяя прочности, а главное — чистоте уличных знакомств, Гена зашел в кафе на предмет прощупывания контингента. Гена чувствовал себя мойщиком золота: только он был способен среди прыщавых девиц разглядеть наивную душу, а среди душевных бальзаковских дам — нетронутые старением тела. В кафе под названием «Ромашка» ему повезло не очень, его держал то ли гомосексуалист, то ли многодетный грузинский отец. Обслуживали смурные темные мальчики с явным кавказским выговором. Кроме растворимого кофе и пепельниц, сделанных из ручных гранат, любовно распиленных надвое, здесь подавали шашлыки, деловые новости и итоги разборок. Ничего интересного. Геннадий Петрович грустно вздохнул, прикинул возможные расходы на такси и решил проехать троллейбусом, но купить своей, наверное, заболевшей Валечке что-нибудь экзотическое. Немного поколебавшись между салоном «Интим», где задаром отдавали мужские достоинства, и фирменным магазином французской косметики, где задорого скрывали женские недостатки, он купил букет тюльпанов и влез с ним в маршрутное такси — гулять, так гулять!

Коттеджный поселок на улице Демьяна Бедного встретил Кривенцова лаем собак, воем сигнализации и легким матерком вахтера, который пытался популярно объяснить Кривенцову, что чужие здесь не ходят. Окрыленный собственным романтизмом Геннадий Петрович щедро закрыл сторожу рот: он дал один доллар, хотел даже потребовать немного сдачи, но передумал. Предстоящая встреча с Валечкой начисто отбивала давешние грустные мысли о сексопатологе. У калитки Кривенцов ослабил узел галстука, во дворике чуть расстегнул рубаху, на крыльце, скромно оглянувшись, начал возиться со штанами. Он чувствовал высокий душевный подъем и стремление дублировать постельные сцены самого Челентано.

— Это я! — громко сказал Гена, трогая ручку открытой двери. В конце концов, он ведь был джентльменом и не собирался застукать свою единственную женщину, чтобы потом неизвестно зачем волноваться. — Это я, кто не спрятался, я не виноват. Валя, ты что, оглохла?

Приходила пора обидеться — она игнорировала его звонок, она не выбежала его встречать, она молчала, когда он с цветами был в ее доме Что за шутки? Не хочешь — не надо. Мучить-то зачем?

— Я могу уйти, если мне здесь не рады.

Гена обиженно засопел и застегнул одну пуговичку на брюках, купленных прошлой осенью у спекулянта, который воровал брак торговой фирмы Жана Поля Готье.

Тихо. В доме было предельно тихо. Так тихо, что даже страшно. Гена выбежал на улицу и метнулся к вахтеру.

— В семнадцатый дом кто-нибудь входил-выходил? — нервно спросил Гена.

— А тебя там что? — Вахтер прищурил хитрый пропитой глаз. — Раздели, что ли? Так я спал. Вот все время и спал. Что я, дурак?

— Дед, пошли со мной, — предчувствуя неладное, попросил Гена и протянул сторожу еще одну бумажку в один доллар. Зачем переплачивать?

— Это можно. Только я и потом скажу, что спал. Понял? В семнадцатый, говоришь? Так тихо там. Там всегда тихо, если ты про это…

Взволнованный Кривенцов едва поспевал за ушлым дедом, ранее служившим в войсках особого назначения.

— Гляди — открыто? Ты, что ли? Эй, есть кто-нибудь? — Дед быстро зашагал по темному коридору в сторону зала с камином, где раньше так любил посиживать Гена. — Так ты, что ль, бабу пришил? Смотри какой! А свидетель тебе зачем? Не, я на это дело не подпишусь. Так каждый день придется кому-то в свидетели идти. Обстановка у нас, знаешь, нервная. Эй, ну чё не проходишь? Не стесняйся. Не страшно пока. Теплая она…

Противно задрожали коленки, тюльпаны один за другим, как живые, начали выпрыгивать на махровый французский половичок. Гена было наклонился, чтобы их поднять, и почувствовал острый приступ тошноты. Да что такое? Что за напасть? Не может быть! Осторожно ступая по отлакированному паркету, он вошел в комнату и увидел ее. Одетая как на работу, уже накрашенная и начесанная Валентина сидела в кресле. На шее у нее болтался дамский чулок.

— Во, видишь, колготки. А давеча одну, чтоб шибко не орала у нас, с третьего этажа вышвырнули. Так жива осталась. А эта нет. Мертвая. Как специалист говорю.

— Валя. — Он тронул ее за руку и отшатнулся.

Валя была уже не здесь. И ждала его, Гену, чтобы сказать что-то важное. Только вот что? Она была некрасивой в смерти — багрово-синяя, выпавший язык, сбитая набок башня. Она была очень некрасивая, но Кривенцов, казалось, этого не замечал. Он снова взял Валю за руку и начал тревожно гладить, прислоняясь к ладони щекой и губами. Помимо его воли вдруг капнули слезы. Но легче не стало.

— Некрофил! — спокойно констатировал сторож и сплюнул на пол. — Ты пока продолжай, а я пойду милицию вызывать. Давно, уж с неделю как их не было. Сглазил я, наверное, вот подумал «давно не было» — и пожалуйста. А ты сиди, раз горе у тебя такое, так и сиди с ней, покуда приедут.

— Я сам, — прошептал Геннадий Петрович белыми губами. — Я сам знаю, кого вызывать. У меня знакомые.

— Можно подумать, я бы сейчас пошел звонить по 02, тоже, знаешь, народ волновать. Я к своим. К проверенным. Но раз платить не хочешь чужим — твое право. Только быстрее давай, если я тебе нужен. Я же только до полудня трезвый и в мыслях. Потом — все. До завтра, дорогие товарищи.

Гена еще раз осторожно погладил Валину ладонь и набрал домашний телефон. Гулко и тихо ухало сердце, в голову стучали длинные ненастоящие гудки. Людочки не было дома. Миши не было на работе. Оставался Тошкин, который теперь уж вряд ли поверит во что-то, подобное самоубийству. Или ныне такие случаи известны?

— Дима, у меня то же самое, — хрипло вымолвил Геннадий Петрович, когда на том конце бодро поприветствовали: «Прокуратура». — То же самое у меня, Дима.

— Серия, стало быть? — устало уточнил Тошкин. — Адрес, я сейчас буду. С группой, с криминалистом, все как положено. Не могу я, Гена, ходить у тебя на поводу. Ясно?

— А Миша у тебя? Пусть, может, он тоже подъедет?

— Нету. Адрес давай. И общую картину, хотя покойников по телефону не классифицирую.

— Демьяна Бедного, 17. Задушили чулком.

— Допрыгался, — сказал Тошкин с ненавистью. — Доигрался, Казанова. Черт бы тебя побрал! Начитался глупостей всяких в этой желтой прессе. Ты же взрослый человек.

— Она сама! — обрадованно выкрикнул Кривенцов, понимая, что Дима намекает на новомодный секс с задержкой дыхания, которым в городе баловались молодые и наркоманы. Конечно, при нынешней экологии разве кто-то может по старинке, по-нормальному?

— Не чеши, — огрызнулся Дима и бросил трубку.

— Я хотел сказать — без меня. — Гена посмотрел в честные глаза вахтера и не нашел в них никакого снисхождения: «А вот этого я не знаю. Но могу узнать».

— Но она же одетая как на работу. Как на работу. Валечка. Валя, Валюшка моя, — вдруг зарыдал Гена.

— Зато ты… — многозначительно выдохнул вахтер и повертел в руках два доллара, которых еще полчаса назад должно было хватить на все про все.

Уже давно никто не сравнивал снег с арбузом, траву с покрывалом, а солнце с янтарем. Запахи превратились в устойчивые ароматы, оттенки — в тенденции моды, а блуждающие улыбки — в свидетельства глубокого психического расстройства. А Тошкин по-прежнему ненавидел половых извращенцев. Вскормленный в неволе молодой орел Гена вызывал у Тошкина крайнюю степень раздражения. И беспомощности, которая в их большой семье считалась огромным преступлением. Евгения Сергеевна ясно дала понять: клан будет стоять насмерть с тем, чтобы потом разорвать жертву половых излишеств на семейном совете. И Тошкин вообще-то не знал, что для Гены будет хуже: скромная камера, набитая такими же страдальцами, или праведный стерильный гнев Аглаиды Карповны.

— Мама, наш Гена, видимо, болен, — сказал Тошкин устало, докладывая семье о результатах спасения Кривенцова. — Он убивает своих женщин от страсти.

— Это несерьезно, — отрезала Евгения Сергеевна. — Хотя я всегда считала, что Людочка ему не пара. Такая косенькая…

— Мама, наш родственник — убийца. И я ничего не могу для него сделать. Кроме того, что уже сделал.

Тошкин поморщился, вспоминая, как определял для Кривенцова меру пресечения. Его надо было задерживать. По всем правилам, понятиям и формулировкам. Следователь городской прокуратуры настоял на подписке о невыезде. С каким лицом теперь работать с оперативной группой, криминалистом и экспертом, он просто не знал.

— Но это наш родственник, — тоном не терпящим возражений заметила Евгения Сергеевна. — Ты только представь себе, сколько анкет он испортит! Мы можем стать невыездными.

Как будто кто-то из их семьи служил по дипломатической части! Мамино авось переходило всякие границы. И что интересно, время от времени срабатывало. Женился же он, Дмитрий Савельевич, на Наде Крыловой. Этот сюжет покруче любой заграницы.

— Ты хочешь расстрелять его собственноручно? — спросил Дима, нащупывая выход из щекотливой ситуации.

— Я хочу, чтобы ты во всем разобрался. Мы с сестрами собрали сведения. Начиная со школы. Экстрасенс сказал, что он никого не убивал. А директор подтвердил, что он ни одну девочку никогда за косу не дернул.

— Роста не хватало, — огрызнулся Тошкин, уже уставший удивляться последовательности материнских суждений. Какой экстрасенс, какие справки, какие косички? — Он мог измениться, мама, и, видимо, так и случилось.

— Гена будет у тебя на работе через полчаса. Ты должен его принять по-родственному. И если надо — помочь. Хотя бы выслушать. Дима, у тебя есть диктофон? Мы бы просто прослушали и сделали выводы!

— Мама, я работаю. Не надо на меня давить. Будет только хуже. Слышишь? — Дима рассердился не на шутку. Он не позволит сесть себе на голову, потому что носить эту семейку на шее гораздо удобнее.

— Надо быть вежливым и послушным, — назидательно сообщила Евгения Сергеевна.

— И мыть руки перед едой, — пробурчал Тошкин, нахально обрывая разговор на воспитательную тему. — Мама, только пусть Генка приходит без группы поддержки. Иначе я его арестую. Это ясно?

— Не груби. — Мама бросила трубку, обозначив тем самым свое понимание проблемы.

Сейчас ей предстояло дать отбой такому количеству родственников, что в полчаса можно и не уложиться.

Тошкин угрюмо посмотрел на свой старый, исцарапанный стол, стиснул ладонями уже седеющие виски и еще раз мысленно прокрутил в голове ясную как Божий день картину преступления. Все, что сделал бедный Гена, он совершил для усиления оргазма. Такой статьи в кодексе нет, а вот убийство по неосторожности по второму эпизоду и доведение до… тоже по неосторожности по первому вполне могло подойти. Осталось только убедить Кривенцова признаться в этом и не мучить родственников, а там уже спокойно закрывай дело. В конечном итоге, скоро выборы — Генка запросто может попасть под амнистию. Государству нужны свежие сексуальные силы. Но как же все это противно… Мерзко. И главное, надоело! Привыкший жить в миру с собой и в конфронтации с Надей, старший следователь городской прокуратуры устало вздохнул. Ни утро, ни день, ни вечер не обещали быть легкими. Но завтра — завтра он будет свободен. И пусть родственники лишат его квартиры на Патриарших, отлучат от семьи и больше никогда не пригласят ни на день рождения, ни на свадьбу, он, Тошкин, не позволит делать из себя дурака.

— Это не я.

В дверях стоял Геннадий Петрович Кривенцов. Он источал миазмы страха и Пако Раббана, был неплохо причесан и гладко выбрит. Из большой спортивной сумки, висевшей у него на плече, доносились ароматы чесночной колбасы.

— Ты собрался в бега? — строго спросил Тошкин, подавляя в себе тошнотворное чувство брезгливости.

— Люда сказала, если посадят, чтобы на первый случай было что есть, — смутился Гена, не зная, садиться ему прямо сейчас или подождать прокурорской санкции. — Но это не я.

— А кто? Я? Тень отца Гамлета?

Кривенцов вздрогнул и опасливо покосился на дверь. Дима насупился: если Кривенцову посоветовали имитировать приступ шизофрении, то он сейчас же, сию минуту вызовет «скорую помощь». И пусть его лечат!

— Сядь, — сквозь зубы бросил Тошкин. — Сядь и давай по порядку! Будешь признаваться? Или по каждому эпизоду отдельно, с доказательствами и свидетелями? А у тебя сын, между прочим…

— Вот именно. — Кривенцов расправил плечи и отчетливо выговорил: — Это не я! Не я!

— Тогда давай под протокол. Смерть Ларисы Косенко наступила между восемью и половиной девятого вечера. Ты где был в это время?

— У Красовской, — сказал Гена и облегченно вздохнул. — Ларису Косенко тоже кто-то другой и эту…

— Красовская может подтвердить, что в это время ты был у нее?

— Так она же умерла, Дима, ты что-то путаешь, — ласково, доходчиво так проговорил Геннадий Петрович и открыто улыбнулся.

— Еще один труп? Отлично. Значит, по тому адресу, где был я, Косенко, по другому, куда ты успел заскочить, — Красовская. И тоже умерла. Подожди минуточку. — Дима нырнул в ящик и достал справку о пропавших без вести. — А вот в феврале в селе Вильковском ты не был? Так, еще подожди. — На стол легли бумаги по неопознанным трупам. — А в марте по Гремучке не гулял? Давай, Геночка, у тебя хорошо получается, рассказывай, маньяк чертов.

— Так ее фамилия, значит, была Косенко? — изумился Геннадий Петрович, и если честно, то у Тошкина немного отлегло от сердца. — Какой ужас! Если бы я знал, если бы я только знал… Мне косых и дома хватает. Обманула меня Ларочка… Выступала-то она как Красовская. А полвосьмого я был у нее и уже никуда не отлучался. Так что… — Он развел руками и чуть вздрогнул. — Но это не я!

— Почему позвонил так поздно, если это не ты? — Тошкин когда-то занимался в кружке художественного слова. Пиком его артистической карьеры были вечера в кинотеатрах, когда перед началом сеанса молодые таланты развлекали публику чтением известных произведений. Тошкин декламировал пушкинское стихотворение «Анчар». Руководитель кружка говорил, что Диме не хватало патетики и что это придет, к сожалению, только с годами. И вот оно пришло. — И кто ее убил, если не ты?!

— Федя, — пробормотал Геннадий Петрович. — Федя…

Дмитрий Савельевич грустно усмехнулся. Братские чувства переживали глубокий инфляционный процесс, эмиссия любви со стороны старшего поколения его только приумножала. Впрочем, младшие — они все такие. Безнаказанно подлые. Они легко прячутся за чужие спины, чтобы оттуда крутить фиги всем окружающим. Хорошо, что Евгения Сергеевна не решилась рожать второго ребенка. Еще в детстве Димочка содрогался при одной мысли, что кто-то будет оттягивать на себя родительскую любовь. Тошкин хорошо помнил Федора — он был не подарок, но Гена по праву младшего часто оставлял его в дураках, сваливая на старшего брата свои грехи.

Это Федя ел конфеты, потихоньку крал гривенники и прогуливал уроки. Это Федя мешал младшему брату спать, делать домашние задания и заниматься музыкой. Это Федя научил Гену курить, матерно ругаться и сплевывать сквозь зубы на купленный в кредит ковер. Теперь вот Федя убил — исключительно ради реализации детского комплекса старшего сына.

— Он слишком долго ждал, тебе не кажется? — Тошкин нахмурился и в который раз проверил себя на отсутствие родственных чувств к подозреваемому.

— Не надо мне не верить. Ты сам подумай… Эта квартира… Это странное поздравление по радио… Если Федя вернулся, то он самый прямой претендент на имущество. Только я помеха… Тем более, что он никогда меня не любил.

Геннадий Петрович глубоко вздохнул и опечалился. То ли припомнил, как пытался увести у Феди очередную пассию, то ли восстановил в памяти картину превращения Фединых презервативов «фантазия» в контрацептив «иллюзия» посредством прокалывания простой швейной иглой.

— Понимаю, — насмешливо проговорил Тошкин. — Квартира — это серьезно. Так может быть, это я? Я ведь тоже претендент, и возможностей бегать за девчонками с чулком хоть отбавляй.

— Возможно, и ты. Но мы с тобой не так близки, — вздохнул Кривенцов.

Да, близость, она вообще обязывает — на мышьяк, коньяк и мировую революцию. Если бы люди так сильно не сближались по случаю собственных интересов, то убивали бы друг друга гораздо реже. Тошкин это знал как профессионал.

— Ты просто проверь, а? — попросил Гена жалобно. — Я-то никуда не денусь. Я-то тут. Но я точно тебе говорю — не убивал. Просто проверь.

— Угу, иди пока, Гена, считай, что разговор был неофициальным, — буркнул Тошкин и отвернулся к окну.

На стекле хозяйничали пыль, темные потеки зимы и заснувшие в ожидании принца мухи. Этой весной царевич Елисей проехал мимо. Или ему просто не хватило сил обслужить всех заколдованных особей женского пола. Старший следователь городской прокуратуры не собирался заниматься делом собственных родственников. У него не было личной заинтересованности в судьбе Кривенцова — просто неприятно прыгать в будущее с клеймом зачинателя гражданской войны. Сейчас он встанет и сдаст полномочия. Есть в этой организации какой-нибудь приличный барон Врангель? Тошкин взял материалы дела, несколько чистых листов бумаги и со спокойной душой поднялся к шефу, человеку осторожному, исполнительному и преуспевающему. О последнем свидетельствовал ремонт, проведенный в кабинете. Кроме приевшейся уже офисной мебели, кондиционера, трехкамерного холодильника (здесь можно было передерживать от одного до четырех, но небольших трупов), видеодвойки, пластикового окна и арабских неживых цветов, в комнате появились две небольшие двери, оформленные как встроенные шкафы. Одна вела на черную лестницу и была заготовлена на случай возможной смены власти, другая в туалетно-ванную комнату — не бегать же городскому прокурору по этажам, отрываясь от серьезной работы. Туалетно-ванный дизайн свидетельствовал о высокой чистоплотности блюстителя закона — помимо душевой кабинки и унитаза, тут были представлены ванна-джакузи и биде. Последнее — в честь будущих феминистских перемен в обществе. Городской прокурор и в этом смысле был человеком дальновидным. И к Тошкину относился, в сущности, очень и очень хорошо — два раза разрешил помыть руки над новой раковиной…

— Входите, — сказал Старков, снимая очки в тонкой золотой оправе. Без них он казался домашним демократическим павианом, это подкупало и сотрудников, и преступный мир.

— У меня проблема, — с места в карьер начал Тошкин, по привычке вытягиваясь в струнку.

— Садись, не стой, — бросил Старков немного раздраженно: кто же любит проблемы в первой половине дня?

— Я состою в дальнем родстве с подозреваемым Кривенцовым Геннадием Петровичем, — сказал Дмитрий Савельевич, предлагая Старкову самому заполнить паузу отстранением Тошкина от этого дела.

— Ну? — Старков недоуменно поднял бровь. — И?.. Нашел что-то?

— Я не могу работать по этому делу. Это неэтично и непрофессионально. Прошу передать материалы другому следователю.

— Неэтично, говоришь? — Бровь шефа сломалась в прямой угол, лицо приобрело оттенок свежескошенной травы. — Значит, если сын начальника областной налоговой полиции содержит сеть магазинов, заметь, продуктовых и со спиртным, это тоже неэтично? Дочь мэра, домашняя хозяйка, получает премию Сороса — непрофессионально? Племянник покойного Усатого, — тут шеф благоговейно наклонил голову, — пестует кадры восточных единоборств — тоже не по тебе? Жена заведующего облздравотделом возглавляет центр материнства и детства, имея диплом зубного техника, — неправильно? Ты на кого голос поднял? Ты против системы пошел? Ты что, Тошкин, не учитываешь текущий момент? Кто ты и кто они? Работают себе люди — под пристальным вниманием завистников, не без этого. Но работают. А ты, подумаешь, в родственной связи. Да тут у нас все в родственной связи… Через третьи руки — так и с английской королевой. — Старков явно подумал о себе и своих предках и чуть приосанился. — Короче, иди и давай работай.

— Но любой адвокат… — начал было Дмитрий Савельевич, еще не вполне понимая, каким образом кухонные интересы дочери мэра могли заинтересовать большой души спекулянта Сороса.

— Он тоже окажется твоим родственником. Или твоей жены. — Старков весело подмигнул, намекая на старую, почти забытую историю. — Ну? И что плохого? Не морочь мне голову. Об исполнении доложить.

— Слушаюсь, — уныло ответил Тошкин, понимая, что в этом кабинете он еще не скоро будет допущен до душевой кабинки.

Он вышел в коридор, вдохнул родной, пропитанный запахом вонючей половой тряпки воздух и твердо решил во что бы то ни стало избежать участия в этом деле. Для реализации плана открывались достаточно широкие перспективы — можно было сломать ногу, руку и пару ребер, для этого стоило только пойти на дискотеку «Мистик», где все мероприятия заканчивались обязательной дракой. Можно было тривиально простудиться — потерять голос и слух, но закаленный организм Тошкина не так-то легко было отравить вирусом. Хорошее дело похмелье, если усугубить, тянется долго, но грозит грядущей безработицей, во всяком случае по специальности… Вскрыть вены, выпрыгнуть со второго этажа или попасть под машину Тошкин себе позволить не мог. Не хотелось обременять коллег лишними нераскрытыми уголовными делами.

Оставалось самое простое: притвориться… Стыдно, конечно, но если для дела надо… Дмитрий Савельевич сладко зажмурился, представляя себе, как вся его новая большая семья станет ухаживать за приболевшим героем. Кроме Нади, конечно… Которая с пеной у рта усугубляет и так препротивнейшее положение Дмитрия Савельевича на муниципальной должности, расследуя дело об убийстве маляра.

Стоп! Квартира, Кривенцов, несчастные женщины… Неужели Федя? Неужели все-таки Федя? Эти нелепые поздравления по радио? Угроза? Предупреждение? Шантаж? Тошкин решительно двинулся в кабинет, чтобы все обдумать. И пока — в приватном порядке.

Способ обнаружения тени Федора был до обидного очевидным. Никакой дедукции, никакой индукции, никакой юридической подготовки не требовалось для того, чтобы просто узнать, кто заказал на радио «Класс» позавчерашнюю дразнилку. Для этого даже не стоило ехать через весь город, достаточно было лишь набрать номер…

На радио «Класс» звонили все. Каждую минуту, даже секунду их телефон вздрагивал от волнения, чтобы получить приятный голос, идиотскую историю или ответ на викторину. Пожалуй, мини-АТС это радио еще не обзавелось. От двухчасового кручения диска вспухли оба указательных и правый средний палец старшего следователя городской прокуратуры. Он обиженно засопел, надел плащ и отправился на охоту. На улице была уже совсем-совсем весна. Раньше она вызывала у Дмитрия Савельевича радостное томление духа и ощущение, что суета сует и есть смысл настоящей жизни. Теперь в своем новом семейном состоянии он чувствовал присущую людям среднего возраста усталость, сонливость, общую вялость, вызванную авитаминозом. Короткие юбки навевали мысли об изнасилованиях, высокие шпильки — о переломах щиколоток, расставшиеся с беретами головы — о менингитах с последующими маниакальными состояниями. До центра радиомоды Тошкин добрался скучнейшим, почти спящим троллейбусом и был очень разочарован, когда обнаружил, что по адресу Щорса, 10 располагается такое количество фирм и фирмочек, что список их мог бы украсить статистический отчет о развитии малого и среднего бизнеса в какой-нибудь небольшой стране — Швейцарии, например. Уверенно миновав комнату по продаже обуви, Тошкин задержался в аптечном киоске, нотариальной конторе, клубе авиамоделистов-любителей, магазине по продаже видеотехники, салоне секонд-хэнд, туристическом агентстве, в кабинете врача-ветеринара и наконец отворил дверь небольшого подсобного помещения в надежде немного там передохнуть.

— Вы попали на радио «Класс», — сообщил усталый женский голос, раздавшийся из несгораемого шкафа. — Мы принимаем заказы с десяти до одиннадцати, но можем пойти вам навстречу…

В кромешной тьме Тошкин принял женский голос за слуховую галлюцинацию и тотчас сделал дыхательную гимнастику по системе йогов. Но несгораемый шкаф не унимался:

— Давайте скоренько, у нас тут сейчас будет прямой эфир с представителем сексуальных меньшинств, который приехал из Зимбабве получить у нас высшее образование. Я ухожу!

— Можно включить свет? — спросил Тошкин, надеясь на сознательность говорящей.

— Позже. Мы потребляем столько энергии, что не в состоянии за нее платить. Режим строжайшей экономии. Ваша фамилия?

— Вы можете потерять гостя. Трудно искать черного человека в темной комнате, особенно если его там нет. Я из прокуратуры.

Под потолком вспыхнула лампочка, комната, которую Тошкин принял за подсобное помещение, осветилась тусклым равномерно желтым светом. Девушка, подававшая голос из большого то ли холодильника, то ли оружейного сейфа, приятно, но немного натянуто улыбалась.

— Моя фамилия Тошкин. Вот удостоверение. Будьте любезны, посмотрите по своему кондуиту…

— Не надо ругаться, — попросила приемщица, чуть краснея и наклоняя вперед голову с чудными сливовыми глазами.

— По журналу. Позавчера для Федора Кривенцова прозвучала песня. Это было в передаче «Наши поздравления». Мне нужны сведения о человеке, который эту песню заказал и оплатил. Пожалуйста.

Тошкин деликатно отвернулся — он же не налоговый инспектор — и скользнул взглядом по комнате, которая будоражила воображение всего города. Ничего особенного — два приличных стула, много аппаратуры, компакт-диски, выстроенные в алфавитном порядке и разбросанные по полу, электрический чайник, несколько пустых бутылок и разбитая кроватка, оставшаяся в наследство от времен общежития.

— Это Дина Соломина. Моя знакомая. Это она попросила. Срочно. Я и не оформляла через журнал. Для своих… — Девушка еще больше потупилась и начала разминать мочку собственного уха. — Вы знаете?

— Что? — насторожился Тошкин, опасаясь получить еще одну жертву сексуальной гигантомании Геночки. — Что? — повторил он очень настойчиво.

— Они так любили друг друга. Она и сейчас его ждет. Вы не подумайте плохого. А если надо, то я и через журнал проведу.

— Федора, Гену, Джейка, Яна, студента из Зимбабве? Кого она ждет?

— Сейчас? — испугалась девица. — Вы же сами все знаете! А что, это преступление?

Тошкин осторожно попятился. Спорить с женщинами, когда трава натужно пробивает мокрую землю, перелетные птицы забронировали обратные билеты, а общегородской гормональный фон зашкаливает? Тошкин сделал еще один шаг назад и с безопасного расстояния потребовал координаты Дины Соломиной. Домашний адрес и телефон приемщица отказалась давать наотрез — только под протокол и только через повестку. Но назвала номер школы, где Соломина преподавала русский язык и литературу. Для того чтобы разрушить стройную версию о кровной мести Федора Кривенцова и выбросить из головы эти глупости, Дмитрий Савельевич решил посетить общеобразовательный храм, тем более что в нем училась Аня — единственное, после Яши, светлое пятно его семейной жизни.

Дина Ивановна Соломина оказалась интересной женщиной тридцати с небольшим лет. Ярко-рыжие волосы, темные круглые глаза, вздернутый нос, тонкие, подозрительно поджатые губы — все в ней свидетельствовало о врожденной склонности к педагогике и о неудачной личной жизни. Тошкин застал Дину Ивановну в учительской и был немало удивлен ее решительным напором, хорошей фигурой и грудным вкрадчиво-доверительным голосом, которым и было сказано:

— Ничего не получится!

— Почему? — удивленно спросил Тошкин.

— Я не собираюсь натягивать ей оценку. Шесть пятерок, три четверки — но по контрольным! Если я даже успею ее опросить в течение месяца, — а у меня в классе тридцать пять учеников, — то еще две пятерки, которые она может получить, а может и нет, для меня лично ничего не решат. Так что я слушаю вас внимательно.

Тошкин это любил. А кто не любил бы, если все мимоходом, поспешно и мельком. Он вообще был склонен к обстоятельным разговорам, размеренности, спокойствию, местами переходящему в занудство. Рядом с Диной Ивановной, однако, никакого спокойствия не ощущалось. Напротив, обстановка была напряженной, позиция Соломиной была почему-то выжидательной. Казалось, что Дмитрий Савельевич что-то должен этой красивой подтянутой женщине, претендующей на то, чтобы ее в магазине еще называли девушкой…

— Позавчера вы…

— Позавчера у меня не было урока в классе вашей приемной дочери. Пусть она не врет. Они вообще сейчас находятся в таком возрасте, что врут постоянно, — назидательно сообщила Соломина, а Дмитрий Савельевич обиделся. Во-первых, за Аньку, во-вторых, за всех женщин вообще. Ему всегда казалось, что постоянная ложь — одна из обязательных характеристик всей прекрасной половины человечества. — Так что я слушаю вас внимательно.

Нет, определенно Надя права, когда критикует его некоторую толстокожесть. По сути права, но не в формулировках. Потому что нет повода считать человека идиотом только за то, что он не отличает легкий флирт от тривиального траханья, а колготки фирмы «Леванте» от чулок «Красной швеи». Да, он такой — медлительный, упрямый, флегматичный и честный. Поэтому только спустя пятнадцать минут он догадался, что фраза «я слушаю вас внимательно» является протокольно-школьным вариантом для получения взятки.

— Сначала о Кривенцове, — жестко проговорил Тошкин.

— Так вы по поводу Сережи? — удивилась Дина.

— Да, и особенно по поводу старших Кривенцовых и ваших с ними отношений. И не надо спрашивать, на каком основании. — Дмитрий Савельевич протянул свое удостоверение, чем лишил Соломину дара речи. Правда, ненадолго.

— Ах, вот как вы ставите вопрос! — сказала Дина Ивановна, и Тошкин понял, что Анна не получит пятерку ни по русскому языку, ни по каким-то другим смежно-заменяемым предметам. Причем ни в четверти, ни в году. Никогда. — Ах, вот, значит, как? — Дина подбоченилась и пошла грудью на врага. — Да будет вам известно, что я — невеста Федора Кривенцова! И как бы вам ни было это противно слышать, но имею права если не на бабушкину квартиру, то хотя бы на участие в конкурсе. Вы думали, что меня теперь можно использовать и выкинуть из жизни? Обнадежить и оболгать? Выбросить и растереть? Я буду разговаривать с бабкой сама — и уж изложу подробности вашей жизни. Вовек не отмоетесь! Никогда!

К Тошкину наконец пришло удивление, быстро сменившееся пониманием. Откуда она меня знает? Впрочем, не важно. В качестве свидетеля, она, конечно, будет незаменима. Тошкин безжалостно вписал Дину в число подозреваемых с твердым намерением отдать ее в руки оперативникам — пусть роют.

— Вам ясно? Вам теперь все ясно?

Она гневно сверкала глазами и была необыкновенно хороша. Между ненавистью и презрением металась страсть и где-то даже призыв. Но Тошкин его не принял. Он подумал о том, что его почему-то никто не боится…

— Похоже, вы со мной заочно знакомы, — уныло проговорил Тошкин, не желая далее продолжать дискуссию в подобном тоне. — Хорошо, пусть вами занимается оперативная группа.

— Это непорядочно! — взвизгнула Дина. — Из-за несчастной оценки в четверти вы подымаете такую бучу… Дмитрий, будьте мужчиной.

Тошкин приосанился и провел рукою по волосам. Остальные мужские движения он предпочитал производить дома. Здесь все было ясно как белый день: тупик имени большой любви. С кем не бывает?

— Постойте, — хрипло проговорила Дина Ивановна, демонстрируя широкие возможности своего женского обаяния и маневренность голосовых связок. — Постойте. Я действительно заказала это поздравление. Я хотела обратить на себя внимание.

— Когда вы в последний раз видели Кривенцова? — спросил Тошкин, понимая, что если сейчас он не выбьет для Аньки оценку, то Яша не будет разговаривать с ним до конца дней. Мозг засверлила непрофессиональная мысль: «Дожать!»

— Какого? — тихо спросила Дина и опустила красивые бесстыжие глаза, которые все же успели сказать многое.

— Давайте начнем с Федора…

— В тот день, когда он пропал. Почти восемь лет назад. Но я…

— Геннадия?

— Я… Мы… Он… Иногда… Но я…

— Не очень верно. Не очень честно. И не очень-то вы сильно ждете, — поморщился Тошкин, находя, что склонность к патетике со временем может сделать из него Цицерона. — Тогда я хочу вас сразу же и предупредить. Вы ведь внимательно меня слушаете? Вы по-прежнему внимательно меня слушаете? Так вот Геннадий Петрович Кривенцов ныне перешел многие разумные границы, и я советую вам быть с ним поосторожнее.

Настоящий испуг. На лице у Соломиной застыл настоящий испуг — хороший фирменный страх, который бывает у новичков в морге и у детей после фильма ужасов. Дина Ивановна застыла и мыслила всеми мимическими мышцами: она что-то вспоминала, анализировала, казалось, даже нюхала, прикидывала и оценивала. Выводы, к которым она приходила, судя по помертвевшим глазам, были неутешительными. Похоже, теперь они наконец поняли друг друга. Тошкин все-таки умел быть убедительным.

— Так когда в последний раз? Не припомните? Может быть, вы и будете его алиби по делу Онуфриевой Валентины Сидоровны? — Дмитрий Савельевич вдохновенно и беззастенчиво пользовался своим служебным положением. Еще немного — и медаль для Анны у него в кармане!

— Что? — вскрикнула Дина и нелепо, излишне театрально взмахнула руками. — Вы все знаете?

— Служба, — скромно пожал плечами Тошкин. — Так когда?

— В этом смысле — давно… Я ведь жду Федора, я действительно жду его. — Дина Ивановна всхлипнула. — Можно я к вам приду? Мне нужно собраться с мыслями и обязательно с вами поговорить. Я боюсь, что это не то, что вы думаете. Вернее, не совсем то…

— Давайте прямо сейчас, — предложил Тошкин, не терпящий женских слез.

Она мотнула головой, и красивые рыжие волосы непринужденно рассыпались по плечам.

Тошкин почувствовал, что у него поднимается температура. Это было так неожиданно и приятно, что он хотел тотчас бежать в школьный медпункт и по старинке получить там освобождение от уроков… «Я заболеваю!» — счастливая мысль праздновала в голове именины сердца. «Я уже заболел». Бурно расчихавшись у порога школы, Тошкин поставил себе окончательный диагноз: пневмония — и чуть не вприпрыжку побежал расставаться с делами.

Гриша хотел жениться. Причем ему было совершенно все равно на ком. Если бы только разрешили, он готов был связать свою судьбу с большой байковой тапкой, шотландским пледом, перьевой подушкой и соседским боксером Бобом. Гриша мучился и страдал. Он отказался от еды, пищи, длительных прогулок и ежевечернего почесывания живота. Грезы о предстоящей семейной жизни заставляли его часто вздыхать и всматриваться в самую душу хозяина. В принципе, мне было бы абсолютно наплевать на матримониальные устремления этого самца, если бы его хозяином не был мой папа, который тоже страдал и готов был в знак солидарности отказаться от пищи. Всю последнюю неделю папа лежал рядом с Гришей на коврике и уговаривал его немного подождать — по советам кинологов, развязывать собачку нужно было только в годик. Грише до совершеннолетия оставалось два месяца. Папины уговоры на него не действовали. Он вежливо слушал, грустно вздыхал и мигал своими огромными тоскующими глазами. Сначала сводки с полей мне сообщала мама:

— Надя, наш Гриша весь в тебя. Он все время хочет жениться.

Потом папа:

— Мальчику нужно попить успокаивающее. Он совершенно разбит этой дурацкой весной.

В конце концов, не желая смотреть на страдания своего друга, папа достал кошачий антисексин, и они с Гришей стали принимать его в соответствии с указаниями ветеринара.

Я решила взять ситуацию в свои руки. С учетом определенной неразборчивости нашего домашнего тирана я договорилась о встрече с чудной болонкой, которая страдала бесплодием. И привела ее на смотрины.

— Что это? — вскрикнул папа, хватаясь за сердце. — Что это за уродец?

Болонка обиженно тявкнула и опустошила Гришину тарелку с вареной говядиной. Мама, наморщив нос, присела на корточки и поймала гостью за шерсть.

— Папа прав. Она плебейка. — Приговор был окончательным и обжалованию не подлежал. — Наша собачка не может себе этого позволить. У него порода!

Гриша, накачанный антисексином, смотрел на девицу презрительно и равнодушно. Он позевывал, норовя протащить мимо родителей обертку от шоколадки, которую непредусмотрительно оставили на столе в кухне.

— Она ему не нравится, — облегченно вздохнул папа. — Вот что значит воспитание.

Это, кажется, был камень в мой огород. Вроде мне нравилось все, что я делаю, и все, с кем я живу. Как будто он не знает, что я выполняла его же указание не вступать в интимную жизнь, если она не освящена брачными узами. Можно подумать, во мне не было породы, аристократизма и стремления к совершенству.

— Но я никогда не таскала со стола. — От обиды и возмущения у меня на глазах выступили слезы.

— Да, — согласился папа и отпустил любовный шлепок своему ненаглядному Грише. — В этом он на тебя не похож. Но во всем остальном… — Папа задумчиво пошелестел газетой. — Если бы об этом антисексине знали лет десять назад… Надя, убери, наконец, эту маньячку. Она может навязать Грише неверное представление о всей женской половине человечества. Давай завернем ей что-нибудь вкусненькое и отправим домой.

— Она не проститутка.

Я вконец обиделась и за себя, и за болонку и стала собираться домой. К мужу. К мужьям…

— Иди сюда, мой маленький, мой хорошенький! Кто у нас такой красивый — Гриша? Гриша хороший, Гриша умный. Гриша умеет ждать. — Папа выразительно посмотрел на меня, доказывая, что педагогические ошибки в его семье — это скорее исключение, чем правило.

Я хлюпнула носом. И закрыла лицо руками.

— Не смей обижать девочку ради своего идиота, — зловеще предупредила мама и тоже очень выразительно посмотрела на чемоданы. Перед папой встала дилемма — любить собаку на воле или любить неволю с собакой.

Да, с появлением в доме пекинеса Гриши мой папа сильно изменился. К нему пришла любовь, смятение и чувство глубокой гордости за отличника породы. Ежедневно папа и Гриша совершали двухчасовой моцион по местам боевой славы собачьей городской тусовки, которая ныне заменила всем продвинутым гражданам презентации, митинги и забастовки. Собачники росли и множились, они создавали свой мир с прочными устойчивыми связями и рекомендациями. Через тусовку на травке можно было устроиться на работу, в парке Ленинского Комсомола выгуливался бультерьер самого начальника службы безопасности, в сквере у памятника Пушкину собирались собаки художественной направленности — левретки, колли и японские хины. Любовь к ним могла запросто организовать выставку, публикацию или небольшую рекламную кампанию. Собаками обзавелись не только дворники и депутаты, ими бредили все те, кого раньше причисляли к категории служащих. Разумеется, собачьи гулянья не ограничивались обменом противочумными прививками, щенками и адресами «наших ветеринаров». Здесь обзаводились не только связями, но и потомством. А еще хвастались. Эпидемия собачьей любви коснулась в основном тех, кому за… Они уже успели отлюбить партию, комсомол, перестройку и демократию, деньги, водку и женщин. Душа требовала светлого и чистого чувства, которое олицетворяли собаки на первом месте и внуки — на втором. Мой папа набрался дурных привычек и, активно отхваставшись мной, собственной карьерой и успехами Гриши в приношении тапочек, перешел к Аньке. Здесь и случился конфуз. Выяснилось, что внук Анны Петровны выиграл республиканскую олимпиаду по физике, внучка Бориса Игоревича в пятилетием возрасте выучила наизусть «Евгения Онегина», а Петя Самсонов вообще ни дня не может прожить без компьютера. Успехи чужих внуков были столь внушительными, что можно было надеяться на огромный культурный и экономический рывок нашего общества, который состоится буквально вот-вот. Но Аня на этом фоне выглядела, увы, кое-как. То есть очень и очень среднестатистически. Вся вина за несовершенство внучки целиком и полностью ложилась на мои плечи.

Пока другие мамы кормили детей под музыку Бетховена, а поили под Илону Давыдову, я усердно выходила замуж. Когда чужие дочери экстерном проходили по три класса за год, моя парила голову в Израиле. Когда другие мамы поставили на себе и своей личной внесемейной жизни жирный крест, я продолжала со смутной надеждой вглядываться в даль. И она, кстати, обещала быть светлой. Но Аня оказалась абсолютно не охваченной всеми достижениями провинциального прогресса. Гуляя с Гришей, мой папа мечтал, чтобы Аня стала космонавтом, автопилотом и первой леди Америки, потому что другими достижениями сейчас публику заткнуть за пояс было совершенно невозможно…

— Твой Дима ходил в школу, — сквозь зубы наконец проговорил папа, который все еще не научился любить своих зятьев. — Он сказал, что у Ани будет четыре по русскому! Это катастрофа!

Естественно, катастрофа, потому что облезший к весеннему сезону Гриша вряд ли получит на предстоящей выставке больше чем четыре с плюсом. И никакие витамины и биодобавки ему не помогут. Тем более, что мальчик хочет жениться. Теперь вся папина гордость будет оцениваться на «хорошо». Хоть гулять не ходи… Если бы эта четверть не была последней, папа, думаю, так бы и поступил, но целое лето прятать Гришу от друзей только потому, что Аня опозорила семью, — это было невыносимо…

— Я найму ей репетитора, — уныло сообщила мама, не желая участвовать в разборе Анькиных полетов.

— А может быть, сразу в литературный кружок, — оживился папа, умильно глядя на взвизгнувшего Гришу. — Там огромные перспективы: семинары, поездки, таланты, встречи с писателями. Нельзя! — вдруг выкрикнул он. — Нельзя, кому сказал! У нее могут быть блохи… Она тебе не подходит…

Терпение мое лопнуло. Я подхватила бесплодную болонку под мышку и громко хлопнула дверью. Мама выбежала за мной в подъезд.

— Я с ним разберусь, — зловеще пообещала она. И у меня не осталось ни малейших сомнений, что тут-то меня не обманут.

А в целом папа, конечно, был прав. Рано еще Грише жениться… Я сдала болонку хозяйке и в препаскуднейшем настроении явилась домой. Душа просила любви и одиночества, а также прямых доказательств Анькиных успехов. Как будто моих им всем было мало. На моем красивом лице залегла гримаса отвращения. Если бы у меня на лбу поместилась надпись «не подходи — убьет», я бы стала похожа на трансформаторную будку. Домашние не заметили надвигающейся бури и приняли меня взвинченно-равнодушно. Создавалось впечатление, что у них есть дела и поважней.

— Т-с-с. — Яша приложил палец к наморднику, который я шила себе для занятий ГО в университете, и заморгал глазами. — Тихо! У нас вирус. Аня, принеси маме ватно-марлевую повязку. — Дочь выпорхнула из комнаты и принесла мне аналог Яшиной маски. — Надевай, будешь помогать…

Когда-то игра в больничку была одной из самых сексуально ориентированных в нашем детском саду. Она открывала возможности для уколов и опосредованного изучения тел противоположного пола. Ныне я была уже хорошо подкована в этом вопросе и не ожидала от Яши такой подлости, как следование неверному пути Луизианы Федоровны.

— Тошкин, — огорченно прошептал Яша. — Болен. Температура тридцать восемь и одна, на этом фоне бред. Если хочешь, мы включим тебя в график дежурств. Не волнуйся — ночью с ним придет сидеть его мама. Я ей уже позвонил.

Встреча со свекровью не входила в мои планы. И я позвонила, чтобы дать отбой.

— Надя, у нас неприятности, — сообщила Евгения Сергеевна, не давая мне возможности отказаться от ее участия в них. — Дима притворяется. Он не хочет помогать своим родственникам. У Геночки страшные, кошмарные дела. Погибают его подружки. Мальчик невменяем, а этот чурбан не хочет ему помочь.

Я держала паузу как великая актриса Джулия Ламберт, понимая, что это — еще не все. И не ошиблась.

— Ну, ты же видела его жену, — извиняющимся тоном продолжила свекровь. — Гена немного шалил. Они, Кривенцовы, этим делом все избалованы. И вот результат. Никто не оправдывает, но в кусты, как Дима, — это ужасно… Ты должна его разоблачить.

Отлично, список людей, которых я должна разоблачить, увеличивался не по дням, а по часам. Кроме убийцы маляра, сюда втиснулись Луизиана, Гена, Тошкин и странная Людочка.

— Мне приехать? На подмогу! Средство есть, — деловым тоном заявила Евгения Сергеевна, и я представила себе кожаный солдатский ремень, который может здорово разукрасить больного Тошкина.

Мне стало его жаль, и я пообещала справиться собственными силами. Весна — звонят колокола, и великая сила любви двигает людьми, как заводными цыплятами на тарелке.

Я осторожно зашла в спальню и ласково посмотрела на мужа. Он лежал под двумя одеялами и дрожал как осенний лист. Тумбочка у кровати была накрыта газетой, на ней стояли чашки, тарелки, пузырьки, грелка. Комната была наполнена запахом уксуса. Похоже, Яша и на этот раз ничуть не изменил своим кухонным пристрастиям — он готовил ужин, не отходя от постели больного.

— Как ты себя чувствуешь? — Я погладила Тошкина за ухом и нежно поцеловала в щеку.

Некоторым моим мужьям таких проявлений чувств хватило бы, чтобы вернуться с того света. Правда, все мы были немного моложе.

— Я люблю тебя, Надя, — прошептал Тошкин, и я поняла, что чувствует он себя плохо. Неадекватные признания никогда не входили в программу наших семейных взаимоотношений. — Теперь, когда я ближе к… Большое видится на расстоянии. — Он выпростал руку из-под одеяла. — Ты должна все узнать, — прошептал Тошкин, косясь на градусник. — Я не могу уйти, не признавшись.

Ну, все, если и этот на смертном одре начнет рассказывать мне о своих похождениях, я могу не успеть с ним достойно развестись. Во всяком случае, прежде, чем овдовею… Тошкин чихнул. Взаправду. Я взглянула в его мутные красные глаза и накрыла ему рот рукой. Но он был настойчив…

Валентина… Лариса… Дина… Федор… Гена…

При первых трех именах я внутренне напряглась и очень расстроилась. За девять месяцев семейной жизни три женщины, имена которых он умудрился запомнить. Сколько же тогда проходных… Федя и Гена меня взбодрили. Как истинный сын своей семьи, Тошкин принялся прощаться с родственниками. Надо принести ему географическую карту бывшего Советского Союза, и тогда можно надеяться, что ближайшие три-четыре дня он не умрет…

— Дина… Валентина… Гена… — Пластинку Тошкина явно заело, и я подсказала:

— Миша, Вова, Люда, Катя…

— Квартира, — вяло отозвался Тошкин, демонстрируя инстинкты собственника, а потом снова начал о своем: — Бабушка, Федор, Гена…

Он тяжело дышал и уже не дрожал, а, наоборот, покрылся испариной.

— Тошкин, хватит притворяться, — на всякий случай попросила я, все-таки завидуя великому актерскому мастерству собственного мужа.

— Я не притворяюсь, — обиделся он и затянул свою любимую песню: — Лариса… Гена…

Никогда я не была эталоном чуткости — и начинать нечего. Я лихо сдернула с Тошкина одеяло и на мгновение замерла. На груди моего героя лежала папка с делом маляра. Я узнала ее по тесемкам и была страшно возмущена вторжением на чужую территорию. Дима невнятно застонал.

— Укрой меня, пожалуйста, Яша…

Докатились! Семейная солидарность никогда не доводила до добра. Теперь мой шестой муж Яша и в галлюцинациях приходит к моему восьмому мужу Диме. Мужья всех стран, соединяйтесь!

— Не мучай его, — заскулил Зибельман из-за двери. — Он же под уксусным обтиранием. Потеет. Надя, не мучай.

Меня бы кто-нибудь измучил красивым мужским телом, пригодным не только для ношения одежды. Я почему-то подумала о Мише и, устыдившись, прилегла рядом с Тошкиным.

— Прости меня за все, — сказал он и накрылся с головой.

Похоже, аудиенция была закончена. Тошкин не притворялся, он просто болел.

Когда, например, болел мой папа, мама брала отпуск за свой счет. Он никогда не вставал с постели, пока ртутный столбик не занимал прочное положение 36,6. Он тоже любил собирать у одра родственников и страшно обижался, если они не засиживались долго. В доме у нас все говорили шепотом, ходили на цыпочках, но ни в коем случае не отключали телефон. Поток приветствий заболевшему хирургу был красивой традицией всех папиных подчиненных. А когда мама, намаявшись за день возле него, засыпала, папа выходил на кухню, чтобы немного поразвлечься — посмотреть свежие газеты, футбол, выпить бутылочку пива, договориться о рыбалке на выходные. Утром все начиналось с начала. Единственным паролем, что выводил папу из горячки, была фамилия начальника облздравотдела. О, времена, о, нравы…

— Старков! — сказала я, касаясь мужниных чресел.

— Нет, — четко ответил он мне и собственной эрекции, а потом снова завелся: — Дина, Федор, Гена…

— Мы вернемся к этому разговору ночью, — пригрозила я.

Тошкин тихо застонал и в предчувствии любви закрыл глаза.

— Я посижу с ним. — В спальне возник Яша. — Я все буду записывать. Он таки государственный человек. Что там было сказано ранее? Федя?

Или я ошибаюсь, или Яша развлекался в предвкушении своего собственного червового интереса. Примерно так он вел себя, когда сообщили о скоропостижной смерти ранее украденного депутата областного совета. Хотя в целом все эти дела его не касались. Я оставила Тошкина на произвол Яши и призналась себе, что пустила дела семьи на самотек. Но голос последней пионерки креп во мне, он переходил на басы и настойчиво громыхал внутри: «Жить, учиться и бороться». Между делом маляра и четверкой по русскому лежала страшная пропасть, преодолеть которую была способна только я.

— Аня! — зычно окликнула я. — Мы будем писать диктант!

— Давай, — улыбаясь, согласилась дочь, — потому что с этим русским у меня тоже не хватает никаких нерв.

— Нервов, — автоматически поправила я и порадовалась Аниной способности к словообразованиям.

— Нервов. Эта Дина Ивановна…

— Кто? — Я согнулась пополам, как от удара в живот. Не ее ли поминал Тошкин в своей вечерней молитве?

— Учительница по русскому, — сказала Аня и побежала открывать дверь какому-то ночному гостю.

Я принарядила унылое личико зловеще-обаятельной улыбкой и поплелась вслед за ней. Хронофаги — пожиратели времени — тянули ко мне свои щупальца. Причем тянули отовсюду и всегда. Соседка за солью? Мишин с очередным проектом кафедрального устава? Людочка с планом террористической акции? Может быть, Костенко с признанием?

— Здравствуйте, Аглаида Карповна, — сказала я, понимая, что мне никогда не выпадет меньшее из всех зол, только буря, ураган и какой-нибудь натиск.

— Да, добрый вечер, — сказала она, протягивая Анне тортик, а мне небольшой саквояж.

— Так я у вас поживу? — легко спросила она, сбрасывая плащ.

Как-то сразу вспомнилось все. И три источника, и три составные части марксизма, и Каин, убивший Авеля, и царь Соломон, который сказал несчастному, стесненному жилищными условиями человеку: «Возьми корову, возьми козу, возьми собаку…»

Аглаида Карповна спросила, где ей можно умыться с дороги. Мне стало немного не по себе — у меня в ванной шли учения маленькой хозяйки. Вторую неделю стояло замоченным все постельное белье, полотенца и прочие предметы первой необходимости. Раз в три дня я меняла воду. Кормила порошком и надеялась, что белье вот-вот постирается само. Моя мама при виде таких прачечных изысков обычно очень расстраивалась. Но Аглаида Карповна, шествуя из варяг в греки, должна была выдержать. Я зажмурилась, собралась с силами и сказала:

— Прошу. Чувствуйте себя как дома. Тошкин болеет, мы пишем диктант.

И сбежала в Анину комнату, еще не ощутив ущерба от великой родственницы, посетившей нашу скромную обитель. Впрочем, московские иллюзии покинули меня абсолютно.

— Пиши, — строго сказала я, открывая дело Пономарева. — Осмотр места происшествия. Кухня, три на три с половиной метра, стены зашпаклеванные сырые, окна пластиковые, местной сборки. В углу параллельно батарее лежат старые рамы. Слева от окна расположена газовая плита на четыре конфорки. Следов приготовления пищи нет. Справа от батареи находятся три рулона финских обоев, трехлитровая банка масляной краски, растворитель, ведро и ручка от швабры. Слева от газовой плиты на расстоянии двух метров расположена раковина, под ней мусорное ведро. В мусорном ведре скорлупа от вареного яйца, консервная банка из-под шпрот.

— Я сейчас вырву прямо на тетрадь. Мама, это записки бомжа, а не диктант.

— Терпи, — сурово ответила я и медленно продиктовала: — Рядом с ведром — одноразовый пакет шампуня «Эльсев», производство Франции…

— Сразу видно, что протокол составлял мужчина. Ну кто не знает, что нынче всю французскую косметику производят в Турции, в лучшем случае в Польше. А в самом крайнем — на питерской кондитерской фабрике, — произнесла появившаяся в комнате Аглаида Карповна.

— Справа от раковины дверной проем.

— Слева, — поправила Аглаида Карповна.

— А как пишется «Эльсев» и зачем ты мне это диктуешь, когда у меня пробелы с прямой речью? — заныла Аня и сбила меня с какой-то блестящей мысли.

— Аглаида Карповна, не вмешивайтесь, будьте добры, в воспитательный процесс, — сказала я строго, решив все-таки отдать козу…

— Надя. — Бабушка Тошкина села на низкую игрушечную табуретку и умудрилась заложить ногу за ногу. — Надя, вы похожи на Цезаря времен мартовских ид.

— Да? — изумилась я.

Во-первых, давненько меня не сравнивали с великими, во-вторых, изысканное хамство таки прибывало к нам только из столицы то в виде нового закона о налогообложении, то в виде бабушки Аглаиды Карповны, и, наконец, в-третьих, бабушка мне, кажется, угрожала. Потому что именно во время мартовских ид Цезарь все никак не мог извериться в великой силе мужской дружбы. Похоже, позиция Брута удивила его больше собственной смерти.

— Да? — снова сказала я.

— Неужели вы действительно не хотите мою квартиру на Патриарших прудах?

Аглаида Карповна подмигнула Аньке, и та быстро смылась из комнаты, чтобы сменить Яшу, дежурившего у вирусного Тошкина. Моя дочь, не в пример мне, была излишне деликатна, особенно, когда не устраивала радиостанцию «Железное ухо» прямо под моей дверью.

Хочу ли я эту квартиру? Разве в этом вопрос? Явственно начинались торги, в которых я уже заранее проигрывала. В моих разговорах с женщинами существовали только две беспроигрышные позиции: абсолютное неучастие и война до последней капли крови. В данном случае пролиться должна была моя. Акула по имени Аглаида могла заглотить меня прямо с потрохами.

— Не хочу, — сказала я.

— Что, здесь еще есть достойные кандидаты? — ядовито спросила бабушка, отрицая возможную задержку моего нового брачного состояния на сколько-нибудь длительное время. — Миша, например?

— Давайте пить чай, — предложила я. — Давайте знакомиться с Яшей. Мне действительно не нужна ваша квартира.

Эта чертова Тошкина бабушка видела меня насквозь. Как ни странно, рядом с ней мне совершенно не хотелось притворяться. От всех моих забот на сегодняшний день я устала, надоела и четверка по русскому. А так ничего. Просто нужно было соответствовать программе превращения меня в достояние государства. Потому что если не я, то кто же?

— Весна, — констатировала Аглаида Карповна. — Что с Димой?

— Он бредит, — честно сказала я.

— Да, вы мало подходите друг другу. Он немного слишком правильный, а потому кажется скучным.

— Он болен.

— Это не болезнь. Так у всех мужчин, детка, уж вы-то должны были знать. — Она мягко улыбнулась.

— У него грипп, — на всякий случай уточнила я, чтобы не вводить родственницу в заблуждение относительно границ нашей с ней откровенности.

— Ах, в этом смысле, ну да. — Аглаида Карповна показала зубы и добавила: — Мне нужно с ним поговорить. Это возможно?

В дверь снова позвонили. Известно, что все хорошее когда-нибудь кончается, у меня, например, закончились спальные места, и вновь прибывшему ко мне навеки поселиться гостю придется стелить в ванной, а для этого прилагать очередные сверхмеры по перемещению мокрого белья. Так надоело жить усилием воли.

— Это «Визион»! — борзо прокричали из-за двери. — Заполните анкету, пожалуйста.

— Бросьте в почтовый ящик, — находчиво распорядилась Аглаида Карповна.

— А если я вам так продиктую? Тут всего ничего, двадцать пунктов. Фамилия, имя, отчество, где работаете, уровень доходов, телефоны, когда вас можно застать дома.

— И список ценных вещей? И что где находится?.. А дулю на постном масле не хотите? Милицию вызывать прямо сейчас?

Я наслаждалась перебранкой и с удивлением наблюдала, как пламенеют щеки моей новой родственницы. Наверное, она просто не успела растратиться в юности и вот теперь нашла свое маленькое счастье. Слева…

Слева? Мартовские иды? Аглаида Карповна и дверной проем в квартире Кривенцовых? Какая прелесть, надо срочно открыть дверь и спасаться «Визионом». Пока мои мужья поймут, что меня убили, будет уже поздно.

— Что это вы так испугались, Надя? Ждете кого-то? — настороженно спросила бабушка.

— Нет, то есть да… То есть… Откуда вы знаете, что дверной проем был слева?

— Здрасьте-пожалуйста, это же мои родственники.

Довольно слабое оправдание. При таком количестве родственников помнить расположение всех дверных проемов…

— Вы архитектор? — спросила я.

Это единственное, что могло оправдать бабушку с хорошей памятью на планировку чужих покоев. Я стала судорожно перебирать в уме, что я помню из родственных квартир. Выяснилось, что почти ничего — так, золотые ручки у Соколатого, помеченные котом тапочки у двоюродной тетки и нафталиновые оргии коммунальной квартиры в Питере.

— Я инкассатор, — сказала Аглаида Карповна. — Дело не в этом. Вам что-то не нравится.

Да все мне не нравится! Откуда ни возьмись появилась родственница с безумной распродажей жилплощади. Отличная память на то, чего не было, и пристальное внимание к чужой жизни. Ответ лежит на поверхности, в двух шагах в спальне, но он диктовал Яше бредовые логические цепочки, которые вряд ли помогут мне в этом разобраться.

— Наконец-то он заснул. — Зибельман вынырнул из спальни и снял со взмокшего лица ватно-марлевую повязку. — Фух, еле уложил. — Яша вытер пот и пристально посмотрел на Аглаиду Карповну. Она подчеркнуто кивнула и протянула узкую, породистую, покрытую старческими пятнами руку:

— Аглая.

— Яков.

Боже, как романтично! Им осталось только пожениться, и желательно прямо сейчас. Это бы намного улучшило наше общее самочувствие. А что? Яше всего-ничего — сорок два, Аглае семьдесят три, если это разница в возрасте, то я Индира Ганди.

— Прошу вас. — Яша церемонно поклонился и пропустил старую даму на кухню, где он мог обаять ее в три-четыре секунды, в зависимости от скорости подогрева ужина. — Немного аперитива, сигарету, чашечку кофе?

В нем начисто отсутствовало официантское плебейство, и в роли великого угощателя он был так хорош, что я на миг забыла обещание смотреть на мужчин по траектории в сторону и мимо.

— Яша, а я вас помню. — Бабушка мило улыбнулась и, садясь на стул с высокой спинкой, хрустнула всеми суставами сразу. — Вы приезжали ко мне с Федором.

Досадно только, что я в этой истории уже не понимала ничего. Стояла себе безумная и глотала слюни. Не выплевывать же их, право, на пол, который мне же и мыть. Для тихо помешанной и, как говорила моя мама, задуренной, я была еще очень и очень ничего, в носу не ковырялась, ножами не швырялась, стояла себе, как телка перед мясокомбинатом, и ждала, когда меня или что-нибудь другое, наконец, подадут на стол.

— Это было давно, — разглагольствовала Аглаида Карповна, довольная произведенным эффектом, — Федор был тогда с Диной или…

В минуты особо сильных душевных потрясений, в дни сомнений и тягостных раздумий меня спасает только работа или то, что с ней каким-то образом связано. Например, шефские поручения. В разговор встрял нервный телефонный звонок. У меня не было никаких сомнений, что Лойола, он же Вова, он же Супчик, он же Владимир Игнатьевич нашел для меня какое-нибудь бесплатное поручение. Наша с ним телепатическая связь была установлена довольно давно и не прерывалась несмотря ни на что. Он прощал мне легкое пренебрежение служебными обязанностями, я ему — патологическую жадность, которая развивается по мере обогащения в одной отдельно взятой проницательной личности. Глядя на своего галантного шефа, я всегда умилялась человеческой способности создавать легенды. О Лойоле говорили, что он в школе делился бутербродами со своими одноклассниками. И мог накормить тремя бутербродами сразу шестнадцать человек. Вот это, последнее, было не так уж и далеко от истины, потому что и сейчас он умудрялся содержать весь корреспондентский цех на сто долларов в месяц. Впрочем, это его нисколько не портило.

— Надя, бабушка у вас? — нервно спросил Владимир Игнатьевич, изменяя своей манере быть всегда спокойным как удав. — Ты можешь мне помочь? Можешь создать ей невыносимые условия, чтобы она попросилась немного пожить у меня?

Вот, чем богаче становится человек, тем больше ему надо для полного счастья. Обклеивая свои мечты в доллары, человек уже не помещается в собственные представления о жизни. Он начинает смотреть американские фильмы, читать книги об Аристотеле Онассисе и примерять на себя спорное состояние Габсбургов. Кто бы мог подумать, что Владимир Игнатьевич откажется от своей страсти к «Свинарке и пастуху», чтобы заполучить эту странную бабушку?

— С удовольствием, но за дополнительную плату!

— Но мы же свои люди, — проворковал Лойола почти успокоенно.

Теперь у него появился еще один повод не доплачивать мне за проделанную работу. Но и у меня тоже появится повод ее просто не делать. Кому от этого будет хуже?

— Вова звонил, — сообщила я.

— С Катей, — то ли уточнила, то ли дополнила бабушка.

— Нет, Катя подзуживала. Он готов на все. Я тоже. Спать вы будете с Яшей. Мне надоело. Мне все это надоело. У меня убийство маляра уже неделю болтается без всякого толка…

— Вы объявляете мне войну или приглашаете в союзники? — мило улыбаясь, спросила Аглаида.

Я решила оставить вопрос без ответа, пожелала всем спокойной ночи и изъяла у слишком пылкого Яши блокнот, в котором он записывал бред моего мужа. Моего дорогого, любимого и снова, во всяком случае, в этом цикле недельки — единственного мужа. Пусть он только выздоровеет, и я устрою ему такую потасовку с привидениями, что он не узнает ни своих, ни чужих. Ни Дин, ни Валь, ни Ларис.

— Полюби меня, — сказала Анька и крепко обняла меня за шею.

Моя дочь пахла молоком и сладкой детской сыростью. Сердце зашлось от тревожной пряной тоски. Вот она вырастет, выйдет замуж, уедет от меня в далекие края, родит там себе много детей и будет тыкаться носом в их сладкие макушки. А я…

— Мама, а кто это Валентина, Лариса и какая между ними связь? Видишь, тут у Яши подчеркнуто красным карандашом — связь, связь, связь, — зевая, спросила Аня.

— Я зашла пожелать вам спокойной ночи и пригласить вас на два слова, — сказала вездесущая Аглаида. — Валентина и Лариса — это любовницы Геннадия. Они погибли. Скажем точнее, были убиты. Дина жива, и она была подругой Феди, можно считать, невестой. А я думаю, что все это неспроста. И часть своей вины признаю. Гена — мой самый близкий родственник, после Феди конечно, мое нелепое дешевое предложение поучаствовать в соревновании, видимо, стоило этим женщинам жизни. Я не верю, что Гена убийца. И если он не маньяк, в нашей семье — тьфу, тьфу, тьфу! — такого сроду не было, то его подставляют. Дискредитируют и выбивают из игры. С моими жизненными принципами убийцам квартиры не оставляют. Вы не находите?

— Принципов пока нет, — заявила я. — А все остальное — возможно.

— Мне нужно остаться у вас. Мне нужно держать руку на пульсе.

— В смысле, чтобы он уже не прощупывался? А не проще было бы убить Гену?

— У меня есть подозрение. Я постараюсь вам не мешать. — Она проигнорировала все мои колкости, которым действительно была грош цена в базарный день, и удалилась в Яшину комнату.

Я подслушивала до трех часов ночи. И кроме тихих стенаний «пас», «раз», «взятка», из Яшиной комнаты не доносилось ничего интересного.

А ночью меня осенило. Все стало ясным как Божий день в туманной Англии. Ну конечно! Как же я не догадалась сразу? Как же я не поняла? Элементарное чутье отказало мне в самый ответственный момент! Со мной и электричеством в нашем городе это случалось. Стоило только всем женщинам подготовиться к телевизионному поцелую, как разом отключались и свет, и здравый смысл.

Миша в меня влюбился. Во-первых, смотрел со значением, во-вторых, грустно молчал, в-третьих, отказался от собачьих боев за квартиру, в-четвертых… А в кого, если не в меня? Да, я утратила квалификацию и нюх. Да, я немного застоялась в трехкомнатной конюшне, редакции, академии и школьных боях местного значения. С учетом общей занятости мозгов криминальным убийством на проспекте Мира, странно, что я вообще что-то смогла понять. В два часа ночи мои глаза раскрылись и упрямо вперились в потолок. Это были грезы любви, которые обычно заканчивались под утро полным разочарованием во всем мужском населении планеты. Все, что ночью казалось значительным и естественным, на рассвете превращалось в пошлое и надуманное. Я упрямо реализовывала комплекс Золушкиной тыквы, но если бы не ночные бдения, то моя дорога к алтарю оказалась бы по крайней мере в восемь раз короче. Я вздыхала и ворочалась, унимала разгулявшуюся сердечную мышцу, зарывалась носом в подушку и сладко мечтала. Если бы не постоянное поскрипывание в позвоночнике, которое я обычно выдаю за специальные упражнения по бодибилдингу для ленивых, можно было констатировать, что я помолодела лет на двадцать.

Умом я опять же все понимала. И что он мне не пара, и что фотограф — это не только профессия, но и склонность к разврату, и что воспитания у него хватит разве только на то, чтобы вынуть ложечку из чашки с кофе, что последней книгой, прочитанной им в детстве, был сборник нормативных актов по борьбе с нетрудовыми доходами и что в первобытном состоянии он похож на бритый кактус. Но я не собиралась его раздевать, вести на экзамен и представлять родителям. Наша любовь была моей маленькой тайной. А Тошкин, к сожалению, был сильно и на ближайшую неделю беспросветно болен. Еще немного, и я была бы готова писать стихи, сочинять музыку и разнашивать его узкие туфли, жертвенность и самоотдача достигли во мне критической точки. Его рот, оторвавшись от лица, как улыбка Чеширского кота стал навязчиво блуждать по детской, вызывая во мне припадки настоящей страсти. Да, похоже, что он действительно сильно в меня влюбился. Флюиды его чувства перелетели через весь город и будоражили воображение честной замужней женщины.

В семь утра, когда ночные видения, наконец, отпустили меня, раздался звонок. Аня, Аглаида Карповна и я торжественно сгрудились возле аппарата.

— Это меня! — выкрикнули мы все хором и потянулись к трубке.

Несмотря на то, что я среди них была самого детородного возраста, никто и не подумал отдавать телефон без боя. Подготавливаясь к атаке, я успела оценить батистовость Аглаидиной рубашки и радостные глаза невыспавшейся дочери.

— Это меня, — пискнула Аня. — Мы с Сережей договаривались…

— Вы тоже с кем-то договаривались? — спросила я у Аглаиды Карповны, намекая на то, что ее прыть в нашем доме совершенно неуместна.

— Да возьмите же вы, наконец, трубку, — взмолился Яша. — Дима спит.

— Да, — победоносным голосом сказала я, понимая, что Дима — это моя святыня, сон которой должен оберегаться даже ценой собственной моей чести.

— Это я, Миша, — просто сказала трубка, лишний раз доказывая, что все мои мысли абсолютно материальны, верны и должны восприниматься как минимум в качестве аксиомы.

— Да, — снова сказала я, теперь уже раздражаясь.

В основном по двум причинам: во-первых, из-за обиженного взгляда Аньки, которым она поделилась с бабушкой, во-вторых, из-за того, что материализация чувственных идей, как правило, напрягает мой организм и заставляет его работать в режиме повышенного хамства. Ну, приснился — молодец. А звонить его просили? Ни стыда, ни совести. И выбрит был плохо, и жена у него, кстати, дура пэтэушная. И нечего менять шило на мыло.

— Я хотел поговорить с Димой по поводу своей квартиры. Я могу там заканчивать ремонт? Или будут еще следственные эксперименты? — деловито спросил Миша.

Я была просто уверена, что сейчас он стоит в одних трусах, носках и тапочках, являя собой пришествие советского инженера в публичный дом имени Маты Хари.

— Он болен, — официально сообщила я. — До свидания…

— Когда? — спросил Миша, не удивляя меня своим напором.

Взращенная в семье врачей, я была немного осведомлена в вопросах утренней эрекции.

— Я подъеду к академии часов в двенадцать, у тебя сегодня две пары? Не захочешь… не пойдешь…

Вот он — тупик для новых русских. Они не могут пользоваться услугами гадалок, потому что им жалко денег, они не пристают к женам, потому что их опять-таки жалко, они начинают хватать звезды с неба, ориентируясь на высокие голливудские стандарты. Меня передернуло от отвращения. К собственному шкафу, из которого уныло торчали сто раз надеванные вещи. Меня в них видели, обнимали и призывали к ответу. Они примелькались, как флаг над мэрией, они вызывали исключительно ретро-патриотические чувства. Впрочем, если желтый пиджачок проварить в синей краске для джинсовой ткани, то что-нибудь веселенькое из этого может получиться.

— Тебе нечего надеть? — Аглаида Карповна сочувственно коснулась моего плеча.

Для бабушки моего мужа она была даже слишком проницательна. Во избежание последующих вопросов я гордо мотнула головой. Чем, собственно, она могла мне помочь? Она гордо удалилась, чтобы вернуться вновь и принести мне черный, местами эксклюзивно прозрачный свитер, годящийся для охоты на женщин в парикмахерских, бутиках и массажных кабинетах. Он сражал наповал. Вылечить от этого свитера могла только большая доза привозной одежды прямо с парижских показов.

— Считай это платой за постой.

Аглаида Карповна отправилась в поход по квартире, чтобы поймать мою Аньку и навертеть ей на голове нечто, называемое прической. Судя по провокациям, к которым была склонна эта дама, она будет жить с нами долго.

Я решила отказаться от приношения, свидания и рабочего дня. И, будучи весьма последовательной, в половине первого я сидела в ресторане «Дакс» вместе с Мишей, в обновке и с неопределенными планами на будущее.

— Это заведение моего друга. Нравится? — пристально глядя в окошки свитера, спросил Миша.

— Да, ничего, — сказала я, впечатленная авантюризмом хозяина, создавшего ресторан из крытого летнего павильона по продаже овощей и фруктов. На ремонт он сильно не растратился — стены были покрыты крупной наждачной бумагой, полы отделаны асфальтовой плиткой, явно позаимствованной с муниципальных строек, потолок просто, по-пролетарски был частично залит предыдущей зимой. Но как всякая голь, этот новый русский был определенно хитер на выдумки, поверх наждачной бумаги были наклеены фотографии посетителей. Настоящий уголок супружеской измены — иначе не назовешь. Скользнув блуждающим взглядом по цветным бумажным лицам, я увидела такое количество знакомых лиц, что мне за них даже стало стыдно. В «Даксе» подкреплялись мои студенты, депутат Сливятин, мой шеф Лойола (неужели за него кто-то платит?), Людочка, Катя, парикмахерша Таня, проректор по АХЧ моего вуза, припадочная девица Нина, когда-то выпившая у меня много крови, и даже моя несостоявшаяся любовь Соколатый.

— А вон там в углу твоя жена, — радостно сообщила я, прикидываясь махровой идиоткой; иногда эта личина настолько мертво прилипала ко мне, что спасала от собственных безумств и выводила сухой из воды.

— Она здесь бывает, — согласился Миша и ничем не выдал своего волнения.

Пожалуй, он не собирался меня соблазнять. Я вздохнула облегченно и почувствовала приступ аппетита.

— А Дима болеет. — Я безмятежно улыбнулась. — С квартирой почти все ясно. Во всяком случае, я докопаюсь.

— Хорошо. Ирина устроила мне страшный разнос и за ремонт, и за отложенный переезд. Пока она была в Египте, я хотел сделать ей сюрприз, и вот… — Он развел руками и посмотрел на меня виновато.

Кормить он меня не собирался. Как и платить бригадиру Пономареву. Если он сейчас вытащит пистолет системы «баярд», я не очень-то удивлюсь. Может, отрыл где-нибудь в деревне немецкий склад? Только вот свитерок жалко… не поторопилась ли я? Странный он, этот зеленоглазый Миша, — на Египет у него хватает, а на бутербродик с икрой что-то никак. Я стала судорожно сглатывать слюну, которую мой визави принял за приступ глубокого душевного волнения.

— Я тебя искал, — сказал он хрипло, почти надрывно. — Долго…

За соседним столом ели мясо. На большом серебряном подносе с красивой мельхиоровой крышкой. Я затянулась чужими запахами и блаженно закрыла глаза.

— Так случается, — сказал он успокоительно. — Но только раз в жизни…

А кроме мяса туда еще принесли уточку по-пекински и маленькие ванильные пирожные. Я уже почти не могла совладать со своими закатывающимися глазными яблоками. Это было состояние близкое к обмороку, которое у меня вызывал голод, посторонний идиотизм и попытки меня задушить…

— Ты — моя вторая половина, — прошептал он.

Хотела спросить, кто первая, но на стол к тем буржуинам поставили молочного поросенка, и он мне, кажется, подмигнул. Я подмигнула ему в ответ, представляя, как бы слились в экстазе наши молодые организмы.

— Я не хочу тебя терять, — сказал Миша.

— Уже, — пробормотала я, стараясь смягчить для посторонних ушей удар, нанесенный стенкой моего желудка.

— Я что-то не то говорю? — наконец обеспокоился Миша, явно плотно позавтракавший дома.

Я уже не просто хотела есть. Я хотела жрать, причем руками, носом, бровями. И так, чтобы меня никто не отвлекал. Для любовного свидания подобная позиция подходила мало — он же не работника собирался нанимать, а всего лишь отдушину…

— Миша, — вскрикнула я так торжественно, что поросенок на соседнем столе подпрыгнул от удивления. — Ремонтируйте вы свою квартиру, ломайте стены, окна и перекрытия, устанавливайте лифты и вносите мебель. Въезжайте, наконец, а я пошла. Ира больше не может жить у мясокомбината. У нее уже аллергия. Она уже в рот ничего взять не может, надо въезжать. Будет новоселье.

Оставалось только посочувствовать его жене и гордо отбыть на Яшину кухню, но тут он вдруг схватил меня за руку и младенчески невинно припал к ней. Ах, если бы это случилось ночью, когда я пребывала в состоянии некритического подросткового кайфа. Но несвоевременность — это бич всех моих мужчин. Было трагически поздно, потому что мне никогда не удавались ни роли второй половины, ни, разумеется, второго плана.

— Мне пора, — спокойно сказала я, решив провести разгрузочный день.

Но он смотрел на меня, как удав на дудочку. Если бы я заиграла, он тут же начал бы раскачиваться из стороны в сторону. Этот свитерок определенно был каким-то несчастливым.

— Я могу развестись, — уверенно сказал он.

— Ну, это каждый может.

Я его не обнадеживала. Наоборот, порицала, потому что по нынешним временам развестись может каждый дурак, а вот завестись, да так, что разлюли малина… Я наконец выдернула руку и уныло посмотрела на так и не раскрытое меню. Жлоб… у него еще хватило наглости выбежать за мной на улицу и заключить мое драгоценное тело в свои ненатуральные чувственные объятия.

— Давай считать, что этого не было, — проговорил он, касаясь своими теплыми губами моего аристократического уха.

— То есть убийство Пономарева было тщательно спланированным? — на всякий случай спросила я.

Он, еще незнакомый с моей манерой ведения дел, слегка отпрянул и разомкнул руки. И теперь-то стал похож на среднестатистического мужчину из моего окружения. Для полноты картины ему не хватало тонкой струйки слюны, которая катилась бы из уже отрытого рта. Мало того, что жлоб, еще и не герой… Я хотела тут же продолжить психическое давление и вырвать у Миши что-то подобное признанию, пусть даже и за мои прекрасные глаза, но почувствовала, как чей-то холодный взгляд сверлит мне затылок. А может, взглядов даже было два — они толклись в одной точке, спроецированной на место, где у меня по идее был мозжечок.

— Нам есть смысл продолжить разговор, — сказала я и резко развернулась.

За угол дома метнулись две тени. Одну из них я узнала по плащу. Это была Аглаида Карповна, которая, видимо, не могла не проводить в последний путь свой свитерок. Я с сожалением посмотрела на свои шпильки и по непролазной грязи рванула наперерез подсматривающим. Это, в конце концов, мой город. А Миша может прибавить к числу моих достоинств не только скромное поведение в ресторане, но и изумительно быстрый бег. Не надеюсь, что он воспримет это как проявление утонченности моей девственной души.

— Надя! — завопил он что есть силы. — Надюша…

Уже возле собственного дома я поняла, что попала в хитроумную, но очевидную ловушку. Наша с Тошкиным семья, поддавшись на провокацию проклятых буржуинов, не выдержала испытания на прочность и могла быть вычеркнута из претендентов на участие в финале конкурса «Квартира-99». И этот ясноглазый Миша оказался засланным казачком, агентом продажной девки империализма в лице бабушки Аглаиды Карповны, которая даже подсуетилась по поводу возможного свидетеля моего морального падения. Вот так всегда — прицепится какая-нибудь гадость, и весь день насмарку.

А что, если Миша тоже попался в ловушку? В жилищно-столичную дискредитацию? А что, если это план? Сначала Гена с погибающими любовницами, потом пропавший Федор, я и вот Миша с убитым строителем и ненормальными сексуальными аппетитами? Поразмыслив над простотой и убедительностью проведенных акций, я узнала руку мастера — только один Лойола со своей заторможенной Катей оказались носителями незапятнанной семейной традиции… оставалось только доказать наличие бригадного подряда в устранении конкурентов, и дело можно считать закрытым.

— Тошкин, хватит болеть, — едва переступив порог, объявила я.

Квартира ответила напряженной тишиной, которая бывает, когда все прячутся, а некто идет искать. Ужасные подозрения закрались в мою душу. В доме были посторонние — ими пахло, их вещи лезли в глаза: у зеркала стояли кроссовки, на вешалке болталась куртка. Я мысленно поздравила себя еще с одним жильцом. Теперь в моей квартире будет жить не только прошлый, настоящий, но также и будущий, то есть потенциальный муж. Впрочем, неужели Миша успел переодеться?

— Тошкин, у нас что, гости? — последний раз громко спросила я и на цыпочках пробралась в темную спальню.

Здесь меня ожидало небольшое, интеллигентного вида разочарование — симпатичная женщина с лицом Карла Брюллова, задумывающего картину «Последний день Помпеи». Еще минута, и Тошкин был бы убит или использован по назначению. На всякий случай, исключительно из деликатности, я прислушалась. В комнате было тихо. И страшно. Жив ли вообще мой больной муж? Или меня решили дискредитировать по программе Кривенцова-младшего?

— Ты уже вернулась? — из-за поворота на кухню раздался ехидно-благородный голос Аглаиды Карповны. — Быстро!

А как она-то быстро! И главное — как ни в чем не бывало. Старая сводня. Благо, я не была приучена скандалить при посторонних мумиях, а потому вежливо сказала:

— Долой шпионов, двурушников и соглашателей.

— А это Дина. Она хотела с кем-нибудь из вас поговорить… Дима в таком состоянии, вот я и посоветовала тебя. Мы же не знали, что у тебя сегодня тренировка, — усмехнулась Аглаида Карповна и поставила на тумбочку чашку с горячим молоком.

— Очень приятно, — сказала я Дине. — А что она делает в постели моего мужа?

— Жду, — прошелестела гостья.

— Она, между прочим, Анина учительница по русскому языку, — назидательно сказала Аглаида Карповна и гордо удалилась в Яшину комнату, очевидно, чтобы пометить колоду для будущих ночных баталий.

— Да, — подтвердила Дина и наконец взглянула на меня то ли открыто, то ли враждебно.

Новое — это хорошо забытое старое. А посещение родителей на дому — это перспективная форма работы педагогического коллектива. Теперь учительница спокойно может осмотреть жилище, прикинуть среднемесячный доход и указать перстом на понравившуюся ей вещь. Надеюсь, это будет не Тошкин, остальным своим богатством я готова была пожертвовать.

— Выбирайте, — радушно предложила я, раздумывая, стоит ли ей показывать секонд-хэнд из моего гардероба.

В принципе, размер должен был подойти. Настойчивая учительница была хороша собой. Если бы она почаще брила ноги, я с удовольствием расплатилась бы за пять по русскому чудесной короткой кожаной юбкой.

— Он, — Дина кивнула на спящего Тошкина, который, по моему разумению, уже давно притворялся, — все неправильно понял.

— Это его излюбленная манера. Если он чего-то по-настоящему не хочет, — подтвердила я, а Тошкин одобрительно заурчал.

Дина вдруг решительно поднялась, явила мне гордую осанку, среднюю длину красивых рыжих волос и способность к нетрадиционным методам лечения.

— Мы все по уши завязли в этом деле. И по-родственному, и так. Если у вас нет никаких планов, идемте ко мне. Аглаида сказала, что только вы имеете влияние на Тошкина…

Муж застонал, демонстрируя окружающим, что даже во сне он держит ситуацию под контролем. Азбука симулянта Тошкина несколько отличалась от аналогичного варианта старика Морзе. Три похрюкивания и три повизгивания означали, видимо, сигнал SOS.

— Я обязательно передам твои пожелания Яше. Но сейчас он в магазине, а мы пошли.

В основном осваивать еще более перспективный способ выкачивания денег у несчастных, грезящих о похвальном листе родителей. Теперь я присмотрю, чего не хватает в квартире учительницы, и мы дружно побежим делать «шопинг», как теперь стало модно говорить. Хотя возможен и бартер. Я, например, за прошлые заслуги могу пристроить одного студента в академию с проносом денег мимо кассы.

— Дина, вы хотите стать менеджером непроизводственной сферы? — в лоб спросила я на пороге ее квартиры. — Главное качество у вас уже есть.

— Да? — Она удивленно приподняла брови, и, лицо ее стало детским и почти совсем не испорченным. — Осторожно, веник!

— Физическая привлекательность, — пробормотала я и удивилась художественным вкусам хозяйки жилища.

Помимо веника, бросающегося под ноги любому входящему, на пороге были представлены восковые свечи в блюдце от имевшегося в каждом доме сервиза в горошек, которым выдавали зарплату трудящимся керамического завода. Десять иголок-цыганок, вколотых в косяк двери по бразильской системе, на вешалке гардероба возлежал пучок травы, судя по запаху чабреца, зеркало было украшено выполненной черной тушью для ресниц надписью на китайском языке, а на стенах в прихожей странной жирной смесью любовно выведены перевернутые кресты. Для полноты картины не хватало портрета сатаны, парочки трупов, лучше расчлененных, и залежавшихся по случаю весны вампиров… Во всяком случае, мне стало совершенно ясно, что менеджером непроизводственной сферы Дина быть не хотела.

— Теперь вы все поняли, — сказала она как-то грустно и отрешенно…

— Да, — ответила я, — надеюсь, что Тошкин воспрянет от сна и не даст меня в обиду. Если вам нужна свежая кровь, то у меня есть знакомства на станции переливания. Жертвой, извините, пока быть не могу, дела. — Я шагнула назад, рассчитывая, если что, банально позвать на помощь.

— Проходите, теперь у меня уже не страшно. — Дина улыбнулась и попыталась взять меня за руку.

Угу, все начинается с малого — сначала рука, потом нежные объятия, в результате у меня вырастут ужасные передние зубы, и прощай фарфоровый труд стоматолога из Санкт-Петербурга.

— Давайте поговорим здесь, — предложила я.

— Как хотите. — Она пожала плечами и села прямо на пол, скрестив ноги по системе индийских богов. Я тоже могла бы так сложиться, но разложиться без посторонней помощи, увы, нет.

Успешно миновав ловушку, я скромно присела на корточки.

— У нас очень жестокая конкуренция, — снова как-то грустно сказала Дина, обводя тоскливым взглядом свои художественные экзерсисы.

— Это как раз понятно, — согласилась я. И конкуренция жестокая, и идеал светлый, и возможности — неограниченные, и тема довольно избитая со времен Фауста и раньше. Но человеческие жертвоприношения — это все-таки моветон. — Продолжайте…

— Женщинам в нашей стране живется куда хуже, чем самым плохим мужчинам, — вяло сообщила Дина, надеясь на мою сознательность. К сожалению, я имела счастье поучаствовать в воплощении идеи освобождения женщины, и ничего хорошего из этого не вышло. — И ваш муж все неправильно понял. — Она сделала страшные глаза, набрала полную грудь воздуха и решительно закончила: — Я обо всем догадалась! Это не Гена… Это она… конкуренция…

Все ясно. Значит, существуют две параллельные организации, которые вызвали друг друга на социалистическое соревнование. Кто больше кого пожертвует. Команда, в которой играла Дина, видимо, набрала пока меньше очков, ограничиваясь скромным втыканием иголок в жилища граждан.

— А те, другие, взялись за дело круче… истребляют нас, — подтвердила мою догадку Дина и замерла в оцепенении. — Вот, пожалуйста. Еще одна новая метка — опять перевернутый крест… Кто-то входит в мой дом и угрожает. Я и батюшку уже приводила, и молебен отстояла. Нет, я убью, я все-таки убью…

Ноги занемели, спина заныла, кровь циркулировала только до малого таза и обратно. Мне было вредно так сидеть. Стройная версия рухнула, но при хорошем питании я могла бы придумать десяток новых.

Сатанизм, кажется, отпал. Кривенцов тоже. Оставались любовники, обиженные жены, разведка и контрразведка, преступления перед человечеством и мелкое вымогательство. Красивая Дина могла поучаствовать сразу везде.

— Так кого, извините за навязчивость, истребляют? — спросила я, прихлебывая бергамотовый чай, от которого у меня сразу начиналась изжога.

— Нас, — уныло сказала Дина. — Посетительниц брачного международного агентства. Очень, очень жесткая конкуренция. На днях должен приехать американец — сразу по нескольким адресам, чтобы на месте выбрать. К Вале Онуфриевой тоже. И ко мне… Еще месяц назад было решено. Мы очередь установили. Честную… И вот. Кто-то рисует мне кресты. Валю вообще убили… Разве так можно? — Она подняла на меня светлые, почти янтарные глаза и два раза моргнула ресницами.

— Нельзя, — согласилась я, понимая, почему наше правительство не отдает кредиты. Оно мстит за поруганную женскую честь. — Но может быть, это из другой оперы? Совпадения? Дина, у вас есть враги, главное, кого вы подозреваете в первую очередь? А может быть, это легендарный Федя вернулся и ревнует?

— Вы думаете, он и с Валей? — обиженно спросила Дина и, чтобы скрыть чисто женские слезы, отвернулась к окну.

— А с кем он еще? — Вопрос был неприличным, но надо же было выяснить потенциальные возможности моего мужа, который генетически как-то близок к этому мистическому Феде.

— Со многими. Но со мной он был в самый последний день. От меня он и пропал, — гордо сообщила она. — Была тут, правда, одна девица, все хвасталась, что видела его последней. Но я-то точно знаю, что пропал он от меня. — Дина поправила волосы и выставила на мое обозрение влекущие возможности бюста. Мой был лучше. — Нет, вы представляете, сопливка какая — все под ногами вертелась. Все норовила его дождаться. Сволочь, а не девка. Поймите, в этом городе Федю могу ждать только я! Право имею! — занервничала Дина, как будто я собиралась присоединиться к когорте ожидающих прибытия заморского гостя. — Да ей вообще тогда тринадцать лет было. Федор бы никогда себе не позволил с малолеткой. А она… А она… еще смеет под ногами у меня крутиться. Захомутала Геночку…

— С которым вы вместе ждали Федора? — уточнила я, уже не совсем вникая в сюжет. Совершенно непонятно, зачем этой странной Дине брачное агентство, если ей есть чего, а главное — с кем дожидаться и без всяких трудностей по освоению иностранного языка. Или это всего лишь пошлый квартирный вопрос с представлением для передачи бабушке Аглаиде Карповне?

— Да, вместе. Это горе нас объединило! — заявила Дина и посмотрела на меня вызывающе. — А она опять влезла третьей! И правильно, что ее убили…

— Кого? — спросила я, не ожидая, что генеалогическое древо семьи Тошкиных разрастется до размеров гигантского баобаба, которому мичуринцы Федя, Гена, Вова и Дима привили веточки от всех видов растений, известных им из школьной программы.

— Лариску! — Дина ударила кулачком по столу и застыла в зловещей позе народной мстительницы.

Мне нужно было задать сразу сорок восемь вопросов, и желательно в логической последовательности. Может, это Лариса и рисовала кресты? Лазила в форточку, поскольку этаж первый, и рисовала назло?

Кстати, как вообще пропал Федя? И почему Дина знает, что какую-то Ларису убили, а я, внештатный заместитель старшего следователя городской прокуратуры, не в курсе? И при чем тут дурацкий американец из брачного агентства, вообще, что за глупости происходят за моей спиной и без моего участия? Я собралась с силами и строго спросила:

— Надеюсь, что пять в четверти у моей Анны все-таки получится?

— Да, — кивнула Дина и посмотрела на меня почему-то с удивлением.

Ей показалось странным, что я не озабочена судьбой Федора. Хотя меня от него тошнило так, будто я его уже вынашивала от четырех до шести недель. Образ Федора рос во мне и очень хотел вырваться наружу. Но гораздо больше мне хотелось есть.

— Вы передадите Дмитрию информацию? — деликатно спросила Дина Ивановна, продолжая удивляться моей несговорчивости. — Нужно по-другому расставить акценты и снять с Геночки все подозрения…

Горе объединило их настолько, что простая шведская семья могла показаться приютом для последних девственников планеты. Интересно, кого еще утешала Дина в ожидании второго пришествия Федора? Быть может, моего Мишу?

— Давайте по порядку, — примирительно попросила я, честно стараясь не думать о печеночных котлетах, пюре и пирожках с грибами, заявленных сегодня в Яшкином меню.

— Мы жертвы конкуренции в брачном агентстве. Геннадий ни при чем. Ларису давно пора было убить. Я за свое счастье готова сражаться до конца.

Дина продиктовала мне план практического занятия с Димой Тошкиным и собиралась задать мне домашнее изложение. Стараясь не расплескать полученные тяжелым трудом знания, я медленно покинула чайное помещение и прошествовала на выход.

Возмущение предательской позицией Тошкина не вписывалось в хороший весенний вечер, наполненный ожиданием обязательной страсти. Я чувствовала себя Индией и Югославией, которые возглавляли движение неприсоединения, потому что их никто не принял в команду высшей лиги. Санскритско-сербское восприятие жизни сделало меня философом. Мысли о том, что меня никто не любит, уныло плескались на нижнем уровне подсознания и не отравляли победоносное шествие домой. Не любит — и не надо. Пусть немного передохнет. Ныне у меня слишком высокая планка требований к кандидатам. И практически невыполнимое главное условие — они не должны принадлежать большой семье Тошкиных. Я подошла к телефону-автомату и набрала номер Соколатого. Когда-то я стала его несостоявшейся мечтой, а он моим самым блестящим поражением. Зато я с ним никогда не расставалась. Потому что никогда не сходилась… В нашей эпопее стояла жирная точка в виде нарастающей беременности его жены Нины. Он умер для брачных устремлений и сексуальных бурь, но оставался кладезем богатства и разного рода информации. Я соскучилась по нему. И немного больше, чем мне самой хотелось. Все из-за Миши, который так обманчиво снился мне всю ночь.

— Это я.

— Давно. — Он улыбался и держал паузу, в которой мы могли бы обменяться действительными чувствами. — Все? — тихо спросил он.

— Нет, еще одно. Ты знал Федора Кривенцова?

— Конечно, но не так близко, как пострадавшие от его пирамиды. Надя, он аферист и вряд ли еще жив. Слишком много серьезных людей на него обиделось. А что?

— А Мишу Потапова?

— Фотокнязь? — усмехнулся Соколатый. — Поздравляю… Ты снова вышла на охоту? Это достойный объект.

Ну, я не стану разочаровывать своего дорогого друга рассказом о том, как достойный объект ввел меня в систему голодания по Полю Брэггу и опозорил на весь овощной павильон. Пусть думает, что у меня все хорошо… Пусть думает…

— Но у него двое детей. И он безнадежно женат. Ты изменила своим принципам? — В голосе Соколатого зазвучала неприкрытая надежда; отсюда вывод: как от волка ни рожай, он все равно одиночка.

— Нет, — сказала я.

— Скучно, — констатировал он.

А я бы не торопилась с такого рода выводами. У моего подъезда, окруженный кустами длинноногих, даже вызывающе длинноногих роз, сидел мой новый обожатель Миша и пристально вглядывался в даль светлую, из которой на счастье выкатилась я.

— Надя!

Он вскочил со скамейки и замер, сраженный моей красотой. Посмотреть было на что: плащик, так и не сданный в химчистку, мятая юбка, клочья расчесанных еще утром волос.

— Хочу извиниться, — просто сказал он, протягивая мне букетик, который трудно оприходовать в качестве жертвоприношений студентов. До сессии еще далеко. А больной, но бдительный Тошкин может мне этого не простить. Моя женская гордость получила достаточно веские обоснования.

— Отдай жене, — деликатно предложила я. — И не марайся ты так ради квартиры… Мы не участвуем. Нас и здесь неплохо кормят.

В свете сегодняшних событий это заявление можно было рассматривать как удар ниже пояса.

— Я все равно не отступлюсь, — твердо пообещал Миша и вдруг спросил: — Где ты была?

— У Дины.

Интересно, а его она тоже успела утешить?

— Он вернулся? — вспыхнул мой Миша. — Он все-таки вернулся? Неужели?

— Надя, иди кушать. Все стынет. Надя, кому сказано! — Яша стоял на балконе и неотразимо размахивал руками…

Миша застыдился, бросил цветы на лавку и, резко развернувшись, зашагал прочь по направлению к машине — серой «Волге», номера которой были мне знакомы.

Думать вредно. От мыслей на лице появляются морщины и маска озабоченности, которая идет только политическим лидерам. От напряжения мозгов я слепну, глохну, забываю таблицу умножения. В результате умножения двух на два я получаю пять и объявляю это число талисманом. И как назло, мне с ним везет. Получалось, что процесс дискредитации по-новомосковски шел несколькими параллельными направлениями. Ради квартиры на Патриарших Миша убил маляра, Гена — любовницу-секретаршу, Дина подалась на Запад, Тошкин просимулировал потерю памяти, чести и совести, а Лойола… Всего лишь предложил мне сделку. Это были какие-то абсолютно нестандартные методики продвижения к цели, и меня страшно задевало, что моя логика по сравнению с этой — вновь родившейся — достойна Нобелевской премии в деле укрепления причинно-следственных связей. В знак протеста я отказалась от пищи, визита к умирающему мужу, реакции на умоляющий взор Аглаиды Карповны и разговора с Анькой.

Жалобы и предложения я согласилась рассматривать в письменном виде, однако в этом доме, который раньше был моим, меня никто не желал принимать всерьез.

Яша специально бегал по квартире, потрясая дрожжевыми пирожками, и возмущенно орал:

— Я хочу жениться, мне надоело быть мальчиком для битья, я тоже человек и имею право на личную жизнь!

Аня заботливо наклеила на обложку тетради фотографию Леонардо Ди Каприо и раз в десять минут сообщала, что Луизиана Федоровна поставила на ней крест. Аглаида Карповна, обложив лицо свеженарезанными и уже не очень дорогими огурцами — наверное, из моей несъеденной порции, — раскладывала королевский пасьянс из шести колод, который едва помещался на полу в детской. Тошкин снова спал, предусмотрительно включив магнитофон, чтобы тот записывал его руководящий и направляющий бред. В этой тихой, уютной семейной обстановке от меня требовали решения всех проблем. Проще всего было с Яшей — моя знакомая болонка и ее хозяйка должны были удовлетворить вкусы Яши. Если, конечно, он не такой привередливый, как Гриша. Аглаиде Карповне для полного счастья не хватало двух королей. Она подозревала, что у меня есть лишние, и время от времени поднимала этот вопрос. Я уже собиралась смотаться в ларек, чтобы прикупить лишнюю колоду, но тут Аглаида вздохнула и объявила:

— Занавес. Я так и знала. Я так и знала.

Она давно собрала гадальные карты и попросила Аню, как девицу, надеюсь, нецелованную, на них посидеть. Бабушку и Яшу ожидала пуля — пока одна на двоих. Чтобы поставить точку в этом жирном, неудобоваримом дне, я пообещала Ане разобраться со школьной проблемой. Это было проще всего. Убийство Луизианы Федоровны я запланировала на вторую половину суток, где-то после двух часов. Отправив свою семейную гвардию спать или делать вид, что спят, я помыла посуду, пропылесосила ковер, послушала фугу Баха — исключительно для того, чтобы понять, чем дышит мой новый обожатель Мишаня, написала гороскоп на месяц вперед и с чувством исполненного долга задумалась над странностями убитого маляра, который мыл руки (или голову) одноразовым шампунем «Эльсев».

А утром я уже была в редакции. Вообще-то мне, конечно, стоило жить в квартире с подселением, ибо моя производительность труда, социальная и прочая активность возросли до невиданных высот. Владимир Игнатьевич, как ни странно, был на месте. Его глаза светились радостным ожиданием, и я поняла, что меня опять будут грабить.

— Ну, — спросил он у меня, налегая на стол, чтобы сократить дистанцию между его деньгами и моей, то есть проживающей у меня, бабушкой. — Ты создала ей невыносимые условия? Когда она дрогнет?

— Скоро, — пообещала я.

— Мы уже приготовились, — сладострастно прошептал Лойола и закатил глаза.

Он предвкушал, как вместе с бабушкой станет любоваться Мариной Ладыниной в фильме «Трактористы». Он надеялся, что Аглаида Карповна тоже любит старое кино. Я не спешила его разочаровывать, тем более что попасть в хороший катран в нашем городе можно было только по очень солидной рекомендации. Так что Цезарю — Цезарево, а бабушке преферанс с Яшей.

— Ну? — снова спросил шеф, хитро поглаживая себя по гладко выбритому подбородку. — Какие будут соображения по увеличению тиража? По продаже рекламной площади?

И оно мне надо, спрашивается? Я и так горю на работе, то есть дома, то есть в расследовании злодейского преступления на проспекте Мира.

— Попозже продам материал. О ваших родственниках по женской линии, — пообещала я.

— Попозже?! — Владимир Игнатьевич не на шутку обиделся. — Сейчас надо, а не позже. Я тут один должен вертеться? Идеи разрабатывать…

Мне было доподлинно известно, что вертелся шеф исключительно по увеселительным заведениям — за чужой счет или в складчину. Нужные люди частенько приглашали его то в цирк, то на обед, то на природу. Здесь его брали тепленьким и платили приличные деньги за газетную площадь с хвалебным текстом. А тексты составляла я. За четверть суммы, остаток которой он добросовестно укладывал в собственный карман. Поцелуи ниже спины больно били по моему самолюбию. На всякий случай я пока промолчала — в течение пяти-семи минут я всегда умела прощать мужчинам их невольные заблуждения на мой счет.

— Так как?

Лойола уже готов был выпрыгнуть из штанов — ему хотелось моей заинтересованности в новом проекте, и ради нее он все тянул и тянул с реальным предложением. Той весной по мне стала умирать вся многочисленная семья Тошкиных…

— Собираюсь в международное брачное агентство, — сообщила я, чтобы он не думал, что самый умный и предприимчивый. — Проверить, как там дурят нашего брата.

Владимир Игнатьевич снял живот со стола и сделал неудачную попытку гордо выпрямить спину. Лицо его стало бледным и расстроенным. Или я попала в десятку и мы мыслим в одном направлении? Или он боится, что я продамся замуж за рубеж?

— Зачем, Надя? — спросил он хрипло и даже как-то надрывно. Ура, я стала ему дорога! И правда, какой другой дуре можно будет платить сто долларов, пылить мозги и требовать романтических этюдов. — Зачем?

— Забойная вещь. И полезная. — Я пожала плечами и, как хорошая индийская богиня, родила из них кшатрию-мысль. — Я продам туда Яшу. То есть продам, конечно, сюда, но как будто оттуда. Он сам сказал, что хочет жениться…

— Не надо! — Лойола хлопнул кулаком по столу, совершенно выпав из стиля, которому так долго учился у Пырьева и Калатозова. Согласна, опыт общения со мной приводит только к второразрядным американским боевикам. — Я запрещаю!

Больше всего на свете я не люблю, когда мне что-либо запрещают в категорическом тоне. Призывы типа «курить — здоровью вредить», «мойте руки перед едой» и «уходя гасите свет» вот уже много лет заставляют меня работать на никотиновую, фармацевтическую и электроэнергетическую промышленности. Если бы мне в детстве, например, запретили разговаривать на иностранном языке, то сегодня я была бы уже полиглотом. Единственное «нельзя», которое я соблюдала свято, — это внебрачные связи. И то лишь потому, что я нашла в этом процессе гораздо лучший вариант реализации своей сексуальной фантазии. На сегодняшний день моих обручальных колец хватит для двух Олимпиад, при условии, что во второй не будут участвовать Африка и Австралия…

— Ну как? — спросила я, уже чувствуя себя д’Артаньяном. — Почему бы и нет?

— Потому что это… нам не подходит, — выдавил из себя шеф, вычеркивая из памяти мою же статью о том, где сегодня может завести знакомство современная женщина, чтобы из этого положения выйти замуж. — Потому что нам заплатили за полосу! Вот… Он снова лег на стол, а значит, почувствовал себя свободным. — Четыреста долларов…

Судя по размеру гонорара, мои реверансы понадобились то ли фирме — изготовителю лекарства по воскрешению мертвых, то ли организации по выращиванию волос на всех лысых местах. Я мысленно настроилась на творческий процесс и сформулировала первую фразу: «Если вы облысели и умерли — не стоит отчаиваться»…

— Это страховая компания, — произнес Владимир Игнатьевич очень торжественно.

Так я и поверила, что он сдал в нее свои кровные деньги. Впрочем, газетный бизнес — это всего лишь немного грязи в холодном дегте.

— Это западная страховая компания, которая представлена здесь консалтинговой фирмой. Встреча с ними в десять. Яшма, то есть Рубин был вчера и с задачей не справился. — Лойола нахмурился и тяжело вздохнул. — Они не сошлись в позициях.

— По поводу одного места из святого Августина, — кивнула я.

Сектант Рубин вряд ли совершит такое гнусное действо, как забота о материальном на фоне духовного ухода в лучший мир. В этом смысле он боец стойкий, а об играх для богатых мальчиков в пирамиду «Завтра вы состаритесь, и вам будет лучше» я уже слышала. И видела. Страховые агенты этого детища Остапа Бендера ездили исключительно на машинах марки «БМВ» — то есть жили на одну зарплату.

— Половину, — сказала я, не долго раздумывая. Поцелуи я продам Владимиру Игнатьевичу, а жесткую правду жизни в один приличный журнальчик, который пригласил меня немного посотрудничать. Так что моральный ущерб, нанесенный мною обществу, будет мною же исправлен. — Двести долларов, — смело уточнила я, а потому в десять часов сидела в офисе присолидненной фирмы «СОС-инвест», которая располагалась в конторе первого хлебозавода и полностью отвечала требованию римских плебеев по поводу сочетания этого мучного продукта со зрелищами. В качестве гладиаторов, которые решили наставить меня и мои отсутствующие деньги на истинный путь в чужой карман, выступали пять мужиков из серии «для тех, кому уже все равно».

— Все люди должны накапливать деньги, — авторитетно заявил один, похожий на Моисея в начале путешествия по пустыне. — И где вы их должны копить?

Он лихо схватился за ручку и стал рисовать мне схемы невозможности хранения средств в банках и чулках родины. Он уверенно записывал возможные варианты их потери, среди которых больше всего меня порадовали обыск, возвращение 1937 года и победа национально-патриотических сил на выборах в следующем тысячелетии…

— Понятно? — спросил другой, готовый ринуться в бой по доведению моего интеллекта до нужной кондиции. — Пока фирма существует на рынке страхования.

Этот пользовался хорошо отточенным карандашом, на его бумаге появились даты, проценты и схема моего счастливого постарения…

— А если вы умрете? — радостно сказал третий, похожий на лисичку-сестричку, готовящуюся стать борцом сумо. — Так вот, если вы умрете прямо сейчас, предположим, то фирма выплатит вам… — Он полез в нагрудный карман и вместо пистолета вытащил абсолютно неубедительный «паркер». — То вы получите страховой взнос в размере…

— А еще несчастный случай, — томно, прямо как слоненок из мультфильма «Тридцать восемь попугаев», произнес четвертый, который, видимо, не умел писать — ручка как пить дать выпала бы из его пальцев, разложенных по новорусской привычке веером.

Несчастный случай — это уже было интересно. Я прикинула, что мой папа, вообще-то хирург, может почти бесплатно сварганить любую справку насчет моего случайного нездоровья, например, временного повреждения в уме из-за уплотнения моего жилища. При хорошем раскладе моего Тошкина можно было взбодрить до такого состояния, что он с удовольствием выдал бы мне бумажку, подтверждающую ранение, полученное мною при задержании бандита. Похоже, что условия такого страхования подходили мне по всем статьям.

— Вы знаете, — просто сказала я, — несчастные случаи — это моя специальность. Так что, может, ребятки, тряхнем банк. Где он у вас там? В Австрии? А? Покажем австриякам нашу собственную гордость и то, чему нас учили на родине.

Лица страховых агентов сделались каменными, вместо улыбки появились оскалы, вместо глаз — вся боль кредиторской задолженности.

— Это невозможно, — серьезно сказал пятый. — Это вообще не тема для шуток.

— Это святыня? — скромно спросила я, опасаясь активных действий фанатиков от пирамиды.

В моей практике уже были случаи, когда шутки подобного рода приводили к весьма печальным последствиям. Но повторение — мать учения… Боевая пятерка все еще находилась в состоянии транса. Если бы им в руки дать плакат «Страхуйся вместе с СОС-инвест» и указать приблизительное направление движения, то они бы пошли по воде аки по суше. Я их, кажется, сильно перевозбудила.

— Ладно, а если я захочу снять деньги раньше пятнадцати предложенных вами лет?

— Зачем? — искренне удивились они. — Зачем вам это нужно? Там надежнее, пусть лежат… Главное, чтобы вы и ваши читатели поняли, что вся сила в накоплениях, — со знанием дела произнес борец сумо.

— Вы себе не представляете, какое всеобщее ликование вызывают наши семинары… Люди, наконец, открывают глаза и бурно присоединяются к нашей программе… От этого невозможно отказаться. Это как секс по телефону, — доверительно сообщил мне Моисей, в жизни которого, наверное, не было других радостей.

— А без телефона? — на всякий случай спросила я, чтобы четко очертить границы дозволенного в своей будущей статье.

— Вы хотите с нами работать? — взбодрился Моисей. — У нас самая перспективная технология — многоуровневый маркетинг. Вы знаете, что это такое?

Странно у него работала голова. Наша газета рекламных объявлений печатала колонку «Ищу работу». Там красной нитью проходила фраза: «Секс и сетевой маркетинг не предлагать». Но чтобы вот так, напрямую связывать проституцию с передовой технологией? Смело! Честно! Я посмотрела на них с уважением и задала свой последний вопрос:

— Кто является учредителем вашей компании?

— Тю! — обиделся стрижачок. — Кто ж вам правду скажет?

— Вся фирма перестрахована австрийским банком, — хором пропели все остальные, мрачно глядя на плохо занимавшегося на семинарах блудного сына.

— А наши люди есть? — спросила я исключительно из вредности.

Десять глаз побежали в разные стороны. Хичкок бы умер от зависти, Голливуд продал бы последнюю рубашку, если бы ему удалось поставить такой трюк. А я почувствовала привкус знакомо разложившихся властных структур.

— Депутат Сливятин? — удрученно спросила я. — Или… сам?

— Нет, — облегченно вздохнули они и обменялись рукопожатиями.

— Совсем холодно? — Игра в угадайку могла и затянуться. — Ну кто? — заныла я.

— Да мы ее сами в глаза не видели, — нервно отреагировал на мое нытье тот, что не умел держать ручку…

Визит становился интересным. Даю полголовы на отсечение, что за этим бизнесом стоит какая-нибудь уставшая от погромов в бутиках милицейская цыпочка. Ну все, Тошкин, ты устанешь притворяться! Я не стану плестись на задворках истории.

— Так застрахуемся? — спросил пятый, скромный и умный.

— Чтобы радостней была минута? — откликнулась я. — Статья будет готова к воскресенью. К следующему.

— Нас это устраивает.

Агенты переглянулись и молча пришли к консенсусу. Судя по всему, их шефиня читала медленно, по слогам. Так что запас времени был очень и очень на руку…

Я взглянула на часы и с сожалением отменила убийство Луизианы Федоровны. Она поставила на моей дочери крест, я на ней ноль. Но завтра. А сегодня мне нужно отдать Яшу в надежные руки и решительно наплевать на запрет Лойолы на посещение брачных контор международного типа. И чего это он разволновался? Ну даже если мне кто там и приглянется… Что вряд ли… Ему-то одним конкурентом меньше.

Окрыленная предчувствием выполненного долга, я мирно попрощалась с «СОС-инвест», уточнив на прощанье, когда они планируют прервать беременность страхованием и смыться. Я была даже готова помочь донести им чемоданы с деньгами. Кажется, они расценили мой благородный порыв как хулиганский выпад и бросились звонить Владимиру Игнатьевичу. Из-за осторожно прикрытой мною двери доносились странные вопросы:

— Ты кого к нам прислал? Она в своем уме? Она вообще думает, что говорит?

Вряд ли Лойола, да и кто-либо другой знает точные ответы на эти обидные вопросы, а думать все-таки вредно…

Дома меня поджидало разочарование в виде Яши, наотрез отказывающегося жениться.

— Антисексин? — быстро догадалась я.

— Принцип! — ответил он под одобрительный взгляд Аглаиды Карповны, которая кроме всего прочего позволила себе усомниться в моем выборе Яшиного брачного пути.

— Где мы поселим его избранницу, если все сладится? — спросила она, явно намекая на желание никогда не покидать меня. И мой дом.

— Быстро! — завопила я истошным голосом и, кажется, перепугала Тошкина, который — о, прогресс медицины! — в это самое время, сгорбившись в три погибели, держась одной рукой за стенку, а другой за собственную голову, шествовал справлять естественные надобности. Мой муж попытался слиться с цветочками на обоях и не отбрасывать тени. Не тут-то было. — Марш в постель, предатель, — грозно зарычала я, совершенно сорвавшаяся с цепи. — И думай там! Думай, потому что дело Пономарева уже раскрыто. И я не хочу быть царицей, а хочу быть владычицей морскою. Мы откроем филиал по лечению людей солями по-настоящему мертвого моря. Воду будем брать прямо в порту. Из-под корабля. Думай, Тошкин… Это последнее китайское предупреждение.

Мне так хотелось плакать и так надоело быть самой умной, что я позвонила родителям. Я хотела, чтобы они взяли меня к себе на выходные, кормили, выгуливали, укрывали ночью и покупали сладкую вату, мороженое и поп-корн… А их не было дома. Готовая затопить своими слезами полквартала, я вызвала у Яши недюжинный приступ человеколюбия. Он ласково тронул меня за руку и заискивающе спросил:

— На всех жениться не обязательно? Я одеваюсь.

Аглаида Карповна фыркнула и предупреждающе тронула Яшу за плечо: видимо, в этой ночной баталии он проиграл ей не только половину несуществующего состояния, но и себя самого… Ничего, я их всех застрахую.

— Ты знал ее раньше? — спросила я, когда мы покинули осажденную гостями крепость, которая когда-то была моим домом.

— Да, — ответил Яша. — Мы были у нее с Федей. Мрачный аферист, доложу я тебе, но промышлял исключительно на своих богатых друзьях. Причем по тем временам — незаконно богатых. А она, Аглая, его любила как родного. Ты напрасно с ней так.

— Давай уж выкладывай. Потому что с грузом на совести в женихи тебя не возьмут.

— Да ничего я не знаю. Федя — кобель и аферист. Нам с ним было не по пути.

К чести моего Яши надо было сказать, что он обманывал только государство, считая свои отношения с частными лицами священными. Его большое сердце позволяло быть рефери на разборках и оформлять липовые предприятия. Но он никогда не брал в долг с расчетом его не отдавать, и по поводу женщин он тоже был очень и очень разборчив. Фактически я оказалась его единственной ошибкой, к которой он так прикипел душой, что никак не хотел оставить.

Мне импонировало это его качество, потому что я тоже больше всего на свете любила собственные ошибки. Например, Аньку, рожденную назло спятившему филологу Олегу или Соколатому, отвергнутому по причине непроходимой тупости, или Тошкину, который рискнул на мне жениться. Себя я тоже любила как ошибку. Не там и не вовремя рожденную. Да чего уж теперь. Я расчувствовалась и подтолкнула Яшу к дверям международного брачного агентства, которое располагалось в «Доме игрушки». Когда-то это огромное здание было заполнено косыми мишками, целлулоидными куклами, школьными формами всех размеров. Сейчас помещения сдавались под офисы и конторы; здесь торговали золотыми часами, искусственными членами и подпиской на литературные журналы. Детский отдел был сохранен для китайских полногрудых барби, которые, конечно, не шли ни в какое сравнение с мишками моего детства. Разгул подсознания выдавал мои заветные мысли. Еще немного — и я начала бы петь: «Мишка, Мишка, где твоя улыбка, полная задора и огня».

— Здравствуйте, — сказала я решительно, — мы пришли жениться.

— Милости прошу, — сухо ответила дама, не удосужившись как следует блеснуть золотой фиксой на верхних передних зубах. — Заполняйте анкету, давайте фотографии. Мы отправим вас в каталог и поможем в организации переписки. Моя дочь — психолог, — торжественно заключила она, игнорируя жениха Яшу.

Анкета была разработана брачным агентством «Черемуха» (спасибо, что не «Лапша») и защищена авторским правом. Значок копирайта придавал ей исключительное достоинство. Помимо паспортных данных, желающие выехать за рубеж должны были указать свой вес и возможности его коррекции, угол кривизны ног, наличие собственных зубов, искусственных органов (с датой имплантации), длину волос, хобби, профессию, знание языков, последние посещаемые курсы, отличительные особенности натуры, среди которых плавание с аквалангом, храп, неприятный запах изо рта, курение, хождение без тапочек, склонность задавать глупые вопросы, знание международного права и способность чистить лук без слез. В конце анкеты ярким синим фломастером было выведено предупреждение: «Если уровень правды не выше 30 %, анкета считается недействительной. Обмену и возврату не подлежит». Карьера американской жены мне, пожалуй, не светила. Яша Зибельман соответствовал чуть ли не всем параметрам, разве что не плавал с аквалангом. Но эту мелочь мы исправим, как только вода в ставке нагреется до десяти-двенадцати градусов. Я быстренько прикинула, у кого бы дернуть снаряжение, и потому пропустила вопрос.

— Так что? — спросила меня служительница Гименея. — Фотографироваться, спрашиваю, будете? Если да, то возьмите купальники и одевайтесь. Стоит это шестьдесят долларов, но красавицей будете — мама родная не узнает…

Я бы на месте Яши вступилась за свою бывшую жену, которую почему-то должна не узнать родная мама. Но он молчал и в классических традициях сватовства переминался с ноги на ногу. Я почувствовала, что он стесняется. Интуиция не могла меня подвести, потому что именно так он вел себя, когда я застала его в постели с одной пэтэушницей. Правда, в то время я уже не была его женой, и он имел полное право прикрывать все свои мужские достоинства.

— Я замужем.

Это гордое заявление я позволяла себе в крайних случаях — если назойливые ухажеры переходили границы легкого флирта, если папа запрещал мне смотреть эротические сцены в новых русских фильмах и если мои сотрудницы начинали в моем присутствии слишком ревниво поглядывать на собственных мужей.

— Ну и что? — удивилась тетка. — Сейчас на это никто не смотрит. Ведь не от хорошей жизни. Сладится — разведетесь. Потом его и вызовете, когда там разведетесь. Подумаешь. Вы не переживайте, мы можем подобрать такого кандидата, которому просто надо родителям предъявить жену. Ясно? В смысле, гомосексуалиста.

Яша покраснел. Он терпеть не мог подобные намеки.

— Не дождетесь, — высказал он свою любимую формулу отношения к действительности.

— Не надо хулиганить, граждане. Вы же сами сюда пришли. У нас полно работы.

Опережая Яшу, готового сорваться в неинтеллигентный крик, я миролюбиво сообщила:

— Не я собираюсь замуж. Он будет жениться.

— Нет, этот хлам пусть ищет себе жену через газету. Нам такого счастья не надо, — поморщилась тетка, намекая на благоприятную демографическую ситуацию в нашем городе. Мой Яша побагровел и, кажется, обиделся.

— Он иностранец, — гордо сообщила я.

— Да? — Наконец-то я смогла рассмотреть фиксы — боль и жалость старшего поколения. По сравнению с моими фарфоровыми крошками они выглядели как неандертальцы на балу у Елизаветы Второй. — Да? — снова удивилась она, пристально глядя на Яшу. Для этой цели тетка нацепила на нос тонкие очки в хорошей золотой оправе. — Не похож, — констатировала она. — Или это?.. Он иностранец или лицо некоренной национальности?

Тетка явно была сторонницей Макашова, что могло сильно испортить ей бизнес. Я протянула Яшин израильский паспорт и усмехнулась.

— Извините. — Тетка чуть не взяла под козырек и подвела Яшу под белы рученьки к картотеке. — Можете выбирать. Здесь средняя категория.

— Нам нужна высшая.

Я уже не на шутку обиделась. Чем мой Яша хуже гомосексуалиста из Калифорнии и чем, в конце концов, Израиль меньше заграница, чем захолустная аграрная Греция? Да, пусть таких иностранцев у нас больше. Просто Екатерина Вторая не додумалась определить черту оседлости для негров, а швейцарцев вообще поставила сторожить склады. Так и что?

— Нам нужна высшая категория! Самый лучший экспортный вариант, — настоятельно попросила я.

— Бипатриды, югославы и мусульмане поражены в правах, — отрезала тетка. — А впрочем, выбирайте. Пять долларов просмотр, десять долларов адрес. — Для любвеобильного Яши эти расценки могли стать разорительными. Если бы он до того не проигрался в преферанс Аглаиде Карповне! Придется поскромничать. — А вы, значит, пока с замужеством решили повременить? — доброжелательно спросила тетка.

От смущения и гордости я сунула нос в кипу фотографий и кратких биографических справок. Дина Соломина попалась мне в руки после беглого просмотра пятидесяти розовых папочек.

— Не, ну за Федькой я подбирать не буду, — наотрез отказался Яша.

— Напрасно, — неодобрительно заметила тетка. — Дина — ветеран нашего салона, уже восемь лет она каждый месяц обновляет свои документы…

— Лежалый товар, — заявил Яша, не желая Дину ни под каким соусом.

— Она и сама бы не захотела. Очень разборчива. — Тетка обиженно поджала губы.

— А Онуфриева? Она же умерла, — сказала я, не понимая, что в агентстве делают документы погибшей женщины.

— Да, вы что, черную рамочку не видите?

— Но ведь она не может выйти замуж?

— Почему нет? Если кому-то надо формально жениться, это только лучше, что после свадьбы супруга скоропостижно скончалась. Оформляем задним числом.

Тетка пожала плечами и посмотрела на меня как на провинциальную дурочку. А что сказать — традиция мертвых душ, воспетая Гоголем, видимо, не была таким уж большим преувеличением. В конце концов, спрос рождает предложение. Яша повертел в руках фотографию Онуфриевой, но я не позволила ему отделаться фиктивным браком и продолжила поиски.

— А это не… — Яша удивленно смотрел на прозрачную папочку, через которую проглядывали знакомые лукавые косенькие глазки.

— Людочка Кривенцова — тоже ветеран, — гордо сказала хозяйка. — Прекрасный человек, добрая, общительная, активная. Буквально на днях ждет свою судьбу…

На фотографии для заграничной свадьбы Людочка была намного моложе, стройнее и привлекательнее. Нельзя сказать, чтобы глаза ее лучились добротой, но что-то мягкое и кошачье было в ее чудном, запечатленном за шестьдесят долларов образе. Я посмотрела повнимательнее и нашла повод возликовать. Ведь женщинам, вышедшим замуж за рубеж, не нужны квартиры на Патриарших прудах. Особенно если их бывшие мужья методично уничтожают собственных любовниц. Значит, семья Кривенцовых по техническим причинам сходит с дистанции, а шансы Лойолы увеличиваются. Стоит ли эта информация моего нежелания торговать со страниц газеты своим честным псевдонимом?

— Ну? — спросила я у задумавшегося Яши. — Выбрал?

— Они какие-то все старые, — уныло ответил он. — Уж если не ты, так хоть фотомодель.

Даже собираясь жениться, Яша оставался по отношению ко мне настоящим джентльменом.

— Есть! — обрадовалась тетка. — Разные. Победительницы районных, областных, городских соревнований. Стипендиатки Сороса и Форда за умственные способности. Есть даже одна негритянка. Дитя прогрессивного зимбабвийского студенчества. Показывать?

Яша неопределенно кивнул и чуть было не облизнулся. Старый хрыч, в сущности, а туда же. Потянуло на экзотику. Я внимательно посмотрела на фотографии девиц и поразилась мужской недальновидности. Все эти вертихвостки были типичными вырожденками со склонностью оклушиваться с космической скоростью. Даже легендарная зимбабвийка была больше похожа на площадную торговку, чем на приличное дитя Африки. А в черной рамке была помечена Лариса Косенко (Красовская) — Мисс Химзавод. Вот тут-то и пришло время сказать самой себе «стоп». Потому что мысли разбежались в разные стороны и оголили самые уязвимые места в моем мозгу. Не отходя от кассы, я стала демонстрировать свои «характерные особенности» по хождению без тапочек и задаванию глупых вопросов.

— А эта? Почему эта?

— Я не знаю. Балованная была девчонка. Тоже вроде клиент наклевывался. И вот…

— Американец? Который и у Людочки? А еще к кому он должен был приехать? Или у вас тут секретная лаборатория по естественному отбору с суицидальным уклоном?

Яша тихо шуршал фотографиями, уже совсем забыв о моем существовании. Я уныло перебирала мысли. Уныло и лихорадочно. Неужели Дина права и это результат жесткой конкуренции? Или это Людочка Кривенцова пробралась сюда с целью изничтожения пассий собственного мужа? Или это банальный маньяк, который убивает жертв брачного агентства? Например, какой-нибудь брошенный муж? Ой, и еще что-то важное почти придумалось. Но тетка толкнула меня в спину и прошипела:

— Идите-ка вы отсюда подобру-поздорову. Я не буду вам ничего рассказывать. Ишь, нашлась звезда балета, три валета и король. И ты, лысый жид, убирайся давай. Знаю я вас, насмотритесь, всех запомните, за одну заплатите — только я вас и видела. Одни убытки и неприятности. Что я вообще этому приезжему буду говорить, если все девки перемрут?

— У вас же дочь психолог, — заметил Яша, пытаясь спрятать в пиджак фотографию какой-то девки, похожей на порнозвезду Чичолину. — Она и объяснит.

— Марш отсюда. Марш! Я кому сказала? Сейчас милицию вызову.

Отлично. В нашем городе, значит, есть и такие стражи порядка, которые контролируют брачный бизнес. Ну, Тошкин, погоди…

— Я сфотографироваться хочу, — запросился Яша, прямо как к маме на ручки. Судя по всему, он решил усыпить теткину бдительность и дернуть еще пару фотографий.

Мне захотелось спросить, кто был первым ветераном, Дина или Людочка, но тетка бесцеремонно треснула меня по голове старинным тяжелым дыроколом. Травма, нанесенная моему черепу, была явно производственной, потому что вызвала решительное просветление мозгов. Я вспомнила «Дакс» и последовательность лиц, увиденных мною в уголке супружеской измены. Отчетливо запахло жареным и дракой. Пришлось бежать, чтобы показать приемы самбо кому-нибудь другому.

Пока я, почесывая шишку, выговаривала Яше все, что я думаю о его весеннем солнцестоянии, часть гипотез покинула мой перегруженный мозг. Стараясь не расплескать последнюю гипотезу — о маньяке, я намертво сцепила зубы и отвечала своему шестому мужу упорным мычанием, которое тот (что справедливо) принял за высшую степень порицания. Ничего, сердце ему грела украденная из брачного агентства фотография цыпочки детсадовского возраста. И что ему были мои скромные замечания — прах, пыль и лунный ветер.

— Я в магазин.

Яша быстро нырнул в подворотню, оставив меня без присмотра. Раньше в таком открытом состоянии я чувствовала себя ущербной и делала все, чтобы на меня обратили внимание. Если не лица противоположного пола, то хотя бы сотрудники милиции. Увы, я повзрослела, а потому наотрез отказала себе в желании украсть булочку, сорвать цветочек или примитивно разбить какое-нибудь окошко. Жизнь моя, иль ты приснилась мне?

В квартире было тихо. Анна отбыла на вторую смену по месту обучения, Аглаида Карповна спала, набираясь сил перед новым ночным сражением с Яшей, и только Тошкин, буквально пять минут назад умиравший от невыясненной инфекции, мирно сидел на кухне и с завидным аппетитом поглощал котлеты, газеты и новости спорта.

Классика — это нечто неумирающее. Навсегдашнее. И пусть не все помнят имя художника, но картина «Не ждали» в каждой приличной семье — это явление на века. Тошкин поперхнулся, закашлялся и забегал по кухне. Кусок котлеты, кажется, попал нашему мальчику не в то горлышко. Он даже покраснел, надеюсь от стыда, и начал примитивно задыхаться.

— Похлопай, — хрипло и неразборчиво попросил Дима.

Я бы с удовольствием — и в ладоши, и по башке, но все эти трюки стали заезженными телевизионными клоунадами, а поза Наполеона шла мне с детства. С ней я всегда отказывалась от манной каши, прививок и пожатия потных рук.

— Умираю, — надрывно сообщил Тошкин, забрызгивая котлеткой мой недавно вымытый пол.

— Ты только обещаешь, — сказала я и заняла первый ряд партера.

Когда моему мужу надоест притворяться, я изложу ему свои соображения по всем поводам сразу. В конце концов, я не выходила замуж за страуса. Но если я ошибаюсь…

— Тошкин, а где яйца?!

— А?

Ну вот и все, пища мгновенно удалилась из бронхов и оставила Тошкина наедине со своим невыполненным долгом.

— Какие яйца?

— Деликатесные!

— Я же болел, — обиженно протянул Дима. — Мне можно…

И почему мужчины считают, что позиция олигофрена, распространенная на любую сферу деятельности, приносит долгожданные и весомые плоды? Стоит только какому-нибудь политику или бизнесмену начать пускать слюни или говорить заведомые глупости, вся страна с небывалым усердием прилипает к телевизору, чтобы одобрительно поддержать этот порыв. В своем нынешнем состоянии Тошкин мог легко возглавить не только политическое движение, но и всю страну.

Толпы фанатиков немедленно возвели бы его дебильную физиономию в культ, программу и устав. Впрочем, в качестве лица, просящего на бедность, мой муж мог бы так разжалобить Международный валютный фонд, что в ближайшие сто лет все страны СНГ жили бы абсолютно безбедно.

— Сядь, — угрюмо сказала я. — Сядь, нам надо поговорить…

Он послушно опустился на стульчик и жалобно посмотрел на ведущую, объявившую, что Агасси проиграл пятисетовый матч со счетом 6:4, 6:4, 6:2, 2:6, 1:6.

— В городе маньяк. Предположительно американец. Он убивает клиентов брачного агентства. Потому что лично я в такую жесткую конкуренцию просто не верю. Нам надо выяснить, какие американцы к нам сюда приезжали в последнее время, встречался ли этот гость с Онуфриевой и Косенко и кто будет следующей жертвой. По моим соображениям, это будет твоя Диночка, что только на пользу нашей Анне. Ну?

— А где Яша? — спросил Тошкин, желая, видимо, получить точку опоры, которая помогла бы ему перевернуть весь мир.

— Ты думаешь, американец — это он? — Нет, положительно сегодня целый день меня озаряло. Значит, Зибельман, подъедавшийся буквально под боком у прокуратуры, решил развлечься старым дедовским способом? По принципу «уничтожим всех непатриотически настроенных девиц». Что ж, если бы не убийства, эта позиция могла бы вызвать даже уважение.

— Ты с ума сошла, Надя. — Тошкин посмотрел на меня укоризненно и даже жестко. По спине пробежали мурашки. Такой взгляд он подарил мне при первой встрече, когда пытался посадить в тюрьму. — Ты очень и очень несерьезный человек. Вот что я тебе скажу.

— Да? — удивилась я. — Ну и что с того?

Сохранять серьезность намерений в обществе, где каждый шутит, как он крутит, и делать вид, что чувство юмора заложено в ломбард еще при перестройке, — это было для меня слишком.

— А ничего. Отдай, пожалуйста, дело Пономарева и будем считать, что твой первый, он же и последний опыт официального сотрудничества с прокуратурой оказался неудачным. Не бойся, я никому не скажу.

Он покровительственно улыбнулся и погладил мою руку.

Мужской шовинизм, многажды усиленный совместным проживанием тошкинских родственников (Яшу я теперь тоже причисляла к ним), становился невыносимым. Формулировки типа «ты моя жена и слушаться меня должна» вызывали у меня аллергию. Я начинала внутренне заикаться и косить на сторону. А чтобы не умереть от анафилактического шока, мне всегда приходилось делать операцию по удалению уже сросшегося со мной мужа.

— Не отдам, — твердо сказала я. — У меня на него большие планы.

— Ты не замечаешь очевидных вещей. Ты плохой аналитик. Ты никакой практик. Я смотрел твои бумаги. Ты должна была сделать вывод и в первую очередь проверить машину, номер которой тебе сказала старушка. Ты сделала это? — Глаза у Тошкина были холодными и злыми. Теперь он любил Яшу, а не меня…

— Нет. — Я покачала головой, признавая за собой просчет. Время от времени я была способна и не на такие жертвы, сейчас же я притворилась ветошью исключительно для того, чтобы уточнить: — Ты рылся в моих бумагах?

Тошкин кивнул:

— В своих.

Все-таки как здорово, что мне не пятнадцать лет и я не храню фантики от конфеток и счета из ресторанов. Как хорошо, что с Мишей, Яшей и Соколатым у меня снова ничего не получилось! Мой гнев мог бы быть праведным. Но подвело любопытство.

— А что за номер?

— Это служебная машина Миши Потапова. В тот вечер на ней ездила секретарь-бухгалтер Онуфриева. Она и сообщила об убийстве. Она и вызвала милицию. Уже из офиса. — Дима посмотрел на меня вызывающе сурово, не понимая, что я уже готова пролить его кровь.

— Но ведь ты знал об этом с самого начала? Знал, Димочка?

— Частично. Так что там у тебя о маньяке?

Он еще и издевался! Поскольку ничего существенного под рукой не оказалось, я бросила в него недоеденной конфетой. Он, наглец, ответил мне душем из прохладного несладкого чая. Померившись силами, мы пришли к единодушному мнению:

— Подождем, пока убьют Дину или Люду.

— Думаю, что Геннадию ничего не остается, как признаться.

Тошкин вытер покрытый испариной лоб: все-таки нелегкая это работа — применять следственные эксперименты по отношению к собственной жене. Он прямо на глазах стал дряхлеть, стареть и тяготеть к бреду в горизонтальном положении.

— Что-то мне снова плохо, — еле выговорил он. — Пойду прилягу. Снова озноб.

— Еще бы, так обожраться, — посочувствовала я.

— Надя. — Тошкин встал, и сердце мое дрогнуло. — Надя, давай не будем ссориться. Это все не так уж и важно.

— Да, в семье не без урода, — констатировала появившаяся в дверях Аглаида Карповна. Со сна она была немного опухшая, но свежая и собранная. — Когда происходят такие вещи, кто-то должен быть выше. Кто-то должен вступиться за месть клана.

— Я предпочитаю омерт[1], — буркнул Дима и, невежливо отодвинув бабушку, бросился в спальню. Как обычно — умирать…

Воссоединение наших любящих сердец снова не состоялось. Хорошо, что хоть какой-никакой обмен информацией произошел без свидетелей. А впрочем, добро пожаловать. Я даже готова составить график…

— Давайте обсудим сложившуюся ситуацию. У меня есть что вам сказать. — Аглаида Карповна заняла опустевшее место Тошкина и потянулась к сигарете.

Эта продвинутая бабушка еще и курила. Я не удивлюсь, если в старые добрые времена она была способна на канкан в английском парке.

— Вам должно быть уже известно, что… — Она замолчала, якобы собираясь с мыслями.

Я подумала, что кухоньку надо перекрасить в темно-синий, снять раковину, купить на барахолке старую черную лампу и наручники. Тогда мое новое место работы будет оборудовано по последнему слову техники. А свитер этой наглой бабушке я готова была отдать хоть сейчас!

— Мама! Мамочка! — Аня начала орать еще на лестничной площадке. Я схватилась за голову — свое самое уязвимое место — и почувствовала, что в данном случае у меня не хватит цинизма весело осмеять трагический голос собственной дочери. Ужас недавно подслушанной у студентов фразы, что все сказанное становится сделанным, прижал меня к стулу. Я представила себе американского маньяка, который притаился в нашем подъезде и теперь гонится за моим ребенком.

— Помогите, — прошептала я, глядя на Аглаиду Карповну.

— Где у вас валерьянка и оружие? — быстро спросила она.

— В аптечке, — сказала я.

Аня с неразборчивыми воплями ввалилась на кухню и мокрым носом уткнулась мне в колени. Если потом когда-нибудь меня спросят, что такое счастье, я возьму свою большую дочь и посажу к себе на колени. Представляю, конечно, эту картинку, но ничего не поделаешь — правда без прикрас всегда выглядит немного нелепо.

— Что случилось? — осторожно спросила бабушка.

Да какая разница, что случилось, если дочь жива и уже со мной?

— Я не смогла, не смогла! — захлебываясь, запричитала Анька. — Не смогла.

— И не надо, — успокоила ее я.

— Надо. Она всем сказала. Она у нас географию заменяла. А мне дво-о-ойку…

— Какая хорошая у вас дочь, — одобрительно сообщила Аглаида, почесывая за ухом дулом газового пистолета. — Сейчас уже никто так не беспокоится об успеваемости.

— Луизиана? — спросила я, чувствуя угрызения совести. Это ведь по моей халатности и неорганизованности она до сих пор смердит в городе и в школе. — Завтра, крошка, завтра, моя золотая… Я ей дам…

— Я не смогла, — уныло повторила моя дочь и всхлипнула уже из последних сил. Боевая сила ее истерики уже подходила к концу, в этом смысле она еще не была профессионалкой. — Мы рисовали гинекологическое дерево…

— Уже есть и такие? — удивилась бабушка Аглаида и так сильно приподняла вверх брови, что морщины на щеках практически разгладились. — Надо же, как я отстала от жизни.

— Ты уверена? В названии? — спросила я сердито. Ведь одно дело убивать за педагогические извращения и совсем другое — за детские оговорки. Тут нужна была ясность и справедливость. Хотя от Луизианы можно было ожидать всякого…

— Нет, но это когда кто от кого произошел, понимаешь?

— А! — облегченно вздохнула бабушка. — Авраам родил Иакова… Генеалогическое…

— И в чем проблема? — спросила я уже менее строго.

— Смотри, мама, я хотела написать тебя, деда с бабулей с одной стороны. А с другой — папу Игоря, который уже умер, папу Яшу и папу Диму. Но во-первых, у меня не хватило бумажки, во-вторых, я точно не знаю всех бабушек по этим линиям. А в-третьих, она к нам подскочила и заверещала, что столько пап не бывает.

— А ты?

Аглаида Карповна, кажется, одобрила «родительский выбор» моей дочери и готова была составить мне компанию по выяснению отношений с учительницей.

— А я сказала, как ты, мама. Отцов как псов, а мать одна. — Анна оглядела кухню светлым, невинным, практически ангельским взглядом. — И вообще она к нам придирается.

Я молчала и думала о способностях первой Анькиной учительницы. Вот уж действительно, и швец, и жнец, и на дуде игрец… Теперь открылись способности к географии. И совершенно неудивительно, что наши дети никогда не узнают, чем Тегусигальпа отличается от Парамарибо. Аглаида тоже молчала. Подозреваю, что думала она совсем о другом. Моим мыслям — постороннем.

— Я тебе помогу, — вдруг сказал она. — Пойдем, Аня.

— Куда это? — в спину обеим прокричала я.

— А к Сержу Кривенцову, — ответила Анька. — Он на кроне своего дерева нарисовал меня и нашего будущего ребенка…

Вот это уж точно решительно не имело никакого отношения к географии… Весь вечер, всю ночь и все следующее утро я готовилась к штурму. А потому абсолютно равнодушно отнеслась к очередному проигрышу Яши, его диким крикам по поводу крапленых карт и выстрелу газового пистолета, произведенному Аглаидой Карповной для острастки в подъезде. Не взволновал меня и вызов к ректору, который категорически отрицательно отнесся не только к моим красным революционным брюкам, прозрачному свитеру и общему внешнему виду, но и пригрозил увольнением в случае, если я не прекращу писать на академию пасквили в газете. А пасквиля всего-то и было, что о негласной цене государственных экзаменов. Я только не поняла, что его расстроило больше — сам факт упоминания о коррупции или несколько заниженные расценки? Отделавшись выговором с занесением в личное дело и потенциальным переходом на службу на биржу труда, я позволила себе обидеться на Лойолу, который так бесчестно меня подставил…

Походу на школу существенно препятствовали смешавшиеся в кучу не только кони, люди, но также и машины, жертвы брачных аферистов, выровненные стены в новой квартире Потаповых, иголки у Дины и всяческая белиберда, которая никак не выстраивалась в четкую концепцию. Я даже немного подрастерялась и для восстановления боевого духа позвонила в редакцию.

— Это я.

Скоро подобная форма приветствия войдет у меня в привычку. Но не велика печаль, есть на свете люди, у которых на визитной карточке написано просто и скромно: «Майкл Джексон».

— Надя, что ты сделала со страховщиками? — строго спросил Владимир Игнатьевич, пребывая в ужасном расположении духа. — Тебе немедленно следует явиться ко мне, мы повторим встречу, и будет лучше, если ты принесешь свои извинения.

— Хорошо, особенно, если кто-нибудь даст мне объяснения по поводу огромной проницательности моего ректора. Ты зачем сдал меня как источник информации?

— Очень радует, что мы друг друга поняли! — рявкнул Лойола и бросил трубку.

Вряд ли, конечно, я могла бы ему чем-то помочь. Новые цирки не заезжали к нам уже около трех месяцев, а старое кино перестали снимать лет тридцать назад. А тут еще и прощай мечта, бабушка и квартира на Патриарших.

И что такого я сделала со страховщиками, если ни стриптиз, ни фигу я им не показывала.

Танечка — лаборантка нашей кафедры страноведения — смотрела на меня укоризненно. Я, вынесшая сор из избы, становилась персоной нон грата не только для верховного главнокомандования, но и для обслуживающего персонала, который конечно же не мог существовать на десять долларов зарплаты, а потому активно посредничал при продаже оценок, билетов и членов приемной государственной комиссии.

— Вас там ждут. Внизу, — процедила она. — Посетителям и посторонним на нашей кафедре делать нечего.

— На войне как на войне, — подытожила я. — А кто?

— Мужчина. Можно подумать, что к вам может прийти кто-то другой.

Она поджала губы. Прошлой осенью я не дала ей выйти замуж за исключительного урода, и теперь ей приходилось довольствоваться любовными муками рядом с ассистентом Виталием Николаевичем, великим театральным режиссером, постановщиком, сценаристом и большим новатором во всех сферах искусства. Танечка, пожалуй, была единственным в городе человеком, который еще не понял, что постоянный выход замуж — это тяжкий сознательный и ежедневный труд.

— Ну зачем вы так, Надежда Викторовна? Все равно ведь продавать будут, только цены подымут и нас всех вышвырнут. А ведь были такие планы… Анталия, например…

— Хотите, я дам опровержение?

— Поздно, — сказала она и улыбнулась практически сквозь слезы. Рухнувший было при подсчете убытков мир был восстановлен. — А еще вам звонила Людмила Кривенцова. Она сказала, что подойдет к академии к концу занятий. Скажите, а это его жена?

— Чья? — изумилась я.

— Ну того, кто ждет?

Глаза у Танечки блеснули огнем возможного обличения.

На стоянке, где теснились студенческие машины — «вольво», «опель», «форд», «хонда», — скромно серела «Волга» с уже знакомыми мне номерами. Едва приметив меня, отчаянно вертящую шеей, из нее выскочил Миша, облаченный в вызывающе достойный костюм джерси. Я попыталась благосклонно кивнуть, но моя шея не желала униматься. Мне совершенно не хотелось обнаружить где-нибудь под ступеньками бездыханный труп Людочки Кривенцовой, обозначенной мною в списках грядущих жертв под номером один. На всякий случай я втянула носом воздух. Кроме запахов табака, дыма, марихуаны, духов от Гуччи, масляной гари от межакадемической столовой, никаких других, вроде крови или разложившегося трупа, мне учуять не удалось. В Багдаде было все спокойно. Людочка Кривенцова, видимо, готовила всем нам сюрприз. Во всяком случае, я бы не отказалась от ее помощи в деле успокоения Луизианы. Другой вопрос, хотела ли я с ней породниться так, как этого хотела моя дочь. Но на решение этого вопроса у меня было еще немного времени — лет семь уж точно.

— Я хотел тебя увидеть, — покорно улыбаясь, сообщил Миша, прикладываясь губами в моей руке.

Стоявшие поблизости студенты разинули рты и чуть не зааплодировали. Таких архаических движений в просмотренных ими порнографических кассетах, видимо, не было.

— Куда тебя подвезти? — спросил он, оставляя выжженные взглядом дырки на моем свитере. Ах, какая я дура, что не надела ничего новенького. Мне он, конечно, сто лет не нужен, но начнутся разговоры, что я обнищала, перестала за собой следить, оказалась неконкурентоспособной. Малолетние дивы станут наступать мне на пятки, и целая категория мужчин детородного возраста откажется от мечты на мне жениться. Короче говоря, в этом свитерочке я выглядела явно бесприданницей. Чтобы исправить досадную оплошность, Миша решил меня подкупить.

— Держи. Это от чистого сердца.

На протянутой ладони появилась обтянутая бархатом коробочка, в которой раньше дарили предметы роскоши, а ныне — турецкий лом, который не годился даже на зубы.

— Стащил у Иры? — сразу спросила я, чтобы знать, куда вернуть.

Еще в школе у меня были ухажеры, которые таскали мне из дому то духи «Фиджи», то хрустальные рюмки, то календарики с голыми тетками. Родители моих поклонников всегда вовремя били тревогу, и я возвращала все, кроме календариков, у которых никогда не находилось хозяина…

— Почему стащил? Выкупил, — обиделся Миша. — Она мне заняла его для одного дела, а потом я отдал ей деньгами…

Я открыла коробочку и прикоснулась к благородному колечку с большим прямоугольным изумрудом, которое, судя по размеру, пришлось бы мне как раз на большой палец на ноге.

— Его что, надо носить на цепочке?

— Нет, над ним надо думать. Если ты согласишься изменить свою жизнь, я, конечно, подарю тебе другое, а это станет просто символом.

— Выкупленным у Иры…

Соколатый абсолютно прав. Если фотограф — это всего лишь навсего профессия, то фотокнязь — определенно социальный статус. Со всеми вытекающими. Миша очень старался соответствовать тем глупостям, которые зачем-то придумал.

— Нет. — Я ласково покачала головой, признавая, что так красиво за мной еще не ухаживали.

— Да. — Он сжал мою ладонь вместе с коробкой и тихо сказал: — Пусть у меня будет повод еще раз тебя увидеть…

На душе, поросшей щетиной и чуть припорошенной пылью, потеплело. Привыкшая к главному жизненному принципу графа Калиостро, который гласил: «Все люди делятся на две категории — тех, от которых что-то нужно мне, и тех, которым что-то нужно от меня», я удивилась настоящей кристальной чистоте в Мишиных глазах и сразу подумала о двух его малолетних дочерях. Похоже, он совсем не хотел мириться с тем, что возраст любви давно миновал, он сражался за собственную свободу с таким упорством, что его было даже жалко. Я положила кольцо в сумку и прерывисто вздохнула. От нечего делать я даже поцеловала его в щеку и почему-то вдруг подумала, что не верю в любовь с первого взгляда… Наверное, я все-таки была очень сильно заколдованной принцессой или просто настоящей прокурорской женой.

— Ты подумай, а я позвоню, — улыбнулся Миша.

— Только не в милицию. Просить киллера вызвать опергруппу — это все-таки верх цинизма, — сообщила я. — Но ход хороший. Обдуманный.

Вот теперь Миша мог считать себя молодым — во всяком случае, по виду отрытого рта и полному безумия взгляду он очень походил на моих студентов, которые с маниакальным упорством прислушивались к нашему разговору. Я красиво улыбнулась и направилась… к трамвайной остановке. Еще немного — и культ нищеты войдет в мою плоть и кровь, как будто всегда там и был.

В редакции было тихо. Унылый Яша с большим багровым синяком встретил меня презрительно-жалостливой улыбкой, его жена Неля попыталась мне подмигнуть, Мегера корректор Ирочка сжала губки в куриную гузочку и процедила что-то среднее между «так тебе и надо» и «чтоб ты сдохла», художница Валентина, обслуживающая все сферы типографской продукции, индифферентно смотрела мимо. Здесь меня любили. А Фантомас-Лойола, кажется, разбушевался не на шутку… Я решительно стукнула в дверь и сразу же открыла ее. Пусть скажет спасибо, что не ногой. Немая сцена с участием Людочки Кривенцовой и Владимира Игнатьевича не была эротической. Раскрасневшиеся, потные, растрепанные, они стояли по разные стороны большого стола и упражнялись в собачьем лае. Ну или в чем-то похожем. Например, в дележе шкуры неубитого медведя.

— А я думала, что ты ждешь меня возле академии.

Людочка встрепенулась и отвела стеклянный взгляд от моего шефа. Тому сразу полегчало, и он удовлетворенно вздохнул.

— Да, — сказала она. — Но были дела и поважнее.

— Мне подождать за дверью? — Я все-таки была сама любезность.

Легкий флирт, окончившийся золотым кольцом, благотворно повлиял на мое нестандартное поведение. Я готова была не мешать этим голубкам по-быстрому убить друг друга…

— Нет! — вскричал Лойола. — Оставайся, раз пришла!

— Тем более, что мы уже все выяснили. Ты когда, кстати, бабушку собираешься отдавать? — с места в карьер спросила Людочка, видимо подвинувшая очередь на старушку в свою пользу.

— А что, Геночке больше некого убивать? — поинтересовалась я.

— Есть! Луизиану. Но мы планируем это разбирательство на завтра. Вы не представляете, в каком возмущении находится сейчас мой муж. Эта извращенка может навсегда отбить охоту… Эта мерзкая тетка сказала нашему мальчику, что с девочками типа Ани всегда одни неприятности, что ему надо держаться в стороне и не быть таким дураком, как его папа и дед. И как тебе это? То есть открытым текстом обвинила меня в прелюбодеянии…

— Меня, — сказала я, не желая делить с Людочкой пальму первенства в совращении всей этой семьи.

— Да? Разве? А я думала, меня, — огорчилась Людочка. — Впрочем, какая разница, порядочных женщин обвинила. И еще сказала, что выведет нашу семейку на чистую воду, что у нее есть кое-какие соображения по поводу того, как срубить наше генеалогическое дерево. Гена в ужасе! Просто в ужасе. Без бабушки он может и не воспрянуть духом.

— Я тоже собиралась в школу. Но не понимаю, если ты рвешь когти на Запад, то зачем тебе квартира в Москве?

— А? — всполошилась Люда, затравленно глядя на меня и Лойолу. — Что?

— Здравствуйте, горы вот такой вышины! — тихонько пропела я и на всякий случай спросила: — А что, американец давно приехал?

— Добрый день, добрый день! — Двери отворились, и в кабинете стало тесно. — Компания «СОС-инвест» приветствует вас и желает доброго здоровья. Однако если вы не сумеете его сохранить, спросите нас, как его купить, — улыбаясь во все зубы, заявил типчик, похожий на Моисея. — Проходите, ребятки, здесь есть клиентка. Вы еще не охвачены. Тогда не спешите, оставайтесь с нами, вам есть что послушать. Как сохранить деньги в нестабильной стране? Что есть старость для нашего человека?

Он говорил как по английскому подстрочнику, намеренно выделяя места для подлежащего и сказуемого. Если учесть, что и по-русски мы говорили на разных языках, я поняла, что здоровой и незастрахованной мне отсюда не уйти.

— Куда же вы? Меня зовут Андрей, — встрепенулся борец сумо. — Подождите!

Он молниеносно покинул кабинет, устремившись за перепуганной Людочкой.

— Рассаживайтесь, господа, рассаживайтесь. Вооружайтесь и будем продолжать разговор, поскольку виновница нашего нервного срыва здесь. Владимир Игнатьевич, мы можем начинать?

Лойола кивнул и прикрыл глаза в предвкушении сладкой сказки о своей глубокой старости, в которой страсть к старому кино, жадность и любовь к цирку будут считаться логическим проявлением маразма. Жаль, что ждать нам всем еще долго.

— Вы, наверное, Наденька, нас не поняли, — улыбнулся мне запыхавшийся, но, видимо, так и не догнавший Людочку Андрей. — Ведь мы можем предложить вам также и работу. И ничего бросать пока не надо. Вот, например, вместо того, чтобы брать со студентов взятки, — мы все тут свои люди, некоторые даже заочники вашего учебного заведения — вы можете, не уходя со своей кафедры, используя ее оргтехнику, телефон, факс, ксерокс, положение в обществе, организовать кампанию по страхованию ваших студентов и их родителей. Вам от этого прямая выгода. С каждого определенный процент. И поверьте, он будет гораздо больше единовременно полученного вознаграждения за зачет.

Я тоже закрыла глаза и представила себе, что, вместо Андрея и Моисея, вокруг меня журчат ручьи. Я так плодотворно впала в нирвану, что голова болела только от шишки, а не от проблем.

Мозаика чужих преступлений была замысловатой, но для моих фарфоровых зубов — так себе, семечки. Чтобы точно представить себе схему, нужно было правильно поставить вопросы. Действительно ли преступления связаны с брачным агентством? Если да, то все просто. В городе маньяк, а маляр ни при чем. Но если нет? Что такого могла увидеть в квартире Валентина Онуфриева? Или так: кто заказал ей это злодейство, чтобы рассчитаться потом самой твердой валютой? Тогда при чем здесь Генкины похождения? Случайность? А исколотая иголками, как штыками, Динина квартира — это угроза, шантаж или невинные дамские шалости? И кстати, почему приехала бабушка? К кому и зачем?

— Чтобы убивать, — произнесла я вслух.

— Зачем это? — обиделся стриженый тип, еще недавно переквалифицировавшийся из братвы в спасатели. — Нам же не завещают, разве что некоторые — одинокие…

— Давайте беречь ваше и наше время, — строго сказал Андрей. — Если есть вопросы, то пожалуйста, если нет — вот деньги.

Владимир Игнатьевич вздрогнул. Работа в газете выработала у него специфический условный рефлекс — рывок на собственность. Ради нее он мог проснуться, заснуть, заткнуть за пояс и вытащить из болота. Лишь бы платили.

— Сколько? — улыбаясь, спросила я.

— Пятьсот, как договаривались, — вкрадчиво пояснил Моисей. — В случае, если нам ваша работа понравится, будет и надбавка.

— За вредность, — процедила я, полагая, что Иуда был не так уж не похож на моего шефа.

Только суммы им предложили разные. Мой ценился дороже. Впрочем, кто знает реальный курс тех, чужих сребреников по отношению к нашему родному доллару.

— За вредность ей не надо. Уже некуда, — обиженно заявил стрижачок, и все уставились на меня в ожидании вопросов.

Вопрос у меня по-прежнему был единственный и звучал довольно патетически: «Доколе?» Все остальные я задала Лойоле, но позже. Один на один.

Владимир Игнатьевич совершенно искренне считал свой вкус абсолютным, манеры безукоризненными, а этапы большого жизненного пути достойными подражания. Последние несколько месяцев он очень обижался на своих сотрудников. Бегая по пресс-конференциям, презентациям, другим организованным скандалам в поисках героя момента, они слепли и глохли рядом с ним, по-настоящему интересным, творческим и необычным человеком. Ему оставалось только примитивно предложить самого себя для первой полосы, но природная скромность, чувство собственного достоинства и взращенное в тяжелых условиях конкуренции самоуважение не позволяли опуститься столь низко. Однако Владимир Игнатьевич готовился. Целеустремленно, методично, впрочем, так же, как всегда, когда вопрос касался его собственного профессионального роста. В начале весны мысль о региональной славе и возможной звездной карьере стала преследовать его неотступно. Он изменил своим правилам, вернее, одному из них: всегда оставаться в тени — и в качестве шефа-редактора стал посещать так называемые пресс-тусовки. Картина полного разложения капиталистической журналистики его вдохновила, но покоробила. Хорошая статья стоила не дорого — пару ящиков шипучего самогона под гордым названием «Шампанское», сорок бутербродов с икрой, двадцать мелко наструганных бананов, залитых половиной чайной ложки просроченных сливок (они дешевле) и помещение, хозяин которого ему должен. В том, что писаки за дармовой алкоголь способны продать родную маму, Владимир Игнатьевич не сомневался — сам был таким. Первые сомнения в правильности избранного пути возникли на пресс-конференции столичного мастера попсы, где, как всегда, отличилась неугомонная Крылова.

Звезда, заехавшая в город, была средней величины. Но пропитанная столичными амбициями, она, то есть он, досадливо морщил нос и непрестанно спрашивал устроителей, как вообще можно жить в такой провинции, где ложатся спать в полночь и преимущественно со своими женами. Звезде хотелось праздника, специально для него он надел туфли на больших каблуках, узенькие короткие брючки и даже уложил волосики, прокрашенные неровными белыми прядями. Зажравшаяся журналистская братия, которой из напитков выделили всего лишь кока-колу, сочла облик звезды гомосексуальным вызовом и праздничного настроения не разделила. Публику надо было научить жить. Когда от какого-то заштатного радио прозвучал вопрос о допингах, московский гость радостно начал свою арию.

— Да, я принимаю алкоголь, — манерно заявил он и оглядел народ победоносным взглядом скрипача, выступающего в фойе кинотеатра.

— Десертными ложками, — буркнула Надя, подсчитывая пустые бутылки.

— Что? — дернулась звезда. — Ах, о наркотиках я не буду, чтобы не рекламировать, но сексом занимаюсь, экспериментирую. На высоте, доложу я вам, я всегда не высоте.

— Тьфу, тьфу, тьфу, чтоб не сглазить! — довольно громко сказала Крылова и мрачно оглядела щуплого исполнителя народных шлягеров.

Владимир Игнатьевич съежился и подумал, что таких оплошностей он в своем интервью просто не позволит. Отрежет четко и ясно: «Я женат и этим горжусь». Следующий вопрос шеф-редактор пропустил, услышал только гордое заявление:

— Мне всегда стыдно. Каждый день мне стыдно. Такой уж я человек. Тонкий… Кстати, тонкий в полном смысле слова. Я раздельно питаюсь. Грибы отдельно от картошки. У меня был друг, он весил сто килограммов при росте метр семьдесят. Так вот он стал раздельно питаться и похудел обалденно. Просто обалденно. Сейчас у него сорок шестой размер.

— Ноги, — тихо изрекла Надя, но все услышали.

Звезда, остро реагируя на неуважение к собственной персоне, дернула плечиком и нахмурила бровки.

— Вы что-то хотели спросить, девушка? — Певец зло смотрел на Надю, не зная еще, что спичками баловаться вредно, тем более зажигать их в наполненном природным газом помещении. — Вы преследуете меня уже полчаса… Я, разумеется, вызываю острый интерес у женщин, но нельзя же так. Девушка, что же вы молчите?

— Думаю, — виновато сказала Надя.

— Вот и правильно делаете, иногда надо думать. Я, например, люблю учиться только на собственных ошибках, только на них, это затруднительно, но зато какой результат. То, что я здесь сижу…

— …Ошибка природы. Вас напрасно признали эмбрионом с правом на жизнь. Извините. — Надя улыбнулась и как ни в чем не бывало спросила: — Какое последнее преступление вы совершили, как вам удается обманывать налоговую инспекцию и не мучают ли вас по ночам кошмары?

Владимир Игнатьевич вспотел и занервничал. Он посочувствовал звезде, хотя по-прежнему истово желал разделить эту нелегкую ношу со всеми известными людьми в стране. Но налоговая инспекция, преступления, обманы — все это задевало потаенные струны его благородной души. Воспитанный на лучших традициях классической русской литературы, он мог сказать о себе, что взращен Островскими — кстати, совсем недавно ему наконец удалось выяснить, что они не отец и сын. Павел Корчагин всегда освещал ему путь, а «Доходное место» и «На всякого мудреца довольно простоты» указывали ему где, с кем, почем и сколько.

В своей новой нынешней жизни Вова Супчик научился многим полезным вещам. Не будучи от природы особо добродушным, он и ныне оставался истинным большевиком в вопросах революционной целесообразности. Газета, кресло шефа и стремление заработать научили его спокойно рассматривать фотографии кровавых разборок, бытовых убийств, суицидов. Сердце не сжималось от боли, особенно если отпечатки были четкими, фактурными и подходили к заголовку на первой полосе. Девиз «хочешь жить — умей вертеться» разросся в понимании Владимира Игнатьевича вширь и вглубь. В конечном итоге все решает вопрос преимуществ. Можно недоплачивать сотрудникам, но они все равно не уйдут в безработицу, можно беззастенчиво продавать задорого то, что обошлось дешево, можно разорить конкурента, если он не желает по-хорошему. Так почему нельзя убивать? Владимир Игнатьевич был тверд, но не узколоб, беспринципен, но консервативен, жадность недостатком не считал, а потому часто и в свою пользу путал ее с бережливостью. У него было несколько слабых мест и увлечений. Последние становились предметом шуток всего типографско-редакторского цеха, о первых он старался не распространяться.

Все вернулось туда, откуда началось. Перестирав груды чужого грязного белья, сделав это фактически своей профессией, он, при всех связях, возможностях и режиме строжайшей экономии, до сих пор не мог найти прачечную, где бы конфиденциально постирали его собственное.

Они с Федором были ровесниками. Хуже того, они были родственниками, а по решению гордящихся семейными узами родителей еще и одноклассниками. Они входили в жизнь рука об руку, и Вова, сколько себя помнил, глухо сжимал челюсти, чтобы не вцепиться зубами Федору в шею. Заботливые мамы хотели, чтобы они дружили, для сближения мальчиков был установлен чисто женский путь: бутерброды, которые должны были воздействовать на возникновение братских чувств через единственно доступный детскому пониманию путь, то бишь через желудок. По понедельникам, средам и пятницам котлетки, колбаску и томатный сок заворачивала мама Володи, по вторникам, четвергам и субботам — мама Федора.

В восьмом классе Федор произвел дома революцию и стал носить деньгами. Теперь по четным дням ребята голодали: Федор занимал деньги одноклассникам под проценты, правда, на проценты он покупал своим подружкам цветы и мороженое и Вове иногда тоже. В третьей четверти Федора поймали на денежных махинациях и потребовали ответа на комсомольском бюро. Володя, ответственный за спортивный сектор, отмалчивался, он не хотел выдержать испытание калеными семейными чувствами на домашнем совете. Федор заявил:

— Мы собирались купить туристическое снаряжение. Для всего класса. Скажи, Вов?..

Кривенцова немного пожурили, но и в школе и в комсомоле оставили. Через неделю он принес в класс новенькие, тогда очень дефицитные палатки и предложил идти в поход. Инициатива прогремела до самого райкома, Володю избрали комсоргом школы, Федор стал любимцем народа. Он продолжал работать ростовщиком, но теперь значительно увеличил процент, потому что загадочно грезил о новой благородной цели. В девятом классе родственник Владимира Игнатьевича перешел на фарцовку — он распространял по школе украшения в виде лезвий, пластмассовые заколки-автоматики, порнографические карты и даже джинсы. Поговаривали, что одни у него даже купила директриса. Федя получил дипломатическую неприкосновенность и однажды спас Володю от большого позора и крупных служебных неприятностей.

Дело было перед самым выпускным вечером. Володя, солидный комсомольский мальчик с жирными волосами, перхотью и подростковыми прыщами, вызывал у окружающих только приступы активного доверия. Родительский комитет поручил ему собрать деньги для торжественных проводов десятиклассников во взрослую жизнь. Сумма оказалась солидной — по пятнадцать рублей с семьи. Таких денег Вова Супчик в руках еще не держал. Хотя нет — комсомольские взносы… Идея-то пришла при виде этих вот взносов, которые бездарно оседали в недрах советской банковской системы. С одной стороны, Володя горел молодежным инициативным огнем — он хотел сделать что-то такое, что запомнилось бы больше, чем Федькины палатки, с другой стороны, он считал застолье архаичным, безыдейным и бездуховным мероприятием. Только стеснялся говорить об этом вслух.

На закупку спиртных напитков он отправился в сопровождении родительской тройки. Он сдал тогда первый экзамен — русский язык — и чувствовал себя абсолютно свободным.

С другими предметами проблем быть просто не могло. Водку, шампанское и коньяк оставили в комитете комсомола школы. Ночью Володя бутылки вывез и продал за треть цены в таксопарке. На эти деньги он мечтал повести всех своих друзей в цирк. Приезжал божественный Игорь Кио. Такого выпускного вечера еще не было ни у кого.

Пропажа обнаружилась на следующее утро, но скандала не было. Все же не знамя украли, а как бы очистили ряды от будущих алкоголиков, тунеядцев и развратников. Володю, разумеется, ни в чем не обвинили — не было доказательств, а в той стране, где жили Федор и Володя, презумпция невиновности действовала только в средних и восьмилетних школах. Но смотрели осуждающе. Хмурились, припомнили родственную связь с самым известным фарцовщиком, темную историю с палатками и процентами и грустно вздыхали по поводу отмены первой в жизни официальной пьянки.

— Не могу я так, — сказал Федор. — Пошли.

Володя только собрался с духом сказать, что он все придумал и организовал гораздо лучше, что билеты заказаны, что Кио даже согласился с ними погулять по площади имени Ленина, что есть фотоаппарат и обязательно будет ситро. Но Федор притащил его в магазин, грубо спросил: «Сколько?» На украденное Володей количество спиртного ему тогда не хватило. Но к выпускному вечеру он успел заработать и докупить все недостающие запасы горячительных напитков. Пошлая, но мнению Володи, традиция была восстановлена.

— Не умеешь — не берись, — сказал ему подпивший Федор, когда на рассвете все вышли на школьный двор.

— Я… я… — начал задыхаться Вова.

— Головка от пульверизатора, — зло сказал Федор и красиво сплюнул на серый асфальт. — Считай, что я отдал долг за годы отсутствия бутербродов. Кстати, а ты не хочешь одолжить мне эти деньги под проценты? Дело говорю. Есть классные мохеровые шапочки.

— Так сейчас лето, — пробормотал сбитый с толку Володя.

— Гражданин Прядко, вы арестованы. Только что вы сознались в краже госимущества в особо крупных размерах. Пиф-паф! — Федор звонко рассмеялся и продемонстрировал свои красивые большие империалистические зубы.

Он одолжил Федору те проклятые деньги, в надежде, что никогда больше их не увидит. Одолжил, хотя и сроднился с ними, как с живыми. Через полгода Федор вернул деньги с процентами и занял снова. Они стали как бы деловыми партнерами.

Владимир Игнатьевич посмотрел на свой хорошо отделанный кабинет, ласково тронул сейф, телефон, погладил кожаное кресло и грустно усмехнулся. Над ним сгущались краски. Плотные, масляные, они уже который год, да практически всю жизнь укладывались в разноцветную, колоритную тень, даже нет, фигуру Федора. «Он — Люда — брачное агентство». Просил же не ходить! Приказывал же! В дверь тихонько постучали. Он решил сделать вид, что спит, ест, смотрит фильм, он решил сделать вид, что его нет. Стук повторился. Еще и еще раз. Генетическая память подсказала: «За мной пришли». Владимир Игнатьевич втянул голову в плечи и сильно разозлился. Это была пока что его территория. На всякий случай он рявкнул так громко, что сам испугался:

— Кто там?!

— Это Лена Беленькая, из рекламного отдела. А что вы там делаете? — За дверью гнусно хихикнули.

Прядко этого не выносил. Он был начальником, он был молодым, он, в конце концов, любил женщин, некоторых даже не только теоретически, а потому требовал к себе должного уважения.

— Я ничего не делаю там, я деньги считаю! — крикнул он раздраженно.

— Там? — спросила Леночка и снова хихикнула.

Натуральный крыловский выкормыш, рассчитать ее, что ли?

— Везде! — рявкнул Владимир Игнатьевич и услышал, как Лена покинула боевой пост, оставив последнее слово за начальником.

Надежда так не поступила бы ни за что. Пока с ее уст не сорвалось бы нечто вроде: «Боже, как сексуально, считать деньги не только там, но и везде». Она стояла бы и мучительно соображала, как бы получше соответствовать имиджу, который насильно навязали ей окружающие. Надя Крылова была доброй. Владимир Игнатьевич не знал этого доподлинно, но чувствовал — он не только слыл, но и был проницательным человеком. Годы выживания в крутом, но неграмотным мафиози непонятном газетно-типографском бизнесе научили его многому. Братва предпочитала стричь ларьки и плевала на печатную продукцию, видимо из-за стойкой привычки использовать оную только по непрямому назначению. Прядко задолго до сращивания мафии и государства заручился поддержкой милицейской крыши. Он мирно выплачивал ежемесячный взнос в официальный фонд помощи и поддержки правовых организаций региона и под охраной секретарши — капитана службы безопасности — чувствовал себя довольно спокойно. Он оказался дальновиднее, а потому гораздо стабильнее и на сегодняшний день богаче многих своих друзей-приятелей.

Да, он хорошо чувствовал людей. Не всех, но тех, кто был нужен и интересен, иногда чувствовал даже себе во вред. Потому что от понимания он становился добрым, что невыгодно, непрестижно и не сулит ничего, кроме головной боли. Вова Супчик научился держать себя в руках, научился абстрагироваться и почти ничего не принимать сердцем. Только тогда, в начале славных дел, он еще не знал, что если нет печали, то нет и радости.

Он много раз хотел сказать об этом Наде, которая все заигрывалась и заигрывалась, стараясь максимально высоко подняться над обстоятельствами или максимально низко опуститься под ними. Она так приросла к собственной роли, что теперь уж было и не различить, где Надя, а где текст, который она просто произносит. Однажды Владимир Игнатьевич стал свидетелем разговора Крыловой и Рубина, которые любили друг друга, как сорок тысяч арабов любят президента Натаньяху. Он рассматривал ее статью о конкурсе красоты, где Надя выпустила весь свой пар насчет конкуренток, уже наступавших ей на пятки.

— Да, добрая ты, — сказал Рубин со значением.

— А я правда добрая. — Ей, наверное, лень было ссориться. — Вот если тебе сопли негде будет вытереть, я не с радостью, конечно, но подставлю тебе свое плечо.

— Я бы не рискнул вытирать сопли о колючую проволоку, — хлестко ответил Рубин. Это, пожалуй, была его лучшая фраза за все годы активного журналистского поиска. Исторгнутая из глубин. О наболевшем. Рубин вскрыл свою язву и теперь со спокойной совестью продолжал писать о парашютах, нашествии инопланетян, дислокации иракской армии и взрывах атомных подводных лодок. Были люди, которые его боготворили.

А Надя была доброй. Действительно доброй. Раньше. Теперь она становилась опасной. И вдвойне опасной из-за ее естественной, непридуманной непредсказуемости. Ее мозги, к счастью, генерировали по сто пятьдесят три идеи в секунду, половину тут же забывали, другую так творчески перерабатывали, что забывали тоже. Но они работали в режиме нон-стоп, а значит, хотя бы и теоретически, но риск получить разрывную пулю в голову, разоблачительную статью в центральную прессу и позорный публичный скандал был очень и очень велик. И чем теперь повязать эту дуру Надю?

А чем повязал его тогда Федор?

…Они поступили в один институт. Володя выбрал профессию инженера, потому что она тогда становилась бы династией, традицией, красивой сказкой для внуков и правнуков. Ну кто тогда мог подумать, что фраза «все Прядко были инженерами» в скором времени прозвучит с оскорбительным нищенским подтекстом? А еще потому, что там не надо было сдавать русский. Федор не хотел династий, не боялся русского, он приглядел себе факультет с педагогическим экспериментом, на котором внедряли практику индивидуальных графиков, систему ежемесячных зачетов и широкое поле деятельности для потенциальных прогульщиков. Но факультет этот по какой-то счастливой случайности оказался тоже в инженерно-строительном институте. Володя и Федор сели за разные парты, но под одну крышу. Это было не так мучительно, но задевало. Как нарочно, все красивые девушки, а в инженеры они шли не так чтобы толпами, быстро закладывали глаза и душу на Федора и использовали Володю для нехитрых процедур передачи записок, приглашений, номеров общежитских комнат и телефонов.

Этого было достаточно, чтобы в свободное от учебы время Володя часами разглядывал себя в зеркале: прыщи и перхоть сошли на нет, волосы уже не засаливались, кожа на лице стала гладкой, хорошей, летом она прибавила в смуглости. Володе это шло. Он подрос, раздался в плечах, на первую стипендию купил у Федора индийские джинсы с американскими заклепками — они были дешевле, и сразу не отличишь, конфисковал у отца старый «северный» свитер и серьезно засматривался на плащ, до которого не хватало двух месяцев отличной учебы. Он был не хуже Федора. Совсем не хуже. Как выяснилось, этого было мало.

«Брат Кривенцова» — это прозвище прилепилось к нему намертво. Никто не хотел ни помнить, как его зовут, ни общаться с ним, как с таковым. Комсомольская карьера, в которой еще можно было взять реванш, Володю больше не привлекала. Инициатива там была не нужна, а быть как все — мало, чтобы перерасти Федора.

И что они все в нем находили? Средний рост, среднее телосложение, смешная походка а-ля Чарли Чаплин, привычка сильно выпячивать грудь, жидкие волосы. Разве что зубы, улыбка? Голос, быть может? Он нравился всем. Он всех обманывал, использовал и гнусно бросал. На него не обижались, потому что, как крысы из ансамбля имени мальчика Нильса, хотели быть обманутыми, использованными и брошенными. И только в такой последовательности.

— Ты чахнешь, — констатировал Федор после успешной сдачи в летнюю сессию накопившихся хвостов зимней. — Надо что-то делать.

— Это тебе надо что-то делать, — с полным основанием ответил Владимир.

Эксперимент прикрывали как себя не оправдавший, индивидуальные графики занятий признали пошлой практикой капиталистического безделья, Федору грозило жестокое наказание в виде отсутствия высшего образования.

— Не надо обо мне. Я уже зарабатываю сто двадцать в месяц — и заметь, это плохой месяц, — равнодушно бросил Федор.

— Сядешь в тюрьму, — предупредил Володя.

— Только вместе с Галей Брежневой! Слушай, тут появилось дельце на пятьдесят рублей. Приехали заочники. Мы вынимаем твою книжку, оставляя только обложку с фотографией, вставляем туда их листочки, и ты идешь сдавать сопромат, высшую математику и теоретическую механику. Трех клиентов я уже нашел. Слух пойдет, будет больше.

— Меня в институте все знают, — гордо отказался отличник, почти ленинский стипендиат, человек, уже сэкономивший себе не только на плащ, но и на отличные ботинки типа «саламандры», но местной фабрики.

— Не держи меня за идиота. Клиенты учатся в строительном! Нет, ты смешной, где ты видел будущего инженера, который бы заплатил за экзамен полтинник?

Владимиру Игнатьевичу было стыдно признаться, что подумал-то он всего о пятидесяти копейках… Он согласился. Заработал. Потом, позже, узнал, что Федор брал шестьдесят и что кроме него, Володи, на Федора работало еще несколько человек, в том числе и девочки.

Последнее время Тошкин не спал по ночам. Он читал Фрейда, уголовный кодекс, слушал радио, смотрел кино, его трагедия заключалась в том, что он успевал выспаться днем… Когда на небе появлялась луна или какая-нибудь жалкая ее часть, Тошкин открывал глаза и начинал вздыхать, надеясь, что вот-вот его снова заберет сладкая дремота. Но нет — он ворочался с боку на бок, считал слонов, пальмы, свои нераскрытые дела, дни, оставшиеся до пенсии, но ничто не помогало. Он мучился и как старый наркоман тянулся к снотворному, которое добрый Яша строго-настрого запретил употреблять в темное время суток, чтобы не привыкнуть… Тошкин, как законопослушный гражданин, одергивал руку и на всякий случай прятал ее под одеяло. Ему даже не с кем было поговорить.

Умаявшись в бессмысленном передвижении по городу, Надя засыпала в детской. Она заявила, что предатель Тошкин будет подвергнут жесточайшему половому остракизму и общечеловеческому бойкоту. У Дмитрия Савельевича не было поводов не верить жене. Пока не было.

Ночные бдения поддерживали в комнате за стеной — там ежевечерне раскатывали «ленинградку», которая завершалась лишь на рассвете и сопровождалась бурными словесными баталиями, которые могли бы украсить цирк на Цветном бульваре. Не единожды бедный Тошкин подходил в двери кабинета и, стыдясь, подглядывал в замочную скважину. Каждому человеку хочется быть там, где весело. Но Дима не умел играть в преферанс.

Ему не оставалось ничего, кроме тяжелых мутных мыслей, одна из которых была такой недостойной, что поразила самого Тошкина. «Все бабы стервы», — трусливо мелькнуло в мозгу. Дима сказал мысли: «Кругом марш!» — и даже решил выйти на работу. Но он так и не смог найти в себе силы подписать ордер на арест Гены, призвать к порядку Дину и взвалить на себя ответственность за разрушение образцово-показательной интернациональной семьи. С этой задачей, похоже, приехала справляться бабушка Аглаида Карповна. Нынешним вечером она предстала пред начинающим вуайеристом Димой в совершенно неприглядном свете. И это с учетом того, что подглядывал он отнюдь не в ванной и совсем не в силу вновь обретенного психического расстройства.

Надя влетела в дом, явно оставив в подъезде метлу и ступу. Не долго думая, прямо с порога она закричала в знак протеста:

— Все Тошкины, Кривенцовы и Прядко — уроды одной породы!

В доме запахло скандалом. Дима знал свою бабушку и ее умение воплощать в жизнь строки бессмертного стихотворения «Словом можно убить, словом можно спасти».

— Все твои родственники — калеки, убийцы и жадюги. Они пустили по миру всех окружающих, наплевали на экологию.

— И подослали к Кеннеди своего троюродного брата Ли Освальда, — хихикнул Яша, имея кухонно-дипломатическую неприкосновенность.

— А теперь они хотят уничтожить меня как новый нарождающийся класс провинциальных звезд!

В голосе у Нади зазвенели слезы. Тошкину стало ее жалко. Но бабушка, бабушка-то молчала! Невиданное добродушие заставило Тошкина внимательнее рассмотреть пока что вялый процесс обмена информацией.

— Тошкин! — Надя топнула ногой. Она не привыкла выступать без благодарных зрителей. — Я найду себе другого мужа. Немедленно.

— Только давай я сначала школу закончу, — попросила Аня, выходя из детской, и сердце Тошкина сомлело от нежности.

— И кандидаты есть? — высунулся Яша.

— А как же! У меня с этим просто. Свято место пусто не бывает. Что это у меня за брак? Это же не брак, это торичеллиева пустота. Я даже юбку себе приличную купить не могу. Хожу себе голая… Никому я не нужна… А в «СОС-инвесте» уже сидят милицейские чины.

— Так им и надо! — хором заявили Яша и Аня и вызвали живейший отклик.

В разные концы коридора полетели недавно купленные туфли на шпильках. Если каблук при приземлении сломается, Надя будет кричать, что ходит не только голая, но и босая.

— Ах так! — выкрикнула Надя, взывая к бабушке в сто сорок последний раз. — Ах так. Тогда я начну принимать подарки от посторонних мужчин. — Она нырнула в сумку и повертела перед носом чем-то, похожим на спичечный коробок.

— Надюша, ты только учти, что нам нового мужа селить некуда. У нас и так тут коммуна имени Александры Коллонтай, урожденной Домонтович. Так что до совершеннолетия Ани пусть и правда таки дает деньгами, — совсем уж некстати развеселился Яша.

— А я конкурс выиграю. Правда, Аглаида Карповна? Могу ведь? Мы Тошкина бережем. Он на дело не ходит и без дела не сидит. Когда родственнички друг друга удавят, он и всплывет. Дима? Хватит, я тебе говорю, играть в Мэри Поппинс! Эй!

Она подошла к двери, рванула на себя створку, оценила обстановку и Диму, успевшего в доли секунды прыгнуть в постель, и ехидно хмыкнула. Дмитрий Савельевич, старший следователь прокуратуры, умный, честный и все еще влюбленный, на всякий случай втянул голову в плечи. Она, голова, как ни странно, все еще нуждалась в хозяине. Но Надя легко притворила дверь и отправилась скандалить на кухню. С Яшей это делать было куда приятнее и упоительнее. Великое дело обратная связь. Или, как модно ныне говорить, интерактивное общение.

Не веря своему счастью, Тошкин тихонько выглянул в коридор. Между Надиным заявлением о конституционном праве на неприкосновенность жилища и Яшиным ответом через Организацию Объединенных Наций Тошкин рассчитывал проскочить и выполнить кое-какие водные процедуры. То, что он увидел, заставило его лечь спать немытым. Возле Надиной раскрытой сумки копошилась Аглаида Карповна. То самое, похожее на спичечный коробок, теперь в руках у нее. Бабушка, которая сто раз рассказывала всем внукам историю о том, как Владимира Ильича Ленина однажды в жизни замучила совесть. И было это не при введении красного террора, а при уничтожении чужой вазы. Вождь страдал комплексом вины целые сутки. Но потом признался. Из этого рассказа, как правило, следовало несколько выводов: лучше горькая правда, чем сладкая ложь, нельзя посягать на чужое, некрасиво что-то делать исподтишка, и «если я вас не научу, ваши родители уж точно об этом не позаботятся». Теперь светоч справедливости и совестливости спокойно рылся в чужой сумке. В руке у бабушки блеснуло колечко… Зная Надину страсть к бижутерии, Дима удовлетворенно причмокнул губами: жена покупала себе украшения из металла отнюдь не драгоценного затем, чтобы сравнивать их с натуральными драгоценностями своих конкуренток. Делала она это весьма красноречиво. Многие мужья были Наде даже благодарны. После одного-двух торжественных выступлений по типу: «Посмотрите, какая у нее бирюлька, я такую в галантерее Аньке купила», мода на игрушки из бриллиантов в городе практически прошла. Во всяком случае, украшения перестали носить днем и в общественном транспорте. Часть успеха за эту светскую продвинутость Дима брал и на себя. Преступность в городе продолжала приобретать угрожающие размеры.

Дима улыбнулся и посмотрел на бабушку-клептоманку. Лицо ее стало совершенно белым, губы — синими, а руки дрожали так, будто к ней немедленно следовало вызвать «скорую помощь». Она вдруг стала мягко оседать на пол, но глаза не закатывала, а все смотрела-смотрела на тонкий ободочек с большим камнем мутными отчаянными глазами. Дима вернулся к кровати и специально громко дотопал до двери. Аглаида Карповна встрепенулась, бросила колечко и коробочку в сумку и быстро засеменила в детскую. «Спугнул», — подумал Тошкин.

Спугнул? Спугнул ли? Зачем она вообще сюда приехала? С совершенно идиотским, несвоевременным предложением? Что это было? Что? И главное, она поселилась здесь и похоже-таки навеки. Во всяком случае, никакого чемоданного настроения, несмотря на все трудности жизни с невесткой, она пока что не проявила.

Бабушка — охотница за головами? Старческий психоз? Тошкин открыл Фрейда, но решительно отказал бабушке в возможности подавления сексуальных порывов. Это явно было что-то другое. Взгляд упал на книгу Эриха Фромма, с которой Дмитрий Савельевич пытался заснуть последние полчаса. Некрофилия, то есть любовь к мертвецу. Тошкин схватился за голову и начал мерно раскачиваться. Аглаида Карповна прилетела в город, и через день погибла молодая любовница Генки… Неужели?

Да, Федора она любила больше всех. Может быть, потому, что тот вообще не заслуживал никакой любви. Во всяком случае, он был очень далек от идеального образа Володи Ульянова. Он стащил у Димочки Тошкина грузовой автомобильчик, у Вовы Супчика — набор московских «холодков». Он все время всех обманывал. Его надо было наказывать, но бабушка поощряла, она даже видела в этом бессовестном поведении признаки богатого воображения. Чтобы понравиться бабушке, Дима Тошкин даже стал сочинять стихи. Аглаида Карповна стихов не оценила, зато Федор потешался всю оставшуюся жизнь, особенно, когда Дима поступил на юрфак, над таким его поэтическим опытом:

— Скажи, Тошкин, а в каком чине было это деревце, которое посадило банду из пяти малолетних преступников?

Больше всех, больше всех, больше всех. Ну и что, если она любила Федора? Важно другое: не появился ли Федор здесь чуть раньше нее? Тогда первым эпизодом следует считать маляра Пономарева, а гибель Ларисы Косенко — вторым.

Идиотизм. Тошкин нервно зашагал по спальне. Пусть знают, что он бдит. Пусть знают… Дима настраивался на подвиг. Он не собирался становиться мальчиком для битья и пасовать перед старушкой, которая с его детских лет вызывала у него приступ ненависти ко всему женскому населению планеты.

А бабушка снова тут, рядом, и он снова не может заснуть. Тошкин смотрел в окно, вдыхал весенний воздух из форточки и ждал, когда профессионал-прокурор возьмет в нем верх над закомплексованным геронтофобом. Очень важно было не пропустить момент. Почувствовав, что силы наполняют его больное тело, он вскрикнул и вломился в Яшину обитель.

— В чем дело? — Аглаида Карповна сняла очки в тонкой золотой оправе. — В чем дело, я спрашиваю? Почему в таком виде? — Она смотрела на Тошкина из далекого детского прошлого. Она возмущалась его полосатой пижамой, будучи одетой в строгий синий деловой костюм. Может быть, конечно, и Яшина «бабочка» несколько диссонировала с фривольным нарядом прокурора, но была ночь и был дом. Если не его, то уже точно Надин.

— Вот именно!

Тошкин решительно смел карты, разложенные в аккуратные стопочки. Яша благодарно улыбнулся — ему явно везло в любви, а деньги кончились еще позавчера.

— Что за неслыханное хамство? — возмутилась Аглаида Карповна, подзабыв, как совсем недавно шерстила Надину сумочку как свою. — Яша, скажите же моему внуку.

— Может, чаю? — быстро сориентировался Яша и деликатно выскользнул из комнаты. Он так спешил, что бивень мамонта чуть не упал ему на голову. — Секундочку…

Тошкин занял Яшино кресло, которое раньше в этой комнате предназначалось ему, приосанился и отпустил с миром чувство собственной никчемности, которое культивировалось многие годы рядом с этой подтянутой, строгой и странной женщиной. Он открыл было рот, чтобы получить объяснения увиденному, но устыдился — подслушивать, подглядывать. Это простительно только Наде, потому что выходило уж очень непринужденно.

— Ты пришел что-то сказать? — Аглаида Карповна настороженно улыбнулась.

— Да, бабушка. Да. Дело, как я понимаю, не в квартире и желании немного помеценатствовать бедным родственникам? — Тошкин сосредоточил взгляд на бабушкиной переносице. — Так в чем оно?

— В квартире, детка, в квартире. Напрасно ты обо мне так плохо думаешь. — Она оглянулась и посмотрела на дверь, а потом быстрым шепотом спросила: — Что за пистолет? В деле Пономарева? Я читала, теперь хотела бы посмотреть. Ты же знаешь, у меня есть значок ворошиловского стрелка и кое-какие знания в этой области. Так когда?

Тошкин вдруг отчетливо понял, что может весь сразу поседеть. Эта несчастная старая женщина заразилась маниакальной идеей по обезвреживанию преступника… Она идет за Надей, след в след. Она роется в ее вещах, она шарит по ее записям, она осведомлена обо всех подробностях дела Пономарева. Это был ужас, который Тошкин сам спровоцировал, сам допустил, а теперь вот ждет жатвы. Только зачем все же она сюда приехала?

— Так когда? — Аглаида Карповна строго посмотрела на Диму, но что-то в ее лице дрогнуло, не выдержало напряжения. Что-то тут было не так.

— Хорошо. Я покажу. Только, бабушка, услуга за услугу.

— Квартира на Патриарших не стоит одного взгляда на орудие убийства.

— Не стоит. Поэтому тебе просто придется объяснить мне, почему ты здесь, так сказать, внепланово. И постарайся найти доводы, которые воспримет твой самый бездарный, самый неспособный внук. Потому что, если этих аргументов будет мало, я задам еще один вопрос. Но он уже из дня сегодняшнего.

Дима резко встал и вышел из комнаты.

— А как же чай? — обиделся Яша.

— Никак, — почти грубо отрезал Дима и, едва коснувшись головой подушки, вдруг неожиданно легко заснул. Его грело чувство собственного достоинства и ощущение, что кому-то этой ночью будет гораздо-гораздо хуже, чем только что было ему самому.

От продолжения партии Аглаида Карповна отказалась. У нее разболелась голова, и Яшин плебейский задор был ей просто отвратителен. Она испросила разрешения посидеть в кресле и не возражала, если партнер будет немного спать и громко храпеть.

— Это напомнит мне о покойном муже, — милостиво улыбнулась бабушка и отдалась своим грустным и слегка беспокойным мыслям.

Она уже давно была одинокой. Муж, кадровый офицер с чуть подгулявшим происхождением, был много старше, но умер совсем молодым. Ранение, полученное на войне, вызвало серьезное осложнение. Сейчас, быть может, его бы и спасли, но тогда медицина оказалось бессильной, и Аглаида Карповна осталась одинокой, обеспеченной и растерявшейся перед возможностями обустройства своей новой свободной жизни. Многие советовали ей, бухгалтеру со стажем и певице по совместительству, не вдоветь, а выходить замуж. Она поразмыслила и поняла, что возраст, в котором стирка носков была полностью соизмерима с удовольствием от совместного проживания, для нее уже прошел. Терпеть какого-нибудь алкоголика, старого холостяка или молодого альфонса только для того, чтобы в сорок с хвостиком попытаться кого-нибудь родить, это уже слишком. Она не привыкла эпатировать общество и становиться предметом для всеобщего обсуждения. Чтобы скрасить первые годы вдовства, она немного попела в художественной самодеятельности и даже провела незабываемое лето в гастрольной поездке по городам Сибири. В гостиницах ей было одиноко и неуютно. Она вспомнила о двоюродной сестре, проживавшей в Томске. Встреча оказалась самым теплым воспоминанием в ее жизни. По возвращении с гастролей Аглаида Карповна достала карту Союза, письма от родственников и сделала запрос в архив. Количество родных и близких заставило ее душу возликовать. Одиночество кончилось — начиналась многотрудная работа по установлению семейных связей и традиций. Она понимала, что войдет в жизнь чужих людей странной тетушкой из Москвы, но ей было все равно. Она совсем-совсем не умела жить одна.

За почти четверть века гастрольных туров по генеалогическому древу Аглаида Карповна четко установила границы родственной вежливости, а потому всегда запасалась подарками, обещаниями и реальным предоставлением жилплощади всем командированным в столицу. Кроме того, она почти вплотную приблизилась к пониманию того факта, что все люди в самом деле братья. Время от времени, теперь все чаще, когда она думала о бренности земного, то сладко жмурилась, сожалея лишь о том, что не сможет в полной мере насладиться грандиозностью собственных похорон. Ведь несмотря ни на что, все эти новые и старые родственники относились к ней по-настоящему хорошо.

Она к ним тоже. В каждом городе у нее были свои любимцы. В этом смысле она стала похожа на брачного афериста-алиментщика, который никак не может решить, кого из детей любит больше. Это был непорядок, и душа ее разрывалась на части, пока у Кривенцовых не подрос Федор. Он всколыхнул ее материнские, женские и общечеловеческие инстинкты, превратив их в лавину всякого рода переживаний. Аглаида Карповна с радостью кролика позволила себя заворожить, надела на строгие глаза шоры и ликовала оттого, что нашелся-таки, нашелся человек, способный дать смысл последним годам ее жизни. Она знала, что Федор обманщик, наглец и немножечко подлец. Она знала также, что есть люди и хуже. Но во-первых, Федор был особенным, красивым, сильным, он хорошо улыбался, его бархатный баритон дразнил воображение, темные глаза поражали наглостью голодного самца. А во-вторых, она его любила. И не собиралась ничего менять.

Федор чаще всех бывал у нее в гостях. С родителями, с друзьями, подругами. Они вместе ездили на курорт два раза. Как ни странно, но никому из всех других родственников Аглаи не пришла в голову такая простая мысль. А ведь она так любила море! Но поглощать его в гордом старческом одиночестве печально. Слава Богу, что они с Федором никогда не выглядели влюбленной парочкой: сумасшедшая старуха и молодой альфонс. Он звонко кричал ей через весь пляж: «Бабушка, бабушка, иди скорее, я место занял!» — и от любви замирало сердце.

Ему всегда были нужны деньги. Он азартно разрабатывал проекты, разбазаривал собственные идеи, часто прогорал, но умел не унывать. Он был нечистоплотен в расчетах, не спешил отдавать долги, но умел блистательно поддерживать товарищеские отношения со всеми своими кредиторами. Однажды он ее обидел.

— Бабушка, давай поженимся!

Он тогда гостил у нее с другом и девушкой. Было раннее утро, все спали; Аглаида Карповна варила кофе и улыбалась оттого, что он пробудет здесь целую неделю.

— Давай поженимся! — повторил Федор, выходя на кухню в трусах, которые ныне принято называть было плавками, и, щурясь от солнца, стал почесывать свой небольшой, но убедительный живот.

— Тебе надо похудеть, — сказала Аглаида Карповна, считая предложение Федора неудачной шуткой.

— Под твоим чутким руководством. Ну? Мы были бы неплохой парой! — Он подошел сзади и заключил Аглаиду Карповну в объятия. Это было что-то новое в ее вдовой практике, а потому бабушка не сразу осознала всю двусмысленность и отвратительную грязь этой ситуации. Секунд на сто двадцать ее молодое сердце зашлось в томительном восторге. Какая гадость!

— Не смей ко мне приближаться, паршивец, — хрипло выговорила Аглаида Карповна и, наплевав на убежавший кофе, резко развернулась к Федору лицом.

Он безмятежно улыбался и смотрел на нее чуть смущенно.

— Я тебя люблю! — весело сказал он. — Нам же всегда и все было в кайф, а, бабуля? А ведь любовь — не вздохи на скамейке и не прогулки при луне!

Аглаида Карповна приготовилась, сконцентрировалась и нанесла Федору сокрушительный удар скалкой (которая всегда лежала на столике как лучшее средство от воров) по башке. Звук был такой, будто лопнул спелый арбуз.

— Ну ты даешь! — изумился Федор и присел на корточки. — Уже и пошутить нельзя… Хотя, знаешь, жаль, что я опоздал родиться — мы бы с тобой такую фигу всем им скрутили!

— Пошел вон! — раздельно сказала Аглаида Карповна, ощущая, что прединфарктное состояние, о котором так долго говорили соседки по площадке, может настигнуть ее сию минуту. — Пошел вон!

— От тебя — никогда. — Федор улыбнулся и покинул пределы кухни. — Никогда, слышишь? — выкрикнул он на весь дом.

Ну еще бы! Он был ей должен кучу денег. На тот момент она сняла с книжки практически все, что у нее было. Ну, не все… была еще другая книжка, и подлец Федор, видимо, нащупал ее в секретере. Как ни странно, денег было не жалко ни тогда, ни уж тем более сейчас. Деньги пропали бы в любом случае, но вышло так, что они доставили Федору радость. Все же она им восхищалась: другой бы втянул голову в плечи и сделал вид, что ничего не произошло. Федор довел ситуацию до конца. До абсурда. Вечером он зашел к ней в спальню и покаянно произнес:

— Я просто подумал о квартире, всяких безделушках. Бабушка, идут такие времена, что капиталы делить нечего. Помнишь, как при Петре? Так вот я предлагаю ввести закон о майорате. Хоть я и не старший внук. А? Если надо, то могу и…

— Перестань. — Аглаида Карповна сняла очки и медленно протерла стекла. — Ты меня очень обидел.

— И ты лишишь меня наследства? Я готов, только не бросай. И зачем ждать твоей смерти, если все это можно промотать и сейчас. А потом будем жить на вокзале. Я и местечко присмотрел.

Она легко выдвинула ящик стола, достала шкатулку с драгоценностями и тихо сказала: «Забирай».

— Никогда, — строго ответил он и, кажется, обиделся.

На двое суток гости Аглаиды Карповны пропали.

— Друга домой отправляли, — весело заявил Федор и вдвоем с девушкой втащил в квартиру огромный пражский торт, на темной глазури которого жевательными резинками было выложено: «Бабушка, прости засранца».

Он взял и деньги, и немножко драгоценностей, и…

— Не поминай лихом, — сказал Федор уже на вокзале.

Глаза его были сухими и тревожными. Аглаида Карповна вдруг подумала, что теряет внука. За это она готова была его убить.

Восемь лет назад она приезжала сюда с инспекционной проверкой. Все было тихо, мирно, Федор пропал. И его никто особо не искал.

— Яша. — Бабушка тронула спящего партнера по преферансу за плечо. — Яша, а ты почему так быстро уехал?

— А? Что? Не жили бедно, нечего и начинать? Жениться? Молоко сгорело? Да что случилось, чтоб я сдох, — еще два часа спать можно. — Он сел и уставился на Аглаиду Карповну как на пришельца с другой планеты. — Тю, и где вы только этого набрались, такая благородная дамочка?

— Почему ты уехал? — строго спросила она.

— А почему я должен был оставаться? Мы тогда еще не были родственниками. — Яша притворно зевнул.

— Он хотел, чтобы ты меня обокрал? Только честно!

— Ой, хотел, не хотел, какая разница, сто лет прошло. Мало ли чего я хотел в детстве, если космонавтика и без меня развивается нормально, а еврея так и не запустили. Да. Только давайте спать, потому что денег на следующую партию у меня пока нет. Или чайку? — Он с готовностью сунул волосатые кривые ноги в тапочки и сделал рывок в сторону кухни.

У Феди были кривые ноги. Тоже волосатые, но с другим, более мужским, эстетическим радиусом кривизны. Аглаида Карповна устало вздохнула. Несмотря ни на что, в душе все-таки не поселилась ненависть. Даже пустоты не было. То ли склероз и страсть к сентиментальности, то ли маразм и неспособность здраво оценивать себя и других. Было просто немного больно. И поправимо ли?

— Я не буду пить чай, — объявила она и решительно подошла к окну.

— Ой, да я не буду его готовить. Я совершал водные процедуры. — Яша подмигнул и повязал голову большим махровым полотенцем.

— Я не стану ругаться, честное слово, — вкрадчиво проговорила Аглаида Карповна. — Только скажи: ни одной маленькой вещички? Крошечной такой? Совсем ни одной, на память? А, Яшенька, припомни?

— Выходит, я только и делаю, что ворую, и на мне пробы негде ставить. — Яша поджал губы. — Та не брал я ничего, клянусь мамой. Она бы мне все руки поотрывала. Вы просто не знаете мою маму.

«Слава Богу», — подумала Аглаида Карповна, которая и без того знала неимоверное количество мам. Даже без Яшиной коллекция была достаточно полной.

Город просыпался, лениво и нерешительно. Аглаида Карповна все смотрела в окно, планируя присоединиться к суете через час-другой — после дворников, студентов и первоклашек. Она не выносила общественного транспорта и тяжелого дыхания похмельного населения. А хорошо, что Яшу можно вычеркнуть! Хорошо, потому что в правильной игре самое главное доверие.

И приехала она сюда вовремя. Она просто чувствовала это. Что-то еще можно поправить. Прояснить. Только надо успеть.

— Тогда, может, все-таки чайку? — трогательно улыбаясь, спросила Аглаида Карповна.

— Только водки. За воссоединение наших любящих сердец, — усмехнулся Яша.

Первый раз Тошкин проснулся оттого, что нагло хлопнула входная дверь, во второй — оттого, что Анна прошла какой-то уровень в какой-то мутной компьютерной игре, в третий — от фальшивого исполнения «Хава нагилы» и бодрого старушечьего смеха. Он ни минуты не сомневался, что живет в сумасшедшем доме, но почему тут не соблюдается хотя бы элементарный режим? Дмитрий Савельевич натянул спортивный костюм и вышел проконтролировать ситуацию.

— Все спокойно, мама ушла на работу, — улыбнулась Анька, не отрываясь от экрана телевизора. — Еще буквально пять минут, и я иду делать математику. Только никому ни слова, иначе я тебя тоже выдам.

Приободренный Надиным отсутствием, Тошкин заглянул к Яше. Картина разложения семейного фронта была полной: Аглаида Карповна, раскрасневшаяся, как девица на выданье, демонстрировала Яше свой гардероб на предмет консультации, что ей лучше надеть для официального разговора. Судя по отвергнутым уже моделям, часть из которых была знакома Тошкину с детства, Аглаида Карповна приехала сюда всерьез и надолго.

— Вы куда-то собрались? Переезжаете от нас? — учтиво спросил Дима.

— Да, то есть нет. Я ухожу, но вернусь, — сердито пряча глаза, ответила она.

Тошкин вернулся к себе и призадумался. Кажется, вчерашний разговор привел в движение машину под названием «бабушка продолжает и выигрывает». И куда это она собралась? Тренироваться в тире? За очередной порцией яда? Или прикупить чулочек на случай возможной охоты?

Когда сарказм переполнил чашу, Тошкин решил, что ему пора выйти на улицу и последить за бабушкой, хоть это и неприлично.

Аглаида Карповна покинула квартиру в десять часов утра. На ней был синий в мелкую черную полосочку костюм и, мама дорогая, шляпка, похоже сшитая из драпа, выстоявшего в неравной схватке с молью. Бессовестный Яша все-таки не уследил. Тошкин влез в автобус и постарался сделаться незаметным. Впрочем, Аглаида Карповна не особо вертела головой. Она сошла у цирка, отряхнула юбку и быстро юркнула во двор пятиэтажки. У Тошкина заболело в груди: здесь жили очередные родственники. Здесь жил Надин шеф Владимир Игнатьевич Прядко. Бабушка зашла в подъезд, а Дима устроился на лавочке. Для всеобщего обозрения. Не рискнет же бабушка травить внука на глазах у старшего следователя городской прокуратуры.

— Это я, Аглаида Карповна, бабушка вашего мужа, — сказала старая женщина, подавляя в себе порыв скорчить гримасу в дверной глазок. — Вы меня не узнаете?

Дверь распахнулась. На пороге стояла слегка заспанная Катя и блекло улыбалась незваной гостье.

— Я понимаю, что вы мне не рады. — Аглаида Карповна решительно вступила в переднюю. — И ваши жилищные условия совсем не вызывают у меня чувства сострадания… Хорошо! Со вкусом и недорого! Куда я могу пройти?

— Пожалуйста, мы даже приготовили вам комнату. Где ваши вещи? Проходите сюда. — Катя четко выговаривала слова и старалась не встречаться с бабушкой глазами. — И мы вам очень и очень рады. Правда.

— Прелестно. Я сяду сюда. — Бабушка покосилась на розовое кресло. — А вы принесите мне кофе, семейный альбом и что-нибудь еще для долгого светского разговора.

Водка на голодный желудок сделала свое дело, и бабушка сама дивилась своей напористости. Впрочем, Катя была такой вялой и послушной, что не представляла в общении никаких сложностей. А ведь именно ее крови в сей момент жаждала начинающая пьяница Аглаида Карповна.

— Так вы меня совсем не помните? — Бабушка сощурилась, наплевав на появление возле глаз сетки глубоких морщин. — А, Катюша?

— Чего вы хотите? — еле выговорила женщина, изо всех сил стараясь не расплакаться.

— Ой, подумать только, какая вы маленькая были хорошенькая. Чудо, а не девочка! А это ваша сестричка? Вы погодки? Вот какая все-таки природа несправедливая. Все, что в вас приемлемо и даже мило, в ней как-то грубо. Кстати, вы не брали моих драгоценностей? Когда гостили с Федором? Или у Федора?

— Муж все знает, — прошептала Катя. — Он знал с самого начала.

— Так вы воровка? Какая жалость. О, а это Вовочка, еще молодой и небогатый. А Федя сразу был богатый, да? Этим он вас и подкупил.

— Я ничего не брала! Ни у вас, ни у Феди!

— А в подарок? Вот квартиру вы бы взяли у меня в подарок? А? Или только по Вовиному велению, по его хотению? — Аглаида Карповна в последний раз ощущала такой задор, когда не по собственной вине залила соседей и за десять минут ликвидировала в квартире двадцатисантиметровый слой воды. «У меня сухо! Проверяйте», — сказала она тогда жертвам потопа. Сейчас у нее тоже было сухо. Несмотря на хрустальный звон в голове, она ощущала причастность Кати к чему-то очень и очень плохому.

— Так я вычеркиваю вас из списка претендентов на мою квартиру?

— Нет-нет! — выкрикнула Катя. — Нет, Володя очень хочет. И я тоже.

— Плохой у вас кофе, — сказала Аглаида Карповна и перевернула страницу семейного альбома. — Смотрите, сколько хороших карточек. Вы дружили? Я и Диночку знаю. Как это теперь называется, шведская семья?

— Аглаида Карповна, у вас нет права меня унижать. Я не брала чужого. Я любила Федю, но это не повод для инсинуаций.

— А какая фотография была здесь? — вдруг спросила Аглаида Карповна, указывая пальцем на пустующее место в старом бархатном альбоме.

Бабушка не любила эти новомодные пластиковые образования — они не хранили тепло, они не связывали семейными узами, они были пустыми и проамериканскими.

— Так что все-таки было здесь? Согласитесь, Катюша, эта пустота выглядит как вырванный зуб в челюсти молодой певицы. Не помните?

— Она была здесь. Была! Фотография.

— Федора, понятно. Он был снят во весь рост с полуобнаженным торсом и в чудовищного вида панаме?

— Откуда вы знаете? — тихо спросила Катя. — Это моя фотография. Володя ее видел. Мы иногда вместе смотрели альбом. Уже много лет…

— Да ведь я же ясновидящая! Веришь, детка? Так куда ты ее дела? Может быть, отдала кому-то? — Бабушка смотрела на Катю пристально и жестко.

— Перед Новым годом она была на месте. Я не знаю…

— Хватит брехать! — вдруг упростила до невозможности свою речь бабушка Аглаида Карповна. — Хватит брехать! — завопила она и, вылетев из квартиры, а затем и из подъезда, даже не заметила скучавшего на лавочке Дмитрия Савельевича.

Тоска по НКВД стала органичным дополнением к светлому образу студенчества Академии управления, бизнеса и права. Для того чтобы соответствующим образом сеять в ее стенах разумное, доброе, вечное, необходимо проходить минимум трехмесячные курсы повышения квалификации в исправительно-трудовых учреждениях, а стажировку — в колониях особого режима.

С тем, что в академии никто не учится, потому что нечему, я уже смирилась окончательно. Но мои подопечные не хотели тихо читать по слогам не только учебник, но и записанные мною на доске термины. Моя работа их веселила, как папуасов бусики из стекла. Пишите, пишите, Надежда Викторовна, я домой приду и родителей попугаю: упанищады Махабхарата, кшатрии. Они в обморок упадут. Пишите. Я бы писала, но теперь они взяли моду приходить на занятия пьяными, обкуренными и невменяемыми. Сумасшествие проходило под девизом «весна» и время от времени одаривало аудиторию рвотными массами, вырвавшимися из детских желудков. Спасибо, конечно, они еще не рожали прямо на моих лекциях. Но с каким глубоким чувством я вспоминала родной университет, факультет невест и грозный партийный порядок, который почему-то поддерживался если не штыками, то уж деканатом точно.

Ностальгия по режиму заставила меня запастись наручниками — теперь я приковывала нарушителей порядка к батарее, и газовым пистолетом — я пользовалась им в качестве дезодоранта, чтобы перебить выхлопы алкоголя, идущие из самых недр моих студентов. В таком ключе наше сотрудничество со студентами стало более продуктивным, что позволило мне на время ответа отвлечься и немного подумать о высоком.

— Великая китайская стена была построена, чтобы по ней ходить… — вещала девочка, претендующая на красный диплом. — И ездить. В Монголию. Правильно?

— Нет, — отрезала я. — Продолжайте.

Итак, сегодня у меня школа и Людочка. Я назначила ей свидание прямо у двери в класс Луизианы и теперь очень надеялась, что наш совместный демарш не только попортит учительнице кровь, но и даст мне возможность разобраться в роли Люды Кривенцовой в жизни Володи Прядко.

— Вас же к телефону, — заныла студентка. — Вас к телефону. Вон лаборант стоит. Мне продолжать, пока вас не будет? Про стену?..

День начался тем же, чем закончилась ночь. Стараясь не выпустить меня из поля зрения, старший следователь городской прокуратуры уложил мое нездоровое от алкоголя тело в свою (ранее нашу) супружескую постель. Ту яму, в которую я провалилась на рассвете, вообще было трудно назвать сном, но в сочетании с недремлющим оком Тошкина это было что-то. Его глаза неотступно следили за всеми порывами моей души. Он настолько в меня верил, что даже пошел проводить в туалет. Вот если бы заключенные могли выбирать себе тюремщиков! Я попросила бы сразу нескольких, но от Тошкина отказалась бы. В его мутных взрослых глазах скопилась вся боль правоохранительных органов. Сердцем он, наверное, понимал, что Луизиана Федоровна — явление мерзкое, слякотное. Но о мертвых или хорошо, или ничего. А меня, живую, он, похоже, жалел. Ведь не каждому выпадает такое счастье, за которым глаз да глаз и все равно не уследишь.

— Ты хочешь меня задержать? — спросила я, когда его взгляд уже прожег мне щеку.

— Нет, но тебе придется побыть под домашним арестом до выяснения некоторых обстоятельств. Так тебе будет лучше.

Обожаю, просто обожаю всех тех, кто знает, как мне будет лучше. На таких людей можно положиться во всех вопросах и красиво примкнуть к движению нудистов, вегетарианцев и отшельников. Потому что по-настоящему человеку лучше, когда он ближе к природе, кстати, это еще и дешево. Заключив меня под стражу, Тошкин решил сразу несколько материальных проблем. Проезд, одежда, обувь, невинные развлечения типа вчерашнего, косметика, парикмахерская, стирка, то есть порошок. Короче, не я, а строжайший режим экономии.

— Ладно, — легко согласилась я и отправилась стучать на машинке. «СОС-инвест» меня спасет. А я его нет. В перерывах между минеральной водой, анальгином и рассолом от оставшихся с зимы помидоров я раздумывала над сюжетом своего творения и над несоизмеримостью причины и следствия. Например, когда у машины нашего шефа на автостоянке открутили колесо, в газете появилась статья о коррупции в ГАИ. Все думали, что заказная. А я знала: подколесная. Или вот: Рубина обвесили в гастрономе, он совершил анализ потребительской корзины на явно завышенных ценах в акционированных магазинах. Во всех. Теперь ведется бурное следствие, которое, конечно, ничем не кончится. А я вчера выпила. Некачественно смешанные напитки в полной мере ответят на все вопросы дорогих страхователей.

Может быть, причиной для убийства Луизианы послужил какой-нибудь совсем незатейливый факт? Простенький такой, несоизмеримый с духовным изнасилованием детей и родителей. Или все-таки Гена?

Неужели она тоже была его любовницей? Тогда все логично. Если предположить, что маляр Пономарев был гомосексуалистом, то можно сделать хороший вывод о тихом помешательстве Геннадия Кривенцова на сексуальной почве. И зачем, спрашивается, моей Анне дети с такой дурной наследственностью? Получается, Луизиана об этом знала и даже где-то была права. Но все равно — несоизмеримо. Одной нашей общей знакомой за излишнее любопытство всего лишь оторвали нос, а эту почему-то лишили жизни…

Взбодренный моим мнимым участием в вендетте по-учительски, Тошкин решил завязать с симуляцией и отправиться на работу. Дело действительно набирало нешуточные обороты: в следственном изоляторе сидел родственник, конкурент в борьбе за жилплощадь, фотокороль городского розлива и просто герой-любовник Геннадий Кривенцов. Заботы о сохранности моего организма он поручил штрейкбрехеру Яше и отличившейся во вчерашних боях со мной Аглаиде Карповне. Пока Яша готовил мне бульончик по имени хаш, Аглаида Карповна деликатно сидела за спиной и с горящими глазами просматривала местную прессу.

— А что, условия конкурса на переезд в Москву остаются прежними? — не поворачивая головы (ибо это было трудно), спросила я.

— А что, Генина жена и мой правнук не имеют права не улучшение жилищных условий?

Не знаю, наступило ли у бабушки просветление в мозгах от совместного проживания со мной, но дурацкой Яшиной привычкой отвечать вопросом на вопрос она уже заразилась.

— Понятно, — вздохнула я и продолжила творческий акт по созданию нетленки.

— Надя, я вот тут подумала. В школе номер тридцать пять ученики закрыли учителя физики в подсобном помещении и едва не заморили голодом.

— А почему его никто не искал?

— Тут не написано, просто изложен факт криминальной хроники. Учитель похудел на семь килограммов. И знаешь, где я нашла эту газету?

Я вздрогнула, потому что из трех вариантов напрашивался совершенно очевидный ответ, основанный на уверенности, что экзамены по физике мои мужья сдали давно и на положительную оценку.

— Аня? У Ани?

— Да, у Ани на столе. Посмотри: часть текста обведена рамочкой. Слова «закрыли в подсобке» подчеркнуты три раза.

Бабушка положила газету на стол и скорбно выдохнула.

— Закрыли? Но не убили… Или вы предполагаете, что кого-то они все-таки засунули в подсобку? Но с классной у них вроде, тьфу, тьфу, тьфу, нормальные отношения. Дину?

— Лестница, ведущая к преступлению, бывает очень скользкой, — провозгласила бабушка, подразумевая, что именно поэтому до вершины доходят не все.

— И односторонней? В смысле, спуститься вниз уже нельзя? Назад дороги нет.

— Надя, ну что у вас с абстрактным мышлением? Как лестница преступлений может вообще вести вверх? Только вниз. А стало быть, подняться нельзя!

— Давайте на «ты», и что-то мне плохо.

Я обхватила голову руками и постаралась ни о чем не думать.

— Так. Надо немедленно лечь, выпить марганцовочки и очистить желудок. Если у вас есть знакомый врач, неплохо бы капельницу. Ты очень бледная.

Бабушка так самозабвенно начала суетиться возле меня и машинки, что это стало даже подозрительным. Впрочем, факт известный: русская народная игра в алкогольную солидарность — это наиболее короткий путь к взаимопониманию. Если бы наши западные кредиторы хоть раз похмелились вместе со своими должниками, то мы, может быть, им что-нибудь и вернули. А так — нет. Я посмотрела на Аглаиду Карповну с благодарностью.

Она не задавала мне глупых вопросов типа «Где ты была?», понимая, что в своем вчерашнем состоянии я могла нанести физический ущерб только своей собственной персоне. Да я вчера имя свое не помнила, не то чтобы морские узлы на шее вертеть…

— А где ее убили?

— В подъезде собственного дома. На лестничной площадке. Она в тапочках была. Муж в командировке, сын у родителей. Но видишь, в дом человека все-таки не пустила.

— А он обиделся, снял чулок и ее задушил. За негостеприимство. И что-то пропало?

— Нет. — Аглаида Карповна покачала головой. — В том-то и дело. Месть в чистом виде. Согласись, какая-то детская.

— А где в это время были вы, Аглаида Карповна? — спросила я, чувствуя, что сейчас повторю подвиг неизвестного подъездного душителя.

Если эта бабушка-старушка позволит себе еще один намек в адрес моей дочери, то в городе появится серийный убийца. Я.

— Ты меня не поняла. Анечка совершенно ни при чем. Такой ребенок не мог бы даже помыслить о подобном… Но ее окружение. Тот же Сережа. А что, если дети поделились друг с другом своими планами?

Как-то сразу вспомнилось пионерское детство, группа «Поиск», в которой я была командиром. Ветераны, тимуровские походы. Линейки-рапорта. Отчетно-выборные собрания и трепет, который охватывал каждого при словах «первый учитель». Я сидела и старилась на глазах. Еще немного — и я стала бы ровесницей Димочкиной бабушки. «СОС-инвест» и длительные программы страхования вернули меня в реальный мир.

— Аглаида Карповна, не морочьте мне голову. Она и так болит. Аня! Аня! — крикнула я. — Давай сюда, будем из тебя признание выбивать.

Первым в комнату вбежал Яша, захлопотанный, невыспавшийся и нервный (кстати, а где был он?).

— Не смейте мучить ребенка! Аня строит плавательный бассейн, и вся вода вытекает на пол. Имейте же совесть, или я буду очень взволнован.

— Пусть вытрет и идет сюда.

Я была непреклонна. Бабушка Аглаида Карповна могла бы получить ступу за лучшую роль бабы-яги, но ничего — я ей этого никогда не прощу.

— Она задачу решает! Тоже мне мать! — возмутился Яша. — Анечка, твоя мама снова нездорова. Она хочет тебя обидеть. Не волнуйся, мы все расскажем бабушке Римме.

— Яша, нам ее некуда поселить. Так что спасать Аню ты будешь в своем кабинете с двумя бабушками.

Безмятежная Аня осторожно заглянула в спальню и улыбнулась. Мне лично с ней было светло и тепло. И в душе моей прорастали цветы. Это был такой особый сорт, за размножение которого я была готова бороться всю свою оставшуюся жизнь. Кстати, для этих цветов мне совсем не был нужен никакой, ни большой ни маленький оросительный канал. По системе — единожды поливши.

— Скажи, только честно, кого вы закрыли в подсобке. И что плохого вам сделала Луизиана Федоровна? И все и иди решай свою задачу!

— Нет, мы только хотели ее закрыть. И тогда бы ее никто не нашел. Получается, мы хотели как лучше. На перевоспитание. Мы даже книги для нее заготовили. «Педагогическую поэму» Макаренко и «Сочинения» Сухомлинского. Я бы ей в дырочку вслух читала. Но Сережа ее пожалел. И вот… — Аня развела руками, не зная, радоваться ей теперь или огорчаться.

— Не травмируй ребенка! — возмутился Яша. — Сколько можно переливать из пустого в порожнее? Сказано — не хотели они ничего такого. Все, иди отсюда. — Он подтолкнул Аньку к двери, но она воспротивилась, потому что хотела сказать главное. Хотела — сделала. Вся в меня.

— Мамочка, мы тут подумали с папой и бабушкой. И решили никому не говорить, что это ты. Не волнуйся.

— И Дима? Дима согласился? — изумилась я.

— Но мы же тебя любим, — тихо сказала моя дочь. — Папа Яша вчера сказал: «Хоть дурная, но наша». А папа Дима сегодня утром сказал, что не будет искать на тебя материал. А бабушка сказала, что в крайнем случае вину придется взять на себя мне. Потому что я неподсудное дитя.

— Аня! — возмущенно вскрикнули Аглаида и Яша. — Мы же просили…

Да, в этом доме в меня верили по полной программе. Слезы похмельной благодарности навернулись на мои ненакрашенные глаза, и я бы зарыдала в голос, но полупрофессиональное чутье жены прокурора заставило меня остановиться. Аглаида Карповна и такая душевная щедрость? Для чего? Для прикрытия или для последующего шантажа? Я прижала дочь к себе, обозначив пространство заповедного мира, в котором чужие не ходили, и отослала ее лить воду на головы несчастных соседей.

— Мне надо поехать в редакцию, — сказала я, закончив статью.

— Это исключено, — сообщила бабушка. — Яша, она хочет уйти из дома.

— Довели ребенка, — отозвался Яша, не отрываясь от плиты.

— Уйти хочет Надя. Ей в редакцию. Можно воспользоваться ее наручниками?

— Вы обыскали мои вещи?

Вот это наглость. Она еще и воровка. А я — узница замка Иф.

— Ладно. — Я быстро набрала номер Лойолы и замогильным голосом сообщила ему свои новости: — Меня арестовали по подозрению в убийстве.

— Надеюсь, это не отразится на твоей работе в редакции. В принципе, ты можешь писать все, кроме городских новостей. С другой стороны, что туда, сплетни не просачиваются?

— Логично, — сказала я. — Забери статью, я выкину тебе ее из окна.

— А где ты сидишь? Какие окна? Там же нет окон? Только решетки? — Голос шефа был расстроенным. Он только что не сэкономил на мне мою же собственную зарплату. — Ты что, у мужа в кабинете?

— Дома я, дома. Владимир Игнатьевич, если меня прикуют к батарее, считайте меня пропавшей без вести.

— Береги руки, — заботливо сказал он, полагая, что я пишу только ими. — Не поддавайся на провокации. Я смогу заменить тебя кем-то реальным только через неделю. Выдержишь?

— Ну, если только неделю.

Этот тоже верил в меня. По почему не спросил, в каком убийстве меня подозревают? В конце концов, меня обвиняют в них часто, но не каждый же день. Тем более, забрили-то пока Гену. Странно, право слово, странно…

Жаль, что я не умела думать медленно. Мои мысли — мои скакуны. Но если бы я была сценической лошадкой, а не женой прокурора, тогда недостатки моих умственных упражнений можно было бы выдавать за достижения грамотного имиджмейкера. А так… Пономарева убили выстрелом из трофейного пистолета, который прятали две пенсионерки со времен оккупации. Ларису Косенко напоили шпанской мушкой, смешанной в неравной пропорции с сердечно-сосудистым препаратом. Луизиану и Онуфриеву задушили чулком. По совместимости орудия убийства только два последние преступления могли бы считаться серией.

С другой стороны, Лариса, Валентина, Дина и Люда состояли на учете у психолога международного брачного агентства, где в условиях жестокой конкуренции ожидали приезда американца Федора… Или не Федора?

Или он все-таки приехал? «И вылил яд в ушную полость? О ужас, ужас, ужас?» К счастью, я никогда не хотела быть актрисой, поэтому роль доброго Гамлета не подходила мне абсолютно.

— Я требую свидания с родственниками.

— Давайте позвоним Женечке, — согласилась Аглаида Карповна. — Думаю, что она сейчас свободна.

— А я хочу видеть маму! И папу! Пусть захватят теплые вещи, белье с начесом и сухари! А спать они будут в Яшиной комнате!

— Значит, вы меня выгоняете! — взъерепенилась бабушка, строго глядя мне прямо в глаза.

— Нет, мы просто купим двухэтажные кровати. Место для Гриши папа возьмет с собой. Но если вы настаиваете, можно позвонить и Евгении Сергеевне.

— Семейный совет? — Аглаида Карповна в раздумье закусила губу. — Вы думаете, уже пора? Но при чем тут твои родители? Зачем волновать их лишний раз? Обойдемся своими силами, я так думаю.

Хорошо, что в состоянии глубокого похмелья я становлюсь до того некрасивой, что начинаю всех любить. Ослиная Шкура в сравнении со мной уже не является образцом кротости и трудолюбия. Следуя обозначенному принципу, я хлопнула тяжелыми опухшими веками и миролюбиво спросила:

— Но вы же не считаете, что мое задержание хоть каким-то образом может быть обосновано? Вы же понимаете, что этот ветер дует весь весенний сезон. А Тошкин просто великий перестраховщик.

Лицо у бабушки приобрело черты решительного и волевого человека. Подбородок слегка выехал вперед, зубы оскалились, волосы встали легким хаотическим дыбом. Она стала похожа на ласкового и нежного зверя, что вышел на пенсию по причине долгой и продолжительной болезни.

— У меня есть к вам один вопрос. Один очень важный, принципиальный вопрос. Потому что на сегодняшний день, моя дорогая, вы для меня являетесь…

— Так мне открывать или что? — Взъерошенный Яша заглянул в спальню. — Там какой-то друг ЖЭКа сейчас снесет нам дверь. Или это так положено? Надя? Он что-то хочет.

— Это ваш очередной родственник. Вова. Он принес записку для нашего мальчика, — радостно сообщила я, складывая статью о «СОС-инвесте» в виде многокрылого самолета.

— Ни в коем случае, — процедила Аглаида Карповна. — Связи с прессой, когда женщина в таком состоянии. А вдруг там репортеры? Яша, а если она еще раз, не дай Бог, захочет выйти замуж — мы же создадим ей репутацию настоящей алкоголички. Передайте посетителям, что связь будет поддерживаться через балкон. Надя, тебе надо причесаться.

На балкон мы вышли втроем. Яша и бабушка во избежание нервных срывов вниз поддерживали меня под белы рученьки. Угрюмый Лойола стоял возле «форда» и, задрав голову, пытался выдавить из себя нечто приветственное. Наши тесные ряды, похоже, вызывали у него приступ острого стоматита. Яша развернул мой самолет и подробно прочел инструкцию по безболезненному удалению денег из карманов богатых, но все еще доверчивых граждан.

— Это произвол, — буркнула я.

— Это — таможенный досмотр, — сообщил Яша. — Не волнуйся, авиалайнер вылетит по расписанию.

Мой бывший муж прицелился, размахнулся и запустил в Лойолу плод моих тяжелых бессовестных усилий.

— Осторожно, машина, — взмолился Владимир Игнатьевич и рванул с места, пытаясь повторить траекторию полета статьи. Авиакатастрофа произошла вблизи бензобака. Под обломками не пострадал никто.

— Надя, есть. У меня. Спасибо. Я передам заказчикам, они почитают, тогда и решим с деньгами. Если что-то нужно — звони Рубину. Я поехал…

Ну? И почему люди не летают? Почему люди не летают как птицы? Потому что им не хватает площадки для разбега и воздуха для подъема? Я грустно посмотрела на своих тюремщиков и решила больше никогда не хотеть никого убить.

Через два часа Яша повел Анну в школу, а Аглаида Карповна так и не сделала попытки возобновить начатый ею самой разговор. Я же молчала из принципа — мне очень хотелось спать. И в конце концов, где-то мы с ней даже квиты. Я считаю источником всех бед ее, она — меня. В принципе, я и квартира на Патриарших прудах — явления одного порядка. Из-за таких явлений люди часто идут на преступления, подлоги, воровство и убийства. И не мне ей объяснять, что моральная устойчивость общества в условиях жесткой конкурентной борьбы становится очень и очень призрачной. Один мой одноклассник так долго боролся за меня с моим первым мужем, что сейчас стал одним из самых богатых людей в городе. А в основе каждого капитала, как известно, лежит по меньшей мере одно крупное и десяток мелких правонарушений. Так что дорогу осилит идущий. И когда-нибудь Гена Кривенцов все же выйдет из тюрьмы и прямым ходом отправится в Москву, где его будет ждать косенькая провокаторша Людочка, Сережа, а быть может, и моя Анька. При таком раскладе жилплощадь действительно останется в моей семье.

— Федор. Тебе что-нибудь говорит это имя?

Не прошло и четырех часов, как Аглаида Карповна соизволила обратить на меня свое высочайшее внимание. За время ее бойкота я успела пролить на пол трехлитровую бутыль масла, пожаловаться маме, принять ванну и плотно обложить кухонную дверь, дабы потоки жирной жидкости не впитались в ковролин по всей квартире. Впрочем, я давно говорила, что его надо менять. У нас же дом, а не офис.

— А? — спросила я, потому что была очень занята.

Я решала глобальную проблему: если на пол высыпать мешок муки, десяток яиц и литр разведенных на молоке дрожжей, то можно ли из замешенного теста сделать что-нибудь вкусненькое или Яша умудрился запачкать пол чем-нибудь непригодным для питания?

— Бе, — сказала Аглаида Карповна, умудрившаяся наконец разглядеть результаты моей бурной деятельности.

Мы стояли у стеклянной двери на кухню и вместе мысленно прикидывали уровень масла на полу.

— Полмиллиметра, — со знанием дела заявила она.

— Значит, совок отменяется, — выдохнула я. — Можно, конечно, поелозить лицом, но сколько масла нужно для маски? Ну, если даже для всего тела. Даже если для двух. Сыпанем муки, и пусть подходит. Яша придет — разъярится.

Аглаида Карповна удалилась в ванную, взяла там большую половую тряпку, недавно вырванную из сердцевины моего серого байкового халата. Она нахмурилась, набрала два ведра воды, прихватила пачку порошка и с умным видом заткнула за пояс подол своей удлиненной юбки. Даже без бейсболки она была похожа на бригадира команды спасателей. Она решительно дернула на себя дверь, быстро выплеснула на маслянистую поверхность два ведра мыльной воды и радостно улыбнулась.

— Сейчас все растворится, и мы уберем.

Я не знаю, сколько у нее было по теме «плотность жидкости» и проходили ли этот сюжет во время нашествия Наполеона, но порошок, на мой взгляд, был годным только для телевизионной рекламы. Теперь уровень масла составлял около двух сантиметров, и это с учетом находящейся под ним воды.

— Федор — это американец, брат Гены, ваш родственник и большая городская пропажа, — сообщила я, мечтая укрыться где-нибудь у батареи от праведного гнева Яши.

— Да, это мой любимый внук. — Она вздохнула, приняла коленно-локтевое положение и поползла с тряпкой на врага. Я тоже взяла тряпку и присела на корточки, чтобы прикрывать тылы. — А лично? Лично? Близко ты его совсем не знала?

— Мне папа не разрешал внебрачные связи. — Я потерла нос и красивым жестом убрала со лба волосы: пусть питаются.

— Да, он был такой. Жениться не заставишь, — с гордостью сообщила бабушка и, потеряв бдительность, села в масло. Все правильно, каждая из нас удобряла самые проблемные места: я многажды крашенную голову, она — иссушенные временем нижние конечности. — Он всегда говорил: «Любовниц может быть миллион, а жена одна».

На мой взгляд, это несвежее решение было пережитком социалистического образа жизни. Но разочаровывать бабушку я не стала. Бешеный поток масла вырвался в коридор.

— Держи же его, растяпа. Там туфли! — выкрикнула Аглаида Карповна и в быстром темпе завертелась на месте. Я последовала ее недавнему примеру и тоже встала на четвереньки. Враг не пройдет. Он весь впитается в наши тела. Только при чем здесь туфли. Им-то что?

— Ты только не ври мне, Надя. Потому что я никому не скажу. А Федя — щедрый мальчик. Он вообще, как бы это сказать? Почти со всеми молодыми девушками он был плотно знаком.

Может быть, и жаль, что мы не совпали с ним по фазе. Получается, что он был старше меня где-то на пять лет, а с учетом того, что свою брачную карьеру я начала чуть не в младенческом возрасте, то в период его охоты меня больше занимали проблемы ваяния яичницы.

— Я хочу тебе что-то показать. А потом мы вернемся к моему вопросу.

Аглаида Карповна оставила свой участок работы и прошлепала в Яшин кабинет. Похоже, что генеральная уборка — самое малое зло, которое грозило мне сегодня.

— Следы, — взмолилась я. — Ноги! Жир!

— Да что уж теперь. Снявши голову, по волосам не плачут.

Неужели бабушка намекала на мой возможный переезд в столицу? Так чего это я как дура тут ползаю? Пусть горит оно синим пламенем. Эта продуктивная мысль меня подогрела.

— А что, если поджечь? А потом просто собрать сверху копоть.

— Так не загорится, — засомневалась Аглаида, внимательно разгядывая сложенный вчетверо линованный листочек.

— А если каплю бензина из зажигалки?

— Смотри.

Она протянула мне кусок бумаги и замерла посреди разгромленной кухни.

Теоретически я, конечно, знала, что нехорошо читать чужие письма, подслушивать чужие разговоры и подсматривать в щелку за людьми, но тут засомневалась. Ничего лучшего для вытирания рук, чем многострадальные волосы, я просто не нашла. А бабушка оценила мое замешательство как благородный порыв и жестко, но уважительно скоманадовала:

— Читай!

И чего она ко мне пристала? Если женщина немножко чаще, чем другие, выходит замуж и ей чаще, чем другим, попадаются неудачные партнеры, это еще не значит, что она по совместительству работает мусороуборочным комбайном. Хотя есть у меня один приятель, который активно изменяет жене только с победительницами парада уродов. Он совершенно искренне считает, что кто-то должен. Но я… я никогда не примеряла на себя лавровый венок санитарки города. Почему же эта странная бабушка решила, что я знаю Федора?

Я посмотрела в зеркало и в который раз с удовлетворением отметила, что косметика ничто в сравнении с мужским взглядом на объект. Моему критическому взору представились волосы, уложенные под девизом «свободу курам и маслобойням!», глаза, знававшие и лучшие в смысле отечности век времена, нос… ну, нос как нос, если не считать, что малость распух и блестит от масла, губы — мечта идиота и зубы… Нет, зубы в порядке. На зависть всем провинциальным кумушкам они казались сплоченными, кристально чистыми и ровными. Лет через тридцать я буду фотографировать для женихов только их.

С другой стороны, даже измотанная непосильным трудом по созданию новой модели семьи, я все еще была конкурентоспособной. О чем свидетельствовал неподдельный интерес к моей персоне со стороны всех тошкинских родственников. Я помыла голову, пропитала волосы бальзамом и поняла, что Федор вернулся.

Да, несомненно. Он вернулся. Категорически расстроился тем, что его гнездышко купил какой-то там фотомастер, и предупредительным залпом из трофейного оружия поразил маляра. Потом Федор немного осмотрелся и обнаружил, что многие его прошлые подруги изменили своему слову и связались с посторонними мужчинами. Его охватил новый мятежный порыв, и в припадке ревности он отравил Ларису Косенко, мечтая убить и своего брата-предателя. Когда фокус не удался, он решил мстить Гене по-крупному и уничтожил его секретаршу — по отзывам, мозг, честь и совесть фирмы.

Ой, как логично я мыслю! Значит, Федор вернулся и жаждал крови всех тех, кто в него не верил. Отсиживаясь в засаде, Федор, наверное, продумал, как подставить брата в случае с Онуфриевой. Это же Гена был всегда в заботах и хлопотах, а у Федора времени хоть отбавляй. Конечно, рано или поздно Гена должен был интимно навестить свою секретаршу и таким образом повесить на себя ее убийство. А Луизиану Федоровну Кривенцов-младший, похоже, убил сам. Преступные наклонности, семейный подряд, генетическая связь. Мне все меньше и меньше нравились родственники Тошкина. Теоретически, конечно, Федор мог убить и Луизиану. Ничего сложного. Но тогда следует предположить, что у него был и есть достоверный источник информации. Не вырезал же он всю школу! Или Луизиана тоже была их общей любовницей? В таком случае Анне надо строго-настрого запретить общаться с Сережей. Я не могу допустить, чтобы мои внуки ходили с кривыми зубами, женились на бестолочах и находили привлекательные черты в грудах человеческого мусора! Категорически нет.

А может, Федор был на родительском собрании? Замаскированный под женщину в очках? Федор понял, что он трансвестит?

Так, кажется, мне пора выходить из ванной. Эротические линии в детективных сюжетах могут ослабить процесс моего блестящего мышления. Федор не трансвестит. Но он вернулся и имеет источник информации. Аглаиду Карповну. Командировка по тревожному письму. Аукцион с квартирой на Патриарших. Поселение под боком у следствия и непосредственный контроль за ситуацией. Ну и бабушка, ну и Божий одуванчик. Ничтоже сумняшеся подставила Луизиану под чулок, еще и вызвалась меня сторожить. А повод? Повод для приезда? Дурацкое письмецо, достойное выжившей из ума старой девы. Может, она сама его и накропала? Вот же идиотизм. А главное, как и почему она ему это все позволяет? Где ее моральные принципы? И кто следующая жертва? Миша? Люда? Катя? Посторонняя, но привязанная к семейству личность? Я, например.

— Надя, выходи. — Яша забарабанил в дверь. — Выходи, я уже все убрал. Мне надо помыться. Надя, если у тебя есть немножечко времени, то почему спокойно не посидеть под арестом, почему ты суешь нос в чужие дела? Открывай давай.

— Яша, ты должен ответить мне на один вопрос.

Я быстро втащила бывшего мужа в ванную комнату и приложила палец к губам. Он посмотрел на меня как-то недоверчиво. Игриво даже. Странный человек: да, я была голая, сексапильная и с полотенцем на голове, но разве это повод, чтобы тяжело дышать и сглатывать обильную слюну? Можно подумать, что он увидел нечто новое и неизведанное.

— Яша, как тебе не стыдно! — строго прошептала я. — У меня дела, а ты все о бабах.

— Оденься, — нерешительно попросил он и стыдливо взглянул на мою вздымающуюся в приступе бешенства грудь. — Я же все-таки мужчина.

— Да я знаю, ничего страшного. С некоторыми случается. Слушай, а бабушка наша часто из дому выходит? И по телефону с кем-то странным разговаривает? Да не стой ты как идиот. Купайся давай, а то Аглаида Карповна вообще черт-те что подумать может.

— А что, совместное купание — это не грех? — засомневался Яша.

— Это нудизм. Не знаю, как по вашей вере, но по нашей все четко. Я тебе выписку принесу. Так что? Куда она ходила?

— Да никуда. И звонила только родственникам, по списку. И не часто. Она днем все больше спала. Да, с Тошкиным разговаривала.

— Информацию собирала? — уточнила я и сняла с головы полотенце. Чистые волосы обрамили мое ангельское личико.

— Надя! — застонал Яша. — Я порядочный человек, но сил сохранять спокойствие у меня уже нет.

— Значит, непорядочный. Совесть — не консервы. Храню — вскрываю. Яша, как тебе не стыдно? У тебя уже все видно, — обиделась я.

И почему мои мужья никогда не принимали меня всерьез? Я уже почти обезвредила наводчицу, оправдала невиновного и поймала зловещего Федора, а дуралей Яша, вместо того чтобы вместе со мной разработать план захвата, держится руками за штаны и неприлично стонет.

— Не ходила, говоришь? — Я намотала на палец прядь волос и аккуратно заложила ее за ухо. — И не переписывалась. Так как же они поддерживали связь? А, что скажешь?

— С кем?

Яша начал усердно мыть руки.

— С Федором! Федором Кривенцовым, который вернулся. Ну?

— Так. Все, хватит. У меня есть мама, пусть она морочит мне голову. Иди отсюда, Надя. Если я тут живу, это еще не значит, что буду мальчиком для битья. Давай!

Он накинул на меня банный халат и вытолкал взашей. Прямо в объятия Аглаиды Карповны, которая подглядывала и подслушивала.

Я смотрела на бабушку и мечтала о коммунальной квартире. Если бы она была моей соседкой, я бы выкручивала лампочки, бросала ей в суп мыло и завела бы ручную крысу. Но за счастье иметь родственников приходилось платить по самому высокому тарифу. Меня в который раз, наверное, вычеркнули из претендентов на Патриаршие пруды.

— Ты замерзнешь, — дипломатично заявила бабушка, не отрывая взгляда от моих длинных ног.

— Яша, выходи быстрее! — крикнула я. — Аглаиде Карповне тоже надо помыться. Она пострадала на авральной уборке. Я не знала Федора. Честное комсомольское!

Может, стоило поклясться Анной? Но моя дочь была выше этого. А с учетом всеобщего знания всех всеми, я могла когда-то где-то с ним пересечься. Но не так, как предполагала бабушка. И, судя по фотографии, мне не выпала честь сидеть с этим зловещим Федором за одним столом.

— Постой. — Бабушка схватила меня за руку. — Ты тоже думаешь, что он вернулся?

В молодости у нее, наверное, были красивые глаза — властные, дерзкие и в то же время спокойные. Сейчас они были полны тревоги. И кажется, материнской…

— Но вы же все слышали! Я думаю, что вы его стукачка, наводчица!

Помирать, так с музыкой. Нужно только подробно описать всю логику моих изысканий и направить письмо в адрес собственного мужа. Неохота уходить неотмщенной.

— Я — нет. — Она покачала головой и при этом так задумалась, что забыла на меня обидеться. — Но источник информации у него есть. За восемь лет многое изменилось.

И она мне будет рассказывать? Да за восемь лет одна моя знакомая страна успела выиграть гражданскую войну, проиграть мировую революцию и даже похоронить вождя.

— Я, кажется, знаю, — сказала Аглаида Карповна.

— Я, кажется, тоже.

— Что происходит? — спросил Тошкин, явившийся с работы. — Надя, ты пыталась бежать? А где Яша? Ага, я вовремя — ты уже успела показать характер! Немедленно выпусти Яшу из ванной! Ладно, я сам!

Дима рванул на себя ручку, и мы услыхали, как недовольный Яша прокричал:

— Надя, это уже слишком! Если ты хочешь, чтобы я тебя изнасиловал, давай хотя бы дождемся мужа!

— Я уже здесь! — радостно прокричал Тошкин и тут же сник. — Что происходит, дамы? Что вы делали в ванной с Яшей?

В моей жизни бывали вопросы и глупее. Но этот мог претендовать на топ-десятку. Что две посторонние женщины могут делать с мужчиной, который одной из них был когда-то мужем, а другой — сносным партнером в преферанс? Только купать. Тереть спину и подавать полотенце.

— А ты что подумал? — ехидно спросила бабушка. — Распутник.

— Согласна, — сказала я. — А что по поводу моего ареста? Когда свобода нас встретит радостно у входа?

— Яша, они тебе угрожали? — спросил Тошкин, усугубляя свое и так уже очень пошатнувшееся положение. — Признайся, не бойся. Я же твой друг…

Идиллия, настоящая семейная идиллия, в которой я стержень, автор проекта и главная героиня. Еще немного — и мои мужья объединятся в министерство по чрезвычайным ситуациям. Но месть моя будет страшна — я сделаю Тошкина посаженым отцом на свадьбе Яши. Пусть поплачет.

— Нам надо уйти, Дима, — строго сказала бабушка, никак не соизмеряя свой внешний, очень масляный вид с тоном не терпящим возражения. — Через несколько минут. Иначе будет темно и страшно. Надя свободна?

— Как ветер, — неосторожно объявил мой муж, оправдывая тем самым мой запланированный визит к Мише. — В руке у Луизианы Федоровны оказался обрывок не из того журнала, пачку которых уничтожила наша Надя-Герострат. Это был не «Плейбой». Это был «Космополит».

— «Космополитен», — автоматически поправила я.

— Какая разница! Не «Плейбой», что главное. И официанта мы нашли. Ты, как всегда, отличилась. Слава Создателю, не по месту убийства, — вздохнул он.

— Я буду готова через пятнадцать минут. — Аглаида Карповна горделиво сменила Яшу, а тот, пряча голову в плечи, извиняющимся тоном произнес:

— Девочки пролили масло.

— Аннушка? Где? — встрепенулся Тошкин, припоминая классику и возможные следственные мероприятия, которые он должен будет производить по этому поводу.

— Я уже все убрал.

Яша виновато вздохнул и скрылся в кабинете. Мы с Тошкиным остались в одиночестве. И я подумала, что наша семейная жизнь могла быть унылой, скучной и слишком правильной, если бы не…

— А дедушек у тебя нет? — спросила я.

— Нет, отрезал он. — Куда собрались на ночь глядя?

— Не знаю, там посмотрим. Не забудьте покормить Анну.

Меж нами образовалась стена. То ли мой муж расстроился из-за Яши, то ли из-за Гены, то ли из-за неправильно выбранного жизненного пути. Мне не было места в его мыслях, и я отложила халатно-прачечный стриптиз до лучших времен.

Когда мы вышли из подъезда, уже совсем стемнело. Я внутренне посетовала на вторую смену и порадовалась наличию соглашения, заключенного между мафией, милицией и властными структурами несколько лет назад. В соответствии с этим устным документом дети и женщины не являлись объектами нападения киллеров, псевдоманьяков и рэкетиров. Нас снова отодвигали на второй план, но за эту роль тоже можно было получить Оскара. Первое время сильно возмущались феминистки: «Погром, так погром!», но кто их слушал, если решение было принято и обжалованию не подлежало. За долгие годы клановых войн только две дамы попали под шальную пулю — одна была третьей женой известного политика-мафиози, другая уличной проституткой. Профессиональный риск являлся неотъемлемой частью их существования. Но с тех пор киллеры стали гораздо осторожнее. Один проворовавшийся банкир, зная о соглашении сторон, пытался прикрыться своей молодой любовницей. Бригада наемников еле оттащила женщину, чтобы исполнить акцию возмездия. Поговаривали даже, что несчастная девица, оправившись от утраты, вышла замуж за одного из своих спасителей.

Печалило только одно — злодей Федор мог и не знать о заключенном соглашении. И судя по тому, что он, негодяй, творил, плевать он вообще хотел на всяческие правила поведения в экстремальных ситуациях. А ведь и правда невелика доблесть убить женщину. Попробовал бы хоть раз жениться, тогда да… Слабенькое, но оправдание.

— Куда идем мы с Пятачком? — смело спросила я у Аглаиды Карповны.

— Ты же сама сказала об источнике информации, близком к окружению нашей семьи.

Я лично предпочла бы пойти к родителям и отсидеться там до тех пор, пока меня не посетит новая здравая мысль. Впрочем, ситуация вокруг ядов, чулок и пистолета напоминала известный лозунг тридцать седьмого года «подозреваются все».

— К Дине! — объявила Аглаида Карповна. — Она его ждет.

— А Катя рассылает фотографии, а Люда считает, что он американец. Интересно, он был любовником всей этой бригады?

— Мальчиков не трогай. Мой Федор в этом вопросе был безупречен, — гордо сказала бабушка. — А Дина, как говорится, все еще ждет его. Недаром она тоже претендует на квартиру. Она попалась в ловушку.

Ловушка! Ну точно. Вот откуда эти сигнальные кресты, булавки, веники, шарики и растопленный воск. Шутник Федор давал о себе знать. Давал-давал и дал наконец! А она моему ребенку четверку по русскому. Это же надо! Только зачем она подалась в брачное агентство? Для отвода глаз? Да какая разница! Хорошо мыслит наша Аглаида Карповна!

— Веди! Знаешь короткую дорогу?

Мы пришли к Дининому дому, ведомые общим порывом расставить все точки над «i» и были встречены чуть приоткрытой дверью. В темный-темный коридор, из которого одиноко выглядывал веник.

— Опоздали? — удивилась я.

Вот это оперативность — не бабушка, а Пентагон.

— Тихо. — Она приложила палец к губам и осторожно шагнула в квартиру. — За мной. Свет не включай, ни к чему не прикасайся. Возможен труп.

— И не один, — согласилась я, чувствуя, что женщине-детективу надо спать минимум десять часов в сутки.

Аглаида Карповна в прошлой жизни явно не была кошкой. Или у нас с ней были разные представления о тишине. В коридоре она свалила нам под ноги телефон, перевернула стульчик и пролила какую-то пахучую жидкость, возможно, даже духи с вещевого рынка. Пробираясь в большую комнату, бабушка уронила вешалку, споткнулась о разбросанную обувь и с грохотом упала на что-то мягкое.

— Я на нем лежу, — прошептала она.

— На ком?

На всякий случай я осталась стоять в коридоре.

— На трупе. Он одет во что-то шершавое типа велюра. Он большой.

— Аглаида Карповна, вставайте с дивана и не морочьте голову. Труп, наверное, на кухне.

Она, как и я, не очень любила подчиняться, а потому осталась в комнате, чтобы разбить кое-что из раставленного на полках хрусталя, традиционного в нашем городе. Я пробралась на кухню и замерла на пороге. Когда-то по вечерам во всех дворах горел свет — лампочки у подъездов, лампочки на фонарных столбах, даже под потолком у допотопных беседок. Сейчас улицы предоставлены для групп ночного видения, милицейского сопровождения и влюбленных парочек. Темнота — друг молодежи. Но в ней, в кромешной, очень трудно понять, почему дверь в квартиру открыта и где вообще Дина. Я сделала маленький шажок и наткнулась на что-то мягкое и трясущееся. Оно не издало ни звука.

— Здесь! — срывающимся шепотом объявила я. — Сюда! Нашла.

Аглаида Карповна, почти не разрушив мебели (поваленные стулья не в счет) в два прыжка оказалась рядом со мной.

— Надо включить свет и посмотреть, — предложила я.

— Ни за что! — хором сказали Аглаида Карповна и желе у стены.

— Кто здесь? — до ужаса умно спросила я.

— Я, — ответила Дина Соломина, которую я узнала по характерному выговору с придыханием: похоже было, что уроки речи она брала у самой Татьяны Дорониной.

— Дина, что ты делаешь на полу? — спросила я.

— Жду! — сказала она, трагически передвигая по стене свое красивое тело.

— Федора? — спросила мы с бабушкой, понимая, что наша миссия поисков дорогого внука вот-вот придет к логическому завершению.

— Как — Федора? — испугалась Дина.

Если бы я не остановила ее заявлением: «Мы все знаем», минут через пять она придумала бы про Федора или считалку, или хохму. С рефреном, в лучших классических традициях: «Как — Федора — как?»

— Не спеши! — одернула меня Аглаида Карповна. — Мы знаем только вершину айсберга. Его нижняя часть нам еще незнакома. Дина, объясни, где он, твой жених, или не знаю там кто? Это очень важно!

— Не будешь врать — не будешь сидеть, — пообещала я, превышая полномочия своего мужа.

— Он пропал, — выдала Дина свежайшую информацию. — Только не включайте свет.

— Пропал?

Я хотела сказать ей все, что думаю в данном контексте, но тяжелая, обутая в модерновые сапожки нога Аглаиды Карповны прижала мою ступню так, что некоторые кости подозрительно хрустнули. Я ойкнула и приняла режим молчания. В темноте мне лично легче было держать рот закрытым. Дине, напротив, легче было говорить.

Она познакомилась с Федором Кривенцовым на дне рождения подруги. Там Федор присутствовал в качестве жениха или вроде того. Это было так давно, что Дина теперь и не понимала, как она могла так лихо и беззастенчиво утонуть в масленых глазах Кривенцова, наплевать на подругу и незаметно уйти с праздника с чужим мужчиной. Который в тот же день стал своим. Тогда еще первым и единственным.

Счастливая Дина была уверена, что обошла подругу на повороте и предложила Феде самое дорогое, самое ценное. То, чего он так и не добился у чопорных, глупых гусынь — этих маменькиных дочек. Когда Дина узнала, что подруга от Феди беременна, и не первый раз, она усомнилась в достоинствах героя, а главное — разуверилась в том, что он женится на ней в ближайшее время. На всякий случай она все же завела разговор о ЗАГСе. Из чисто экономических соображений: в те времена всем брачующимся полагались талоны в магазин «Счастье». Ради него поистине стоило если не жениться, то хотя бы подать заявление. Жениху и невесте продавали не только обручальные кольца, но и гэдээровское белье, мохеровые венгерские шарфы, наборы хрустальных стопочек, индийское постельное белье и всякое прочее счастье, которое украшало дома и квартиры горожан, имеющих отношение к торговле. Федору предложение понравилось. Они написали заявление и оплатили его публикацию в газете. Дина была на седьмом небе и от радости отдала все свои девичьи талоны будущему супругу.

Свадьба не состоялась. Через месяц Федор освоил этот прибыльный бизнес с другой невестой, потом с третьей, четвертой, пятой. Его узнавали во всех загсах, причем не только городских, но и областных. Его даже не били родители обманутых невест: возможность купить упаковку немецких колготок надолго откладывала исполнение любого приговора. Но в газетах о своих матримониальных устремлениях Федор больше не сообщал. Дина осталась единственной официальной будущей женой. Если бы тогда она знала, что это так надолго, то наверняка изменила бы курс. Но Федор был не просто мечтой, а навязчивой идеей, сладкой грезой всех студенток, домохозяек, работниц легкой и пищевой промышленности. Рядом с ним всегда были разные — красивые, богатые, смешные, колоритные, истерически надломленные, усталые, разудалые. Рядом с ним были всякие. Дина решила стать тихой гаванью. Это место оставалось вакантным. Ждать Федора из очередного загула под силу лишь самоубийце. На роль Дины других претенденток не нашлось. Она научилась двум главным с точки зрения Федора женским премудростям: ждать и прощать.

Он ценил ее за это, а потому старательно оберегал от слухов и сплетен, а также от прямых столкновений с очередными пассиями. Но Дина знала Федора, а потому знала все.

А жизнь проходила как бы и мимо. Чтобы не состариться в идиотках, Дина время от времени позволяла себе мелкие шалости. Однажды Федор ее застукал. И очень обиделся.

— Так нечестно! — сказал он и выпроводил Дининого гостя за дверь. Вежливо, без мордобоя. — Так нечестно. Зачем ты спишь с идиотами, когда есть множество хороших проверенных мужей? Или женихов. Вот, например, у Ирочки или у Галочки. И тебе польза, и мне удовольствие.

Почему она согласилась? Боялась остаться старой девой? Вернуться к родителям в глухое вымирающее село? Боялась потерять Федора? Они стали разбойной сексуальной бандой. Но Дине быстро надоела предложенная роль, и она снова стала тихо ждать и прощать. Многие говорили, что после двадцати пяти Федор обязательно остепенится. Когда ему исполнилось двадцать семь, он втянул Дину в гражданский брак. Она была согласна и на такой.

Федор познакомил ее с родственниками и друзьями. Вместо поздравлений, многие как бы в шутку выразили ей свои соболезнования. Дине было страшно: он нигде не работал, сорил деньгами и активно обманывал всяких лопухов. Иногда его били. Часто били сильно. Она ухаживала за ним с благодарностью за возможность просто быть рядом.

А потом появилась Катя. Любовь навеки. Дина не верила. Ей было только очень жалко и себя, и всех других, которых он снова захороводит. Но Катя оказалась долгоиграющей пластинкой. Она полностью заменила Дину. Как выяснилось потом, Катя тоже решила стать тихой гаванью. Ждать и прощать. Дина посмеялась. Она знала своего Федора. Выдержать его было просто невозможно. И Дина не ошиблась. Катю он ударил побольнее, чем всех. И спокойно вернулся к Дине.

Его идея тогда показалась пугающе грандиозной. Она была какой-то киношной, с явным индийским душком и тонким запахом аферы.

— Ты должна мне помочь, — сказал Федор. — И мы поженимся. Обещаю. Только жить мы будем не в этом дерьме, а в хорошей цивилизованной стране, где моим свадебным подарком для тебя станет «порше». Ну?

— Давай сначала поженимся! — сказала Дина.

— Тебе мало, что ты останешься моей официальной невестой? — разозлился Федор.

Потом Дина поняла, что поступил он все-таки порядочно. Во всяком случае, по отношению к ней. Если бы их отношения были узаконены, то она осталась бы без всего — без квартиры, мебели, вещей, а может, даже и без головы. Невеста — это безопасный блиндаж для спутницы Федора.

И он начал занимать деньги. Под сумасшедший проект кабельного телевидения, распространяемого на всю область. Многим идея казалась безумной; другие, впередсмотрящие, оценили ее как продуктивную. Как показало время — не ошиблись. В идее, разумеется, а не в Федоре. Он занимал деньги у всех — у своих друзей, знакомых родственников, женщин. И тогда у него все равно были другие женщины. Он ограбил даже бабушку — то есть взял у нее взаймы.

А потом он должен был пропасть. По задумке автора, утонуть в ставке на глубоком песчаном карьере.

Дина не смогла справиться с тайной в одиночку. Она все еще боялась Катю, а потому сдала весь грандиозный план обогащения Володе Прядко. Он должен был стать гарантом выполнения всех Фединых обещаний. Даже в самый последний день Дина не верила, что женой Федора станет она, а не та, другая.

— Как я тебя найду? Потом? Когда ты всплывешь? — беспокоилась Дина.

— Я сам тебя найду, — обещал Федор.

Она не верила. Она сама придумала тайное средство связи — брачное агентство. Тогда оно еще не было международным, по старинке проводило вечера «Для тех, кому за…», способствовало даче объявлений в газету и контролю над аферистами. Тогда все это еще называлось «Служба семьи» при Доме быта «Кумач».

— Я буду рассылать свои фотографии по всем международным журналам, — заявила Дина.

— И найдешь себе хорошего мужа, — расстроился Федор.

Искренняя обида успокаивала Дину, но не надолго. Просто хотелось верить в лучшее.

Они поехали на ставок. Федя балагурил, дурачился и запихнул солидный пакет с долларами прямо в плавки. Его мужская доблесть привлекала активное внимание отдыхающих. Дина злилась. Она не понимала, как он потом выйдет из воды, во что оденется, как скроется из города. Она нервничала и не находила себе места.

— Это не твоя проблема. Твоя проблема меня искать, не найти, а потом суметь дождаться.

С громким криком он кинулся в воду. И не вынырнул. Дина заметалась по берегу, сначала картинно, а потом искренне заламывая руки. Несколько подпивших мужиков через полчаса бросились спасать пропавшего в пучине Федора. Глубина ставка была восемь метров. Обезумевшей Дине говорили, что тело всплывет само. Один умудренный алкоголем старичок заметил, что Федора могло прибить сваей. И нужны водолазы.

Дина вернулась в город одна и поняла, что Федор ее обманул. И что она никогда его не увидит. Он сбежал, к счастью не с Катей. Но с кем? Владимир Игнатьевич пообещал взять ситуацию под контроль. Несмотря на Динины предупреждения, он тоже дал Федору деньги.

Федор обещал выйти на связь через месяц и откликнуться на Динино объявление в рижской специализированной газете. Но он пропал.

— Это все? — тихо спросила бабушка.

— И сколько же там было ваших денег, Аглаида Карловна? — нескромно поинтересовалась я.

— Все. Но мне не жалко. Кстати, меня-то он не обманывал: обещал отдать лет через десять.

— Значит, еще через два года? Тогда что же это? Что?

К счастью, я не видела Дининых глаз, а потому не понимала, пугается она или советуется.

— А чего в темноте-то сидим? Дверь нараспашку? — разочарованно спросила Аглаида Карповна, и я нашла возможным наступить на ногу ей.

Ведь еще не все потеряно. А то, что женщина при случае всегда готова соврать или просто недоговорить, — факт известный.

— Ой! — вскрикнула бабушка.

— Что? — всполошилась Дина. — Пришел?

— Кто? — спросила я.

— Он, наверное. — Дина тяжело вздохнула и сказала: — В моей квартире кто-то бывает и делает всякие гадости. Я решила поймать на живца.

— Значит, все-таки Федор? Дина, не надо скрывать, что он появился. Давай начистоту! Как женщина женщинам. Он тебя шантажирует?

— Нет, он втыкает иголки. Льет воск.

— И пишет письма, — добавила я. — Слушайте, но он же больной на всю голову. И если он таким был всегда, то вы тоже ненормальные.

— Не сметь! — выкрикнули две оскорбленные невинности.

— Ладно, а почему водолазов не вызвали?

— Вызывали, только там в ставке трупов — страшно сказать. А опознать невозможно, — прошептала Дина.

— Превратили природу в кладбище отходов! — возмутилась бабушка. — Так кого ты ловишь?

— Того, кто ходит. Я сказала всем своим знакомым, что буду на работе, что получила письмо от американца. Если это Федор, то он заревнует. Я знаю.

— И приедет со стойкой краской, чтобы разрисовать тебе стены. Ты безумная. Кстати, не исключен вариант, что он действительно утонул. А водолазы забрали деньги. И узнать по другим приметам его уже никто не мог.

— Тогда это призрак, — уверенно произнесла Дина. — Но мне страшно…

Еще страшнее ей будет, если я сообщу свою версию происходящего. Никакой не призрак, а настоящий Федор с бабушкиной подачи сводит счеты со всеми, кто его предал. Кажется, Дину надо спасать.

— Ты же его любила? — сказала я с выражением.

— А теперь ненавижу, — всхлипнула Дина.

— Это нервы. Ты подумай, ты же его верно ждала. Сейчас не многие способны на такие чувства. Федор, — я старательно выделила его имя, — Федор должен это оценить. Вот так прямо мы ему и скажем, да? Не будем скрывать от него этот приятный факт.

— Все-таки ты с ним знакома! — обратилась ко мне бабушка.

— Не важно, главное, что мы все его любим — и Дина, и я, и Тошкин, и даже Яша. — Я усердно тыкала Дину коленкой в бок. Посылала сигнал опасности. Она же отодвигалась от меня и все жалась-жалась к стене.

— Мне больно! — подала она голос.

И совершенно не вовремя. На площадке послышались легкие шаги. Скрипнула дверь, в коридоре усердно дышал запыхавшийся организм. Нас стало по меньшей мере четверо.

— Стой, кто идет? — грозно выкрикнула бабушка, отличница боевой и физической подготовки.

— Держи вора! — присоединилась к ней я и метнулась в коридор, хотя папа мне сто раз говорил, чтобы я командовала людьми с безопасного расстояния.

Мое любопытство было ограничено захлопнувшейся перед носом дверью. С минуту я возилась с замками, потом, подталкиваемая бабушкой, вынеслась в подъезд и на улицу. В свете одинокого фонаря я увидела кинувшуюся в тень, за угол дома фигурку.

— Люда, ты куда? — крикнула я.

Это была Кривенцова. Я узнала ее по ужасной доисторической шляпке.

— Дима, он хочет на ней жениться! Этого нельзя допустить.

Взволнованный и все еще немного виноватый Яша заглянул в спальню.

Тошкин устало вздохнул. У него выдался тяжелый день. Чего стоил только допрос Гены! Его подозревали в серийных убийствах собственных любовниц, а он как заведенный вопил, что лучше откусил бы себе руку, чем лег в постель с Луизианой. Он настаивал на алиби в виде очередной жертвы сексуального террора. Он требовал ее явки для дачи правдивых показаний, а Тошкин брезгливо морщился и удивлялся:

— Ну как же можно? Как можно? При живой жене? Сыне? Какая гадость, распущенность, грязь!

Единожды солгавши, единожды предавши… нет, теперь Дмитрий Савельевич не был уж так уверен в кристальной честности своего родственника. Из книг Дима знал, что иногда с любовницами можно расстаться только через морг: слишком много знают, слишком много требуют, начинают угрожать. И вот, извольте, результат.

А ведь казалось, что Гена умнее, что он не будет рассказывать случайным подругам о махинациях с налогами и валютными счетами. Впрочем, у каждого свой сексуальный язык. А в последнее время мужчины стали куда активнее возбуждаться при виде денег или при запахе сделок. Зачем этой стране виагра, если есть Национальный банк США? Возможно, Гена из таких — из очень новых русских. Но и это не повод попирать свой супружеский и человеческий долг.

Городской прокурор был крайне недоволен Диминым дезертирством.

— Вы поступили не по-мужски, — строго сказал он, не отрываясь от бумаг. — Вы заняли страусиную позицию. Нельзя болеть, когда преступник находится на свободе.

— Это будет решать суд, — уныло ответил Тошкин и снова подал рапорт о невозможности ведения следствия по причине наличия родственных связей.

— Бред! — выдохнул Старков. — Это пройденная тема. Если вы не прекратите, я начну излагать свои мысли в более убедительной форме.

В подтверждение серьезности своих намерений Старков тряхнул перед Диминым носом «Энциклопедией блатной и ненормированной лексики», которая имела более домашнее и скромное название в подзаголовке: «Феня». Тошкин не удивился. В условиях всеобщей криминализации города прокурор, вооруженный единственным грязным ругательством в виде слова «жопа», выглядел очень неубедительно.

— Кстати, я и от вас никогда не слышал. Закончу конспект, возьмете книгу на проработку. А теперь — все, и хватит играть в партизан. Дожмите родственника или найдите мне другого преступника. Без разницы. В кои-то веки не заказной, не киллер, не взрыв, не похищение с расчленением, а мы сидим…

Во второй половине дня Тошкин получил результаты экспертизы. Смерть наступила в результате асфиксии… ничего нового. Это уже успел сказать выезжавший на место эксперт. С трясущимися руками Дима перевернул страницу, ожидая увидеть название журнала, кусочек которого был зажат в кулаке убитой. Но пронесло. Не «Плейбой». Хоть и не гарантия, что это не Надя. В алкогольной амнезии, ведомая чувством вселенской справедливости. И все же. Не пойман — не вор. А уж тем более — не убийца.

Алиби Кривенцова явилось в прокуратуру само. Ближе к вечеру. Оно было молоденьким, хорошеньким и до боли глупым. Вот уж поистине печально я гляжу на ваше поколенье, подумал несостоявшийся поэт Тошкин.

— Геночка был у меня в общежитии, — проворковала девица и горестно вздохнула.

Это как же надо любить баб, чтобы ближе к сорока все еще бегать по общежитиям! Позориться среди студентов и обслуги, слыть странноватым папашкой и все же вызывать такие отчаянно искренние чувства у совсем юных девчонок. Нет, в Гене определенно пропал педагогический талант.

— И что вы там делали?

— Я же девушка. Разве можно задавать такие нескромные вопросы? Мне даже стыдно на них отвечать. Как вы не понимаете!

В такие минуты Тошкин понимал, за что он любит жену. Во-первых, она не была девушкой, а во-вторых, на свете просто не существовало таких вопросов, которые показались бы ей нескромными. А что касается ответов, то их вообще бы выдержал не всякий.

— Вы в прокуратуре. Вы не просто девушка. Вы свидетель.

— Нет, ну ни до какого разврата мы с Геночкой не доходили. В школьницу играли — было. В собачку тоже. И еще начали в монастырь, но ему уже пора было домой.

— В котором часу? — насторожился Тошкин.

— Где-то после восьми. Нормально?

— Что нормально? Вас подкупили?

— Да нет, нормально. Старый же мужичок, извините конечно, а почти три раза, как мальчик, — хихикнула девушка, приглашая Тошкина разделить свой женский восторг.

Учительницу задушили в промежутке между семью и девятью. Теоретически Гена, конечно, мог управиться. Но он был без машины, и адрес общежития красноречиво свидетельствовал в пользу окраинных сексуальных вкусов подозреваемого. Транспортные издержки составили бы где-то сорок-пятьдесят минут. Но если такси… Нет, вряд ли, последнее время Кривенцов любил если не бесплатные, то очень дешевые удовольствия. Однако эти размышления к делу не подошьешь.

— Ну, я пошла? Где подписать-то? Только, если можно, не вызывайте меня в суд. Я на днях замуж выхожу. Неудобно перед женихом. Мало ли что он обо мне подумает. Связалась с маньяком, то да се, семейная жизнь пострадает.

Девушка просительно сложила руки и очаровательно улыбнулась.

— Поздравляю, — буркнул Тошкин. — Вас еще вызовут. Оставьте свои координаты.

— Да все там же. Пока на квартиру не заработали. Только учтите, жених мой ревнивый, просто ужас.

Давненько Тошкина не обольщали прямо в рабочем кабинете. Было чем гордиться. Но объект — немытые волосы, кривые зубы, плотный одуряющий запах из-под мышек и размалеванные глаза. Без противочумного костюма к этой даме и подходить было страшно. Как бы Гена там не заразил весь следственный изолятор чесоткой… Последней каплей рабочего дня стал звонок мамы.

— Доигрался? — зловеще спросила она. — Тебя же просили, Дима. Разве можно быть таким черствым? Вот у нас сейчас Людочка. Что мне ей сказать? Что наша семья не без урода? Которому на все наплевать.

— Во сколько он был дома? Спроси у нее, во сколько он был дома.

По ту сторону провода обнаружилось замешательство, для Евгении Сергеевны непредвиденное. То есть Тошкин явственно услышал, как она громко расспрашивала Людочку, но та вместо четкого, конкретного ответа стала что-то долго и нудно объяснять.

— Серега говорит, что в восемь. А Люды не было. Ну, у нас нет повода не доверять мальчику, не так ли?

— А Людочке?

Мама прикрыла трубку рукой и проникновенно прошептала:

— Она нам не кровная родственница. Ты понял?

Это был карт-бланш, выданный для растерзания невестки. Дима не верил в причастность Гены. Такую дуру, как давешняя девица, очень трудно было даже придумать, не то что подговорить. Тошкин устало вздохнул.

— Он собирается на ней жениться! — обиженно повторил Яша.

— Да, — сказал Дима. — Мы уделяли ей мало внимания.

— Да я все ночи напролет только и делал, что уделял ей внимание! — разразился Яша. — Никогда бы не подумал, что у нее останутся силы на такие глупости!

— Это когда я болел? Когда ты пичкал меня снотворным? Так, значит, в ванной — это не случайность? — Дима побагровел, сжал кулаки и был совершенно не прочь присоединиться к Гене, потому что еще минута — и Карфаген был бы разрушен.

Но тут сработала Яшина интуиция, основанная на чувстве самосохранения. Как говорил сам Яша, единственной ценности всего еврейского народа.

— Ша, Дима! Я тебе что, грех в трусах? И если у меня была свободная минутка для голого дела, так почему бы мне проводить ее в твоем доме? Чем ты слушаешь? Нет, моя мама права, все гои — страшные развратники. Как можно жениться на замужней женщине? Я тебе о бабушке, а ты мне про что?

— Про то, — буркнул Дима. — Ты Аньку покормил? — Обычно эта тема их примиряла. — Ладно, не сердись. Просто в нашем доме слишком много женщин.

— А теперь нас будет поровну. Федор хочет жениться на Аглаиде Карповне. И если она подарит кому-то квартиру, то жить, как я понимаю, они будут у нас. То есть у вас. Вот. — Он протянул Тошкину немного промасленное письмецо: Аглаида Карповна то ли случайно, то ли сознательно оставила его на Яшином столе.

— Ты сам-то читал? — спросил Тошкин, быстро проглядев записку. — Ты давно Федора видел? Он что, с тех пор спился? Перенес менингит с необратимыми для мозга последствиями? Или ему в очередной разборке просто выровняли извилины? Это же детский лепет. И почерк первоклассника!

— Я, между прочим, тоже так пишу. Не у всех есть практика. Не всем повезло упражняться в словесных портретах убиенных лиц.

— Ладно почерк. Но текст! Но аргументы! Ты бы с такими словами лез жениться? К нашей бабушке? Она-то уж точно не дура.

— Раздела меня как мальчика, — пожаловался Яша. — Не дура, но женщина.

Хорошо, что их диалог не слышала Надя. Сейчас бы Яша получил все звания и регалии. И здорово, если бы она отказалась от физической расправы. Тошкин снова устало вздохнул.

— А еще есть фотография. Вот. И там точно Федор. В моих штанах, между прочим, и без рубашки. Нас чуть в милицию тогда не пригребли. Фраер дешевый. Ну, думай, прокурор. Думай. Как стелиться, как умываться будем. Как за свет, за газ платить. Этот аферист быстро нас всех построит. Еще и Анну плохому научит. — Яша не на шутку встревожился и зашагал по комнате.

— А рядом с ним? Кто отрезан?

— Катя, — буркнул Яша. — Мы с ней тогда были. Тоже идиот, бабка сама их и снимала. А с памятью у нее — шоб ты так на пенсии ничего не помнил, как она сейчас притворяется.

И более позднего снимка, конечно, не нашлось. Тошкин зажмурился и повертел головой. Наваждение какое-то, а не семейка. Что, если письмецо давнее? А для бабушки — просто прикрытие. Но — Катя! Отрешенная, тихая, как бы даже замороженная Катя? То-то Аглаида выскочила от Кати как ошпаренная. Тошкин особым следовательским чутьем, которое долгие годы усердно скрывалось под маской искреннего занудства, понимал, что все это не случайно. События были из одной цепи, только не хватало звеньев, основы, реальной мотивации происходящего. Предположим, что это Катя всех убила и Гену подставила. Домашняя хозяйка — засиделась, заскучала, времени много. Можно изучить не то что вкусы, привычки и маршруты жертвы, можно даже научиться дышать с ней в унисон. Нет, определенно, женщинам надо работать. Но зачем это Кате? Или она действует под четким руководством? Вова Супчик сражается за квартиру? Кровожадный мальчик. Нет, неверно. Все началось раньше — если, конечно, все началось на старой квартире Кривенцовых. Тогда — Федор? Дуэт с Катей или трио с бабушкой?

— Нет, ну ты не молчи. Ты думай. — Яша выхватил письмо и начал громко читать из него фразу за фразой. — «Каждую среду под часами». Ты подумай, какая самоуверенная сволочь. И знаешь, есть же бабы, которые будут ждать под часами всего мира, причем каждую среду. Интересно, какова вероятность, что такая безумная встреча вообще может состояться? Анька, у тебя как с математикой? Нет, подожди, я сейчас посчитаю, сколько в мире башенных и площадных часов, а потом придешь.

Яша ринулся за энциклопедией, и Тошкин автоматически отметил, что в последнее время это чтение стало самым популярным среди его ровесников. А что, очень удобно. Статья за статьей, и ты уже, во-первых, не дурак, во-вторых, обеспечил себя занятием, даже если сел в тюрьму.

Но Катя… Страшно признаться, но Тошкин всегда ей симпатизировал. Она была такая спокойная, неземная, прохладная. В свое время Дима мог бы даже влюбиться. Но на пороге зарождающегося чувства возникла Евгения Сергеевна и объявила Катин нетленный образ маской хорошо воспитанной хищницы. Впрочем, даже невоспитанной. В разоблачительной речи прозвучали аргументы: чужая жена, девка из подворотни, мезальянс, тупица, слезы пролетариата, вырожденка, ты посмотри на ее сестру. Последнее заявление было особенно убедительным. Тошкин вообще не мог понять, как два таких совершенно разных человека появились в одной семье. Все, что в Кате казалось необыкновенным, в Ире отдавало простоватостью, грубостью даже. Ира действительно была ужасной — слишком цепкой, слишком смешной, слишком хитрой, слишком сексуальной. Никакой прозрачности, никаких намеков, никаких полутонов. Она, похоже, раздражала всех, кроме Миши. Но что Тошкину было за дело до нее, разве что она была Катиной сестрой. «Представляешь? — как-то сказала мама. — У них в доме принято собирать пепел от сигарет и сдавать его в аптеку. Вот жлобство! Бедный Вова! Как он это терпит? Вот что значит отсутствие высшего образования. Сынок, как ты относишься к сбору вторичного сырья?» Евгения Сергеевна была мастером открытого намека. Вторичное сырье — это Катя. Странно, что мама так легко смирилась с Надей. Возможно, она считала ее продуктом каких-то принципиально новых технологий?

— Нет, я не могу так быстро подсчитать. Давай сначала по городу. Аня, неси калькулятор. И учебник по теории вероятности. Помнишь, тебе его подарил дядя Леня, потому что его было жалко выбросить? Так, если каждую среду стоять под пятнадцатью часами, то…

— Ой, — сказала Аня, глядя на Тошкина. — Ой. — Она вдруг стала пунцовой и хитро улыбнулась. — Значит, вы уже знаете?

Дима и Яша настороженно переглянулись.

— Что? — спросил Тошкин.

— Письмо для бабушки. — Аня покраснела еще больше и опустила глаза. — Только вы не подумайте плохого. Это не со зла.

— А ты с ним уже знакома? Это не Федор. Это сто рублей убытка, — подытожил Яша.

— Жалкие мелкие деньги — не убыток, — назидательно сказала Аня. — И при чем здесь какой-то Федор? Это Сережа.

— Угу, тебе он представился как Сережа?

Яша уже был готов хвататься за шашку или в крайнем случае — за зуб мамонта. Его девочку попытались обидеть!

— Это Сережа Кривенцов. Мы писали письма. Любовные и для выхода замуж. В качестве практики по этике и психологии семейной жизни. Ну, по факультативу, который вела Луизиана. Мы тогда еще были дурные, и Сережа сам предложил. Он видел, как его мама пишет.

— В качестве, не в качестве! Где ты этих протокольных выражений набралась? — буркнул смущенный Яша. Похоже, впервые в жизни он не знал, что надо сказать.

Тошкин продолжал выдерживать паузу, посвященную счастливому детству. Да, они тоже писали письма — ветеранам, солдатам, курсантам, космонавтам. Пришли иные времена? Детство откликнулось на сексуальный призыв? Тошкину до боли в желудке стало жаль маленькую Анечку, случайно попавшую в руки взрослой противной учительницы. Впрочем, царствие ей, конечно, небесное. А Гена-то мог узнать об этом от Сережи, и его родительское сердце просто не выдержало издевательства.

— А бабушке зачем? — спросил Дима.

— А что, она не человек? Сережа, правда, говорил, что она немного противная, потому что не замужем. Вот мы и решили ее порадовать. Плохо? Но мы всем-всем послали. По книжке записной. Даже маме Люде в агентство. Ну, чтобы порадовать. Мне же тоже хотелось поучаствовать… Я же тогда еще как бы новенькая была, хоть и старенькая. А мне Луизиана сказала, что яблоко от яблони далеко не катится и что в этой акции нашей маме делать нечего. Потому что она и так слишком часто радовалась мужьям. Вот сволочь. — Аня вздохнула и чуть виновато посмотрела на папаш.

— Я ничего не понимаю, — признался Яша. — А фотография? Вы всем разослали или только бабушке?

— Всем, конечно. Но ей, как старшей, настоящую, а другим ксерокс. Хотели на компьютере сделать, но не смогли. Пока не знаем как. — Аня грустно вздохнула и повертела в руках письмо. — Все-таки женщины взрослеют раньше, чем мужчины. И этот Кривенцов совсем не умеет делать женщинам комплименты. Может, для нашей семейной жизни это и к лучшему. Вы как думаете?

— У твоего Сережи отягощенная наследственность. Папа — кобель, мама — припадочная, ты бы подумала хорошенько, Аня, — очень серьезно сказал Яша. — А фотографию вы взяли у родителей? У Гены?

— Тогда бы все сразу догадались. Мы же хотели, как по-настоящему. Поэтому украли ее у тети Кати. Не я, не я. Я у них еще и не была ни разу. Сережа украл. На именинах.

Тошкин закрыл глаза и начал усердно ждать мысль. Это был достаточно мучительный процесс, потому что главное все время оставалось в тени. Вперед лезли глупые думы об Аниной свадьбе, о том, что ее мужу точно уж негде будет постелить, и если завести второго ребенка и женить Яшу, то… Значит, бабушка поверила в серьезность Фединых намерений и приехала с инспекцией. Свежо и горячо. А Катя просто могла не обнаружить исчезновение фотографии. Большая любовь проходит, во всяком случае, человек набирается мужества, чтобы не бередить восемь лет подряд старые раны. Только почему бабушка выскочила от нее как ошпаренная? Не поделили территорию? А может быть, мама права, убийства были сами по себе, а семья с устоями и традициями — сама по себе?

Входная дверь распахнулась, по ногам потянуло застоявшимся весенним воздухом с ароматическими подъездными добавками. Дамы вернулись с добычей.

— На кухню. Проводи на кухню, а я отвлеку их внимание, — прошептала Надя.

— Не получится, — тихо сказала Аглаида Карповна. — Мужики такие любопытные.

Тошкин чуть не поперхнулся собственным возмущением, но тут раздался тонкий пронзительный голос:

— Помогите.

— Здрасьте, тетя Люда, — сказала Анна, выбежавшая в коридор. — А чего вы кричите? А Сережа где?

— Помогите, — снова сказала Люда Кривенцова, не особо рассчитывая на добрую волю будущей невестки. — Есть в доме кто-нибудь?

— Все, — гордо ответила Анна. — Папы, тетя Люда вас зовет!

— Мы взяли ее в плен, — торжественно объявила бабушка, поддерживая Людочку под локоток.

— Тем лучше, — заявил Тошкин, прикидывая, что допрос дома — не совсем то, а вот алиби у Люды на момент совершения убийств отсутствует напрочь. — Давайте побеседуем.

— Я отказываюсь. Не надо делать из нас козлов отпущения. Я понимаю, что Наденьке не терпится сменить на тебе погоны, а на себе квартиру, но почему за наш счет? Во имя дружбы наших детей. Ребята, мы же родственники, имейте совесть! — Глаза у Людочки бегали в разные стороны и никак не могли остановиться. Она сама, впрочем, тоже. — Я не такой человек, чтобы вешать на меня всех собак. Мужа отняли. Теперь еще и честное имя. Я буду жаловаться. Я найду на вас управу. Когда меня задержали в прошлом году…

— Люда, а где ты была позавчера между семью и девятью? Ну, когда убили Луизиану Федоровну?

— Я? Я? Да я…

— А сегодня она незаконно проникла на территорию Дины Соломиной, — весело сказала Аглаида Карповна, то ли копируя, то ли примеряя на себя роль фрекен Бок с незабвенной интонацией.

— Да? — Дима удивленно поднял брови и немного сник. Открытое выражение лица могло быть расценено Надюшей как попытка провокации. А он еще не дошел до ручки, чтобы заигрывать с Людочкой. — И что она там делала?

— Иголки втыкала, — радостно сообщила бабушка, наверное повредившаяся в уме. — И воск топила!

— Да, я делала это, — гордо сказала Людочка Кривенцова. — Я боролась за своего мужа.

— И сколько их упало в эту бездну? — тихо спросила Надя.

Диму даже передернуло при мысли о той версии, которая пришла жене в голову. Впрочем, все могло быть… Странная Людочка. А гулящий муж — стихийное бедствие, возможная причина любого психического расстройства.

— В какую? Да я этих б… за мясо не считаю… Кроме Динки. Мой муж дольше двух недель ни у одной юбки не задержался, — гордо объявила Люда, видимо ожидая аплодисментов. — Только у моей и Динкиной. Так чего мне драгоценную биоэнергию на всякий сброд тратить? Я только для Дины!

— Аня, идем поиграем в карты, — предложил деликатный Яша и увел заинтересованную девочку с поля боя.

— А ключи у тебя откуда, от Феди? — в лоб спросила бабушка.

Она все еще не желала расставаться с иллюзией близкого замужества. Господи, надо просить Яшу ее подготовить, как-то не очень разочаровывать. Тошкин закусил губу и прислушался.

— От Гены! Что у него, ключей, что ли, не было? Динка, сволочь, ему иногда площадь под черт-те что сдавала. Но я ведь бедная? Ну скажите же, я несчастная? — Глаза у Люды налились слезами и на миг остановились.

В моменты молчания или глубокого душевного потрясения она могла бы составить счастье какому-нибудь не слишком требовательному мужику. Тошкину было ее жалко.

— Но ведь это же он — скотина?

Людочка решительно и смачно высморкалась в кухонное льняное полотенце. Дмитрий Савельевич ужаснулся. Такой фривольности Надя не прощала даже самой себе. Этот объект был эстетической гордостью всей семьи. Он висел просто для красоты. Как цветок. Не считая Ани и собственной внешности, полотенце на кухне было единственным предметом, за которым она ревностно следила. Но Надя молчала. Она молчала красиво, проникновенно. И очень подозрительно. Она собиралась с силами, чтобы наконец задать свои вопросы. Но Тошкин ее опередил:

— А зачем ты посещала брачное агентство? Ты ведь так любишь своего мужа?

— Не хами, — сказала бабушка. — Может быть, Людочка и убийца, но она же не полная дура, чтобы складывать все яйца в одну корзину! При таком муже, если сам о себе не позаботишься, останешься без трусов! — Бабушка налила себе кофе и, присев рядом с Людочкой, погладила ее по руке. — И как успехи, детка? Что-то нарыла? Он не появлялся? А?

Люда вздрогнула и вжалась в стул. Бежать ей было некуда, а отвечать нечего. Она боялась. И больше всего она боялась Надиного молчания.

— Нет. Живым нет.

— Так ты видела его мертвым? Где валерьянка? Вызовите мне «неотложку». Ты пока помолчи. Мне надо подготовиться. Стоп! — скомандовала бабушка, и женщины засуетились по кухне. — Я готова к самому худшему. Говори, где, когда и при каких обстоятельствах?

Дима сжал кулаки. Сейчас Кривенцова во всем признается, а под протокол замкнется. И никто ничего не докажет. Хороший адвокат соорудит из шаткого алиби Кривенцовых настоящий бастион, и суд расплачется, услышав, как эта несчастная женщина сражалась за целостность своей семьи. Тошкин тихонько застонал.

— Не перебивай! — строго сказала бабушка.

— В письме на фотографии, — спокойно сказала Люда. — Если вы имеете в виду Федора. А вы все его и только его имеете в виду. Но я не ревную. — Она прерывисто вздохнула.

— Он предлагал тебе брак? — спросила Аглаида Карповна.

И Тошкин уже хотел было открыть рот, но сценарий не принял его в свои объятия. Дима только усмехнулся.

— Да, хотя он знал, что, кроме Гены, мне никто не нужен.

— Девочки, кому пустырника? — предложила Надя, очаровательно улыбаясь. — Или, может, лучше водочки? Эта свадьба пела и плясала не на нашем дворе. Спокойно. А теперь дискотека. Так почему ты, Людочка, ходила в это агентство? И что связывает тебя, такую влюбленную в мужа, с Володей Прядко? И его — с твоим агентством? А?

Людочка подпрыгнула на месте и завертелась вокруг своей оси. Надежда обладала даром предвидения. Правда, кроме Людочки в дискотеке никто не поучаствовал. Бабушка тихо сглатывала слезы, Дима счел за лучшее немного посторониться и закрыть своим телом подступы к двери.

— А Дина сама ему рассказала. Не так ли? — Надя ехидно улыбалась. На месте Людочки Тошкин вцепился бы ей в личико. Не для поцелуя, разумеется. — Он ведь тоже занял ему деньги? И муж твой занял? Вы берегли, то есть сторожили Федино появление? И как? Добились своего? Так что ты все-таки любишь больше — мужа или деньги?

— Все, — сказала Люда и села на стул. — Все. — Она закрыла лицо руками. — Так и было. Но разве это запрещено? Разве я не бедная? Разве мне нельзя жить в хорошей квартире? — Она с мольбой посмотрела на бабушку. Та неприлично быстро отвернулась. — Я знала, что он меня обманет. Я знала! — запричитала вдруг Людочка. — Ребята, Вова Супчик нас опять обскакал. Я неверная жена. Гена — убийца. Он Ален Делон.

— А я? — обиделась Надя.

— Я тебя умоляю! — Люда вытерла слезы. — Что ты? Седьмая вода на киселе.

— Восьмая, — гордо поправила Надя.

— Тем более. Так громче, музыка, играй победу, — объявила Люда. — Мне когда прийти? Я вчера гуляла. Но меня, может, кто и видел. Если только захочет подтвердить… Мы победили, и враг бежит, бежит, бежит!

— Рано, — сказал Тошкин в ответ своим мыслям.

— Во сколько? — уточнила Люда.

— А? Что?

Дмитрий Савельевич не собирался сдаваться. Если у Вовы жадность отняла последний разум, то кто-то должен его остановить. Только, пожалуй, это была не жадность. Любовь. Ради Кати. Он очень хотел быть хорошим, богатым и знаменитым. Для образа победителя ему не хватало размаха. Ради Кати…

— Я буду во второй половине дня, а трубить победу все-таки рано. И бежать рано.

— Ты работаешь по субботам? — удивилась Аглаида Карповна.

— В нашем городе частные предприниматели и сторожа любого масштаба работают каждый день, — заявила Надя. — У убийц не бывает выходных, да, Димочка.

Ночь они провели бездарно. Научившись от бабушки разным глупостям, Надя предложила сыграть в дурака на раздевание. Когда Тошкин остался совсем голым, она переменила ставку, и удача от нее отвернулась. Дима выяснил, что, несмотря на отсутствие разного рода неоспоримых достоинств, его жена является классным имитатором. Во всяком случае, ее утренний петушиный крик некоторые соседи приняли за настоящий. В девять часов он нарядился: светлые брюки, серый тонкий свитерок — и даже сделал неуклюжую попытку уложить волосы.

— Ты меня любишь? — спросил Тошкин, думая, что этим можно усыпить бдительность жены.

— Все понятно, Дима. Ты идешь на задание. Будь осторожен. СПИД не дремлет.

Надя накрылась одеялом с головой и на прощанье выставила пятку. Через полчаса чуть примятый в автобусе Тошкин уже звонил в дверь Прядко.

— Это Тошкин, старший следователь городской прокуратуры.

Дима внезапно охрип и очень разволновался. Похождения семейства Кривенцовых плюс оголтелая весна подействовали на него крайне отрицательно. Но отступать было уже поздно.

— Володя дома? — Дима зашел в комнату и, оценив богатую скромность обстановки, сел в простое, но удобное кресло. — Спит?

— Он на работе. У него выпуск листовок, неожиданный заказ от футбольного клуба.

— Да-да. — Дима осторожно кивнул.

Он был наслышан о печальной гибели руководителя футбольной команды, гордости городского спорта и основателя самой крупной и уже постаревшей бандитской группировки. Король умер за границей. Борьба за власть закончилась. Футбольный клуб спешил представить общественности своего нового лидера, который пока еще был жив. Впрочем, каждый зарабатывает как умеет. Володе частая смена руководства всех органов и систем была на руку. То есть на кошелек.

— У меня к тебе дело. Пока в неофициальном порядке.

Голос Тошкина снова дрогнул. Катя категорически не хотела меняться и вызывала у Димы странную реакцию — почти материнский инстинкт.

— Ну, выкладывай.

Катя красиво заложила ногу за ногу и презрительно сощурила глаза.

— Посмотри — вот числа, вот время. Припомни, что в эти дни делал твой муж, был ли дома, ходили в гости, кто-то был у вас? Не торопись.

— Я за ним не слежу. У нас совсем другие отношения, — заявила Катя. — Высокие.

Дима улыбнулся и тут же забрал свою улыбку назад. Она не шутила. Отношения действительно были высокими.

— А если я его арестую? Кстати, ты носишь чулки? И сама где ты была в эти дни? И что хотела от тебя наша общая бабушка?

— Не тарахти, — одернула его Катя. — Голова болит. Дима, ментовка тебя испортила.

— Я не мент. В полном смысле этого слова. Ясно? Так что там у нас получается?

— Бабушка проверяла наши жилищные условия, — тихо сказала Катя и опустила глаза.

У Тошкина сжалось сердце. Несмотря на то, что она была чуть груба, врать Катя так и не научилась.

— И как?

— Отвратительно. В плане шансов. У нас — никаких. А у вас?

— А у нас она не могла найти фотографию Федора! — выдал Дима. — Чуть не забыл — ты-то получила письмо родственника?

— Понятно, — вздохнула Катя и потянулась к сигарете. — Рылись в моих вещах! Неофициальный обыск? Так это ты бабку заслал? Надо же — разведчица. Да, эта фотография была моя, да, она пропала. Да, я получила письмо с жалкой копией этого снимка. Что дальше?

— Лучше спроси — что позади?

Дима почти успокоился, а Катя, наоборот, нервничала, все больше боялась и плохо, непризывно пахла. Супружеская измена даже в самом платоническом смысле этого слова была отложена до лучших времен. Надя могла спать спокойно — часов до трех.

— И что? Где позади? Что ты имеешь в виду?

— А ведь для тебя Вова пошел на все, — угрюмо сказал Тошкин, кляня себя, белые брюки и естественные весенние призывы. Тоже мне герой-любовник. Пришел — увидел — нашкодил.

— Нет. — Катя повертела головой. — Нет. Этого не может быть. Я не верю.

Вот так бывает в жизни. Идешь любить, а получаешь средство для оживления памяти. Тошкин сосредоточился и проследил за Катиными руками. Ясное дело, он спросил о своем, она подумала о своем. Но зачем так нервно ломать сигареты?

— Нет, пошел, — упрямо настаивал на своем Тошкин, потому что не знал, насколько можно расширить площадку для удара.

— Это враки. Да, он был там. Он был у квартиры. Мне… рассказывали. Я сама его видела! На лавочке. Но он ничего такого не сделал. Я не собиралась его покидать, мне все-все было ясно. Ему незачем, просто незачем. Я сама все поняла, правда, слишком поздно. Но сделанного не воротишь. Дима, не надо…

Тошкин устало выдохнул. Он совсем ничего не понимал, но знал, что птичку спугнуть нельзя. А вот как дожать? А главное — до чего?!

Все мужья собираются на измену одинаково. Они прописывают на лице дурацкую улыбку, натягивают лучшие, по их мнению, шаровары, обливаются одеколоном и на прощанье нежно, как в последний раз, целуют своих жен. Мой Дима пошел по этому пути в самые дебри: «Ты меня любишь?» Вот что значит отсутствие опыта. Он бы еще табличку на грудь привесил: адрес измены такой-то. И главное, никаких изысков. Общий, местами затасканный сценарий, который в детстве использовался для бегства от материнского ока, а теперь немного модифицированный — для перелета в чужое гнездо. А романтика где? И дрожь в коленях? Дима зажрался. Если ему скучно со мной, то весело ему может быть только среди женщин племени амазонок. Неужели опять развод? Мужья-недельки легким движением руки превращаются, превращаются, превращаются наконец в мужей «две недельки». Окинув грустным мысленным взором пространство, заполненное мужчинами, я поняла, что почва для героизма еще есть, но на чужих континентах она как-то черноземнее. А впрочем… Да, мне не семнадцать лет. И зеркало в модном пять лет назад итальянском трюмо не уставало подтверждать сей прискорбный факт. Да, глаза уже обременены морщинками, губы — едва заметным притяжением вниз, брови не выщипаны, ногти не накрашены, носить нечего. Бедность это, а не возраст. Вот что. Я грациозно пробежалась по спальне, чтобы почувствовать наполненность собственного тела. Прыжок в длину обнаружил два лишних килограмма, попытка сесть на шпагат была приостановлена из-за жалости к соседям снизу. Что еще? А ничего. Мне не семнадцать лет. Без ложной скромности — в два раза больше, но тот, кто скажет мне об этом, глядя прямо в глаза, и дня не проживет. Я — гордость, ум, честь и совесть нашего провинциального города. Я — на третьем месте после милицейско-бандитской группировки Ахмета и балетной труппы, что недавно довела до слез Америку. Я — звезда, в конце концов. И не потерплю этих жутких белых штанишек, которые мой муж нацепил для того, чтобы достойно провести допрос. Может, написать на него анонимку? В лучших традициях моих советских подруг? Как же я опустилась, если довела супруга до открытой попытки измены? Я, никогда не простившая мужчине даже чиха в сторону чужой женщины, спокойно отпустила дорогого Тошкина в свободное плавание по хищницам города. Завтра во всех газетах, во всех рубриках «Светская хроника» будет информация о моем моральном падении. Ну а что другое там может быть написано, если куратор СМИ спит с женой куратора службы безопасности, а сам депутат Сливятин весьма недвусмысленно запретил рассказывать в прессе о количестве комнат для прислуги в загородных дачах наших законников? Только я! Только одна сплошная я — царица, халява и дура набитая. Неужели опять развод?

— Надя, возьми трубку, потому что из нее мне сильно молчат! — Возмущенный Яша заглянул в спальню и счел за лучшее удалиться. Он никогда не мешал мне думать по системе йогов.

Я встала с пола и подошла к телефону, который приторно, издевательски молчал. Сегодня все было против меня, даже ехидная Аглаида Карповна, с которой мы вроде бы нашли общий язык, тихо посмеивалась в своем кабинете. Так, мало того, что полковнику никто не пишет, ему еще и не звонят. Раньше для выходов из кризиса у меня было одиночество, небывалый трудовой подъем и возможность испортить кому-то жизнь. Сейчас нас было слишком много для того, чтобы я взяла веник и начала генеральную уборку по типу великой культурной революции в Китае.

— Да! — звонко выкрикнула я, когда телефон назло всем обитателям моей квартиры снова зазвонил. — Да! Я слушаю.

— Надя. — Голос мамы был строг и сух. — Мне сказали, что ты учинила незаконную расправу с учительницей. Где твое чувство корпоративной солидарности? На нее что, не действовали обычные методы внушения?

— Это не я. Это кто-то другой, кто-то посторонний.

— Ну и хорошо, — ласково согласилась мама.

Совсем недавно, буквально пятнадцать лет назад, она проводила со мной тренировки по выдаче набора правды, какой бы страшной она ни была. Умолчание также причислялось к жутким ликам лжи. Что угодно — только не вранье. Теперь жить стало значительно легче: нужно всего лишь удержаться от немотивированного убийства, и ты уже прослывешь порядочным человеком. Хорошим гражданином. Потому что мотивированное убийство, как выяснилось, может стать единственным оплотом справедливости в одной отдельно взятой стране. Чтобы философия не взорвала мою скучную голову, я принялась совершенствовать свое тело: качать пресс, приседать, подпрыгивать и наклоняться. Первыми сдались позвоночные диски, они стали подозрительно хрустеть и заваливаться набок, потом треснула и замерла в положении налево шея, в довершение всего я подвернула ногу и тихо выругалась.

— Надя, это я, Миша.

— Как ты вовремя! — Я обрадовалась телефонному звонку от чужого мужа по причине отсутствия звонков от собственного. Ну и вообще — свято место пусто не бывает. А Яша не считается. Он слишком порядочный семьянин, чтобы заменить собой предателя Тошкина.

— Я оторвал тебя от чего-то важного? — Голос Миши звенел ревностью.

Надо же, какое узкомыслие: по его мнению, запыхаться я могла только от сексуального марафона.

— Уже нет, — отрапортовала я.

— Поздравляю, — сухо обронил Миша. — Ну тогда ладно.

О, какой регресс. Ему уже можно подавать на инвалидность. Только в глубоком маразме и от любви к себе можно так дурно думать о самой лучшей женщине города. Он считает, что я стану его уговаривать! В последний раз такой эксперимент я проводила в школе с Филиппом Соколатым. Но во-первых, это был Филипп, а во-вторых, ничего хорошего для него из этого всего не вышло.

— Ладно, — легко согласилась я. — Пока.

— Не пока, Надя, не пока. Ты обещала прийти ко мне в гости. Мои уехали. — Он понизил голос до шепота, оружия всех страдающих манией преследования. — Когда мне прислать машину? — так же тихо спросил он.

Какая прелесть! Этот барин уже прислал за одной машину. И где она теперь? Чулком задушенная? Невзирая на обычный сумбур в голове, я еще могла мыслить здраво, а потому подозревала всех. Лучше ошибиться в хорошем, чем безошибочно поддаться преступному обаянию: красивый Миша убил маляра, чтобы ему не платить, Ларису от зависти к Кривенцову, Валентину, потому что она была свидетелем убийства маляра, а учительницу — выполняя свой гражданский долг перед партнером. Примерно с той же логикой действовала и Людочка. Только маляра она убила, чтобы ухудшить жилищные условия Миши, а всех остальных — назло собственному мужу. Катя же руководствовалась простой идеей дискредитации и действовала при попустительстве нашего общего Лойолы. А бабушка убила всех, чтобы они не обижали Федора. А Федор…

— Так во сколько? — снова спросил Миша.

— Я приду пешком. Если приду…

Мама с самого глубокого детства запрещала мне таскаться по хаткам. «Хочешь встретиться с ухажером — я помою лестничную площадку, и стой с ним хоть до самого утра. Но рядом с нашей квартирой. Порядочные девушки на дом не ходят». Папа однажды попытался усомниться в этой истине и неосторожно провякал что-то о вокзальных проститутках. Клеймо бешеного самца пристало к нему на долгие годы, до тех пор, пока вокзальная проституция не стала эндемичным очагом по распространению гонореи.

— Давай встретимся в городе.

Миша наконец очнулся, простил мне сбившееся дыхание и снова полюбил за возможность совращения.

— Перезвони мне минут черед тридцать, — попросила я, оставляя своему мужу последний шанс не присоединяться к вымершему племени единорогов.

Я быстро набрала его рабочий номер. Тихо. Тихо кругом, мертво… На трупы в белых штанах не ездят. Значит, гуд-бай, верность присяге и брачным обетам. Прости, папа, но хранить чистоту супружеской постели в восьмой раз, чтобы снова быть обманутой, мне надоело. Даю честное благородное слово без команды не стрелять, а без крайней необходимости не опускаться ниже уровня Тошкина. Как будет, так и будет.

— Встретишь меня у подъезда, — скомандовала я и на глазах удивленной общественности превратилась из гусеницы в бабочку.

— Хорошо выглядишь, — заметила Аглаида Карповна, когда я сунула ноги в туфли на шпильках и на всякий случай забинтовала голеностоп.

— В этом костюме ты уже ходила, — вздохнула Анюта и предложила надеть джинсы.

— Да, и кроссовки, — возбужденно добавила бабушка. — Ноге будет удобнее.

А мне будет удобнее? Как они вообще себе это представляют? Красиво сбросить туфли на каблуке, спустить по километровым ногам юбку, тревожными движениями расстегивать мелкие пуговицы — это одно. А кряхтя развязывать шнурки, лежа (потому что сидя мешает живот) расстегивать молнию на джинсах и через голову, через прическу — волосок к волоску — и макияж (прощай помада и румяна!), стаскивать свитер? Очень сексуальная картинка. Я же не на картошку и не на водные соревнования иду, я же на свидание с возможным эротическим продолжением! Не хватало только, чтобы я решилась, а джинсы стали между нами стеной. Ведь обе невесты — и обе не понимают элементарных вещей. Что стар, что млад. И я еще раз, на всякий случай, позвонила мужу на работу…

Миша стоял в тени липы в больших темных очках, которые делали его похожим на черепаху, что лежала на солнышке в известном мультфильме. Он был смелым. Суббота — праздник огородника. И даже бабульки-дежурантки в такие дни покидали наблюдательные посты, чтобы присоединиться к семействам, вскапывающим грядки.

— Пойдем. — Он взял меня за руку и буквально втащил в подъезд.

Ему не терпелось. А мне было смешно. В минуты глубокого душевного волнения со мной всегда приключаются странные вещи — я начинаю вспоминать поход Степана Разина за зипунами, битву на Чудском озере и особенности применения буквы «ять» в лозунгах революции. У меня у самой практически нет опыта супружеской измены, но из пособий на эту тему я почерпнула главное правило: «Чтобы лечь в постель с мужчиной, женщина должна его хоть немного любить». Я отбросила ненужные мысли и принялась усердно взращивать в себе нежность и страсть. На выходе из моей души обе они имели сомнительное качество.

— Выпьем? — спросил Миша хрипло. — Ты пока присаживайся. Я быстро…

Ага, значит, все последующие мероприятия он собирается проводить стоя. Я решила потренироваться и тихонько прошлась по квартире. Здесь пахло детьми, дешевой эстетикой нуворишей и прогорклым постным маслом — гарантом режима жесточайшей экономии. Я сморщила нос и заглянула на кухню.

— Сейчас, сейчас, — быстро проговорил Миша и отвернулся к пластмассовым стаканчикам. Как предусмотрительно — кинул в мусоропровод, и никаких отпечатков!

— Чем у вас тут так воняет? — поинтересовалась я. — Ужас. Вы пирожки на продажу жарите? Не пойму.

— Нет, мы собираем масло в банку. Оно ведь продукт многоразового использования, — гордо ответил Миша. — Знаешь, деньги на ветер — это ужасно. Мы с Ирой в этом вопросе абсолютно солидарны. А потому мы так и живем.

Мой потенциальный любовник победоносно взглянул на занавески с люрексовой нитью и лепнину на потолке. И то и другое мне приходилось видеть в богатых цыганских домах, которые производили на свет наркотики, детей и колоссальные по размаху свадьбы. Если в цыганском доме не было амурчика, он считался неполноценным убежищем полукровок. Но с учетом того, что и при царе цыгане в нашей стране жили неплохо, они и стали законодателями богатого вкуса для многих своих последователей.

— Ты торгуешь наркотиками? — нежно спросила я, представляя, как Миша и в дождь и в зной стоит на пятачке возле автобусной станции и предлагает всем желающим плохо сваренную ширу.

Мое сердце учащенно забилось, большими дозами в крови разлилась жалость к бедному маленькому богатею. Чтобы сохранить рабочее настроение, я снова пошла гулять по квартире. Нет, его определенно было за что полюбить. Мы выросли в одно время, знали, что Петр первый прорубил окно в Европу не только для того, чтобы поставить на нем цветок для профессора Плейшнера, и одинаково страдали по колбасе за два двадцать. Его тапочки напоминали изгрызенных плюшевых мишек, его домашние штаны были сделаны на местной трикотажной фабрике, а гамма его одеколона напоминала растертую в ладони траву. Я трогала его вещи, пытаясь взрастить в себе умиление. Я прошлась по его автоматической беговой дорожке, чуть повредив ее каблуком, тронула корешки книг, среди которых узнала Пушкина и Чехова, порадовалась горе газет на маленьком журнальном столе, улыбнулась бумажному самолету и на пике врастания в образ была заключена в объятия.

— Сними, пожалуйста, туфли, — жарко прошептал мне в самое ухо Миша. — Ты испортишь ковер…

— Да, я умею приносить неприятности.

— Что ты. — Он развернул меня к себе лицом и припал к губам. А я думала о Тошкине и о том, что курсы поцелуев Миша проходил заочно — через газету для начинающих. Из всех возможных вариантов соприкосновения этих частей человеческого тела он выбрал помпу. Когда вся нижняя часть моего лица, включая кончик носа и чуть отвисший подбородок, попала ему в рот, я опомнилась и попыталась вырваться. Меня посетила мысль. И от нее стало как-то не по себе…

— Ты еще не готова? — огорченно спросил Миша.

— Да, я бы почитала что-нибудь.

Не говорить же ему, красивому, удачливому, экономному и восхищенному мною, что нет в нем ничего такого, ради чего стоило бы нарушать папин запрет. Случилось, что из всех мужчин, способных подвигнуть меня на грех, один был моим мужем, другой жил по ту сторону мира, а третий стал мне другом. Да, я все еще верю в дружбу между мужчиной и женщиной. Но не до, а после всего… Прибитый любовью ко мне Миша все время толкал меня в объятия к Соколатому. У меня даже руки зачесались. Кому, как не ему, я могла бы рассказать о своем новом, кажется, уже несостоявшемся подвиге.

— Почитаешь? — удивился Миша. — Ты знаешь, я с тобой дурею… Я не знаю, как себя вести, что говорить, что делать. У меня было мало женщин…

Нашел, чем хвастаться! Прямо скажем, удивил. У меня тоже было мало мужчин в полном смысле этого слова, но я же не кричу об этом на каждом шагу. Я же сохраняю им лицо.

— Вот журналы. Вот газеты. — Миша обреченно сел в кресло. — Я на тебя посмотрю. Только все, что возьмешь, на листик запиши. Ира ведет строгий учет и контроль.

— Жадная? — сочувственно спросила я, разбирая завалы рваной продукции, годной только для макулатуры.

— Это дети играли, — объяснил Миша. — Все обрисовали. Но они маленькие. А ты веришь в любовь?

— Да, я сейчас верну тебе это кольцо, успокойся.

Я вышла за сумкой, и сердце мое билось уже не в предчувствии хорошего, а в предчувствии плохого. Мысль, испорченная Мишиным поцелуем, никак не давалась мне в руки.

Но зачем я ему? Зачем? Каждый нормальный мужчина нашего города знает, что увеселительная прогулка со мной может закончиться если не разорением, то позором на всю оставшуюся жизнь. Что нужно этому странному фотокнязю в хороший субботний день? Тоже алиби? Они что, все — банда? Я тихонько огляделась. Способности этого семейства мне были уже хорошо известны — сейчас из спальни выползет Людочка, из ванной мой муж Тошкин, а в дверь позвонит бабушка Аглаида Карповна. Нет, в такую любовь я не верю. Я, кстати, не верю в нее вообще. Когда-то наша преподавательница зарубежной литературы, на старости лет отхватившая в мужья своего любовника, не могла прийти в себя от восторга и посвятила лекцию о Мопассане своему видению отношений между полами. Она сказала: «Когда трескается асфальт, когда шумит в ушах, когда пыль становится ароматной, как степь весной, — это страсть. Когда нет дня, нет воздуха, нет жизни, нет ничего, кроме стука собственного сердца, — это любовь! Но от нее не рождаются дети, от нее вообще ничего не рождается. Только пустыня». Я хотела схватить пятерку «автоматом» и сделала сногсшибательный вывод в духе этнического детерминизма: «Значит, по площади любовных проявлений первое место в мире занимают жители Сахары?» — «Ничего, вы еще все поймете», — зловеще пообещала мне преподавательница. Но о ужас, сколько лет — и никак. Видно, она меня здорово напугала. Нет жизни, нет воздуха. А я привыкла спать с открытой форточкой.

— Вот. Держи. — Я протянула Мише кольцо, и он сжал коробочку в большой теплой руке.

— Я, пожалуй, пойду.

— Нет. — Миша решительно дернулся, оставил в покое кресло и потянул на себя складной диванчик.

Через минуту моему взору представился полигон любви, убранный по последнему слову индийской техники: белье на диване оказалось хлопчатобумажным и вульгарно розовым.

— Не уходи, — сказал Миша, красноречиво поглядывая на подушки.

В замочной скважине задребезжали хозяйские ключи. Не успел Миша собрать ложе разврата, как в комнате объявилась разъяренная Ира. Что и требовалась доказать. Я слегка кивнула ей и выглянула в коридор — других родственников за ее спиной не было.

— Это что? — Она окинула взором место преступления и очень побледнела, как я думаю, при виде моих туфель: они были действительно хороши, тем более что в нашем городе ничего подобного по качеству, изяществу и исполнению купить просто невозможно. Яша привез мне их в подарок и, как выяснилось, в качестве платы за проживание.

— Это что? — Голос Иры дрогнул.

— Ничего, — уныло сказал Миша. — Это учительница для детей. Вместо Луизианы Федоровны.

— Что? — возмутились мы с Ирой вместе. Она — из-за наглой лжи и грубо использованных пластмассовых стаканчиков, а я из-за нелепого сравнения с покойницей.

— Ничего. — Миша пожал плечами. — Как родственница и специалист она могла бы лучше подготовить наших детей к школе. И практически бесплатно. Ира, ты сама подумай. Ты же просила, а я сделал.

— И сколько это — бесплатно? — Ира плюхнулась в нагретое Мишей кресло и выразительно посмотрела мне в глаза.

Я сочла за лучшее пожать плечами. В моей практике не было опыта разговоров с женами чужих мужей. В такой ситуации лучше сойти за учительницу, чем удалиться лысой. В способностях Иры нанести значительный урон моей внешности я не сомневалась. Она была намного моложе, сидела дома и, судя по количеству сэкономленных денег, была личностью очень и очень целеустремленной.

— Мы только начали разговор, — сказал Миша. — Давайте обсудим это все вместе…

— Ну-ну. — Ира покачала головой и достала сигарету. — Слушаю.

Бурные чувства уже нагрелись во мне до точки кипения. Пар вот-вот собирался вырваться наружу. Это все Тошкин. Тошкин — сволочь. Пусть с ним и его пассией случится то, что случилось со мной.

Я изобразила на лице гримасу крайнего отвращения и с достоинством надела туфли.

— Я так и знала, — сообщила Ира. — Это был просто разврат. Придется позвонить Кате и узнать ваш домашний телефон. Или у тебя, Мишенька, он где-то записан? Ребята, поскольку все так удачно совпало, то в наших же интересах не выносить сор из избы. Двадцать долларов в месяц тебя устроит? Или будем делать вселенский скандал?

Вот это хватка! Если бы я так умела, то на плантациях любви, оставшихся от всех моих мужей, уже трудилась бы целая бригада коммунистического труда. Оставалось только понять, что мне дороже — изменщик Тошкин или работа, репутация и в целом — внешняя свобода. Но Миша-то, как хорош Миша! Просто фальшивый доллар, а не мужик. Получается, что он загнал меня в ловушку. Приятно! Надо было слушать старших и надевать джинсы. В них я бы им и окошки помыла, и полы протерла, и кафель. Представив себя подвергшейся шантажу Золушкой, я едва не расплакалась.

— Так что? — грозно спросила Ира.

— Ничего, я посоветуюсь с мужем.

— Понимаю, — сказал она, нехорошо усмехнувшись. — Проводи женщину, не стой. Миша, я кому говорю?!

Нет, мы, пожалуй, выросли с ним в разное время. И читали разные книги. Ему нравилась Салтычиха, а мне — Спартак в золотистой фольге. Миша угрюмо открыл дверь и, не разжимая губ, спросил:

— Когда мы увидимся в следующий раз? Я могу приезжать домой на перерыв. Ира в это время посещает тренажерный зал.

Я не помню, как очутилась возле городской прокуратуры; ноги сами несли меня на второй этаж. Тошкина надо было срочно уличить в супружеской измене и заодно покаяться в своей. Со счетом полтора на пол-очка я готова была проиграть и начать все сначала.

— Можно? — Я осторожно заглянула в кабинет и обнаружила в нем Тошкина без всяких видимых последствий сексуальной жизни. Его шея была белой, дыхание ровным, свитер чистым. Успел, наверное, принять душ.

— Нельзя! — грубо ответил Дмитрий Савельевич, и я услышала сдавленные женские рыдания. Похоже, что у него сегодня тоже не все складывалось. — Закройте дверь. Мы работаем! — выкрикнул он, не желая даже узнавать меня.

Мои друзья выслали гонца с компроматом? Пластиковые стаканы сданы на экспертизу? В чем все-таки дело? Я по привычке присела возле замочной скважины и, немного напрягая уставшие от блеска новых русских глаза, увидела знакомую синюю юбку из магазина забытых вещей. Мой муж — злодей. Он пытал бабушку — единственного человека, который дал мне утром дельный совет. Я прислушалась.

— Этого не может быть… Я знаю, что он… Федор… здесь у него много… Кольцо… Круг замкнулся.

Так всегда. Круг замкнулся, а я за дверью. Когда на столе у Тошкина зазвенел телефон с большим советским прошлым, я не выдержала, потерла ухо и сочла за лучшее предстать перед публикой во всей красе. Мне никогда не нравилась информация, переданная без моего участия.

— Да. Тошкин на проводе. — Дима сделал мне страшные глаза и махнул рукой. Жест можно было истолковать по-разному: уходи, чтоб ты пропала, проходи, мне не до тебя, прощай навсегда. — Да, у меня. Обе. Пока.

Судя по всему, звонил Яша. У него остывал обед, и он волновался. Я возблагодарила судьбу, воткнула руки в бока, прищурила глаза и процедила презрительно:

— Где ты шлялся? Где ты был утром?

— По делам.

Дима отвел глаза, чтобы его признание было не только публичным, но и красноречивым.

— У женщины? — тихо, но грозно спросила я и схватилась за стул, чтобы не пасть неотмщенной.

Мой муж прикрыл голову руками и кивнул.

— Это письмо не от Феди, — грустно сказала бабушка. — Это дети баловались.

— Да? — Я так удивилась, что забыла о своих намерениях уничтожить всех предателей.

— Да.

Аглаида Карповна промокнула глаза батистовым платочком и отвернулась.

— Ну и как?

— Плохо, — сокрушенно сказал Тошкин.

— У меня тоже плохо, — призналась я и наконец поняла, что мы созданы друг для друга.

Аглаида Карповна вежливо кашлянула.

— Надя, ты не могла бы съездить на Демьяна Бедного и поговорить с вахтером? — вдруг совершенно серьезно спросил Тошкин. — Мы никак не можем его допросить. Он все время пьяный.

— А днем в субботу должен быть трезвым? — удивилась я.

— Но может быть, в неофициальной обстановке? — Дима полез в стол и достал деньги на оперативные расходы. — Он не мог не видеть тех, кто въезжает в поселок. У него работа такая.

— Все время пьяным быть, — сказала я.

С другой стороны, хватит думать о плохом, поскандалить и развестись мы с ним всегда успеем.

— Только возвращайся скорее. Сюда, — трагическим голосом в тональности «Прощания славянки» напутствовал меня муж.

Бедный Демьян Бедный. Если бы он только знал, как будут трепать его честное пролетарское имя, он никогда бы не пошел на расстрел Фанни Каплан! С другой стороны, именно в интересах революции было придумано такое густое поселение капиталистического завтра в городе. При победе коммунистического вчера здесь можно будет сделать отдельно стоящее гетто. При поражении — запустить героического красного петуха.

Вахтер был не просто пьян. Он был пьян вдрызг. И чтобы попасть с ним в одну фазу, я пригубила заботливо прикупленную в ларьке дешевую водку.

— Кто там? — икнул он, слабо различая мой силуэт.

— Свои. — На всякий случай я дыхнула на него что есть силы.

— И с собой? Или только внутри? — Он стоял, покачиваясь и щурясь на солнце. Он был мне рад. Я годилась для компании и душевного разговора.

— Садись, все равно. Будем? — Он хитро прищурился и показал на пустой стаканчик.

— Обязательно. Надя. — Я протянула руку.

— Иван Иванович, — важно ответил он. — Так чего?

— Валя из семнадцатого…

— На чулках повесилась. Моя в них лук хранит, — доложил Иван Иванович, ожидая, когда я наконец поделюсь с ним хорошими новостями в виде бутылки водки.

— А кто был у нее в тот день?

— Девушка. — Взгляд вахтера стал осмысленным, серьезным и почти трезвым — именно в таком состоянии во мне и можно было разглядеть девушку. — Мне тут за что деньги платят? За слепоту, глухоту и паралич всех конечностей. Работа вредная. Секретная. — Он крякнул в кулак и деликатно вытащил из моих рук лекарство от любопытства. — Ну, будем. А был у ней мужик. Хахаль ейный, другой мужик. И баба, и баба. А может, и те были — в другой день. Ночью, — завершил логическое построение вахтер.

Я не знаю, какой вопрос задал бы здесь профессионал Тошкин, но у меня картина сложилась совершенно отчетливая. Дети баловались, всем отправили письма и Вале тоже. Людочка приехала проверить информацию, полученную от Федора, и в порыве страсти разделалась с любовницей мужа. А приспособил Онуфриеву в агентство сам Гена — за женой следить. Он же, мало того что кобель, еще и семьянин. Обидно такую цацу, как Людочка, бесплатно отправлять на Запад.

— Косая? — тихо, но внятно спросила я.

— Пока нет. — Иван Иванович приблизился к моему лицу и отрицательно покачал головой. — Ни в одном глазу. Хоть на свадьбу, хоть в музей.

— Да нет, та баба была косая? Та, что приходила?

— Ну чего косая? Трезвая, только я не помню, когда это было. Но трезвая точно.

— Я спрашиваю, глаза у нее косые? А вторая какая? — Я уже не находила слов, чтобы передать вахтеру свое душевное волнение.

— Да не знаю я, какие у ней глаза. Шустрая — это точно. Мужик был с пузом.

«Лойола, не иначе», — радостно подумала я.

— А вторая? Была она, вторая-то?

— Я на них жениться не собирался! А записей не веду. Потому что на работе. Мое дело маленькое — по дорожкам метлой махать. А когда я в запое, то вообще ничего не вижу. А в запое я, когда у начальника милиции гости. Там такого насмотришься, что только в пруду и успокоишься. Ясно тебе? А хахаль ее — мужик хороший. Правильный, ко мне с полным уважением. Я на него лишнего говорить не буду. И двигай давай отсюда…

Очень обидно, но от Миши с Ирой отвлекло. На душе стало легче, а в мозгах просторнее. Преисполненная гордости за новую, очень похожую на правду версию происшедшего, я влетела в тошкинский кабинет:

— Мужчина и две женщины. Наверное, Лойола.

— Или Федя, — глухо сказала бабушка.

— Да, или Федя, или Миша, но кто-то с пузом. И две женщины. По моему внутреннему чувству, вторая — это Людочка. Они вместе ходили в агентство, а первой женщины, может, и не было вовсе, но я думаю…

— Надя, все это уже старые новости. Как и тот факт, что Кривенцов напоил вахтера за молчание и фантазии по поводу посетителей. Больше ничего? Тогда выйди.

Я просто окаменела. Муж гнал меня от себя как последнюю шавку, а на столе у него лежал пистолет в специальном пакете.

— Выйди, Надя, — тихо попросила бабушка. — Это вещественные доказательства, и мне необходимо сделать признание под протокол.

— Тогда я буду понятая. И не выйду ни за что!

— Оставайся, — разрешил Тошкин и сурово нахмурил брови. — Госпожа Алексеева, вы признаете, что пистолет системы «Вальтер», из которого был убит Пономарев, принадлежал вам и вашему мужу?

— Да. — Аглаида Карповна низко опустила голову и добавила: — Это трофейное оружие. Мы его не сдавали. Муж научил меня за ним ухаживать. На нем есть царапина. Я хотела написать на нем свое имя.

— Когда в последний раз вы видели принадлежащий вам пистолет?

— Восемь лет назад, в середине июля я отдала его своему внучатому племяннику по мужу Федору Кривенцову.

— Кто может подтвердить этот факт передачи оружия?

— Никто, — сказала Аглаида Карповна и еще ниже опустила голову. — Никто.

— Ой, а что у тебя такое в пакетике? — Я решила сменить тему скользкого разговора и с большим интересом уставилась на бежевый кусочек глянцевой бумаги.

Брови Тошкина поползли вверх. В последнее время он стал вести себя кое-как, он, словно папин пекинес Гриша, отзывался на имя только с третьего раза и в голодном состоянии делал вид, что вообще ничего не понимает. И это не считая сегодняшних светлых брючек!

— Что? — выдохнул мой Дима на пределе своих возможностей.

— Ну вот это? Хорошенькое? Маленькое?

Мне правда было очень интересно. И жалко Аглаиду Карповну, которая после признания в хранении огнестрельного оружия вся как-то спала с лица и тупо глядела в окно.

— Это не маленькое и не хорошенькое! — рявкнул Дима. — Это кусочек журнала, который был зажат в руке учительницы! И вообще… — начал он зловеще.

Наверное, Ира уже доложила ему о моих подвигах. Потому что я не видела другого разумного объяснения этой немотивированной агрессии. Да, он сильно изменился. Раньше он спокойно посчитал бы Мишу пустяком, но сейчас… Кажется, его служебная карьера складывалась удачно. И я перестала быть той, к кому он всегда стремился.

— Возьми себя в руки. Дим, ты должен быть рад. Твой родственник Федор нашелся. Надо сообщить девочкам. Хватит им уже следить друг за другом по подворотням. Особенно Людочке.

Ну вот я его и успокоила. Дима наконец вздохнул полной грудью.

— Надя, — прошипел он. — Прошу тебя, уйди. Уйди по-хорошему. Займись своими непосредственными обязанностями. Не лезь, Надя.

Я бы занялась, но на кухне сидит Яша, в душе у моей дочери Сережа, в родительском доме — пекинес Гриша. Получалось, что Тошкин остался единственным человеком, не охваченным моей заботой и вниманием.

— Специально для тебя. Только для тебя. Эксклюзивно, — снова начал Тошкин, которому, судя по настроению, удалось мне изменить так же, как мне ему, то есть не удалось…

Я даже испугалась. Если прокуратуру понесло на эксклюзивные интервью, то прощай, тайна следствия, оружие и детство. Кстати, на месте Аглаиды Карповны я бы попыталась съесть этот злосчастный пистолет. Как в «Угрюм-реке». Только там, кажется, съели пыж из газеты.

— Так вот: если Федор вернулся, то он убийца, жертвой которого стал маляр Пономарев, проходящий по блестяще проваленному тобой делу. А если он не вернулся, то убийца наша Аглаида Карповна. Это ясно?

Чужая глупость заразительна. Это я точно знала. Но как она попадает в организм — воздушно-капельным путем или через рукопожатие? На всякий случай я перестала дышать и спрятала верхние конечности в карманы.

— Дима, ну все же в порядке? Осталось выяснить, кто есть кто, и мы можем идти ужинать. Ты же не будешь оставлять бабушку в тюрьме только потому, что у нее такая хорошая память? Кстати, я на ее месте могла бы ошибиться — мало ли похожих «вальтеров». Сейчас с пистолетами вообще никаких проблем. А может, подделка? А? И кто ей такой этот маляр Пономарев?

— Тебе делать нечего? — грустно спросил Тошкин, сдается, успокоился наконец. Я аккуратно повела плечами и выстроила мимические мышцы в обворожительную улыбку. Правда, эта модификация мне порядком надоела, но другой, увы, не было. Да и действовала эта улыбка безотказно. После ее обнародования мужчины всегда смотрели на меня с удивлением, как солдат на вошь.

— Пока да, — честно признала я. — Бери шинель, пошли домой.

— Это я шинель? — возмутилась бабушка.

А что я такого выдала? Шинель, не ватник же. И домой пригласила. Меньше надо Гоголя на ночь читать!

— Это я — шинель, Дима. У тебя хорошая жена. Но она ЗНАЕТ. — Вот так прямо большими буквами бабушка и обозначила все слово. — Она ЗНАЕТ. Она участвует. Она специально здесь сидит. Мой Федор…

— Самых честных правил, — подхватила я. Классика так классика. — Не расстраивайтесь. Ну, пострелял ребенок. Дедушку убил. С кем не бывает? Главное — что не со зла…

— Дима, открой ее сумку, и ты все увидишь, — приказала бабушка.

Ну все не все, а только то, на что я перевожу львиную долю собственных доходов. Помада, пудра, лак, гель, мусс и еще десяток предметов, без которых ни в дальней дороге, ни на чтениях по ГО не обойтись. А если она намекает на запланированный утром разврат, то это только молодое поколение выбирает безопасный секс. А старое от него вообще отказывается, в пользу голодающих детей Эфиопии. Но что касается Федора, то его там нет.

— Посмотри ее сумку, — снова настойчиво попросила бабушка.

— Ну мне, пожалуй, пора, — расстроилась я.

Тошкин и не подумал побегать за мной по кабинету, он даже не сделал движения в мою сторону. Скукотища…

— Вот-вот, — ответил мне муж. — Тебе заведующий звонил. У вас сегодня заочники. Выходить некому. Так что просили явиться к шестнадцати часам на замену. Тебе очень пора. Если не поспешишь, опоздаешь.

Вот когда пожалеешь, что не завели дачу! Конечно, заочники — это золотое дно. Клондайк, Эльдорадо. Но на зачет моя коллега Инна Константиновна явится, даже если он будет назначен в день Праздника Урожая. В сущности, его эти заочники ей и соберут. Я стала сомневаться в справедливости поговорки «что посеешь, то и пожнешь». Ведь разбрасывать бисер буду я, а бусы станет собирать целая команда. Нет, эта прокуратура сведет меня с ума.

— Ты точно не хочешь меня обыскать?

Я подошла к Тошкину сзади и прижала его спину к своей трогательно вздернутой груди.

— Что за шутки? — возмутился он и покосился на нерушимую и легендарную Аглаиду Карповну, в детстве она, наверное, била его по губам за всякое проявление сексуальности.

— Ладно, ладно, я еще пожалуюсь бабушке на внука-извращенца.

— Напрасно, — процедила она. — Пришла пора открывать все карты.

— Все претензии к Яше, — улыбнулась я на прощанье и бросилась спасать новое поколение заочников от темноты и невежества.

Учиться и работать по субботам я привыкла со школьных времен. Но за время счастливой антитрудовой капиталистической дисциплины я как-то подрастратила навыки и потому первые шаги по внутренней лестнице Академии управления, бизнеса и права дались мне с большим трудом.

В коридорах было тихо, время от времени из аудиторий раздавались взрывы смеха, характерные звуки по-гусарски удаленных пробок и привычные, почти цензурные выражения, которые в приличном обществе применяются для связки слов в предложениях. Заочники были старшим поколением, которое так и не подружилось с марихуаной, амфетаминами и долгими рейвовскими дискотеками. Если окажется, что по случаю они еще и выучились читать, то обработанное знанием пространство будет просто вселенским. С другой стороны, если они умеют читать, то кто будет платить за зачет? Я пыталась произвести стыковку праведного с грешным и, мучаясь неудачей, забрела на кафедру. Выяснилось, что в субботу делать нечего не только мне. За столом Танечки-лаборантки сидел грустный, пришибленный мыслями Мишин — наш заведующий и мой личный друг, с которым были связаны самые приятные воспоминания по совместному предотвращению еврейской экспансии на север. Он был странным человеком с хорошим характером и вертикальными ушами, но страсть к армейскому образу жизни меня всегда пугала.

— Нас, кажется, слили, — сообщил Мишин, не разжимая губ.

— Куда? — спросила я, не надеясь, что моему шефу удалось так вот просто освоить среднерусский сленг конца двадцатого века. По нынешним нормам слить можно было: информацию, футбольный матч и воду, последнее означало неудачное завершение какого-либо процесса.

— Не куда, а с чем, — огрызнулся Владимир Сергеевич.

— Хорошо, что не замуровали, — осторожно пошутила я.

— Да, спасибо. Нет, вы только подумайте! Кафедра страноведения не нужна! Теперь мы снова войдем в состав кафедры социально-гуманитарных дисциплин. Это уже не война! Это аннексия и контрибуция. Это симптом! Вы согласны?

Пожалуй, да. Я была согласна. Это был опасный симптом. Если вузам не нужна кафедра страноведения, это означает, что страна им не нужна тоже. И по этому поводу, наверное, уже было какое-то указание.

— А может, мы входим в дом? В общеевропейский? Будем жить единым фронтом? А что, Европа — континент маленький, но там меня еще не знают. Жаль, конечно, что королевство маловато и развернуться негде, но лучше что-то, чем ничего.

— Вот именно фронтом! Но мы уйдем в нелегалы! Вы со мной? — строго спросил шеф.

— Ну конечно. Обожаю всякое движение сопротивления.

Владимир Сергеевич посмотрел на меня осуждающе. Согласна, это была плохая шутка. Неуместная и святотатственная, но так получилось.

— Извините, — тихо сказала я и в который раз вздрогнула от быстро промелькнувшей в голове мысли.

Что-то такое сейчас прозвучало в нашем разговоре, что-то важное для прокуратуры и для меня лично… Но что?! Работая на общественных началах на ниве борьбы с преступностью, я наконец поняла Менделеева и таблицу, пришедшую к нему во сне. Оказалось, что мое подсознание тоже не дремлет. Оно думает. И за меня, и за того парня, и даже за бабушку Аглаиду Карповну… А что она вообще намеревалась найти в моей сумке? Ой!

Когда мой муж, перспективный до поры до времени политик Боря Отопчук пытался разобраться в предвыборных программах своих оппонентов, он составлял синхронистическую таблицу, в которую вписывал лозунги и требования. По горизонтали он вносил простые слова типа «земля», «война», «зарплата», «Америка», «СНГ», «культура», а по вертикали в алфавитном порядке расставлял партии. В этой схеме были одни «линкольны» и ледоколы. Маленькие лодочки попадались редко, потому что все сорок семь партий, претендующие на сорок восемь мест в областном совете, на вопросы о земле, демократии и культуре отвечали одинаково правильно. В Бориной таблице было сорок семь «собственностей частных», «культур национальных, государственных», «парламентаризма правового юридически оформленного».

— А если они все такие одинаковые, почему бы им не объединиться? — спросила моя наивная дочь.

Действительно! Тошкинские родственники были такими одинаковыми, что их трудно было различить по особым привычкам. Но значит ли это, что они — банда? И если да, то против кого воюют? Я прикинула, что по горизонтали имеет смысл расположить не так уж много позиций: «квартира от бабушки Аглаиды Карповны» (ибо бытие определяет сознание для всех тех, кто изучал три источника и три составные части марксизма), «Федор как объект любовного томления» (сама я в это не верю, но другие помнят, а стало быть, все возможно), «Федор как объект черной зависти, мести и человеческой неблагодарности» (этот пункт оформлен по принципу: «если к другому уходит невеста, то неизвестно, кому повезло») и, наконец, «Федор — бессовестный должник». По вертикали можно смело вписывать всех родственников, знакомых и прочих пострадавших на ниве взаимозаймов.

Чтобы не стать объектом слежки и изъятия секретных материалов, я расположила свою таблицу исключительно в голове, потому что бумага многое стерпит, но ее и везде пришить можно. А надо ли мне это?

Под первым номером я записала самого Федора Кривенцова, да простит меня бабушка. Поскольку я его не знаю, то он — самая лучшая фигура для следствия и сидения в тюрьме. А кому охота иметь знакомых, обремененных сроком в исправительно-трудовых учреждениях? Как ни странно, но Ф. абсолютно соответствовал кандидатуре преступника. Он был заинтересован в квартире, любил себя и самому себе завидовал и многим был должен. По совокупности все это может толкнуть человека на преступление… Впрочем, второй номер, мой шеф Владимир Игнатьевич, он же Вова Супчик, он же Лойола, тоже очень подходил. Квартира, томление по Кате, месть разлучнику и деньги. Деньги, одолженные по страшному недосмотру. Я проверила по своей таблице всех: Гену, Катю, Дину, Тошкина, себя, бабушку и даже Мишу с Ирой. Мы подходили! Кто по двум, кто по трем, а кто и по всем четырем показателям.

К слову, я лично, к счастью, проходила только по одному. Меня можно обвинить только в московских иллюзиях. Но при ближайшем рассмотрении — в томлении тоже. Честно говоря, я уже была похожа на винегретик, что засиделся в желудке и был обильно полит водкой за здоровье дорогого Федора Кривенцова. Последнее время Федор приходил ко мне в снах, и я очень хотела выбраться наружу и посмотреть, за кого это все там пьют…

Но я, кажется, никого не убивала…

— Что это вы там шепчете? — подозрительно спросил Мишин и выразительно посмотрел на часы. Моя пара уже пятнадцать минут как шла в никуда.

— Гимн демократической молодежи, — ответила я.

— Ах, оставьте, Надя. С волками жить — по-волчьи выть. Зароем в сердцах коммунизм и будем сражаться с демократией ее же методами.

— Забастовка? — обрадовалась я. — Голодовка?

Это даже пошло бы мне на пользу. Потому что отказываться от пищи ради никому не нужной фигуры это одно, а ради общего блага совсем другое. Нет, ну надо же, как этот Миша меня подставил! У меня и раньше была прививка против любви, теперь на всякие внесупружеские отношения образовался просто стойкий иммунитет. Не пройдет и трех лет, как я в лучших папиных традициях стану запрещать Анне встречаться с женатыми мужчинами и вступать в половую связь вне брака. Над чем посмеешься, тому и послужишь.

Миша… И снова бодро ускользающая мысль. Это начало склероза или избыток тормозной жидкости в организме? Я напряглась из последних сил и крепко зажмурила глаза. Ну? Опять нет. Я что-то знаю, но не помню! Может, мне начать вести дневник?

— Не надо так расстраиваться, — сказал Мишин. — Не надо голодовок. Мы не можем рисковать здоровьем нации. А оно напрямую зависит от здоровья самой красивой женщины в городе.

Я улыбнулась. Мишин умел спровадить меня на пару так, чтобы я чувствовала себя либо комдивом заблудившейся армии, либо Жанной д’Арк, ангажированной для показа моделей в стиле «милитари». За полтора часа, воодушевленная мишинским комплиментом, я ввела заочников в культурологию, озадачила сообщениями об анимизме, перигорде и меандре, чем несказанно повысила долларовый рейтинг дифференцированного зачета. Студенты сломались где-то между ориньяком и мадленом, и по их лицам было видно, что при изучении языковых семейств они мысленно попрощались с бесплатной формой контроля знаний. Как жаль, что я лишь батрачила на этой земле! Точнее, в этой аудитории. Впрочем, теперь, при «слиянии двух лун», моим коллегам придется зарабатывать больше. Объективные обстоятельства: Мишин судорожно собирал деньги на столы, а заведующий кафедрой социально-гуманитарных дисциплин строил себе дачу. Стало быть, наш сессионный взнос теперь будет гораздо выше. И уложимся ли мы в смету с учетом инфляции и тихого блуждания рубля?

На всякий случай я добила заочников терминами «лингва франка» и «внеязыковая суггестия» и задала выучить к зачету все ветви индоевропейской семьи языков. А на кафедре меня ожидало наглядное пособие давешнего комплимента. Господин Тошкин собственной персоной.

— Надь, ты извини, я совсем замучился с этим делом. Я не хотел… Давай помиримся.

Мой муж — странный человек, он всегда просит у меня прощения в те моменты, когда я на него не обижаюсь, и, наоборот, абсолютно не подозревает о моих оскорбленных чувствах в те часы, когда извиняться просто необходимо. В этом вопросе мы еще ни разу не совпали с ним по фазе.

— Но ты тоже хороша. — Он протянул ко мне руки. — Сбиваешь с рабочего ритма.

— Надеюсь, не весь квартал, — буркнула я, когда он наконец соизволил прижать меня к груди.

Моя щека удобно устроилась на мягкой шерсти его свитера, и я прерывисто вздохнула. В некоторых местах мой Тошкин был чудо как хорош. Я прислушалась к сердечному ритму своего супруга и, обнаружив серьезные явления тахикардии, поняла, что ему есть что от меня скрывать. Сердечко стукало как у хорошо загнанного зайца.

— Во рту не сушит? — спросила я нежно.

— Сушит, — признался Тошкин и обнял меня покрепче.

— В ушах не звенит?

— Звенит? Да, точно, звенит, — томно улыбнулся он.

Ну все — поймали! Все признаки гнилого вранья налицо. Даже в глаза смотреть не надо. И что дальше будет? Признание с клятвенным заверением, что он никогда никого не любил так, как меня? Эх, Тошкин, Тошкин, молчал бы уж лучше…

— Надь, а у тебя не звенит? — прошептал мой муж, неверно расценивая мои вопросы. Он заигрывал, а я пытала. — А давай поцелуемся, — предложил он.

— Давай, — согласилась я.

С тех пор, как в нашем доме поселились гости, мы не так уж часто оставались наедине. Мы не хотели огорчать по пустякам Яшу, нервировать Аню и пугать бабушку. Тошкинская болезнь напрочь лишила наши тела всякой возможности соприкосновения. Вполне возможно, что сегодняшние брючки Димы были связаны с элементарным застоем в малом тазу. Бедный мальчик.

— Гм-гм, — деликатно прокашлялся Мишин. — Я тут буквально за фуражкой. И вы бы не торчали тут в пыли. Погоды сейчас замечательные.

Он вышел, а я прямо застеснялась. Раскраснелась, вспотела и даже задрожала в коленях. В следующий раз, когда я буду отправляться налево, нужно будет обязательно пройти тренировочный турнир с мужем. Не хватало еще на четвертом десятке в чужой постельке строить из себя Орлеанскую девственницу.

Тошкин был таким нежным, что я даже испугалась. Если совращение меня на рабочем месте войдет у него в привычку, я могу прослыть извращенкой и на этой почве поссориться с родителями. Чтобы не закреплять в сознании подопытного мужа условные рефлексы, я предложила ему пойти погулять.

— Да, — покорно сказал он и трепетно взял меня за руку.

Весна и впрямь была чудесной. Призывной. Томной. Как в такие моменты можно было думать об огородах, я не понимала. Гораздо пикантнее было глядеть на почки, гулять с мужем и решать, на кой черт кто-то стрелял из бабушкиного «вальтера». Вообще, муж — это приобретение дельное, если распоряжаться им с умом. С ним можно разговаривать, спать, пить чай, выходить в свет. Главное — не мешать друг другу. Одной моей приятельнице муж не мешал до такой степени, что всегда оказывался единственным человеком, которому она могла пожаловаться на черствость и жадность своих любовников. Мы с Тошкиным еще не дошли до такого уровня родственности, но меня просто подмывало настучать ему про подлости Миши…

Чтобы не совершить подобной глупости, я переключила сознание на более безопасную тему.

— И зачем этот Федор всех убивает? Не понимаю! Вот честное слово, не понимаю. Если это месть, то почему выборочная? Если просто так, зачем вокруг собственной семьи?

— Ты кровожадная, — в который раз констатировал Тошкин, нежно касаясь губами моей щеки.

А не надо на меня пенять. Тысячу раз в течение вечера я прошу: «Выключи ты эти криминальные новости». Нет, он смотрит их с упорством маньяка. Я тоже. Результат налицо. Если бы я припадала к сериалам, то наверняка стала бы душечкой… А так — однова пропадать.

— Только знаешь, я думаю, что убили как раз Федора, — помолчав, добавил Тошкин.

— Уже? — огорчилась я. Выходит, мне осталась на память только фотография девять на двенадцать с отрезанной женщиной. Я была очень разочарована. — А почему ты мне сразу не сказал?

— Не мог. Я сам это недавно понял. И то не на все сто процентов.

Значит, кое-какие шансы увидеться с Федором у меня оставались.

— И кто? И где труп? И когда? — От нетерпения у меня даже пропали планы по разрушению захватничества кафедры социально-гуманитарных дисциплин. — Или ты рассказываешь, или мы разводимся. — Я пустила в ход тяжелую артиллерию, так как точно знала, что мама Женя не разрешит сыну бросить меня на полдороге. Я села на лавку и приняла полупозицию Наполеона, взирающего на Ватерлоо с высоты сегодняшнего дня.

Дима вздохнул и начал излагать. Постепенно картина ужасающего преступления стала не просто запутанной, а в полном смысле слова запутанной намертво. Кто бы мог подумать, что Дима такой фантазер. Он, скромный служащий городской прокуратуры, спокойно сидел на лавке в тени набухающего листьями тополя и шил дело сразу всем своим родственникам. Слышала бы его Евгения Сергеевна.

— Значит, Федор собирался бежать с Катей? И назначил встречу в квартире? А точно с Катей? Ты ничего не перепутал?

— А с кем из всей этой компании можно еще сбежать? — огрызнулся Тошкин, кажется выдавая адрес утреннего загула. — Нет, ну кроме тебя, — быстро поправился он. — Но вы-то, надеюсь, не знакомы? Хотя бабушка утверждает обратное.

Аглаиде Карповне я все припомню, только чуть позже. Сейчас меня интересовало совсем другое.

— А не сбежали потому, что она увидела на лавочке Лойолу? И ей стало стыдно? Ты вообще в своем уме? Спать с ним было не стыдно, а замуж выйти — нервы сдали?

— Не все женщины способны мыслить так здраво, как ты. Но факт остается фактом. Только Катя решила, что Федор хочет над ней посмеяться. И ушла…

— Не заходя в квартиру? Не сообщив последнее «сволочь ты проклятая»? Вот так, тихо, по-английски развернулась и ушла? Завидую я твоей наивности, Тошкин!

— Она подумала, что Федор специально пригласил Володю, чтобы показать ему свою власть над ней.

— Очень романтично!

Если бы все прокуроры были такими доверчивыми, как мой муж, мы давно бы жили в правовом государстве. И непонятно, что теперь лучше, а что хуже.

— А что еще подумала? Конечно, теперь Супчик вообще что угодно подтвердит. В крайнем случае признается, что убил Федора, взял деньги и раздал их бедным.

— Вова? Раздал? Деньги? Бедным? — удивился Тошкин. — Ты сама-то веришь в то, что говоришь? Даже если он убил Федора в состоянии аффекта, то пройти мимо чемодана валюты он был бы просто не в силах. И где деньги сейчас?

— На счетах в швейцарском банке. Зарыты в землю. Уложены пачками в сейфе. Поражаюсь я некоторым, Димочка, тем, которых бедность ума лишила.

— Ага, имел миллионы и брал кредиты. Умно! Да он за одни проценты бы удавился. Наш Володя из тех, кому легче отсидеть, чем потратить.

— Это я заметила. Не надо. Я его не обвиняю. Катька Федьку и укокошила. Вечно ты, Тошкин, влюбляешься в кого зря. А дело, между прочим, страдает.

По свеженькому румянцу, которым залился мой муж, я поняла, что стрела достигла цели. Но пусть тот, кто без греха, первым бросит в Тошкина камень… Я сегодня добрая. Я возглавляю группу «Поиск», поэтому — ничего личного. А по морде хороший муж всегда получить успеет. И в интересах семьи раздавать пощечины оптом, сразу за все — за Катю, за невынесенный мусор, за симуляцию и неправильно разгаданный кроссворд.

— Она не заходила в квартиру, она с самого утра стояла в подъезде… Ждала.

— Угу, и мастерила бомбу. А Володю видела из окошка?

— Да. — Тошкин разнервничался. Может, он, конечно, и выстроил версию, только я пока что не видела лучшего обвиняемого, чем его драгоценная Катя.

— А как она вышла? И кстати, Федора-то она видела? Или, может, он все-таки тихо утонул? Нет, но главное, как вышла, если тут же дежурил Лойола?

— Федора видела. А вышла… Не знаю… Может, она стояла в другом подъезде? Там дом с загогулиной. Удобно.

— Ага, а на деревьях висели Дина, Миша, Ира, Гена. Тебе не кажется, что…

— Брат убил брата? Как-то не вытанцовывается. — Тошкин на этот раз расстроился даже сильнее, чем из-за Кати. Голос крови в нем действительно поставлен крепко. — Сначала Федора, потом маляра, которого спутал с Федором, а потом на всякий случай всех любовниц-учительниц.

— Предположим, не всех. А по поводу того, что спутал… Слушай! — громко закричала я. — Его спугнули дети. Письмом. Он подумал, что кто-то шантажирует. И принялся чиститься.

Когда мне в голову приходят гениальные мысли, я становлюсь настоящей красавицей. Глаза блестят, щеки пылают, пять паспортных лет теряются однозначно. Вот и сейчас — все прохожие смотрели на меня с восхищением.

— Не кричи, — буркнул Тошкин, — люди оборачиваются.

Вот умеют же некоторые все настроение испортить! А главное — почему? А главное — потому, что не надо так завидовать. Да, я лучше своего мужа, умнее, интеллигентнее, обаятельнее. Ну и что? Ему просто повезло, а он не хочет с этим смириться.

— Напрасно ты отказываешься от Гены, — назидательно сказала я. — Он очень удобный вариант. Убил, труп вынес, деньги присвоил, а теперь просто испугался привидения.

— А Ларису Косенко зачем? — обиженно спросил Тошкин.

— А она ему надоела! — легкомысленно ответила я, но тут же, собравшись, поправилась: — А она была маленькая, играла в песочнице у дома и увидела.

— Она из деревни!

— Будто деревенские не люди. Гостила у бабушки. Квартира-то почти рядом, полквартала пешком, а песочница одна на весь микрорайон, это у нас испокон века. Зашла девочка погулять, вот и догулялась. А Онуфриева случайно заехала на Мира, 12, когда Гена уконтропупил маляра. Свидетелей надо убирать. И только Луизиану Федоровну он убил за дело. Но по привычке. С соблюдением почерка. Чтобы умный следователь сразу догадался. У вас же в семье принято родственников уважать. Ну?

Я ждала заслуженной награды в виде поцелуя. Потому что на костюмчик из «Мимино» Дима не заработал, а в «Тарасе» я одеваться брезговала. Но Дима с поцелуем не спешил. Он красиво обхватил руками голову и стал подозрительно равномерно качаться из стороны в сторону. Как-то он слишком долго готовился к объятиям.

— Дима, ну и где я не права?

— У него алиби. Железное алиби на момент убийства Луизианы. Он в это время доказывал даме свои невероятные мужские способности. А когда пропал Федор, Гена вообще был за границей. В Польше.

— Ну как хочешь. Если бы ты меня любил, то мы бы рассмотрели версию о том, что он вернулся под покровом ночи и…

— А где труп? — спросил Тошкин.

— Так вот что накапала тебе бабушка! — возмутилась я. — Ну, это уж слишком!

Я гордо поднялась со скамейки и, не поворачивая головы, направилась в сторону большого универмага. В минуты отчаяния мне всегда хотелось приобщиться к вечным турецким ценностям — кожаным курткам, шубейкам. Тем более, что по случаю неожиданно грянувшей весны они должны очень и очень упасть в цене.

— Ну подожди, Надя!

Тошкин так трагически закричал мне вслед, что я сразу догадалась о плохо поставленной работе по физической культуре и спорту среди служащих нашей прокуратуры. Но если взглянуть на эту ситуацию с философских позиций, то в любом случае мы с Тошкиным всегда были черепахой и Ахиллом — он просто не был способен меня догнать.

— Не хочешь Гену, не надо, — примирительно сказала я. — А вот, например, Люда…

— Только не это! — взмолился Тошкин, боялся он ее, что ли?

— Нет, почему. Часть преступлений совершила она, а часть он. По системе взаимозачетов. Она для него убила брата, а он для нее своих любовниц. Как?

Глаза Димы сверкнули безумием. Еще минута, и он овладел бы мной прямо на улице. Кажется, именно в роли следователя я его особенно возбуждала. Но никакого профессионального чутья. Голова занята только мной! Мелочь, а приятно. Я готова была выполнять за Диму всю черновую работу.

— Думай, что говоришь, — сказал он как-то особенно томно. — Хотя бы изредка думай.

Вот именно. Превратили меня в квартирантку в собственном доме, лишили мужского внимания, заставили заниматься чужими делами и хотят при этом, чтобы я еще и думала.

Я и так очень стараюсь. Из кожи вон лезу — вот уже вертится что-то такое важное. И никак. Как говорит моя Анна: «Не выходит каменный цветок».

— Дима, давай так договоримся. Ты скажи, кто из родственников тебе всего ближе, а остальных уже будем подозревать и обрабатывать. А то еще поссоримся на нервной почве. Как, например, бабушка?

— Нет, это невозможно. — Дима закрыл лицо руками и не потому, что я показалась ему ослепительно красивой, а из-за того, что я снова посягнула на святое.

— Но она же тебя обижала в детстве? Мисс Фурия? Мисс Гарпия? Так давай сомкнем наши ряды, и я отдам ей свитер. Хотя старушка неплохая.

— О-о-о-о! — Так стонали Яшины мамонты, когда случилось всеобщее потепление.

— Не хочешь бабушку, есть другая гениальная идея. Это Миша!

— Все!

Глаза у Тошкина медленно вылезли из орбит и тут же вернулись обратно. Он впал в ступор и отказывался понимать обращенную к нему речь. Что-то из списка родственников оказалось выше его сил.

— Вот, например, за что могли убить Федора? Если по большому счету? Дима, не отворачивайся. Я тоже читала «Гамлета», это другая история. Более примитивная. Или ты считаешь своих родственников существами высшего разума? Нет? Ну вот, Федора могли убить из-за денег. Элементарно. Какой-то кредитор узнал, что он хочет смыться, и спас свой капитал. Логично? Логично. Так почему не Миша?

Очень хорошо, что Тошкин от меня устал. Если я сейчас аккуратненько посажу Мишу под стражу, то о моем позорном поведении вообще никто никогда не узнает. А если Ира позволит себе сболтнуть лишнего, то кто ей поверит? Кто поверит жене серийного убийцы?

— Дима, ты поцелуешь меня потом, — сказала я, а муж очень удивился. В его глазах я выглядела прямо как Вольфганг Мессинг, читающий мысли на расстоянии. — А сейчас мы пойдем уточнять список Фединых кредиторов.

— Куда? — очнулся Дмитрий Савельевич, обретая разум. — Куда?

— К Дине! — торжественно объявила я. — Кроме того, она тоже могла проследить за Федором, который вылез из воды и поехал домой. От вида Кати ее могло стошнить настолько, что она не побрезговала и убила предателя Федора.

— Стоп! — что есть силы заорал Тошкин. — Ты напоминаешь мне Людочку Кривенцову. Рот не закрывается…

Вот и представился случай заехать мужу в физиономию. Я собрала пальцы в кулак и, аккуратно прицелившись, приложилась к левой скуле. Дима ойкнул и пошатнулся. Мало ли с кем сравниваю его я! Но — не вслух. Не вслух.

— Прости, пожалуйста, — вполне мирно сказал он и потер щеку. — Но почему у Дины должен быть список кредиторов?

— Ну люди же общались. Она же его невеста. Ты и впрямь как маленький.

— Да при чем здесь кредиторы? — удивился Дима. — Может, он вообще жив?

— Давай исходить из того, что он все-таки мертв. Потому что к хорошему быстро привыкаешь.

А у Дины нас ждало разочарование. Точнее, меня. Список кредиторов включал в себя практически всех членов этой большой семьи, а также их приятелей, сослуживцев и просто знакомых. Взнос Миши был разве чуть больше других… Неужели из-за этого «чуть» стоило так заводиться?

— Гену надо отпускать, — сказала я, когда мы вернулись домой. — Он невиновен. Мне так кажется…

Дима мелко закивал и быстро скрылся в ванной. Похоже, что сегодня он был настроен весьма решительно, и меня ждала бессонная ночь. Как неудачно! И это как раз тогда, когда я почти вышла на грань. До разгадки оставалось совсем чуть-чуть. Нужно только расставить все точки над «i». Я отворила дверь кабинета, изгнала негодующего Яшу и грозно обратилась к Аглаиде Карповне:

— Почему это вы решили, что я знаю, где труп, и никому не говорю?

— А?

Она легонько отшатнулась и втянула голову в плечи. В сумерках здорового молодого дня она казалась совсем старой, несмотря на стрижку, подтянутую фигуру и склонность к морковного цвета, губной помаде. Совсем старой — испуганной, сгорбленной, трясущейся и не такой уж экстравагантной. В теплом махровом халате Аглаида Карповна была больше похожа на бабушку льва Бонифация, чем на Екатерину Вторую накануне заката.

— Потому что, — прошептала она одними губами.

— Вы же взрослый человек! — я приосанилась и пошла в наступление. — Подумайте сами, разве можно носить труп в дамской сумочке? Или вы хотите сказать, что я храню там адрес подпольного кладбища?

Бабушка быстро отошла от меня на безопасное расстояние и прижалась к окну. Видимо, подвиг профессора Плейшнера казался ей единственным способом избежать ответа на мои вопросы. В подтверждение моих мыслей она резко распахнула створки окна.

— С балкона гораздо удобнее, — вежливо сказала я. — Потом как-нибудь я поделюсь с вами собственным опытом по этому виду упражнений.

— Ты оставишь бабушку в покое? — Нос Яши уже занял половину площади комнаты, тогда как сам он пока находился в коридоре. — Ты оставишь нашу бабушку в покое и, может быть, возьмешь трубку. Там плачет чужая старушка… Но мне ее не так жалко, как эту.

Яша зашел в комнату и встал между нами. Лицо его было искажено от гнева. Он терпеть не мог издевательств над детьми и стариками. Но ради нашей бывшей супружеской жизни ему все же стоило выяснить, кто тут палач, а кто жертва. Я фыркнула, как ездовая лошадь, и, громко хлопнув дверью, вылетела в коридор.

— Это Галина Николаевна, — нараспев сообщила трубка. — Вы меня помните?

Я прислушалась. Напряглась и наконец вспомнила и голос, и обстоятельства нашего знакомства. Это был хороший признак — мозги начинали подчиняться моей железной воле.

— Анна Ивановна во всем созналась! — радостно доложила свидетельница Костенок, а сердце мое упало и закатилось под плинтус.

Если маляра Пономарева убила из ревности пенсионерка Смирнова, то все мое построение ни к черту не годилось.

Галина Николаевна продолжала:

— И мы вместе поняли. Это хозяева убили Степана Степаныча. Чтобы не платить деньги. Понимаете, он нарочно затягивал ремонтно-строительные работы. Он уничтожил простенок между ванной и туалетом. Собственной волей! Его никто не просил. Видимо, он так сделал для удорожания процесса и закупки новых материалов. Это, конечно, непорядочно. — Галина Николаевна протяжно вздохнула. — Но мы считаем, что убивать за это жестоко. Вчера как раз по телевизору показывали, как дедушка убил бабушку за полстакана самогона, и мы подумали…

— Так в чем созналась Анна Ивановна?

— Ну… — Костенок замялась, а я представила себе, как зарумянились ее сухие щечки. — Ну… Она им сама позвонила. Хозяевам. И не подумайте, что доносила. Он просто хотел поменять трубы. А в этом вопросе нежелательно было прыгать через голову. Аня узнала у девочек из бригады телефон и позвонила спросить разрешения. А там — слово за слово. В общем, она хотела им понравиться и сообщила, что маляр самоуправствует… И что ей теперь будет? Вы только поймите — она раскаялась. И партия за нее просит. Посодействуйте, Христа ради…

— Да-да, — сказала я. — Конечно. Спасибо большое. Увидимся.

Положив трубку на рычаг, я снова удивилась своей способности правильно распознавать врагов. Ай да Миша, ай да молодец! Теперь он не выкрутится! Ни за что! Как странно он в свое время понял поговорку «копейка рубль бережет». Нет, я, разумеется, тоже за режим строжайшей экономии, но не ценой жизни работников! А может, Миша учится у государства? Например, если не платить учителям, врачам, военным зарплату и дать им спокойно умереть от голода, сколько же это можно сэкономить! Масштабно мыслит этот подлец Миша. Я не удивлюсь, если через год-другой он сядет где-нибудь в законодательном собрании. Ничего, сядет, только в другом месте.

И кстати, о любви… Я тяжело вздохнула и собралась утешить бабушку. Ее внук Гена убивал только своих любовниц и только по одному ему известным интимным причинам. Во всяком случае, в патологической жадности его обвинить трудно. Плюс Луизиана — это вообще из соображений семейной безопасности. Я тихонько постучала в ванную и попросила Тошкина немедленно меня впустить. И что ответил этот негодяй? Он сказал следующее:

— Надя, извини, но я стесняюсь!

Ага, разбрасывать по супружеской постели крошки от булочек, по всем квартирным креслам — свои штаны, а по ковролину грязные носки он не стесняется! А тут — кадетский корпус в одной закрытой ванной. Ничего. Когда-нибудь-то он выйдет. А при таком поведении прямо у двери его буду ждать не я, а любовно собранные чемоданы!

— Аглаида Карповна, что вы хотели найти в моей сумке? — что есть мочи заорала я.

Пусть все слышат, пусть все знают. Пусть… Пусть я в доме не хозяйка, но мозговой центр — это точно.

— Мама, в твоей сумке можно найти только болячку себе на голову, — отозвалась из детской Анька.

— Точно, и всей семье, — раздраженно заявил стоявший в дверях кабинета Яша. — Надя, ну не лезь ты, за ради всего святого. Кушать лучше пойдем. Довела всех, — добавил он тише. — Дима вон утопиться готов, Аглаида слезами умывается. Не стыдно?

— Нет.

Я гордо мотнула волосами. Как жаль, что я не бью своих бывших мужей. Этот Яша давно просит. Очень просит.

— Боже! — простонал Яша. — Это невыносимо. Невозможно. Не стой столбом, иди открывай. И где ты набралась такого хамства?

У Яши была какая-то странная реакция на звонки в дверь. Я, конечно, понимала его нежелание делиться моей жилплощадью, но ради справедливости — одним человеком больше, одним человеком меньше — какая теперь-то разница? И если я такая плохая, почему они все ко мне липнут?

— Кто там? — демонстративно спросила я.

— Владимир Игнатьевич, — ответил голос, приглушенный стальной дверью. — Надя, нам надо поговорить. Я жду тебя в машине. Внизу. Только срочно!

Да, случилось нечто поистине неординарное. Во-первых, он не назвал свою груду железа красивой импортной фамилией «форд», во-вторых, не пожалел бензина, чтобы приехать сюда, в-третьих, он не мой родственник, а этого водоплавающего прокурора и маниакальной шмональщицы Аглаиды. Я пожала плечами, надушилась, подкрасила ресницы, подкрутила волосы, сделала легкий массаж подбородка, подпилила четыре ногтя и мгновенно спустилась к подъезду.

— Садись в машину, сильно не хлопай. Осторожно! — взмолился Владимир Игнатьевич, когда я автоматически дернула на себя пепельницу. — В моей машине не курят. А, ладно… Уже все равно… Значит, так, Надя. Я видел его. И ту девицу — нимфетку Лолиту. И на суде скажу, что видел его последним. Я, а не Катя. Ясно?

— Ясно, — покорно кивнула я.

— Попробуй его убедить, — попросил Лойола, стараясь не смотреть мне в глаза.

— Кого? Диму?

— Диму, Диму. У тебя получится. — Он тяжело вздохнул и замолчал.

При всех недостатках Владимира Игнатьевича, он всегда был человеком последовательным. На первом месте у него были деньги, на втором-пятом тоже. А ниже по шкале его ценностей я никогда не спускалась. Выходит, что на шестом сидела Катя? Надо же! Я улыбнулась — Лойола не предлагал мне повышения по службе, взятку в виде места литературного редактора, просто его долларов за вредность предприятия. Он не предлагал мне ничего, тем самым признавая наше равноправное партнерство. Хочу — сделаю, не хочу — останемся друзьями. Он миллионер-газетчик, я безработная городская достопримечательность.

— А нимфетка была с ним, с Федором?

— Со мной, пряталась за углом. Не знаю, за что ее Гена убил, но в детстве она тоже была влюблена в Федю. Как все. Они все были в него влюблены.

Мой шеф активно оперировал устаревшими понятиями. Мне не хотелось его разочаровывать, и я не уточняла, что по нынешним временам такая влюбленность имеет очень определенное и почти медицинское название — секс.

— Слушай, родственник, так ты Федю и убил? Скажи сразу — и картинка оживет. Без твоего признания она не складывается. Мы опять будем считать, что он пропал без вести… Нехорошо же, и бабушка не зря приехала. Или… — Меня в который уж раз за день осенила гениальная догадка. — Или ты покрываешь Катю?

— Без комментариев, — процедил набивший руку на чужих интервью Лойола. — Без комментариев. Только то, что сказал. То и повторю на суде. Все.

Он повернул ключи в замке, машина дрогнула.

— Мы поедем, мы помчимся? — с надеждой спросила я. Так неохота было возвращаться домой.

— Нет. Кстати, статья твоя понравилась. Я продал им полосу.

— А мне, как обычно, пособие по безработице?

— Да, в пределах наших расценок. Я еще хочу высчитать с тебя за моральный ущерб. За отличное в кавычках поведение при заказчиках, — сухо обронил Лойола.

И я поняла, что он не убийца. Сейчас от меня зависело многое, но он продолжал руководствоваться принципом «пусть мир рушится, но жадность должна торжествовать». Нет, не убийца. И это к лучшему. Потому что если Миша убил Пономарева, Гена — трех женщин, а Катя, по молодости, Федора, то наша незапятнанная ничем, кроме беспочвенных Аглаидиных подозрений семья становится единственным претендентом на Патриаршие пруды. Вова Супчик лопнет от зависти, но работа не даст ему умереть.

— Пока, — сказала я и со всей силы хлопнула дверью…

— Бабушка и Аня уже спят, — предупредил меня Яша.

— А Тошкин?

— Тошкин купается.

— Тогда где его одеяло, подушка и уголовный кодекс?

Я обвела взглядом разрушенную спальню и поняла, что Тошкин готовит мне грандиозный сюрприз. Он, наверное, явится в комнату под покровом ночи, при неверном пламени свечи и в одеянии свежевымытого Адама. Он хочет, чтобы я заснула, размягчилась и перестала выполнять его работу. Он хочет видеть меня женщиной. Это романтично. Но несвоевременно. Тем более, что уже в течение трех суток подряд в силу сложившихся обстоятельств я отказывалась от ужина.

Он пришел сразу. И ушел тоже очень быстро, оставив вместо себя пренеприятные галлюцинации в виде учительницы по химии, гневно вопрошающей: «Какова валентность железа в соединении феррум два о три?» Я покрылась холодным потом и представила себя свободным электроном. В голове бродили обрывки фраз, мною же и оброненных. Я подпрыгнула на кровати и вспомнила то, что показалось мне признаком глубокой родственности. В ушах даже зазвенело: «Мы отдадим твою статью хозяину. Пусть почитает».

Миша оказался куда хитрее, куда грамотнее, чем все эти вырожденцы Тошкины, Кривенцовы и примкнувшие к ним Прядко.

— Аглаида Карповна!

Я стояла над раскладушкой и пристально всматривалась в бабушкино лицо. Она очень старалась притвориться спящей, но веки дергались, глаза были чуть приоткрыты, она даже немного щурилась, чтобы не пропустить момент моего ухода. Аглаида Карповна меня боялась. И вместе с тем игнорировала. Такие случаи в моей практике уже были. Поэтому я стараюсь не дружить с женщинами.

— Нам надо поговорить. Вы все равно не спите.

— Ладно.

Тяжело вздыхая, она поднялась и пошла вслед за мной. На кухню. Я молча разлила водку для компрессов в маленькие изящные рюмки, подаренные моему мужу за помощь в приватизации пивоваренного завода, и произнесла трагическую фразу:

— Выпьем за помин души Федора!

Бабушка охнула, настороженно посмотрела на меня и выпила.

— Что вы нашли в моей сумке?

— Кольцо, — еле слышно молвила она. — Кольцо, которое я подарила Федору в предпоследний приезд. Он любил всякие побрякушки и носил его не снимая.

— Надо было намылить руки. У меня при стирке всегда обручалки падали. Мама говорила, что это плохая примета. Теперь я вообще не стираю.

— Оно снималось само. Просто ему нравилось. Он вам его подарил?

Подозревая меня в смерти Федора, Аглаида Карповна сразу уважительно перешла на «вы». Но я поспешила ее разочаровать. Иногда бывают моменты, когда нужно отбросить личные амбиции и подождать, пока памятник нерукотворный воздвигнет мне кто-то другой.

— Не он и не подарил! — заговорщически прошептала я. — Аглаида Карповна, вам пора сделать выбор. И огласить результаты соревнования.

— Да?

Она очень удивилась и явно ждала объяснений. Я молча налила нам еще по рюмке и выпила свою. Алкоголь придал моему фонтану красноречия оттенки современного дизайна…

Когда я закончила свою пламенную речь, Аглаида Карповна встала со стула, выпрямилась, поправила волосы, протянула мне руку и сказала:

— Зови меня просто Гашей!

И заплакала. Я тоже заплакала — сказалось напряжение нескольких последних дней и невозможность предложить бабушке что-нибудь равноценное простому русскому имени Гаша.

— Значит, его… — всхлипнула бабушка.

— А может, еще и не его. Просто деньги. Но там. В квартире. Иначе все это глупости.

— И что нам делать?

Есть ли у меня план? Да у меня целых три плана. Один другого хлеще. Бабушка, кстати, безоговорочно выбрала самый безумный. Если он провалится, мы будем лежать с ней в одной палате. Психоневрологический диспансер просто обогатится, открыв нам свои объятия. Со временем на его стенах даже повесят мемориальную доску: «Здесь отдыхали от трудов праведных Крылова и Алексеева».

И все же я сомневалась. Утро застало врасплох меня, а я — Аслана, некогда крупного мафиози, ныне отца-основателя города на общественных началах. Буквально в прошлом году он подарил мне на свадьбу американку — в лучших дворовых традициях нашего пролетарского поселения. Если бы я была чуть корыстнее, то отдыхала бы каждый год на Майами. Я живо припомнила его мобильный телефон и с внутренней дрожью набрала номер.

— Надя Крылова. Мне нужна твоя помощь.

— Тебя опять похитили, дорогая, — усмехнулся Аслан, и я подумала, что он оказался бандитом-долгожителем, потому что умел ничему не удивляться, получил высшее образование и легко переходил с кавказского на русский. — Куда приехать?

— Ты мне должен, — скромно сказала я.

— Да?! — В его голосе зазвенел металл. По «понятиям» я, видимо, не туда попала, и, будь на месте Аслана какой-нибудь другой урка, я бы уже «отвечала за базар». Но он всего лишь еще раз жестко переспросил: — Да? Аслан тебе должен?

— Американку! — пояснила я, и мой друг-бандит понес серьезную потерю. Металл в голосе стал быстро испаряться, а бумажный самолет с текстом моей статьи начал набирать отчаянную высоту. Мне просто надо было выяснить, что он делал на запасном аэродроме в квартире Миши. — Кто из наших является учредителем «СОС-инвеста», зарегистрированного в кипрской офшорной зоне? И если можно, какова была сумма первоначального взноса?

— Тебе нужен весь список? Ты идешь в поход на мэрию? Или выше? — снова усмехнулся Аслан.

— Мне нужен весь список. Кто из жителей нашего города — только и всего… Ты же обещал. Американка — это любое желание, — напомнила я.

— Это дорогая информация, может, лучше кругосветное путешествие?

— Зачем ты торгуешься? — обиделась я.

— Ты когда-нибудь видела обезьяну с гранатой, из которой уже вырвали чеку?

Что за грязные намеки? Конечно, я знаю, как выглядят обезьяны. К нам иногда приезжают зверинцы, у нас есть стационарный цирк и даже небольшая собственная труппа. В конце концов, у фотокнязей в городе есть целый питомник обезьян, с которыми посылают народ в командировки в места активного отдыха трудящихся. Что еще придумал этот гнойный прыщ Миша?

— Так вот, дорогая, когда я прочту тебе этот список, этой обезьяной станешь ты! — Аслан аппетитно расхохотался.

— Я позвоню тебе в два часа. Думаю, что к этому времени ты уже подготовишься.

— Ты обиделась? — огорчился Аслан. — Надя, я же не со зла. Я с предупреждением, а?

— Бэ, — сказала я. Когда ничего умного не приходит в голову, я тихо радуюсь, что помню хотя бы алфавит.

В семь часов тридцать минут по местному времени я стучала в ванную отщепенца Тошкина. Он был нужен мне для реализации второго пункта плана под названием «Угрюм-река». Честно говоря, это было самое невероятное предположение, но я чувствовала, что жадность всех этих новых полурусских поможет мне раскрыть преступление их собственными руками.

— Дима, можешь вздохнуть спокойно и не бриться. Одевайся немедленно, мы едем в прокуратуру. Нужны вещественные доказательства.

Из-за двери раздался грохот. Я давно предлагала укрепить корытце-раковину. Теперь, когда Димочка задел ее головой, он, надеюсь, будет внимательнее прислушиваться к моим советам.

— Ты жив? — взволнованно спросила я. Не хватало, чтобы он отключился и стал трупом до того, пока я оприходую по исполнителям все остальные. — Ты жив?

Он молчал. Ему было гораздо удобнее притворяться мертвым, чем делать свою работу. Я ненавязчиво толкнула дверь ногой. Услышав удар, в коридор вылетел Яша и, увидев мое непроницаемое лицо, счел за лучшее скрыться по месту временной прописки.

— Я выбью дверь!

— Жив, — простонал мой муж. — Жив я. Возьми ключи в пиджаке. И делай что хочешь. Я сам сяду и буду сидеть, сколько надо. Но сейчас — делай что хочешь. Я сплю!

Хозяин барин. Хочет сесть — сядет. Я пожалуюсь Старкову на то, что мой муж разбазаривает вещественные доказательства. Но сначала я воспользуюсь ими. Операция «Пыж» как часть стратегического плана «Угрюм-река» прошла удачно. Зажав в кулаке кусочек в целлофановом пакетике, я рванула в логово зверя. В Мишино логово.

Моего появления в этом доме не ждали. Зачуханная Ира непонимающе протирала маленькие глазенки и недовольно морщила носик, Миша работал только нижней челюстью — туда-сюда, туда-сюда.

— А где дети? — первым делом спросила я.

— На даче. С моей мамой, — брюзгливо ответила Ира. — А в чем, собственно, дело? Чем обязаны?

— Я могу пройти?

Могу, не могу, какая разница, на всякий случай не разуваясь (не оставлять же здесь обувь в результате возможного бегства), я семимильными шагами проникла в гостиную и удобно устроилась на ковре. Если бы Миша и Ира последовали моему примеру, мы могли бы мило по-японски побеседовать, попить чайку в тишине. Но они в знак протеста стояли. Миша от нетерпения даже переминался с ноги на ногу.

— Ты пришла наниматься на работу или рассчитывала, что меня снова не будет дома? — грозно спросила Ира.

Фу, какое жуткое у нее произношение. Она как-то особенно часто глотала гласные, и от этого слова звучали гортанным птичьим криком.

— На работу, — кивнула я и потянула на себя кипу журналов, разрисованных и разорванных детьми. — Так сколько вы будете мне платить? — Я обворожительно улыбнулась Мише и поняла, что ненавижу его так сильно, как никого вот уже в течение нескольких лет.

— А вот этот уговор как раз и не состоится. — Ира вступилась за честь семьи и странно посмотрела на мои мануальные движения, которые я осуществляла по отношению к ее журналам.

В сущности, я уже нашла то, что искала. Кусочек подходил к целому. Осталось только сдать «Космополитен» на экспертизу, и убийство Луизианы Федоровны можно спокойно инкриминировать Мише.

— Ладно, ребята, не нервничайте. Я пришла с парламентской миссией. И если бы вы не выключали на ночь телефон, все обошлось бы простым звонком.

— Мы не выключали!

— Да? Значит, наш поломался! Не важно. Бабушка будет оглашать результаты теста. Она хочет сделать это в вашей квартире.

— Да? — Ира расплылась в хозяйски-гостеприимной улыбке. — У нас? Ну конечно…

— Не здесь. На новой квартире. На Мира, 12. — Я старалась не смотреть на Мишу, чтобы не выдавать своего знания его преступной натуры. Мои глаза всегда считались очень выразительными — сейчас это могло подвести. — Дима дал добро. Все следственные мероприятия закончены.

— Да, но там страшная грязь, — начал было юлить Миша. — Просто страшная. Мы не управимся.

— До часу дня? Ладно, а до двух? — предложила я.

Странные люди, им же только полы помыть, а не разбросанные вещи по шкафам распихивать. Вода, швабра, порошок — минутное дело!

Для усиления полноты впечатления нужен был звонок бабушки. Она что-то запаздывала… Неужели отказалась от участия в проекте?

— Ну, я пошла. Можно мне по-родственному взять несколько журнальчиков?

— Нет, — сухо сказал Миша, одобренный выразительным молчанием жены. — Мы и так не справляемся с утечкой прессы. Извини.

Господи, и этот человек еще совсем недавно предлагал мне золотые горы! А я, дура, пела про себя: «Мишка, Мишка, где твоя улыбка?» Закрывая за мной дверь, он таки умудрился провести своей лапищей по волосам. Я вздрогнула. Противно нарываться на убийц.

— Да, Аглаида Карповна, — услышала я Ирин небогатый интонациями голос. — Да, она нам сказала. Мы готовы.

А мы — нет. В моей логической конструкции все еще оставались несостыковки. Или просто не хотелось верить. Все должен был решить звонок Аслана и поиск волшебной палочки, с которой в этот дом вступит бабушка Аглаида Карповна.

Под Анькиной подушкой я отыскала дело об убийстве Пономарева и еще раз внимательно прочитала протокол осмотра места происшествия. Он не оставлял практически никаких сомнений — стена, у которой лежал труп, была свежезаштукатуренной, а в руке покойного накрепко засел кусок щебенки. Только один кусок. Что очень мало, если предположить, что мастер собственноручно разрушил кладку между комнатами. Ведь бабульки только помыли полы, а в строительном мусоре не обнаружено никаких остатков стены. Тогда где они? И кто выравнивал давно, еще восемь лет назад заложенную дверь? Ответ прост — только тот, кто после строительных упражнений-помыл руки одноразовым шампунем из журнала «Космополитен». Из журнала, часть которого застряла в пальцах убиенной Луизианы? Неужели Миша взял в сообщницы эту странную неугомонную учительницу, а потом хладнокровно задушил ее, пользуясь уже выработанной методикой Геннадия Кривенцова? Какой цинизм! Какая низость!

У меня задрожали не только руки, но и губы, и коленки, и даже часть живота. Организм требовал немедленного возмездия. Превозмогая душевное волнение, я позвонила Людочке, Дине, Владимиру Игнатьевичу и вежливо попросила каждого прибыть на дележ квартиры, который должен состояться по Мира, 12.

— Это обязательная процедура? — глухо засопротивлялся один лишь Вова Супчик. — Я могу избавить от нее Катю?

— Нет, — вежливо, но твердо оборвала его я.

И пошла искать мужа. Требовать его профессиональной поддержки.

Я не ошиблась. Я не ошибалась сегодня так часто, что мельком глянула на себя в зеркало — а вдруг на лбу выросли лишние интеллектуальные шишки или, скажем, появился нежно-голубой нимб?

Тошкин был застигнут врасплох. Он сидел на корточках у холодильника и прямо из кастрюли поедал какую-то жидкую пищу.

— Дима, — громко сказала я, вынудив его закашляться. — Это Миша.

Мой муж покраснел и перестал не только жевать, но и глотать.

— Ты не могла этого сделать, — прохрипел он. — Зачем тебе мужское имя?

— Спать надо по ночам и на месте, — огрызнулась я. — Твои умственные способности и так ниже среднего. А потому береги голову. Это сделал Миша. А меня зовут Надя.

Не став дожидаться, пока мой муж покроется пятнами восторга, я вкратце изложила ему историю своих давешних исследований и скромно ждала бурных и продолжительных аплодисментов. Но Дмитрий Савельевич не мог вот так запросто признать свое поражение, а потому напряженно молчал.

— Из-за своего бумажного самолетика ты решила, что он хозяин «СОС-инвеста»? Кстати, а что ты делала у них дома?

Дима насупился, изображая провинциального Отелло. Я его понимала — первая ракетка в мире бывает только одна, и признать этот факт обычно чрезвычайно трудно.

— Ходила тебе изменить, — ответила я, потому что все это уже были такие мелочи, ради которых не стоило напрягаться на большую ложь.

— А ведь дети прислали письма всем. И ему тоже. Он реально мог испугаться. Реально. Если ты права, то он знал, что Федора нет в живых, и предположил, что кто-то его шантажирует. Лариса Косенко могла видеть его тогда, восемь лет назад, а Валентина Онуфриева — теперь, в момент убийства. Все складывается. Надя, а ты… — Тошкин расстроился и замялся. — А ты…

— Никогда в жизни, Дима. Можешь мне верить. Я никогда в жизни не изменяю своему мужу.

— Да нет! — раздраженно бросил Дима. — Я не об этом. Ты точно не душила Луизиану? Я никому не скажу. Понимаешь, она одна не вписывается в цепочку…

— Еще как вписывается!

Я подкинула прокурору версию об иллюстрированном журнале и соучастии. Он посмотрел на меня с глубоким уважением.

— Только мы не докажем. Никогда, — грустно вздохнул Тошкин и постарался спрятать глупую счастливую улыбку. Ясное дело — при таком раскладе его семья остается вне сферы правового вмешательства. Это не могло не радовать.

— Не забудь позвонить родителям, — голосом телевизионного ведущего посоветовала я. И отправилась к бабушке дать последние наставления и выцыганить напрокат тот самый не очень везучий свитерок. Ходить на кровавые разборки в собственных вещах, которые имели привычку долго сохранять плохие воспоминания, я брезговала.

Посоветовавшись с Аглаидой Карповной, мы решили пригласить на операцию Яшу и поручить ему в случае чего собрать детей и отвести их на какой-нибудь дневной спектакль или другое шоу по вкусу. Нервировать маленьких взрослыми ссорами — это непедагогично.

В половине второго наша небольшая семья из двух мужей, бабушки, жены и дочери высадилась из такси на Мира, 12.

— С Богом, — сухими губами прошептала Аглаида Карповна и решительно поднялась по лестнице.

— Выступать только по моей команде, — предупредила я.

До звонка к Аслану оставалось полчаса. И хотя теперь он решал многое, но не все. Я вошла в квартиру и предалась напряженному родственному братанию. Новая квартира Миши и старая — Кривенцовых была просторной и пахла сырой побелкой. Стены все еще стояли неприлично голыми, а пол был настлан давненько крашеными досками.

— Проходите, — сухо сказал Миша, стараясь не смотреть нам всем в глаза. — Мы уже собрались.

— И Людочка? — удивилась я, не слыша привычного водопада родственницы.

— Все! — отрезал Миша.

Он что-то предчувствовал! Он видел во мне потенциального врага, которого невозможно сбить с толку дешевыми признаниями в любви! Он был хищником с обостренным чувством опасности. И я не могла его разочаровать.

— Ну что, дорогие родственники, — сказала Аглаида Карповна и покосилась на меня.

— Рано, — произнесла я одними губами и посмотрела на часы, которые обычно носила на руке у какого-нибудь мужа. — Мне надо выйти.

Изумленный Тошкин не успел задать очередной глупый вопрос, а я уже набирала номер аслановского телефона из квартиры Галины Николаевны Костенок.

То, что поведал мне друг милиции Аслан по поводу хозяина страховой компании, рожденной в недрах Кипра восемь лет назад, могло бы сбить с толку любого, но не меня. Я молча восхитилась безразмерностью Мишиного цинизма и стала медленно спускаться к собравшимся. Едва я коснулась двери старой-новой квартиры, как из ее недр раздался звук, не удививший бы только молотобойца. Потом визг, достойный гастрольных поездок Филиппа Киркорова, а вслед за ним грохот и тишина, которую я сочла выгодным фоном для собственного появления.

Первое, что выхватил мой цепкий взгляд, были ноги Аглаиды Карповны, переступая через которые я споткнулась и упала. Разные умные мысли вихрем пронеслись в голове: то ли бабушка выступила без команды, то ли ее уже немного убили без моей защиты. Я попыталась приподняться и узрела такое, о чем в случае столкновения впоследствии с чем-то ужасным можно было бы сказать: «Ну, мы и похуже видали».

В стене зияла дыра, у плинтуса рядом с Гашей валялась кувалда и нечто, ранее бывшее человеком. Похоже, это нечто какое-то время провело в замурованном виде.

— Федор? — заикаясь, спросила я.

Труп, разумеется, не ответил. Родственники почему-то промолчали тоже.

Итак, Федор был найден. Как мной и предполагалось — неживым. Оставалось лишь обозначить имя специалиста, способного так просто избавиться от тела жертвы. Опасаясь спугнуть своего героя, я начала действовать издалека, чтобы потом, сужая и сужая круги, загнать Мишу-фотокнязя в ловушку. Минимум, который можно было бы выжать из этой ситуации, — это его чистосердечное признание при свидетелях.

— Ира, — начала я. — Как ты могла на это пойти? Это же грязные деньги! Он что, заставил тебя сделать это? Даже ради детей…

— У нее тогда не было детей, — тихо сказала Катя, но я не обратила на нее внимания.

Мне были известны случаи, когда мужья-милиционеры усаживали своих жен на высокие коммерческие кресла и даже как бы жили за счет высокого капиталистического профессионализма супруги. Той же манией семейных вложений страдали мэры, депутаты, простые работники административных и налоговых органов. А потому я почти совсем не удивилась, когда Аслан сказал, что хозяйкой «СОС-инвеста» является Ирина Потапова, в девичестве Клименко. Миша просто сделал ее ширмой. Но как объяснил он ей появление этих денег, сумма которых была зафиксирована в скорбных списках Димы?

— У меня тогда не было детей, — сказала Ира как-то особенно спокойно и вдруг ни с того ни с сего начала смеяться, тыкая пальцем в свою собственную сестру.

Что ж, она умная женщина — догадалась и съехала с катушек. Теперь нужно было просто переждать и взять Мишеньку под белы рученьки, тепленьким и свеженьким. И пусть он не сочтет это за месть.

— У меня тогда не было детей. И мужа не было, а у тебя и тогда не было, и сейчас нет твоего Феденьки, — совсем уж нездорово развеселилась Ира, одной рукой держась за живот, другой пытаясь почесать нос.

— Она убила его, — спокойно сказала Катя. — Пойдем, Володя, мне все это крайне неприятно. Простите.

— Нет, это вы простите, — сказала все еще лежащая на полу Аглаида Карповна. — Дима, не стой как истукан. Кого-то же надо арестовать.

— Гена уже сидит, — сообщила Людочка и набрала в грудь побольше воздуха, чтобы сообщить какую-то сногсшибательную новость. — А я…

— Ира, прекрати истерику! — крикнул что есть голоса Миша и встряхнул свою благоверную за плечи. — Прекрати истерику. Немедленно!

— Пусть поплачет, — как-то очень безнадежно сказала Катя.

— А ты, ты не хочешь вместе со мной? — вдруг успокоившись, спросила Ира.

— Нет, все уже прошло, — спокойно глядя на труп некогда любимого мужчины, повела плечами жена моего шефа. Я даже позавидовала ее выдержке.

— Ах, прошло? Так ты больше не собираешься его ждать? За ним бежать? Иметь детей? — Ира подбоченилась и пошла было в наступление.

— Девочки, извините. — Я просто сочла своим долгом вмешаться, потому что любопытство и профессиональный долг смешались во мне и требовали выхода. — Так это ты, Ирочка, убила Федора? Я что-то не поняла. Или недослышала?

— Сначала она убила меня, — отрешенно, но довольно громко для давно мертвой женщины сказала Катя. — Она отбила его, прибрала к рукам. Но не удержала. — Катина усмешка была такой горькой, что даже бабушка приподнялась на локте, чтобы взглянуть. — Федор вернулся! Вернулся!

У этих сестер Клименко было явно какое-то психическое отклонение: та смеялась, эта вот-вот собиралась заплакать.

— Я не делюсь своим. — Ира блеснула маленькими глазками. Хорошо, что Тошкин в это время впал в ступор и делал вид, что он не на работе. — Я никогда не делюсь своим. Я его предупредила, что убью, если он сбежит с тобой. Он не поверил и сам, понимаешь, сам дал мне этот пистолет. Дальше было дело техники. Он умер, я замуровала его в стену… В эту самую стену, где заложили дверь. Здесь и тогда шел ремонт.

— Я слышала в квартире ваши голоса, — тихо сказала Катя. — Я видела тебя, Ирочка.

— А я видел тебя, Катя, — облегченно вздохнул Лойола, который, кажется, все эти восемь лет спокойно прожил с как бы убийцей своего друга.

Похоже, на нескольких семейных улицах все же намечался праздник.

Помогая бабушке подняться, я начала кое-что соображать. Когда Пономарев своей волей разбил стену и добрая соседка позвонила хозяевам, Ира уже получила глупое детское письмо. Для многих шутка — для нее угроза. Труп в квартире, обнародованный ремонтником, мог стать веским аргументом шантажиста. Ира поехала и убила маляра. И аккуратно заложила разбитую им стену. Потом помыла руки шампунем из журнала, но в спешке забыла и пакетик, и дорогую ее сердцу печатную продукцию. Все это забрала хозяйственная Валентина Сидоровна, посланная Мишей для проверки ремонтных работ. Догадалась ли она? Во всяком случае, о пребывании в квартире женщины могла догадаться. Но у страха глаза велики. Ира подумала, что Онуфриева и была автором того самого проклятого письма, так зачем оставлять опасного свидетеля?

— Ребята, а Лариса умерла сама или ты убрала ее тоже? Ведь она могла тебя видеть.

— Да, могла. — Ира деловито кивнула и склонилась над останками Федора. — Ну что, друг, доигрался? Как тебе этот воздух? Как тебе эти бабы?

Кажется, наша родственница решила сымитировать внезапное помешательство, но я не могла позволить себе помутнение ее рассудка до тех пор, пока не узнала о прискорбной судьбе Луизианы.

— Эй, подожди! — Я похлопала Иру по плечу и тем самым отвлекла ее от мертвого Федора. — А учительницу зачем? Чтобы не платить?

Спинным мозгом я почувствовала, как напрягся Тошкин. Для него этот вопрос все еще был принципиальным. Он в меня верил.

— Это был ее журнал. Она очень возмущалась, что я воспользовалась «Эльсевом». Грозила жаловаться влиятельным людям. А я этого не люблю, — гордо усмехнулась Ира, не поворачивая головы. — Заплатила я ей, между прочим, за месяц вперед, так что не надо делать из меня монстра…

Действительно, нельзя же так не любить людей. Не все бывают щедрыми, но хранить пережаренное масло — это одно, а нерационально грохать уже оплаченного педагога — совершенно другое.

— Ты нормальный человек? — вдруг подал голос Миша.

— Вполне, — сказала Ира. — Никто ничего не докажет. А если ты считаешь нужным, могу немного свихнуться. Только на наши с Феденькой деньги на Кипре можешь тогда не рассчитывать.

По лицу Миши пробежали тени. Первая — от калькулятора, он считал, сколько может потерять в случае отказа поддерживать жену. Вторая была хрупкой и неубедительной — моральный аспект интересовал его мало.

— Будем думать, — отвернувшись, сказал он.

— Володя, значит, он не вернется? — спокойно спросила Дина, которую уж точно надо было везти в больницу. Она была такая тихая, такая белая, что вот-вот могла упасть на освобожденное бабушкой место. — Значит, он не вернется? Никогда?

— Зато вернется Гена, — вдруг ни с того ни с сего заплакала Людочка. — А ко мне такой американец приезжает… Такой… С самыми серьезными намерениями. Ему и внешность моя нравится, и характер, и письма… и все… Я ради него готова была отказаться даже от квартиры на Патриарших.

— Ну кто тебе поверит? — спросила Ира, спокойно поправляя челку. — Кто тебе поверит, а, прокуратура? — Она вдруг лихо подмигнула моему мужу.

— А идите-ка вы все отсюда! — грозно и зло распорядился он. — Надя, все, что могла, ты уже совершила, забирай бабушку, Яшу и детей с улицы и давайте. Я буду вызывать оперативную группу, криминалиста, эксперта. Все!

…Домой он вернулся поздно вечером, вместе с Геной и Сережей Кривенцовыми. Стараясь не смотреть мне в глаза, заискивающе спросил:

— Можно они немного у нас поживут? К Люде приезжает американец. Гена не хочет портить ей жизнь.

Я уже было открыла рот, чтобы напомнить Тошкину метраж нашей квартиры, но тут вмешался нахлебник Яша и противным голосом заявил:

— Наша Надя никогда не позволит себе выгнать человека на улицу.

— Ладно, — устало согласилась я, — только спать они будут с тобой и с бабушкой.

В двенадцатом часу позвонила Дина. Ей было плохо и страшно. Сердце давало перебои, кончилась водка и валерьянка. Я не успела объяснить ей, как тесно мы живем, потому что она уже вызвала такси.

Мы с Тошкиным уступили ей спальню, перебравшись на кухню. Мы ждали понедельника. Самый дешевый мебельный салон открывался в восемь утра. И мы все ссорились и ссорились по поводу количества кроватей, которые нам предстояло купить.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Омерта — клятва молчания сицилийской мафии, нарушившему ее угрожала неминуемая смерть.