Новый роман Шань Са — это историческая сага-фантасмагория, в которой два главных действующих липа: реальная историческая личность Александр Македонский и созданная воображением писательницы Алестрия, бесстрашная воительница, девочка-дикарка, правившая племенем амазонок. Великому полководцу, покорившему всю Малую Азию, завоевавшему Персию и победившему царя Дария, недоставало только царицы ему под стать…
1.0 —
Ты — пламя этой незавершенной жизни
Ты — слава непобедимого в веках воина.
Я, Александр Македонский, сын Филиппа, царя царей, победителя греков, пришел в этот мир в ночь пожара.
Храм Артемиды горел. В небо, рассыпая вкруг себя брызги искр, вздымались увенчанные дымами охрово-желтые языки пламени. Плотные облака закрыли небо над головами людей, напуганных гневом божественной Охотницы.
Мое первое осознанное воспоминание: я играю на вершине холма, одетый как девочка — таково желание матери. Она ведет меня посмотреть развалины. В густой траве лежат обгоревшие камни. Воздух напоен горьковатым ароматом диких цветов. На мне белая туника, на ногах — сандалии из золотых ремешков, волосы заплетены в две косы. Я прыгаю по обрушившимся ступеням, прячусь за упавшими колоннами и весело смеюсь, когда слуги проходят мимо. Мать наблюдает за мной. Она рассказывает, что великий храм был уничтожен огнем. И говорит, что лишь огонь вечен.
Юношей я вернулся на холм, где на месте развалин возвели новый храм с расписанными колоннами и фресками на фризе и сводах. Мой отец говорит, что Артемида и Аполлон были близнецами. Артемида родилась первой — она появилась на свет одетой и с оружием в руках — и приняла у Лето, их матери, Аполлона. Страдания матери ужаснули Артемиду, и она дала обет целомудрия. Мой отец предпочел посвятить храм Аполлону: он объяснил, что мое рождение положило конец миру бледной луны, поэтесс-девственниц и бродячих вакханок. Наступило время солнца и завоевателей, для которых война — главное дело жизни.
Я, Александр, помощник и защитник воинов, родился принцем в царстве крестьян и солдат. Мой отец Филипп посылал дары и золото семьям, где рождались мальчики. Он брал на себя заботу об их физическом воспитании, заставляя тренироваться с шести лет. Раз в год, по случаю праздника в честь великого Зевса, посланцы царя объезжали все поселения, чтобы выбрать самых рослых, сильных и ловких мальчиков и сделать из них лучших в мире воинов. Иметь в семье солдата считалось великой честью. В каждом македонском доме жил хотя бы один воин. Родителям, отправившим сына в армию и лишившимся пары рабочих рук, мой отец выплачивал немалое вознаграждение и обещал, что их сын добудет в покоренных городах сказочные трофеи. Он превратил войну в доступный для всех способ разбогатеть.
Деньги и сила — суть единое целое. Ничто не ценится выше человеческой силы. Македоняне с незапамятных времен продавали свою доблесть и воинское искусство. Соседи платили им, чтобы они сражались и умирали вместо них. Мой отец отменил этот обычай. Он объяснил нашим солдатам, что жизнь македонян бесценна и продавать нашу силу — значит попусту тратить деньги.
К моменту моего рождения наш народ воевал ради богатства, а мой отец сражался за власть. Раздоры греков оказались на руку Филиппу, он объявил себя их вождем, как Агамемнон в Троянскую войну. Филипп властвовал над афинянами, фиванцами и спартанцами, а придворные — мужчины и женщины — строили козни, чтобы отобрать у него власть. Мать пряталась все девять месяцев, пока носила ребенка под сердцем, а потом прятала меня, потому что была уверена: враги захотят уничтожить наследника Филиппа.
Я, Александр, сын царя македонян и Олимпии, дочери царя Эпира, потомок Ахилла и Зевса, родился в бедной деревушке близ храма Артемиды. Аполлон — мой небесный покровитель.
Македония, родина моя, я был рожден, чтобы жить среди твоих высоких гор и глубоких долин. Я быстро рос, бегая по твоим лесам и лугам, и вскоре уже участвовал в конных состязаниях и лепетал слово «лошадь» — синоним силы и скорости для любого грека. На заре я сидел на балюстраде моего белого дворца и смотрел, как женщины в ярких фартуках, повязанных поверх красных юбок, ведут стада на пастбища. По голубому небу скользили облака, отбрасывая на землю изменчивые тени. Я устремлял взгляд на горизонт. Морс было далеко, за той зыбкой линией, где пламенел рассвет. Нептун трубил в свой рог, поднимая бурю. Ахилл плыл к Трое, где ему суждено было погибнуть и стать бессмертным, Одиссей плутал по островам, зачарованный песнями сирен. Его подвиги тоже воспоют поэты.
На террасу выходила одетая в белую тунику мать. Ее длинная черная коса была короной закручена вокруг головы. Она обнимала меня, окутывая облаком своего аромата. Я прижимался к ней с жадностью пчелы, собирающей нектар на самом прекрасном цветке Македонии. Олимпия была молода и красива, она происходила от богов и героев — и рассказывала мне об их непостоянстве и причудах. Ее нежный голос обращал кровавые войны в размолвки влюбленных, а чудовищ, обитающих в морской бездне, в воркующих пташек. Ее взгляд терялся в дали невидимого моря. Я видел, как она улыбается и печалится, смотрел, как она плачет, и не мог ее утешить. В сердце моей матери жила тайна.
Я не понимал, почему мужчины так одержимы войной. В мире не существовало ничего приятней мягких тканей, цветных камней и женского смеха. Летом город купался в жаре. Мы прятались от солнца в тенистой апельсиновой роще, я лежал, положив голову на живот матери. Рабы жгли траву, чтобы отпугнуть насекомых, обмахивали нас пальмовыми листьями. Зимой мне было одиноко в огромном дворце с плоской крышей. Мать пела, и ее голос эхом откликался в пустых покоях. Она учила меня именам птиц, рассказывала, как живут деревья, травы и цветы, и я впитывал ее слова, как сладкое молоко.
Крестьяне приносили нам раненых животных: птиц с переломанными крыльями, хромых собак, осиротевших детенышей обезьяны, змей и пчел. Олимпия лечила их, рядом с ней они набирались сил.
— Если хочешь поговорить с животным, не двигайся, — учила она. — Отведи взгляд. Смотри на цветок, или на дерево, или в небо. Забудь, что ты — Александр. Услышь его мысли.
Язык жаб, коз и гадюк я тогда понимал лучше языка людей.
Армия возвращалась. По мрамору полов грохотали тяжелые шаги, раздавались пьяные крики и громкий смех. В воздухе пахло вином, пóтом и оружием. Двери с треском распахивались, и появлялся мой отец. Я прятался за драпировками. Его единственный глаз цепким взглядом окидывал комнату, и я застывал, как изваяние. Когда Филипп пребывал в хорошем расположении духа, он огромными ручищами хватал меня за ноги и подбрасывал в воздух. Если же отец был пьян, он с ревом таскал меня за волосы, рвал на мне платье, обзывал ублюдком и грозился бросить в ров со львами. Мать кидалась на помощь, но отец поднимал меня над головой, чтобы она не могла достать. От его жестких вьющихся волос исходил резкий, почти звериный запах, крики приводили меня в ужас, я дрожал всем телом. Филипп проклинал Олимпию и весь ее род. Он клялся перерезать горло изменнице-жене и закопать живым ублюдка-сына. Отец обзывал мать колдуньей, рычал, что она строит заговоры, желая отобрать у него власть. Он отпускал меня, лишь доведя Олимпию до слез и напугав до полусмерти меня.
Воины сходились на пир, рабы несли по коридорам бурдюки с вином и жареное мясо на серебряных подносах. Изуродованные шрамами лица мужчин блестели в зыбком свете факелов, они пожирали оливки и виноград. Мой отец председательствовал, разглагольствуя о будущих военных кампаниях и царствах, которые хочет завоевать. Его голубой глаз под светлой кустистой бровью яростно сверкал. Я прятался за колонной и слушал, завороженный ревом отца, хоть и не понимал смысла его слов. В зале становилось шумно. Филипп хватал одной рукой кубок с вином, другой отрывал от туши куски мяса. Он пил, не останавливаясь, и слишком много ел. Ему было неведомо утонченное наслаждение, он предпочитал утолять одно желание за другим.
Прислужницы матери находили меня, силой уносили из зала и закрывали в моей комнате. Я подходил к окну и смотрел на блестевшие внизу огни города. Вся Пелла праздновала вместе с царем. В лунную ночь я видел в садах обнаженных мужчин. Они бегали по траве, гонялись друг за другом, а потом скрывались под деревьями. Однажды рабы забыли запереть дверь, и я выскользнул из комнаты. В конце коридора я заметил полуобнаженного Филиппа. Он боролся с каким-то юношей. Они стонали. Зрелище потрясло меня. Я остолбенел, не и силах отвести взгляд от мужских чресел и живота. Отец протяжно хрипел, я расплакался, убежал к себе и спрятался под кроватью.
Тиран исчезал на долгие месяцы, и мы снова могли жить спокойно. Я не желал становиться мужчиной. Я не хотел походить на Филиппа. Мне нравилось заплетать косы, носить платья, учиться танцевать, играть на лютне, сочинять стихи, бросать шарики и складывать фигуры из травинок. Но царь возвращался — и его гнев обрушивался на нас с повой силой. Он был вечно пьян. Олимпия плакала. Филипп кричал. Я дрожал, зажмурив глаза и загнув уши. Проклятья, изрыгаемые отцом, и вопли защищающейся от побоев матери терзали мне мозг. Олимпия, Филипп был покорен твоей красотой и знатностью. Он приказал убить твоего отца и силой увез тебя из дома! Тиран Филипп не отец мне. У тебя был возлюбленный — юный греческий воин, и вы зачали меня. Не плачь, Олимпия! Я отомщу за нас.
В шесть лет отец разлучил меня с матерью. Колесница увезла меня за город, и я стал воспитанником Царской школы, чтобы научиться биться, как все мужчины Македонии. Когда я робко ступил под крытую галерею, в ушах у меня все еще стояли рыдания Олимпии. Знатные юноши, сыновья военачальников и аристократов, держались поодаль и холодно меня разглядывали. Я подошел к тому, что стоял ближе всех. Он опустил голову.
— Ты девочка или мальчик? — спросил я.
— Мальчик, — ответил он.
— Как твое имя?
— Гефестион.
Мне сразу понравились покрывший его щеки румянец, нежный запах и голос. Я понял, что нашел верного друга и защитника.
В школе я был самым маленьким и самым слабым. Другие мальчики, подражая грубым манерам и гордой повадке своих отцов, насмехались надо мной и даже били, но мне нравилось жить рядом с ними, и я, вспоминая уроки Олимпии, изображал смирение и очаровывал моих мускулистых обидчиков угодливыми улыбками. Мужественная красота их тел интересовала меня больше занятий атлетической гимнастикой. Мир, куда я попал, позволял мне забыть невыносимое уродство хромых, безруких, одноглазых, покрытых шрамами мужчин.
Филипп объявил мне о скором прибытии философа, знаменитого своей нравственной прямотой. Отец вызвал его из Пеллы, чтобы он исправил вред, нанесенный мне воспитанием Олимпии. Аристотель появился весенним утром. Я стоял за деревом, прячась от человека в белой тунике, который собирался перевоспитывать меня на греческий манер. У него были худые руки. Он узнает, что я разговариваю с птицами, ему расскажут о моих девчоночьих пристрастиях. Он накажет меня, станет мучить. Он явился, чтобы сформировать мой разум.
Аристотель сел на скамью и велел привести Александра. Гефестион потянул меня за руку и силой вытолкнул вперед. Я стоял перед философом, заложив руки за спину и опустив голову. Я смотрел, как шеренга муравьев тащит зерно в рощу. Аристотель заговорил со мной, и я впервые услышал чистейший греческий язык.
— Известно ли тебе, что Македония — всего лишь одна из звезд на звездном небосводе?
Я поднял голову.
Речь Аристотеля звучала очень красиво, от него исходило необычайное спокойствие. Я был укрощен. Он позволил мне потрогать его тело, ничуть не похожее на тела воинов, среди которых я рос. Аристотель был философом и мог не истязать себя атлетическими упражнениями. Кожа у него была гладкая, живот — толстый, а грудь — дряблая. Аристотель был живым доказательством многообразия мира. Другие мужчины бывают сильными, как воины. Другие города могут быть красивее Пеллы.
Аристотель учил меня в тени крытой галереи. Он разворачивал карты и веткой оливы очерчивал моря, дороги, границы стран, сообщая мне свою страсть к географии. От Аристотеля хорошо пахло, лицо его сияло. Никто до него не строил фразы так точно и ясно. Аристотель был каменщиком, лепившим мозг своего ученика. Он скреплял основания, заложенные Олимпией, и возводил колонны. Математика, логика и метафизика были остовом мышления. Я понял, что История пишется не только богами Олимпа или рожденными для подвигов героями. Земля населена не только церберами, кентаврами и сиренами. Люди создали царства, возвели города, научились управлять своей жизнью. Грамматика, аналитика и мораль существовали по другую сторону заклинаний и чар. Арифметика и тот поиск равновесия и золотой середины между недостатками и достоинствами любой вещи, что называется политикой, неподвластны искусству волшебства.
Под ногами македонских фаланг дрожала земля. Мой отец вел за собой целый лес колышущихся копий и никогда не отступал. В Пеллу он возвращался только во время больших праздников. Увенчанный лавровым венком, в сандалиях из золотых ремешков, он восседал на троне, как Зевс на Олимпе. Волосы и борода Филиппа выгорели на солнце, кожа задубела на ветру, привычные к копью и мечу руки бугрились мускулами. Он любил прилюдно насмехаться надо мной, говорил, что я тощий и глупый, как девчонка. Хватал меня за руку, клал мою ладонь на свои шрамы и восклицал, что научит мужеству и стойкости.
Оргии больше не утоляли его жажды наслаждений. Филипп держал львов и устраивал гладиаторские бои на арене. Он брал меня с собой, чтобы закалить мой дух. Страшные звери рычали и бросались на невольников в набедренных повязках. Мало кто мог удержать в руках оружие и справиться со львицами, куда более свирепыми, чем самцы. Мой отец смеялся. Он тянул шею и вскакивал, когда дверь раздирал очередному рабу брюхо. Я сидел рядом и не испытывал страха. Олимпия научила меня не бояться. Она говорила: когда начинается буря, нужно хранить спокойствие и держаться за землю. Потому что землю ничто не может пошатнуть или разрушить. Земля — источник силы. Наш предок Ахилл был неуязвим на земле. Когда последний бой заканчивался, отец сплевывал, запускал руку мне в волосы и смачно хохотал. Солнце садилось, и праздник начинался. Царь быстро напивался и обращал свою ярость на меня. Он размахивал кубком и мечом, кричал, что я ублюдок, и вопрошал, обращаясь к друзьям, кто мой отец. Голос его гремел, воины смеялись, каждый объявлял, что я — его дочь.
Я повзрослел. Я больше не плакал. Я учился противостоять страданию. Однажды раб убьет львов. Однажды Александр прикончит тирана.
Пресытившись телом царицы и разбив ей сердце, Филипп оставил ее. Избавившись от преследований мужа, Олимпия укрылась на женской половине. Она привязалась к юной рабыне и держала ее в своих покоях. У Оливии была нежная бледная кожа. Ее алые губы ласково скользили по лицу моей матери, и та забывала о вынужденном заточении.
Как-то раз пьяный царь встретил Оливию в саду и взял ее силой. Окровавленная, опозоренная рабыня утопилась в пруду — ведь она так гордилась своей красотой и чистотой. Олимпия обезумела от горя, гнева и ненависти. Она била себя в грудь, рвала на себе волосы, проклинала царя, потом кинулась босиком к крепостной стене и хотела броситься вниз. Солдаты удержали Олимпию. Царь приказал запереть ее. Поползли слухи, что царица сошла с ума.
Я вернулся из школы, чтобы побыть с матерью. Она меня не узнала. Я опустился перед ней на колени, позвал по имени, но она не откликнулась. В грязной тунике, со спутанными волосами, она как будто бредила. Я положил руку ей на лоб. Она вздрогнула, попыталась оттолкнуть мою ладонь. Я сидел неподвижно, стараясь передать ей свою мысль. В глазах Олимпии зажегся свет, она заплакала. Я притянул мать к себе, и она покинула тюрьму, куда сама себя заключила. Олимпия вернулась в свои покои и легла на ложе, опустевшее без Оливии. Она прижалась ко мне и оросила слезами мою грудь, но я остался равнодушным. Я повзрослел, научился драться, владеть мечом и заработал первый шрам. Я больше не знал жалости.
Зачем страдать? К чему радоваться? Почему женщины и дети плачут? Для чего мужчины напиваются и совокупляются?
Аристотель не отвечал на мои вопросы. Стояла теплая, беззвездная, напоенная ароматами ночь. Стрекотали цикады.
— Ты — звезда во мраке, — произнес наконец Аристотель. — Ты черный, красный, желтый, зеленый, фиолетовый, белый, синий, из этих семи цветов Демиург создал мир звезд.
Я смотрел во все глаза и видел на небе загадочные огни. Существа, похожие на бабочек, светлячков и птиц — прозрачные, непроницаемые, искрящиеся, — касались меня, присаживались на миг на плечо и тут же улетали.
Отец хотел сделать из меня воина. Мать повторяла как заклинание, что я — сын бога. Аристотель надеялся воспитать милосердного и справедливого правителя. Я не желал становиться ни одним из трех Александров.
Написанные на папирусе книги поведали мне о пирамидах, сфинксах и кораблях с багряными парусами. Моей судьбой станут океаны, пустыни, леса, горы и вулканы.
Без Гомера мир не узнал бы о подвигах героев. Без него цари не ведали бы бессмертия. Я, Александр, разрешусь грандиозными пейзажами, величественными городами и выдающимися соратниками. У них будет оружие, какого никто прежде не имел, великолепные лошади и особый язык. Они отправятся покорять солнце. В бешеной скачке они забудут и голод, и жажду. Им будут неведомы слухи и наветы. Они забудут о покоренных городах и разбитых сердцах. Они полетят, обгоняя друг друга, все быстрее и быстрее, чтобы добраться до края земли.
Я стану поэтом.
Мое тело менялось. Мое тело причиняло мне страдания. Я стоял, обнаженный, на берегу реки, и меня смущало внимание плескавшихся в водопаде солдат. Я больше не был хрупким, как девочка. Мои плечи, бедра и ягодицы налились мускулами благодаря тренировкам. Лицо, обрамленное каштановыми локонами, утратило детскую округлость. Я бросился в воду, чтобы спрятаться от нескромных взглядов. Гефестион прошептал, что командир фаланги приглашает нас поучаствовать в водном сражении. Мною овладели стыд и возмущение, и я кинулся бежать вдоль берега. Качался под ветром тростник, стрижи пикировали на воду и тут же вспархивали вверх, укрываясь в ветвях деревьев. У меня в душе поселилась невыразимая боль. Что-то должно было произойти, я предчувствовал это с ужасом и восторгом.
Гефестион неусыпно следил за мной и, если я заговаривал с другими, начинал злиться, дулся целыми днями, но всегда возвращался. Другие воспитанники школы, те, что вечно насмехались надо мной, теперь искали возможности угодить, поддавались в поединках и по очереди просили потереть им спину в банях. Только Кратерос продолжал задираться, плевал мне в лицо, старался ударить побольнее. Его безразличие заводило меня. Я вился вокруг него, улыбался, бросал пылкие взгляды, приводя Гефестиона в ярость. Двое юношей схватились безо всякой видимой причины, в воздухе сверкнули мечи, они были готовы убить друг друга. Я стоял, прислонясь к колонне, и равнодушно наблюдал за поединком.
Я понял, что красив. Я отличался от этих юношей, рожденных для военных походов и убийств, у меня не было ничего, кроме красоты, чтобы защитить себя, чтобы быть принятым в мир мужчин. Я старался понравиться всем, кого встречал на своем пути. Нравиться — значит уклоняться и подавлять.
Я понял, что изменился, в тот день, когда вернувшийся из похода в Пеллу Филипп молча взглянул на меня и, против обыкновения, не произнес ничего оскорбительного. На пиру он усадил меня рядом с собой и осыпал похвалами. По его приказу в зал привели ослепительно белого жеребца Буцефала. Это был воистину царский подарок.
Филипп велел мне позировать обнаженным его скульпторам. Под их умелыми руками глина становилась ртом, локонами, торсом и бедрами. Я сливался воедино с солнцеликим Аполлоном. Мы сделаем так, что в Македонии и Греции будет торжествовать закон совершенства. Филипп являлся взглянуть, как продвигается работа, ходил вокруг статуи, покидал мастерскую, возвращался и застывал в созерцательной позе.
Он молил меня о поцелуе. Требовал раскрыть ему объятия. Наседал на меня, едва не душил, падал на колени, когда я с негодующим криком его отталкивал. Мой отказ доводил Филиппа до пароксизма желания. Он осыпал меня дарами. Звал на все пиры и празднества. Называл будущим царем Македонии, сажал рядом с собой на трон, наливал вино с услужливостью влюбленной женщины.
Все это мне льстило, но и вызывало омерзение. Его страсть смягчала мою ненависть, одновременно распаляя ее. Я ощущал невероятное презрение к человеческому телу и людям, одержимым плотью. Я не знал, что во мне нарождалось, не понимал, сила это или слабость, но одно не вызывало сомнений: у моей красоты есть цена и я стану высшим существом, если я научусь ею пользоваться.
Все было предметом торга! Я отдавал, только если получал что-то взамен. Филипп — царь, ни в чем ни от кого не знавший отказа, втянулся в игру, где мы поменялись ролями. Я стал его тираном, он упивался своим порабощением. Чтобы увидеть меня обнаженным, ему приходилось бросать к моим ногам золотую посуду, оружие, драгоценности — все сокровища, которые он силой отнял у греков, проливая свою и чужую кровь, рискуя жизнью. Очень скоро мне это надоело. Я смотрел на золото с пренебрежением. Мое недовольство возбуждало его еще сильнее, он был готов на все ради моей улыбки.
Я сумасбродничал, требуя в подарок трехрогого быка, египетскую мумию, засушенную голову, эмбрион, извлеченный из утробы взятой в плен невольницы. Когда игра мне надоедала, я уподоблялся сошедшему с небес Аполлону и равнодушно отдавался царю и его сотоварищам. За долгий поцелуй Филипп обещал мне трон. Я безумствовал, но пустоголовым мечтателем никогда не был.
От Филиппа я хотел унаследовать одно — его силу.
Я ждал.
Художники, неустанно ищущие образец божественной красоты, забыли о крепких телах атлетов ради моего мускулистого изящного тела и тонких черт моего лица.
Я смотрелся в зеркало и не видел в нем ни робкой девочки с косами, ни маленького грустного мальчика, мечтавшего стать Гомером. На меня смотрел юный принц с гордым орлиным носом и твердым подбородком. У принца были большие наивные зеленые глаза, зачаровывавшие могучих македонских воинов, и восхитительно свежие губы, предмет вожделений всех греков. Сильные плечи, выпуклая грудь, тонкая талия, упругий живот и мускулистые ягодицы имели гармоничные очертания и мягкие, как у женщины, пропорции. Превратившись в произведение искусства, я стал всеобщим достоянием, недостижимым для сонма смертных.
Возможно ли, что порок и преступления сделали мое тело совершенным? Одержимый ненавистью, терзаемый жаждой мести, привыкший к пыткам, хохочущий над трупами, обезглавленными себе на потеху… как мог я выглядеть таким чистым?
Неужто лицо человека — всего лишь маска Комедии, прикрывающая трагедию души, а тело — мраморная статуя, служащая людям и богам?
С Аристотелем я вел себя как усердный и умный ученик. С отцом — как палач и шлюха. С товарищами по школе — как властный хозяин и угодливый любовник. В отношениях с Гефестионом я уподоблялся ревнивой женщине, осыпая его упреками, чтобы заставить страдать.
Я привык к своей многоликости. На свете существовало ровно столько Александров, сколько было влюбленных в меня, околдованных моим лицом мужчин и женщин.
Парис похитил Елену, и греки десять лет воевали с троянцами. Ахилл убил Гектора и сам был убит. Побежденному Приаму перерезали горло, а победителя Агамемнона убила собственная жена. Красота — вечная добыча силы. Из мохнатой гусеницы я превратился в прекрасную бабочку. Я как щитом заслонился образом маленькой беззащитной девочки. Моя красота укротила Филиппа. Моя красота заставила юношей драться друг с другом и давать обеты верности. Моя красота заставляла плакать Гефестиона и обманывала Аристотеля. Она выставляла себя напоказ, предлагала, ускользала, тревожила.
Красота была моим оружием, и я ее ненавидел.
Ненависть к красоте была моей броней. Отвращение к себе делало меня нечувствительным к боли.
Филипп приучил меня шпионить, Олимпия — строить заговоры. Я недрогнувшей рукой убивал по приказу царя любовников, которых он подозревал в измене. Я учился быть безжалостным, чтобы защитить свое нежное девичье сердце и мечтательную душу поэта.
Я плохо спал и по утрам чувствовал себя измученным и разбитым. Я позировал обнаженным — художники должны были увековечить и явить народам идеал красоты и совершенства. Я буду управлять миром уродства и жестокости с помощью лучезарном улыбки и безмятежного взора. Все в Пелле стали моими любовниками. Все были моими рабами. Все хотели умереть за меня, все клялись отдать за меня жизнь.
Угодливость и бессильные слезы матери выводили меня из себя. Теперь я ненавидел ее сильнее, чем когда-то Филиппа. Покуда моя мать жива, я буду помнить, что она превратила меня в орудие борьбы с мужем-тираном. Где бы я ни находился, она пребудет в моей душе и не устанет изливать горечь и обиды на мужчин. Мать знала мою тайну. Она была зеркалом, в которое я смотрелся и ужасался своему отражению.
Кто я? Какой я?
Чего во мне больше — силы или слабости?
Помнишь ли ты, Гефестион, наши юные годы, когда мы носились по лесам, как оленята?
Помнишь ли ты, Гефестион, наше первое объятие?
Помнишь ли тот солнечный луч, что проникал в храм через главные врата и бросал нам под ноги ковер света!
Закатное солнце окрашивало твои белые одежды в цвет киновари, ты краснел, улыбался и отворачивал голову, когда я пытался поцеловать тебя. Я прижал тебя к полу у ног Аполлона, протянул руку, и туника соскользнула с твоего плеча. Ты хотел вырваться, и я тоже оказался обнаженным. Тебе исполнилось пятнадцать, я был еще моложе. Ты не знал, что волосатые тела зрелых мужчин были мне знакомы во всех подробностях и твоя юная гладкая кожа вызвала смятение в моей душе. Твои губы набухли. Расширившиеся зрачки приковывали к себе мой взгляд, завораживали. Я заставил тебя перевернуться. Ты обхватил руками щиколотки Аполлона. Ты плакал, подарив мне первый восторг наслаждения.
Ты часто спрашивал, почему в тот день я тоже пролил слезы. Почему смеялся, продолжая рыдать. Узнай мой секрет: я был наложником моего отца. Я подарил тебе то, за что он платил мне скотом, лошадьми, золотом. Я понял тогда, что все сокровища покоренных Филиппом греческих городов не могли сравниться с твоим щедрым даром. Я узнал, что на свете есть чувство, которое нельзя ни купить, ни украсть, ни взять силой.
Любовь залечивает раны, нанесенные красотой. В тот день, когда ты уступил мне, я стал мужчиной. Я искал воина, чтобы он освободил меня от отцовского гнета, все изменилось, и я решил стать героем и охранять нашу чистоту!
Помнишь ли ты, Гефестион? В первый год, в школе, меня вечно били. Мальчишки обзывали меня ублюдком. Ты дрался, защищая меня. Катался по земле, сцепившись с Кратеросом, которому так нравилось унижать меня. Знаешь ли ты, что я долго не понимал, кто нравится мне больше: ты — мой нежный защитник, или он — опасный и дерзкий забияка?
Когда мы покинули храм, солнце стояло над дальним концом дороги. Я был счастлив познанным наслаждением. Мы шли, рука в руке, и я понимал, что перестал быть расчетливым рабом, я чувствовал, что хочу стать царем, твоим царем, правителем македонян и греков. В тот день я узнал, что кое в чем превосхожу отца, непобедимого воителя Филиппа.
Я — мужчина, но и женщина тоже. Я сильнее, умнее, решительней любого мужчины, не ведающего сути страданий женщины.
Будь благословен, Гефестион, за терпение и терпимость. Когда-то я боялся, что ты покинешь меня, я мучил тебя, чтобы привязать к себе. Сегодня вечером я освобождаю тебя, ты больше не раб моих желаний. Ты свободен.
Завтра Филипп умрет или останется жить.
Завтра я стану царем, или меня казнят.
Завтра весь мир будет лежать у наших ног или забудет нас навечно.
Идем, Гефестион! Найдем Кассандра, Кратероса, Пердикку и остальных. Не будем заставлять их ждать.
Невольники, разжигайте костры! Виночерпии, открывайте кувшины, пусть вино течет рекой.
Будем пить, предаваться любви, праздновать!
Братья по оружию, сыны Македонии, нас ждут пирамиды, пустыни, океаны, высокие горы и огромные города.
Сила, жизнь, кровь, боль и экстаз ждут нас!
Павсаний не нарушил клятвы, его кинжал поразил Филиппа.
Царь упал, попытался отползти и затих. Его руки все еще дрожали. Кровь обагрила белую тунику. Кричали женщины, визжали дети. Мужчины дрались, осыпали друг друга бранью, потом кинулись за убийцей, толкаясь и теряя сандалии. Олимпия со стенаниями бросилась к моим ногам. Я поднял глаза к солнцу и пролил слезы радости.
Аристотель, твои речи закалили меня, научили держать спину прямо! Полученное от тебя знание заострило мой разум. Я стану царем, который будет править этим жестоким миром силой мысли. Павсаний был солдатом, готовым умереть за великое дело, другие последуют его примеру и умрут за Александра.
Я не сын Филиппа, моим отцом был бог. Аполлон, мой творец, ковал меня в божественном пламени, чтобы я стал непобедимым воином. Крылья выросли, огненная птица готова взмыть в небеса. Она полетит к неизведанным высотам, туда, где царят опасность, вызов и бесконечность.
Александр не пожелал вести переговоры. Александр хотел показать всему миру, что намерен править.
Александр отрекся от Аристотеля, говорившего с ним о милосердии. Мятежные царства будут отвоеваны силой оружия.
Фивы, древний белый город у моря, город купцов и огромных парусников, Фивы, город пророчиц и отвергнутых богов, ждал нас, закрыв все ворога и выставив на стенах наемных лучников. Я сыграл нерешительность и послал гонцов в Пеллу с приказом для самого ловкого из моих дипломатов начать переговоры. Как я и предполагал, предатели из Совета не преминули сообщить фиванцам добрую весть. Двадцать один день я выжидал, когда надежда на мир окончательно усыпит их бдительность.
Я приказал идти на приступ темной, безлунной ночью. Всадники обернули копыта лошадей мягким войлоком. Пехотинцы оставили копья в лагере и, вооруженные только мечами, двигались совершенно бесшумно.
Я приказал бить в барабаны под самыми стенами Фив. Город проснулся слишком поздно. Мое войско бесконечными волнами вливалось на улицы. Сверкали клинки. Свистели стрелы. Свирепые крики воинов сливались с воплями раненых. Запах крови и шум битвы делали меня слепым и глухим к опасности. Я продвигался вперед, не думая об убитых, для которых солнечный свет померк навечно. Ворота с треском распахнулись, и в город ворвалась моя кавалерия. Македоняне получили приказ подавлять малейшее сопротивление, преследуя фиванцев даже в их домах. Бойня продолжалась три дня. Солдаты проходили улицу за улицей, дом за домом, убивая, грабя, насилуя. Я колол и рубил, держа в одной руке меч, а в другой — кубок с вином. Я ужинал, глядя, как знатных фиванцев сжигают заживо. Победа не утолила мою ярость, но удесятерила ее.
Я покидал Фивы, ощущая смутную печаль. Мы уводили с собой захваченных женщин и детей. Фивы горели. Фивы обратились в столбы черного дыма.
Слушайте меня, греческие граждане! Нет на свете людей хитрее фиванцев. Нет укреплений, неприступнее фиванских. Нет истории более славной, чем их история. Филипп победил фиванцев, Александр их уничтожил. Покоритесь без промедления. Царь македонян идет! Его копье вызывает гром, его меч высекает пламя. Ржание его коня Буцефала парализует самых стремительных скакунов. Бегите! Скрывайтесь! Уползайте! Александр идет, выбирайте — мир или огонь!
Беспощадность и непримиримость необходимы. Только жестокий полководец внушает страх. Он должен пожертвовать душевным покоем ради своего авторитета. Теперь мое вино первым пробовал раб. Я просыпался по ночам, и мне казалось, что в палатку пробрался убийца. Я видел во сне ползущего по земле окровавленного Филиппа. Его ледяные пальцы стискивали мне шею. Я замыслил заговор против отца, и боги карали меня за это.
Я вернулся в Пеллу и вошел в город через главные ворота, одетый в белую тунику, с золотым лавровым венком на голове и прижатым к груди царским скипетром. Подданные восторженно приветствовали меня, как прежде они встречали Филиппа. Олимпия приняла меня в свои объятия, и ее женский аромат стер из памяти залитые смертельной бледностью лица, кишащие червями раны и обгоревшие трупы. Голос матери пробудил меня от кошмаров. Я прозрел и снова мог видеть оливы и апельсиновые деревья, сверкающую воду фонтана, тихое звучание мирной жизни: ворковали голубки, прыгали по веткам воробьи, ветер доносил звяканье колокольчиков, стучали молотками плотники, смеялись македонянки, стиравшие белье у реки.
Мои раны затянулись. Я набрался сил. Воздух Пеллы снова стал невыносим для меня. В открытые окна и двери дворца заползали слухи: мир продолжал называть меня ублюдком, девчонкой, цепляющейся за тунику матери, которая убила своего мужа. Поговаривали, что Олимпия меня околдовала. Что она поит ядом всех, кто осмеливается усомниться в законности моих прав на трон. Окружающие насмехались над слабым Александром, которым манипулирует развратная мать-интриганка.
Я снова отправился на войну, чтобы не слышать злоязыких сплетников. Вдали от Пеллы преданность матери была мне полезна. Я посылал ей тайные приказы. Она должна была устранять всех, кто не одобрял моих действий, мстить за меня Филиппу, заставить умолкнуть голоса, певшие ему осанну, складывавшие о нем легенды, изгнать из-под колоннады дворца след его запаха. Олимпия должна была помочь мне выбросить отца из моей жизни, стереть саму память о нем.
Битва следовала за битвой, мои воины богатели, я набирался опыта, карты и книги рассказывали мне о чудесах земного мира. Мое залитое потом и кровью тело неистовствовало, а мозг сохранял ледяную ясность. Как только ярость и возбуждение отступали, я погружался в меланхолию. Афины сдались мне без боя. Метрополия, где когда-то жили торговцы и моряки, политики и философы, теперь лежала в руинах. Агора опустела, зато таверны процветали. Девушки и юноши торговали там телом и душами.
Я сидел у подножия Акрополя, прислонясь к вратам вечности. На горизонте, на серебристых морских волнах покачивались парусники. Сократа заставили выпить яд. Республика Платона превратилась в тень на стене пещеры. Афины с разрушенными дворцами, сожженные мной Фивы, Македония, богатая зерном и бедная на художников, были огромной тюрьмой, угнетавшей меня упадком нравов и тягостной атмосферой.
Я переодевался солдатом и отправлялся в афинский порт искать дешевых удовольствий. Мальчики вились вокруг меня, подмигивали, тянули за рукав, с теми, что покрасивей, я выпил дешевое вино. День тонул в море, облака окрашивались в алый цвет. Я чувствовал себя обманутым и пьянел все сильнее, ни одно лицо не привлекало меня, все тела пахли отвратительно, никто не мог доставить мне удовольствие и развеять грусть. Заворачивая за угол, я поймал пугливый взгляд мальчугана, торговавшего финиками. Он сидел под деревом, и я мгновенно возжелал его. Я схватил малыша и потащил в ближайшую харчевню. Он плакал, моля о пощаде, но я взял его силой.
На рассвете следующего дня я покидал Афины, унося в душе ужасное воспоминание о хмельной ночи и затравленном взгляде давешнего мальчика, который был так похож на маленького Александра. Я повторил преступление Филиппа. Он растворил свою душу в моей крови. Он умер — но жил во мне и насмехался над тщетной попыткой бунта.
Я все сильнее жаждал жестокости, мне требовались кровавые сражения! Я должен был скакать во весь опор, карабкаться вверх, покорять горные вершины. Только град летящих стрел, высекаемые мечами искры, крики умирающих и пылающие города могли прогнать мою боль! Я усмирил греческие царства, и мир невыносимо сузился: он больше не вмещал моих терзаний, не оставлявших в душе места для радости. Чтобы заглушить боль, я должен был покорять новые земли и варварские народы.
Персия, бескрайняя и неизвестная, стала той самой угаданной мечтой, тем вызовом себе, которого жаждала моя душа. Неотвязная мысль о Персии обещала положить конец моим страданиям.
Честолюбивые планы пьянили воображение, облегчали мне жизнь. Выбора не было: в долгой беззвездной ночи Александр станет летучей звездой. Он будет сверкать. Проживет короткую, но яркую жизнь.
Олимпия то и дело заговаривала со мной о женитьбе. От своих людей я знал, что она подыскивает мне невесту в семьях македонской знати. Ее мечта о супружеском счастье сына и желание стать бабушкой делали атмосферу во дворце невыносимой. Чтобы уклониться, я напоминал матери о Филиппе, обвинял ее за то, что позволила отцу развратить меня, что мирилась с моими пороками. Она не отвечала, но печаль переполняла ее глаза.
Я срывался на крик:
— Женщина, ты подарила мне любовь, но эта любовь вскормила чудовище. Я не хочу жениться! Мне не нужна жена, которая будет похожа на тебя! Я не желаю детей, которым смогу причинять боль!
Она опустила голову и ничего не сказала.
Я схватил ее за плечи и дал выход гневу:
— Взгляни на меня, я не тот, кого ты любишь! Я не бог. Я разрушаю города из одного только желания превзойти жестокостью Филиппа, совершить больше преступных деяний, чем совершил он! Я отрубал головы детям, вспарывал животы женщинам, сжигал мужчин, которые ничем меня не оскорбили! О, Олимпия, ты произвела на свет тирана!
Она сжала меня в объятиях и заплакала.
— Дай мне ребенка, — прошептала она. — А потом уходи и не возвращайся! Я воспитаю из твоего сына справедливого, доброго, милосердного и мудрого государя…
Речи матери растопили мое сердце. Мы лили слезы, оплакивая наши загубленные жизни. Наступила ночь. Олимпия пела мне колыбельные, и я уснул, положив голову ей на живот, как часто поступал в детстве.
Женщины сильнее мужчин. Даже Филипп в пьяном угаре никогда не осмеливался ударить Олимпию. Разве мог я противиться ее воле? Я снова ускакал из Пеллы, оставив на мать дворцовые интриги и заботы о власти. Но ее письма догоняем меня и за горами. Ее голос заглушал грохот войны, манил вернуться в покои с окнами на апельсиновую рощу и фонтаны. Я отвечал, и наши диалоги напоминали бабочек, что порхают над усеянными трупами полями сражений. Мы были связаны той незримой цепью, что навек соединяет мужчину и женщину. После смерти Филиппа я стал ее неустрашимым воином, ее внутренним огнем, силой, способной завоевать мир. Она была моей семьей. Она хранила ключ от моей казны и железной рукой правила Пеллой. Я воевал на переднем крае, она усмиряла тылы. Я грабил, она подсчитывала добычу. Я убивал, она залечивала раны.
Как бороться с женщиной, вынесшей страдание, принявшей насилие, пережившей жестокость? Во дворце существовала узкая комната с алтарем, на котором стояли черные кристаллы. Когда моя мать закрывалась там, никто — даже Филипп! — не осмеливался нарушить ее уединение. Олимпии было ведомо обо мне все, я же знал, что она родилась в горной стране, где люди одеваются в черное и продают на базарах скорпионов, змей, пауков и камни, которые наделены магической силой и способны навести порчу на человека. Месть для мужчин ее племени была таким же занятием, как пение и танец для других людей. Женщины, издревле посвященные Дионису, получили от него дар укрощать воителей.
Приготовления военного похода против персов начались много лет назад. Филипп перестроил военные порядки наших армий, поставив лучников перед фалангами, а копьеносцев — перед кавалерией, так что строй каре легко превращался в дугообразный. Боги посылали нам богатый урожай, амбары ломились от зерна. Завоеванные греческие города возвращали себе утраченное достоинство, они были готовы объединиться, стоило заговорить о войне с персами. Олимпия заводила любовников. Она правила, держась в тени, за их спинами. Интриги одних спасали от козней других. Я больше не боялся, что кто-нибудь захватит мой трон.
Я приучил солдат Филиппа к еще более суровой дисциплине. Я изучал карты дорог, собирая полезные сведения. Мне были известны имена влиятельных сановников и евнухов. Я знал все родинки фаворитки Великого Царя Дария. Знание парализует действие. Чем больше я узнавал, тем меньше знал об этой в тысячу раз более могущественной, чем наша, империи. Дни проходили за днями, а я так и не мог ни на что решиться. Олимпия ускорила мой отъезд.
Мать понимала, что не сумеет меня удержать, и день и ночь твердила о женитьбе. Я приходил в бешенство от ее поучений. Печальный взгляд и молчание обезоруживали. Она делала мою жизнь невыносимой.
Однажды вечером я увидел во сне мою царицу. Она обитала в храме, выстроенном на вершине сканы. На ступенях, за спиной царицы, стояли девушки в белых одеяниях, ее же платье было огненного цвета, шею украшало ожерелье из византийского золота и ярко-красных жемчужин, привезенных из неизвестной далекой страны. Царица протягивала руки к небу, и стройный хор голосов возносил хвалу чужому богу.
Когда я проснулся, восхищение сменилось сомнением. Платон учил, что каждый человек есть часть небесной сущности, разбивающейся надвое в момент низвержения на землю и обреченной искать там свою половину. Так начинается поиск любви. Эта принцесса была предназначена мне свыше, как я был предназначен ей. Где, в каком краю стояла та скала? Знала принцесса или нет, что я живу на свете, что я видел ее, что полюбил, не успев узнать? Ждала ли она меня? Видела ли? Мечтала ли обо мне или совершит ошибку и воссоединится с другой, чужой душой?
Я объявил Олимпии, что мой отъезд — дело решенное. Ее глаза подернулись слезами.
— Никому не под силу противостоять империи варваров, — тихо сказала она. — Наши воины уподобятся каплям воды, упавшим на песчаный берег. Всех поглотит бездна.
Не ради победы бросал я вызов опасности! Не желая обсуждать это с матерью, я устало возразил:
— Отец потерпел поражение, я должен продолжить его дело.
— Твой отец ничего не проиграл. Филипп был мудрым правителем. Он внял предупреждению Зевса и сумел избежать несчастья.
Я разгневался, услышав, как Олимпия воздает должное отцу, и повысил голос:
— Я не из тех, кто слушается голоса рассудка. Я пойду дальше — туда, где когда-то погиб мой предок Ахилл. Филипп не стал избранником Олимпа, не ему суждено было добыть славу богам. Я — Избранник! Я — сын Аполлона, Артемида стала моей повитухой и в ночь, когда я родился, оставила гореть свой храм. Не пытайся лишить меня мужества, я взойду на стены Вавилона.
— Ты хочешь бросить вызов чужим богам, только бы не управлять своей страной, — зло бросила она. — Я никогда не могла остановить твоего отца, не сумею переубедить и тебя. Я тебя потеряю. Твое сердце забудет меня, и я умру в одиночестве…
Я вздохнул:
— Ты довольно интриговала, пытаясь удержать меня во дворце. Осуши слезы, тебе приказывает твой царь. Родиться женой и матерью воина — печальный удел. Но будь достойна своего имени. Отпусти меня.
Олимпия замолчала. Она знала, что все предопределено.
Я сделал так, что оракул Аполлона произнес благоприятное пророчество. Совет выслушал речи «за» и «против». Возлюбленные моей юности, мои вечные спутники Гефестион, Пердикка, Кассандр, Кратерос и Лисимах дали клятву вечной верности на крови — их не волновали слухи о том, что Александр жаждет доказать миру свою мужественность. Выполняя условия Коринфского договора, греческие города прислали нам самых храбрых воинов.
Лошади были вычищены, солдаты проверили оружие, воинственный клич прозвучал, и огромная армия тронулась в путь. Часть войска плыла на кораблях, ища столкновения с персами, дабы убедить их, что союзные армии нападут на империю с воды.
Прощай навек, золоченая тюрьма, где Филипп держал меня в тени своей славы и своей тщеты. Прощайте навек, поцелуи Олимпии, желавшей превратить меня в маленькую девочку. Прощай, Македония, где я появился на свет, прощайте, Аристотель и Гомер, видевшие, как я взрослею. Я — Александр, мне предстоит познать тайны цивилизаций и величие мира. Я бегу, скачу, лечу к земле фараонов.
Раскройте мне объятия, Осирис и Изида, великие боги возрождения, дарующие жизнь и силу, залечите мою рану, избавьте меня от кошмаров.
Я стоял, обдуваемый теплым ветром, и смотрел, как солнце садится на крепостные стены Мемфиса. Ветер с Нила, напоенный густыми запахами влажной земли, тростника и жареной рыбы, прогонял прочь аромат Олимпии и шорох ее туники. Солнце еще не скрылось за горизонтом, но бледная, прозрачная круглая луна уже взошла на небо.
В лагере мои солдаты готовились к македонскому празднику. Вдали от Пеллы ему не хватало веселья и остроты. Луна фараонов величественнее той, что освещает по ночам греческие земли, но в шумном торговом Мемфисе я замечал те же признаки упадка, что видел в Афинах. Тщетно искал я взором величественную красоту, описанную в папирусах. Песочные часы без устали отсчитывали время, но на лицах египтян уже читались усталость и смятение народа, слишком долго существовавшего в вечности.
Амон занял место Осириса. Бог Солнца требовал абсолютного подчинения и обожания. Я решил посетить храм Амона, чтобы убедить египтян надолго покориться моей власти. Мне говорили о бескрайней пустыне, пламенеющих холмах и грифах о девяти головах. Я слушал рассказы об армии теней, гонимой ветром по барханам, которая когда-то уничтожила могучую армию персов, но не испытывал страха. Опасности только закаляли мою волю.
Четыре дня мы брели по океану песка, четыре ночи стремительно продвигались вперед под звездами. Я не обращал внимания на жалобы солдат. Солнце обжигало меня, песчаные волны извивались в знойном мареве, но я и не думал отступать. Отступить значило бы навсегда отказаться от сфинксов и пирамид.
В сердце оазиса жрецы Амона утомили меня священными танцами, песнопениями и восхвалениями, а потом отвели в низкую хижину с крышей, крытой пальмовыми листьями. Верховный жрец, увешанный купленными на мои деньги драгоценностями, предсказал то, что я хотел услышать: бог указывает на меня как на царя царей. С благословения Амона Александр станет непобедимым.
Возвращение было стремительным. Воодушевленные предсказанием оракула, солдаты с веселой отвагой бросали вызов пустыне. Я дремал на спине Буцефала, вспоминая, как стоял у подножия солнечного диска. Я спросил верховного жреца: «Отчего я родился в тот момент, когда близится конец мира?» Он не нашелся что ответить. Я рассмеялся и с легким сердцем покинул храм. Мир близился к гибели, ибо я родился, чтобы предать его огню, разрушить до основания.
Я стоял на берегу озера Мариут и наконечником копья чертил на сухой земле план нового города. Я назову его своим именем.
Александрия Египетская, ты будешь жить и процветать и после того, как мы с этим старым миром погибнем в пламени!
Меня зовут Тания. Еще меня называют Талестита. Я высокая и тоненькая. У меня есть зеленая птица. Я заплетаю свои волосы в косы и одеваюсь в красное. Я очень люблю хмурить брови и размышлять.
Девушки часто надо мной подшучивали, потому что я почти не смеялась. Я была спутницей царицы, и ей нравился мой задумчивый вид. Она говорила, что в моем обществе чувствует себя спокойно, а наши слишком веселые и болтливые сестры утомляют ее. Надо мной подтрунивали из-за белой кожи, золотистых глаз и вьющихся светлых волос. Меня со смехом называли Чужеземкой: старейшины рассказывали, что я была дочерью чужеземного царя и что всю мою семью вырезали. Я была чужой среди черноглазых и черноволосых девушек, однако же записывать за ней царица доверяла только мне. Я писала на плоских камнях, макая косо заточенное тростниковое перо в разные чернила. Желтым цветом записывались указы царицы, оранжевым — поголовье лошадей и овец.
В нашем племени мало кто умел писать. У нас не было книг. Моя мать, спутница прежней царицы, открыла мне тайну знаков. Она говорила, что наш язык наделен силой сосредоточения и что каждая наша буква стоит десяти слов в других языках.
По вечерам мы ложились на землю, царица смотрела, как движутся по небу звезды, и рассказывала истории. Я, Тания, записывала их при свете масляного светильника. Мы прятали каменные страницы, чтобы никто их не нашел. Царица говорила, что в тот день, когда она умрет, я должна буду замуровать нашу книгу в пещере. Тогда я не ведала, какой короткой и наполненной будет наша жизнь.
Звездные истории писались белым цветом.
В тот год царице по нашему летосчислению исполнилось пятнадцать, я была немногим старше. Я была задумчивой, но не ведала печали.
В степях нас называли амазонками, что означало: племя девушек, любящих лошадей. Мы умели выращивать самых быстрых, самых выносливых и самых красивых скакунов. Мы жили под открытым небом и кочевали в поисках сочной травы и чистых источников. Мы были сильными, одинокими и не заключали союзов с другими народами. Никто не знал, откуда мы пришли. Никто не догадывался о нашем божественном происхождении. Амазонки всегда оберегали эту тайну.
Миллионы лет назад наши предки жили на красивой горе, которая звалась Сиберия, где царило вечное лето и цвели деревья. Они умели обучать людей и птиц. Они жили в гармонии с природой, но однажды она их предала, заставив спуститься с горы в долину. Наши предки шли, и шли, и шли. Они шли вперед десятки лет, пока не достигли плодородных степей.
В ту далекую эпоху правила Великая Царица. Она установила закон племени и создала письменность. Она наблюдала за перелетными птицами, смотрела, как из почек появляются листья и расцветают цветы. Вдохновляясь живой жизнью, она изобрела буквы, похожие и на цветы, и на листья, и на летящих по небу птиц. Великая Царица была единственной женщиной племени, носившей под сердцем ребенка. Она понесла от царя народа, жившего на другом склоне Сиберии. До этой встречи пути двух племен никогда не пересекались, ведь гора была практически непроходима.
Царь сумел одолеть перевал. Он встретился с Великой Царицей на середине пути. Она охотилась на кабана и, увидев незнакомца, опустила лук. Такого самца она в лесу никогда прежде не видела и ничего о нем не знала — ни его имени, ни происхождения. Потрясенная красотой чужака, царица решила захватить его сетью. Правительница привела в племя чужестранного царя и его спутников и предъявила своим подданным как охотничий трофей. Царь был выше мужчин, находившихся в рабстве у наших предков. Его обнаженное тело излучало свет.
Царица ощутила непреодолимое желание соития. Она велела искупать пленника, растереть ему тело и уложить на огромную постель из самых нежных трав, самых ароматных цветов и переливающихся всеми цветами радуги перьев. Царица закуталась в покрывало, сотканное из светящихся чешуек исчезнувших с лица земли птиц. Она возложила на голову корону, подобную горе цветущих деревьев, достающих вершинами до неба. Она приблизилась к ложу, чтобы пленить царя, и тот, завороженный невиданным дотоле великолепием, три дня и три ночи без устали предавался с ней любви.
Влюбленная царица вырастила вокруг ложа гигантский бамбук, плети золотого плюща и ядовитые цветы, превратив его в волшебную вольеру. Она поручила птицам стеречь пленника. Влюбленная женщина забыла свой долг правительницы. Забыла о еде, питье и дочерях Сиберии, оплакивавших разлуку с ней. Она заботилась лишь о своем мужчине. Купала его. Давала грудь. Целовала. Кормила, напевая самые красивые песни. Она не сводила с него глаз, не отходила ни на шаг. Мир мог рухнуть — она пожалела бы лишь о том, что их тела не сольются воедино, как два дерева с разными кронами, как два цветка, растущие на разных стеблях.
Царь тосковал по своему народу. Он печалился, и царица чувствовала себя несчастной. Но она не могла покинуть племя. И последовать за возлюбленным тоже не могла, потому что здесь был ее мир, родина ее предков, ее земля, на которой жили ее подданные и паслись ее табуны и стада. Однажды утром царица вышла наконец из вольеры и отправилась на совет. Подданные требовали отдать им голову чужеземца, и царице пришлось пустить в ход все свое красноречие, чтобы успокоить их гнев. Вернувшись, она обнаружила, что в стене из бамбука зияет пролом, и поняла, что соплеменницы похитили ее любимого, вырвав у нее сердце.
Следы привели ее на тропу, где они впервые встретились. Но отпечатки ног исчезали в зарослях травы. Что произошло с царем? Его похитили? Убили? Царица шла и шла, одолеваемая мрачными предчувствиями. Она звала прекрасное создание по имени, которое дала ему. Она кричала. Все было напрасно — из глубоких долин откликалось лишь эхо ее собственной тоски.
Царица больше не хотела править своим народом. Она лежала на ложе из увядших цветов и высохшей травы. Лежала, устремив взор на верхушки деревьев. Она ждала возвращения своей бесценной птицы. Всходила и заходила луна. Любимый царицы исчез, как тень, как призрак.
Тело царицы сотрясали жестокие спазмы. Она извивалась и стонала. Три дня и три ночи порывалась она вспороть себе живот, но служанки удерживали ее за руки и за ноги, чтобы она не рвала ногтями свою плоть. Утром четвертого дня на свет появились два мертвых младенца. Царица угасла в мученьях, томимая горечью разочарования. Никто не знал, видела ли она перед смертью своих детей, но с того дня в нашем племени из поколения в поколение передавался запрет любить мужчин и зачинать от них детей.
Любовь и дети разрушают дочерей Сиберии. Я, Тания, получила от моей матери Танкиасис наказ беречь царицу. В ней жизнь нашего племени.
Что было там, по другую сторону горы?
Рассказывали, что там плещет водами океан и живут морские народы.
Кто-то видел охотников, живущих на деревьях с золотыми листьями.
А еще говорили, что там расстилается пустыня, где песок прекрасен и чист, так что кажется, будто в нем перемешаны бриллианты и золото.
И будто бы жили там мужчины, убивавшие и пожиравшие друг друга, пившие кровь своих братьев и сестер и совокуплявшиеся с родителями.
По другую сторону Сиберии происходило столько же чудес, сколько творилось и злодеяний. Наша Царица-Мать преступила закон, когда понесла от мужчины. И бог Льда умертвил ее детей в утробе. Ибо слияние чистоты и порочности немыслимо, невозможно.
Сотни тысяч лет спустя вечные снега накрыли гору. Одно поколение нашего племени сменяло другое, уходя все дальше от неба к земле. В степях наши предки забыли чешуйчатых птиц с разноцветными хохолками. Они научились укрощать бескрылых птиц-лошадей.
Царица-Мать совершила ошибку, и век нашего племени начал клониться к закату. Мы попали в мир, где природа была не так щедра, а животные не так прекрасны. Хороших пастбищ становилось все меньше, нам приходилось отражать набеги диких орд, покушавшихся на наш скот. Зимы были суровыми. Завывал ветер, пугая людей почище волков. Снегопад заставлял нас укрываться в шатрах вместе с овцами и баранами.
Я предчувствовала, что степи станут последним царством нашего племени и мы будем жить здесь, пока не сойдем во Тьму. Я не печалилась о грядущем конце, наслаждаясь ароматами новой весны, а летом закрывала глаза и слушала тишину и звуки степи. От горизонта плыли грозовые тучи, постепенно затягивая все небо. Ветер разгонял изумрудно-зеленые волны. Испугавшись раскатов грома, белые журавли танцевали, как зачарованные. Я сидела, откинув полог шатра, и смотрела на грозные росчерки молний на лиловом небосводе. Осень разворачивала над нашими головами сапфирово-синий стяг небес. Я ложилась в траву и наблюдала за бабочками — их крылышки были покрыты крошечными чешуйками.
Сестер-амазонок смешил мой задумчивый вид.
Меланхолия — поэзия беззаботной жизни.
Я, Тания, спутница царицы, я не знаю, где родилась, и не ведаю ни своего истинного возраста, ни имени, данного мне при рождении. Здесь все зовут меня Тания, что означает «аромат бабочки».
— Я красивая? — спросила я мою мать — ту, что приняла меня в племени и выкормила овечьим молоком.
— Красота — это озеро внутри нас, — отвечала она. — Красота отражает прозрачность и блеск ледника Сиберии. Красота — это улыбка нашего бога.
Мы, дочери покрытой вечными снегами Горы, не боялись ни голода, ни жары, ни холода, ни захватчиков. В каждой из нас жила частичка ледника. Мы были хранительницами белого огня и жили уединенно, сами по себе, вдали от чужих городов и царей.
Орлы были нашими друзьями. Царица умела призывать их. Они прилетали с неба и служили нам проводниками. Мы заботились о наших лошадях. Купали их, чистили, расчесывали гривы и очень любили. Лошади были нашими верными спутниками. Природа степей скудна, сочные фрукты здесь почти не растут, и несколько красных ягод на кусте приводили нас в восторг. Мы охотились с луком на кроликов, лисиц и волков, чтобы иметь силы для долгих переходов, длившихся порой месяцами.
Раз в год, наевшись досыта, напившись вволю вина из кореньев и ягод, накормив и напоив лошадей, мы пускали их галопом и много лун скакали без сна и отдыха. Нашими телами овладевало такое неистовство, душа так жаждала полета, что мы до полного изнеможения мчались следом за царицей к дальним границам степи. Мы насыщались воздухом, дождем и ветром. Мы не ведали ни печали, ни страха, одну лишь свободу — она принадлежала нам, и мы ею гордились. Мы напоминали перелетных птиц, подчиняющихся зову таинственной силы. Мы стремились туда, где встает луна. Наш путь лежал на великий праздник, где каждый год собирались все обитатели степи.
На берегу реки Яксарты толпились мужчины и женщины. Знатные люди выделялись головными уборами из кожи и войлока, украшенными перьями, цветами или головами животных. Простолюдины соревновались в умении завязывать тюрбан. Племена приходили сюда, чтобы обменяться оружием, шатрами, драгоценностями и женщинами. Говорили здесь на общем языке, амазонки тоже знали несколько необходимых для торговли слов, но в совершенстве этим языком цифр, восклицаний и преувеличений владели только мы с царицей.
Весь этот праздничный месяц мы меняли наших лошадей на кожаные переметные сумы, расписную посуду, ожерелья из стеклянных бусин и маленьких девочек. Мы слушали рассказы о том, что происходит в большом мире. Нам стало известно, что на Персию, самую большую из всех земных империй, напала пришедшая с запада армия. Персы бежали от нашествия на восток, и их роскошные ткани, тонкая посуда и драгоценные украшения теперь задешево обменивались на наших рынках. Мужчины и женщины красовались в персидских одеяниях и устилали свои шатры персидскими коврами. Я, Тания, смотрела на эту игру цветов и всеобщее возбуждение, и меня одолевали дурные предчувствия и неясный страх.
Амазонки в немом восторге застыли перед с игрушками, а потом вдруг раскричались и принялись хохотать. Они тянули руки к статуэткам, куколкам, механическим зверюшкам, управляемым хитрой системой ремешков и лент, сумочкам с прелестными камешками для игры в шахматы, золотым монеткам для лягушек с разинутым ртом, счетам с костяшками, плавающим стеклянным рыбкам и птичкам с настоящими перьями. Торговец суетился, хватал игрушки и бурно жестикулировал, назначая цены. Он был забавный, но его крики смущали моих сестер. Они отошли подальше и перестали смеяться. Они не знали, что выбрать. Мы ничем не владели, и нам было трудно что-нибудь взять.
Я отправилась к торговцам специями, чтобы сделать запасы на год. В терракотовых горшках синий, желтый, шафрановый, оранжевый, лиловый, лилово-оранжевый, переливы зеленого смешивались с оттенками желтого и многообразием белого. Цены на специи упали. Я предугадывала великую перемену. Я последовала за царицей к рядам с тканями. Они касались моего лица, ласкали ладонь. Грубые, мягкие, тонкие, плотные, прозрачные, непроницаемые, блестящие, линялые, белые, черные, зеленые, синие, оранжевые, красные, они колыхались на ветру и полыхали на солнце. Я была очарована, ослеплена и опустила глаза к земле. Дочери Сиберии не могли себе позволить такой роскоши.
Мы обогнули шатер и оказались перед горшечными рядами. На земле громоздились вазы, кратеры, блюда, расписанные геометрическими узорами. Сидевшие на коврах кочевники что-то бурно обсуждали, размахивая руками. Для подсчетов они использовали разноцветные камешки, сделки совершали в последний день.
За горшечным рядом начинался невольничий рынок. Мужчины в набедренных повязках, скованные по рукам и ногам, сидели на земле с отрешенными лицами, но стоило кому-нибудь подойти, и в их глазах загоралась ненависть, они готовы были кинуться, укусить, вцепиться в горло.
Под полотняным навесом, где торговали растениями, царили прохлада и диковинные ароматы. Экзотические цветы с загадочными названиями притягивали к себе мою царицу. Она шла медленно, уходила и возвращалась, останавливалась у поправившегося растения и долго вглядывалась в него, словно пыталась запечатлеть в памяти навечно.
Солнце клонилось к закату. Мы возвращались назад, насладившись прогулкой, но с пустыми руками. Амазонки никогда не покупают ничего роскошного, мы довольствуемся необходимым.
В квартале харчевен были натянуты шатры, где сошедшиеся на одну ночь пары находили приют за три черных камешка. Люди пили теплое молоко и хмельные напитки, ели жаренное на вертелах мясо. Блеяли привязанные к столбам козлята, лаяли собаки. Громче других звучал в толпе общий для всех племен степи язык купли-продажи.
Мужчины и женщины замолкали и расступались перед царицей амазонок. Она была невысока ростом, но от нее исходило сияние, подобное солнечному свету, предвещающему счастливый трудовой день. Густые брови, черные глаза и пухлые губы свидетельствовали о неукротимости натуры. По примеру повелительницы мы отгораживались от чужого любопытства, кутаясь в нашу гордость, как в роскошную мантию.
Наша царица была молода, но ее почитали и боялись. Красота правительницы не блекла от наговоров недругов, слухи придавали ей ореол тайны. Об амазонках ходило множество легенд. Мы будто бы похищали мужчин, становились их женами, а наутро после брачной церемонии убивали. Еще говорили, что чрево царицы амазонок делает воинов непобедимыми, потому-то многие и рискуют жизнью, чтобы изведать ее ласки. Женщины в толпе смотрели нам вслед с опаской, мужчины посмелее подмигивали. Заходящее солнце опалило небо и закатилось, тень укрыла лица людей. В сгущавшихся сумерках глаза блестели, как звезды в ночи, обращаясь к нам с безмолвным призывом. Если амазонка хотела ответить, она отделялась от сестер и, как орел добычу, хватала понравившегося ей мужчину или женщину.
Мы не обменивались с чужаками ни дарами, ни прядью волос, ни кровью. Закон предков запрещал отдавать чужакам то, что принадлежало племени. Мы исчезали так же, как появлялись: пускали лошадей в галоп, не оставляя за спиной ни обетов, ни обещаний. Некоторые из нас были слабыми — раз в год они встречались с избранником или избранницей, проводили ночь в шатре, любили друг друга, плакали, шептали на ухо свои истории. Возвращаясь в племя, они прятали от сестер смятение, как постыдную болезнь. Нас не трогала печаль заложниц любви. Мы позволяли им страдать, но не желали слушать рассказы о страданиях. Среди своих они должны были смеяться, даже когда хотели плакать, быть сильными и мужественными — даже с разбитым сердцем.
Случалось, что кто-то исчезал во время ежегодной встречи племен. Мы никогда не искали и не наказывали отступниц. Таков был их злосчастный удел, так им было на роду написано. Когда амазонка уходила, ее имя переставало звучать, а лицо стиралось из памяти. Душа покинувшей племя сестры просто улетала. Мы, дочери Льда, не знаем привязанностей — даже к нашим сестрам.
Амазонки почитают свободу. Они и есть свобода. Выбравшая страдание вольна переживать свое страдание. Никто не в силах помешать судьбе осуществиться. Племя амазонок не наказывает и не карает. Мы поклоняемся богу Льда, а он хранит наши земные жизни. Законы племени можно преступить, ведь над законами есть бог.
Царица шла, высоко подняв голову, с непроницаемым лицом, звеня висевшим на поясе оружием. Ее окружали двенадцать амазонок, каждая могла в одиночку убить медведя. Окликать царицу, восхваляя ее красоту, осмеливались только трактирщики. Она лишь слегка кивала в ответ. Я чувствовала, что моя повелительница неспокойна, она словно ждала кого-то. Завидев шатер с приколотым на пологе букетом белых лилий, она устремилась внутрь, но пробыла там недолго, и мы отправились дальше.
Наступило четвертое полнолуние, на землю вернулось лето. В стойбище, среди дочерей Сиберии, царило волнение. Вокруг шептались о воителе, явившемся из страны, где заходит солнце. Сидя вокруг огня, амазонки с горящими от возбуждения глазами пересказывали царице собранные за день слухи. Говорили, что его подданные — простые рыбаки. Что он сжигал города и насиловал женщин. Что он отнял у персов их сокровища и купил наемное войско. Что он скачет на белом жеребце, что копье у него золотое и что он осмелился бросить вызов Великому Царю Персии и поклялся, что завоюет Вавилон, самый большой город под земными небесами.
Царица хранила молчание. Я чувствовала, что ее занимает какая-то тайная мысль. Она улыбалась, но я угадывала под улыбкой печаль. Сгущалась ночь. Веселые голоса девушек смолкли, уступив место стрекоту цикад и потрескиванию пламени. Меня разбудил какой-то неясный шум. Царица откинула полог и покинула шатер. Я тихо вышла следом. Она прыгнула в седло и поскакала в степь. Я поехала за ней, держась в отдалении, но стараясь не упустить ее из виду. Океан лунного света заливал степь. Царица спустилась к реке. Она стояла неподвижно, время обтекало ее. Тени облаков скользили по волнам, медленно уплывавшим к горизонту и никогда не возвращавшимся обратно. Я была далеко, но чувствовала, что повелительницу бьет дрожь. Кто назначил ей встречу? Кочевник, позвавший уйти с ним? Женщина, решившая присоединиться к амазонкам? Когда, в какой момент она стала слабой и в ее сердце поселилась тайна? Талестрия, моя царица-дикарка, воительница с серповидным мечом и смертоносным диском, с каких пор ты сражаешься с собой?
Неожиданно издалека, перекрывая шорох трав, донеслось пение. Голос звучал все громче, все полнее: к нам приближался освещенный луной силуэт всадника. Я не понимала слов, но чувствовала, что он поет о любви, надеждах и тревогах.
Талестрия вздрогнула. Какие чувства владели моей царицей? Может, они встретились год назад? И обменялись тогда нежными признаниями? Неужели моя повелительница пришла этой ночью на берег этой реки, чтобы любить этого человека, забыв, как мы сражались с мужчинами, приходившими издалека, кравшими скот и избивавшими амазонок? Неужели она забыла, как живущие рядом с нами племена объединились, чтобы лишить нас пастбищ, воды и источников пропитания? Могла ли она забыть, как неотступно преследовали нас свирепые всадники, чтобы мы рожали им самых храбрых воинов на свете? Талестрия плела козни, лгала, льстила, чтобы усмирить вражду, найти союзников, разоблачить заговоры. Царица склонила гордое чело перед могущественными вождями во имя нашего выживания. Она вела войну, когда сохранить мир было невозможно. Моя царица равнодушна к хуле и ничего не боится, так отчего она дрожит сегодня ночью?
Кто он был, этот человек, умевший подражать пению стогласого птичьего хора на заре? Почему его голос пронзал мне сердце, трогая до слез? Он ехал навстречу Талестрии, понуждая жеребца держать голову опущенной, в позе подчинения. Моя царица ожидала его. Белый плюмаж шлема трепетал на ветру.
Внезапно лошадь встала на дыбы, и всадник обрушился на царицу, размахивая дубиной, утыканной длинными металлическими шипами. Талестрия потянула за поводья, и лошади соприкоснулись боками. Царица отбила удар диском, который держала в левой руке, и отсекла мужчине голову изогнутым, как лунный серн, мечом.
Талестрия обтерла оружие, повесила его на пояс и уехала, ни разу не обернувшись. Безголовое тело всадника выскользнуло из седла и упало на землю. Кровь ручьем хлестала из разверстой шеи, орошая нежным ручейком землю. Очень скоро сладкий запах привлечет волков, и они придут, чтобы полакомиться человеческой плотью. Следом появятся вороны и стервятники и очистят скелет добела. Мухи будут последними гостями на пиру — им достанется высыхающая на солнце кровь. Талестрия опередила всех. Талестрия, царица амазонок, оказалась лучшей воительницей, чем мужчины, желавшие превратить ее в свой главный трофей. Таков закон степи. Победив слабость, сильные становятся еще сильнее. Слабым надлежит спрятаться или принять смерть.
Солнце всходило на небо, лунный диск бледнел и истаивал. Мы подобрали для себя двух новорожденных девочек, обменяли кобылицу на трех маленьких невольниц, пустили лошадей в бешеный галоп и умчались к границам мира.
«Никогда не влюбляйтесь в амазонок, — пели ребятишки, бегая по высокой траве, пока их родители складывали шатры и собирали овец. — Они убивают тех, кто их крепче всего любит…»
Лошади в шорах и броне понеслись в атаку. Они сталкивались грудью, сцеплялись шеями, сплетались ногами, вставали на дыбы, топча упавших на землю солдат. Кровь ручьями стекала с растрепанных грив. Вопли людей смешивались со ржанием их скакунов, падавших, чтобы больше не подняться. В воздухе свистели стрелы. Сверкали копья, щиты, булавы, трезубцы, топоры и железные плетки. Там, где блестело оружие, текла кровь, отлетали в стороны отрубленные руки и ноги, из разбитых черепов сочился мозг. Я задыхался от запаха пота, крови и нечистот. Я больше не слышал грохота барабанов. Не видел побелевшего от пыли солнца. Я забыл о времени. Я стоял у ворот вечности, где люди были бликами света, яркими пятнами. Горячий пот тек по моему лицу. Утыканный шипами бич вырвал кусок плоти у меня из бедра, стрела вонзилась в левый бок, острый кинжал распорол руку до кости. Я пошатнулся от удара по затылку и в это мгновение понял, что покинут моим богом. Он оставил меня наедине с самим собой и наседавшими персидскими воинами. Я сам должен был выбрать, проснуться мне или закрыть глаза, погрузиться в сладкое оцепенение или впасть в клокочущую ярость. Я вдруг ощутил дыхание смерти, услышал ее похотливый шепоток. Она убаюкивала меня, указывая на бесконечную, уходящую за горизонт широкую ровную дорогу. Я не хотел этого скучного покоя, серой расплывчатости бытия, плоского, застывшего в неподвижности мира. Мне нужна была жизнь во всех ее проявлениях! Я жаждал любви, бешеной скачки и войны!
Усталое тело снова болело. Моя сила вернулась, я видел свирепые лица воинов, бешено хрипящих лошадей, мои штандарты, медленно, но неотвратимо надвигающиеся на Восток.
Великий Царь Персии Дарий привел на поле битвы стотысячную армию. Его слоны, верблюды, пехотинцы-варвары и закованные в доспехи всадники выдвинулись на равнину, и я решил изнурить противника. Цифра три означает совершенство, девятка наделена магией бесконечности. Я вовлек Дария в долгий, в три круга, поединок по три битвы на круг.
В первом круге враги превосходили нас числом, но фаланги Александра были дисциплинированнее. Отвага моих воинов поразила персов, которые до сего дня считали себя непобедимыми. Во втором круге моя кавалерия совершила несколько молниеносных вылазок. Неповоротливые персидские части отражали их с трудом. В третьем круге я приказал своим командирам уступить. Завидев персов, солдаты бросали оружие и бежали. Чтобы потешить честолюбие Дария, я и сам изобразил бегство, бросив на поле боя свой золотой шлем. Персы поспешили поднести трофей своему царю.
В тот день, когда мы сошлись в девятый раз, было жарко, хотя в воздухе висело предчувствие дождя. Я объезжал войска на жеребце, как две капли воды похожем на давно почившего от ран Буцефала. Подмены никто не заметил. Все, что меня окружало, призвано было поддерживать легенду о неуязвимости Александра. Я сделал все, чтобы Аполлон предрек нам победу. Капризный бог не всегда избавлял меня от сомнений, но сегодня, в решающий день, он должен был стать моим союзником.
Лица тех, кто пошел за мной, чтобы завоевать мир, были измождены от усталости, рубцы и шрамы покрывали их тела. Знамена развевались на ветру, светило солнце. Смерть им, солдаты! Погибнем или добудем золото Востока! Жизнь слишком коротка, так пусть же все сапфиры, мягкие простыни и прекрасные рабыни достанутся нам! Мы отберем у врага пряности и дворцы и сойдемся на пир победителей! Стрелы настигают трусов и пролетают мимо смельчаков! Пролитая кровь делает нас сильнее, отрубленная рука и выбитый глаз добавляют мужества! Вперед, солдаты! Кому суждено погибнуть, тот получит вечное упокоение в родной земле, выжившие проведут сегодняшнюю ночь в Вавилоне!
С вершины холма я видел, как две армии, словно две гигантские волны, ринулись навстречу друг другу. Мои двойники, сопровождаемые знаменосцами, разбежались в разные стороны. Персы кинулись следом в надежде поживиться оружием, шлемами и седлами. Только тогда я, одетый как простой пехотинец, спустился с холма и повел легкую кавалерию в тыл персидской армии, туда, где находился Дарий.
Меня не пугал сыпавшийся на нас град стрел. Мы неслись вперед, и мне казалось, что сила моя растет, а смерть отступает. Варвары приняли нас за бессмертных воинов и решили, что небо отвернулось от них. Они бросили оружие и побежали. Дарий, владыка Персидской империи, привыкший к пленительной неге роскошных дворцов, где он жил в окружении своих жен, наложниц и евнухов, Дарий-полубог, никогда не державший в руках оружие, услышал шум приближающейся битвы и ужаснулся. Он утратил желание сражаться и бежал вместе с телохранителями и стражей.
Бегство царя стало началом конца.
Правивший Вавилоном честолюбивый евнух воспользовался поражением Дария, провозгласил себя хозяином города и взял в заложники царских детей. Узнав об этом, Дарий передумал возвращаться и направился в горы. В стране царила смута. Города сдавались, войска капитулировали без сопротивления. Я понял, что евнухи манипулировали безвольным Дарием, оспаривая друг у друга власть и заботясь лишь о собственном обогащении. Дарий все время переезжал из Вавилона в Сузы и Персеполис — великолепные, полные чудес города — и понятия не имел ни о голоде, ни об эпидемиях, косивших людей в провинциях. Он был глух, слеп и своими руками отдал власть губернаторам. Упадок, разрушавший Запад, пришел на Восток по вине Дария.
Нищие крестьяне, голодные солдаты, провинциальные чиновники, презираемые спесивым двором, спешили мне навстречу с богатыми дарами. Меня повсюду называли освободителем, победителем тирана, умоляли прогнать узурпатора из Вавилона.
Бывший слуга Дария прислал караван с сокровищами царя и предложение о мире, обещая одарить меня сказочными сокровищами, если я отправлюсь в погоню и не трону его. Глашатай передал мой ответ: Александр защитит самозванца от народного гнева и расправы, если тот признает его власть.
Когда до Вавилона оставалось три дня пути, появилась процессия царских сановников: они уступили. Мы подписали тайный договор. Меня провозгласят владыкой Вавилона, а я передам управление городом евнуху.
Бронзовые ворота на горизонте возвышались до неба, останавливая на лету птиц. Они распахнулись перед Александром с угодливой поспешностью знатной куртизанки, раздвигающей ноги только для самых богатых клиентов. Я с удовольствием наблюдал, как мой двойник вошел в тысячелетний город, увенчанный золотым лавровым венком, в золоченой кирасе с пурпурными ремешками. Колесница везла его по самому широкому в мире проспекту, а он с гордым пренебрежением приветствовал простершихся ниц халдеев и персов.
Дует ветер, висячие сады осыпают землю дождем лепестков.
Вавилонская башня исчезла, Вавилон сам стал башней, уносившей горожан, дворцы, улицы, сады и каналы по виткам гигантской спирали к небесам. Широкие проспекты вились вокруг узких улочек. Вавилоняне выкорчевали все деревья и кусты, чтобы облегчить передвижение по городу, и пересадили их на крыши и стоящие на высоких столбах террасы. Но тележки, возы, верблюды и лошади продолжали сталкиваться. Заторы на улицах возникали так же неожиданно, как и рассасывались. Мастерские ремесленников, рестораны, курильни, таверны и бани работали день и ночь. Люди входили и выходили, поднимались по лестницам домов с балюстрадами и спускались под землю, где в полутемных, освещенных масляными светильниками залах звучала чарующая музыка. Шорох одежды и стук подметок сливались с цокотом копыт, звяканьем стаканов, гомоном голосов и шумом из окрестных домов. Гул жизни не замирал ни на мгновение, эхом отражаясь от крашеных стен, затихая к вечеру и усиливаясь с восходом солнца.
На углах улиц стояли храмы разных богов. Представители всех рас молились там, каждый на своем языке. Каждый вавилонянин одевался, как хотел, и благоухал духами, привезенными из родных краев. Ароматы далеких стран смешивались с запахами еды. Новорожденных встречали в мире живых, следуя тысяче разных обрядов, а в мир иной людей отправляли обнаженными и в саванах, сжигали, мумифицировали, хоронили или отдавали хищникам. Каждый отправлялся на небеса или в ад — верхом или на корабле, в цепях или на крыльях.
Гул величайшей метрополии смолкал у подножия Царского города. Там жили придворные и министры. Их дворцы и резиденции поражали воображение роскошью, богатством и уникальными фресками. Когда солнце начинало клониться к закату, нарисованные растения и звери как будто оживали: на стенах дрались обезьяны, на крышах распевали попугаи, собаки гнались за леопардами, пчелы вились над розами и гвоздиками. На фронтонах гордо красовалась хищная птица с хвостом, отливающим всеми цветами радуги. Мне рассказали, что имя ей — Феникс. Раз в сто тысяч лет Феникс умирает, сгорая в пламени, и возрождается из пепла.
Когда я оглядывал победителей, а потом переводил взгляд на побежденных, мною овладевал стыд. Простоволосые македоняне и греки были одеты в льняные туники, их волосатые ноги с черными от грязи ногтями на пальцах были обуты в простые кожаные сандалии. А персидские сановники носили тюрбаны и парчовые одеяния, ниспадавшие на шитые золотом туфли. Каждый держал в руке цветок, указывавший на род его занятий. Бритоголовые надменные евнухи, повсюду сопровождавшие своих господ, носили жилет поверх короткой туники и широкие тканные из золотой нити шаровары. Развитая цивилизация одевает людей. Она прикрывает их плоть, заплетает волосы, украшает пальцы драгоценными камнями, чтобы человек отличался от животного. Я, победитель Дария, должно быть, выглядел в глазах персов предводителем орды дикарей, хлынувшей на Восток с Запада.
В Пелле главенствовали пять цветов: поля были зелеными, леса желтыми, дома белыми, море синим, а земля черной. Когда управитель распахнул передо мной ворота оплота наслаждений, меня ослепили разноцветье красок и букет тонких ароматов.
Евнух, продавший Вавилон Александру, улыбался и то и дело низко кланялся. Он шел, пятясь, впереди меня, а юные музыканты-кастраты воспевали мои подвиги. На шее евнуха висело янтарное ожерелье, голова его была непокрыта, тройной подбородок дрожал, глаза — голубой и желтый — с тревогой ловили мой взгляд. Нервно перебирая пальцами четки из крупных рубинов и изумрудов, он проводил меня в покои своего бывшего хозяина. Я получил не только ложе Дария, но и его рабов, и гинекей.
В сердце Вавилона располагался Царский город. В центре этого города находился Город утех, а на самом верху, под небесами — мои покои.
До моего слуха больше не доносились ни крики солдат, ни грохот оружия. Я слушал журчанье фонтанов и пение птиц. Под сводчатыми окнами цвел самый прекрасный сад на свете. Любуясь им, человек забывал прошлые горести и страх перед будущим. Евфрат змеился по долинам, где цвели розы, фиалки и гвоздики, мимо апельсиновых рощ и зарослей жасмина, питая своими водами поросшие кувшинками пруды.
Я лежал на постели, и воспоминания о жестоком солнце, резком ветре и бесконечном походе отлетали прочь. Я раскинулся на горе мягких подушек, под широким пологом, и рассматривал купол потолка, убедительно доказывавшего превосходство персидской науки. В просторных покоях не было ни колонн, ни стоек, ни поперечных балок. Массивная кровля держалась на шести стенах благодаря изобретательному распределению веса, который греки просто не сумели бы рассчитать. Негаснущие канделябры освещали фрески: цветы, вплетенные в геометрический узор, шли по верху стены, а точно на высоте глаз, на плитах с золотым напылением, был изображен сам Дарий — молодой, красивый, в царском тюрбане. Сцены повседневной жизни сменяли одна другую. Чтение, декламирование стихов, ловля бабочек, танец обезьянок, путешествие на спине слона, пиры на лоне природы, купания… даже во время купаний Дарий не снимал тюрбан. За долгими прогулками следовали любовные утехи. Каждая сцена сопровождалась стихотворной вязью. В нижней части стены были выложены мозаики с изображением прозрачного источника, экзотических растений и множества наложниц — молодых и чувственных красавиц. Героиней всех любовных сцен была фаворитка Дария — хрупкая, белолицая, с огромными глазами и крошечным ртом.
Гефестион явился поприветствовать меня и сообщить новости. Кассандр, раздраженный фресками во славу Дария, хотел замазать все изображения и заменить их сценами сражений Александра. Я улыбнулся и ничего не ответил. Я обвел взглядом сундуки с благовониями, музыкальные инструменты, толстые, вытканные из золотого гаруса ковры и расхохотался.
Я, Александр, сын Олимпии, шлюха Филиппа, узурпатор Коринфского союза, стал хозяином Вавилона. Мне едва верилось в подобное чудо.
По шрамам на моем теле можно было посчитать, сколько сражений я выиграл благодаря своему неистовому напору и силе. Загрубевшие ладони напоминали, скольких врагов я убил, сколько земель покорил.
Ничто другое во мне и на мне не доказывало, что я владыка Македонии, Греции, Египта, Аравии и Персии. Мне казалось, что я всех обманул. Это меня веселило. С начала времен венец властелина мира ждал своего хозяина, но в руки никому не давался. Я не был ни сильнее, ни хитрее моих соперников, но был решительней и отважней.
Я, Александр Македонский, не боялся дурных предсказаний. Там, где другие отступали, я шел вперед, там, где они опускали руки, я упорствовал.
Скажи мне, друг Гефестион, почему приближенные Дария говорят по-гречески, но ни один из наших генералов не знает языка персов?
Почему Кассандр, Пердикка и Кратерос упорствуют и носят старые сандалии, а рабы Дария обуты в расшитые туфли?
Почему Запад закрыл дверь перед Востоком, назвав его варварским?
Я, Александр, надену восточный наряд и выучу язык побежденных. Я хочу, чтобы Восток и Запад объединились, чтобы персидская роскошь шла рука об руку с нашей философией, чтобы македонская сила расцветала, обрамленная красотой восточного искусства. Я хочу, чтобы наша кровь перемешалась. Я пошлю персидских женщин на греческие острова, чтобы их дети говорили на двух языках и наследовали культуру двух миров. Я прогоню бандитов, которые убивают путников на дорогах, искореню продажность персидского войска. Никто больше не будет обирать торговцев. Солдаты защитят караваны. Александр открывает свободный обмен между Западом и Востоком.
Знаешь ли ты, Гефестион, зачем мы совершаем эти тяжелые переходы, стирая в кровь ноги? Ради чего дохнут лошади и голодают солдаты, сходя с ума под слепящим солнцем? Почему происходят убийства, казни, резня? Высшее благо иногда достигается через зло!
Без насилия не было бы встреч. Не веди Александр войну, греки, македоняне, персы, халдеи, иудеи, египтяне и арабы никогда не раскрыли бы друг другу объятий.
Да будет тебе известно, Гефестион, что именно здесь, в Вавилоне, на ложе Дария, я прозрел свою судьбу. Я покорил народы, а они покорили меня. Я создам для них новый мир, подобный возрождающемуся из пепла Фениксу. Это будет новая цивилизация.
Евнух, предавший хозяина, должен умереть от скоротечной лихорадки. Я доверю управление Вавилоном Мацею, генералу Дария, который доблестно сражался с Александром.
Кратерос станет моим карающим мечом. Все законные и внебрачные сыновья Дария будут найдены и обезглавлены, один за другим. Ты любишь медицину, Гефестион, запоминай рецепты персидских снадобий, притираний и заговоров! Ты вылечишь мои раны. Ты утешишь мою душу.
За дверями гинекея находились тысячи женщин, подаренных владыке Дарию двадцатью сатрапиями империи. Принцессы, аристократки, простолюдинки, девушки, похищенные кочевниками, дочери вассалов утоляли все желания царя.
Молодые, старые, блондинки, брюнетки, белые и черные женщины со всех континентов Земли жили взаперти в огромном зале, устланном коврами и украшенном фонтанами и бассейном. Они спали, мочились, танцевали, мастурбировали, пели, ели, стонали, кричали, вздыхали и смеялись, равнодушные к чужим взглядам, запаху затхлости и экскрементов. По залу сновали евнухи. Одни прислуживали, другие наказывали. Я узнал, что после бегства Дария в гинекее перестали убираться, а женщин кормили раз в день. Лишенные свободы наложницы Дария смотрели на мир пустым тусклым взглядом, как птицы с подрезанными крыльями и лапками перестают мечтать о небе. Я отыскал среди этих теней фаворитку царя, узнав ее по изображениям в покоях. Она лежала на ковре, совершенно обнаженная, с распущенными волосами, стонала и плакала. Ее тело было покрыто шрамами и струпьями. Когда стало известно о поражении Дария, другие женщины набросились на девушку: они царапали ее, кусали и пинали ногами.
Я приказал освободить этих женщин, дав каждой достаточно денег, чтобы они могли вернуться домой. Любимую наложницу Великого Царя Жасмин искупали, накормили и привели в мои покои. Она снова обрела ясность ума, укрылась в моих объятиях, но говорить не пожелала. Когда я уходил, она неподвижно лежала в постели, лишь изредка обводя взглядом фрески, изображавшие сцены из ее недавнего — счастливого — прошлого. Жасмин все забыла. Она превратила мои покои в новую тюрьму для себя.
Когда я решил отпустить Жасмин, она сказала, что знает, где живут ее родители, не пожелала, чтобы ее сопровождали, взяла деньги и ушла.
Потом мне донесли, что Жасмин бродит по городу. Что она снова лишилась рассудка. Вавилоняне, если за углом узкой улочки встретите босую девочку с копной неприбранных волос, которая что-то напевает и тихо бормочет, напоите ее водой, дайте хлеба и не закидывайте камнями. Это она, Жасмин, которую любил могущественнейший из владык Дарий и защищал неустрашимый воитель Александр. Отступите в сторону, вавилоняне, дайте пройти женщине, хранящей в сердце тайну своей любви.
Огромные парусники плыли вверх и вниз по течению Евфрата, маленькие торговые кораблики, как юркие рыбки, прижимающиеся к боку морского гиганта, следовали в их фарватере. Персия ни в чем не знала меры.
В каждом квартале была своя библиотека — просторный дворец с покоями, где эрудиты со всех концов света могли есть, спать и работать. Царь платил мудрецам, и будничная жизнь их не заботила. Царский указ привлек в Вавилон самых великих ученых. Перед каждым Ахемениды открыли ворота Царского города, для каждого нашелся пост в одном из бесчисленных министерств. Афинская эклессия[1] и Совет в Македонии в сравнении с числом персидских сановников были просто детской забавой. Но персы были очень умны и умели упрощать сложное.
Великие Цари не принимали ни одного решения без совета с Академией арифметики и Академией астрологов.
Академия нравов надзирала за сожительством народов.
Академия архитектуры проектировала города и дворцы.
Академия спорта устраивала конные состязания.
Академия сельского хозяйства рассылала инспекторов и ученых в самые дальние уголки империи.
Академия водных ресурсов заботилась о колодцах, оросительных сооружениях и речной торговле.
Академия промыслов прокладывала дороги и строила плотины.
Академия живописи, Академия духов, Академия ламп, Академия керамики, Академия управления рабами, Академия ткачества, Академия царских животных, Медицинская академия собирали, классифицировали, зарисовывали и оформляли сведения и данные.
Деятельность Академии поэтов была целиком и полностью посвящена жизни царя. Поэты повсюду следовали за правителем и записывали стихи, сочиненные по случаю данной им аудиенции, приема, пира или путешествия. Люди смертны, но поэзия пребудет в веках. Поэзия превращает мгновения повседневности в эпизоды истории. Великие Цари Персии знали, как обессмертить себя. Академия музыки брала на учет модные песенки, и ее члены сочиняли официальные мелодии. Повсюду, где появлялся царь, он слышал музыку, подходящую ко времени, месту и обстоятельствам.
Поэзия и музыка — лучшие уборы для мужчин.
В центре Вавилона жили сановники и богатые персы, бедняки же селились в низких деревянных и глинобитных домиках на окраинах города. Везде были свои таверны — роскошные или обветшалые, куда люди приходили поговорить. Они пили настой из листьев растения, привезенного из Индии, и пускали по кругу длинную трубку, курившуюся через сосуд с водой.
— За персидскими землями лежит страна Индия, — начал свой рассказ глава гильдии купцов, пригласивший меня в богатую таверну, где он был главным и единственным посетителем.
Купцы — не торговцы, предупредил меня Мацей, военачальник Дария, ставший моим преданнейшим слугой. Повсюду в Персии купцов почитали, а торговцев презирали. Персы считали, что купцы перемещают земные чудеса из одной страны в другую, а торговцы обворовывают соседей на базарной площади.
Я пил настой и притворялся, будто наслаждаюсь курением. От дыма меня подташнивало, кружилась голова, но я старался понравиться Уабару, самому влиятельному человеку в Вавилоне.
В этой империи, жадной до богатств и экзотических диковин, купцы правили, оставаясь в тени. Нити их невидимого могущества протянулись по всему миру. Самые богатые имели по десять караванов, беспрестанно ходивших с товарами по землям и странам. Поставщики царей и сатрапов, торговцы оружием и шпионы, знатоки далеких, недоступных стран, они умели манипулировать вождями племен и подкупать армии. Они приносили вести о заключении мира и объявлении войны. Для защиты своих интересов купцы создали гильдию, которая диктовала законы, улаживала разногласия и обустраивала дороги. Каждые десять лунных лет, на торжественной ночной церемонии, купцы-выборщики бросали в чашу соломинки и выбирали нового главу гильдии.
Уабару было сорок пять лет. Его голубые глаза блестели умом. Тонкий, с горбинкой нос гордо красовался над узкими губами. Как и все богатые вавилоняне, Уабар был одержим совершенством своей внешности. Пурпурный тюрбан венчал бритую голову, длинная борода с надставками была выкрашена в каштановый цвет, завита и надушена розовой водой. Уабар устраивал заговоры против слабого расточительного царя — тот поддержал повышение пошлин и закрывал глаза на то, что солдаты грабят караваны.
Я не мог угадать истинные намерения Уабара и повел себя, как покорившаяся женщина. Я слушал, не перебивая, и Уабар принял мое молчание за согласие, его очаровал мой томный взгляд. Он курил, красиво затягиваясь трубкой, и весело выдыхал завитки дыма, кружившие вокруг нас в такт его словам, как пьяные вакханки.
— Слышал ли ты, Великий Александр, о землях индусов, где долины глубоки, а леса тенисты? — спрашивал он. — Живущие там люди — жестокие дикари. На тамошних болотах водятся змеи и птицы, плюющиеся страшным ядом. С незапамятных времен никто не мог завоевать эти царства. Но ты, Александр Македонский, сын Аполлона, непобедимый воин, благословленный Амоном, победишь чудовищ о девяти головах с зубами тигра и хвостом удава. Ты, любимец всех богов, отнимешь сокровища, охраняемые племенами людей и обезьяньим народом.
Уабар хлопнул в ладоши. Появившийся раб поставил на стол поднос со слитками золота, рубинами, сапфирами, изумрудами, жемчугом и с поклоном удалился. Уабар выбрал из горсти камней неограненный изумруд, потер его о рукав, с задумчивым видом повертел в пальцах. У него вырвался вздох сожаления:
— О, Великий Александр, владыка Вавилона и Мемфиса! Ты один достоин владеть сокровищами Востока! Известно ли тебе, что во времена, когда земля была покрыта снегом и льдом, в краю, где находится Индия, там, где встает солнце, плескался волнами океан? В океанских пучинах царил вечный мрак, там жили драконы — покрытые чешуей морские змеи. Раз в три лунных месяца они разворачивали свои тяжелые уродливые тела и поднимались на поверхность, чтобы встретить восход. Когда всходило солнце, они извивались, переплетались и выскакивали из воды, чтобы вобрать в себя свет — свой небесный корм. Но время шло, и земля начала выступать из воды. Драконы умерли, а их огромные тела стали копями, где добывают драгоценные камни, хранящие жар солнца. Семя дракона превратилось в алмазные копи: в сердце камней заключалась жизненная сила исчезнувшего мира.
Уабар погладил бороду. Его взгляд стал отрешенным, словно он прозревал ту далекую страну, чьи богатства можно было добыть, пройдя через множество опасностей. Внезапно он досадливым жестом перевернул поднос, и драгоценности раскатились по ковру.
— Камни двадцати персидских сатрапий — щебень под ногами твоих всадников! Золото Индии тяжелее, а геммы сияют ярче! О, Великий Александр, только ты можешь стать Владыкой Азии, ты — единственный царь, достойный трона, стоящего на солнце, ты — тот герой, что обратил великие сокровища в венец славы, и я предлагаю тебе золото — много золота, чтобы ты повел за собой самую великую армию мира! В благодарность за эту скромную услугу ты проложишь для нас — тех, кто перевозит по миру цвет и вкус жизни, — бесконечную дорогу от Вавилона до самого солнца!
Уабар мне понравился. Его чувство прекрасного, его страсть к неизведанным странам, его жажда жизни придавали величие его расчетливости. Он был умен и сумел увидеть во мне союзника. Я особо оценил, как Уабар манипулировал собеседником: желая добиться цели, он выказывал щедрость и готовность подчиниться. Он предложил сделку, выгодную нам обоим: получив от купцов снаряженную на их деньги армию, я мог завоевать всю Землю.
Я отложил трубку. Снял кольца с бесценными камнями и с безразличным видом отбросил их в сторону. Они упали на драгоценности Уабара.
— Ледники тают. Моря высыхают. Драконы превращаются в алмазы, которые однажды тоже обратятся в прах. Земные блага появляются и исчезают. Александру нужны сокровища небес, океан золотых монет, принадлежащих тому, кто касается головой вершины! Там, где проходит Александр, дрожит земля, горят крепости, рушатся стены, появляются дороги. Александр вершит судьбы. Тех, кто следует за ним, ждут величие и богатство.
Уабар смотрел на меня, не отрываясь, а потом вдруг расхохотался. Зараженный его веселостью, я тоже рассмеялся и заключил этот удивительный союз между Востоком и Западом, между властью золота и силой копья.
Купцы взялись за дело, чтобы снарядить для меня войско. Желая добиться абсолютной преданности служивших Дарию солдат, они открывали тяжелые бронзовые двери всех покоев Царского города, даже висящей между небом и землей комнаты-крепости, где ждала своего освободителя спрятанная жемчужина, дочь и внучка Великих Царей.
Я ощутил ее аромат прежде, чем она появилась. Зашуршала туника, и в зале в сопровождении двух евнухов и двух нянек появилась царская дочь. Высокая, хрупкая, белокожая девушка двигалась с величавой грацией. На плечи из-под расшитого драгоценными камнями головного убора спадали завитые локонами темные волосы. Она склонилась передо мной в поклоне и опустилась на колени. Опустив глаза, принцесса ждала, чтобы я подал ей руку и скрепил союз между персами и македонянами.
Олимпия пришла бы в ярость, женись я на варварке.
Стоявшие за спиной принцессы Гефестион, Кассандр и Пердикка хранили на лицах выражение ледяной неприступности и благородного гнева. Сановники нервно обмахивались опахалами из павлиньих перьев. Они были твердо намерены покончить с династией Ахеменидов. Нетерпеливые вавилоняне мечтали о новорожденном наследнике, законном владыке Востока и Запада, будущем императоре, который сделает Вавилон центром мироздания.
Новый управитель Мацей сделал мне знак глазами, чтобы я протянул ей руку. В этой принцессе не было ни блеска, ни величия! В смиренно склонившейся передо мной девушке не звучала музыка, в ней не играли цвета, у нее было одно предназначение — выносить и родить наследника. Я ничего не чувствовал. Детский восторг, предощущение, что заветная мечта вот-вот сбудется, прошли. Принцесса не была той юной женщиной в красном, которая ждала меня на вершине утеса. Я не найду в Вавилоне драгоценнейшую из моих жемчужин.
Я выпрямился и провозгласил:
— Отныне вы находитесь под моей защитой, принцесса! Ваша мать, ваши сестры и вы сама сохраните титулы и привилегии, полагавшиеся вам при прежнем владыке. Ничего не бойтесь. Вас станут почитать, как членов моей семьи!
Кассандр кашлянул, Гефестион улыбнулся, Пердикка отер пот со лба. Сбитые с толку вавилоняне удалились. Принцесса вернулась в свою золоченую тюрьму. Я провел беспокойную ночь. Ворочаясь с боку на бок в огромной кровати Дария, я терзался вопросами. Неужели я обречен быть царем без царицы, завоевателем без наследника? Неужели любимец богов обречен на подобные жертвы?
На следующее утро Уабар попросил об аудиенции. Он не сумел навязать мне жену и явился, чтобы сделать второе и последнее предложение. Я должен был принять их веру и получить от верховного бога, источника света и создателя мира Ахурамазды, благословение называться единственным правителем над многими и единственным владыкой многого. Уабар поведал мне об учении Заратустры: Ахурамазда, всесильный крылатый бог, напомнил мне Демиурга, которого почитал Аристотель, и я, не теряя времени даром, назначил церемонию на завтра и выпроводил пораженного моей сговорчивостью Уабара.
Таинство посвящения в огромном храме началось. Жрецы молились. Я уже направился по освещенному факелами проходу, но тут возникло неожиданное затруднение. Священнослужители хотели выбрить мне голову под тюрбан, но я наотрез отказался. Споры длились три дня и разделили персов. Будущее империи было спасено, когда один из жрецов нашел в древних текстах упоминание о царе, обращенном без обривання черепа. Действо продолжилось: меня омыли в купели и облачили в пурпурную тунику, позволив оставить на голове золотой лавровый венок, преподнесенный греками и жителями Македонии.
Маги посвятили меня и дали новое имя — Акассам, воин огня. Они открыли мне древнее пророчество, гласившее, что с Запада придет воитель, одетый в пурпур и золото, который донесет огонь крылатого бога до самых дальних уголков мира. Все, кто пойдет за ним и примет участие в священной войне, будут щедро вознаграждены после смерти. Они будут счастливо жить в раю со своими женами и детьми.
В тот вечер, во сне, я вернулся на ноле битвы. Свистели стрелы, летали копья. Я чувствовал голод и жаждал боя. Мягкие подушки, томные евнухи, бесконечные льстивые речи размягчали мой мозг и расслабляли тело. Месяц жизни Александра равнялся трем годам жизни обычного человека. Каждая минута моего времени была на счету. Я хотел скакать, обдуваемый ветром, по неизведанным краям. В далекой стране, на вершине крутого утеса, меня ждала женщина.
Цари и царицы чужеземных стран носят корону и владеют скипетром. Вожди других племен и их жены живут в шитых золотом шатрах, едят с серебряной посуды и носят яркие одежды. У царицы амазонок Талестрии не было ни драгоценностей, ни роскошных нарядов. Ее не короновали, но она излучала свет. Царица была самой мудрой, самой сильной и самой храброй из амазонок и вела нас за собой.
У Талестрии не было скипетра. Она не обладала властью. В нашем племени никто не любил власть. Само это слово было под запретом, считалось проклятым. Мы, дочери степей, любили свободу, и царица для нас была подобна нектару в чашечке цветка. Она была тайным ароматом, передающимся от поколения к поколению.
Духи предков выбирали одну дочь племени, и она становилась воплощением их силы и их воли. Царица была голосом племени, она говорила с невидимым миром. Царица была нашим проводником к леднику Сиберии.
Я, Тания, не знала, где родилась моя повелительница. Всех в нашем племени бросили в детстве. Не важно, кем были отец и мать Талестрии и что за кровь текла в ее жилах. Она была суженой бога Льда. Она была дочерью осени и зимы. Она говорила с лошадьми, пела с птицами, читала по звездам. Она держала в горсти секрет Духов. Она управляла временами года, быстротекущим временем, вечностью.
В царстве, где царила любовь к лошадям, небо было циферблатом, а дерево — календарем, потому-то предки и заповедали амазонкам сажать деревья повсюду, куда ступала наша нога, чтобы те, кто будет жить через сотни лун, прочли по кольцам на стволах, что было когда-то с нами. Деревья — та невидимая река, по которой можно вернуться в прошлое и отправиться в будущее.
Раз в год мы праздновали день рождения царицы, хотя точной даты никто не знал. Предки решили, что днем рождения новой царицы всегда будет день смерти прежней. В тот год мы отмечали шестнадцатилетие Талестрии.
Царица украсила себя цветами, ее распущенные волосы развевались на ветру. Талестрия стояла в центре поляны, а мы, дочери степей, танцевали вокруг, бросали ей цветы, листья и сережки вербы. Она улыбалась и молча принимала наши дары. Потом мы расселись на траве, где много дней подряд готовили пир. Мы ели, пили, пели, танцевали и веселились. Когда наступила ночь, мы собрались у огромного костра. Старшая из амазонок пересказывала легенды, которые слышала в былые времена. Мы уснули под звездным небом, тесно прижавшись друг к другу.
На рассвете нас разбудило лошадиное ржание. Начинался новый год, нам предстояло отправиться в путь на торжище.
На рынке появились новые лица. Пышно одетые мужчины торговали снятыми с себя дорогими украшениями. Солдаты продавали награбленное добро. Повсюду звучал язык страны персов. Во мне с новой силой вспыхнули былые опасения. Могущественная империя давно засматривалась на наши бескрайние земли. Персы часто совершали набеги на степи, и тогда воины разных племен объединялись и храбро отражали нападения. Путешествуя, мы иногда пересекали границу империи и, стоя на скалах, смотрели на идущие мимо караваны, груженные земными сокровищами. Мне они всегда напоминали муравьев, тщащихся перенести на спине груз вдесятеро тяжелее собственного веса и упрямо цепляющихся лапками за сухую землю. Персидская империя — царство мужчин. Мы же, амазонки, — вольные птицы, дочери степей и Ледника.
Очень скоро я узнала, почему нарушился порядок, и поспешила рассказать все повелительнице. С Запада пришел воитель по имени Александр. Его армия конных копьеносцев и лучников разбила войско Дария, Великого Царя персов. Вавилон пал. Часть персидской армии примкнула к победителю.
Они бросились вдогонку за Дарием. Люди шепотом повторяют имя Александра на разных языках. Говорят, он невероятно умен и сказочно красив. Его золотые доспехи блестят на солнце, ослепляя врагов, он первым идет в атаку, и ни одна стрела не может его ни убить, ни даже ранить. А еще он будто бы любит только мужчин, а женская плоть его не привлекает. Завоевав Вавилон, он отверг любовь трех тысяч наложниц Дария и не стал заключать брак с принцессой. Александр не хочет быть царем Персии. Ему нужен весь мир.
Талестрия улыбалась. Я спросила, почему она не обеспокоена, как вожди других племен.
— К чему беспокоиться? — ответила она.
— Все это не предвещает ничего хорошего. Могущественный царь победил императора. Империя, служившая нам щитом, пала. Запад хлынет на Восток.
— Тания, мы владеем оружием не хуже мужчин. Если завтра враги придут на нашу землю, мы будем с ними сражаться.
— Александр — сын воина и колдуньи, он решил стать властелином мира. Он мучит и убивает тех, кто ему сопротивляется. Его солдаты насилуют всех женщин, которые попадаются на пути. Им мало просто захватить чужую землю, они стремятся оплодотворить своим семенем каждое лоно. Скоро они превратят всех свободных людей в рабов!
— Мир катится к закату. Персы накопили слишком много богатств, и империя ослабла. Вавилон пал, потому что был окружен стенами, но не имел крыльев. Мы — дочери Сиберии, у нас нет ни привязанностей, ни земли, ни полей, ни садов. Мы невидимы и непобедимы. Амазонки будут защищать свою свободу, пока не погибнут — все, до последней. Смерти нет, тебе это известно.
Среди сотни степных племен царило возбуждение. Вожди, озабоченные падением Дария и неумолимым натиском Александра, думали, как совместными усилиями преградить путь чужаку с Запада. Одни говорили, что нужно временно сдаться на милость победителя, и напоминали о горькой судьбе сожженных Александром городов. Другие заявляли, что предпочитают найти смерть в бою, третьи предлагали заслать лазутчиков в стан Александра, втереться к нему в доверие и отравить. Кое-кто хотел напасть первым и завоевать Персию.
Споры длились десять дней. Вожди прерывались, чтобы устроить пир, напивались допьяна, пели, танцевали. Мы с царицей сидели в своем углу, бесстрастно наблюдая за происходящим.
Правители не сумели договориться. Как всегда. Каждый боялся, что, стоит ему отправиться на войну с Александром, другие придут и угонят его скот. Живущие в степи мужчины много говорят, но никогда не принимают решений. Они вспыхивают, спорят, а потом просто рассыпаются в разные стороны, как рой мух.
Племена разошлись — мужчины, женщины и дети ушли, забрав свои стада. Талестрия, царица амазонок, приказала нам наточить оружие и смотреть в оба на обратном пути.
Зоркий взгляд правительницы разглядел на Большом Сборе множество шпионов-персов. Она расслышала мысли вождей племен: хитрые тщеславные мужчины решили извлечь выгоду из страха и «пожрать» слабейших.
Ветер гнал по небу белые облака. Волны зеленой травы вздымались вверх, набегали на нас и ложились у ног, пропуская отряд. Появилась разведчица и сообщила о присутствии сотен всадников за холмами. Талестрия приказала остановиться и сомкнуть ряды.
Навстречу нам выехали державшие строй каре всадники. Их богатые доспехи запылились, породистые лошади казались выбившимися из сил. Я никогда не видела таких чудесных жеребцов — высоких, тонконогих, с длинной густой гривой. Десять человек отделились от строя и остановились на расстоянии полета стрелы, выкрикнув, что Великий Царь всех персов желает говорить с нашей царицей.
Войско расступилось, охрана царя образовала коридор, и мы увидели человека с длинной курчавой бородой в белом, потемневшем от ветров и дождей плаще и тюрбане, украшенном драгоценными камнями. Талестрия потянула за повод свою рыжую лошадь и направилась к нему.
Именем Того, кто ведает Тайну Создания и управляет жизнью с небес, — воскликнул он, — я, Дарий, Повелитель Вечного огня, прошу о беседе с царицей амазонок.
— Я — царица воительниц Сиберии, белых птиц с красным хохолком и крылатых коней. — Талестрия отвечала царю на фарси. — Зачем ты пришел в степь, царь Дарий?
— Я ждал тебя три дня и три ночи, о, предводительница лучниц и царица прорицательниц. Я пришел к тебе, потому что мир воюет. Потому что он в огне. Только магия Сиберии способна погасить вредоносное пламя заходящего солнца.
— Мы — дочери свободы и скорости, злые духи убираются прочь, завидев наших огненногривых кобылиц. Мы не наемницы. Мы приходим на помощь, только если на то есть воля нашего бога. В десяти днях хода отсюда по звездам живут могущественные и воинственные правители скифов. Они забудут былые обиды и дадут тебе армию лучников.
— Царям скифов неведом секрет Ледника. Оружие, выкованное народом Вулкана, помогло вам разбить свирепых скифских воинов. Никто на земле не может сделать человека непобедимым. Мы, мужчины, окутанные белым светом, мы, духи со сложенными крыльями, припадаем к твоим ногам, о божественная жрица исчезнувшего мира. Вы и мы — суть ветви одного древа.
— Мы, дочери Льда, неукротимые птицы, воспевающие славу наших предков, утолим ваш голод и жажду. Мы вылечим солдат и лошадей. Но завтра утром, когда солнце вернется в степь, вы снова отправитесь в путь. Ты же, Дарий, будешь этой ночью гостем в моем шатре.
Дарий и моя повелительница спешились. Оба войска встали лагерем у подножия холма. Амазонки раздали персам снадобья и поделились с ними едой. Яркие глаза и курчавые бороды солдат возбудили живейшее любопытство моих сестер. Они вились вокруг чужеземцев, как маленькие птички, боящиеся спугнуть добычу. Внезапно одна из девушек схватила солдата за бороду, другая потянула его за волосы, тот вскрикнул от боли, и мои соплеменницы со смехом разбежались.
Покончив с трапезой, Талестрия и Дарий продолжили беседу в шатре царицы. Повелительница призвала меня, низложенный царь — безбородого юношу в тюрбане, чтобы мы записывали их слова. Я, Тания, не доверяла Дарию и не спускала с него глаз.
Царь омыл руки и лицо, расчесал бороду, сменил тунику и надел другой тюрбан. Вокруг него витал изумительный аромат тонких дорогих духов. На каждом пальце сложенных на коленях рук блестел драгоценный перстень. Тонкие черты лица, надменный вид, медленные, лениво-грациозные движения правителя персов безмерно меня раздражали. Пламя свечей освещало полумрак шатра. Талестрия сидела на другом конце ковра. Царица была хрупкой, но выглядела величественно. Облаченная в пурпурную тунику, без единого украшения, она подавляла Великого Царя одной только силой взгляда.
Дарий пренебрег вступительными речами и предложил моей царице править с ним вместе его империей. Моя рука, державшая тростниковое перо, дрогнула. Взгляд подведенных синей краской глаз на узком лице царя скрывал все тайны его сердца. Почему он сделал столь щедрое предложение царице амазонок, которая ничем не владеет?
Женщины степных племен ненавидели нас, мужчины проклинали, но каждый мечтал пленить амазонку и зачать с ней дитя. Нашу недоступную, неуловимую царицу сравнивали с ядовитым цветком, убивающим любого, кто осмеливается к нему прикоснуться. Отчего же Великий Царь персов Дарий не боится повелительницы?
Дарий бросил к ногам Талестрии пригоршню драгоценностей, сказав, что у него десять сундуков богатств и все они достанутся царице, если она станет его женой. А еще он поведал, что в его стране есть гора, внутри которой, как в сокровищнице, хранится тьма завещанных предками богатств, и гора эта будет носить имя Талестрии, если она примет предложение. Великий Царь похвалялся, что владеет табунами в десять миллионов лошадей, стадами в миллион белых слонов, миллиардом пчел и птиц, миллионами мужчин и женщин. Если Талестрия выйдет за него, она станет хозяйкой самого большого царства на земле, познает жизнь, полную наслаждений, получит самые пышные одеяния, а прислуживать ей будут прекраснейшие из невольниц. Ловкие акробаты рассмешат ее, когда она того пожелает, цветы станут кланяться ей вслед, весь мир восславит Талестрию, прародительницу новой династии.
Дарий воспламенился и прочел стихи, которые посвятил Талестрии:
Делать детей — вот в чем волшебная сила Талестрии, она, эта сила, помогает ей перебарывать судьбу и поворачивать время вспять! В ней — бессмертие Дария, она возродит его силу, его могущество, его власть! Ходят слухи, что Александр уничтожил всех наследников Дария, потому-то свергнутый властитель и явился к Талестрии умолять, чтобы она выносила и выкормила для него новое потомство.
Дарий на коленях подполз к моей царице и сказал:
— Талестрия, стань этим вечером моей царицей. Твои воительницы будут защищать и воспитывать моих детей. Ты объединишь степные народы и расширишь Персидскую империю. Мне же, Дарию, месть велит вернуться на поле брани. Мой бог хочет, чтобы я отомстил, прежде чем покинуть землю. Но мои дети, выкованные на Вечном огне, благословленные льдами Сиберии, будут непобедимы. Дарий утратит империю, но его кровь будет течь в жилах твоих детей. Побежденный царь навечно пребудет властелином мира.
Дарий сыпал обещаниями, похвалами, словами любви. Моя повелительница слушала молча. Она улыбалась. Глаза ее то и дело вспыхивали, и я ощутила тревогу. Неужто царица поверила речам этого лжеца, любящего лишь власть и богатство? Талестрия не должна нарушить обет, который дала нашему богу, — никогда не привязываться к мужчине. Она не может зачать ребенка!
Ночь близилась к концу. Красноречие Дария исчерпалось. Талестрия сидела все так же прямо и неподвижно и ничего не отвечала. Над шатром взошла заря, в воздухе заметались тени птиц. Юноша-писец спал. Лишившийся сил и потерявший надежду Дарий судорожно моргал.
Внезапно царица сказала:
— Твой путь земного царя окончен, Дарий. Бог Льда посылает тебе испытание. Ты должен взойти на Ледник без доспехов, пешим, сняв корону. На вершине ты найдешь бесценное сокровище.
Лицо Дария просветлело.
— Я пойду, чтобы тебе угодить.
Талестрия улыбнулась:
— Сокровище в твоем сердце, но путь к нему отрезан. Забудь о войне и ищи этот путь. Ты еще можешь выбирать между жизнью и смертью.
Царица помолчала, а потом добавила, загадочно усмехнувшись:
— Умереть — значит продолжить жить.
Дарий погрузился в задумчивость. Я, Тания, записала все, что услышала, хотя смысл слов остался для меня скрытым. Моя повелительница поднялась, поправила складки туники и покинула шатер. Я вышла следом.
Мы продолжили наш путь в край белых красноголовых журавлей.
Из Греции прибыло подкрепление. Мои македонские лейтенанты натаскивали новичков вместе с персидскими солдатами. Собрав сведения о восточных землях, я приказал начертить новые географические карты и отправился на восток Персии во главе армии, вымуштрованной по суровым законам моей родины. Я усилил свое войско, посадив всадников на верблюдов и слонов, которых отнял у Дария.
Сузы сдались без сопротивления, но, когда мы вошли за стены, в городе вспыхнул мятеж. Его поднял раб, выдававший себя за сына крылатого бога и изгнанный евнухами из дворца после свержения Дария. Взбунтовавшихся плебеев быстро разогнали, а Багоаса заковали в цепи и бросили к моим ногам. Юный перс был строен и черноволос. Меня потряс ненавидящий, горящий огнем веры взгляд его дерзких зеленых глаз.
Я мгновенно забыл, что приказал казнить Багоаса и выставить труп на стене в назидание жителям. Он стоял на коленях в центре помоста и как будто совсем не испытывал страха. Я, Александр, властелин мира, приказал бросить Багоаса в подземную темницу, краснея от стыда. Это не помогло. Мне чудилось лицо бунтаря. Я плохо спал. В ту ночь мне хотелось одного — сжать его в своих объятиях, причинить боль, подарить наслаждение.
На следующее утро я призвал к себе Гефестиона и говорил с ним о множестве дел, прежде чем перейти к тому, что меня действительно волновало. Я сообщил, что собираюсь помиловать вождя бунтовщиков красавца Багоаса, но в наказание его кастрируют и он будет мне прислуживать. Гефестион горько усмехнулся в ответ. Он все понял. Он не мог заставить меня быть верным. Он не умел защитить меня от меня самого, ответив «нет». Однажды он предпочел мое наслаждение своему счастью и теперь превратил собственные муки в ковер для моих утех.
Гефестион кастрировал молодого Багоаса. Он выхаживал его нежно и терпеливо. Он сносил оскорбления и прощал покушения на свою жизнь. Однажды вечером, на пути в Персеполис, он одел его в платье евнуха и привел в мой шатер.
Я сорвал с Багоаса одежду. Мой пленник стоял совершенно обнаженный, прижимаясь спиной к пологу шатра, и мог защищаться только взглядом. Изумрудно-зеленые глаза смотрели на меня так пристально, что желание угасло. Я не прибег к насилию, но протянул руку и погладил застывшее от ненависти и боли лицо. Багоас любил меня! Вот почему он молча страдал, сохраняя холодную неприступность, хотя его кожа горела под моими пальцами и он хрипло постанывал от возбуждения. Чтобы доказать свою любовь, я одел его и отослал прочь.
Мне пришлось ждать целую вечность, пока Багоас сдастся. Прошла еще вечность, и он признался, что возжелал меня с первой же встречи. Я всеми силами пытался превратить Багоаса в добровольного пленника. Униженный гордец увлек меня в пучину неистовой страсти. Багоас был вольной птичкой, которую я насильно запер в золоченой клетке. Он распевал веселые песни, когда чувствовал любовь, и исходил злобой, вспоминая об утраченной мужественности. Он изобрел тысячи способов причинять мне страдание. Он рассказал, что Дарий отдавался ему и называл маленькой пчелкой. Он был болтлив, как воробей, но отказывался говорить о родителях и своем происхождении. Он то ползал у моих ног, вымаливая ласки, то не показывался много дней подряд, страдая в одиночестве и оплакивая свою неполноценность. Я терпел его капризы, не отвечая, когда он говорил, что хочет умереть, я не мог навязать ему свою волю. Частые смены настроения Багоаса бесили меня, но, когда он исчезал, я тосковал по его детскому голосу, медовой коже, темным кругам вокруг глаз и следам высохших слез на щеках. Великий Александр сдался. Я поручил Багоасу заботы о своей одежде и трапезах. Он ревновал всех, кто был ко мне близок, и все время жаловался на неотесанность македонцев и грубость греков. Багоас создал вокруг меня пустоту, приучив к восточным удовольствиям.
Мы пошли на восток, потом на запад, отправились на север и снова повернули на восток. Преследуя Дария по обрывистым дорогам, я брал штурмом города. Тем, кто сдавался без сопротивления, я доверял гарнизон и отправлялся дальше, держа в одной руке щит, а в другой копье. Я шел через города, деревни и крепости, не останавливаясь даже на краткий миг, чтобы отдохнуть. Я не запоминал названий завоеванных мною мест и для простоты давал всем городам свое имя, покидая их, как невесту на брачном ложе.
В горах дорога разветвлялась. Я всегда сворачивал налево и скакал порой дни напролет, подстегиваемый жаждой скорости. Глядя на глубокие долины и бурные реки, я иногда думал о девушке в красном, что ждала меня на вершине скалы. Где она? Неужели мы разминулись, когда я решил обогнуть гору слева? Я горько улыбался при мысли, что она могла остаться на дороге, по которой я уже прошел, или в тех землях, что я давно завоевал.
Долгое возбуждение сменялось унынием и печалью. Я оставался в шатре, никого к себе не допускал и целыми днями писал Олимпии. Я то обвинял ее в том, что так мало любила меня, то превозносил, как светоч своей жизни. Только мать связывала меня с далекой, почти забытой Македонией.
В горах царила вечная зима, снег шел не переставая. Только меха варваров спасали от холода, и мои генералы вынуждены были одеваться на восточный манер. Вечером в лагере разводили костры. Один праздник сменял другой, на пирах вино лилось рекой, люди предавались неистовым пляскам, совершали жертвоприношения, произносили заклинания.
Однажды утром персидский генерал Бесс выдал мне труп Дария. Армия пришла в возбуждение, а я ощутил могильный холод. Для Александра окончательная победа, одержанная без боя, равносильна поражению. Я стоял, склонившись над изуродованным телом своего врага, и не мог смириться с его смертью. Поздно ночью, когда весь лагерь уснул, мы с Багоасом вернулись к телу, и бывший любовник Дария подтвердил мои сомнения: мне «преподнесли» двойника. Трус Дарий отрекся от трона, прислав победителю свой труп, но он жаждал спасти свою жизнь и собирался во что бы то ни стало избежать схватки один на один. «Умерев», Дарий надеялся умиротворить меня своими городами и любовниками. Пока Дарий жив, он будет для меня вечной угрозой. Он снова появится, чтобы отомстить и отобрать свое.
Я сделал вид, что попался на обман, устроив двойнику по-царски пышные похороны, и воспользовался его «смертью», чтобы принять пышный титул царя Азии. Все персидские провинции должны были покориться Александру — это позволило мне пуститься в погоню за настоящим Дарием. Гоняясь за живым призраком, я заходил все дальше во мрак восточной земли.
Я покорил все горные вершины. Меня провожали орлы, не боявшиеся ни холода, ни одиночества и летавшие над жизнью. Я смотрел на мир с высоты и думал, улыбаясь самому себе, что могу погибнуть в грядущем сражении. Но Дарий переживет меня. Он проиграл войну, но станет победителем.
Приспешника Дария Бесса казнили, содрав с него кожу живьем. Теперь только Багоас знал, что мой враг все еще жив.
Мир умирал и возрождался. Там, где прежде вилась узкая тропа, появлялась широкая дорога с гарнизонными заставами. Там, где проходило мое войско, открывались харчевни, и дела у хозяев шли превосходно, купцы богатели, возя товары с Запада на Восток и обратно.
Мое войско бесконечной нитью вилось по склонам гор. Слух об Александре опережал меня, и противник сдавался без сопротивления. Моя армия разрослась. К воинам Коринфского союза добавились персы и солдаты, присланные покоренными племенами. Я приказал им брать в жены местных девушек, чтобы они рожали будущих солдат моей империи. Я призвал ученых из Греции и Вавилона, чтобы они сопровождали меня в походе, рисовали, изучали и описывали природу, фауну и неизвестные доселе народы. Кузнецы и оружейники трудились, не покладая рук. Торговцы оружием собирали на полях сражений вражеский арсенал, а взамен продавали нам посуду, ткани, меха и все, в чем возникала нужда. Портные и швеи следовали в обозе, чтобы одевать армию. Македонские кожевники с помощью восточных рабов шили десятки тысяч сандалий, меняли стиравшиеся в бесконечном походе подошвы сапог. Я заключил договор с грабителями могил — они отдавали мне половину добычи и тайно отсылали сокровища в Экбатан Пармениону, ведавшему снабжением.
Я носил пышный титул царя Азии, но ел дважды в день, как и мои солдаты, как и они, спал на брошенной на землю подстилке. На заре мне подавали хлеб, мед и сушеные фрукты, в конце дня, когда солнце опускалось на верхушки деревьев, я ужинал вареными овощами, супом и мясом. Пиры с обильными возлияниями я позволял себе только по праздникам, приглашая разделить со мной трапезу всех солдат и придворных.
Легкость, с какой мы одерживали победы, имела неожиданные последствия: проявилась усталость от долгого похода. Ветераны, не покидавшие меня последние восемь лет, затосковали по родине. Недовольство овладело даже генералами. Они не осмеливались противоречить мне в открытую и поручили Гефестиону узнать, когда мы вернемся к родным очагам.
Командование огромной армией было мне в тягость. Много времени терялось в бесконечных бессмысленных спорах. Как только кончалась война, возобновлялись придворные интриги. Я отправился покорять мир, а превратился в царя с обременительными обязанностями, в раба своих подданных. Многочисленные досадные помехи и неприятности заставили угаснуть мой пыл, я начал сомневаться в самой идее похода.
Гефестион давил на меня, и я придумал отговорку, чтобы защититься:
— Дарий мертв, но его сторонники продолжают оказывать нам сопротивление, как если бы он был жив. До тех пор, пока я не завоюю всю территорию Персии, мятежи не прекратятся, покоренные города будут выходить из повиновения, ахеменидская знать — предавать. Мы должны преследовать непокорных и истребить всех, до последнего.
Я не мог признаться Гефестиону, что утратил воинственный пыл. Мне исполнилось двадцать восемь лет, я был покрыт шрамами и порой мечтал об отдыхе и семье. Но живой Дарий был отравой, по капле вливавшейся в мой мозг. Я не мог открыться друзьям — они считали меня победителем. Я гонюсь за временем, выставляющим хитрость против моей силы. Мы состязаемся в выносливости и упорстве.
Бегство Дария вынуждает меня преследовать его.
— Довольно споров, — повторил я. — Мы выдвигаемся!
Гефестион удалился. Мой старый друг пребывал в печали. Он давно уступил свое место Багоасу, который посчитал его опасным соперником и упорно старался разлучить нас. Молодой кастрат растолстел, как персидский кот, с которым хорошо обращаются в доме. Моя страсть к нему угасла, но об этом мало кто знал. Место Багоаса на моем ложе заняли другие любовники, моложе и красивее. Они были разными — стройными, кряжистыми, высокими и низкорослыми, закаленными обращением с оружием, их глаза — зеленые и черные, голубые и золотистые, светящиеся страстью и умом — завораживали и успокаивали меня. Но Багоас оставался фаворитом, потому что никто не занял его места в моем сердце. С тех пор как меня стали называть Александром Великим, я жил в окружении придворных, евнухов, стражников и утратил вкус к любви. Я стал нетерпеливым и раздражительным, в моей жизни осталась одна неизменная привязанность — Олимпия.
Сидя верхом на очередном, сам не помню каком по счету, Буцефале, я вспоминал оставшееся за спиной прошлое. Из продажной девки я превратился в мужчину. В слабости обрел силу. Страх перед Филиппом, боль от пережитого насилия позволили мне сделать жизнь вечным преодолением. Я первым бросался на штурм каждой крепости, я стал царем царей, я правил людьми, превосходившими меня в росте, ловкости и мощи. Я жил в полную силу. Я не растратил попусту полученные от Аристотеля знания. Я не разочаровал усыновивших меня богов.
Моя храбрость вошла в легенду. Я достиг апогея силы. Упорство и решимость привели меня на высоту, недоступную сынам человеческим. Но все эти земные радости не радовали меня. Я утратил способность быть счастливым.
Как мне забыть, что Гефестион, Багоас, друзья и любовники возвели невидимую стену, обрекая меня на вечное бесплодное одиночество? Как забыть, что слава эфемерна и смерть может забрать меня в любой момент — нагого, без короны и царства, с одними сожалениями?
Мне отчаянно недоставало жены, верной спутницы жизни, которая сопровождала бы меня в походах. Я хотел иметь ребенка, чтобы передать ему перстень правителя. Отсутствие семьи делало меня уязвимым. Заговоры множились, все заговорщики жаждали убить меня.
Все новые и новые прекрасные юноши появлялись в моем окружении, каждый хотел очаровать меня. Я видел в этом коварный способ держать меня в стороне от женщин. Я утолял желание и прогонял их прочь, уверенный, что они подосланы, чтобы следить, выведывать мои мысли, не позволять задумываться. Тот, кто стоял за ними, собирался завладеть моей армией и моей империей.
Я был одинок на троне, и я выжидал.
Вначале возник гадкий слушок. Потом ветер вдохнул в него силу и разнес по воздуху, как цветочную пыльцу. Говорили, что мне неуместно носить персидскую одежду и оказывать милости рабу Багоасу. Шептались, будто бы царь погряз в роскоши, ночи напролет пирует с наложницами Дария и требует от советников и личной охраны, чтобы те оказывали ему восточные почести, простираясь ниц у ног.
Македонянам пытались внушить, что я предпочитаю восточных мужчин, а солдатам-варварам нашептывали, что в туманной Дрангиане Александр общался со злыми духами. Я наказывал злоязычных сплетников, но слухи продолжали распространяться. Порочащая меня молва настигала утомленных бесконечным походом солдат, но улетучивалась, стоило к ней прикоснуться. У меня не было ни доказательств, ни следа, который мог бы привести к затаившемуся врагу, и я терпеливо выжидал.
Наконец совершенно случайно обнаружился обширный заговор. Офицер Димнос влюбился в продажного юношу по имени Никомах, посвятил его в план моего убийства и позвал присоединиться к заговорщикам. Никомах поспешил выдать Димноса своему брату Кебалину, а тот открылся Филоту, к которому я питал слабость. Но Филот, сын Пармениона, генерала, которому я доверил управление Медией и снабжение армии продовольствием, не стал предупреждать меня об опасности.
В конце концов Кебалин сам добрался до меня и выдал имена будущих цареубийц, но молчание Филота показалось мне куда опаснее ропота солдатишек, мечтавших убить своего царя. Это молчание доказывало, что Филот желает мне смерти.
Теперь я все понимал. Парменион, отец Филота, был тем, кто тайно пытался настроить против меня войско! Я приказал Кратеросу подвергнуть Филота пытке. Крики жертвы наполняли меня отвращением к самому себе. Мне была нестерпима мысль, что он любил меня, что изображал страсть лишь для того, чтобы удобнее было составить заговор.
Его отец, семидесятилетний Парменион, снискал когда-то уважение Филиппа и дружбу Олимпии. Он переметнулся ко мне после смерти Филиппа, уничтожив моего соперника Аттала. Красноречие Пармениона объединило греков, а его талант стратега помог мне выиграть множество сражений. Двое его сыновей погибли в бою. Он принес мне в дар молодую упругую плоть младшего из своих детей. Я был ослеплен этими доказательствами верности и принял двуличие за гибкость, красноречие за искренность, а соглашательство за честность.
Этот старик был чудовищем, почему я этого так долго не замечал?
Он бывал на всех пирах, бродил по тавернам, завязывал дружбу со всеми знатными гражданами — и все это время плел сеть заговора. Он ждал, пока мы отойдем подальше от городов, чтобы пустить слухи и вызвать недовольство солдат. Он устраивал так, чтобы продовольствие запаздывало или терялось по пути. Голод и холод раздражали командиров, и они начали роптать. Некоторые планировали убийство. Хитрец Парменион мог убить меня, не прикасаясь к оружию. Я поставил его управлять Медией, он получил бы империю, не злоумышляя против императора.
Этот заговор обещал стать идеальным преступлением, но боги решили иначе. Как только палач вырвал признание у Филота, я послал к Пармениону верного человека с сообщением о награде. Человек, мечтавший стать царем Азии, пришел в восторг. Его закололи кинжалом. Стратега погубила собственная стратегия.
Крутые склоны гор стали пологими, холмы сменились зелеными равнинами. Я пренебрег предупреждениями персидских генералов, не забывших прошлые поражения от кочевников, и недовольством македонян, мечтавших вернуться домой, я послал стрелу в сторону солнца, и мое войско вступило на земли царства скифов.
У каждой страны свой океан. Степи были Средиземным морем народов Севера. Шорох листьев заменял шепот волн. Чайки не летели вслед за кораблями, зато дрозды взмывали в небеса, воспевая героев, отдавших жизнь за славу и любовь. Скифские племена, дикие и жестокие, то появлялись, то исчезали. Их всадники, искусные лучники, нападали на нас и мгновенно отступали. Они скакали от горизонта, как стая голодных волков, отбивали у нас еду, женщин и детей, а потом рассеивались, подобно грозовым тучам, скрывающим синеву неба.
— Степи — заколдованное место, в каждом племени есть могущественные колдуны, — нашептывали персы, желая вселить в меня страх. — Во время церемоний они облачаются в шкуры животных, украшают себя перьями, звериными клыками и зеркалами. Они бьют в барабаны, танцуют и поют, корчатся на земле, закатив глаза, изо рта у них идет пена. Земля колышется и расступается, чтобы поглотить чужеземные армии, а духи погибших воинов спускаются с небес.
Я узнал, что Дарий бежал в степь, и ничто не могло остановить меня в желании догнать его. Если враг ступил на эту землю, неужели Александр убоится бескрайних просторов и неуловимых всадников?
Ветер шептал и выл. Неукротимое небо разлеталось к четырем сторонам горизонта. Необъятность окружающего пространства сводила солдат с ума. Они сбрасывали одежду и принимались с диким хохотом бегать по степи. Персы говорили, что призраки день и ночь, не зная устали и успокоения, бродят вокруг нас. В этих краях нет домов, где они могли бы поселиться, так что, встречая чужестранцев, не защищенных волшебными заклятиями, духи завладевают их душами. Мне были смешны эти суеверия, но, когда войско становилось лагерем, я приказывал удвоить охрану. Ночью кочевники могли прикинуться духами, чтобы посеять панику среди солдат.
Мне доложили, что каждый год все племена собираются на берегу Яксарты — покупают, продают, обменивают — и в прошлом году там видели Дария. Он стал глотателем огня, но аплодировавшая толпа знать не знала, что этот человек был царем царей.
Стоило мне появиться, как кочевники свернули шатры и исчезли. Остались только ямки в земле, куда забивали колья, да полусмытые дождем следы от возов. В реке отражалась синева неба. Мне было привычно завоевывать города и осаждать неприступные крепости, выстроенные на крутых скалах, и теперь я не переставал удивляться тому, как жили в степи люди.
Я не видел поселений, не встретил ни одного человека. На моей карте не было ни городов, ни дорог. Всюду, куда приходило мое войско, горизонт пустел, а люди исчезали. И только травы о чем-то шептались, как будто хотели донести до меня радостные крики и шумные разговоры кочевников. Но куда ушли племена? Где мой враг? Где те народы, что должны подчиниться моей власти и провозгласить меня царем? Что это за люди — равнодушные к Александру и уклоняющиеся от войны?
Неужели Дарий умеет становиться невидимкой? Возможно ли, что он явился в степь в поисках магической силы, превращающей человека в порыв ветра или океанскую волну?
Я приходил в бешенство от неповоротливости моей армии, от задержек в пути и заткнул рот недовольным и тоскующим по родным местам воинам, приказав им стать лагерем и отдыхать, сам же с небольшим отрядом поскакал на север.
Я испытал облегчение, покинув утративших боевой дух воинов. Я мчался навстречу небу, как птица, вырвавшаяся из силков птицелова.
Горизонт приближался. Высокие травы стелились под ноги нашим лошадям, набегая и откатываясь назад грозными морскими волнами. Я скользил по темной поверхности, забыв о сне, жажде и голоде, оставив за спиной предателей и недовольных всех мастей с их жаждой наживы и почестей. Я подгонял Гефестиона: мы покорим бескрайние степи стремительной скачкой и силой усмирим бесконечность.
Солнце садилось. Всходила луна. Звезды проплывали по небесному своду, возвращая земле зарю. Темнота отступала под натиском алеющих небес. Я скакал галопом, а вокруг звучали смех и шепоты. Духи-насмешники летали вокруг меня. А как они пели! Невидимые обитатели степей колдовали, чтобы напугать Буцефала и остановить меня. Подите прочь, коварные духи!
Гефестион совершенно лишился сил и заболел. Я отдал приказ остановиться. Мы проговорили всю ночь. Как женщина, вознамерившаяся вернуть мужа к родному очагу, Гефестион отчаянно пытался уговорить меня повернуть назад.
Я возражал:
— Александр, покоривший все вершины, не позволит степи взять над ним верх.
На следующее утро я продолжил свой путь на север, оставив спавшему Гефестиону половину солдат.
Однажды в сумерках я заметил бедных кочевников, гнавших на ночлег стадо. Они приветствовали меня на своем языке, пригласили в юрту, накормили, напоили и предложили возлечь с их женами и дочерьми. Эти люди не знали, кто я. Их не волновало, что мы не можем поговорить. Я научился языку жестов. Я задавал единственный вопрос: «Где кончаются степи?» Все качали головами и отвечали: среди звезд.
Мы скакали, стремя к стремени. Я встречал других людей, порой в племени было не больше дюжины человек. Кочевники жили в юртах — таких тонких и легких, что они мгновенно их сворачивали и исчезали, оставляя нас в одиночестве среди моря зеленой травы. Их шаманы в кожаных одеяниях и шкурах животных плясали и пели, вводя себя в транс, принимали обличье волка, медведя или орла и пророчествовали. Они не знали письменности. Они лечили заклятиями и чудодейственными настоями. Они часто улыбались. Они считали нас племенем воинов.
Я забыл Пеллу, Олимпию и ее мраморный дворец. Я забыл Афины с их разрушенными храмами. Я забыл пурпурные стены Вавилона и пропахшие ладаном покои с низкими сводами. Я забыл сожженные крепости, покоренные города, свой спор с Клитом и его тело, пронзенное моим копьем. Я забыл обо всем ради ветра, духов и зеленого моря травы.
Я продвигался к северу. Я больше не был Александром — я стал вождем маленького кочевого племени. Луна теперь сияла совсем иным светом, наблюдала за мной и улыбалась. Тем вечером она заговорила:
— Будь готов, Александр! Вулкан вот-вот извергнет поток звезд, солнце встретится с луной! Сверни юрту, собери вещи. Она идет, она заберет тебя. Она унесет тебя с собой!
Наутро на горизонте появилась армия.
Сначала это была черная линия, потом я стал различать невысоких всадников на крепких, с широким крупом, лошадях. То были изящные воины в разноцветных доспехах и шлемах, увенчанных плюмажем. На нас обрушился град стрел. Одна вонзилась мне в плечо, другая проткнула шею лошади.
Я давно не сражался, но боль разбудила спавшего Александра. Мое тело вытянулось в струну, возбужденный запахом крови Буцефал встал на дыбы. Я закричал и, защищаясь от стрел щитом, ринулся на врагов.
Один из них принял вызов. Удерживая мое копье палицей с длинной, утыканной шипами рукояткой, он пробил серпом бронзовую пластину и уложенную в семь слоев кожу щита.
Я метнул щит в моего противника, он отбросил его в воздух палицей. Левой рукой я выхватил меч из ножен и бросился на варвара, целя ему в голову. Мое копье задело его палицу, меч, выкованный Филиппом и освященный Вулканом, встретился с серпом. Раздался оглушительный звон, посыпались искры. На непобедимом клинке Александра появилась зазубрина!
Воин был одет в латаную красноватую тунику, на груди у него висела странная, отсвечивающая черным бляха с изображением свирепого лица. В движении оно превращалось в огромную птицу с острыми зубами и когтистыми крыльями. Шлем украшали голова орла и длинные белые перья. Буцефал был гораздо крупнее рыжей кобылки варвара, она кружила вокруг, как пчела, ловко уворачиваясь от его копыт, кусала за шею и уносилась прочь.
Противник размахивал смертоносным оружием, я отражал удары мечом, клинки жалобно звенели, и этот звук напоминал протяжный вой голодных хищников. Лицо на черной бляхе зловеще ухмылялось, пытаясь меня напугать. Шлем с орлиной головой закрывал лоб и черные глаза. Во взгляде, томном и пылком, мне чудилась любовь.
В прежних схватках я читал в глазах врага обещание смерти, а не любовь. Неужели незнакомец пытается меня околдовать? Неожиданный удар палицы разбил мое копье, меня захлестнул гнев, я мгновенно забыл о нежной, смешанной с восхищением жалости к дерзкому молодому варвару и пустил в ход меч. Он не мог противостоять моему натиску и отступил. Буцефал теснил грудью кобылку, а я попал мечом по бляхе на груди противника и едва не оглох от яростного звона, напоминающего рев умирающего тигра. Варвар натянул поводья и понесся прочь.
По одежде и оружию я признал в нем вождя воинственного племени. Любому, кто осмеливался бросить вызов Александру, приходилось выбирать между покорностью и смертью. Я кинулся в погоню. Маленькая рыжая кобылица звездой летела по степи. Буцефал, возбужденный длинной гривой красавицы, несся во весь опор. Поначалу я слышал свист стрел: македоняне и варвары следовали за нами, продолжая сражаться. Потом наступила тишина. Остался лишь гул погони. И меня подхватил ветер, и я погрузился в его завывание.
Солнце село. Мы получили передышку.
Воин устроился на ночлег в сотне шагов от меня, развел огонь и приготовил себе еду. Я сгрыз сухарь и улегся в траве, зажав в руке меч. Я закрыл глаза, но чутко прислушивался к движениям соперника.
На рассвете варвар ускакал. Я свистнул Буцефалу, и наша бешеная гонка по степи продолжилась. Взошло солнце, залив землю оранжевым светом. Миллионы капелек росы сверкали, скатываясь вниз по листьям и травинкам. Перепуганные птицы, шумно хлопая крыльями, кричали, куковали, пищали, издавали пронзительные трели.
На третий день воин остановился, и мы сражались с утра до вечера. Я не понимал, где он черпает свою силу, но он нападал уже не так свирепо, и я отвечал учтивостью на учтивость, стараясь не ранить его. Наступила ночь, на небе появился лунный серп. Я лежал, закинув руки за голову, и смотрел на звезды. В последний раз я любовался небосводом в шестнадцать лет. В те времена я был мечтателем, не ведавшим ожесточенных битв и громких побед, предназначенных мне судьбой. Тогда я владел богатством одиночества и не знал ни заговоров генералов, ни болтовни евнухов, ни наглого хохота придворных. Города, дороги, трупы и обнаженные тела любовников не застили мой взор, в уши не вливались грязные слухи, наговоры, крики и шумные возгласы свиты. Потому-то я и видел звезды и понимал их язык. Я удалился от небес и погрузился в мир людей. Теперь, благодаря вызову незнакомого воина, я оставил за спиной своих солдат — последних, кто привязывал меня к сумятице царской жизни.
В небе, среди звезд, блестели черные глаза. Они говорили мне о любви — не о смерти.
На четвертый день мы увидели верховых кочевников: казалось, они выплыли нам навстречу из океанских глубин. Всадники скакали к нам, скользя по волнам зеленой травы. Они наскочили на нас с дикими криками, вращая в воздухе мечи. Мой неизвестный воин выехал им навстречу, как молодой бесстрашный волк, кидающийся на стаю голодных гиен. Я не отставал ни на шаг. Мы вместе прорубили себе путь через строй.
Крики врагов постепенно затихали и наконец совсем смолкли.
Воин скакал впереди. У меня больше не было причин желать его смерти или подчинения. Я следовал за ним, не желая уступать, мне хотелось узнать, кто из нас окажется сильней и выносливей.
На пятую ночь поднялся ветер. Луна скрывалась за облаками. Я проснулся, как от толчка. Прямо на меня из темноты смотрели два блестящих глаза. Юноша стоял в траве, и мы сошлись в пешем бою. Мне удалось сорвать с него шлем, я запустил пальцы в густые волосы и потянул изо всех сил. Дикарь подпрыгнул и укусил меня в шею. Устав, мы разошлись и устроились на ночлег. На заре воин прыгнул на лошадь и пустил ее в галоп. Я поскакал следом, ни о чем не задумываясь. Наши скакуны неслись постели, сопровождаемые стаями птиц, которые вспархивали из кустов, шумно хлопая крыльями.
Я держал в руке длинный черный прямой волос. Он вился на ветру. Я доберусь до края земли, и юному варвару некуда будет бежать. Он сложит оружие перед Александром, в чьем сердце нет ненависти — одна любовь.
Но любовь ослабила меня, и весь этот день печаль и отчаяние владели моей душой. Я словно наяву вспомнил, как Филипп обнимал меня, прижимая к возбужденным чреслам. На краю террасы, где цвели апельсиновые деревья, стояла Олимпия и смотрела на горизонт, куда я ушел, покинув ее навек. Я вспоминал юного Гефестиона, хотевшего покинуть Македонию с заезжим врачом и навсегда забыть мое изменчивое сердце. Слезами я умолил друга остаться, я воспользовался его кротостью, ничего не обещая взамен. В памяти всплывали лица юношей, которых я украдкой любил в тавернах, молодых воинов, утолявших мою похоть после битвы, персидских рабов, предлагавших мне свои тела, и Багоаса, которого я приказал кастрировать, лишив радости жизни. Я все завоевал, все присвоил, все осквернил. Я подчинял себе мужчин и женщин силой копья. Все города, названные моим именем, все солдаты, погибшие с моим именем на устах, будили во мне еще большую ярость, жестокость и жажду власти. Александр, правитель всей Азии, прогнал Александра, читавшего по звездам и любившего своего обрюзгшего учителя-философа за справедливость, спокойный ум и стремление жить в мире без войн.
В ту ночь, глядя на звезды, я пел македонскую песню, которую не вспомнил ни разу за все годы нашего похода. Мой голос плыл в тишине, сливаясь с шорохом высокой травы, и вдруг ему отозвался другой, высокий, голос. Варвар пел на своем языке печальную мелодию. Наши голоса встречались, разлетались, сливались воедино и воспаряли к звездам.
Когда я открыл глаза, уже наступило утро. Я увидел склонившееся надо мной лицо юноши. У него были длинные черные косы, высокие, как у всех степняков, скулы, вытянутые к вискам раскосые глаза и шрам на подбородке.
— Ты — дух! — не удержался я от возгласа.
Он спросил глазами, что означают мои слова.
Я повторил, использовав слова, которые узнал от кочевников:
— Ты — шегул!
Он улыбнулся и кончиком серпа слегка рассек мне грудь у самой шеи. Я вздрогнул. Значит, это не сон! Я узнал пурпурную тунику, черные зрачки и кобылу, мирно щипавшую траву бок о бок с Буцефалом. Я застыл, осторожно потянулся рукой к мечу, прикоснулся к острому лезвию его серпа.
— Как твое имя?
Он сделал вид, что не понимает языка чужого племени. Снова поднял оружие и приставил его к моему горлу. Смерть меня не пугала. Я привык к холоду клинка. Я смотрел в глаза своему палачу, бросая ему вызов. Внезапно он склонился ко мне и прижался губами к моим губам. Инстинкт воина сделал свое дело — я оттолкнул его. Он отшатнулся, сунул пальцы в рот и свистнул своей кобылке. Буцефал последовал за ней, и мы поскакали бок о бок к бескрайним степям.
По небу плыли облака. Облака окрашивались в желтый, голубой, розовый и оранжевый цвета. Облака пылали. Птицы смертоносными стрелами шумно летели к солнцу, спускавшемуся за горизонт. Мы мчались следом. Мы нырнули в солнце. Вспыхивали языки пламени, свет растекался и таял. Ярко-красные холмы колыхались, превращаясь в реки, горы и гигантские деревья, тянувшиеся ветвями к кроваво-красному небу. Сердце солнца было озером, в котором кружили багровые призраки. В воздухе возникли белые существа. Они сорвали с меня прошлое, как грязные лохмотья, и исчезли в раскаленных волнах.
Наступила ночь, и мы разожгли огонь. Юноша смотрел на меня сквозь пламя.
— Как твое имя? — снова спросил я.
— Алестрия. Теперь назови мне свое.
Я не спешил отвечать.
— Ты мужчина или женщина? — настаивал он.
Вопрос насмешил меня.
— Мужчина, а ты? — наконец сказал я.
— Ты — мужчина? Не верю.
Удивленный ответом, я повторил:
— Говорю тебе, я — мужчина, мужчина!
Он вскочил на ноги, перескочил через костер, толкнул меня на землю и принялся ощупывать.
— Зугул! — в ужасе воскликнул юноша, отшатнулся, попятился и помчался к своей лошади.
Я ошеломленно смотрел, как он исчезает вдали. Ночь была непроглядной, тихо стрекотали цикады. Тьма затопила степь, юный воин исчез, унеся с собой мою радость. Я прыгнул на Буцефала и отправился на поиски.
Я блуждал по степи и звал Алестрию. Волки откликались на мои крики, их одинокий вой пронзал мне сердце. Почему ты убежал, Алестрия? Неужели тебя обманули мои локоны и тонкие черты лица, чью красоту воспели в своих творениях скульпторы всего мира? Ты ищешь жену, Алестрия? Я буду таким же нежным, как нежнейшая из жен, я, Александр, бывший дочерью Олимпии и женой Филиппа!
Вернись, Алестрия!
Внезапно я заметил вдали темный силуэт на фоне широкой серебряной ленты. Река преградила путь Алестрии. Он не сможет сбежать от меня. Такова воля богов и шегулов. Я подошел и привлек его в свои объятия. Мы бросили оружие и опустились на землю. Мы катались потраве, не размыкая уст, не расцепляя ног. Но Алестрия оказался женщиной.
Женщиной, умеющей сражаться!
Женщиной, отбившей Александра у его людей!
Женщиной, сбежавшей от меня и возвращенной мне по воле богов!
По моим щекам текли слезы, я не понимал, почему плачу, но очень скоро тело дало мне ответ.
Оно обрело наконец половину, утраченную в момент падения с небес на землю. Мои руки, ноги, бедра, живот, подколенные ямки и кончики пальцев соприкоснулись с контурами тела, жаждавшего воссоединения. Они обнялись, переплелись и превратились в дерево, чьи корни росли под степью, змеились по дну рек и карабкались в небеса.
Утром птицы разбудили меня своим щебетаньем. Я был обнажен и лежал среди моря диких цветов. Солнце, наполовину выкатившееся на небосклон, заливало степи потоками красного света. Я поискал глазами Алестрию. Она исчезла! У меня закружилась голова, я вскочил и увидел в воде черную точку. Я позвал ее. Она обернулась и махнула рукой. Исчезла, а потом возникла, как из ниоткуда, встряхнула головой, и в воздухе разлетелись тысячи сверкающих серебром капель.
— Талас! — крикнула она.
Я не умел плавать. И не знал, как это объяснить.
— Талас, идем!
Она вышла из воды и приблизилась. У нее было тело воительницы. Блестящие черные волосы, заплетенные в две косы, спускались до пояса. Длинные шрамы от глубоких ран покрывали грудь, бедра и ноги. Мокрое лицо с пухлыми губами и загоревшими на солнце щеками выглядело совсем детским. Она обняла меня за шею и прижала к себе. Кожа у нее была ледяная, и я вздрогнул.
— Талас! — повторила она и побежала к реке.
Я не мог не подчиниться. Кинулся с разбега в воду и сразу пошел ко дну. Вокруг вздымались волны. Алестрия превратила реку в цветник! Магнолии, далии, гвоздики, розы и фиалки распускались у меня на глазах. Я протянул к цветам руки, мое тело стало легким, я оттолкнулся от дна и полетел к небу. Я летел, мои руки превратились в крылья. Я скользил по аллеям из водорослей мимо серебристых рыб. Солнце в конце тропинки превратилось из раскаленного шара в лицо, глядевшее со свода, сплетенного из теней и отблесков. Внезапно лицо это нахмурилось. Я увидел Алестрию. Она искала меня! Я хотел поплыть к ней, но течение понесло меня прочь. Я пытался позвать ее по имени, но захлебнулся. Силуэт Алестрии растаял. Солнце исчезло. Лучи желтого, оранжевого, розового, фиолетового и алого света ослепили меня и превратились в радугу.
Я открыл глаза и увидел подбородок и грудь Алестрии. Она бережно поддерживала ладонями мою голову у себя на коленях и смотрела вдаль. Лицо ее было спокойным и задумчивым. Мне показалось, что обнаженное тело Алестрии закутано в покрывало, сотканное из куска грозового неба. Она опустила глаза и взглянула на меня. Ее черные глаза как будто вопрошали: «Осмелишься опустить оружие и полюбить дикарку? Не побоишься усадить кочевницу в седло Буцефала? Ты — Александр, сын Филиппа, царя царей и победителя греков, и Олимпии из рода Ахилла и Зевса, — посмеешь ли сделать своей царицей девочку, покинутую людьми и богами?»
Я не отвечал. Только смотрел, не отводя взгляда.
Нет, я не побоюсь.
Царь завоевателей не боялся воительницы. Он узнавал в ней изгнанницу из царства десяти тысяч дворцов, брата, живущего в чужом теле, родственную душу, вырезанную из огромного алмаза.
Нет, я не побоюсь. Моя гордость сложит оружие. Непобедимый воитель будет побежден. Подожди еще мгновение! Дай мне собраться с силами в тишине и покое, чтобы впитать любовь, которая перевернет всю мою жизнь.
То была она, моя царица! В этом не было никаких сомнений. В ее задумчивом спокойствии, необузданной веселости и загадочных черных глазах было больше величия, чем во всех капризных белокожих принцессах этого мира, вместе взятых. Я скользнул взглядом по длинной шее Алестрии, опустил глаза и увидел на внутренней стороне левой груди широкий шрам — устрашающий символ. Я не знал, чем изуродовали нежную плоть — кинжалом или раскаленным железом. Рана затянулась, багровая кожа заскорузла и ороговела, на ней было множество отметин от тетивы лука.
Я прикоснулся к шраму. Она подпрыгнула и хотела убежать. Я навалился на нее, придавил к земле всем весом своего тела, прижался щекой к израненной груди и услышал биение сердца.
Мне нет дела до твоего происхождения, Алестрия, будь ты свободная воительница или дерзкая рабыня, я похищаю тебя из племени, я освобождаю тебя из рабства.
Алестрия, дитя степей, ты победила непобедимого Александра! Ради тебя он перестанет искать в покоренных им землях женщину, достойную стать его царицей.
О, Алестрия, тебе неведомо мое имя, я не знаю, какого ты рода, но мы создадим новую династию. Александр и Алестрия — эти имена станут истоком реки, которая не обмелеет, пока жив род человеческий.
И пусть у тебя нет ни дорогих одежд, ни золота, ни царства — все, чем владеет Александр, отныне принадлежит тебе. Он отдает тебе свое войско, свои города, свою империю! Ты оставишь меч и копье — он будет сражаться вместо тебя.
Ты станешь моей спутницей в странствиях по миру и подругой моей жизни. Мы будем скакать, стремя к стремени, и доберемся до края земли. Все мои страдания отойдут в прошлое. Все твои муки забудутся, как дурной сон.
Я люблю тебя, Алестрия! Я приношу тебе в дар Александра, чья красота — ничто в сравнении с силой его любви. Я положу к твоим ногам алмазы, сапфиры, рубины и переливающиеся, как павлиний хвост, ткани, и ты станешь самой молодой, самой прекрасной и самой великой царицей на земле.
Ты — моя судьба, Алестрия! Боги предназначили тебе меня, могущественнейшего из людей, ты будешь блистать, как солнце в зените!
Я позабочусь о тебе, Алестрия, залечу твои раны, подхвачу твой меч. Каждый, кто посмел обидеть тебя, все, кого ты любила, будут изгнаны! Я беру тебя себе, я тебя похищаю!
Алестрия, любовь моя! Я пришел на эту землю ради тебя. Мы отправимся вдвоем за горизонт. Не отвергай меня!
Через тысячу, через десять тысяч лет степные птицы воспоют нашу встречу — столкновение двух звезд во мраке ночи. Небо пылает, разлетается языками огня и снопами молний. Все древние легенды сожжены. Из пепла и праха рождается новая великая история!
Меня зовут не Алестрия. Мое имя — Талестрия. Заглавная «Т» указывает на принадлежность к племени амазонок — Тех, Кто Любит Лошадей.
Я не знаю дня своего рождения.
Я люблю красный — цвет обожженных солнцем листьев, цвет огня, цвет крови.
Я не знаю, кем были мои родители.
В степях множество мужчин и женщин сходятся на одну ночь, предаются любви и расстаются, не обещая друг другу новой встречи в будущем.
Всякая встреча в степи мимолетна, как время, и потому полна страсти. Здесь легко рождаются и легко умирают. Жизнь быстротечна, как лето, как ливень, как мгновение, когда птица взлетает под облака.
Одна красота сменяет другую, и все недолговечны.
Талестрия — царица амазонок. Это имя мимолетно, подобно всем другим, что мне давали. Я носила его, как латы на войне. Однажды я расстанусь со своим именем и стану безымянной и безоружной, как прежде.
Ни одна девушка в нашем племени не знала своего происхождения, одни осиротели, других бросили. Воительницы подбирали нас, и мы тоже становились бесстрашными амазонками. Бог Льда посылал нам холод, войну и голод — трех орлов, которые вели нас на вершину Сиберии.
— Самое большое благо приходит через самое страшное несчастье, — говорила моя тетя.
Вот почему моя жизнь так плохо началась. При рождении девочке не дали имени, а те, что ей давали потом, не приживались. Лицо у девочки было чумазое и неулыбчивое, губы растрескались от жажды и холода. Нестриженые волосы напоминали гнездо ласточки. Падавшие на лоб пряди прикрывали недобрый взгляд. Она бродила по рынку, пряча за спиной покрасневшие руки. Иногда ей удавалось украсть яблоко или сухарь, а то и подоить козу, чтобы напиться молока. Она бросалась камнями в мальчишек, которые издевались над ней, и пряталась под возами, когда на нее спускали собак. Лежа в грязи, девочка отбивалась палкой от их острых клыков. Взрослые были опаснее и злее собак. Они таскали ее за волосы и валяли в пыли, били кнутом, но она ни разу не закричала и не пожаловалась, даже смеялась, чтобы понравиться им. Эта девочка хотела жить, чтобы отомстить, и она прятала гнев и прикидывалась покорной.
Малышка шныряла по рынкам. Она не знала, где родилась, не помнила своих родителей. Несколько раз девочку брали к себе разные люди, и тогда она притворялась покорной маленькой невольницей. Ей давали имя, ее кормили, она спала с овцами и коровами, набираясь от них блох. Но в конце концов девочка всегда убегала в степь. Она носилась по высокой траве, ныряла, резвилась в воде, а потом ложилась на спину и плыла, глядя на пролетавших под облаками птиц. Ночью девочка дрожала от холода. Ее мучили голод и усталость, а успокаивал лишь вой волков. Она знала, как позвать зверей, чтобы они согрели ее и зализали раны. Однажды вечером — девочка тогда жила у очередных благодетелей — она услышала легенду об амазонках и на рассвете следующего дня украла еду и осторожно выбралась из палатки.
Она брела по степи, борясь с ветром и снегом, находила дорогу по звездам, а они пели для нее:
Меня зовут Талестрия, что означает «радость битвы».
Мою мать звали Талаксия — «багряное перо».
Я — царица дочерей Сиберии, жаждущих веселья. Когда смеемся, мы забываем о смерти.
Я не знаю усталости.
Я не стану плакать, если завтра мои любимые сестры умрут.
Страдание проделало в моем сердце глубокую пропасть, чтобы жизнь до краев наполнила ее красотой.
Война — зло. Я воюю за счастье.
Дочери Сиберии любят войну. А еще они любят веселиться и смеяться во все горло.
Когда с наступлением ночи, среди шумного праздника, девушки заводили песню, приходила грусть. Наш бог был музыкой. Он породил слова, из слов родилась мысль. Способность мыслить сделала женщин свободными. Наши песни, земные мелодии, должны подобно птицам прорваться в небо. Я плакала. Все плакали. Музыка вскрывала старые раны и воскрешала мертвых.
Война очищала меня. Кровь врагов вырывала из сердца воспоминания о кричавших от горя и отчаяния маленьких девочках.
Почему воительницы выбрали меня? Почему я стала их царицей? Почему та, что стала мне матерью, назвала меня своей наследницей? Все думали, что это моя судьба. Все, кроме меня самой.
У меня был шрам на левой груди. У всех амазонок на груди глубокая борозда, чтобы удобнее было натягивать тугую тетиву из бычьих жил. Моя борозда была шрамом от раны. Я не помнила, как получила ее.
О прошлой жизни я хотела помнить только мгновения счастья: я бегу по рынку с горячим хлебцем в руке; я подпрыгиваю, чтобы поймать стрекозу; я танцую у огня, кто-то стоит в темноте и хлопает в ладоши, отбивая ритм; я раскинула руки, я кручусь, я лечу, я приближаюсь к звездам.
Я, Талестрия, родилась и стала царицей в тот день, когда тело моей матери Талаксии принесли в стойбище. Она была мертва, под левой грудью торчала стрела с сине-зеленым оперением.
Спутница моей матери, которую я называла тетей, воспитала меня. Она была суровой и нежной. Ее звали Танкиасис, что значит «аромат белой хризантемы». Она убаюкивала меня, пересказывая легенды.
Когда я впервые села на белую лошадь, она гоняла меня дни напролет. В мой первый день рождения она одарила меня другим оружием, необходимым для выживания нашего племени: научила языку птиц, магии цифр, чтению судьбы по звездам, дару целительства.
У нее была маленькая белолицая дочка с золотистыми глазами. Моя мать, царица Талаксия, сказала мне:
— Тания — твоя сестра. Тания будет твоей спутницей, когда ты станешь царицей. Ты будешь воевать, она — пасти табуны. Она воспитает твоего ребенка, а если ты погибнешь в бою, займет на время твое место. Она воспитает спутницу для следующей царицы и исчезнет, когда две маленькие девочки станут женщинами.
Тания была молчаливой, застенчивой, спокойной и вечно озабоченной. Стоило лягушке прыгнуть, птице взлететь, змее свистнуть, а гусенице оказаться слишком яркой, и Тания с криком отскакивала. Ее мучил кошмар, и она носила свой страх, как метку: она видела себя лежащей на кровати, в мягких подушках, сосущей молоко из белой груди. Она пытается разглядеть лицо женщины, которая ее кормит, но тут появляются мужчины. Их мечи рассекают воздух, как молнии. Их крики подобны раскатам грома. Один из них отрывает ее от груди и выбрасывает в окно.
Мы с Танией, как Танкиасис и царица Талаксия, не были похожи ни в чем. Там, где я проявляла храбрость, она пугалась; если я действовала по наитию, она проявляла осторожность, когда я шла вперед, она отступала. Она обретала силу в том, что делало меня слабой. У каждой царицы Сиберии есть спутница, сестра — она дополняет ее мудрость и укрепляет доблесть.
Царица не должна совершать ошибок.
От нее зависит, выживет племя или погибнет.
Для земного мира война — зло. Но зло, помноженное на зло, рождает добро.
Как-то ночью меня разбудили глухие крики. Горели сосны, блеяли, разбегаясь в разные стороны, овцы. Сестры били в барабаны, предупреждая о нападении мужчин. Танкиасис говорила с воительницами, и они, одна за другой, бросались в огонь. Мне очень хотелось пойти с ними. Но у Тании был приказ, и она увлекла меня в подземное убежище, где мы всю ночь слушали лязг оружия и ржание наших лошадей.
Рано утром Танкиасис разбудила нас. Она пахла кровью и потом, и у нее был затуманенный взгляд.
Она взяла нас за руки и повела на поле боя. Кусты вокруг все еще горели, на земле валялись мертвые тела. Танкиасис велела нам добить всех живых мужчин.
Один юный воин в разорванной одежде еще дышал, хотя у него не было правого плеча. Он лежал рядом со своей умирающей лошадью и смотрел в небо с изумленным восхищением. Когда я подошла, он улыбнулся. Черные глаза, бледное, как белая лилия, лицо, шелковистые локоны… Кровь ручейком истекала из его тела, но он был прекрасен! Я опустилась на одно колено и достала кинжал. Он смотрел на меня, не отрываясь, его взгляд ласкал мой лоб и пронзал сердце.
Я одним взмахом перерезала воину горло. Его тело трепетало, губы дрожали. Выкатившиеся из орбит глаза в последний раз блеснули огнем и погасли. Откуда он пришел? Какое имя носил? Как звали его лошадь? Сколько раз он пересекал степь из конца в конец?
Смерть безобразна, но душа покидает тело воина с достоинством.
Я убила своего первого мужчину. Я стала женщиной. Теперь я тоже была готова умереть в бою.
Мужчины! Збгулы! Мысль о них неотступно преследовала меня!
Я шла за матерью по берегу Яксарты, держа за руку Танкиасис, и больше не считала, что мужчины — это страшные взрослые, которые бьют детей. Я стала амазонкой и теперь видела в них хитрых спесивцев.
— Когда вырастешь, будешь сильнее этих мужчин, — обещала Талаксия и добавляла: — Самцы не могут выкармливать детей — у них нет сосцов. Они не имеют лона, не способны продолжить род, вот и покрывают самок.
Помолчав, она продолжала:
— Они — двуногие кукушки, откладывающие яйца в чужие гнезда.
— Только не в наши, — смеялась в ответ Танкиасис. — Дочери Сиберии пьют колдовской настой. Они не высиживают яйца. Они улетают.
Многие мужчины являлись в племя, и всех их влекла к себе моя мать. Когда она удостаивала их разговором, они смиренно опускали глаза. Когда они сражались обнаженными, она укладывала их в грязь на лопатки.
Ветер задувал внутрь палатки через откинутый полог, ярко светила луна. Мускулистое тело мужчины завораживало меня, и я поклялась, что стану такой же, когда вырасту. Талаксия никогда не боялась мужчин, даже если противник был крупнее: она хватала его поперек тела, опрокидывала на землю, переворачивала. Ее длинные волосы раскачивались в серебристом лунном свете. Моя мать с загадочной улыбкой смотрела на Ледник, а мужчина умолял любить его еще и еще.
Потом мужчина умолкал и засыпал. Во сне он храпел. Мать звала меня, брала мою ладонь и прикладывала к фаллосу. Тот был холодным, влажным и противным.
— Мы храним свою чувственность в голове, — говорила она. — Ее нельзя украсть, ни один человек на свете не способен лишить нас этого дара!
Мы с Танией бродили между прилавками, но думала я о любви с мужчиной. Юноши в шафраново-синих одеяниях и тюрбанах бросали на нас взгляды, одаривали цветами, а самые дерзкие останавливали и пытались заговорить. Тания пугалась и убегала, держа меня за руку. Она не желала, чтобы они до нас дотрагивались, из страха, что меня сглазят. Ей больше нравилось смотреть, как обезьянки танцуют со змеями. Я вырывалась и смешивалась с толпой. Тания с криками бежала следом. Я мчалась по проходам, расталкивая покупателей, пряталась среди ковров и свисающих до земли тканей. Тания была упряма, как осел, и не отставала ни на шаг.
Тания боялась мужчин. Я их просто не любила.
Я росла, у меня наливались груди. Я по сто раз в день стреляла из лука, чтобы в ране на груди образовалась и ороговела глубокая борозда. Я выбирала крупных лошадей, потому что сама была невысока ростом, а освященные клинки должны были укрепить мою силу.
Достигнув зрелости, все царицы Сиберии совершали путешествие на землю Вулкана, где жило родственное нам племя охотников на китов. Там ковали черные клинки для цариц амазонок. Мы с моей верной Танией проделали огромный путь, чтобы добраться до леса, а потом выйти к океану. Великая Мать племени — у нее были борода и татуировки на щеках — приняла меня. На церемонии женщины племени Вулкана танцевали, а Великая Мать вызывала духов. Они открыли ей, что хотят воплотиться в моем оружии. Когда времена года трижды сменили друг друга, на склоне вулкана отлили и выковали палицу в виде солнца и меч в форме лунного серпа. Две души спустились с неба, чтобы вдохнуть в них жизнь. Душа воительницы слилась с палицей, дух воина — с серпом. Пока я жила на берегу замерзшего океана, луна заслонила собой солнце и свет дня померк.
— В земной мир пришла сильная правительница, — объявила Великая Мать, взглянув на меня. — Дума опередила солнце. Царица покорит царя.
Я не была этой царицей. Я хотела сказать ей об этом, но не решилась. Я была вольной степной птицей, а не правительницей.
— Царь с царицей придут в край Вулкана, — закончила Великая Мать, глядя на ставшие черными тенями ледники.
На обратном пути на нас напали кочевники. Я впервые в жизни отдавала приказы, мне беспрекословно повиновались. Мужчины превосходили нас числом и были очень жестоки, но я их обманула. Амазонки рассеяли их и перебили по одному.
Амазонки отрезали побежденным врагам головы и подвешивали к седлу в качестве военного трофея. Некоторые сестры высушивали головы и украшали ими прически, другие растирали в порошок внутренности и готовили настой, дарующий силу и отвагу. Сердца хоронили, произнеся волшебное заклинание. Так свирепые амазонки облегчали страдания душ храбрых воинов, вынужденных расстаться с телом.
У меня не было подобных украшений. Если я что и повесила бы на шею на сплетенном из травинок шнурке, так только голову первого убитого мною воина. Я хранила воспоминание о нем в своем сердце. Он был моей тайной драгоценностью.
Люди в степи часто воевали друг с другом. Кочевые племена ссорились, заключали мир, крали и заключали браки. Истребленное племя исчезало, словно и не жило на земле, другие появлялись из ниоткуда и начинали новую войну. Было когда-то одно племя, где мужчины красили лица в синий цвет, но они перестали приходить на торг, зато появились другие — с красными татуировками, говорившие на неизвестном языке. Потом исчезли и эти. В степи жило племя, приручавшее птиц, а еще был клан, заклинавший змей. Одни поклонялись камням, другие почитали Мать.
Травы в степи растут и увядают. Мужчины, женщины, кузнечики рождаются и умирают. Земля, оплодотворенная дождем, дает жизнь. У вечности есть закон: война убивает, а земля производит на свет.
Племя девушек, которые больше всего на свете любили лошадей, устояло перед разрушительным действием времени, они пережили кровопролитие, холод и ветер. Амазонкам была суждена участь Горы, рухнувшей под тяжестью вечных снегов.
Амазонки сражались за смерть.
Смерть — черный свет жизни.
Я жаждала золотого света солнца.
Я хранила в своем сердце бессмертие всего, что любила.
В четырнадцать лет я увидела на рынке девушку и влюбилась в нее с первого взгляда. Под легким белым покрывалом сверкали черные глаза. Я угадывала алый рот и крепкие, как раковины, зубы. Служанки охраняли незнакомку, будто она была белым птенцом с красным хохолком на голове.
С самого первого мгновения я была околдована. Тания умоляла меня опомниться, но я дни напролет следовала за черноглазой красавицей. Наконец Тания отчаялась и вернулась к амазонкам, а я продолжила охоту, надеясь дождаться слова или взгляда. Когда девушка уверилась в моих чувствах, она назначила мне свидание в дорогой харчевне. Чтобы провести там ночь, мне пришлось продать лошадь.
Салимба разделась и бросилась в мои объятия. Она была полнотелой, с тяжелой грудью. Я любила ее снова и снова. Пока мы отдыхали, она рассказала, что скоро выйдет замуж за старого вождя племени — уродливою и жестокого, у него десять жен, и она станет одиннадцатой. Салимба говорила, что несчастна, что у ее отца тоже десять жен, ее мать как раз и есть десятая. Она предчувствует, что старшие жены будут ее унижать, это изменится, только если она родит сына, а ее дочерей продадут мужчинам, как когда-то продали их с матерью.
Салимба плакала, задыхаясь от слез. Я рассказала ей о белых красноголовых журавлях и наших войнах с мужчинами. Я предложила ей завести со мной ребенка и стать моей женой. Она успокоилась и внимательно слушала, положив голову на рану на моей груди.
— Я хотела бы стать твоей, Талестрия, — наконец произнесла она. — Но я не амазонка. У меня дряблый живот, слабые ноги и изнеженные руки. Я не способна поднять даже ведро. Я не умею ни варить еду, ни охотиться, не могу жить без сладкого молока и сплю только на густой мягкой кошме из овечьей шерсти. Забудь слабую Салимбу. Обними меня. Люби меня в последний раз!
Занялась заря. Моя возлюбленная оделась. Я помогла ей поправить накидку и смотрела, как она уходит по влажной дорожке пустынного рынка. Я больше никогда не видела Салимбу. Год спустя мне рассказали, что она вышла замуж и ждет ребенка. Еще через год я узнала, что она родила дочь и снова беременна. Двенадцать месяцев спустя Салимба умерла.
В степи мы часто натыкаемся на скелеты. По костям не узнаешь, кем были эти люди мри жизни — амазонками или нашими врагами. Я молилась за упокоение каждой души и счастливое перевоплощение в будущей жизни.
— Танкиасис, мы не можем любить мужчину и родить ему ребенка. Так почему бы не сделать этого с женщиной? Две женщины сотворят маленьких девочек, которые тоже родят девочек, которые будут любить лошадей.
Она рассмеялась:
— В жилах твоего ребенка должен течь твой разум, а не твоя кровь. Обычные мужчины и женщины зачинают детей, смешивая свои соки. Они расстаются друг с другом и бросают детей. Каждый день брошенные на холоде малыши плачут и умирают. Дочери Сиберии не вынашивают детей. Они спасают жизни и дают жизнь.
Танкиасис не поняла меня. Я не успокаивалась:
— Я хочу делать детей в сердце женщин! Я хочу оплодотворить всех, и они избавятся от тяжкого груза жизни и станут воительницами!
Она снисходительно улыбнулась:
— Ты слишком много мечтаешь, Талестрия. Однажды ты встретишь предназначенную тебе девочку. Она станет твоей наследницей.
Я ничего не сказала Тании. Она, как и ее мать Танкиасис, любила меня, но не понимала.
Я отпустила свои мечты на волю, в степь, под облака. Я пасла их под звездами, как свои стада.
В нашем племени существовал обычай: когда одна из воительниц заболевала неисцелимой болезнью, называемой старостью, она покидала стойбище и шла через степь, не оглядываясь назад. Добравшись до реки, она останавливалась, ложилась на траву и отдавала себя на съедение хищникам и стервятникам.
Танкиасис исполнила завет предков. Она воспитала меня и исчезла. От нас с Танией скрыли ее уход, сказав, что она отправилась за оружием к охотникам на китов. Я все поняла, когда лошадь Танкиасис вернулась одна и три дня скакала по степи в надежде отыскать ее.
Танкиасис исчезла. Колыхалась высокая трава, я видела птичье гнездо, ручеек, груду камней с отпечатком драконьей лапы. Бог Льда дал мне мать, а теперь решил забрать ее. Я бросила вызов его могуществу и воскресила Танкиасис: она поселилась во мне. Став бессмертной по моей воле, она нежно заботилась обо мне. Я слышала, как она поет:
Моя мать царица Талаксия поведала мне, что наше племя знает волшебные слова. Они могут сделать невидимое видимым и превратить легенду в реальность. Мы с Танией втайне от всех начали писать книгу. Ночью, лежа в траве, я читала по звездам и диктовала ей историю Алестри. Тания верила, что звезды нашептывают мне ее на ухо. Она ошибалась — слова уже жили в моем сердце.
Алестри была маленькой девочкой, которую бросили родители и воспитали дикие лошади. Богиня взяла ее на свой небесный луг и научила сражаться двумя мечами. В двадцать лет она спустилась с небес на землю, чтобы сражаться с чудовищами. Она скачет на белой лошади, стучится в ворота темных царств и освобождает женщин, которых держат на цепи в сырых подземельях. Она соблазняет умирающих от скуки принцесс, свергает с трона алчных царей и прогоняет коварных духов, оборачивающихся то пантерой, то змеей, то птицей, а то и прекрасными полногрудыми женщинами с соблазнительным лоном.
Нам пришлось прерваться, когда амазонка, охранявшая юго-западную границу наших владений, зажгла костер, подав сигнал тревоги: по столбам дыма я узнала о тридцати вооруженных кочевниках, скачущих в нашу сторону. Я попросила Танию спрятать нашу книгу в пещере, взяла с собой тридцать воительниц, и мы три дня скакали навстречу захватчикам. На горизонте показались высокие воины в боевых доспехах. Мы надели деревянные, отделанные металлом шлемы и обстреляли их из луков.
Женщина на большой белой лошади скакала перед строем мужчин. Длинные алые перья колыхались на ее шлеме. Они окинула взглядом мое оружие и посмотрела мне в лицо. У меня закружилась голова. Всадница выбрала меня. Защищаясь щитом и копьем от стрел, она бросилась вперед. Я поскакала к ней, хотя внутри у меня все сжималось от страха. Мы скрестили оружие. Наконечник копья коснулся моего плеча, и я вздрогнула от наслаждения. Одной рукой я уперлась ей в грудь палицей, а другой замахнулась серпом. Она перевернулась в седле, оттолкнула палицу копьем и подставила щит под серп. Лошадь отскочила в сторону и тут же вернулась на позицию. Воительница вытащила меч и срезала перья с моего шлема.
Я знала эту кочевницу!
Я подъехала вплотную, чтобы снести ей голову. Она меня оттолкнула и попыталась пронзить мечом шею. Я угрожающе взмахнула руками. Она спрятала меч и потрясла копьем. Я отступала, она надвигалась на меня. Я атаковала, она отступала. Она обрушилась на меня, выставив вперед мечи, как орлиные когти. Я уклонилась, зацепила серпом один из мечей и ударила палицей по копью. Небо и клинки закружились, ее глаза то яростно сверкали, то улыбались.
Кто ты? Маленькая белокожая девочка, что бегала со мной по рынку, а потом попала в плен к охотникам на леопардов? Зеленоглазая девочка, которая однажды летом поделилась со мной молоком?
Воительница как будто слышала бившиеся у меня в голове вопросы. Ее голубые глаза обрушили на меня лавину безмолвных фраз, от которых разболелась рана на груди.
Я выпрямилась и снова ударила. Наши запястья соприкоснулись. «Если любишь, — мысленно произнесла я, — опусти оружие!»
Наше дыхание смешалось. Наш пульс бился в унисон. У меня на лбу выступил пот. Испарина покрыла щеки.
«Опусти оружие, люби меня!» — снова мысленно приказала я.
Она подалась вперед.
«Нет!»
Я разбила булавой ее копье. Она ударила мечом, и мои доспехи покраснели от крови. Земля дрожит. Небо раскалывается. Меня охватил восторг: она моя! Она будет любить меня, как безумная!
Я притворилась, будто силы оставляют меня. Я хотела, чтобы она погналась за мной. Я отделяла ее от своих. Тания не спускала с меня глаз, но я сбежала от нее. Мы скакали много дней. Воительница не отставала. Ее желание рвалось наружу. Стук копыт выражал нетерпение тела. Птицы вспархивали из-под ног моей лошади, трава стелилась по земле, пропуская меня, облака защищали нас от солнца. Я слышала хор голосов: «Талестрия! Я иду с тобой. Я твоя!»
Однажды ночью я лежала на траве и вдруг услышала ее голос. Он был глубокий, звучный и протяжный, он обволакивал меня песней на незнакомом языке, делясь одиночеством, грустью, желанием найти спутницу, чтобы прикрывала спину в бою. Он тосковал по ласке, способной растопить снег, заставить забыть о ветре и грозящей опасности. Я тоже запела, глядя на звезды. Я пела без слов, следуя за ее голосом, я сочиняла мелодию, и голос звучал сильнее и слаще. Наши голоса сливались. И моя душа летела к звездам. «Это она, Алестри, — шептал ветерок. — Она та, что поселилась в твоем сердце прежде, чем вы встретились».
Меня охватила теплая истома. Я не выдумала Алестри. Только она могла лететь за мной галопом, опережая свет. Только она могла войти в мою жизнь, спустившись со звезд. Я замолчала, чтобы поплакать в тишине. Я, маленькая, жаждущая отомстить девочка, сирота, прошедшая всю степь, чтобы стать амазонкой, я, отдыхавшая от кровавых битв, сочиняя легенду об Алестри, обрела счастье, которого не искала: воительница решила разделить со мной горести и надежды.
Я потеряю ее! Как Салимбу, Талаксию, Танкиасис, как тех девочек, которых я любила в детстве, как племена, дававшие мне приют. Она исчезнет, умрет.
В степи красота живет очень недолго. Встретившиеся мне на пути жизни становятся падающими звездами, оставляющими за собой след на темном небе. Я осушила слезы и свернулась клубочком. Во сне я услышала голос Танкиасис. Она напевала:
Начинался новый день. Ко мне возвращалась сила. Я не стану думать ни о горести неизбежною расставания, ни о том дне, когда стрелы пронзят сердце любимого существа: мы соединимся и вместе переживем безумие нашей встречи.
Но Алестри — мужчина! Я убежала — мной овладели печаль, гнев и отчаяние, я готова была скакать до самого океана, но меня остановила река. Река для амазонок — символ бога. Мой бог решил испытать меня, ибо величайшее благо приходит через злейшее зло. Я должна любить Алестри, несмотря на тело, я должна отдаться, не думая, сколько времени нам отпущено. Любить труднее, чем воевать. Чтобы любить, нужно победить прошлое с его тайнами и неудачами.
Меня поразила молния — сильнее тех, что бьют в землю летом, в грозу. Я задрожала, у меня перехватило дыхание. Ни одна женщина не смогла бы противиться огню души-воительницы, живущей в мужском теле. За страдания, которые она мне причиняла, я любила ее еще сильнее. Царица амазонок Талестрия черпает силу в боли, ее свет разгорается еще ярче — красный снаружи и желтый в сердце.
Многие мужчины лишились головы, не успев даже коснуться меня. Мужчина по имени Алестри не испытывал страха. Он прижимал меня к себе. Его руки ласкали меня, добираясь до мозга костей, я ласкала его, и он стонал. Мы любили друг друга снова и снова, мы ослепли и оглохли, его семя смешалось с моей кровью, а мой сок проник ему в голову.
Я была обнажена. Он смотрел на мое покрытое шрамами тело. Прикоснулся к ране, вплавленной в левую грудь. Я вздрогнула. Он схватил меня за ногу, повалил, придавил к земле своим телом.
Алестри долго что-то говорил, я не понимала ни слова, но он без конца повторял имя Александр, и я похолодела от предчувствия.
Ты — Александр? — спросила я на языке персов.
Его глаза зажглись от радости — он тоже говорил по-персидски. Его голос на этом языке звучал еще торжественнее.
— Мы не знаем друг друга, — говорил он. — Но мы знакомы с незапамятных времен. Не стоит терять время. Годы, прожитые без тебя, прошли впустую. Нет нужды в обольщении — я ненавижу обольщение. Не будем давать клятвы — я ненавижу клятвы, люди всегда их нарушают. Никаких ритуалов — им несть числа в моей жизни. И никаких речей — я ненавижу слова, которые успел произнести. Вокруг нас нет царедворцев, никто нас не видит. Я отдаю себя тебе. Ты принадлежишь мне. Мое царство теперь твое, Алестрия. Это залог моей любви.
Я отвернулась, не в силах произнести ни звука. Мне хотелось оттолкнуть его и убежать. Все мужчины, которых я встречала, были коварны и жестоки. Слова Александра причинили мне боль. Он лгал!
Этот полководец, завоевавший мир силой оружия, не мог знать любви. Он хотел взять царицу амазонок как трофей — лучший, главный трофей своей жизни. Он не Алестри. Я ошиблась. Я была готова прыгнуть в седло, пустить лошадь в галоп и унестись подальше от него и завоеванных им земель, как вдруг он положил голову мне на сердце. Его молчание проникло в меня, наполнив радостью и печалью. Его загрубевшие руки ласкали мои раны. Он поцеловал меня, и я задрожала всем телом, жалея, что далась ему накануне. Мое тело бунтовало. Руки не слушались. Губы искали его рот. Я обвила его ногами. Желание оказалось сильнее меня.
— Я искал тебя по всей земле, — шепнул он мне на ухо. — Будь моей женой.
— Почему ты выбрал меня? — хриплым голосом спросила я.
— Потому что все было записано здесь, — произнес он, касаясь впадины на моей левой груди.
Непобедимая царица амазонок не могла проиграть, уступив мужчине.
— Александр и Алестрия… — Как же нежно он это произнес! — Мы завоюем мир и доберемся до солнца.
Солнце!
Я — царица птиц, лошадей и кузнечиков, меня ждут Тания, и сестры, и маленькие девочки, которые станут амазонками. Я ношу в себе проклятие, запрещающее мне любить мужчину. Стать женой Александра означало бы покинуть Сиберию, мое царство и убежать с ним, как поступали все влюбленные амазонки.
— Идем со мной, Алестрии! Мы будем покорять вершины и брать штурмом крепости, сражаться с драконами, обезьянами и слонами, которыми управляют воины, с головы до ног украшенные жемчугом и алмазами. Стань моей царицей, Алестрия, и я подарю тебе красоту природы и тысячи звездных ночей, сто тысяч всадников понесутся вскачь по воде и песку, через леса и пустыни, и солнце будет сиять у них над головой.
Голос Александра потряс меня, я как будто очнулась от долгого сна. Бог говорил со мной его голосом. Я больше не должна мстить мужчинам. Я должна полюбить солнце! Я должна сложить оружие и скакать с Алестри!
Шрамы Александра терлись о мои шрамы. Мужчина, желавший покорить царицу амазонок, обнимал меня, и спрятаться было негде. Он пробрался в мое лоно, в мою кровь, нашел сердце и разбередил служившую щитом рану. Он ворвался в
Дарий, царь персов, предлагал мне ткани, дворцы и горы драгоценных камней. Я предпочитаю ветер, бурю, кровь и победу Александра.
Ради всего этого, ради него я должна умереть и воскреснуть!
— Пойдем со мной, Алестрия, мы будем вместе в жизни и смерти, — сказал он.
Как он узнал мои мысли? Жар разлился по моему телу, сноп света прошел через голову и обратился Млечным Путем. Теперь я все поняла, Александр победил. Я принадлежу ему.
Летят птицы, летят к небесам! Алестри и Алестрия уносятся под облака. Мы найдем путь в большой мир. Мы оплодотворим землю и засеем ее красотой ледника и силой огня.
Летите, птицы! Машите крыльями, не оглядывайтесь назад. Не возвращайтесь в свои гнезда. Машите крыльями, спорьте с ветром, смотрите на солнце. Любуйтесь красным, желтым и оранжевым — этим слиянием льда и пламени.
Летите, птицы! Летите впереди всех птиц, вы, опьяненные свободой!
Буцефал погружался в зеленые волны и выныривал, прокладывая нам путь в океане травы. Следом бежала рыжая кобылка, махали крыльями степные птицы. Буцефал отталкивался от земли и взлетал в воздух. Алестрия держала поводья и прижималась затылком к моей груди.
Сине-оранжевые бабочки, кузнечики с багряными крылышками, божьи коровки с семью звездочками на спинке легко касались моих щек и улетали. Сквозь облака пробивались солнечные лучи: казалось, это золотые колонны, поддерживающие небосвод.
Встретив Алестрию, я вновь обрел способность радоваться схватке. За восемь лет похода мои солдаты утратили боевой пыл, но теперь они воспрянут духом, ведь их будущая царица — живое воплощение Афины.
Воительница Алестрия, твоя булава разбила надежды женщин, строивших козни, чтобы стать моей царицей, твой серп отсек головы заговорщикам, жаждавшим, чтобы я умер в одиночестве. Ты избавила меня от брачных забот и освободила мою силу.
Я был завоевателем, но был смешон, потому что у меня не было царицы. Мое звучное имя вызывало не только восхищение, но и жалость. Некоторые мужчины и женщины почувствуют себя несчастными, когда увидят мой бесценный трофей и поймут, что я счастлив. Те, кто любил повторять, что за величие приходится дорого платить, а ради достижения славы многим приходится жертвовать, станут взывать к богам. Они спросят, почему лишены власти и красоты, а Александр, у которого есть все, получил в дар еще и любовь женщины. Змеиные языки этих мужчин и женщин, зарящихся на мой золотой венец, никогда не умолкнут. Они скажут, что Александр похитил дикарку. Они обвинят царя в безумии, ведь он решил сделать простолюдинку царицей мира. Они будут нашептывать, что черноглазая колдунья околдовала царя, и станут подбивать солдат на мятеж.
Но Александр и Алестрия будут выше злословия. Их не затронут наговоры завистников. Они будут царем и царицей, как две звезды в беззвездную ночь. Их страсть осветит Землю. Солдаты, жаждущие света, забудут грусть и тоску по родине, они будут черпать силу в союзе двух воинов и смогут сражаться до конца света.
Я сидел на спине Буцефала и думал, как буду представлять мою супругу македонской знати, греческим философам, персидским сановникам и вождям варварских племен. Когда-то я хитростью навязал себя Македонии и поступлю так же, чтобы заставить империю принять мою царицу.
Я уже слышал, как обращаюсь с речью к войску:
«Солдаты! Ваш царь возвратился с царицей! Александр поведет за собой армию, Алестрия будет охранять тылы и лечить раненых. Она выслушает ваши жалобы и научит, как победить боль.
Солдаты! Ваша царица не страшится ни страданий, ни смерти. Она бросает вызов тем, кто сильнее, и не боится смутьянов. Она неутомима! Следуйте ее примеру, будьте, как она, будьте лучше нее! Станьте храбрее женщины, не разочаровывайте вашу царицу-воительницу!»
Я больше не Талестрия. Я прижалась головой к груди Александра и слушаю его дыхание. Мы делимся силой. Когда мы вместе, для нас нет ничего невозможного.
Что за лица я увижу? Какими будут мужчины и женщины, с которыми мне придется встретиться? Александр молчит, но по биению сердца я понимаю, что и он неспокоен. Он собирается впустить меня в свою жизнь, где не было места женщине.
«Не тревожься, — мысленно успокаиваю я. — Алестрия — не такая, как остальные, она непобедимая воительница. А еще она — маленькая безымянная девочка, которая никогда не боялась неведомого. Я буду соблюдать чужие обычаи и выучу незнакомый мне язык. Я вступлю в новый мир, как в новую семью. Я выучу все ее правила и познакомлюсь со всеми ее членами. Женщины найдут во мне поддержку, рабы получат в дар свободу. Я буду делиться с ними радостями и утаю от них мои печали. Я не испугаюсь самой большой армии мира. Грубые спесивые командиры не заставят меня опустить взгляд. Я буду жить ради тебя. Я умру вместе с тобой.
Лети, моя птица, моя любовь, мое солнце, лети к нашей судьбе, к нашей победе.
Ты один будешь моим врагом, только ты сможешь ранить меня и заставить страдать».
На горизонте появилась одна точка, потом другая. Кровь ударила мне в виски. Александр Великий и Талестрия скакали на белом жеребце, следом бежала рыжая кобыла. Талестрия стала пленницей непобедимого воина! Я не могла шевельнуться. Амазонки не смели натянуть луки. Все застыли от ужаса. Стоявшие поблизости солдаты Александра тоже выглядели растерянными. Никто не поднял оружия.
Силуэты приближались. Внезапно я заметила, что руки Талестрии не связаны. Она откинула голову на грудь Александра, он обнимает ее. Она держит поводья его лошади! Она улыбается! Ее лицо сияет! У меня закружилась голова. Проклятие пало на наше племя. Моя царица влюбилась!
Оба войска, затаив дыхание, смотрели на приближавшихся вождей. Властный взгляд Александра заставил толпу расступиться. Он не произнес ни слова. Моя царица ничего нам не приказала. Они двигались вперед по проходу, образованному воинами, и амазонки и солдаты Александра последовали за царем и царицей на юго-восток. Под открытым небом был разбит огромный лагерь. Распахнулись ворота в царство мужчин.
Воины в коротких юбках, борцы в пурпурных шароварах, мужчины в сине-желтых тюрбанах сновали между палатками. Белые, черные, розовые женщины прогуливались с детьми-полукровками. Персидские торговцы расхваливали свои товары. На возах стояли вольеры и клетки с тиграми и леопардами. Чудовища вчетверо крупнее лошадей со змееподобными мордами и широкими, как крылья журавлей, ушами топтали землю ногами-колоннами, и она дрожала.
Женщины подали нам обильную еду. Безволосые мужчины услаждали наш слух музыкой. Рабыни принесли воду для умывания и новую одежду. Они захотели раздеть меня, но я пришла в ярость и выкинула их из палатки. Я приказала всем нашим сестрам скрыть от окружающих, что мы амазонки.
В мучительном недоумении ждала я Талестрию, но она появилась лишь на третий день, украшенная ожерельями, в золотых серьгах. Глаза ее были обведены синей краской, лицо прикрывала вуаль. Я преклонила перед царицей колено, чтобы выразить свою печаль и гнев. Взмахом руки она отослала рабынь и вошла, опустив за собой полог.
Талестрия сбросила украшенную перьями накидку. Сняла драгоценности и разбросала их по углам. Она сорвала яркую тунику и потребовала воды, чтобы омыть тело. Меня смущал исходивший от нее чужой аромат. Я поливала царицу водой и опирала с головы до ног.
— Ты гневаешься, — сказала мне царица.
— Тания служит тебе. Верная служанка никогда не ослушается свою царицу.
— Я знаю, ты недовольна, Тания, но бог Льда указал мне путь. Я не царица амазонок. Я стану женой Александра. Это не слабость. Это моя судьба.
Ее слова пронзили мне сердце. Я сжала зубы и удержалась от слез.
— Племени нужен вождь. Я назначаю тебя правительницей и поручаю найти мне преемницу. Возвращайся в край Сиберии, Тания. Мне ведом твой нрав. Здесь ты будешь несчастна.
— Талестрия, неукротимая царица амазонок, стала пленницей любви к мужчине. — Я повысила голос. — Если это не слабость, значит, ее околдовали! Признайся, что Александр опоил тебя любовным напитком! Скажи, что он украл твою душу и запер ее в проклятом ларце! Очнись, Талестрия! Царицы амазонок доверили тебе жизнь нашего племени. Ты не можешь нас покинуть!
Я их никогда не забуду. Я никогда не забуду тебя.
По щекам моей царицы катились слезы, но голос звучал твердо.
— Правительницы ошиблись. Я не Талестрия. Талестрией должна была стать ты. Будь сильной, Тания. Будь непобедимой воительницей, которая не страшится разлуки и не страдает, теряя сестру. Возвращайся домой. Ты должна научить языку птиц маленьких девочек, что станут нашими наследницами.
Я захлебнулась слезами.
— Ты забыла предсказание наших предков, моя повелительница! Царица-Мать полюбила мужчину. Она умерла ради него, и гора покрылась вечным снегом.
— Я ничего не забыла, — ответила она.
Ее глаза сияли, а лицо было таким спокойным, что я похолодела.
— Я ничего не забыла. Я не боюсь проклятия. Я доверяю моему богу!
Я зарыдала. Александр околдовал мою царицу. Ее жизнь в опасности. Как мне покинуть ее?
— Пока ты жива, я не буду править. Так завещали нам предки. Не настаивай. Я последую за тобой на край земли. Я не вернусь домой.
Я лила слезы и не могла успокоиться. Царица тоже плакала. На землю опускалась ночь. Талестрия заснула, лежа рядом со мной, или она не спала, а притворялась, как и я? Не знаю.
Горечь, разочарование и гнев мешались в моем сердце с нежностью и скорбью. Талестрия, как и Царица-Мать, полюбила мужчину. Значит, наше племя обречено на гибель. Мы исчезнем с лица земли, такова наша судьба. Талестрия предложила мне занять ее место и править, но как я остановлю неотвратимое истребление племени, которое вот-вот потеряет свою царицу? Талестрия хочет, чтобы я обманула пророчество, вернулась на родину и объявила, что она погибла в бою.
Разве смогу я солгать и навлечь на нас гнев бога? Разве могу разлучиться с Талестрией, царицей моего сердца, сестрой, которую я неусыпно оберегала, ту, к кому я буду вечно стремиться душой и телом? Как я могу сдаться без боя? Без меня Талестрия будет погребена под камнями и железом, которые тут считают товаром, она погибнет в этом прогнившем мире, где похожие на хищников мужчины и женщины сажают птиц в клетки. Моя царица предала племя. Это моя вина. Я заслуживаю изгнания, я должна умереть вместе с ней.
Я вспомнила мгновения счастья, когда царица, лежа в траве, диктовала мне истории о звездах. Я писала при свете свечи и предавалась мечтам. Высыхая, чернила становились белыми. Приход Александра вынудил нас забыть о книге. Мы второпях снялись с места и ускакали.
Я все плакала и плакала, вспоминая, как Талестрия скрестила оружие с неизвестным воином, а потом оба исчезли за горизонтом. Когда они вернулись в степь, мы лишились своей земли и предков. Мы больше не увидим белых красноголовых журавлей, не назовем себя
На следующее утро царица собрала в шатре воительниц, их было двадцать девять. Я, Ания, писец и глашатай царицы, сообщила им решение и объявила:
— Я, Тания, писавшая для повелительницы, буду тем светлячком, что проводит ее в царство мертвых. Кто из вас хочет стать правительницей вместо меня?
Сидевшие полукругом девушки зарыдали. Ни одна не пожелала занять мое место. Ни одна не хотела нести племени весть о том, что Талестрия и Тания пали в бою. Ни одна не чувствовала в себе мужества солгать или сказать страшную правду: царица полюбила мужчину. Царица убежала с ним. Никто из амазонок не хотел возвращаться домой с вестью о наступлении вечной зимы. Все поклялись сохранить тайну нашего происхождения. Все отреклись от нашего прошлого.
Если рана не заживает, мы отсекаем то, что гниет. Чтобы никто не узнал тайну — «У амазонок больше нет царицы», — мы отбросили букву «Т» от наших имен. Мы утратили нашу семью и нашу свободу. Мы решили хранить верность царице и превратились в безымянных птичек в клетке Александра.
Я повернула голову и бросила на Алестрию разгневанный взгляд. Она безучастно смотрела в пустоту перед собой.
Проснись, Алестрия!
Александр, палач амазонок, я буду ненавидеть тебя во всех своих будущих жизнях!
Багоас лишился рассудка, когда я вернулся в лагерь и привез в седле Буцефала женщину. Он вскочил и с воплями помчался к моему шатру, заколол раба, вздумавшего его остановить, перевернул всю мебель, а потом расцарапал лицо и начал бить себя кулаками в грудь, катаясь по земле. Македонские генералы отвернулись. Женщины прикрыли глаза детям и удалились. Гефестион и его охрана совладали с безумцем, напоив его маковым отваром. Ночью в лагере царила мертвая тишина — стихли шепоты, не звенело оружие. Мои генералы скрывали ярость и боль. Солдаты спрашивали себя, что станет с империей.
Но решение было принято. Никто не заставит меня отступиться. Я не изменю своего решения — мне безразличны изумление персов, гнев македонян, завывания Багоаса и доводы Гефестиона. Алестрия станет моей царицей.
Я вызвал сатрапа Бактрианы Оксиарта и приказал ему объявить Алестрию одной из своих дочерей. Я выбрал для будущей супруги персидское имя Роксана, что значит «сияющая».
По случаю нашей свадьбы во всех завоеванных мною городах на Востоке и на Западе были устроены пышные торжества. Все народы должны были праздновать союз Александра Великого с уроженкой покоренной им Азии: этим символическим жестом царь предлагал всем последовать его примеру.
В нашем лагере праздник вышел печальным. Певцам недоставало вдохновения, танцоры не ощущали восторга. Кассандр на пир не явился, не было и Багоаса — из-за лихорадки он не покидал ложа. Персидские сатрапы касались моих золотых сандалий, целовали край платья царицы и отступали в тень. Македонские генералы повторили клятву верности. Бесцветные голоса выдавали их разочарование. Они хотели бы видеть царицей соплеменницу, чтобы она произвела на свет светловолосого и зеленоглазого принца, чтобы усмирила властолюбие супруга, и тогда он не пойдет дальше на Восток и вернет армию домой. Я смотрел в темноту, на горящие костры. Над огнем жарилось на вертелах мясо, разбрызгивая вокруг туш ароматные капельки-искры. Алестрия сидела на троне рядом со мной. Она была в темно-красном одеянии, расшитом золотыми фениксами, серебром и драгоценными камнями, с подведенными на персидский манер глазами и нарумяненными щеками. Ее черные сверкающие глаза с гордой снисходительностью взирали на царедворцев и пьяных солдат. Я скользнул рукой под накидку с бубенчиками и нашел ее руку. Наши пальцы переплелись и завели нежную беседу, гул окружающего мира стих. Я сказал Алестрии, как грущу из-за того, что вижу мир иначе, чем мои соплеменники. Македоняне сильнее греков и персов жаждали покинуть поля сражений и вернуться к родным очагам. Они не полюбили ни экзотические фрукты, ни пряную еду, ни душистые орхидеи, ни красивые, хранящие ноги в чистоте туфли. Им казалось, что они достаточно повоевали и много скопили, мысль о том, что награбленное за поход золото упростит жизнь, делала солдат слабыми. Македонянам надоели смерть и страдание.
Рука Алестрии ласкала меня, утешая: «Я возьму твои страдания. Я умру за тебя. Я отправлюсь за гобой на край света. Иди к солнцу. Не останавливайся».
«Как могу я оттолкнуть македонян?! — мысленно восклицал я. — Они избрали меня вождем, когда я был молод и не знал славы. Их шрамы хранят память о жестоких сражениях. Они помогли мне взойти на вершину. Они воевали, чтобы я стал повелителем Азии. Без них я остался бы просто Александром, сыном Филиппа».
«Не оглядывайся на прошлое, — отвечала она, — смотри в будущее. Ты — Александр, но ты и Алестрия. Все, что есть лучшего в моем теле и моей душе, все, что я пережила и переживу, необъятность моей земли, благословение поколений предков, теперь принадлежит тебе. С Алестрией ты самый могущественный человек на Земле. Я — самая счастливая женщина под небесами. Мы оставим армию, оставим рабов и пойдем к солнцу».
Я сильно сжимал ее ладонь, такую же мозолистую, жесткую и решительную, как моя.
Неожиданно охрана разметала праздничную толпу: какие-то чужеземцы явились с тайным даром для царицы. В зал внесли огромный золоченый ящик. Внутри лежал мертвец: тонкое лицо, на голове синий тюрбан с золотыми лепестками. Это был Дарий. На левой стороне груди висел кинжал с золотой рукоятью. Глаза на бескровном накрашенном лице были слегка приоткрыты. Он улыбался.
Один из незнакомцев, с головы до ног закутанный в покрывало, поднес царице глиняную табличку. Я попросил прочесть начертанные на ней знаки.
Я не позвал Багоаса, чтобы он удостоверил личность мертвеца. Меня больше не волновало, жив Дарий или мертв. Его тайно похоронят со всеми полагающимися почестями и ритуалами. Послание было адресовано мне. Алестрия выбрала меня. У меня больше не было соперника.
Костры погасли, начался новый день.
По лагерю мимо моего брачного шатра сновали солдаты, ведя в поводу фыркающих лошадей. Я вскочил на ноги и облачился в боевые доспехи.
Алестрия, я оставляю на тебя мой лагерь, который отныне будет зваться Городом царицы. Я поручаю тебе женщин, детей, торговцев и десятитысячный гарнизон. Я ухожу сражаться, ты присоединишься ко мне позже.
Не плачь, моя царица, утешься, Алестрия. Минуют тридцать дней, и мы снова увидим друг друга. Твой бог защитит меня от стрел врагов, мои боги отведут копья оставшихся за спиной заговорщиков. Ты моя ласточка под дождем, мой алый лавр. Жди меня, я вернусь и орошу твое тело моим соком. Наша любовь станет жизнью, и эта жизнь переживет вечность.
Я откинул полог палатки. Евнухи опустились на колени и простерлись ниц вдоль красного ковра, по которому я шел к Буцефалу. Я прыгнул в седло и обернулся в последний раз.
Алестрия стояла перед палаткой. Она казалась такой маленькой. Она плакала. Я ощутил боль. Она рванулась ко мне, она бежала — босая, беззащитная. Я послал Буцефала в галоп, чтобы не поддаться искушению и не подхватить ее в объятия.
Лошади неслись вперед, сталкиваясь боками. Копье ударялось о копье, отбивая ритм. Звучали короткие команды. Рога персов трубили начало новой, еще более жестокой войны. Утреннее солнце опалило меня своим жаром, и я на мгновение ослеп. Мне грезились армии, города и народы. Я избавился от них, чтобы жениться на царице без царства. Теперь я должен оторваться от нее, чтобы победить новые армии и покорить новые города.
Такова моя судьба.
По лугу протекал теплый ручей. Здесь, вдали от нескромных взглядов мужчин, женщины мылись, терли друг другу спину, расчесывали волосы и отдыхали на берегу, где росли незнакомые цветы. Одна из персиянок сказала, что это орхидеи. Они качали изящными листочками и смотрели на меня глазами-лепестками, касались друг друга и что-то шептали, трепетали и прятались друг за другом, чтобы понасмешничать. Алестрия сидела на плоском камне и с печалью глядела на свое отражение, а служанки поливали ее водой из золотых ковшей и охлаждали тело душистыми листьями мяты. Я знала, что она снова думает об Александре. Глядя в воду, она видела его. Я страдала из-за печали моей царицы.
Чтобы утешить повелительницу, я построила лодку. Алестрия устроилась на носу, я села на весла. Наконец-то она улыбалась. Я, Ания, гребла вниз по ручью и пела:
Казалось, Алестрия не слушает. Ее взгляд терялся в пустоте. Она улыбнулась облаку, и улыбка вышла глупой.
Я потащила ее к муравейнику.
— Смотри: они идут вперед, отступают, кружатся и идут дальше. У муравьев нет глаз, и они движутся, повинуясь мысленным приказам своей царицы. Она прячется в подземном дворце и направляет всех муравьев: так душа управляет телом, в котором обитает. Без царицы муравьи не находят верного направления. Они не покидают муравейник из страха, что не сумеют вернуться. Они блуждают в подземных лабиринтах. Они мерзнут и голодают. Если на них нападают враги, они гибнут — все, один за другим, поэтому не способны защищаться.
Алестрия не отвечала. Она меня не слушала. Александр забрал с собой ее уши, чтобы нашептывать любовные заклинания и околдовывать даже издалека.
Я взяла Алестрию за руку и кивнула на пчел, деловито жужжавших в чашечках цветов.
— Ненавижу пчел! — воскликнула я. — Они воровки и убийцы. Их привлекает аромат, они кружат вокруг цветов, поют им песни, клянутся в вечной верности. Наивные, чистые цветы раскрываются и допускают пчел до своих сердец. Пчелы целуют цветы, пока не отыщут мед, забирают его и улетают. Оплодотворенные пчелами цветы разрешаются от бремени плодами и умирают в печали.
Алестрия по-прежнему не отвечала. Слезы выступили у меня на глазах, я поймала кузнечика и сказала ему:
— Ты, такой маленький, но такой юркий, ты, неутомимый путешественник, будь моим гонцом! Карабкайся на горы, переплывай реки, лети в степи! Лети на землю Сиберии! Скачи с цветка на листок, с листка на ветку, с камня на дерево и однажды утром окажешься на ладони одной из наших сестер! Скажи ей, что мы не умерли. Что вернемся. Что царица здорова и думает о своих сестрах! А потом не медли, мой кузнечик! Возвращайся и принеси нам известия о Сиберии. Я верю, ты скажешь: там все в порядке. Дети подросли, они бегают и скачут верхом. Одна из тетушек ушла, чтобы умереть. На племя напали враги, но амазонки храбро оборонялись, и царица будет гордиться нами. Вернись, Талестрия! Вернись, Тания!
Алестрия кинулась бежать, я неслась следом, рыдая навзрыд:
— Там, где проходит армия Александра, земля дрожит, а птицы улетают. Там, где прошла армия Александра, трава вытоптана, цветы сорваны, деревья повалены, а реки вышли из берегов! Там, где нельзя пройти, Александр выжигает землю! Если мужчины сопротивляются, он их убивает, а женщин похищает! Ты ослепла, моя царица!
Я осушила слезы и закричала, как безумная:
— Я ненавижу Александра!
Ветер подхватил мой крик, и он еще долго звучал в долине, эхом отражаясь от облаков. Я никогда не кричала так отчаянно. Этот крик освободил меня. Я вдруг поняла, что больше не боюсь убийц, оторвавших меня от материнской груди.
Ливень с градом обрушивался на солдат, и они прикрывались щитами. Резкие порывы ветра сбивали их с ног, швыряли в лицо ветки. Они барахтались в ледяной грязи, втыкали в землю копья, тщетно пытаясь устоять на ногах. Первая шеренга обрушивалась на вторую, та увлекала за собой третью… Падая, солдаты ранили себя собственным оружием. Испуганные лошади ржали, тщась подняться на ноги. Молния била в землю, разрывая завесу тьмы. В серебряном свете деревья напоминали выросших из-под земли титанов. Персы падали на колени, чтобы помолиться, греки и македонцы искали путь к отступлению.
Я прокладывал себе дорогу в этом хаосе, сидя верхом на Буцефале. Я кричал, приказывая моим людям встать, перестроиться и идти вперед. Дождь леденил тело, слепил глаза. Раскаты грома перекрывали крики людей. Дождь пытался смыть с лица земли армию Александра. Дождь был посланцем неизвестных божеств, желавших помешать мне в поединке с самим собой.
Ливень перешел в мелкий дождь. Казалось, он будет идти вечно. Солдаты разбили лагерь и разожгли костры. Персидский воин ворвался в мою палатку, чтобы доложить о бедственном состоянии своего полка. Он потерял сознание, я приказал уложить его и продолжил разговор с генералами. Когда несчастный очнулся, его охватили стыд и страх: он упал к моим ногам и молил наказать его.
— Солдат, — ответил я, — Дарий приговорил бы тебя к смерти, посмей ты слегка запачкать его трон. Александр поступил иначе, чтобы спасти тебе жизнь. Для Дария она ничего не стоила. Ты был рабом, тебя можно было сломать и выбросить, как вещь. Для Александра ты свободный человек, доблестный воин. Возвращайся к своим людям. Скажи, пусть отдохнут перед новым сражением.
Дождь был провозвестником тяжких испытаний. Юный паж Гермолай, сын Сопола, знатного македонского воина, замыслил убить меня. Один из сообщников выдал заговор, и Гермолая привели на суд македонских солдат, ибо по законам нашей родины только они имели право выносить приговор. Он не только охотно сознался, но даже пытался воспламенить толпу речами против меня.
— Ты, Александр, убивал невиновных! Аттал, Парменион, Филот, Александр Линцест и Клит прикрывали тебя щитами от врагов и рисковали жизнями ради твоих побед и твоей славы. Вот как ты их отблагодарил: Клит истек кровью на пиршественном столе; Филота пытали и позволили персам издеваться над ним. Ты воспользовался Парменионом, чтобы убить Аттала, а потом казнил и его. Так ты вознаградил македонцев!
Солдаты протестующе кричали, Сопол хотел собственноручно перерезать сыну горло. Я жестом остановил его и сделал знак Гермолаю продолжать.
— Мы слишком долго терпели твою жестокость и унижение, которому ты нас подверг, заставив одеваться на варварский манер! Ты живешь, как перс, а мы хотим сражаться за македонца!
Имена Пармениона, Филота, Клита отдавались в ушах раскатами грома. Отец, любовник, друг… они предали меня. И все были убиты. Но посеянное ими зло жило в таких, как Гермолай. Даже после смерти они вредили мне, рождая в головах солдат мысль о мести за мнимых праведников.
Гермолай умрет, но его место займут другие заговорщики. Недовольство, ярость и мятеж — вечные спутники победы. Александр многолик. Сколько македонцев, персов, греков, солдат, мужчин и детей, столько и Александров. Каждый народ оценивает его с позиций своей культуры, своей религии. Каждый человек понимает его, исходя из собственного воспитания, родственных связей, прошлого. Те, кто уже встречал его, судят по слову, взгляду, лицу, одежде, настроению. Те, кто никогда не видел Александра, составляют мнение о нем по слухам и мифам, внушают восхищение или ненависть. Все берут от Александра то, в чем нуждаются, и отрекаются от него, если им это выгодно.
Ни Платон, ни Аристотель никогда не задумывались об этом парадоксе. Никто никогда не внушал окружающим столь противоречивых чувств. Меня любили и боялись, желали и ненавидели, и я сдался, не в силах справиться с подобным разнообразием чувств. Я приношу себя в дар современникам, обитающим на огромном завоеванном мной пространстве на Западе и на Востоке, и тем, кто после моей смерти будет хулить меня, как адскую злобную тень, или воспевать, как луч солнца, пробуждающий жизнь и красоту, как бога, как жертву на заклание.
— Солдаты Македонии! Вы согласились на казнь Гермолая! Он и его сообщники будут побиты камнями. Но я принял решение пощадить членов их семей, хотя закон велит покарать и их.
Александр отвечает милосердием на жестокость! Он не боится предательства. Он сумеет ужиться с заговорщиками. Он не жалеет себя. Он по-прежнему вам доверяет.
Царь, не переживший предательства, не становится великим человеком. Он недостоин командовать армией. Пусть те, кто хочет столкнуть меня с пути, предназначенного судьбой, кто пытается остановить наш поход на Восток, откроются сейчас, немедленно! Александр ждет их!
Гермолай говорит, я стал персом. Но разве перс мог бы говорить с вами на вашем языке?
Кто такой македонец? Это человек, способный идти вперед много дней без еды и питья, бросающийся на врагов, вдесятеро превосходящих его числом. Македонец убивает, не моргнув глазом, он не плачет, когда погибают его отец и братья.
Мне говорят, что я отнимаю у вас последние силы, заставляя вести войну, которой не видно конца! Меня обвиняют в том, что я хочу завоевать мир! Что собираюсь прославить Македонию во всех уголках Земли! Солдаты, подумайте о тех, кто остался дома и смотрит на вас! Старики завидуют вам, воюющим в самой большой армии мира. Дети мечтают издать победный клич на поле боя. Ваши жены украшают себя золотом, которое вы им посылаете. Ваши матери плачут от гордости, узнав о ваших победах.
Вы, молодые, сильные и красивые, хотите вернуться домой? Вы больше не мечтаете стать хозяевами мира и предпочтете пахать землю, пасти скот и умереть от старости? Вы не боитесь, что вас назовут трусами, слабаками, дезертирами? Не боитесь услышать, проходя по улице: «Вот человек, покинувший Александра. Он прячется дома, пока его братья штурмуют вражеские крепости и гибнут в бою?!»
Солдаты, вы победили египтян, финикийцев, халдеев и персов! Если вы утратите желание сражаться, это унизит ваших матерей, сестер и жен!
Там, где вы проходите, смешиваются культуры, переплетаются языки, рождаются дети, наделенные умом иудеев, хитростью персов и жизненной силой македонян. Через тысячу, через две тысячи лет люди будут воспевать нашу великую армию, а ваши имена останутся жить в веках.
Я владыка Азии, но вы знаете, что я отказался от роскоши! Все мое — ваше. Я — ваш разум и ваш голос, вы — мои деяния, моя надежда, мое творение! Я и моя армия — суть единое целое! Мы хотим одного — проложить широкую дорогу к солнцу.
Нам нужна помощь греков, чтобы преуспеть. Мы нуждаемся в персах, побежденных нашей силой и поверивших в наши великие замыслы. Разность языков, обычаев, ритуалов и богов не важна. Александр объединяет их в единой истине: без него воины стали бы простым орудием смерти. С ним они прославляют жизнь!
Ну же, солдаты, повторяйте за мной:
Огромные деревья в семь обхватов толщиной заслонили солнце. Узловатые ветви, поросшие лишайниками и грибами, располагались на стволе горизонтально, поддерживая свисавшие до земли корни. Плющ толщиной с ногу взрослого мужчины обвивал стволы и, заполняя пустоты, поднимался к небу. Мы заблудились. Мы ходили по кругу и все время возвращались к началу пути. Карты подвели нас. Торговцев мы не видели целую вечность. Дорог тоже не было, их заменили листья — круглые, овальные, зубчатые, в форме перьев, рук и пик, а еще цветы, похожие на волосатый, жирный, сочащийся влагой зев, источающий душносладкий аромат.
Солдаты прорубали дорогу топорами и мечами. Продвигаться вперед было невыносимо трудно. С деревьев падали пиявки, впиваясь в не защищенные одеждой места. Стоило оторвать одну, как ее место тут же занимала другая — голодная. Ноги, располосованные ядовитыми колючками, распухли, сыпь так чесалась, что мы раздирали кожу до крови. Змеи кусали солдат, и те умирали от скоротечной лихорадки. Те, кто вопреки моему приказу пил воду из лесных озер, мучились желудком.
Наш поход грозил затянуться до бесконечности, и я прочертил на карте прямую линию до реки Инд. Я приказал выжигать лес там, где деревья образовывали непроходимую стену.
Огонь сделал свое дело, и солнечные лучи осветили лес. Тигры, обезьяны, змеи и стаи птиц спасались бегством от дыма. Полуголые мужчины с татуированными лицами, проколотыми носами и ушами, до времени скрывавшиеся в густой листве, выскакивали из пламени, размахивая оружием.
В воздухе свистели стрелы. Вопли людей и лязг оружия вырвали меня из оцепенения изнуряющего похода. Совет заклинал меня остаться в тылу, но я возглавил македонские части, чтобы придать моим солдатам отваги и сил. Воевать становилось все труднее. Моя армия привыкла сражаться в строю и уступала дикарям, которые появлялись из листвы деревьев, выпрыгивали из кустов, а потом исчезали в скалах. Их лучники перелетали с дерева на дерево, цепляясь за лианы и не касаясь земли. Обезьяны, натасканные этими странными существами, бросались на солдат и кусали их за лицо.
На девятый день мы спешились, а враги перестали скрываться на деревьях. Раненые сражались до последнего вздоха, сходясь в рукопашном бою. Я потерял шлем, копье и меч. Я схватил вождя дикарей, и мы покатились по земле. Он сдавил мне руками шею, и я увидел звезды на ослепительно белом небе. Я ударил его коленом, и зрение вернулось ко мне. Волосатые пальцы дикаря разжались. Я собрал последние силы, привстал и разбил ему голову камнем. Я бил по черепу, и уродливое лицо расползалось, мозг тек по моим пальцам. Глаза врага вылезли из орбит, губы приоткрылись, обнажив желтые зубы. Я ощутил зловонное дыхание смерти!
Три дня я лежал в темноте своей палатки, никого к себе не допуская. Я лежал неподвижно и повсюду видел огонь.
Меня окружало адское пламя. Желтый огонь жег мое тело. Голубой леденил кровь. Черный пожирал живьем. Я кричал, пытался убежать. Огонь был повсюду. Волны одна за другой обрушивались на меня. В сердце огня выстраивалась анфилада темных, беззвучных, ледяных коридоров. Я горел, но мне было холодно. Я бежал, у меня стучали зубы. В минуты просветления я вспоминал, что я — Александр. Но пламя смеялось, и голоса гудели:
Солнце, где же солнце?
Где Аполлон, тот, кто сделает меня непобедимым? Языки огня кривлялись, дергались в исступленном танце. Голоса не умолкали:
Не хочу, — отвечал я. — Я — Александр! Я — земной царь, отпустите меня!
Но огонь цепко держал меня в своих удушающих объятиях. Голоса бормотали, что я никогда не вырвусь. Я отбивался и просил Аполлона о спасении. Внезапно луч света распорол мрак, я вцепился в него, как в лестницу, потянулся к жизни и оказался в темноте своей палатки.
Я неуверенно поднялся на ноги. Меня шатало, я падал и снова вставал. Я откинул полог. Ко мне приблизились какие-то тени. Я принял их за нечисть и отступил на шаг. Через мгновение зрение прояснилось, и я узнал Гефестиона, Кратероса, Кассандра, Багоаса. Они почтительно воскликнул и:
— Приветствуем тебя, Александр, царь Азии, желаем тебе долгой жизни!
Я очнулся под взглядами друзей. Я пришел в себя в блеске оружия.
— Принесите мне поесть! — приказал я. — Я хочу насытиться жизнью. Принесите вина! Я хочу напиться допьяна.
Евнухи кинулись исполнять распоряжения. Виночерпии засуетились. Вскоре столы ломились от фруктов и мяса, кувшинов с вином и кубков. Генералы, командиры и юные красавцы расположились на мягких пушистых коврах. Я притянул к себе первого, кто мне приглянулся, и жар молодого тела отогрел мои заледеневшие руки, поцелуи заставили забыть, как жгут кожу шрамы. Я приказал давить мне на лицо сок из манго, грейпфрутов и ананасов. Я орошал себя сладостью жизни, я вдыхал аромат природы. Ведь завтра, под землей, небо навечно станет черным, а наслаждение исчезнет.
Поднося к губам очередной кубок, я вдруг вспомнил, что у меня теперь есть жена. Я отбросил кубок и свистнул Буцефала. Багоас рыдал, пытаясь остановить меня, Гефестион смотрел с печальным укором, но я отправился в дорогу, взяв с собой сотню солдат. Много дней я скакал, летел, едва сдерживая нетерпение, я жаждал вновь пережить самое волнующее ощущение земной жизни: объятия Алестрии.
Я не хотел тратить время на сон, и мы скакали днем и ночью. Я больше не мог ждать. Когда ждешь, рискуешь умереть. Наконец впереди показалась ограда, украшенная моими знаменами. Я увидел силуэт всадника. Алестрия… Она ждала меня у въезда в лагерь. Я скакал из последних сил. Она пришпорила кобылу и полетела навстречу. Я спрыгнул на землю и побежал к ней. Она соскользнула со спины лошади и рванулась ко мне. Как же долго мы бежали! Я должен был добраться до Алестрии раньше, чем подземные огни выплеснутся наружу и утащат меня в подземное царство! Алестрия оступилась, скинула золотые сандалии, подвернула полы туники. Я раскрыл ей объятия. Она прыгнула на меня, повисла всей тяжестью на шее. Я отнес ее в наш шатер, сорвал одежду, разделся. Наши губы слились в поцелуе, тела соприкоснулись, и прохладная кожа жены успокоила мои страхи. Ее язык прошелся по моим щекам и груди, погасив темный огонь.
Подари мне ребенка, Алестрия! Он станет живым доказательством нашего слияния. Этот ребенок вернет мне утраченную чистоту. Этот ребенок выйдет из твоего чрева и искупит все грехи Александра. Я недостоин быть царем. Он будет достоин. Мы увидим в нем прозрачность льда и жар пылающих костров. Он получит мое достоинство и твою волшебную силу, чистоту замужней женщины и мощь воина.
Я отправился в обратный путь, не дожидаясь утра. Я оставил за спиной рыдающую царицу. Я оставил ее волосы, пахнущие розами и мятой. Я оставил ее деревянный гребень, золотые шпильки и свернувшееся калачиком от отчаяния тело. Я скакал, убегая от своей боли. Голос у меня в голове кричал, что я ее больше не увижу, что мы в последний раз обнимали друг друга. Мои щеки были мокрыми от слез, но ветер высушил их. Я снова пришпорил коня, чтобы прогнать мысли. Я должен продолжить поход.
Я вернулся к моим македонянам. Они жаловались, что ноги у них исколоты колючими кустами, показывали руки, искусанные пиявками, оводами и комарами. Они захотели показать мне раненых с гниющими конечностями. Гефестион, Кратерос, Кассандр по очереди убеждали меня повернуть назад. Я возражал, сжимая кулаки: за лесом нас ждут города богаче Вавилона, передовые науки и просвещенные религии, неведомые обитателям Запада. Все это должно быть нашим. Когда ушел последний из друзей, появился Багоас, чтобы донести о заговорах. Я выслушал его и отослал.
В ветвях стрекотали попугаи. Где-то далеко рычали тигры. Потом вокруг лагеря наступила тишина. Из глубины леса донесся странный шорох, прополз между палатками, едва не задул костры и исчез в листве деревьев.
Опомнившись от изумления, солдаты-варвары бросили оружие и простерлись на земле с криками: «Духи! Духи!»
Я стоял перед палаткой, отбросив мысли о несчастьях моих солдат, и смотрел на темные верхушки деревьев. Я тихо повторял себе, что Александр сумеет победить злоумышления заговорщиков, что страдание мимолетно, что нужно идти вперед и никогда не отступать.
Орды дикарей то и дело нападали на нас. Они не ковали металл и сражались камнями, дубинами и деревянными стрелами с пропитанными смертельным ядом наконечниками. Персы объяснили мне, что тела у
Начинался сезон дождей. Грозы случались по нескольку раз на дню. В редкие моменты затишья
Деревня располагалась у подножия отвесных скал и была отгорожена от внешнего мира гигантскими деревьями-столбами толстой стеной из лиан и колючих растений. Мои солдаты попытались прорубить проход: их руки и ноги сразу покрылись сыпью. Они катались по земле, крича от боли. Один из проводников объяснил жестами, что лабиринт из семи растительных стен защищает людей племени, живущих в этом лесу. Лишь они да их обезьяны знают дорогу. По моему приказу солдаты скрытно наблюдали за тем, что происходило вокруг. За три дня они поймали десятки обезьян, тащивших на спинах бамбуковые трубки со смертельным ядом. Он предназначался для обмена на «траву счастья». Захвалить кого-нибудь из бунбунгонья мы не могли — они были слишком ленивы и почти не трогались с места.
Муссон стих, и мы выжгли дорогу к деревне. Прикрываясь щитами, мой отряд проник в царство отравителей. Мы ждали, что нас встретит град камней и дождь смертоносных стрел, но ошиблись. В деревне царил удивительный покой, где-то журчал водопад, кричали птицы. Густые кустарники и похожие на кувшинки цветы с лепестками в форме красноголовых змей скрывали тайные проходы. Я последовал за обезьянами и нашел их хозяев. Бунбунгонья валялись на солнце перед хижинами. Нечесаные волосы они забирали в хвост, а фаллос прятали в створки раковины. Одни спали прямо на земле, другие разрисовывали тела черно-желтым порошком. Увидев нас, они заулыбались, показывая зеленые от травяной жвачки зубы. Мне объяснили, что гашна заставляет людей грезить наяву.
Внезапно тишину разорвали пронзительные крики, и появились женщины-бунбунгонья. Их нагие тела были разрисованы красными узорами. Они швыряли в нас змей, сороконожек, камни. Мои стражи хватали нападавших и тут же падали, корчась от боли. При контакте с кожей бунбунгонья руки становились лиловыми.
В этом племени царил особый уклад. Мужчины не работали. Женщины умели заклинать обезьян, и те помогали им в работе: карабкались на деревья и собирали фрукты для пропитания. Они опаивали крокодилов особым зельем и натаскивали для охоты на змей. Они наносили на тела детей особую мазь из растительного яда, растертых сороконожек и пауков. Густая шерсть выпадала, и кожа на теле и лице становилась совершенно гладкой. Когда крокодил добывал змею, женщины терзали ее до тех пор, пока она не отдавала им свой яд. Его смешивали с черным порошком и корнями хищных растений и цветов. Получалась смертоносная масса под названием
Как и все
Не найдя противоядия, мои солдаты пришли в отчаяние. Оказалось, бунбунгонья его просто не готовили. В ночь полнолуния мы услышали леденящие душу крики. Дикари собрались у водопада, выбрали мужчину и женщину, разрезали живыми на куски и поджарили на костре, внутренности бросили крокодилам, а кости отдали обезьянам.
Мои солдаты закололи людоедов копьями. Их кровь оказалась ядовитой: попадая на кожу, она вызывала сыпь и чесотку, несчастные, которым она брызнула в глаза, надолго ослепли. Я приказал выпустить змей и сороконожек и сжечь хижины. Сгорело все — цветы, орудия пыток, пропитавшиеся ядом деревянные ступки и бамбуковые сосуды. Горький запах вызвал страшную головную боль.
Не дожидаясь рассвета, мы свернули лагерь и бежали от тошнотворного дыма. Обезьяны с плачем и визгом кинулись следом. Одна из них прыгнула на Буцефала, взобралась мне на плечо и обвила лапками шею. Я назвал зверька Никеем.
— Македоняне не понимают, почему ты променял роскошные дворцы, толпы наложниц, пиры с обильными возлияниями на бесконечный поход через горы Бактрианы в скифские степи, потом отправился в густые леса Индии, где приходится бороться с дождем, людьми-обезьянами и змеями. Они заметили, что Александр не ищет ни золота, ни славы, и больше не верят обещаниям об алмазах. Поступь воинов становится тяжелой, если их не подогревает мысль о добыче и блестящих, тешащих тщеславие победах. Недовольство распространяется как эпидемия, — сказал Гефестион.
— Геракл убил немейского льва и эриманфского вепря, поймал керинейскую лань. Он изгнал стимфалийских птиц, доставил критского быка Эврисфею и укротил стража преисподней Кербера, — ответил я. — Люди-обезьяны не сравнятся с чудовищами, которых победил герой былых времен. Очень скоро наши солдаты увидят богатые города Индии. Они будут спать на мягких подушках и смогут отсылать домой караваны с драгоценной посудой и самоцветными камнями.
— Слабость силы в том, что сильный только в силу и верит, — бросил Гефестион.
Я ничего не ответил — слишком велико было раздражение — и поискал глазами Никея. Я позаботился об обезьянке — зверька вымыли, вычесали шерстку, и она снова стала золотистой. Никея одели в маленькую пурпурную тунику, шитую золотой нитью, и он с удовольствием носил ее. Зверек притащил нам поднос с фруктами, выбрал самый красивый банан, очистил его и протянул мне. Я улыбнулся.
— Знаешь, что говорят солдаты? — спросил Гефестион.
—
— Они говорят, что ты лишился рассудка! — воскликнул Гефестион. — Они говорят, что ты слишком долго сражался, слишком много скакал верхом и слишком мало спал! Ты утратил ясность ума, вот и упорствуешь и не желаешь слышать жалобы твоих солдат и советы твоих командиров!
Я взял Никея на колени.
Слова Гефестиона причинили мне боль. Я сдержал гнев. Открыл серебряную шкатулку и показал ее содержимое Гефестиону:
— Вот в чем секрет этой войны. Эти листья не растут в здешнем лесу,
Гефестион хотел ответить, но я ему не позволил.
— Мне рассказали о великом царе Поре. Говорят, он так богат, что велит украшать своих слонов драгоценностями. Этот доблестный воин хочет объединить все индийские княжества. У меня назначена встреча с этим человеком, Гефестион. Я должен сразиться с ним. Если я погибну в бою, ты отведешь войска назад в Персию. Если я одержу победу, то разделю с тобой и солдатами сказочные богатства Востока.
— Почему ты так слеп? Боги посылают тебе знамения, повелевая остановить безумный поход. Здешние выродки — лучшее подтверждение тому, что мы достигли границ мира. За этим лесом не живут люди, там начинается царство чудовищ и диких зверей. Великий Александр хочет положить всех своих солдат, до последнего, ради того чтобы стать владыкой мерзких созданий?
Гефестион бросил презрительный взгляд на Никея и вышел.
Я устал от споров и не стал его удерживать. Гефестион не мог меня понять. Он мечтал, чтобы мне поклонялись как царю всех греков и персов, и эта мечта сбылась. Любое другое, неожиданное, желание было для воспитанного Аристотелем знатного македонца фантазией или чистым безумием.
Два дня спустя, во время битвы, прилетевшая сзади стрела вонзилась в гребень моего шлема. Неужели у солдата дрогнула рука? Или ему приказали предупредить меня? Прошло много дней, но покушавшийся на меня убийца так и не был найден. Я нюхом чуял заговор самых высокопоставленных сановников и поручил Багоасу скрытно проверить, насколько верны мне друзья.
Евнух пересказал все, что удалось подслушать его шпионам. Гефестион был в ярости из-за моего упрямства. Кассандр не мог простить мне женитьбы на азиатке темного происхождения. Кратерос жаловался, что я слишком ожесточился и ничего не желаю слушать. Пердикка все еще оплакивал Клита, которого я собственной рукой убил во время пира. Самый старший и сдержанный из моих друзей Птолемей был уверен, что меня следует заставить остановиться и сделать передышку. За глаза они называли меня тираном.
Закрывшись в палатке, я учил Никея музыке. Растянувшись на ложе, я слушал, как обезьянка терзает струны лютни, и вспоминал школьные годы Александра, Гефестиона, Кассандра, Кратероса, Лисимаха и Пердикки. Сначала мы были неразлучными друзьями и вместе познавали сладость первых поцелуев и объятий. Мы веселились, как безумные, спорили, ссорились, а потом мирились, давали пылкие клятвы. Александр был центром этого маленького мужского мира. Он играл роль капризной женщины, знающей, как добиться от мужчины обещаний и защиты.
Юноши поклялись никогда не расставаться. Они решили вместе покорить мир. В походе плотская любовь уступила место дружбе. У каждого были свои любовники. Мы вели войны, завоевывали земли, и компания веселых гуляк распалась. Все утратили невинность. Я стал судьей, призванным делить славу и богатство, я стал их хозяином и рабом, я раздавал титулы и наделял полномочиями. Они ревновали друг к другу. Интриговали, чтобы навязать мне собственные идеи. Приходили умолять, чтобы я воспитал их любовников. Сплачивались против всех и каждого, кто занимал место рядом со мной. Умели сделать так, чтобы ни одна моя связь не длилась слишком долго. Чем дальше я был от Македонии, тем сильнее становилось их собственническое чувство. Все, что не было македонским, они воспринимали как извращение, бред, неверность. Я перенял от персов манеру одеваться и держать себя, полюбил блюда, которые готовили варвары, сделал раба Багоаса знатным вельможей, Алестрия стала моей царицей. Все это так взбесило Клита, что он осмелился прилюдно оскорбить меня. Убив его ударом копья, я нарушил обет вечной дружбы.
Никей бросил лютню и принялся массировать мне голову. Меня удручал полный любви и благодарности взгляд зверька. Я отогнал печаль и вернулся мыслями к войне.
Если я отведу армию из Индии на персидские земли, индийские князья успеют объединиться вокруг Пора. Безрассудную смелость проявляют лишь те, кто не ведает, что их ждет. Если в душах моих солдат поселится покой, если они забудут о голоде и усталости, ни один не осмелится снова пережить ужасы индийского похода. Отдых равносилен отречению. Армия обречена двигаться вперед.
В Вавилоне, в покоях Дария, меня веселила мысль о победе. Теперь, в гуще враждебного леса, которого не было ни на одной карте, я смеялся, думая о поражении. Утрата друзей для Александра Великого равносильна поражению. Я сидел в палатке, одинокий, преданный всеми, и вспоминал маленького мальчика, любившего наблюдать за звездами. Я достиг вершины своей жизни воина и вернулся к началу. Одинокий, безоружный, я все так же страстно жаждал одного — найти красоту.
Погоня за чудом нескончаема.
Восхищение чудом — золото солнца.
Александр, сын Аполлона и Амона, не остановится. Никогда.
Первыми под защитой воинов шли рабы. Они днем и ночью валили деревья и строили дорогу, чтобы огромное кочевое поселение, Город царицы, мог двигаться по индийским лесам вслед за Александром.
На каждом отрезке пути солдаты забивали в землю столбы и возводили стену. Птолемей управлял округом, где жили мужчины. Он распределял припасы и ведал снабжением царя. Он же принимал раненых и новобранцев из Греции и завоеванных стран. Войска постоянно меняли дислокацию. Ржали лошади, трубили рога, скотоводы скрещивали лошадей разных пород, оружейники пытались получить новые сплавы, ткачи не отходили от скрипучих станков, повара резали скот.
В женской части города Алестрия вставала до рассвета, чтобы принимать приветствия подданных. Мужчины и женщины выстраивались перед шатром в два длинных ряда. Они по очереди простирались ниц перед Алестрией, только македонские воины получили от Александра привилегию кланяться царице в пояс.
Чтобы жениться на Алестрии, Александр повелел сатрапу Оксиарту признать ее своей дочерью Роксаной. Он был так ревнив, что просил супругу закрывать лицо в присутствии мужчин. Во время утренней церемонии я, Ания, стояла рядом с моей повелительницей и терзалась ненавистью к мужчине, который лишил ее достоинства, навязав бессмысленный ритуал ежедневного почитания.
Алестрия удостаивала каждого взглядом черных глаз. Командиры сообщали ей новости с фронта. Врачи просили снадобий для раненых. Ученые демонстрировали свои изобретения. Солдаты и их жены доносили о заговорах против царя. Безумцы, шпионы, преступники ползали у ее ног. Торговцы, гетеры, продажные девки восхваляли ее красоту. Все эти люди хотели через Алестрию добраться до Александра. Все хотели понравиться царю, угодничая перед царицей.
Солнце вершило свой ход по небу. Падали со страшным грохотом деревья, тоненько ржали жеребята, охали рабыни, выкручивавшие мокрые простыни. Мужчины входили в шатер царицы, продолжая вести спор. Женщины дрались, вцеплялись друг другу в волосы. Висевшие у них на шее дети верещали.
Алестрия терпеливо и бесстрастно выслушивала нашептывания, стенания, обвинения и отчаянные жалобы. Люди говорили с ней на македонском, греческом, персидском и наречиях разных племен. Люди верили, что она все понимает. Они делились с царицей страхами, выплескивали на нее свою ярость, боль, ревность и ненависть. Алестрия принимала ядовитые подношения и не жаловалась на боль. Она молча слушала, и ее участливый взгляд проливал бальзам на раны страдальцев. В присутствии царицы люди становились чище.
Мужчины и женщины уходили, облегчив душу. Алестрия была глубоким прозрачным озером, перед которым слуги Александра падали на колени, прежде чем загрязнить его отбросами. Она их не упрекала. И никогда не жаловалась мне. Она молча вбирала грязь и превращала в красных рыбок, блики на воде, водоросли и кувшинки.
Когда солнце стояло в зените, аудиенция подходила к концу. Исполнив свой долг, царица приказы вала оседлать лошадь, отправлялась к городским воротам и под вкопанным в землю зонтом ждала возвращения царя. Она стояла неподвижно, устремив взгляд вдаль, похожая на тугой, нацеленный на Александра лук.
На горизонте появлялись всадники. Алестрия привставала в стременах, но царя среди них не было — он слал ей дары с гонцами. Разочарованная царица возвращалась в шатер, брала подаренный царем золотой ножик и разрезала бечевки, разворачивала золотую бумагу, серебряную фольгу, банановые листья, цветочные лепестки и находила украшение, насекомое, шкатулку или диковинное перо. Она гладила подарки и много дней без устали любовалась ими.
Наутро, на церемонии, глаза Алестрии снова улыбались. Они излучали свет, но я, Ания, верная спутница царицы, читала по ее лицу. Телом она была с нами, но душой витала в далеких краях, где сражался Александр. Ее безгласное, холодное тело пребывало среди подданных, нуждавшихся в царице, а душа не покидала любимого супруга. Рядом с ним она радовалась жизни, как ребенок, с ним она могла и хотела говорить.
Наши предки были правы, запретив любовь: она превращает любую женщину в живой призрак!
Моя повелительница Алестрии стала каменной статуей.
Все камни, которые он мне дарил, были прахом.
Все яркие ткани, грудами лежавшие в шатре, казались мне саванами.
Его глаза были драгоценнее изумрудов.
Его кожа была мягче самых дорогих тканей.
Когда Александр понял, что его подарки не потрясают и не веселят меня, когда сообразил, что мертвые предметы не способны заполнить пустоту в его отсутствие, он прислал мне попугая, лягушку и подобранную на поле битвы волосатую девочку.
Я заботилась о зверьках, но они были безгласны, а я хотела говорить с Александром. Во взгляде девочки я прочла ужас выжившего в бойне человека. Я дала ей имя Алестри — так звали героиню моего недописанного повествования.
Алестри научилась ходить и уже лепетала слова на языке амазонок. Слушая ее, я грустила еще сильнее. Вокруг царило вечное лето, а в моем сердце поселилась лютая зима. Александр стал моей весной: когда он был рядом, она возвращалась, когда он покидал меня, она уходила вместе с ним.
Я не хотела учить македонский, я не хотела учить греческий. Я не была царицей Азии Роксаной. Я принадлежала кузнечикам, ветру, цветочной пыльце — всему, кто вечно куда-то летит. Я была Алестрией, остановившейся на скаку ради мужчины.
Ради мужчины Алестрия стала Роксаной. Она отреклась от степей и превратилась в цветок в серебряном сосуде на золотой колеснице.
Все эти крытые ажурным золотом шатры, все эти воины, склоняющиеся к моим ногам, все эти покорные красавицы, все эти резвые лошади, все эти птицы с пестрым оперением были тенями. Я желала только Александра — его рук, ног, дыхания.
Моя жизнь была ожиданием.
Моя жизнь состояла из тревоги.
Моя жизнь стала радостью, луной, дремотой и пробуждением.
Здоров ли Александр?
Не заблудился ли в джунглях?
Что, если его ранил отравленной стрелой притаившийся на дереве дикарь?
Ожидание лишало меня сил.
Я утратила вкус к еде и игре, разучилась радоваться.
Я больше не мечтала и не пела. Я онемела.
Я не знала, чего жду — его возвращения или ухода, ранения или смерти.
Я заставляла себя есть, одеваться, убирать волосы. Я скрывала свое отчаяние от людей Александра, старалась держаться прямо, отдавала приказы, излучала покой и уверенность. Я молча благословляла каждого, молилась за всех. Солдаты, жены, шлюхи, торговцы, рабочие, рабы, лошади, собаки — я любила всех, потому что любила их царя.
Только Ании я не могла смотреть в глаза. Я боялась, что она узнает мою тайну: я согласилась стать царицей Азии Роксаной из-за красоты моего возлюбленного. Я прикрывалась царским достоинством, но страдание одолело меня. Я стала слабой и больше не заслуживала ее преданности. Ания и остальные должны покинуть царицу, которая не может справиться с тоской. Но как мне выжить без них?
Таково мое наказание за то, что предала свободу.
Я тосковала по степям. Мне недоставало криков перелетных птиц. Я думала о девочках, о жеребятах, о козах. Мне не хватало запаха нашей еды. Я перестала быть задумчивой Танией, любившей втайне наслаждаться жизнью. Порочность мира мужчин запачкала мою душу, мне были отвратительны творимые ими убийства, козни и предательство. Я устала жить среди женщин, не умеющих радоваться жизни, ругающихся дни напролет из-за клочка ткани, детского каприза или цены кольца.
Мужчины и женщины кружили вокруг Ании, ведь она была спутницей царицы. Они осыпали меня похвалами, осыпали меня богатыми дарами, кормили вкусными яствами, пытались выдать замуж. Я избегала их, смотрела свысока.
Я легко угадывала их мысли. Они хотели подкупить меня, чтобы добиться благорасположения царицы. Они хотели вызнать секрет нашего происхождения, наше прошлое, наши обычаи. Они хотели бы выяснить, как настроена царица, о чем она говорит, что ее волнует, и разнести это по городу, а потом бахвалиться своей осведомленностью.
Эти мужчины, украшавшие себя глазами совы и собачьими ушами, злословили о нас, стоило им вернуться в ту часть города, где они обитали. Имя царицы и ее странных спутниц не сходило с уст неблагодарных дармоедов, которые скучали в ожидании победы царя. Слухи ползли от одной палатки к другой. Рабыня, поденщик, солдат являлись, чтобы донести мне, какими скабрезными шуточками обмениваются в разговорах друг с другом жители Города царицы. Я слушала и чувствовала себя так, словно на меня набросились разъяренные пчелы. Я впадала в ярость, бежала в шатер к царице и обрушивала на нее поток услышанной лжи.
Люди называли царицу злой колдуньей, убившей дочь сатрапа Оксиарта Роксану и укравшей ее облик и душу. Сатрап будто бы согласился сыграть роль отца, чтобы стать генералом армии Александра. Болтали, что мы пришли из далекой страны, где женщины говорят с духами, что царица этой страны прибегла к черной магии, чтобы покорить сердце Александра, Меня, Анию, называли холодной и жестокой и обвиняли в том, что я дурно влияю на царицу, а через нее и на Александра.
Я со слезами упала к ногам царицы:
— Вернемся домой! Этот народ безумен! Этот народ проклят! В степи люди убивают оружием, мужчины и женщины Александра — языком!
Алестрия гладила меня по волосам и говорила, желая утешить, что белые журавли должны летать над пламенем.
— Александр околдовал тебя! Он прячется за твоей спиной, чтобы управлять народом, жаждущим иметь царицу, чтобы почитать ее, клеветать на нее, докучать!
— Ты прекрасно знаешь, что я не Роксана, — ответила моя повелительница. — Все, что они говорят о Роксане, меня не касается.
— Ты скакала по степи, ты сражалась со свирепыми воинами, как можешь ты позволять этим глупцам позорить твое имя? Сначала они воспользуются твоей добротой и чистотой, а потом назовут ведьмой. Уйдем, Алестрия! Покинем это гнездо злобных пчел! Оставим Александра, повелителя лживых, не умеющих хранить верность мужчин и женщин!
— Все дело в их слабости. Пожалеем их. Не плачь.
Я не верила своим ушам. Я чувствовала гнев на свою повелительницу.
— Не плачь… И это все, что ты можешь сказать? Я каждый день оплакиваю участь моей царицы! Александр не любит тебя! Он взял тебя в жены, чтобы ты родила ему ребенка. Александру необходим наследник для продолжения династии. Он, как Дарий и многие мужчины до него, хочет сына от царицы амазонок! Потому и возвращается, делит с тобой ложе и уходит!
Алестрия вздрогнула. Я хорошо рассчитала удар — он достиг цели. Помолчав несколько мгновений, она сказала:
— Ты ничего не понимаешь в любви, Ания. Любовь любима любовью. — Глаза повелительницы блеснули мрачным торжеством. Тень Алестрии изгибалась в свете свечей, заполняя собой шатер.
Моя царица потеряла рассудок.
Ания никогда не любила мужчину. Она ничего не знала о любви. Она не понимала, какое это счастье — новая встреча с возлюбленным, когда мужчина и женщина засыпают в объятиях друг друга и видят общие сны. Ей была неведома боль от разлуки с любимым, когда кажется, что у тебя отсекли часть тела. Она не постигала силы, делающей меня безразличной к наветам, предательству, обвинениям и козням. В ней не было и быть не могло безумия, подобного моему: пусть Александр все у меня заберет — я так его люблю, что перенесу даже разлуку.
Любовь живет внутри тела, где-то в груди. Любовь нельзя ни потерять, ни украсть. Любовь мучила меня и делала красивой. Любовь приводила меня в отчаяние и наполняла надеждой. Я любила Александра! Эти слова погружали меня в ледяную воду и толкали в огонь, радовали и причиняли боль. Эта волшебная фраза возносила меня в небеса и низвергала в бездну!
Разве могли слухи и злые наветы задеть меня — меня, живущую в висячем саду собственного страдания и счастья? Что за дело мне было до молвы?
Я ненавидела ждать, я любила ожидание! Я плакала, потому что не могла дотронуться до Александра, услышать его голос. Когда я прикасалась к Александру, когда он говорил со мной, я думала, что мы вот-вот расстанемся, я лишусь этого счастья, и предпочитала жить в разлуке, я ложилась, и мы воссоединялись в моей воображаемой степи: он обнимал меня, шептал нежные слова, смешил и мы скакали по зеленому морю травы.
Любовь — это нежность. Любовь — это страх. Любовь — мягкая подушка и приставленный к шее меч. Моя жизнь закончится, если я больше не увижу любимого, не буду его ждать, не смогу прикоснуться.
Когда Александр поднимался с ложа и надевал доспехи, чтобы снова отправиться на войну, он ничего мне не обещал, а я ничего у него не просила. Воины знают, что каждый новый день может стать последним. Воительницы понимают, что обещание равносильно лжи. Воины предпочитают смерть трусливому бегству с поля боя. Между мной и Александром была только любовь. Мы не произносили слова «смерть». Он ничего мне не говорил. Я ничего не говорила ему. Я помогала ему одеваться. Завязывала сандалии. Приглаживала пальцами волосы. Касалась локонов и вдыхала его запах. Каждый раз был как последний. Смерть витала рядом, но мы притворялись, что забыли о ней. Мы пришли издалека, победили время, пережили бури и войны, чтобы встретиться, разве могли мы расстаться?
О, страх, белая лилия, сияющая чистота с пряным ароматом! Это жертвоприношение всех героев!
Страх — близнец любви. Страх — ее меч.
Я начинала бояться утром, глядя в спину уходящему Александру. Я боялась, когда его силуэт становился все меньше, а потом превращался в щепотку пыли. Я боялась днем: отравленная стрела могла пронзить его плечо, змея могла заползти под латы. Я боялась ночью, слушая, как воют в лесу дикие звери. Я боялась предателей и мятежников!
Кто поручится, что мы встретимся в будущей жизни? Мой бог хранит молчание, смертные не осмелятся ничего обещать, потому что любое их обещание лживо.
Я все потеряла: оружие, латы, шлем. Я больше не скакала по степи, и моя лошадь начала хиреть. Ания пугала меня. Она злилась, молчала, металась, убегала в слезах и возвращалась, чтобы вылить на меня поток обвинений. Прости, сестра, говорила я, оставь меня, верни себе свободу!
Я потеряла своих белых журавлей, я утратила звезды. У меня осталась только любовь — слабый огонек на погруженной во мрак равнине. Он один говорил со мной, согревал, помогал бороться со страхом и тьмой.
Лилия — это огонь. Белое — это красное. Страх есть любовь. Вот что мне осталось, вот чем я обладала, что поддерживало меня в часы и дни ожидания и в истории моей любви, где не было места сожалению.
Александр возвращался! Он бросал оружие, снимал одежду. Молча нес меня на ложе. Его кожа горела. Тело еще помнило горячку боя. К старым шрамам добавились новые. Они кровоточили. Александр изменился. Я читала по его лицу и видела боль, решимость, гнев. Его взгляд завораживал меня. Из зрачков выскакивали окровавленные лошади, полуголые люди прыгали с деревьев и кидались на меня. Александр причинял мне боль. Душил меня. Я смотрела на него в упор, чтобы он понял, что насилует Алестрию, свою любимую жену. Он на мгновение застывал, как будто пробуждался от кошмара, смотрел на меня, прикрывал мне глаза ладонью. Его тело расслаблялось. Свободной рукой он нежно ласкал меня. Наши тела сплетались на простынях. Наш пот смешивался. Мы дышали в унисон, и это был рассказ не о войне, а о долгом счастливом путешествии вдвоем. Его голос звучал у меня в ухе. Он шептал:
— Не отталкивай меня, Алестрия. Сохрани мою жизнь в своем чреве. Дай мне ребенка.
У меня замирало сердце. Неужели он узнал о настоях, которые избавляют амазонок от зачатия? Не потому ли он гневается и так странно смотрит на меня?
— Я хочу, чтобы ты дала жизнь ребенку, в котором смешаются твоя и моя кровь, сольются воедино наши души, соединятся тела.
Его слова терзали мой мозг. Александр не знал о проклятии Царицы-Матери. Александр не знал, какая ужасная смерть грозит тем, кто осмелится родить ребенка. Он не знал, что Алестрия может проиграть эту войну.
— Ты боишься страданий? — Голос Александра доносился откуда-то издалека. — Боишься смерти?
Я вздрогнула. Как ему удается читать мои мысли?
— Я буду рядом. Я вытащу ребенка из твоего живота. Я перевяжу и вылечу твои раны. А потом мы уснем все трое — после того как выиграем эту последнюю битву.
Я не знала, где спрятаться, как скрыть мои тайны. Александр был во мне, у меня в голове. Он приказывал:
— Будь храброй. Ты останешься воительницей и без доспехов и оружия. Подарив мне ребенка, ты победишь смерть, сметешь с лица земли заговорщиков, уничтожишь все вражеские армии. Только ты можешь принести мне эту победу. Не бойся! Этот мир принадлежит тебе. Красота — это ты!
С фронта приходили новости о волнениях в войсках, о попытках убить царя и казнях заговорщиков.
Говорили, что Багоас без устали преследует предателей и могущественных убийц, а царь больше не советуется с друзьями и гонит армию вперед.
Царь возвращался. Неутомимый Александр скакал к своей царице, она бежала ему навстречу. Алестрия снова улыбалась. Они уединялись в шатре. Она отказывалась видеть других людей. Она не ела и не пила, чтобы не терять времени. Она хотела оставаться рядом с ним, упиваться его присутствием.
Но любил ли Александр царицу?
Он возвращался, чтобы проверить тылы. Проводил утро, читая послания из всех Александрий, и диктовал ответы. Отправив гонцов с письмами, призывал к себе интендантов. Он обсуждал с Птолемеем планы наступления, разложив на столе в шатре карту Индии. После обеда Александр осматривал доспехи, копья и стрелы. Заходил в конюшни, расспрашивал конюхов. Он привозил ткачам новые ткани, объяснял портным, как шить более прочное платье. Он задавал много вопросов землепашцам. Заходил к ученым, чтобы прочесть несколько страниц из их трудов. Он привозил своим ученым образцы неизвестных растений, насекомых, животных и камней, восхищаясь вместе с ними многообразием природы. Он навещал раненых и для каждого находил особые слова. Он льстил им и лгал, как лгал моей повелительнице, чтобы она терпеливо ждала его. Солдаты верили Александру, успокаивались и шли за ним на смерть.
Александр возвращался, чтобы сделать царице ребенка. Александр усердствовал, чтобы получить наследников. Он хотел трех сыновей и трех дочерей, чтобы от них родились шестьдесят принцев, которые будут управлять его империей. Как когда-то Дарий, Александр хотел получить вечную власть над миром людей.
Александр знал, что я его не люблю. Он расточал похвалы в мой адрес, подносил дары. Жаждал найти мне мужа и просил выбрать одного из его генералов. От ярости и унижения я, Ания, бесстрашная спутница царицы амазонок, сходила с ума. Я не любила царя. Не восхищалась им. Я ненавидела его за то, что он посадил амазонок в клетку.
Я тайно мстила ему и гордилась этим. Когда царь покидал ложе царицы, чтобы поговорить с солдатами, я давала Алестрии двойную порцию настоя, предохранявшего ее от беременности. Царь-воитель не обрюхатит царицу амазонок. Наши тела не станут умножать главенство мужчин. Мы пребудем в веках, передавая знания из поколения в поколение. Наша кровь остается чистой. Наш дух перевоплощается и совершенствуется.
Александр возвращался. Он отдыхал в лоне Алестрии, крал ее силу и уезжал. Моя царица худела. Слухи о трудностях, с которыми столкнулся супруг, свили гнездо у нее в голове и вывели птенцов. Она отчаянно скрывала тревогу. Не жаловалась, что живет, как в заточении. Страдание сжигало Алестрию, она тратила последние силы, чтобы справиться с этим пожаром, но становилась все прекрасней.
Никогда я не видела мою царицу такой собранной и безмятежной. Приближенные Александра не понимали этой красоты, выплавленной из боли и величия. Ходили слухи, что царица взяла любовника, молодого фессалийского воина, прибывшего из Греции с последним подкреплением. Он будто бы соблазнил ее свежим лицом и прекрасным телом, которое не успела изуродовать война. Этот знатный фессалиец собирался похитить царицу и бежать с ней.
Как только слухи дошли до Александра, он оставил фронт и вернулся. Прибыв в лагерь, тиран потребовал немедленной встречи с «любовником» царицы. Того долго искали, но не нашли: опасаясь гнева Александра, он исчез вместе со своими солдатами. Разъяренный, терзаемый ревностью, царь увлек Алестрию в свой шатер и потребовал ответа.
Алестрия не испугалась угроз: в былые времена она обезглавила немало жестоких воинов. Царица молча слушала жалобы и обвинения мужа, чем совершенно вывела его из себя. На глазах у него выступили слезы, он кивком указал на свои подарки и воскликнул:
— Я люблю тебя, Алестрия! Эти дары доказательство тому. Повсюду, где проходит армия, я собираю для тебя, царицы моего сердца, лучшие камни, чудных зверей, ароматные цветы и редкие диковины. В ночь перед битвой я уединяюсь в палатке, чтобы разобрать, разложить и упаковать мои дары! В моей жизни воина ты — оазис мира. Стоит мне подумать о тебе, и я забываю об ужасах боя и снова могу радоваться жизни и чувствовать, как простой человек.
В каждую из этих вещиц я вложил мои мысли и мечты, твою улыбку и твое счастье, Алестрия! Вот пара сверчков — я попросил их петь для тебя. Ночью, во сне, ты услышишь в их голосах слова моей любви. Вот перо, чтобы ты писала стихи. Я хочу засыпать, слыша твой голос, твои признания в любви. Вот хрустальная звезда — она обещает нам вечную жизнь. Вот рубин в форме сердца — это мое сердце, оно должно биться рядом с твоим. Они кажутся тебе смешными? Пусть. Но в них я сам! Меня нет рядом, но я храню твой покой и благополучие. Ты не одна, Алестрия. Когда ты надеваешь эти драгоценности и эти туники, я обнимаю тебя, ласкаю, целую.
Однажды, когда бог решит разлучить меня с моей царицей и я умру, ты поймешь, что все эти вещи хранят частичку твоего возлюбленного. У тебя будет сокровище — мои глаза, губы, волосы, слезы. Я буду жить с тобой, защищать тебя, любить тебя еще сильнее, чем при жизни. Умерев, я перестану быть воином. Освободившись от груза земных забот, я дни и ночи напролет буду любить тебя, дышать тобой, спать и просыпаться рядом с тобой, жить в твоих глазах, губах, теле и душе.
Я, Ания, подслушивала у входа в шатер. Я ненавижу Александра, но его слова тронули меня до слез.
Алестрия хранила холодное молчание.
Александр упал к ее ногам. Он оросил ее тунику горькими слезами.
— Значит, ты меня больше не любишь! Ты хочешь бросить меня ради юнца, ничего не видевшего в жизни. Прости, что оставлял тебя одну, Алестрия. Не покидай меня!
Моя повелительница потянулась к Александру, взяла его лицо в ладони, взглянула ему в глаза:
— Я хочу отправиться на войну! Хочу сражаться рядом с тобой. Я не хочу быть царицей Азии. Я хочу защищать тебя и умереть за тебя!
Слова Алестрии наполнили мою душу радостью. Моя царица больше не хочет оставаться пленницей в своем городе. Она заставила супруга ревновать к безвестному солдату, чтобы он взял ее с собой на войну.
Царь вскочил.
— Никогда! — выкрикнул он. — Никогда!
Алестрия резко оттолкнула его.
— Но почему?! — Ее голос срывался. — Почему ты отказываешься от помощи Алестрии, хотя она сражается лучше твоих солдат?
— Потому что ты — моя царица! Царица — сердце империи. Она должна выносить и родить наследника царя, — отрубил Александр. — Царицу почитают. Ее имя произносят шепотом, как имя богини, но лица ее никто не видит. Ты должна быть Афиной Востока, дарующей народам силу и мужество, призывающей их к единению.
— Я не богиня! — снова закричала Алестрия, пытаясь достучаться до супруга. — Я — воительница, я амазонка. Возьми меня с собой, Александр! Я переоденусь мужчиной. Ания наденет покрывало и будет управлять вместо меня. Никто не догадается о подмене. Я уйду с тобой, мы будем вместе днем и ночью. Я хочу защищать тебя от летящих стрел. Я хочу сражаться рядом с тобой. Вдвоем мы прогоним мрак и доберемся до солнца.
У меня упало сердце. Я, Ания, не надену покрывала. Я была воительницей и не уроню честь амазонки, похоронив себя в городе, где обитают евнухи и толстые, бесцветные, бесчестные женщины, умеющие лишь сплетничать да плести козни. Я тоже мечтаю пролить кровь на поле боя и погибнуть славной смертью, я тоже хочу чистоты. Я последую за Алестрией и буду сражаться с людьми-обезьянами, змеями и крокодилами. Никогда — никогда! — я не стану царицей, закрывающей лицо от людей!
Но Александр ничего не понимал в женщинах. Александр, захлебывающийся своей мужественностью, не желал видеть рядом с собой женщину. Он не мог допустить, чтобы царица преуспела там, где он потерпел поражение. Он не собирался давать Алестрии шанс завоевать мир вместе с ним, для него. Он не любил мою царицу. Он презирал женщин, считал нас чем-то вроде домашних животных. Он схватил Алестрию в объятия. Сказал, чтобы перестала ребячиться. Назвал малышкой и пообещал чаще возвращаться. Он попытался снять с нее одежду, сказал, улыбаясь, что, если она его любит, должна не умирать за него, а родить ему ребенка.
Я, Ания, ощущала гнев. Неужто это и есть любовь — держать взаперти женщину, способную убивать чудовищ? Разве мужчина, заставляющий амазонку умирать от скуки в ненужной роскоши и безвластной власти, любит ее? Александр поймал птицу Ледника и оставил ее чахнуть в клетке — так любит ли он Алестрию?
Мудрая спокойная Алестрия неожиданно впала в ярость. Приняв гнев за истерику, Александр повел себя как терпеливый, понимающий отец. Но то, что он говорил, не утешало царицу, а еще больше унижало ее. Гнев амазонки ужасен. Она кричала, плакала, швыряла на землю подарки супруга. Она хотела вернуться в степь. Александр истощил запас лжи и разозлился. Он начал выкрикивать угрозы, схватил ее за руки, ударил локтем под дых и швырнул на землю. Алестрия попыталась подняться, но царь дернул ее за лодыжку, навалился сверху, вцепился в горло, нанес удар головой.
Я, Ания, возрадовалась: они больше не любят друг друга, они расстанутся. Но гнев иссяк. Буря улеглась. Гроза сменилась прохладной бесшумной ночью. Александр обнимал Алестрию, шептал ей на ухо любовные стихи.
Я бродила по лесу, и мое сердце полнилось тоской, как подлесок влагой после дождя. Лупа стояла высоко в небе — такая светлая и яркая, что даже звезды померкли. Моя царица походила на эту чистую бесстрастную луку. Она прощала. Она блистала. Она сияла для Александра, даря ему свой последний, прощальный свет.
Я пнула ногой дерево, и капли росы окатили меня дождем. Тысячи маленьких лун скатились с листьев и разбились о землю.
Мой возлюбленный подул мне на лоб. Я ласкала его оцарапанную щеку. Он не отводил от меня взгляда.
— Ты хочешь сражаться, Алестрия, — со вздохом сказал он, — но знаешь ли ты, что такое война? Ты научилась владеть оружием, тебе знаком запах крови, ты слышала ржание раненых лошадей, но тебе неведома суть войны. Я не хочу, чтобы ты познала мужское безумие. Ты чиста и прозрачна, как турмалины, рассыпанные Авророй по земле. Я взял тебя в поход, но ты не должна проникать в мой мир. Тебе незачем знать, откуда я явился.
Я молчала. Я слушала его.
— Война — это сотни и тысячи людей и лошадей, застывших в ледяной тишине. Рога трубят, и они бросаются друг на друга. Перья, стрелы, копья, щиты смешиваются в кучу. Отлетают в стороны отрубленные руки, куски плоти, ноги. Катится по земле голова, из шеи бьет фонтан крови. Люди превосходят жестокостью даже голодных хищников. Они наносят друг другу увечья копьями, топорами, молотами и мечами и отправляются в преисподнюю. Одни солдаты падают, другие продолжают сражаться, шагая по мертвым телам. Потом все стихает. Земля усеяна трупами, теплая кровь льется на ту, что успела застыть. Выбившиеся из сил лошади дрожат, стучат зубами. Выжившие солдаты бродят по полю и грабят мертвых. Стервятники торопятся на пир: они наедятся мертвечины и будут жить дальше. С неба летят мухи, они повсюду, где изливается жизнь: белые облепили разбитый череп, зеленые и желтые облюбовали вспоротый живот с вывалившимися наружу кишками. Мухи сидят на мертвых, сжимающих оружие руках. Они покрывают натруженные ноги со сломанными ногтями. Они жадно лижут волосатую лодыжку, бедро, в котором раскачивается стрела, безголовую шею, головы без шеи с открытыми глазами. И тогда, при взгляде на эти бескровные лица, приходит боль. Ты едва не теряешь сознание, когда приходится добивать друга ударом меча в сердце, чтобы избавить его от мучительной медленной смерти. И начинаешь сожалеть, что ты — Александр, единственный выживший среди мертвецов…
Я неподвижно лежала в темноте и почти не дышала. Слова Александра ранили меня. Молчание так затянулось, что я почти окаменела.
— Война — это мужское безумие! — скорбным голосом продолжил он. — И я, Александр, разжигаю это безумие. Я пишу трагедию, которую люди будут играть и через тысячу лет. Я болен хроническим безумием. Я безумец, избранный похожими на меня людьми. Война — это встреча, которую назначают друг другу жаждущие жестокости мужчины. Когда мне было двадцать, я устраивал после битвы многодневные пиры. Я пил, чтобы забыть о смерти с ее зловонным запахом. Я купался в удовольствиях, чтобы вернуться к жизни. В тридцать пиры стали нагонять на меня тоску. Я предпочитаю в одиночестве сидеть в своем шатре, вдалеке от пьяных соратников…
Не говоря ни слова, я увлекла моего супруга к ложу. Он разделся и укрылся в моих объятиях. Я нежно погладила его располосованный, напоминающий панцирь черепахи лоб.
— Я не хочу, чтобы ты знала войну, — стонал он. — Ты — моя лучшая половина. Когда ты рядом, я забываю себя и думаю только о тебе. Война отпускает меня. Я снова становлюсь тем спокойным мечтателем, каким был когда-то.
Я целовала его волосы, лоб, глаза.
— Ты не должна знать мертвых. Они похожи на огни. Танцуют, смеются. Ты должна закрыть глаза на безумие этого низкого мира. Воевать для мужчин так же естественно, как для женщин давать жизнь. Я донесу тебя до солнца так, что ты не запачкаешь ни рук, ни ног. Иногда мне хочется побыть одному, и я остаюсь в палатке. Никто в эти черные дни, когда мне страшно и холодно, не должен меня видеть. Я дрожу, ожидая, когда пройдет отчаяние, возродится надежда, вернется мужество. Молю тебя, Алестрия, позволь мне уйти завоевателем и вернуться к тебе победителем. Дай мне сыграть роль царя, почитаемого всеми народами земли, дарующего свое прекрасное лицо и совершенное тело скульпторам, чтобы они лепили с него богов. Храбрость, честь, величие и слава — не более чем пустые слова. Войны — грязное дело, победы иллюзорны. Те, кто отступает и бежит, равны с теми, кто идет вперед и братается со смертью. Отчаяние и надежда, страх и трусость, здравый смысл и безумие — близнецы. Только наша любовь единственная в своем роде.
Последняя фраза прогнала все ужасы, которые наговорил о себе мой супруг. Ошеломленная его признаниями, я вспомнила, с каким теплом и страстью Талаксия и Танкиасис лечили мое тело, измученное холодом и ранами. Я, Алестрия, женщина, которую он встретил вне времени и вне войны, любила его, потому что так захотела судьба.
Я приняла его безумие, его преступления, его величие и его низость с открытым забралом.
— Довольно страдать, — приказала я. — Все, что ты сказал, утонет в глубинах моего сердца. Я стану молиться за мертвых, прошедших свой земной путь. Пусть они возродятся птицами в будущей жизни.
Мои слова успокоили Александра, и он прижался щекой к моей груди.
Спи, любовь моя. Сии, мой воитель. Мы с тобой путники, идущие к Леднику. Ты встретил меня. Я обрела тебя. Ты идешь первым, я следую за тобой, мы объединим силы и доберемся до вершины.
Алестрия угасала. Ее щеки запали, в глазах появился странный блеск, зрачки на бледном лице превратились в сверкающие черным пламенем звезды. Я не сомневалась в близости конца — Александр разрушал все, к чему прикасался, — пока не услышала, как перешептываются на улице женщины:
— Царица беременна!
Алестрия ждет ребенка! Я ворвалась в шатер. Повелительница причесывалась перед зеркалом.
— Правду ли говорят, что ты беременна?
Она не оглянулась, не встретилась со мной взглядом в зеркале.
— Ты беременна?
Она молчала, опустив голову. Я выбежала, едва не сорвав полог.
Алестрия обезумела, другого объяснения у меня не было. Речи Александра околдовали ее. Ради него она решила отречься от предков и подвергнуть свою жизнь опасности.
«Царица беременна!» Слух мгновенно облетел весь город и достиг Индии. Я не верила. Обман придумал Александр, чтобы заставить армию двигаться вперед. Или это сделала Алестрия, желая успокоить мужа, мечтавшего получить наследника. Мнимая беременность царицы была той хорошей новостью, которая могла вернуть доверие солдат и послать их в бой.
Царь вернулся, он сиял от счастья. Я приняла его радость с непроницаемым лицом и скорбящим сердцем. Царь не ощутил моей ярости и поздравил меня, сказав, что я стану тетей. Как хрупкое тело Алестрии выносит дитя? Как тоненькая женщина с узкими бедрами выпустит ребенка в мир? Как обмануть проклятие предков? Я не понимала, почему улыбается моя царица. Я не понимала, чему радуется царь. Она умрет. Им следовало плакать, а они смеялись!
Александр повелел, чтобы вся империя пировала три дня и три ночи. В лагере, вокруг костров, собрались генералы, солдаты, швеи и сапожники, они пили за тысячелетнее правление будущего принца. Опьяневший Александр бил в барабан, а его обезьянка — она была куда забавнее евнуха Багоаса! — дергала струны лютни. Алестрия то и дело удалялась — ее мучила дурнота. Я молча наблюдала за прискорбным зрелищем. Повелительница обманула меня, но я ни словом ее не упрекнула. Я буду по-прежнему служить той, что сделала нас отступницами и пленницами, ибо она моя царица и моя сестра. У каждого своя война. И безумие у каждого тоже свое. Александр сражался за границами изведанного мира, а Алестрия нарушала запреты и шла навстречу неведомой судьбе.
Царицу терзали головные боли. Она еще больше похудела. Многие женщины хорошеют, когда носят под сердцем ребенка, Алестрия же дурнела день ото дня. На висках у нее выступили темные пятна. Щеки ввалились, лоб выглядел непомерно большим и задумчивым. Зато ее супруг был полон сил. Алестрия умирала, а Александр ликовал. Он обнимал царицу, похлопывал по животу, восхвалял ее красоту, беря меня в свидетели:
— Как она прекрасна, моя Алестрия!
И повторял, не дожидаясь ответа:
— Ты будешь присматривать за моим ребенком, Ания!
На глазах у него блеснули слезы, и он признался:
— Я тридцать лет искал свою царицу. Я добрался до Азии, чтобы воссоединиться с ней. Раны, яд, холод, солнце, порча и усталость не убили меня, потому что мне было суждено познать счастье. Мой бог благословил меня, он послал мне удачу!
Я не отвечала. На усеянном уродливыми пятнами лице моей царицы я видела страдание и смерть. Я покинула лагерь, чтобы побродить по лесу, потому что, несмотря на предупреждения солдат, не чувствовала страха. Ни тигры, ни удавы, ни люди-обезьяны, ни говорящие по-персидски попугаи не могли меня напугать. Вооруженная двумя кинжалами, выкованными мужчинами из племени Вулкана, я садилась под дерево и плакала. Почему моя жизнь так внезапно изменилась? Почему необъятность степей сменилась ужасом джунглей? Почему простота и ясность неба и земли превратились в лесной лабиринт, полнящийся запахами, цветами и звуками? Я больше не отличала Добро от Зла, Красоту от Печали. Неужели я лишилась рассудка? Или меня искушают духи? Куда они хотят заманить меня? К свету или во мрак?
Я все плакала и плакала, пока не выплакала все отчаяние и ко мне не вернулась надежда. Я вытерла слезы и вернулась в город, к Александру и Алестрии. Я горевала, но знала, что бог Льда не покинул меня. Одна на склоне, где дул сильный северный ветер, а ночь казалась вечной.
Когда-то Алестрия вела за собой амазонок, а я, Ания, беззаботно скакала позади.
Теперь бог разлучил меня с царицей.
Я должна взойти на Ледник одна — без проводника и без подруги.
На земле Индии ночь была черной, а луна ледяной. Вдалеке шумела река Идасп. Солдат-перс играл на флейте.
Я взял город со странным названием Бесптичья Скала, сделав то, что не удалось Гераклу. Эта победа стоила дороже двенадцати подвигов сына Зевса. Отныне ни один герой, никакой смертный не сравнятся с Александром.
Я соскальзывал в бесконечность Вселенной. Одиночество подавляло меня, но и придавало сил. Я все еще слышал вопли Филиппа и рыдания Олимпии. В ушах у меня все еще звучали собственные пламенные речи и топот идущих в Персию солдат.
Но это были слабые отголоски прежних жизней. Бесчисленные сражения позволили мне вознестись в мир ночи и мерцающих огней. В звездном небе, в стороне от земной жизни, у меня не было ни друзей, ни армии. Я не слышал ни приветственных криков, ни возгласов протеста. Меня окружала тишина — то грозная, то нежная. Я никогда так остро не ощущал присутствие смерти, но теперь она пугала меня куда меньше. Когда-то смерть была постоянной угрозой, ныне я считал ее исполнением моего предназначения и облегчением участи моей армии. Я доверял богам, отпустившим мне достаточный срок земной жизни на войну, и ждал последнего дня, когда смерть подарит мне бессмертие.
Живот Алестрии рос. У меня будет наследник! Эта мысль тревожила и радовала душу. Сумею ли я стать хорошим отцом? Достанет ли мне терпения моей матери и мудрости Аристотеля? Как мне сделать его мудрым и храбрым принцем? Как оставить на него империю, которой я никогда не умел управлять?
Я всегда желал молодых и сильных мужчин. Чтобы завоевать их, требовались терпение и настойчивость. Все они были рождены в разных странах и принадлежали к разным культурам: у одних был звездный календарь, другие вели счет с помощью камешков, все седлали лошадей на свой манер. В каждом из них таилось сокровище, ненаписанная поэма, страх перед рождением мира. Все различия стирались, стоило нам обнажиться. Мужская плоть — неизведанная земля, которой чужды цивилизация и религия. Встреча двух мужчин — это встреча каждого с самим собой, противостояние и наслаждение на едином дыхании.
Алестрия не была моим отражением. Я ничего не понимал в ее теле и меньше всего — в растущем животе. Я не искал в ней объект наслаждения. Я питался ее силой, которая продлевала жизнь. Алестрия приводила меня в замешательство. Ее перевоплощение изумляло меня, ужасало и завораживало. Я все время брал ее на руки, вдыхал ее аромат, трогал набухавшие груди. Ее волосы стали сухими. На щеках выступили пятна. Губы потрескались. Все это делало ее еще красивее — ведь луна прекрасна не только в полнолуние.
Я умолял Алестрию снять одежду, ложился рядом и трогал ее тело, в котором зрела новая жизнь. Я прикладывал ухо к ее животу и слушал гул нового мира. Я смотрел на ее промежность и спрашивал себя, как мой сын выберется на белый свет по такому узкому руслу. Меня охватывал неясный страх. Я чувствовал тошноту и головокружение. Я был уязвим и безоружен, я был слабее моей царицы, которая носила нашего ребенка. Я боялся, что она оступится. Я боялся заговоров. Я не хотел отходить от нее ни на шаг. Я брал ее с собой и устраивал так, чтобы не терять ее из виду. Ее присутствие успокаивало меня. Алестрия и наш ребенок — только они сопровождали меня в путешествии в будущее.
В своей мужской ипостаси я предавался сладострастию. В схватке побеждал тот, кто лучше владел собой и своим телом. Но живот Алестрии поглощал меня. Я становился неуклюжим. Я носил ее тяжелое тело на спине, она принимала меня на своей налившейся молоком груди. Мы вместе летели в ночи навстречу рассвету.
Алестрия больше не заговаривала о том, чтобы отправиться на фронт. Александр сумел оставить свою царицу в тылу, сделав ей ребенка. Она больше не ждала царя у ворот города. Она спокойно сидела в шатре и разговаривала со своим животом. Она проводила время за шитьем одежды для ребенка, но делала это не слишком умело. Она шила так плохо, что служанки тайно переделывали за нее работу. Моя повелительница ничего не знала и наслаждалась новым для себя занятием.
Прежде Алестрия сторонилась жен воинов, но теперь стала посещать их. Она расспрашивала о родах, и женщины наперебой давали ей советы, кормили и поили особыми блюдами и настоями, хвалили ее красоту, а она мечтательно улыбалась в ответ.
Царь вернулся, чтобы оберегать Алестрию. В городе снова появился ненавистный мне Багоас. Евнух еще больше растолстел. Его двойной подбородок казался неуместным на фоне осунувшихся лиц солдат. Александр привел назад больную, ослабленную дождем, ветром и стрелами армию.
В городе снова били барабаны, люди пели и пировали. Царь пил с солдатами за рождение своего наследника. Закутанная в покрывало Алестрия принимала похвалы. Я стояла за спиной моей повелительницы и чувствовала ее усталость и боль.
Но гордая Алестрия хотела доставить удовольствие тому, кого любила. Она, как верный страж, не покидала Александра, вернувшись в шатер, засыпала от изнеможения, но царь был полон идей, его переполняла жажда действий, и он не давал ей отдохнуть. Александр будил Алестрию и просил сопровождать его. Он осматривал лагерь, инспектировал войска, готовя план нового наступления.
Она выбивалась из сил и лишалась чувств. Ее приносили обратно в город. Я, Ания, хлопотала вокруг моей повелительницы, и она приходила в себя — медленно, как будто возвращалась из далекого путешествия. Царь присылал гонцов — справиться, как себя чувствует царица. Мужланы, получившие приказ увидеть царицу собственными глазами, всякий раз пытались попасть в шатер, но я их не пускала, затевался спор, Алестрия поднималась с ложа, меняла одежду и приказывала отвезти ее к Александру. Царь был для нее сосудом свежей воды, и она хотела испить его до последней капли.
Живот Алестрии рос, а тело худело. Это был совсем маленький живот! В сравнении с гороподобными животами других беременных женщин, живот царицы казался крохотным холмиком. Царь с царицей неустанно восхищались этим животом, не ведая, что с ним не все в порядке.
Они часами смотрели на живот Алестрии. Александр ласкал его. Прижимался к нему щекой. Разговаривал с пупком. Алестрия лежала и улыбалась. Она целовала Александра и отвечала ему. Царь и царица вели беседу через живот Алестрии. Они смеялись и плакали. Оба забывали, как отчаянно мал этот живот. Оба верили, что этот крошечный холмик родит великого человека.
Они спорили из-за имени. Ссорились из-за каждой маленькой вещички, которую будет носить их наследник. Не могли договориться, кто станет его воспитателем. Александр думал вызвать Аристотеля, Алестрия и слышать не желала о наставнике-мужчине.
Александр выбирал повитуху. Он не доверял ни одной женщине из своего окружения. Живот царицы превратился в средоточие интриг и заговоров. Всем было известно: если наследник появится на свет, в случае смерти Александра генералы утратят всякую надежду на трон. Царю пришла в голову безумная идея поручить заботу о царице Багоасу. Я, Ания, чуть не умерла от негодования.
Багоас, голый червяк Багоас! Багоас, ложившийся под мужчин, чтобы проверить, насколько они верны царю! Багоас — доносчик, шпион, палач, не женщина, не мужчина! Он не дотронется и до мизинца моей царицы! Я сама — я, Ания, амазонка, — приму этого ребенка, несмотря на проклятие наших предков.
Я не знаю, где родилась, дитя мое. Помню, что в самом начале жизни ползала среди диких лошадей. Я пила молоко кобылицы, когда ощущала голод или хотела пить. Я цеплялась за гриву, карабкалась ей на спину, и она пускалась в галоп. Моя первая мать пахла солнцем, травами и навозом. Она вылизывала меня с головы до пят и смеялась, показывая желтые зубы. Под звездным небом степи она спала стоя, а я — у нее между ног. От нее я узнала, что речь — это музыка, что тот, чье сердце открыто для музыки, понимает язык кузнечиков, бабочек, птиц, волков и деревьев.
Однажды на горизонте показались кочевники. Они гнались за нами много дней подряд и длинной веревкой переловили всех лошадей по одной, а меня отдали жене вождя. Моя вторая мать научила меня ходить одетой и обутой. Ночью она засовывала меня под одеяло с собственными детьми, но я убегала, чтобы спать под звездами. Однажды вечером меня разбудил стук копыт. Вооруженные саблями всадники обрушились на наши палатки. Они перебили все племя во сне и увели лошадей и скот. Я пряталась в кустах, зажав уши ладонями, и ничего не видела и не слышала. Я сидела среди трупов, пока меня не подобрали люди из другого племени. Но я больше не оставалась надолго в приемных семьях — слишком боялась увидеть, как всадники, явившиеся из огромной щели между небом и землей, убьют их.
Настал день, и я услышала легенду об амазонках —
Я редко видела мою мать Талаксию. То было время великих потрясений. Степные племена сражались друг с другом. После долгой засухи хороших пастбищ осталось совсем мало. Лошади, коровы и овцы голодали. Мужчины предпочитали грабить.
Царица то и дело исчезала. Меня воспитала Танкиасис, ее верная спутница, которую я называла тетей. Она поила меня козьим и коровьим молоком. На нас часто нападали, и тогда мы спешно снимались с места и много дней подряд спасались бегством. Танкиасис привязывала меня к себе, и я прятала лицо у нее между грудей. Если амазонки атаковали, Танкиасис закидывала меня за спину. Я чувствовала, как играют ее мускулы. Я пропитывалась ее жаром и потом. Я слышала, как отзываются внутри ее тела боевые крики, и засыпала среди лязга оружия и лошадиного ржания.
От моей тети пахло козьим молоком и хризантемами. Летом она обмахивала меня широкими листьями и пела музыку степей, а я слизывала соль с ее кожи. Возвращалась моя мать. Земля дрожала под копытами ее лошади. Незнакомый запах предвещал ее появление. Она наклонялась, чтобы ущипнуть меня за щеку, и звонким голосом отдавала приказания. Девушки начинали сборы. Появление моей матери всегда было сигналом к уходу. Я боялась ее. Я не хотела сниматься с места. Я мечтала навсегда спрятаться на груди у Танкиасис.
Моя мать была сильной и жесткой, а тетя — нежной и уступчивой. Талаксия скакала по степи и сражалась с мужчинами. Танкиасис управляла амазонками и защищала меня. Она воспитывала меня так, чтобы я стала отважной и открытой, как царица, и нежной и разумной, как ее верная спутница. Я — плод двух женщин, которые были сестрами и любовницами. Я — плод любви, которая перестала быть, когда они, одна за другой, покинули грешный земной мир.
Когда мне было двенадцать, мать вернулась со стрелой в груди. Моя тетя приказала развести огромный костер и возложила на него тело Талаксии. Простоволосая, мокрая от пота, она несколько дней лежала распростершись перед огнем.
Талаксия и Танкиасис встретились, когда были совсем молоды. Танкиасис была женой вождя племени — одной из многих, живших в огромном, устланном мягкими коврами шатре. Она покинула мужа и ребенка. Она предала свою семью. Она бросила служанок, разорвала красивые одежды и забыла о драгоценностях. Она убежала темной ночью, прыгнув в седло той, кого называли царицей Сиберии. Талаксия и Танкиасис полюбили друг друга. Больше они не расставались. Моя мать не хранила верность, она увлекалась, у нее было много любовников и любовниц. Она приводила в племя других юных женщин, страстно желавших ее и преклонявшихся перед ней. Танкиасис отреклась от родового имени, от матери, сестер и ребенка, она приняла все эти горести из-за безрассудного чувства, называемого любовью.
Пламя отражалось в глазах Танкиасис. Ее царица умерла. Талаксия, неутомимая воительница, владычица сердец, больше никого не соблазнит. Она оставила все, что завоевала, бросила добытое и нажитое и унеслась в небо со столбом черного дыма.
Моя тетя не уходила от костра, пока не погасла, сверкнув на прощание, последняя искорка. Она решила остаться ради меня, чтобы довести дело до конца, научить меня беззвучным молитвам, отвечающим на зов Ледника. А потом наступило утро, когда она ушла и бесследно исчезла. Танкиасис отправилась к звездам и воссоединилась с Талаксией, оставив мне в наследство загадку: что есть любовь? Клятва, принесенная душой? Песня, у которой нет ни вкуса, ни цвета, ни мелодии, околдовывающая живых и мертвых?
Дитя мое, ты унаследуешь терпение Танкиасис, которая собственноручно сшила всю мою одежду, и силу Талаксии, посадившей меня в седло своей лошади. Не знаю, радуются ли души там, наверху, среди дождя, ветра и раскатов грома? Плод их любви созрел и теперь вынашивает плод своей любви с царем воинов. И ты, дитя мое, подаришь миру новую жизнь, чтобы племя любовников вечно обитало на Земле.
Ания боится любви и страдания, но она поможет тебе появиться на свет. Она воспитает тебя, и ты станешь звать ее тетей. Она откроет тебе секреты амазонок, а ты научишь ее любить костер, высокий и жаркий, как Ледник.
Ты будешь сильным, храбрым и пылким, как твой отец, дитя мое. Ты будешь спокойным, рассудительным и вдохновенным, как твоя мать. Когда твои родители состарятся, ты поведешь за собой армию и продолжишь прокладывать дорогу в мир, где нет дорог. Тебя увенчают лавровым венком победителей, ты будешь говорить на языке воительниц. Ты будешь тигром и птицей, царем и царицей.
Дитя мое, я жду тебя! Твой отец сгорает от нетерпения! Тысячи мужчин и женщин уже чествуют тебя! Ты толкаешься. Бьешь ножкой, причиняя мне боль. Наносишь удары кулачками и головой.
Дитя мое, ты скачешь, кусаешься, разрываешь мою плоть!
Ты торопишься родиться. Спешишь укрыться в объятиях отца, стать солдатом и встретить свою царицу.
Дитя мое, я хочу, чтобы ты получил все богатства мира. Хочу, чтобы ты жил жизнью воина. Пусть все птицы и все лошади будут твоими.
Когда сила покинет нас, когда Александр и Алестрия рука об руку уйдут к звездам, где их ждут души героев, ты станешь нашим пламенем, нашими ушами и глазами.
Спи, дитя мое, спи, Александрий. Пусть тебе снятся хорошие сны, пусть будет добрым твое пробуждение! Спи, дитя мое, ты станешь повелителем степей, лесов и долин или царицей островов, пустынь, рек и океанов.
Спи, дитя мое, спи спокойно. Я молюсь, чтобы бог Льда послал тебе красивую жену.
В глубине ночи руки и ноги женщины дергаются, как щупальца. Ее лоно раскрывается, как плотоядный цветок, и медленно извергает голову, руку, ногу. Новая жизнь выплывает в мир, омытая кровью. Я погружаю руку в густую алую жижу, вылавливаю белый стебелек пуповины, ищу нож, чтобы перерезать ее, но он выскальзывает из пальцев. Ребенок запутывается в пуповине, хищная веревка душит его.
Я проснулась в слезах. Я, Ания, ненавидела ремесло повитухи! Я была отвратительна сама себе — мне пришлось увидеть множество рожающих женщин, чтобы потом помочь моей царице! Амазонки были правы, отказавшись от этого неблагодарного предназначения. Почему Алестрия упорствовала в желании дать царю наследника, когда множество женщин при дворе Александра готовы были сделать это для нее? Зачем вела бессмысленное сражение, а не положилась на опытных матерей, способных выиграть битву для нее?
В шатер ворвалась одна из дочерей Сиберии.
— У царицы начались роды! — выкрикнула она.
Я вскочила и босиком помчалась к шатру. Алестрия лежала на ковре в разорванной тунике, сотрясаясь в жестоких конвульсиях. Она билась, стонала, пыталась приподняться и снова опрокидывалась на спину.
Я приказала развести огонь и вскипятить воду. Две крепкие девушки удерживали Алестрию за руки, две другие — за ноги. Царица кусала подушку, чтобы заглушить крики. Пот заливал ее тело, лицо перекосилось от боли. Я осмотрела царицу, заметила вытекавшую между ног струйку крови, но ребенок пока не мог выйти наружу.
Рассвело. Кровотечение унялось, но боль не отступала. Царицу била дрожь. Глаза ее были полны слез. Весь город уже знал о случившемся. Женщины окружили шатер, солдаты собирались группами, их командиры то и дело по очереди подходили ко мне, чтобы поинтересоваться, как идут дела. Я отмахивалась и никому не позволяла войти. Несколько дней назад Александр стремительно покинул лагерь. Никто не знал, где он и когда вернется. В отсутствие царя все мужчины казались мне подозрительными. Я, Ания, расставила вооруженных амазонок вокруг шатра, чтобы защитить Алестрию.
Приглушенные крики царицы разрывали мне сердце. Время от времени она теряла сознание. Лучшая придворная повитуха пришла, чтобы помочь мне. Она долго ощупывала живот царицы, а потом вынесла приговор: чтобы спасти ребенка, нужно убить царицу. Выживет либо мать, либо наследник.
Если кому-то суждено выжить, это будет моя повелительница. Я выкинула сумасшедшую ведьму из шатра.
Солнце клонилось к закату. Чудовище внутри Алестрии выбилось из сил, и она получила передышку. Я вымыла царицу, одела в чистую тунику. В середине ночи судороги вернулись, снова открылось кровотечение. Растерзав подушку в клочья, Алестрия потребовала, чтобы ей принесли простыню из сурового полотна. Она так кричала, что сорвала голос. Я рухнула рядом с ней и предалась молитве. Где ты, бог Льда? Спаси Алестрию! Спаси мою царицу! Возьми мою жизнь, по спаси ее!
Ночь сменилась днем. Моя повелительница больше не кричала. Она задыхалась.
Птолемей привел могущественного колдуна, служившего индийским правителям. У него были морщинистое лицо и выпученные желтые глаза. Тяжелые алмазные серьги оттягивали мочки к плечам, золотые браслеты с рубинами украшали тощие руки. Из одежды на нем была только длинная, задрапированная вокруг бедер юбка. Он напоминал старуху. Колдун осмотрел Алестрию и сказал, что может спасти мать.
— О да, спаси царицу! — воскликнула я. — В награду ты получишь от Александра десять колесниц браслетов и серег, только прогони смерть из этого шатра.
Колдун бросил в воду травы, коренья и сушеные ягоды. Мешая варево черной ложечкой, он что-то бормотал нараспев, а левой рукой творил непонятные знаки. Горьковатый запах отвара облегчил страдания роженицы. Я приказала чародею попробовать зелье, потому что опасалась яда, потом остудила питье и поднесла чашу к губам Алестрии.
Она отказалась открыть рот. Я трясла ее, я умоляла, я переступила через себя и напомнила ей о любви Александра, сказала, что она родит ему другого ребенка. Я пролила потоки слез, не в силах забыть легенду о Царице-Матери, умершей родами. Но все было напрасно — неустрашимая воительница Алестрия не отступилась перед лицом смерти. Не разжала зубы. Не признала поражения.
Я впала в ярость. Я кричала, забыв об осторожности:
— Откажись от него! Он чудовище! Он хочет убить мать, чтобы властвовать над отцом. Он жаждет уничтожить Александра и Алестрию, чтобы стать единственным повелителем этих земель! Уступи его смерти! Забудь о нем. Обернись к свету, вспомни о нашем боге.
— Свет уже со мной! — прошептала она.
Слабым, прерывающимся голосом Алестрия объяснила мне, что Талаксия, Танкиасис и все погибшие воительницы спустились с небес. Они собрались в этом шатре и ждут прихода великого царя.
Она бредила. Коварные духи овладели Алестрией. Они хотят забрать ее. Ночь прогнала день. Я сидела перед моей царицей, положив на колени кинжал, и проклинала покинувшего ее Александра. Я была бессильна — мне только и оставалось, что слушать завывание ветра и зловещее уханье ночных птиц. Тело Алестрии слабо вздрагивало, она походила на охапку сухих листьев.
Я встретила рассвет и оглядела шатер. Мой взгляд остановился на сундуке с подарками Александра. Я с трудом разогнулась, встала, разложила вокруг неподвижного тела Алестрии драгоценности и игрушки, дарившие ей так много радости и доставлявшие столько печали. Я положила руку ей на живот: ребенок не шевелился. Чудовище не смогло пробиться к жизни. Непобедимая воительница Алестрия проиграла битву, которую другие самки наверняка выиграли бы.
Я, Ания, три дня не смыкала глаз и теперь тоже видела сонм явившихся за Алестрией душ. Пусть заберут меня вместе с царицей!
Руки Алестрии были ледяными. Она еще дышала, но душа уже покинула тело. Она смеялась и танцевала среди свирепых душ, поклонявшихся победе и свету, и иногда с удивлением посматривала на меня.
Алестрия, это я, Ания, твоя сестра, твоя спутница, твой писец!
Неужели ты забыла плоские камни, на которых мы начали писать нашу историю, Алестрия?
Ты помнишь аромат ландышей, крик белых журавлей, плывущие от горизонта желто-красные облака, Алестрия?
Скажи мне, Алестрия, ты не устала от Александра, прервавшего твою скачку по степи, человека, с которым ты познала радость и боль обычной женщины?
Вернись, Алестрия! Жизнь царей — пустой мираж, мы вернемся домой и продолжим нашу звездную историю.
Вернись в свое тело, Алестрия!
Пор… Я был одержим этим именем. Все вокруг восхваляли его ум и красоту. Его красноречие прославляли на обоих берегах Инда: он один сумел объединить правителей, чтобы вытеснить Александра с их земель.
Я покинул мою царицу, чтобы сразиться с этим грозным врагом. Завоеванным городам я предлагал заключить мир, тем, кто сдавался без боя, обещал плодородные земли Пора. Мой соперник без устали плел паутину, я расставил в ее центре собственные сети. Там, где он заключал дружеский союз, я оставлял войска. Продвигаясь на юг, я знал, что Пор на своем белом слоне то опережает меня, то заходит в тыл. Ни он, ни я пока не выбрали часа нашей встречи. Но звезды уже назначили сражение.
Той ночью я увидел во сне Анию. Она смотрела на меня с ненавистью и шипела: «Александр, царица умерла».
Я проснулся. Ночь еще властвовала над миром. Шел дождь. Мне чудились стоны моей царицы, которую я покинул, чтобы вернуться на войну. «Вернись, Александр! — кричала мне Ания, — Царица рожает! Это мальчик!»
Александр не должен отказываться от войны ради женщины! Он обязан показать своим солдатам, что способен пожертвовать семьей во имя победы.
Молодой индийский князь Кришна передал мне тайное послание и предложил заключить союз против Пора, если я оставлю за ним поля, засеянные «травой счастья». Я не знал, что это — ловушка или счастливый случай, обман Пора или уловка принца, решившего сыграть на вражде двух царей. Я прогнал Алестрию и Анию из моих мыслей и обратился к модели Индии в миниатюре. Цветные камни изображали княжества, лежащие между лесами и горами. Голубые были союзниками, желтые — противниками, зеленые — теми, кто еще не выбрал, на чью сторону встать. Я приказал сворачивать лагерь, возглавил армию и повел ее на врагов Кришны. Победив их, я поднес принцу отравленный дар. Он должен будет заключить со мной союз. У него не останется выбора.
Ничто — ни слезы Алестрии, ни рождение ребенка — не остановит моего продвижения. Ничто не должно задерживать и отвлекать меня. Впереди поединок, великая битва с великим врагом.
Меня неотступно преследовало бледное лицо Алестрии. В темной листве я видел ее обнаженное тело — она рожала. Змея огненного цвета пролетела мимо меня и укусила одного из моих солдат. Тот мгновенно умер. У Гефестиона болели зубы, из-за опухшей десны он не мог говорить. Я тревожился из-за дурных предзнаменований. Прости меня, Алестрия, я скачу за нашей славой! Я сражаюсь за твою красоту, за твой свет, за будущее царство нашего ребенка! Не плачь, Алестрия. Я вернусь, когда одержу победу. Вернусь, и подарю тебе белого слона Пора, и осыплю бриллиантами.
Дождь прекратился, дул сильный ветер, и воды реки Идасп волновались. Я слышал голос Ании, она обвиняла меня: «Зачем ты сделал ребенка, если боишься быть отцом? Почему ты покинул супругу, как все основанные тобой Александрии? Что ты совершил в жизни? Убил отца, оттолкнул от себя мать, забыл сестер, казнил друзей, разрушал города и жег земли! Клянешься, что идешь к солнцу, но погружаешься во мрак».
Я скакал по берегу, пытаясь скрыться от этого голоса. Знай, Ания, я не обычный сын, муж и отец. Я завоеватель Александр. Я Феникс, летящий над пламенем. Я творец нового мира. Я сын Аполлона и отец всех детей со смешанной кровью. Ания зло рассмеялась и бросила: «Значит, Алестрия умрет. Она станет частью выгоревшей дороги, которую ты оставляешь за собой. Ты будешь жить одиноко, без жены, без наследника, без армии. Ты уподобишься звезде, обреченной на вечное бегство. Ты сгоришь в небе, объятом мраком, ледяной ночью, когда стираются все границы. Ты опустишься на дно вечной тьмы!»
Я потянул за уздцы и остановил бешеную скачку Буцефала. Назад! Царь возвращается в Город царицы! Солдаты кричали от радости. Солдаты торопились вернуться в лагерь, где их ждали горячая еда, сухая постель и объятия жен.
Я вел за собой мужчин, потерявших желание воевать.
Александр возвращается, Алестрия. Александр близко.
«Царь возвращается!» Сотня всадников ворвалась в город, требуя распахнуть ворота. Мужчины и женщины покидали палатки и бежали к дороге. Толпа колыхалась, как стоячая вода. Крики и лошадиное ржание приближались. Вскоре стал слышен лязг оружия. Царь возвращается, царь скачет к своему шатру. Царь поднимает полог, царь выходит на середину усыпальницы, где я, Ания, пребываю в горе и отчаянии уже три дня.
Я не шевельнулась, не сделала и шага ему навстречу. Я держала руку Алестрии в своей.
— Царица, как царица? — В голосе Александра звучал страх.
Я не подняла головы и ответила не сразу:
— Царица мертва.
Александр оттолкнул меня и бросился к неподвижному телу Алестрии. Он тряс ее и звал по имени. Мука в его голосе оглушала меня.
— Алестрия, проснись! Вернись, Алестрия! Не покидай меня, Алестрия!
Внезапно он вскочил. Его глаза метали молнии.
— Убирайтесь! — кричал он. — Алестрия принадлежит мне. Вы ее не заберете. Убирайтесь прочь! Возвращайтесь, откуда пришли!
Он выхватил из-за пояса меч и начал размахивать им в воздухе, как будто наносил удары невидимым врагам. Царь обезумел.
Внезапно губы Алестрии дрогнули. Я схватила ее руку. Она шевельнулась. Царица жива! Царица вернулась к нам! Я плакала и смеялась. Мы с Александром отталкивали друг друга, чтобы запечатлеть поцелуй на лбу и губах Алестрии. Веки царицы приподнялись.
Алестрия простила Александра. Она вернулась ради него. Он приказал:
— Забудь о ребенке! Я люблю тебя! Мне нужна только ты!
Алестрия услышала этот повелительный шепот. Алестрия подчинилась возлюбленному царю и сдалась. Она выпила отвар, приготовленный колдуном, и в ту же ночь скинула мальчика. Ни она, ни Александр не захотели прикоснуться к холодному скрюченному тельцу. Я, Ания, завернула малыша в белое покрывало, покинула город и углубилась в лес.
Я шла очень долго. Со всех сторон на меня смотрели горящие глаза ночных зверей. Мне не было страшно. Я не чувствовала боли. Я шла, пока не добралась до реки. Для нас, амазонок, бегущая вода — ипостась бога Льда. Я развернула свивальник, разложила его в траве и опустила на него крошечного мертвого младенца. Сын царицы амазонок принадлежал нашему богу. Я покинула место упокоения, почтительно отступая назад. Очень скоро хищные звери сожрут его плоть и вылижут кости. Его тело вернется к земле, а душа поднимется в небо. Эта душа была сильнее Александра и упорней Алестрии, но она слишком торопилась воплотиться. Ее ждали слава, сила и красота, но наш бог изменил ее предназначение.
Подожди, смири нетерпение, родная душа. Доверься богу. Он подарит тебе новую жизнь, новую судьбу.
Александр не стал ждать полного выздоровления Алестрии, свернул лагерь и повел армию вперед. К полному изумлению окружающих, за войском следовала крытая колесница. Царица сопровождала царя. Я, Ания, гордо ехала рядом и вела за собой дочерей Сиберии: двадцать девять амазонок в шлемах и при оружии ни за что не покинули бы свою повелительницу.
Армия пробралась через лес и заняла долину. Желтые колючие кусты цвели на рыже-черной земле. На горизонте колыхалась горная гряда, птицы точками и черточками плыли в головокружительной вышине неба. Вдоль берега обмелевшей в засуху реки сидели полуголые люди и копались в грязи. Сто, тысячу раз каждый из них погружал бамбуковое сито в воду, встряхивал песок и камешки, проверял содержимое на ощупь, выбрасывал на землю и зачерпывал новую порцию.
Горы приближались, увеличиваясь в размерах. Лес, в котором смешивались темно-зеленые, оранжевые, розовые краски, расступился, открыв нашим взглядам город Кришны, построенный на склоне отвесной скалы. Стены его петляли между деревьями и мощеными улицами, хижинами на сваях и глинобитными домиками до самой вершины, где возвышалась крепость. Над скалой летали стаи птиц. Ворота охраняли солдаты в красочном облачении, они играли на флейтах и жгли благовония. Они расступились, пропуская Александра с царицей, и осыпали их дождем благоухающих лепестков. Дабы показать, что у него мирные намерения, правитель всей Азии приказал войску стать лагерем за городом. Александра с Алестрией сопровождали тридцать служанок с закрытыми лицами и висящими на поясе кинжалами, о которых никто не подозревал.
В огромной, размером с город, крепости принца Кришны высилось множество возведенных один над другим дворцов. Длинная крытая галерея связывала воедино висячие сады и бассейны. Александра и Алестрию несли в паланкинах по отлогому лабиринту. Женщины в ярких блестящих одеждах кланялись им, соединяя в знак приветствия выкрашенные хной ладони. У них были кольца в ноздре, карминовая точка в центре гладкого лба и большие темные, подведенные сурьмой глаза. Когда они отступали назад, бесчисленные браслеты на их руках звенели, колокольчики на лодыжках позвякивали, а в воздухе распространялся аромат белых цветов.
Навстречу нам вышли красивые сильные мужчины. Некоторые были в тюрбанах — не таких огромных, какие носили персы, — черные кудри других оставались непокрытыми. Из всей одежды на них были свободные набедренные повязки. Кое-кто носил на левом предплечье браслеты. У некоторых лица были в шрамах, ноздрю украшала алмазная сережка, а мочки ушей — длинные серый. Я поняла, что браслеты с рубинами и жемчугом были наградой от владыки страны за воинскую доблесть.
Наш кортеж проследовал через анфиладу дворцов и добрался до пиршественного зала. Широкий свод, инкрустированный драгоценными камнями, поддерживали мраморные колонны с вырезанными на них фруктовыми деревьями, водопадами и птицами. Стены были обшиты перегородчатыми панелями из благородных пород дерева с позолотой. На барельефе из слоновой кости резчик изобразил всадника, фантастические города и сказочных животных. Молодой князь Кришна вышел вперед и поклонился, сложив перед собой ладони.
Правители заняли места на разных концах длинного стола. Брови и губы хозяина были накрашены, щеки нарумянены, он напоминал изящную, увешанную драгоценными камнями статуэтку. Десять связок бус свисали с шеи на грудь, затянутую в жесткую тунику, тканную золотой нитью на серебряной сетке. Тюрбан, расшитый белыми и розовыми жемчужинами, украшал огромный, размером с яйцо, изумруд. Узкие рукава кафтана блестели, но внимание приковывал широкий золотой браслет на правом предплечье князя: боги и богини танцевали в волшебном лесу, где обезьяны, павлины, тигры и слоны играли с рубинами, жемчужинами и изумрудами. Тонкую талию Кришны обвивал пояс в форме лотоса: каждый лепесток был расшит бриллиантами и украшен миниатюрными фигурками. Князь сидел, подогнув под себя одну ногу, рука расслабленно лежала на другой ноге. Пальцы ног украшали кольца, самое диковинное было выполнено в виде золотой клетки с крошечными камушками внутри.
Князь хлопнул в ладоши, и в зале появились красивые молодые слуги. Они расставили на столе множество маленьких серебряных блюд и удалились. Их место заняли танцовщики с танцовщицами и музыканты. Они порхали между колоннами, звеня колокольчиками на лодыжках.
Сидевший напротив князя Александр делал вид, что пьет и ест, но едва касался губами кубка: он боялся яда. Царь был в ярко-красной тунике, расшитой золотым галуном с узором из трех фениксов. Над рукавами много месяцев грудились лучшие персидские мастерицы. Драгоценности Александра не уступали великолепием украшениям индийского князя. Этой ночью богатство, а не сила было главным оружием. Царь надел десять колец с алмазами, рубинами и изумрудами чистейшей воды. Тюрбан окружала золотая сетка со множеством сверкающих камней, привезенных из покоренных Александром стран. Кошачий глаз, лунный камень, сердолик, бирюза, агат, аметист, жемчуг, оникс, великолепные сапфиры… Ноги царя были обуты в кожаные сандалии с золотыми нитями и жемчужными бусинками.
За спиной князя стояли двадцать его жен. Эти дочери разных народов были прекрасны и желанны, каждая держала в руках блюдо с лакомствами. С Александром пришла только Алестрия. Она сидела за низким столиком, из-под белой накидки выглядывали только обведенные синим, на персидский манер, глаза. В венец царицы были вставлены самые красивые на земле алмазы размером с перепелиное яйцо: лучшие ювелиры гранили их десять лет. Свет, исходивший от Алестрии, затмевал красоту других женщин. Князь Кришна сразу узнал легендарные камни Великих Царей Персии и без устали восхищался ими.
Тем вечером на стол подали никак не меньше ста блюд, одна перемена следовала за другой. Ночь подходила к концу. Танцовщицы с обнаженной грудью кружились вокруг фонтанов, шествовали по лестнице, где на белоснежных ступенях разгуливали павлины и попугаи. В саду горели факелы и свечи. Диковинные цветы поражали разнообразием: у одних лепестки были толстые и кудрявые, у других — гладкие и прозрачные. Благодаря искусному освещению листья, сотни видов листьев — длинные, короткие, кружевные, круглые — дополняли картину красоты. Они трепетали, когда танцовщицы касались их.
На ступени выскочили индийские воины с саблями. Я, Ания, и амазонки царицы ринулись им навстречу, размахивая кинжалами. Они начали танец, мы ответили, желая превзойти своим искусством мужчин. Глаза Кришны блестели. Он наблюдал за Александром. Царь невозмутимо улыбался и хлопал в ладоши, отбивая ритм.
Пир подошел к концу на рассвете, хозяин и гость притворялись опьяневшими и не доверяли друг другу. Они учтиво раскланивались, подносили ладони ко лбу, касались левой рукой плеча друг друга, а правую прижимали к сердцу. Кришна проводил Александра до ворот города, где их ждал сгоравший от нетерпения Гефестион. В благодарность за пышный прием Александр поднес в дар князю две серебряные, с золотыми накладками, шкатулки. Солдаты сняли крышки: внутри лежали отрезанные головы. Удивление на лице князя сменилось улыбкой — он узнал лица своих заклятых врагов, опустился на колени и принес клятву верности Александру.
Что произошло между двумя правителями, не обменявшимися за вечер и десятком слов? Я не успела расспросить об этом мою повелительницу. Вернувшись в лагерь, Алестрия легла на ложе рядом с Александром, и возлюбленные проспали целый день.
Алестрия совсем лишилась сил.
Александр выглядел успокоенным.
Армия медленно продвигалась вперед, располагалась лагерем, снималась с места и шла дальше. Индусы то и дело нападали на нас. Свистели стрелы, ревели слоны, разноязыко кричали солдаты. Стычки вспыхивали и прекращались, как летняя гроза. Все знали, что царь готовится к решающей битве. У него было назначено свидание с Пором, прекрасным и могущественным индийским царем. Они никогда не встречались, но заочно ненавидели друг друга, каждый поклялся добыть голову соперника и обессмертить себя на века.
Ручьи вливались в речушки, речушки становились полноводными реками. Рисовые поля блестели под ясным небом. Лес окружал нас, расступался, снова подкрадывался и затягивал армию в тень гигантских деревьев. Царь и царица ехали верхом, стремя в стремя, их ждала великая смертельная битва.
Александр собрал свои войска на берегу Идаспа. Широкая река спокойно катила грязно-желтые воды. Солдаты и лошади прибывали по суше и по воде. Рано утром рабы покидали лагерь, взяв с собой лопаты. Царь пропадал дни напролет, а когда возвращался, отправлял очередное подразделение в лес.
Александр приказал поставить в палатке стол и соорудил макет местности со всеми окружающими лесами, скалами, реками и болотами. Я, Ания, ночевала перед палаткой, охраняя царя и царицу, и видела, как Александр склоняется над столом, как просыпается Алестрия, встает, присоединяется к мужу и их тела сливаются воедино. Я больше не пыталась разгадывать знаки. Я перестала страшиться будущего. Александр отыскал свою супругу в царстве мертвых, Алестрия последовала за ним и вернулась в мир живых. По обычаям степей, оба считались умершими. Оба теперь жили вне времени.
В реке, среди сломанных веток, сухих листьев и розовых лотосов, плавали крокодилы. Выдолбленные из стволов лодки курсировали по реке, оставляя на воде пенистый след. Луна убывала. Гефестион, всегда бывший на редкость спокойным, тревожился все сильнее. Суетливый болтун Багоас больше не кудахтал дни напролет. Кассандр жил в седле: он возвращался в лагерь за указаниями и сразу же исчезал. По ночам из листвы деревьев доносился гул барабанов, трубили рога, кричали, вспархивая в небо, птицы. Я лежала на подстилке, прижав ухо к земле, и слышала, как она дрожит. Приближалась армия Пора. Царь вел на Александра слонов, людей-обезьян и лучших воинов Индии.
Жара и влажный воздух не давали мне заснуть. Я поднималась и принималась точить кинжалы, выкованные людьми из племени Вулкана. Лезвия блестели в лунном свете.
Земля гудела. Лес дрожал. Тысячелетние деревья расступались, как тростник. Обезьяны и птицы с пронзительными криками бросались в пустоту. Белые слоны, которых Пор напоил маковым настоем, ринулись на солдат Александра, и те побежали. Одетый в красное Кассандр вел за собой кавалерию. Разъяренные слоны с ревом преследовали лошадей, топча все и всех на своем пути. Кассандр с солдатами вброд переправился на другой берег обмелевшей реки. Слоны не отставали и увязли в тине. Внезапно на чудовищ обрушился поток воды и унес их прочь. Александр приказал построить в верховьях запруду, а Кассандр завлек слонов в ловушку. В небо поднялись струи черного дыма. Огонь лизал плющ и ветви деревьев, разбрасывая вокруг снопы искр. Александр велел поджечь лес, и тот превратился в огненный лабиринт. Его солдаты, двигаясь между канавами с водой, прорвали окружение и рассекли армию Пора на несколько частей.
Бойня началась. Я, Ания, получила от моей царицы приказ защищать Александра от стрел его собственных генералов. Переодетый царь с криком бросался на врагов. Я неотступно следовала за ним, размахивая оружием. В горячке боя я забыла степи, птиц и мою повелительницу, которой царь запретил участвовать в сражении. Я скакала, тенью приклеившись к Александру, и больше не считала убитых. Бешеная скачка чередовалась с краткими минутами передышки, когда воины промокали кровь, перевязывали раны и подкреплялись ломтем хлеба. Ночи были короткими, на сон времени почти не оставалось. На рассвете рога и барабаны снова звали воинов на бой, чтобы они истребили друг друга до последнего человека.
Александр исступленно искал Пора. Война царей — это всегда схватка двойников. Я видела, как одетые в доспехи Александры на Буцефалах преследуют Поров на узких колесницах. Уже два дня настоящий царь Азии выслеживал индийского царя — пленные сообщили, что Пор одет в простые, как у раба, доспехи.
На исходе третьего дня мы заметили нескольких солдат противника в разорванной в клочья одежде. Их лошади истекали кровью. Они привлекли внимание царя, он издал боевой клич и проложил себе дорогу копьем. Хищным орлом обрушился Александр на одного из рабов, находившегося в центре группы. Они встретились взглядами. Оба были без шлемов, обоим не единожды накладывали повязки на раны. Глаза блестели на испачканных кровью и грязью лицах предводителей противоборствующих армий. Одно долгое мгновение Пор и Александр смотрели друг на друга, как будто хотели убить надменным и гордым взглядом, потом с криком сошлись в схватке.
Александр ранил Пора мечом в руку. Два индийских воина пришли на помощь своему вождю. Они окружили Александра, и Пор скрылся. Царь разбросал наседавших на него врагов и кинулся в погоню. Я оставила недобитого солдата и бешеным вихрем полетела за царем. Мы углубились в ту часть леса, где не было огня. День клонился к закачу, и Александр чувствовал беспокойство. Он не хотел останавливаться из страха, что враг ускользнет от него. Мы оказались на круглой поляне. Внезапно к стуку копыт примешался свист стрел. Лучинки окружали нас со всех сторон.
Пор устроил западню! Непобедимый Александр так спешил прикончить противника, так жаждал одержать победу, что стал легкой добычей! Рассуждать было некогда. Мы закрыли царя своими телами. Я отбивала кинжалами смертоносные стрелы, но мало что могла сделать. Лучники попали мне в бедро и ноги. Я услышала глухой крик и содрогнулась. Стрела вонзилась Александру в середину лба, и он рухнул с лошади. Я подползла к царю, чтобы осмотреть рану. Кровь стекала на его мертвенно-бледные щеки. Я лишилась чувств.
Я пришла в себя глубокой ночью. Стрелы больше не свистели в воздухе. Ко мне приближались какие-то тени, они оживленно переговаривались на непонятном, похожем на крики ночных птиц, языке. Мы были пленниками Пора.
Меня разбудил грохот барабанов. Руки и ноги у меня были связаны. Я не сразу вспомнила, что произошло. Тело Александра унесли, выживших солдат усадили на колесницы и отвезли в лагерь Пора. Нас обыскали с головы до ног. Поняв, что я женщина, индусы пришли в возбуждение. Их командир куда-то ушел, потом вернулся и приказал отнести меня в шатер, где две женщины вытащили из ран стрелы. От боли я снова потеряла сознание.
Я подползла к стене шатра и попыталась через щель рассмотреть, что делается в лагере. Вдалеке горели костры, солдаты охраняли пленников. Я слышала пение, хлопки в ладоши, видела танцующие силуэты. Пор праздновал победу.
Где Александр? Где Алестрия?
Я снова проснулась на рассвете, когда солнце осветило мое завернутое в сари тело. Вошли женщины, развязали меня, сняли повязки и наложили на раны свежую мазь. От лекарства исходил тошнотворный запах. Меня накормили и снова привязали. В конце дня все повторилось. Наступила ночь. В лагере продолжали праздновать. Я не чувствовала ни страха, ни сожаления. Я знала, что меня ждут пытки, насилие и казнь. Такова участь побежденных. Смерть не унижает воина, но кладет конец походу за славой.
На следующий день, около полудня, в шатер ворвались мужчины. Они схватили меня, привязали к резной деревянной двери, заткнули рот и куда-то понесли. Я смотрела в небо, приветствуя летящих мимо птиц, и мысленно просила их передать царице и сестрам-амазонкам, что Ания скоро встретится с душами славных воительниц.
Меня несли на плечах четверо мужчин, следом ехал эскорт всадников. Я слышала чьи-то голоса, тихую музыку. Наш кортеж миновал строй пехотинцев, группу кавалеристов, золотую колесницу Пора — думаю, там сидел его двойник.
К нам приблизились конники-македонцы. Я узнала Гефестиона! Слуги Пора опустили дверь на землю и ушли. Солдаты развязал и меня, вынули кляп.
— Александр! — воскликнула я. — Где Александр?
Я вскочила. Ноги пронзила адская боль, и я рухнула на землю.
— Александр вернулся, — ответил Гефестион.
Я похолодела от ужаса: царь мертв.
Солдаты усадили меня в паланкин и понесли. Фаланги Александра приветствовали меня, как полководца-триумфатора. Я увидела украшенный золотом и жемчугом царский шатер, и на глазах у меня выступили слезы. Шатер охраняли солдаты Александра. Четыре амазонки приняли носилки и внесли меня в шатер. Александр лежал на деревянной двери со стрелой во лбу. Алестрия стояла рядом.
— Александр не умер. Ты, Ания, вернулась ко мне! Я самая счастливая женщина на свете, — с улыбкой произнесла царица. Она плакала. Слезы текли по щекам, капали на руку царя.
Пор знал: если он убьет Александра, македоняне и персы вернутся, чтобы отомстить. Ему было известно, что стрела, поразившая лоб Александра, нанесла ему смертельную рану.
Александр еще дышал, но он был обречен.
Пор предложил своим врагам тело их царя в обмен на мир.
Гефестион договорился с Лором: армия Александра покинет Индию, богатства будут поделены, македоняне оставят Пору завоеванные ими города, а он умолчит о ране и пленении Александра и будет утверждать, что царь жив.
Армия Пора ушла.
Армия Александра окружила лагерь стеной копий.
Гефестион перевез тело Александра в закрытом паланкине. Он жег толстые свечи, чтобы освежить воздух. С помощью магнита он осторожно и умело извлек наконечник стрелы из раны, закрыл отверстие порошком из слоновой кости и прикрыл лоскутом кожи, взятым с ноги Александра. Три дня царь лежал в темноте. Его сердце билось, но он не говорил и не открывал глаз.
Алестрия оставалась в своем шатре. Она не ела. Ее глаза были закрыты, но она не спала. Она молилась.
Огни жмутся друг к другу. Сливаются воедино и взрываются. Огни стелются по земле, подпрыгивают, кружатся. Они черные, угрожающие, ледяные. Я блуждаю в мире огней и не знаю, кто я. Делаю несколько шагов, поворачиваю, бегу, перехожу на шаг. Кто я? Я ощупываю тело — оно мое, хоть я его и не знаю.
Огни бросаются ко мне, отступают, растекаются по земле. Мне не страшно. Огни кажутся знакомыми. Они приветствуют меня неистовой пляской.
Я спрашиваю: «У вас есть душа?» — и чувствую острую боль. Огни дрожат, пытаются задушить меня, убираются прочь. И я понимаю, что здесь нельзя задавать этот вопрос. Но я спросил, значит, у меня есть душа. Кто она, эта душа?
Я ощущаю боль во всем теле и сворачиваюсь клубком, катаюсь по земле, вскакиваю и бегу. Но боль не отступает. Она внутри меня, как и душа. Огни гримасничают, насмехаются надо мной. Это проклятые существа, у которых отняли душу. Вот почему они выглядят свирепыми и ненасытными, вот почему не сгорают. Без души человек — не человек, а наваждение, морок. Проклятые питаются страхом, который вызывают у людей.
У меня есть душа. Я — Александр! Это имя — великое горе. Это имя причиняет мне боль! В пламени мелькают образы.
Два маленьких мальчика входят в храм Аполлона. Мраморный бог смотрит на них. Они раздеваются и целуются.
Пышногрудая женщина с длинной косой стоит на балюстраде и машет рукой. Она плачет.
В огне возникает город с крашеными степами домов, на улицах тесно от лошадей и людей. Мимо проплывают дворцы, лица евнухов, продажных женщин.
Грязные улицы, проливные дожди, обледеневшие дороги, невыносимый холод! Мертвецы оскальзываются на огнях, их тела изуродованы ранами, одежда превратилась в лохмотья. Столбы дыма поднимаются в небо и рассеиваются. Я вижу разрушенные стены, богатые пиры, лица пьяных солдат. Из разверстой шеи быка высыпаются фрукты и овощи. Голые мужчины и закутанные в покрывала женщины сплетаются в объятиях, извиваются и исчезают. Образы, промелькнувшие в пламени, составляют существо Александра. Александр — это горные перевалы, перейденные вброд реки, выжженная земля. Александр в пыли, в облаках, в пепле.
Кто-то зовет меня: «Александр, Александр!»
Это голос женщины. Он чистый и нежный, но я его не знаю. Он не похож на тоскующий голос моей матери. Нет, это не он. Олимпия далеко. Я сбежал от нее, она не дотянется до меня, не сожмет в объятиях, не поцелует в лоб, не погладит по волосам, не уложит в свою постель, чтобы плакать над моей судьбой и радоваться ей. Голос принадлежит другой женщине. Он простодушный и храбрый, он любит меня, ему ничего от меня не нужно. Он ищет меня и зовет, чтобы провести в другой мир, где я буду избавлен от пламени и наваждений.
Как ее зовут? Где мы встретились? Как она отыскала меня в пламени? Вопросы остаются без ответов. Впрочем, к чему мне ответы? Нужно следовать за голосом. Нужно доверять ему. Александр побежден.
Стрела с силой врезается мне в лоб. Огни гаснут. Я лечу в голубом прозрачном пространстве. Лечу к свету, и мое сердце полнится радостью. Я улыбаюсь, каждая частичка моего тела улыбается, и я слышу улыбку Вселенной. Я в другом мире, куда путь огням закрыт. Торжественная музыка звучит во мне и в каждом луче света.
Белые огни образуют гигантский портал. Я приближаюсь к нему. Я — маленькое тело, жаждущее жизни, я жду, когда двери распахнутся и начнут раздавать души.
Дверь превращается в окруженное золотым сиянием лицо. Оно похоже на лицо Филиппа, моего отца. Но он не кривой. У него два глаза, и они голубые. На лице нет ни морщин, ни шрамов. С этого лица стерты все следы земных страданий. Оно сияет добротой. Это не Филипп, это бог, принявший облик моего отца, чтобы говорить со мной.
Он говорит: «Возвращайся на землю. Книга твоей судьбы еще не дописана. О, тело без души, вернись к своей душе, оставшейся на земле ради любви к женщине».
Я склоняю голову и низвергаюсь вниз. Я лечу по воздуху, дует ветер, синь сменяется белизной, белый цвет сгущается и темнеет. Я рассыпаюсь, становлюсь единым существом и снова раскалываюсь. Я вращаюсь и плашмя падаю на землю.
Я открываю глаза. Огоньки свечей дрожат и потрескивают.
Какой-то человек выбегает из палатки.
«Царь жив! Царь открыл глаза!»
В ответ зазвучали восторженные крики. Мимо стола, на котором я лежал, проходили люди. Я узнал Гефестиона, Кассандра, Багоаса и всех моих спутников. Потом мужчины отошли в сторону, и воцарилась тишина. В палатку вошла женщина. Она приподняла край покрывала и наклонилась ко мне. Я испил ее дыхания, как воды. Я напился ее жизнью, как медом. Она обняла меня, и я погрузился в нее, как газель в реку.
Алестрия… Я вернулся ради нее!
Слава, богатство и война больше меня не занимали. Ни пурпурная туника с вышивкой в виде трех фениксов, в которую облачал меня Багоас, ни золотой венец, возложенный на меня Гефестионом, не радовали и не возбуждали. Марширующие фаланги, сверкающие наконечниками копья, лошади в парадной упряжи, сотни тысяч мужчин, ударяющих в щиты и выкрикивающих мое имя — «Александр! Александр! Александр!» — вызывали скуку. Я уподобился мужчине, познавшему наслаждение, герою, совершившему все земные подвиги, Одиссею, обретшему Итаку: пережитое больше меня не интересовало.
Гефестион повсюду сопровождал меня. Я ходил, опираясь на Багоаса. Я старался держаться прямо. Солнце ослепляло меня. Ветер леденил сердце. Военные парады пугали. Я предпочитал оставаться в полумраке шатра. Тишина успокаивала гемикранию, но боль разливалась по всему телу. Гефестион поил меня маковым отваром, и я засыпал. Потом он давал мне другое снадобье, чтобы я проснулся. На Совете генералы спорили и ссорились, и все требовали вмешательства Александра. Я им улыбался.
Я плохо помнил наш поход. Я не понимал ни слова из того, что они говорили. Их пылкие речи и жаркие споры казались мне то смешными, то скучными. Я не произносил ни слова. Я разучился говорить. Великий оратор Александр не мог сложить ни одной фразы. Я возвращался в свой шатер и опускался на ложе.
Дни проносились мимо, как стаи улетающих птиц. У меня не было ни сил, ни желания ловить их. Дабы показать солдатам, что Александр поправился, Гефестион организовал две вылазки. Оба раза солдат вели в атаку мои двойники. Сыграв спектакль, Гефестион уступал настояниям генералов и командовал отступление. Я сидел в шатре и слушал взволнованные, сбивчивые речи Гефестиона, но его слова не находили отклика в моей душе. Все эти ничтожные события не могли взволновать меня. Я широко улыбался, пытаясь передать Гефестиону свои мысли. Он вздыхал и оставлял меня одного.
В понимании Гефестиона раньше я был сильным, а теперь стал слабым. Я больше не мог ни сражаться, ни размышлять.
Я же ощущал все иначе: я был слаб, а теперь обрел силу. Ненависть, ревность, страх, что другие опередят тебя, боязнь поражения исчезли. Суетность земного мира больше меня не задевала. Я не отбывал наказания жизнью. Я жил.
Приходила женщина. Когда я стонал от боли в голове, она ложилась на меня. Ее кожа освежала, а молчание убаюкивало. Она обнимала и ласкала меня. Я не чувствовал прикосновений, но меня переполняло блаженство!
Между мной и моими людьми выросла стена. Отныне мы жили в двух разных мирах.
Я не знаю, Алестрия проникла в мой мир, или я, Александр, перешагнул границу ее мира. Я читал ее мысли, слушал ее музыку. Меня уносили ее сны. Алестрия, забери меня к себе!
Страшные головные боли заставляли Александра проводить большую часть дня в полумраке палатки, на походной кровати. Гефестион давал ему настои, чтобы облегчить страдания, и царь спал, даже если бодрствовал. Он больше не мог сражаться. Он ни с кем не говорил. Он ходил, опираясь на плечи своих солдат. Он не доносил ложку до рта, и его кормила Алестрия. Но Гефестион, Кассандр, Птолемей и Пердикка нуждались в Александре, чтобы управлять империей. Они решили посадить на трон двойника и для пущей достоверности даже заключили сделку с Багоасом. Присутствие евнуха рядом с лжецарем заставило умолкнуть слухи.
Настоящий царь не покидал стан амазонок. Алестрия отказывалась изображать царицу Азии Роксану. Гефестиону пришлось найти замену и ей.
Той ночью Алестрия вошла в мою палатку и приказала собирать вещи. Ее щеки горели румянцем, глаза блестели в неверном пламени свечей. Она снова улыбалась. Алестрия исчезла, а я кинулась собираться. Она не сказала, куда мы отправимся, но я, Ания, верная спутница царицы, все поняла.
Я и смотреть не стала на роскошные туники, драгоценности и расшитые сандалии, меня не интересовали мебель, ковры, посуда и благовония. Я легла, прикрыв телом маленький сверток с самым необходимым, и заснула с улыбкой на губах.
Алестрия пришла за мной на исходе ночи. Вес дочери Сиберии ждали нас в боевом облачении. Лошади были взнузданы. Я устроила Александра в крытой индийской повозке. Никей, обезьянка царя, вырвалась из палатки, взобралась на плечо хозяина и обняла его лапками за голову. Ни Багоас, ни Кассандр, ни Птолемей не пришли проститься с царем, нас провожал только Гефестион. Мужчины долго молча смотрели друг другу в лицо. Их глаза блестели во мраке. Гефестион подошел и запечатлел поцелуй на губах Александра.
Алестрия махнула рукой, дав знак отряду отправляться. Я, Ания, правила повозкой.
Окаменевший от горя Гефестион стоял перед опустевшими палатками. Скоро его силуэт растаял в ночи.
Ворота лагеря распахнулись. Амазонки, дочери Ледника, упорхнули.
Мы с Гефестионом выбрали каждый свою судьбу.
Поцелуй скрепил договор. Я отдал ему Пеллу, Афины, Мемфис, Вавилон, Сузы, Экбатан и все Александрии без счета. Ему досталось бремя империи. Мне — новая жизнь.
Дороги, по которым везли Александра Великого, поворачивали, карабкались вверх, спускались вниз. Караваны поднимали тучи пыли. Солдаты патрулировали местность. Нас принимали за бедных торговцев и давали приют в гарнизонах, основанных по моему приказу. Офицеры вели разнузданную жизнь в окружении рабов, продажных мальчиков и шлюх. Солдаты пили с восхода до заката. Мы покидали шумные людские сборища и дни напролет скакали по горным тропам. Я слушал пение птиц и грохот водопадов. Дикие цветы ковром устилали склоны долин.
Я не ощущал их аромата, но они трогали мое сердце. Мое тело трепетало, омываемое душистыми озерными водами. Мы достигли равнины, где земля поросла высокими травами, а в небе плыли меняющие очертания облака. Я обнимал жену, моя голова лежала у нее на плече. Пристегнув меня к себе для верности широким ремнем, она пускала лошадь в галоп, и мне казалось, что я скачу сам. В ушах свистел ветер. Солнце проливалось на землю дождем золотого света. Я становился великаном. Моя голова доставала до неба, под ногами дрожала земля.
На горизонте появилось войско. Воины в шлемах натянули луки. Амазонки возликовали. Ания стрелой полетела навстречу пришедшим солдатам. Те срывали шлемы и бежали к Алестрии, они оказались девушками, они тянули руки, чтобы прикоснуться к моей жене. Она спрыгнула на землю, ее окружили, подхватили на руки, стали подбрасывать в воздух. Потом Алестрия повела их к повозке. Они с любопытством рассматривали меня, гладили по волосам и плечам. Они весело щебетали. Их смех теплым течением прошел сквозь меня. Мои мышцы расслабились. Я улыбнулся. Потом растянул губы и расхохотался.
— Александр смеется! — закричала Ания на языке персов. — Он исцелился!
Алестрия рванулась ко мне, вгляделась и заплакала от радости.
Племя Алестрии жило земледелием. Амазонки поднимались на рассвете и ложились с заходом солнца, а когда приходилось сражаться, надевали доспехи. Они часто смеялись и много пели. Они усадили Никея на маленькую лошадку и научили его скакать галопом. Желая развлечь меня, они выдрессировали серых мышек и соорудили маленькую арену. Когда в племени устраивали праздник, амазонки разводили костер, пили вино из корней и цветов, оно радовало им душу, и они танцевали и кружились, как блуждающие огоньки. Я участвовал в их играх — руки начали потихоньку слушаться меня, тянул ноты, напевал и уже мог выговорить короткие слова.
На пути нам попадались брошенные родителями девочки, а совсем еще молодые воительницы уходили, чтобы умереть. Старость и болезнь были неведомы амазонкам, ведь они узнавали час своей кончины по звездам. Они принимали снадобье, делавшее их нечувствительными к боли, и уезжали, никому ничего не сказав. Через несколько дней лошадь возвращалась в стойбище, и тогда начинался траур. Ания рассказала, что все амазонки умирают у реки: они ложатся на берегу и ждут, когда хищные птицы склюют тело. Душа амазонки уносится на небеса и становится звездой.
Прочитав судьбу по созвездиям, Алестрия решила увезти меня в путешествие. На землю вернулась весна. Мы отправились в путь вслед за дикими гусями — Алестрия ехала верхом, Ания правила повозкой, Никей сидел у меня на плече. Каждое утро всходило алое солнце. Каждый вечер луна увеличивалась в размерах. Мы встретили сотни тысяч оленей с ветвистыми рогами — они тоже направлялись на север. Ручеек влился в полноводную реку, и бурный поток понес его вперед.
Заросли высокой травы остались позади, мы ехали по каменистой земле, среди скал, к черной линии у горизонта. Олени внесли нас в сосновый лес: деревья тянулись вверх, как копья моих солдат. Несколько дней спустя путь нам преградили воины с перьями в черных волосах, одетые в расшитые раковинами шкуры.
Алестрия подъехала к ним, а когда вернулась, лицо ее сияло улыбкой.
— Великая Мать ждет нас! — объявила она. — Звезды поведали ей, что царица вернулась со своим царем.
Олени окружали нас со всех сторон. Переправившись через неглубокую, но широкую реку, я попал на землю Вулкана, куда птицы и олени приходили на водопой. Великая Мать, правившая племенем Вулкана, выехала поприветствовать нас на повозке, запряженной голубоглазыми и желтоглазыми собаками. Она показала нам свои владения — деревни, разбросанные по спускавшейся к океану равнине.
Ветер гнал по морю сине-черные волны. На горизонте колыхалась цепь белых прозрачных ледников. Стаи птиц с криками кружили над водой, пикировали вниз и взлетали с добычей в клюве. Неожиданно на поверхности появились серые гиганты с разверстыми пастями. Они извергали вверх фонтаны воды, падающие струи растягивали в воздухе радугу.
Мужчины племени Вулкана выбирали вождя среди женщин, у которых было много детей и внуков. Амазонки не принимали старость, а подданные Великой Матери доверяли лишь тем, кто дожил до преклонного возраста. Щеки Великой Матери были украшены синими узорами татуировок, у нее росла борода. Алестрия сказала, что дочери Вулкана живут очень долго, потому они так мудры и умеют читать судьбу по звездам. Однако Великая Мать ничего не решала. Каждое полнолуние она собирала на совет старейшин деревень и вмешивалась, только если они не могли договориться.
Наступила зима, морскую гладь затянуло толстым слоем льда. Мы натерли тела жиром и оделись в меха, свернули шатры и сложили поклажу на собачьи упряжки. Великая Мать повела свой народ сквозь ветер и снег на белый континент.
Я перестал считать дни. Солнце скрылось за ледниками и не поднималось над горизонтом. Сполохи зеленых, оранжевых, лиловых и белых огней играли на ночном небе. Выли волки, лаяли собаки, Никей повизгивал, вздрагивая всем телом.
Белые медведи смотрели нам вслед, песцы оставляли на снегу цепочки следов, петляя между сугробами. Мужчины охотились на зайцев и странных усатых зверей с жирной складчатой кожей — издалека они напоминали мне сирен.
Из туманной ночи выплыл черный вулкан с пламенеющей вершиной. Я увидел поток лавы, низвергающийся в море пурпурными волнами. Мы разбили лагерь на красно-черной, присыпанной белым снегом земле, и мужчины принялись за работу. Они извлекали на поверхность глыбы металла и переносили их к подножию вулкана. На другом склоне, по которому текла кровь земли, были выдолблены желоба для отвода лавы. Мужчины поднимали заслонки, направляя раскаленную жижу в емкости с кусками руды, а потом переправляли красноватый ноток в формы в виде мечей, булав и серпов.
Женщины принимали отсвечивавшие черным лезвия, чеканили и закаляли в снегу. Великая Мать проводила церемонии, призывая души воительниц Ледника войти в оружие, и оно становилось легким, острым, неуязвимым. Так амазонки с незапамятных времен побеждали в бою мужчин. Так Алестрия разбила щит Александра, когда мы впервые сошлись в бою.
С приходом весны мы вернулись на континент.
Великая Мать изрекла пророчество, и мужчины принялись рубить сосны и делать лодки. Женщины спустились на берег. Они копали землю и соорудили широкий отлогий желоб. Из океанских глубин вынырнули серые киты, подобные плавучим островам, поросшим ракушками и водорослями. Они оглушали нас своим ревом. Наступило лето, и в царстве стало много оленей-карибу. В день, указанный богом Льда, мужчины спустили лодки на воду, поплыли к китовому стаду, по красно-желтым пятнам нашли царицу и начали бросать в нее копья и камни.
Китов очень легко разозлить. Царица гневалась и извергала фонтаны воды, поднимала гигантские волны и переворачивала лодки. Но мужчины из племени Вулкана не оставляли в покое серую громадину. Она решила проглотить своих обидчиков, но попала в желоб, и ее выбросило на берег.
Океанская владычица издыхала на песке. Люди устроили праздник. Киты много дней и ночей кружили в волнах и пели, оплакивая утрату, а потом выбрали новую царицу и уплыли на юг. Китовое мясо засолили — оно спасает от голода в скудные годы. Кожу пустили на крыши хижин, а жир — на масло для ламп. Кости, похожие на выбеленные ветром столбы, образовали величественную галерею, по которой бог Льда приходит к людям.
Приближалась осень. Степные травы высохли и пожелтели. Птицы и олени потянулись на юг. Вечерами, сидя у огня под звездным небом, Великая Мать пела:
Я, Александр, воин, пришедший с другого склона Горы, не чувствовал прикосновений моей царицы. Я не мог рассказать, как сильно люблю ее. Я наслаждался ее телом, опьянялся ее душой, жил в ее глазах, ее смехе и ее счастье.
Когда у меня болела голова, она ложилась сверху, и ее прохладная кожа облегчала страдания.
Я говорил с ней знаками, хотя мои руки дрожали. Я любил ее всем сердцем — оно сражалось со смертью ради нее. Я принес ей в дар войну, царства, бесконечные дороги, она отдала мне китов, белых журавлей и вулкан, изрыгающий кровь и пепел жизни.
Пойдем со мной, Алестрия. Летим к свету Ледника.
Пойдем со мной, моя царица. Летим к Солнцу.
Пойдем со мной, непобедимая душа. Летим через века, которые воспоют наши имена, наши подвиги, нашу славу.
Александр и его обезьянка все время мерзли. Мы кутали их в меховые покрывала.
Александру было трудно говорить. Он не чувствовал прикосновений, но жестами давал мне понять, как благодарен стреле, изменившей его судьбу.
Александр и Алестрия держались за руки и проводили время, глядя на льды. Они просыпались, чтобы встретить восход солнца. Они восторгались закатами.
Александр и Алестрия упивались своей любовью тридцать шесть лун. Александр умер весенним утром. Алестрия вернулась со мной в степь и продиктовала эту книгу на языке птиц.
Однажды утром Алестрия исчезла — ее лошадь вернулась одна.
Я, Ания, верная спутница царицы амазонок, закончила повествование. На следующий день я проснулась до рассвета. Выпила сваренный накануне настой, напоила им Никея. Он взобрался мне на плечо. Я вышла из шатра.
Я скакала галопом до самой реки. Я выполню приказ царицы и похороню каменные страницы книги в пещере. И завалю вход валунами.
В небе летел белый орел.
Он поведет меня к вершине.
УДК 821.133.1
ББК 84(4Фра)
Ш22
ISBN 978-5-7516-0755-5
© Éditions Albin Michel S.A., Paris 2006
© «Текст», издание на русском языке, 2009
Шань Са
Александр и Алестрия: Роман / Шань Са; Пер. с фр. Е.Клоковой. — М.: Текст, 2009 285, [3] с.
ISBN 978-5-7516-0755-5
Новый роман Шань Са — это историческая сага-фантасмагория, к которой два главных действующих лица: реальная историческая личность Александр Македонский и созданная воображением писательницы Алестрия, бесстрашная воительница, девочка-дикарка, правившая племенем амазонок. Великому полководцу, покорившему всю Малую Азию, завоевавшему Персию и победившему царя Дария, недоставало только царицы ему под стать...
Редактор Н.О. Хотинская
Художник Т. Е. Добровинская
Подписано в печать 15.01.09. Формат 70 х 100/32.
Усл. печ. л. 11,61. Уч.-изд. л. 10,49.
Тираж 3000 экз. Изд. № 802.
Заказ № 5908.
Издательство «Текст»
127299 Москва, ул. Космонавта Волкова, д. 7/1 Тел./факс: (499) 150-04-82 E-mail: textpubl@yandex.ru http://www.textpubl.ru
Отпечатано в ОАО «Можайский полиграфический комбинат» 143200 г. Можайск, ул. Мира, 93
Народное собрание.