Небо на востоке просветлело. Розовоперстая Эос, зевая и сладко потягиваясь, выглянула из-за Ливанских гор и коснулась выбеленных известью крепостных зубцов древнего города. Богат Тир, даже на такую мелочь, как белоснежные одежды несокрушимого каменного кольца, надёжно укрывающего его от всех напастей, средств не жалеет. А всё для того, чтобы всякий приближающийся по суше ли, с востока, или морским путём, не переставал дивиться его богатству и показному великолепию.

– Медведь, вставай, сейчас "пурпурные"[2] проснутся. Булыжником от них по лбу получишь, – Теримах несильно пнул друга в бок, – вставай, Перебей Нос придёт посты проверять, а ты дрыхнешь! Оба огребём.

Полидор из Анфема, что в македонской Мигдонии, добродушный здоровяк, получивший за невероятную силу прозвище "Медведь", спросонья отмахнулся от Теримаха, как от мухи, заворочался и сел, потирая слипающиеся глаза.

– Да чтобы ты в Тартар провалился, Теримах! Такой сон спугнул!

– Чего снилось? – Теримах тянул шею, высматривая, не идёт ли лохаг.

Эвтина, начальника над двумя с половиной сотнями щитоносцев, входивших в тысячу, которой командовал хилиарх Гелланик, звали "Перебей Нос" за то, что был он невероятно вспыльчив и задирист, за малейшую провинность немедленно чесал кулак о рожу провинившегося воина. За это он сам нередко огребал от вышестоящего начальства, ибо злоупотребления командиров Александр пресекал. Никаких наказаний без суда. Однако сейчас, застань лохаг постовых спящими, никто и не подумал бы его наказать, даже спусти он с них шкуру. И ладно бы спали где-нибудь у ворот палисада, что окружает лагерь возле Старого Тира. Так нет, дрыхнут засранцы, прямо на недостроенном молу, подле башен, которые должны беречь, как зеницу ока.

От оконечности мола, который македоняне строили четвёртый месяц, до острова Геракла, на котором стоит Новый Тир, уже всего стадия[3] осталась. "Пурпурные" каждый день обстреливали из метательных машин две осадные башни, которые Александр повелел возвести на молу для защиты строителей. Зажечь их пока не удавалось: башни надёжно прикрыли кожами, да ещё регулярно окатывали водой, смешанной с уксусом.

Однако тирийцы обстрела не прекращали. Их камнемёты-палинтоны давно пристрелялись по башням и методично их расшатывали. Македоняне, трудясь, как муравьи, укрепляли треснувшие балки дополнительными, отчего разросшиеся вширь гелеполы стали похожи на каких-то невиданных чудищ.

На пяти ярусах башен македоняне тоже установили метательные машины и успешно отбили несколько попыток тирийцев высадиться с кораблей и разрушить мол. После этого житьё щитоносцев-гипаспистов, охранявших насыпь, что неспешно, но неотвратимо, шаг за шагом, тянулась через пролив к стенам осаждённого города, стало спокойнее.

– Так что за сон-то? – повторил вопрос Теримах.

– Да вот, привиделось, будто я в лесу. Деревья кругом раскидистые, высоченные, вроде кедров местных. Только это не рощица малая, а чаща. Прям, как дома. Солнце едва сквозь кроны пробивается. Птицы поют, а запах хвои прямо с ног валит...

Теримах вздохнул.

– Да уж... У нас сейчас весна... Снег в горах сошёл, реки вздулись. Капель...

– Капель давно уже откапала.

– Не мешай мне, – Теримах блаженно опустил веки, отдавшись во власть воспоминаний.

– Тут тоже весна, – напомнил Медведь.

– Да какая это весна? Здесь, что зима, что лето, не разберёшь. Я по лесу тоже, знаешь, страсть, как соскучился. Надоели пустыни эти. Сушь, солнце слепит, сколько не жмурься, не спрячешься. С меня уже три шкуры облезло.

Теримах был светлокожим, из-за чего отчаянно страдал под палящим солнцем Финикии. У других македонян кожа покрывалась густым загаром, а Теримах, выглядящий, как варёный рак, мучился, заворачивался в плащ, нещадно потел и бранился, костеря с чего-то вдруг озлобившегося Гелиоса на чём свет стоит. Густая огненная шевелюра македонянина, наградившая его вторым именем "Пирр"[4], прилипшим едва ли не крепче первого, выгорела и побледнела. Теперь он обликом весьма походил на царя Александра. К тому же возрастом почти ровесник, всего на год старше.

Теримах родился в горах Орестиды, на западе Македонии, третьим из сыновей пастуха. Рос парнем крепким, здоровым. К шестнадцати годам, когда помер отец, овцы Теримаху совершенно опостылели. Наследство ожидалось совсем небольшим: старшие братья намекнули, что рыжий, который, как девке подол задрать, так первый, а как работать, так завсегда последний, хер без масла получит, а не равную долю в отцовом имуществе. Пирр махнул рукой, да и поступил в царёво войско.

Начал службу совсем недалеко от родного дома, в гарнизоне одной из крепостей, что царь Филипп во множестве построил по иллирийской границе. В схватках с эордеями парень проявил себя с хорошей стороны. Отличили отцы-командиры его хваткость, сноровку, и перевели из "пеших друзей", что на поле фалангой бьются, в щитоносцы. Здесь народ подобрался опытный, храбрый, со всяким оружием искусный. Считался такой перевод повышением, многие хотели его заслужить. Если "пешие друзья", педзетайры, набирались из одной области и служили там рука об руку вчерашние односельчане, то в хилиархиях гипаспистов у одного костра иной раз собирались уроженцы всех пяти окраин Македонии.

Именно окраин – воины, набранные в Эмафии, Внутренней Македонии, остались дома, когда царь Александр, сын Филиппа повёл союзное войско эллинов и македонян в великий поход на восток. Тысячи стадий протопал Теримах, не одна пара тяжёлых сандалий-эндромид до дыр сносилась. Сражался при Гранике, штурмовал Милет, одним из первых в ночном бою ворвался в пролом, пробитый в стенах Галикарнаса. Потом долгий марш через Лидию, Фригию, Каппадокию. Стычки с горными племенами в узкой длинной кишке Киликийских врат, прохода через Таврский хребет. А затем Исс...

Здесь Александра встретило вдвое превосходящее числом войско персов, которое вёл лично царь царей. Сын Филиппа давно жаждал встречи с Дарием и, заражая македонян отвагой, повёл войско в бой прямо через реку Пинар, разделявшую македонян и персов. Как и при Гранике, первом сражении похода, презрев крутые берега и вязкую илистую почву, тяжёлая конница "друзей" ударила по левому крылу персов. Александр рвался к центру строя противника, где маячила золотая колесница Дария. Гетайры, выбравшись из болота, на твёрдой почве разогнались неудержимо, да так, что оторвались от фаланги. Щитоносцы, которые в сражениях неизменно заполняли разрыв, на сей раз за всадниками не поспевали. И тогда в образовавшуюся брешь ворвались эллинские наёмники Дария, которых вёл Тимонд, сын Ментора.

Ох, хлебнул тогда Теримах лиха! Никто за всё время похода ещё не пролил столько македонской крови, сколько эти эллины. Гипасписты и педзетайры, правое крыло которых так же попало под удар, не дрогнули, продержались, пока Александр не пришёл на выручку. Бой здесь определил исход сражения. Эллины полегли во множестве, а персы побежали. Правое их крыло, узнав о разгроме левого, тоже обратилось в бегство. Македоняне преследовали бегущих по пятам десятки стадий. Началось избиение...

Разгром персов при Иссе распахнул перед Александром ворота в Сирию. В руки сына Филиппа попал огромный обоз, а с ним вся семья царя царей, его мать, супруга и дети. Вскоре авангард под командованием Пармениона без боя взял Дамаск. Финикийские города, Арад, Библ и Сидон встретили македонян с распростёртыми объятиями. Всё они двадцать лет назад, подстрекаемые Сидоном, восстали против персов, но были разгромлены, разорены и унижены, потому теперь горячо приветствовали Александра, как освободителя.

Иначе дело обстояло с Тиром. Этот город не поддержал восставших, не пострадал от гнева Артаксеркса Оха и быстро возвысился на беде родичей. Нынешний царь Тира, Адземилькар, подчинялся Дарию, исправно снабжал его флотом, который немало вреда причинил македонянам и союзным им эллинам в Эгеиде. Однако сейчас тирийцы оказались в весьма сложном положении. Сдаться Александру, призвав на свою голову возмездие царя царей в будущем (когда тот, способный собрать неисчислимые полчища в глубине Азии, без сомнения, разобьёт македонского выскочку)? Или сохранить верность Ахеменидам, испив полной чашей гнев Македонянина? Тирийцы метались между двух огней, а Александр приближался.

Сорокатысячное войско македонян и эллинов подошло к Тиру в середине посидиона[5]. Послы города, депутация знатнейших и богатейших граждан во главе с сыном царя Адземилькара встретили завоевателя, принесли дары и поинтересовались, чего тот хочет. Они готовы выполнить все требования Александра, слава которого бежала далеко впереди македонского войска.

Александр благожелательно ответил, что несказанно рад готовности Тира принять его с миром, ему хорошо известны богатство и могущество города. Он войдёт в город и всего лишь принесёт жертву Гераклу Тирийскому, а все подати, что Тир платил персам, сохранит в прежнем объёме. Изменится лишь имя их получателя, ничего более.

Тирийцы озадаченно переглянулись. Пускать Александра в город они не собирались, надеясь усидеть одновременно на двух стульях. Александру предложили принести жертву Гераклу в Старом Тире, расположенном на азиатском берегу. В новый город, лежащий на острове, царь не войдёт.

Царь Македонии, не меняясь в лице, выслушал предложение и любезно посоветовал послам возвращаться в свой город и готовится к встрече его, Александра. Он войдёт в Тир и принесёт жертву Гераклу.

Сохранить независимость Тира царь не мог, тот стал бы опорой для противодействовавших его власти смутьянов, вроде непримиримого спартанского царя Агиса.

Македоняне заняли Старый Тир. Александр не имел флота, его главный наварх Гегелох в это время сражался в Эгеиде против перса Автофрадата и не мог прийти на помощь царю. Тирийцы, у которых насчитывалось восемь десятков полностью снаряжённых триер и пентер только здесь, дома, не говоря уж об эскадрах входящих в состав флота Автофрадата, чувствовали себя в совершенной безопасности. Как можно штурмовать город, лежащий на острове, не имея ни одного корабля? Как можно отрезать его от сообщения с союзниками?

Глупости какие. Тир неприступен. Это видели все разумные люди. Военачальники Александра озадаченно чесали затылки. Однако сына Филиппа трудности не останавливали, а лишь подстёгивали его мысль. Он вызвал к себе механика Диада и после долгого совещания с ним объявил своим стратегам, что предстоит строительство мола через пролив в четыре стадии длиной.

Македоняне взялись за работу. Они вбивали сваи в податливое илистое дно, укрепляли их камнями. Камней нужно было много, очень много. Александр повелел разрушить Старый Тир. Работа велась с большим рвением. Царь ежедневно посещал и осматривал мол. Он не подгонял своих воинов, требуя от них не спешки, но надёжности сооружения.

Дальше от берега глубина возрастала, к тому же, когда рукотворная коса достигла середины пролива, тирийцы обрушили на неё град камней из метательных машин. После отражения вражеских десантов Александр приказал возвести на моле две гелеполы, которые вынудили осаждённых прекратить вылазки.

Мол приближался к острову. Граждане Тира следили за работой македонян с все возрастающим беспокойством.

– Спите бездельники? – громыхнул голос лохага.

Часовые проворно вскочили.

– Как можно, Эвтин? – изобразил обиженный тон Теримах.

– Всю ночь глаз не сомкнули, – вторил Полидор.

– Что-то у тебя рожа больно помятая, Медведь, – недоверчиво хмыкнул Эвтин, – ладно, смену привёл.

Два десятка щитоносцев, ночевавших на нижних ярусах гелепол, подхватили оружие, плащи, завернувшись в которые просидели здесь всю ночь и двинулись на выход. Их сменяло такое же число воинов. Через некоторое время, когда совсем рассветёт, подтянется обслуга машин и рабочие.

– Ну, как тут дела? – Перебей Нос, поднявшись на приступок, выглянул из-за каменной кладки, высотой в два локтя, которую македоняне возвели в оконечности мола перед башнями.

Стена возведена на сухую. Её разбирали и переносили, как только мол подтягивался к Тиру на очередные пятьдесят шагов, а следом двигали башни. Последний раз эту работу македоняне завершили только вчера, и сейчас мол обрывался в море сразу же за стеной.

– Пока тишь, да гладь, – сказал Теримах, – скоро, конечно, стрелять начнут...

Он не договорил.

– Тишь да гладь?! – возопил лохаг, – а это что за хрень?

Пирр одним прыжком взлетел на приступок, выглянул осторожно и ахнул.

Прямо на мол со стороны острова двигалось крупное судно. На носу его торчало два мачтовых дерева, наклонённых вперёд. На концах их висели прокопчённые дымящиеся котлы. Судно тащили на буксире сразу две триеры, обходившие мол слева и справа.

Возле головы Теримаха чиркнула по камню стрела. Рыжий едва не кубарем скатился вниз, торопливо надевая фракийский шлем с высокой загнутой вперёд тульёй и широкими нащёчниками.

– Тревога! – заорал лохаг.

Гарнизон маленькой крепости встрепенулся. Сверху посыпались стрелы финикийцев, бивших навесом. Два воина, не успели прикрыться щитами и, захрипев, упали.

– Диокл, быстро за подмогой! – командовал Эвтин, – все в башню! Палинтоны заряжай! Надо потопить это корыто во что бы то ни стало!

Легко сказать, заряжай. Не быстро это, а страшный корабль, назначение которого ни у какого из македонян ни на минуту не вызвало сомнений, приближался стремительно. Тянущие его триеры набрали приличную скорость. Они уже поравнялись с молом и тирийцы практически в упор били из пружинных эвтитонов-стрелометов по суетящимся македонянам. Здоровенные стрелы, в три локтя длиной, настоящие копья, легко прошивали кожаную обивку и толстые доски подножия башен, пронзали укрывающихся за ними людей.

Приближающееся судно вдруг вспыхнуло, словно обильно политый горючими благовониями погребальный костёр. Несколько моряков попрыгали в воду. Нос огненного корабля торчал над волнами, как приап, обнажая заросшую мидиями подводную часть стэйры[6]. Будто на корму камней навалили. Да, собственно, так оно и было.

– Берегись!

Мол над водой возвышался всего на локоть. Тирийцам как раз хватило, дабы с разгону натянуть на него огненный корабль. В другой ситуации зубоскал Теримах изрёк бы по этому поводу чего-нибудь острое, вроде: "Уж натянули, так натянули. По самые ядра". Только сейчас ему было совсем не до шуток.

Нос корабля сломал непрочную кладку, а наклонённые вперёд жердины подломились и рухнули прямо на башни. Сразу на обе. Вместе с котлами, разумеется.

Точности расчёта "пурпурных" позавидовали бы лучшие геометры и механики эллинов. Дымящаяся смесь смолы и серы почти мгновенно превратила обе башни в два гигантских костра. Брызги жуткого варева попадали на кожу людей, те страшно орали, метались, катались по камням, пытаясь сбить пламя, прыгали в воду, нещадно избиваемые с двух сторон финикийскими стрелами.

– Медведь, осторожно! – заорал Теримах, прыгнул, прикрывая друга своим большим гоплитским щитом, оттолкнул в сторону.

Они оба упали, а через мгновение в том место, где только что стоял Полидор, ударила объятая пламенем балка.

– Башня рушится! Спасайтесь!

Теримах стряхнул с щита горящие обломки, помог подняться Медведю, который тупо вертел башкой, плохо соображая, что происходит.

– Песок! Песком тушите!

Песок был припасён заранее, как раз на этот случай, но пожар разгорелся столь стремительно, что потушить огонь теперь не представлялось ни малейшей надежды.

– Эвтин! Надо отходить, сгорим здесь, нахрен! – заорал Пирр, – Эвтин!

Перебей Нос корчился на земле, царапая скрюченными пальцами пустые глазницы. Лицо его, плечи, грудь – один сплошной ожог. Льняной панцирь превратился в лохмотья, размотался.

– Держись, Эвтин! – рыжий подхватил командира подмышки, – Медведь, помогай!

Полидор схватил лохага за ноги, и они потащили его прочь.

Следом за первой рухнула вторая башня. К молу спешили ещё полдюжины финикийских триер. Немногие выбравшиеся из этого Тартара македоняне бежали к берегу. Финикийцы, прикрываемые стрелами своих метательных машин и лучников высадились на мол и теперь спешно вбивали кувалдами между камнями деревянные клинья, рубили верёвки, которыми крепились балки, основа насыпи. Торчащие пеньки свай защитники Тира зацепляли канатами и триеры, давая задний ход, да так, что по бортам вода вскипала, вытягивали их из вязкого илистого дна.

Им удалось разрушить почти сорок локтей насыпи и дотла спалить гелеполы вместе с установленными в них машинами. Завидев приближающиеся от берега по молу новые силы противника, выстроившего стену щитов, тирийцы спешно поднялись на свои корабли и двинулись восвояси, хохоча и понося македонян. Волны в течение этого и следующего дня обрушили ещё около тридцати локтей расшатанного мола.

Теримах, счастливчик, оказался одним из немногих, кто не получил в этой заварухе ни ожога, ни царапины. Медведю повезло меньше, в самом конце боя он схлопотал стрелу в плечо. Рану он заметил лишь на берегу. Кривясь и морщась, проткнул плоть насквозь, выпуская наружу наконечник, отломил его и вытащил древко.

– Надо прижечь, – посоветовал Пирр, – здесь, на югах, заразу схлопотать – раз плюнуть.

Полидор согласно кивнул. Большинству гипаспистов, защищавших мол, повезло куда меньше, чем друзьям. Эвтина живым даже до берега не донесли. Труды нескольких месяцев работы пошли прахом.

* * *

– Александр, это сам Зевс подаёт знак! Приступом взять Тир нельзя. У нас нет флота, а без него подобная осада бесполезна. Отступись, ну зачем тебе обязательно входить в этот город? Они и так изъявляли покорность! Да принеси ты жертву в Старом Тире! Они будут платить нам. Нам, Александр, не персам! Ты губишь людей лишь ради славы! Безо всякой практической выгоды!

Парменион раскраснелся, ухоженная седая борода растрепалась, на лбу блестела испарина. Он говорил уже долго, изобретая множество доводов, которые по его мысли убедят царя отступиться от Тира. К чему впустую биться лбом об эти неприступные стены? Филипп бы не стал.

"Осёл, гружённый золотом, перешагнёт через стену любой крепости"

Конечно, тирийцев подкупить непросто. У них самих золота столько, что они из него ночные горшки льют. Как говорят. Ну, есть и другие способы. Но силой город не взять. Филипп нередко останавливался перед препятствием, не в состоянии достичь цели оружием, но неизменно одолевал любого противника. Не силой, так хитростью.

– Вот Филипп бы...

Парменион забылся, переступил черту дозволенного. Александр, мрачно внимавший многословным излияниям старика, который давно уже не понимал поступков сына своего друга, вспылил:

– Твоего царя, Парменион, зовут иначе!

Престарелый полководец заткнулся, потупив взор. Вздохнул.

"Он все больше становится похожим на бабу. Старую, крикливую, наполовину выжившую из ума торговку на агоре. Многословен и глуп. Он не понимает. Никогда не понимал", – раздражённо подумал царь.

Он обвёл взором собравшихся в шатре. Стратеги – Пердикка, Кратер, Кен, Филота, Мелеагр и другие, расположившиеся за большим столом для совещаний, застыли в ожидании приказа царя.

– Ты говоришь, нет флота, – сквозь сжатые зубы процедил Александр, повернулся к Гефестиону, сидевшему по его правую руку, – будет у нас флот. Гефестион, я отправляюсь в Сидон. Надо как следует тряхнуть этих жирных толстосумов. Ты остаёшься здесь старшим. Восстановишь разрушенный мол. И возведёшь рядом ещё один.

Парменион вскинулся в удивлении. Ещё один? Этот строили четыре месяца!

Александр заметил его движение, повысил голос.

– Ещё один! И не две башни, а четыре! Строй новые машины, Гефестион. Пусть люди Диада работают днём и ночью. В оконечности одного мола, пока ведутся работы на соседнем, возводить прочную насыпь со стеной. Чтобы у Адземилькара даже мысли больше не возникло повторить то, что он совершил.

– Все сделаю, Александр, – твёрдо ответил Гефестион.

Царь заметно успокоился. Вот, надёжный, преданный друг, на которого всегда можно положиться, который не подведёт. Счастье, что он есть!

– А откуда в Сидоне флот? – удивлённо спросил Пердикка, – там же всего пяток триер зимовал. А остальные у Автофрадата.

– Были у Автофрадата, – раздался голос от входа.

Там стоял, скрестив руки на груди, Эвмен, эллин из Кардии, глава царской канцелярии и по совместительству начальник катаскопов-разведчиков.

– Как вы знаете, Энил, царь Библа, перешёл на нашу сторону, – объяснил Эвмен, – как только прошли Посейдоновы игры[7], он с восемью десятками триер отплыл от берегов Троады, где торчит Автофрадат.

– Это, пожалуй, действительно нас уровняет в силе с Тиром, – прикинул Мелеагр.

– Вот именно! – резко ответил Александр.

– Это ещё не все, – невозмутимо сказал Эвмен, – десять дней назад в Сидон прибыл флот кипрских царей под общим началом наварха Пнитагора. Сто двадцать триер и пентер.

– Ух ты! – восхитился Кен, – мощь!

– Ещё туда должны вскорости прибыть четыре тысячи наёмников, которых навербовал в Пелопоннесе Клеандр – добавил Эвмен.

У Кена уже и слов не нашлось, он лишь в возбуждении треснул кулаком по столешнице. Та жалобно скрипнула.

Парменион пристыженно молчал. Его сын, Филота, командир конницы "царских друзей", гетайров, поджав губы, переводил взгляд со своего отца на Александра и обратно.

– Я возьму с собой четыре илы "друзей", включая царскую, – сказал Александр, – хилиархию гипаспистов, полторы тысячи агриан и пятьсот критских лучников.

– Зачем столько? – поинтересовался Кратер, – ты же пойдёшь по земле, которая уже наша. Тут кругом на тысячу стадий даже духа персидского нет.

– В Сидоне я приму и организую флот, – ответил царь, – и он отправится к Тиру. Без меня. А я прогуляюсь до Антиливана.

– Зачем?

– Купцы из Дамаска жалуются, что на горных перевалах местные племена грабят караваны. Совершенно обнаглели с тех пор, как отсюда ушли персы. Мы покажем, что пришли сюда не как налётчики-грабители. Это моя земля и всякий, кто посмеет нарушить законы, которые я дам ей, будет наказан. Никто здесь не воспрепятствует свободной торговле. Летучего отряда хватит, чтобы разогнать разбойников. Пойду быстро. Обогну с востока озеро, которое называют Галилейским морем, и вернусь его южным берегом в Тир. Касательно этого вопроса, все.

Стратеги загомонили было, обсуждая царский приказ, но Александр хлопнул ладонью по столу, призывая к тишине.

– Есть ещё одно дело, – царь поманил кардийца, – Эвмен.

Тот подошёл и протянул царю свиток папируса. Александр небрежно катнул его по столешнице, разворачивая.

– Что это? – спросил Филота.

– Письмо, – губы Александра скривились в усмешке, – от царя царей.

– Чего он хочет?

– Он хочет получить назад свою мать, жену и детей. Предлагает за них десять тысяч талантов выкупа, всю Азию до Евфрата, руку его дочери, дружбу и союз.

Стратеги ахнули.

– Что вы об этом думаете? – спросил царь.

Парменион поднял голову и твёрдым голосом заявил:

– Едва ли он предложит нечто большее. Если бы я был Александром, то несомненно, принял бы эти условия мира и не испытывал бы далее изменчивого счастья войны.

– Клянусь Зевсом! – воскликнул царь, – я поступил бы так же, если бы был Парменионом!

Пожилой стратег осёкся и больше не проронил ни звука.

– Я не нуждаюсь в деньгах Дария и не приму часть страны, когда могу взять её целиком. Если мне будет угодно взять в жёны дочь Дария, он сам явится ко мне, дабы я оказал ему милость и честь этим браком! Никаких переговоров более! Пусть приходит. Пусть склонится передо мной. Тогда я великодушно сохраню за ним право управления частью его страны.

Александр поднялся.

– На этом все. Завтра я ухожу в Сидон.

* * *

Впереди щитоносцев Гелланика шли три сотни агриан. Пока ползли пустынной дорогой, македоняне не напрягались, пропустив вперёд фракийцев, но едва показались свежераспаханные поля, щитоносцы заторопились. Где поля, там и село. Если эти варвары опять, как и в прошлый раз войдут в него первыми...

– Давай-ка ребята, шире шаг, – командовал Теримах, – а то нам снова одни куриные кости на ужин достанутся!

– Эти варвары ещё и собак всех сожрут, – пропыхтел Медведь.

– Собак? – Теримаха передёрнуло.

– Ну да, сам видел.

– Охренеть... Нет, я голодным спать не лягу! Надоело уже чёрствые лепёшки грызть. Шире шаг, ребята!

После боя с тирийцами на молу, Теримах, замеченный за попыткой спасения командира, попёр в гору. Назначен декадархом, старшим над шестнадцатью воинами. Отметил его Гелланик и в недавних стычках с варварами Антиливана. Теперь у Теримаха синий шлем с серебряной полосой вдоль гребня. Почёт и уважение. И ведь всего месяц назад рядовым был. Видать, заметили, наконец, боги. Этак и до золотой полосы, лохаговой, дослужится парень. Если жив останется. Последнее весьма зыбко. Горцев гонять, конечно, труда не составило, воины они никакие, но всё равно, два человека в декаде рыжего словили случайную стрелу.

Гипасписты шли, подвесив свои большие круглые щиты на левое плечо или закинув за спину, вместе с кожаным ранцем, в котором несли припасы, и скатками-постелями. К ранцу подвязали и шлемы, никто не хотел париться в нагретом на солнце бронзовом колпаке. На головах у большинства шерстяные береты-каусии от солнца, а Теримах закутался в финикийский платок, удерживаемый на голове шнуром.

Колонна александровых воинов растянулась почти на пять стадий. Впереди двигались пешие агриане и дозорная ила "друзей". За ними гипасписты, по четверо в ряд (ширина дороги позволяла), все остальные "друзья". В хвосте шли критские лучники, замыкал колонну лох щитоносцев.

Солнце уже клонилось к закату, когда впереди забрехали собаки.

– А вот и село, – прогудел Медведь, – фракийцы дошли.

– Надо и нам поспешать, – согласно кивнул Теримах.

– Да и так почти бежим.

Александр, в отличие от своих воинов, предвкушавших отдых не в чистом поле и ужин более плотный, чем обычно, никуда не торопился. Царская ила неспешно ехала шагом в двух-трёх стадиях позади щитоносцев. Царь осматривал окрестности и беседовал с проводником-иудеем, нанятым в Сидоне. Тот, явно обладая большими способностями к языкам, знал полдюжины местных диалектов и довольно сносно говорил по-эллински, сказывалось давнее общение с купцами. Любознательный Александр, отметив чистоту речи иудея, поинтересовался, много ли эллинов ездит через Финикию торговать на восток, в Вавилон.

– Мало. Вы, яваны, народ моря. Редко вглубь суши забираетесь. Но бывает, отчаянные попадаются. В Дамаске встречал пару раз.

– А далеко ещё до моря?

– Уже близко, мы сильно отклонились к западу.

– Разве это плохо? – удивился царь, уловив не слишком-то довольный тон проводника, – быстрее достигнем побережья.

– Там не слишком хорошо идти берегом, упрёмся в устье Киссона, – возразил проводник, – лучше прямо сейчас взять севернее. Тут есть широкая дорога. И пешим и конным удобно будет. А через реку мост есть.

– Куда она ведёт?

– Сначала в Назарет, а потом прямиком до Тира. Хорошая дорога. Купцы часто ездят по ней. Много караванов.

Александр повернулся к одному из своих телохранителей-соматофилаков.

– Что думаешь, Лагид?

– Ну, раз хорошая дорога, почему нет? Скорей дотопаем.

– Дотопает он... Уж забыл поди, когда пешим ходил. Ты что, устал уже? Спешишь отдохнуть? Там не получится, – Александр покачал головой.

– Да уж, – проворчал Птолемей, – если ты, царь, доверяешь что-то строить Гефестиону, тот умудряется застроить всех...

– А вам бы только рушить, – беззлобно ответил Александр, – Гефестион не самый первый в бою, для этого вон, у меня Клит есть. Или ты. Зато поручи вам построить город, вы в нужник спустите все деньги, мастера от вас разбегутся, рабов забьёте палками тьму, за леность. И кое-как возведёте три сарая. А Гефестиону дай втрое меньше денег и людей, и он построит город.

Птолемей спорить не стал, повернулся к проводнику.

– Как называется это место, Эфраим?

– Ар Мегиддо, – ответил тот.

– Как? – переспросил Александр, – Хармагедо?

– Ар Мегиддо, – повторил проводник и перевёл, – гора Мегиддо.

Птолемей фыркнул.

– Язык сломаешь. И где эта гора?

– Вон там, вдалеке виднеется.

Лагид приложил ладонь козырьков к глазам, всматриваясь.

– Вижу. Это и есть гора? Чего-то невелика. Я бы сказал, что это холм большой.

– Там, на вершине, заброшенная древняя крепость, старая, как само время. Некогда царь египетский победил здесь царя иудеев. А ещё раньше другой царь египетский победил много ханаанских царей. А ещё раньше...

– Другой царь египетский... – передразнил Птолемей, – победил всех царей Ойкумены? Им, царям, тут мёдом намазано?

Александр покосился на Лагида, а Эфраим неодобрительно поджал губы.

– Напрасно господин смеётся. Это плохое место. Здесь много крови лилось. Много битв было. И будет ещё.

– Почём знаешь?

– Наши пророки так говорят. Плохое место.

– Зато округа хорошо просматривается, – сказал Александр, – дорога на этот, как его, Назарет, проходит возле горы?

– Нет, раньше. До неё совсем немного осталось. Шагов пятьсот.

– Значит, передовые уже достигли. Тут и встанем лагерем, возле дороги, а завтра выступим на Назарет.

– Я бы не стал, господин, – пробормотал Эфраим, – плохое место...

– Солнце садится, поздно уже, надо лагерь разбивать.

– Дальше, как раз на перекрёстке дорог село есть.

– Вот как? Что сразу не сказал? – Александр повернулся к Птолемею, – Лагид, двигай туда, проследи за дисциплиной. Гелланик-то справится, а фракийцы как бы не разошлись. Не надо устраивать резни, как в прошлый раз. Это земли под законом, тут мирные пахари живут, нечего их обижать, чай не горцы дикие. Мне не бунтовщики нужны, а мирные подданные. Которые исправно платят подати. Провиант беззаконно не отнимать, заплатить за все взятое.

Когда гетайры подъехали к селу, лежащему в тридцати стадиях от горы, оно уже гудело, как потревоженный осиный рой. Гипасписты и агриане добывали хлеб насущный.

– Смотри, вот это обол, – Теримах совал медяшку под нос иудею, – хорошая монета, дорогая. Много купишь. Понял? Медведь, чего он башкой мотает?

– Я думаю, не хочет барана отдавать. Может знает, что за такого барана в Сидоне тетрадрахму дают?

– Да откуда ему? По роже видать, отродясь дальше своего амбара не выезжал, – Теримах в сердцах сплюнул и легонько толкнул селянина в грудь, – ладно, деревня, иди уже. Мы тебе заплатили, так что без обид. Понял? За-пла-ти-ли. Не понял?

Старик что-то щебетал и отчаянно жестикулировал, цепляясь за хитон рыжего. Тот выворачивался, но никак не мог отделаться от дедугана. Медведь в это время наматывал на локоть верёвку, на другом конце которой упирался баран. Дед, завидев это дело, вцепился в баранью шкуру и стал тащить на себя. Баран немедленно высказался, что он обо всём этом думает. Громко так. Все поняли. Но перетягивание не прекратили.

– Да иди ты уже, старый! Бабку свою порадуй. Видано ли, целый обол получил. Когда ещё так разбогатеешь...

Из соседнего двора выскочил фракиец с лисьей шапке набекрень, сжимая подмышкой пёстрого петуха. За ним выбежала немолодая женщина и бросилась на агрианина с кулаками. Тот, отмахиваясь одной рукой, попятился, коверкая эллинскую речь.

– А ходи отсюда, ведьма старый! Ходи, давай!

Старуху схватил за локоть ещё один фракиец и с жаром зашептал. Тоже по-эллински, но гораздо чище:

– Слышь, мать, куда вы всех девок-то дели? А? Девок, говорю, дели куда?

Он сложил ладони чашами, изображая груди.

– Понимаешь? Девки? Где?

– Эй, ты, – крикнул Теримах фракийцу с петухом, – грабить не велели!

Для авторитета он водрузил на голову поверх платка шлем. С тех пор, как рыжий сделался декадархом, он норовил по любому поводу покомандовать и важничал. Большой начальник, ага.

Агрианин даже ухом не повёл.

– Да плюнь ты на него, – Полидор сгрёб брыкающегося барана за ноги и взгромоздил на спину, – пошли.

Из соседнего двора донёсся девичий визг и фракийская брань.

– Ну-ка сходим туда, – сорвался Теримах.

– Не ходи, – попробовал возражать Полидор, – не надо с ними ссориться. Они же на всю голову долбанутые.

Но рыжий друга не послушал. Пока он бежал до ворот, крики смолкли. Когда Теримах ворвался внутрь, его взору открылась картина, от которой сердце застучало чаще.

На земле возле какого-то сарая лежала девушка в рубашке, разорванной до пупа. Всхлипывая, она медленно отползала от скорчившегося у неё в ногах фракийца с задранным до подмышек хитоном. Над ним стоял крепкого телосложения иудей с цепом.

Теримах остановился, не произнеся ни слова. Иудей взмахнул цепом и обрушил его на фракийца. Тот даже не дёрнулся. Он вообще не подавал признаков жизни, а возле головы темнела лужица. Селянин снова размахнулся и ударил. Потом ещё раз. Обернулся. Увидел македонянина. Несколько мгновений оба стояли без движения, сцепившись взглядами. Иудей шагнул к Теримаху. Тот нашарил рукоять меча.

В этот момент во дворе появился Полидор с бараном на плечах и ещё один воин теримаховой декады. Здоровяк сразу же сориентировался в обстановке и, сбросив барана наземь (тот мгновенно вскочил и с жалобным блеянием бросился прочь со двора, едва не снеся ворота), выхватил меч.

– Ты что творишь? – прогудел Полидор.

Иудей, заорав что-то на своём языке, размахнулся цепом и прыгнул вперёд. Теримах отшатнулся, тяжёлый билень пронёсся у самого его носа. Медведь, несмотря на свои внушительные размеры и обманчивую неуклюжесть, двигался стремительно, и второй удар иудей нанести не успел. Клинок вошёл ему в печень. Отточенным движением, с проворотом, Полидор выдернул меч. Хлынула кровь. Селянин упал на колени и завалился на бок. Девушка снова завизжала.

– Заткнись, дура! – третий щитоносец шагнул было к ней, но вдруг споткнулся, словно на стену налетел.

Из-за сарая выскочил мальчишка лет двенадцати и всадил воину в живот короткое копьецо. Тот захрипел, судорожно схватился за древко и упал.

– Ах ты! – Полидор прыжком оказался возле мальчишки и одним ударом рассёк его от плеча до середины груди.

Тот рухнул навзничь, не издав ни звука.

– Влипли... – процедил Теримах, глядя на смертельно раненого товарища, который дёрнулся пару раз, подтянув колени к животу, и замер.

– Убираемся! – рявкнул Полидор.

– А как же Акаст?

– Пошли! – Медведь схватил друга под локоть.

Теримах попятился. В воротах обернулся, взглянув на девушку. Её плечи вздрагивали, ладони прикрывали обнажённую грудь, а глаза лучились ненавистью.

Уйти по-тихому не удалось. За воротами македонян встретила толпа, человек двадцать иудеев. С дрекольем.

Теримах и Полидор встали спина к спине, изготовившись к драке.

Александр пожелал осмотреть заброшенную крепость, и пока воины разбивали лагерь возле села, с несколькими телохранителями и проводником проехал к горе. Он взобрался на вершину и долго бродил внутри кольца обветшалых покосившихся и наполовину вросших в землю стен, вытягивая из Эфраима по крупицам историю этого места. Здесь царило вековое запустение. Проводник знал мало, рассказал лишь, что египетский царь Нехо триста лет назад разбил здесь войско иудеев и убил их царя Иосию.

– Нехо? – переспросил Александр, – не тот ли, про которого писал Геродот?

– Я не знаю, кто такой Геродот, не гневайся, пожалуйста.

Александр снисходительно усмехнулся.

– Геродот писал, что по приказу этого царя финикийцы совершили плавание вокруг Ливии, затратив на это три года.

Он не стал добавлять, что потомки смелых мореходов подвигом предков очень гордятся и рассказом об этом событии надеялись произвести на него, царя Македонии, впечатление. Произвели. Правда совсем не ожидали, что Александр немедленно потребует показать ему карты и периплы[8], начнёт расспрашивать о ветрах и гаванях, о народах, населяющих неведомые берега.

– А что ты там говорил о ханаанских царях и другом сражении?

– Об этом мне ещё меньше известно, царь. Знаю только, что было оно очень давно. Древняя битва Нехо случилась вчера по сравнению с этой. Рассказывают ещё, что правил тогда Египтом могущественнейший царь, и он побил вражеское войско в десять раз больше собственного.

Александр ощутил укол ревности. Он хотел что-то сказать, но не успел. Снизу окликнули.

– Что случилось? – раздражённо спросил Александр.

– Драка, царь, – отозвался старший из его телохранителей, Клит, прозванный Чёрным, родной брат кормилицы Александра, Ланики.

Александр спустился вниз. Подвели коня. Гнедого. Своего верного друга, вороного "фессалийца" Букефала, царь берег в походах, садился на него лишь в сражениях и тогда, когда хотел произвести впечатление на жителей очередного покорившегося города.

– Рассказывай.

– Ну, – замялся Клит, – не уследили, короче, за фракийцами...

– Опять обидели местных? – царь начал закипать, – много народу побили?

– Да пятерых всего. Четверых фракийцев и одного из щитоносцев. Ладно, мы с Птолемеем подоспели вовремя, ещё нескольких наших отбили. Помятых, правда, изрядно.

– Я про иудеев!

– А-а... Этих много.

Александр побелел от гнева.

– Руки вырву! Возвращаемся!

Царь пустил гнедого с места в галоп. Свита заторопилась следом.

Сгустились сумерки, но в селе тьму рвало на части пламя пожаров: пылали несколько домов. По небу разливалось зарево. Местные жители суетились, тушили. Выгоняли из хлевов скотину. Кругом лежали трупы, выли женщины.

– Зачинщиков под стражу, – распорядился царь, – разбираться буду утром. Виновных казню безо всякой жалости.

Александр отыскал глазами Аттала, командира агриан.

– Ты в который раз подводишь меня. Если твоим людям до сих пор неведома дисциплина – в том вина командира. В Тире тебя будет судить войско.

– За что, царь?! – возопил Аттал, – подумаешь, пожгли варваров! Они первые напали! Убили моих воинов! Те всего лишь заигрывали с девками!

– Прочь с глаз моих. Клит, его тоже под стражу.

"Подумаешь, пожгли варваров"...

Сам-то ты кто? Фракиец с македонским именем, обэллинившийся варвар, возомнивший о себе невесть что. Что же, действительно его судить? Сына князя Лангара, верного союзника, за которого когда-то хотел выдать сводную сестру, Кинану...

Александр скрипнул зубами.

Воины подвели к царю высокого старика в длиннополом льняном одеянии и белой накидке, расшитой поперечными чёрными полосами, покрывавшей голову и спускавшейся почти до колен.

– Кто ты?

– Меня зовут Ионафан бен Зара, – ответил старик, – я учитель Закона.

– Хорошо же ты учишь закону своих людей. Зачем они убили моих воинов?

– Мы не сделали тебе зла. Твои воины грабили нас и насиловали наших жён.

– Это я выясню.

– Я не лгу.

– Ты знаешь, кто я? – спросил Александр.

– Да, – сказал старик, после недолгой паузы, пристально глядя царю прямо в глаза, – наши пророки говорили от твоём приходе века назад.

– Вот как? И что же они говорили?

Ионафан помедлил, потом произнёс:

– "Видел я, как овен бодал к западу и к северу и к югу, и никакой зверь не мог устоять против него, и никто не мог спасти от него; он делал, что хотел, и величался. Я внимательно смотрел на это, и вот, с запада шёл козёл по лицу всей земли. Он пошёл на того овна и бросился на него в сильной ярости своей. И я видел, как он поразил овна, и недостало силы у овна устоять против него, и он поверг его на землю и растоптал".

– Что это значит? – недоумённо спросил Александр.

– Говорится в книге пророка Даниила, что овен – это царь персидский, а козёл косматый – царь сынов Явана.

Чёрный Клит усмехнулся, взглянул на Птолемея, словно ожидая, что тот разделит его веселье, но Лагид был серьёзен и мрачен. Ионафан продолжал:

– "И восстанет царь могущественный, который будет владычествовать с великою властью, и будет действовать по своей воле".

– Я и есть царь могущественный, – сказал Александр, – действующий по своей воле. И я разбил царя Персии. Видать, не врали твои пророки.

Ионафан не ответил. Александр тоже некоторое время молчал, глядя учителю закона прямо в глаза. Тот взгляда не отводил.

– Утром ты станешь свидетелем моего суда, – наконец нарушил молчание царь, – если невиновность твоих людей будет доказана, вы получите возмещение ущерба золотом. И за побитых людей, и за скотину, и за сожжённые дома. Если же нет, довольно с вас наказания.

Александр повернулся к Птолемею.

– Лагерь укрепить, посты усилить.

– А если эти попытаются ночью напасть? – кивнул Птолемей в сторону группы иудеев, окружённых частоколом копий гипаспистов.

Александр посмотрел на них, прищурившись.

– Отпустите. Эти не попытаются.

Царь повернулся и пошёл прочь. Клит злобно взглянул на Ионафана и последовал за Александром.

– Что делать, Элиазар? Они жгут, грабят, убивают от самого моря Галилейского! Их многие тысячи, а нас всего два десятка. Как нам свершить месть?

Элиазар, кузнец из селения Арабата, сожжённого Александром четыре дня назад, оторвался от созерцания македонского лагеря и повернулся к своим воинам, вчерашним пастухам и землепашцам.

– Надо отсечь голову и тело рухнет само. У нас есть их одежда, шлемы и щиты. Иаир, Давид, пойдёте со мной. Когда они совсем угомонятся...

– Это безумие, Элиазар! Ты и на сто шагов не подберёшься к их царю!

– Посмотрим, – отрезал кузнец.

В эту ночь Александр долго не мог заснуть. К ночи набежали тучи, налетел шквал. Он долго испытывал на прочность шатёр. Далеко на западе Зевс потрясал своим перуном. Плясали молнии. Раскаты гнева Громовержца медленно приближались, становясь все страшнее. Александр пытался отвлечься от мятущихся путаных мыслей чтением Илиады, но и это испытанное средство не помогало. Только глаза натрудил.

Он погасил масляную лампу, но света не убавилось – зарницы разыгрались так яростно, что стало светло, как днём. Вспышки молний сливались в одну, грохот катился с гневающихся небес нескончаемым потоком.

Александр лежал в постели, и ему казалось, что над ним не колеблющийся на ветру купол шатра, а океан света, ослепительное в своей невероятной, невозможной белизне, небо богов.

– Какой знак ты подаёшь мне, Отец мой? – прошептал царь.

Нет, не Филиппа поминал тот, чья страшная тень восставала сейчас, дотягиваясь до самых отдалённых уголков Азии, облечённая плотью имени – Искандер Зулькарнейн, Проклинаемый людьми. Давно не Филиппа... Человек, кому Александр обязан всем, властью, непобедимой армией и, разумеется, самой жизнью, сгинул в мрачном багровом сумраке Аида. Без следа.

"Не от Филиппа я родила тебя", – долетел из бездны пространства и времени голос матери.

Он видел сон. Зал, освещенный сотнями факелов, украшенный гирляндами цветов. Свадьба Филиппа, царя Македонии. Кругом полно людей, они веселятся, пьют вино, поют песни. Высокий, мощного сложения человек, встаёт с ложа, поднимает кубок для здравницы:

"Македоняне, просите богов благословить чрево вашей новой царицы и подарить стране законного наследника престола!"

Вспышка!

"А меня ты считаешь незаконным, негодяй?!"

Тяжёлый золотой кубок летит в ненавистное лицо.

Чернобородый богато одетый одноглазый хромец, только что благодушно принимавший поздравления, вскакивает с пиршественного ложа со сведённым от ярости лицом.

"Немедленно извинись перед Атталом! Извинись перед родственником!"

"Он мне не родственник!"

"Ты... змеиное отродье! Убью!"

Чернобородый выхватывает меч, бросается вперёд, но, запутавшись в полах одежды, падает на пол.

"Смотрите, друзья, мой отец хочет идти в Азию, а не может дойти от стола до стола!"

Одноглазый суровый бородач, стоящий у постели, ухмыляется: "Кажется, твой отец, Александр, сам Зевс. Зачем тебе двое отцов?"

Отец не один. Вокруг стоят тени. Их лица едва различимы, но он узнаёт: Парменион, Филота, Клит, Каллисфен...

Почему они здесь?

"Ты убил их".

"Нет! Это ложь! Они живы! Парменион и Филота в Тире, как и Каллисфен. А Клит, мой верный Клит здесь, со мной. Он всегда рядом со мной в бою, мой щит!"

"Ты убил их", – повторяет Филипп, – "как и меня..."

"Нет! Я невиновен! Отец, я невиновен в твоей смерти, я покарал твоих убийц. Всех до одного!"

"И все же ты убил меня Александр. Сын Зевса..."

Лицо Филиппа искажает гримаса. Словно сотканное из дыма, оно плывёт, гонимое лёгким ветерком, растекается в пространстве, тает без следа.

Ветер. Откуда здесь ветер, в этой душной каменной могиле? Приводимое в движение рабом массивное опахало с вышитым золотом человекоорлом, знаменем персидских царей, мерно раскачивалось над царской постелью. Александр протянул руку к человекоорлу, попытался приподняться, но даже на это движение не было сил.

– Отец... не оставляй меня, – еле слышно прошептал царь, проваливаясь в забытье.

– Кого он призывает, Зевса-Амона или Филиппа? – негромко спросил чей-то голос.

– Помалкивай, пока голову не сняли.

Кто это? Птолемей?

Чьи-то шаги, голоса, быстрые тени. Возле царской постели появились люди. Он почти не видел их, глаза слезились. Горящего лба коснулась мозолистая мужская рука. Её обладатель склонился над ним. С трудом различая его лицо, Александр позвал:

– Птолемей... Прикажи... пусть подготовят ванну... холодную. Здесь слишком жарко... Я хочу... смыть пот. Потом... я принесу жертвы... Ты слышишь... меня?

Птолемей кивнул. Он выглядел странно, словно разом постарел на десяток лет: в волосах серебрилась седина.

Слабость пройдёт. Он всегда был здоров, как бык. Ведь он даже не ранен. Он просто устал, ему душно в этом огромном городе. Нужно скорее уехать. В устье Евфрата ждёт флот, ждёт Неарх. Нужно отплыть с Неархом. Морской ветер излечит его быстрее сотни лучших лекарей. А царством пусть правит Гефестион.

"Позовите Гефестиона... Почему его нет здесь? Я хочу его видеть..."

"Разве царь не помнит? Гефестион умер..."

"Умер?.. Да... Я помню..."

Александр открыл глаза. Мягкий неяркий свет масляного светильника резанул внезапной болью, словно был тысячью солнц. Ведь он же погасил лампу. Разве нет? Кто её зажёг? Сведённые судорогой холодные пальцы сжимали край тонкого шерстяного покрывала, будто поводья. Мышцы дрожали в ознобе. Сквозь плотную, застилающую глаза пелену, проступали огненные сполохи. Они кружились в призрачном хороводе, стирая зыбкую грань меж явью и видением.

"Сон"

Замерев без движения на десяток ударов сердца, Александр, не слушающимися руками, стянул с себя покрывало и попытался сесть в постели. Тело, когда-то сильное, ловкое, покорное его воле, теперь было словно налито свинцом. Преодолевая слабость, царь провёл ладонью по пылающему лицу, стирая липкий пот.

На постели сидел большой пушистый белый кот. Почему-то с разноцветными глазами, красным и белым.

– Откуда ты здесь? – прошептал Александр.

– Молчи и слушай! – взметнулись длинным языком пламени светильника несказанные слова.

Александр вздрогнул.

– Кто ты?!

– Молчи и слушай! Мы – Очи Единого! Имя Красному глазу, синему в свете дня – Атон. Имя Белому глазу, зелёному в свете дня – Йаху. На древнем священном языке ремту. Иудеи, которых ты оскорбил походя, понесли по свету Истину, назвав Ночное и Дневное Око Единого именем Яхве и Адонай, а истинного имени Моего не знает никто. Ты считаешь себя сыном Бога, так назови Имя!!! Его не знает никто... Разве Владычица Истин и Владычица Вечности, которой ведомо все...

Кот оказался на руках юной девы с глазами цвета предзакатного неба. Тёмные волосы обрамлял обруч синего золота с белым пером.

– Когда я пришла в этот мир, я познала, сколько в нём боли, Защитник Мужей. Вечность – как воды Хапи, который вы зовёте "Нил". Нет в ней грядущего и ушедшего, а лишь верхнее и нижнее течение Реки. И Реку Вечности переполняет боль смертных. Когда ты возьмёшь Град-на-Острове, много крови прольётся в Реку, принесёшь ты такие жертвы кровавым тварям тьмы, чьи изваяния стоят в храмах Града, что и не снились его жителям, поклоняющимся нечестивым, жаждущим крови. Когда я нисходила в этот мир, брат мой, Избранный Вместилищем, брал этот город, но он не пролил крови даже того, кто пригласил его торговать, а хотел убить. Разве по Истине задуманное тобой, Защитник Мужей? Разве в праве своём возьмёшь ты хитростью, а не мечом и не разумом, Двойную Корону Сома, из рук ребёнка, доверившегося тебе?

– Великая, я не знаю, кто ты, Паллада или...

Улыбка и звонкий смех.

– Ты говоришь о том, что ещё не свершилось, но свершиться? Ты судишь за то, чего ещё не было?

– Я же говорила тебе, нет грядущего и ушедшего, есть Река. Смертные слишком слабы, чтобы плыть против течения, или ускорить бег, налегая на весла. Даже ты... Тебя несут воды, как щепку... Сын бога... – снова улыбка, на этот раз, исполненная печали, – ты считаешь себя непобедимым? А не хотел бы ты встретиться с равным? Или с тем, кто... сильнее тебя?

– Где я найду этого великого воителя, Владычица? Дарий бежал. Кто в Азии осмелится противостоять мне? Может быть, в землях далёкой Индии?

– В Реке, Защитник Мужей. Выше по течению. Позади. Оглянись – и найдёшь...

Молния ослепила Элиазара, а порыв ветра сбил с ног. Его спутники, устрашённые гневом Господним, отстали, но кузнец, исполненный решимости, продолжал идти, ползти вперёд. Ещё шаг, ещё. Он почти ничего не видел. Молнии, сверкающие мечи, секли тьму, кружились в бешеном танце.

Элиазар снова упал. Поднялся, шагнул, прикрывая руками лицо от ветра. Новая вспышка на краткие мгновения вырвала у тьмы очертания фигуры. Человеческой. Элиазар приблизился, пытаясь различить лицо.

Это не македонянин. Высокий старик с непокрытой головой, длинными пепельными волосами, мятущимися на ветру. Элиазар узнал его. Он не однажды встречал этого человека, Ионафана бен Зара, учителя Закона, известного по всей Галилее.

Губы старика шевелились, произнося молитву, а может проклятия. Элиазар замер на месте. Позабыв про бушующий вокруг огненный ураган, он весь обратился в слух.

– В назначенное время пойдёт он на юг; но последний поход его не такой будет, как прежние...[9]

Гроза стихала, тучи унесло на восток, и освобождённая полная луна залила землю тусклым серебряным светом. Кузнец огляделся по сторонам: он стоял в поле, где раскинулся... где должен был находиться македонский лагерь. Но его не было...

Голова кружилась и болела, а тошнота подкатывала к горлу. Ипи Ранефер раздумывал, виноват ли в том пращник Нахарина[11], так ловко всадивший камень в шлем Верховного Хранителя, что тот рухнул с колесницы, не помня себя. Или же его сбил с ног не смертный, но наилучший из пращников – бог, что, по мнению нечестивых акайвашта, заведует превращением фиников, винограда, граната и даже ячменя в хмельную влагу... Чёрная бронза древнего шлема сберегла голову Ранефера. Похоже, лишь для того, чтобы Ипи уморил сам себя, раз уж этого не смогли добиться лучшие воины Паршататарны, царя Нахарина.

Победа у стен Города Врат опьянила их с Тутимосе сильнее самого крепкого вина. Но Величайший Менхеперра держался, тогда как Ипи отпаивался пивом, добавляя в него зелёный маковый сок. На третий день после сражения друг и побратим вновь пригласил его в свой шатёр, уже не для празднества, а для обсуждения осады.

Небольшая крепостица со стенами из кедровых стволов уже готова, как и заставы у нижних врат Мегиддо, возле укреплённых дорог, спускающихся с его возвышенной части. Но там до сих пор стучат... Молодые воины и собранные по округе крестьяне возводят укрытия для лучников. Все это, разумеется, необходимо, вот только каждый удар киянки или топора отзывался в голове Ипи звенящим гудением. Он вновь и вновь возвращал его в то, длящееся вечность мгновение, когда несколько десятков тяжёлых, одетых в чешуйчатую броню, четырёхконных колесниц-хевити, наступая на пятки бегущим воинам "пурпурных"[12], стоптали их и вломились в бронзовые ряды бойцов Нахарина, что стояли во второй линии огромного воинства союза "тридцати трёх царей". Грохочущая лавина под слитный боевой клич сотен глоток ударила и надвое развалила строй самого грозного из врагов Та-Кем. Тогда-то, в миг торжества Ранефера, в самом конце великой битвы, начавшейся столь неожиданно для царя Кадеша, затеявшего грандиозное противостояние с "мальчишкой-выскочкой" Тутмосом и зазвавшего под свои знамёна множество союзников, Ипи едва не угодил в герои, особо почитаемые за их доблестную смерть. Когда близкая, руку протяни, победа уже осветила напряжённые лица воинов Священной Земли, какой-то случайный камень...

– Ты невесел, мой названный брат, Верховный Хранитель? – Тутимосе улыбнулся, в немного раскосых карих глазах, вкупе с круглым лицом, придававших фараону сходство с довольным котом, изловившим мышь, вспыхнул озорной огонёк, – как можно печалиться после такой победы?

– Я не опечален, Величайший, посмотри, не зеленее ли лицо моё, чем изображенья Усера[13] в усыпальницах и Храмах? Все же, только шлем не дал моей голове разлететься, как переспелому плоду. А вино победы, похоже, доделало то, что не смог митаннийский пращник.

– Я уверен, ты скоро полностью поправишься. Не может быть, чтобы Нефер-Неферу[14] отвернулась от тебя сейчас, раз уж хранила для стольких подвигов! С горсткой людей рассеять пять тысяч бойцов Тунипа – видано ли такое?

– Обезглавленное тело недолго стоит на ногах, а овцы разбегаются, лишившись пастуха.

– Не умаляй своих заслуг. Взять в плен царя – выдающийся подвиг.

– Я бы считал так же, если бы пленил его в бою, а много ли доблести в том, что мы, вырезав клюющую носом в предрассветный час стражу, схватили спящего? Вот ты, мой побратим, воистину совершил подвиг. Пережив лишь двадцать пять разливов, превзошёл величайших полководцев – Избавителя[15], нечестивого царя Саргона и Хаммурапи-Законодателя вместе взятых! Никогда на тверди Геба не собиралось такого воинства, как собрали против тебя. И развеяно оно было, словно пыль на ветру! Льву не победить слона. Крокодилу не победить слона. О священном соколе и говорить нечего. Но если наделить льва пастью, что никогда не выпустит ухваченного, крыльями и всевидящим оком, способностью мчаться по пескам, летать и плавать – этот зверь, возникающий из ниоткуда, и наносящий сокрушительный удар там, где его не ждут, победит кого угодно! И ты создал такого зверя из нас.

– Оставь славословия Ипи! Ты не храмовый писец, дабы воспевать деяния Величайшего, – Менхеперра вновь улыбнулся, – победа неполная. Сам ведь видел, что воины Бабили[16] постояли, как праздные зеваки на рынке, да ушли прочь. А сколько за ними потянулось? "Великий союз", "все как один"... Языком они горазды чесать, а как до дело дошло, мигом порешили, что вовсе не их эта война. Это война Нахарина, что тянется уже три поколения. Уж как "пурпурные" не любят воевать своими руками, норовя других за себя подставить, а на сей раз Паршататарна и их, и Кадеш, и даже хатти[17] – всех вокруг пальца обвёл, да под свою флейту плясать заставил. Да ещё и внушил, что это их собственная идея, они сами себе господа, а он – так... С боку припёка... "Все воевать – и я воевать".

Ипи не ответил, покачал головой, тут же пожалев об этом: закружилась пуще прежнего.

– Ты не согласен?

– Нет-нет. Пожалуй, ты прав, Величайший. Прости меня, я не вполне здоров и несу восторженную чушь, вместо того, чтобы подумать, как следует. А задуматься есть над чем. Сколько воинов было у врага по словам царя Тунипа? Не меньше, а то и больше сотни тысяч. Не было резона ему лгать, да и то, что мы видели, подтверждает его слова. Не больше двадцати пяти тысяч заперлись в Мегиддо. Не больше трёх десятков тысяч убили и пленили наши воины. Выходит, пять-семь десятков тысяч копий просто разошлись. Причём, многие именно разошлись, сохраняя воинский порядок, а не разбежались в страхе. И далеко ли? Не захотят ли они превратить нашу победу в поражение?

– Я позаботился об этом Ипи. Из врат Мегиддо никто не выйдет, избегнув наших стрел. Колесничьи отряды и Храбрейшие сторожат врата. Пусть наши деревянные укрепления не сравнятся со стенами Джару[18], но все эти доблестные воины, – фараон усмехнулся, – не смогли разбить нас в чистом поле. Полезут на стены – тем хуже для них. В деле они нас повидали. Что до Хатти и Бабили – они поторопились вступить в союз, но теперь уж, верно, опомнились. Мудрости им не занимать, с наскока зубы обломали, теперь отступят да понаблюдают, как мы с Паршататарной изводим друг друга в битвах. Когда два льва дерутся, мудрая обезьяна сидит на дереве.

Ранефер согласно кивнул:

– Я тоже думаю, что Бабили теперь вцепится в подбрюшье Нахарина. такой случай! Ничто не помешает, пока мы здесь сидим и сторожим Мегиддо.

– Да, придётся сидеть, держать осаду. Сил на штурм у меня нет, здесь ты прав. К тому же, воинства Та-Кем сильны в поле, лучниками и колесничими. А в резне на городских улицах... Будем ждать, покуда не сожрут они не только последнюю овцу, но и коней, а потом и до собак доберутся. Верно, голод принудит их присягнуть Двойной Короне надёжней, чем бронза.

Сознание вспыхнуло жаром, словно внезапный порыв ветра сорвал с остывающей иссиня-чёрной поверхности уголька серые хлопья золы, пробудив к жизни уже умерший росток багрового пламени. Сразу стало трудно дышать. Грудь сдавила необоримая тяжесть. Где-то далеко-далеко наверху, сквозь толщу холодной вязкой тьмы, обволакивающей тело, пробивались пляшущие блики и лучи солнца, расходящиеся звездой Аргеадов, что горит на щитах македонских воинов. Он рванулся к солнцу, что было силы, теряя разум в схватке с неумолимо накатывающим удушьем. Он не умрёт в этой ледяной бездне! Надо бороться! Ещё немного, последний рывок!

Вот и поверхность, разорванная всплеском на мириад серебряных брызг. Глоток жизни со свистом ворвался в лёгкие, а мир мёртвой тишины наполнился множеством звуков.

Александр открыл глаза. Полежал немного без движения, пытаясь понять, где он находится. Нет, это уже не сон. Он в своём шатре, и, хотя лучи восходящего солнца не могут пробиться сквозь плотную ткань, голоса снаружи и привычный шум пробуждающегося лагеря говорит о том, что наступило утро. Голова гудела, словно медный лист, превращающийся в полусферу котла, под ударами молота мастера. Царь откинул мокрое от пота тонкое покрывало и медленно сел в постели. Провёл руками по лицу. По спине пробежал холодок: Александр вспомнил ночной кошмар, едва не лишивший его рассудка.

– Я принесу жертву в Тире, отец. Не Гераклу Тирийскому, а тебе, Филиппу, потомку Геракла.

Царь встал. Замер на мгновение, прислушиваясь к ощущениям: не кружится ли голова, есть ли привычная твёрдость в руках и ногах. Нет, все прошло, мимолётная слабость, насланная жестоким насмешником Морфеем, бежавшим с наступлением утра, растаяла без следа. Он здоров и вновь полон сил.

– Эй, умываться! – крикнул царь.

Ждать не пришлось, но на пороге появился не слуга с чаном воды и полотенцем, приготовленными для умывания царя. Вошёл Птолемей. Даже здесь, в полумраке спального помещения шатра, Александр смог разглядеть, что на телохранителе лица нет.

– Что случилось?

Птолемей не ответил.

– Да не томи! Язык проглотил? Что там такое? Войско Дария?

Последний вопрос прозвучал с явной насмешкой.

– Случилось? – рассеянно пробормотал Птолемей, – а, нет, это не Дарий. Там... Другое... Селение пропало...

– Как пропало?

– А вот так. Пропало и все. Как сквозь землю провалилось, – пробормотал Лагид.

Александр нетерпеливо набросил хитон, откинул полог шатра. Поморщился, чуть отвернув лицо от бьющих прямо в глаза аполлоновых стрел.

У входа в шатёр стоял Клит, бледный, как некрашенная мраморная статуя, и немигающим взором, не замечая царя, смотрел куда-то вдаль. Вокруг толпились воины и озирались по сторонам. Испуганно. Озадаченный Александр проследил взгляд Клита и, хотя и предупреждённый Лагидом, едва не разинул рот от удивления, как в детстве, в тенистых садах Миэзы, где он с жадностью впитывал слова Аристотеля, рассказывающего об устройстве Ойкумены. Повести о дальних странах, их чудесах, и по сию пору не насытили жаждущую познания душу царя. Многие из тех "чудес" впоследствии неприятно ранили разочарованием, едва он увидел их воочию, прикоснулся. Нынешнее же к таковым не относилось.

Лагерь, разбитый македонянами в сумерках, стоял у перекрёстка дорог, на небольшом бугре. Отсюда хорошо просматривалась вся округа на десятки стадий. К востоку до самого горизонта раскинулись бурые, только недавно засеянные поля, пастбища, от пёстрого многоцветья которых рябило в глазах. На западе, из утренней дымки вырастали Кармельские горы, протянувшиеся с юга на север до самого моря. Вчера на закате их восточные склоны были совершенно черны, а сейчас, в лучах восходящего солнца, они выделялись бледной синевой, точно такой же, что затянула весь горизонт к северу. Лес вдалеке, не иначе. Покинув предгорья Антиливана, македоняне уже несколько дней не видели лесов.

Подножие одинокой горы Мегиддо, отстоящей к востоку от Кармельской гряды, тоже густо заросло лесом. Александр немного удивился, отметив, что вчера тот представлялся совсем небольшой рощей. Впрочем, когда он ездил смотреть на заброшенную крепость, уже темнело, к тому же та куда сильнее завладела его вниманием, нежели дюжина ливанских кедров. Их редеющие из века в век рощи он встречал на всём пути от Исса до Тира. Размеры этой явно недооценил. Ну да ладно. Стоит ли обращать на это внимание, когда тут под боком гораздо более удивительные дела творятся?

Птолемей ничего не выдумал, селения у перекрёстка, как ни бывало.

– Что тут, Кербер меня раздери, происходит? – озадаченно спросил Александр, ни к кому конкретно не обращаясь.

– Вот... Нету... – пробормотал Клит, заметив, наконец, что царь давно уже вышел из шатра и стоит рядом.

– Вижу, что нету. А куда делось?

Толпившиеся рядом воины бурно обсуждали произошедшее.

– Это их бог... Иудеев, значит... Помнишь, Аррабей, в Сидоне тот иудей, что проиграл тебе в кости, рассказывал про своего бога? Вроде, он ещё чудеса умеет делать.

– Все боги делают чудеса, – рассудительным тоном ответил тот, кого назвали Аррабеем, – иначе какие же они боги?

– Ну да, ну да, – покивал первый, – только вот думаю, мы варваров вчера немножко... того... Прижали. Они вознесли молитвы к своему богу, он их и спрятал.

– Ни хрена себе... Я вот ещё дома кучу денег на жертвы спустил, чтобы жена, наконец, сына родила. А то девка на девке, куда мне их столько? Мне и для половины приданого не собрать. Да видать далековато от нашего медвежьего угла до Олимпа... Может уже пора иудейскому богу жертвы приносить, раз он такой могучий и завсегда поможет тем, кто ему молится? А наши олимпийцы... Может, ну их, к воронам, всё равно не слушают?

На богохульника зашикали:

– Ты чего, совсем из ума выжил, придурок?! Пасть свою поганую захлопни.

– А что? – поддержал отца многочисленных дочерей другой голос, – наш царь завсегда чужих богов ублажает. Дабы не гневались. Вон, и Тир пытаемся забодать, ради жертвы Гераклу.

– Так то – Гераклу. Он же наш.

– Э, нет, чужой это Геракл, не тот, который сын Алкмены от Зевса. Мне в Сидоне один хрен из местных говорил, что этот храм тирийский – древнейший, какой только люди помнят. Так что не наш это Геракл, "пурпурные" его и зовут иначе – Мелькартом.

– Дурень, этот Мелькарт и есть Геракл, это всем известно, кроме тебя, деревня, побольше "пурпурных" слушай, они тебе ещё и не так башку задурят!

– Да хватит вам! Тут-то нет никаких Гераклов! Тут-то чей бог чудо сотворил?

– Говорят же тебе, иудейский. Иудеи здесь живут, стало быть, их бог. Чей же ещё?

– Эх вы, олухи, язык-помело, раскудахтались, как бабы... Царю-то виднее, кому жертвы приносить. Опять же Аристандр ему завсегда подскажет, уж он-то в богах разбирается. Раз сказал – Геракл, значит, он самый и есть. Навыдумывают каких-то мелихаров, мелихеров...

Всадники и колесницы сближались. Ипи сразу же выделил военачальника чужаков. Тот ехал на мощном вороном жеребце, укрытом леопардовой шкурой, прорезанной вдоль и надетой через голову коня таким образом, что на груди его скалилась кошачья морда. Ранефера удивило отсутствие у коня бронзового налобника и нагрудника. Ничего подобного не наблюдалось и у сопровождавших полководца всадников. Какая беспечность!

Доспехи военачальника подчеркнули предположение Ипи о том, что он видит воинов какой-то весьма небогатой страны. Чужаки одеты в бледно-пурпурные длиннорукавные рубахи непривычного вида. Торс у каждого защищён коротким панцирем, кожаным или полотняным, не разобрать издали, снабжённым множеством разрезов на бёдрах и широкими оплечьями. Понятно, что кожа (или всё-таки лен?), как и у воинов Та-Кем служит лишь основой для бронзовых пластин. Удивительно другое: число этих чешуек. Их совсем мало, они прикрывают только живот. На груди одного из воинов укреплена большая прямоугольная пластина с золотым солнечным ликом в центре. Похоже, это и есть вождь чужаков. Чешуйки на животе у него тускло поблёскивали серым. Железо? У остальных воинов явно бронза.

На голове у военачальника необычной формы шлем. Серебрёный, сверкающий, откованный в форме львиной головы с высоким красным гребнем. Крашенный конский волос? У сопровождающих шлемы проще. Бронзовые колпаки с причудливо изогнутыми полями.

Из вооружения предводителя странных акайвашта Ипи разглядел только меч, небольшой, широкий, судя по богато отделанным серебром и золотом ножнам. Державшиеся чуть позади воины вооружены копьями. И все. Ни щитов, ни луков. Голоногие всадники, на что им надеяться в схватке с бронзовокожими Хранителями? Впрочем, акайвашта, действительно, всегда были очень бедны, что и гнало их тысячами искать удачи за пределами своей полунищей родины. Их железо, скорее всего, взято с меча у хатти.

Ипи все больше склонялся к тому, что излишне преувеличенно воспринял слова пленного. Пожалуй, понимать их следовало иначе: отряд акайвашта молодецким налётом прошёл по стране хатти, пограбил, возможно взял несколько городов (ту же Милованду), завернул на юг, где случайно столкнулся с собирающимся воинством "тридцати трёх царей". Тут вождь Алесанрас соблазнился речами кого-нибудь из них, не иначе как посуливших долю в добыче после того, как войско Та-Кем будет разбито и цари двинутся разорять окрестности Джару. Однако акайвашта пошли к Мегиддо отдельно от основных сил царей-союзников, заблудились, к битве не поспели и теперь вот, возможно встретив кого-то из отступающих, тоже решили не искушать далее судьбу и возвратиться на север. Идут в Тисури. А куда им ещё идти, как не к морю? Ипи вообще впервые видел, чтобы воинство этого народа так далеко забиралось вглубь суши.

Пленник не подтверждал, что акайвашта поступили на службу врагам Та-Кем. Впрочем, это ничего не означало. Он мог не понять вопроса или Ипи неверно разобрал ответ.

Необъяснимым оставалось наличие большого числа конников. Да и странный язык Тидея. Какое-то новое племя выползло под лучи Ра, удалившись от отеческих очагов? И сразу грабить. Презренные пираты...

Посмотреть бы эту конницу в деле. Если эти новые акайвашта действительно хорошие наездники, то могли бы стать ценнейшим приобретением Двойной Короны. Вот только посмотреть в деле – значит сразиться, а как раз этого надо бы избежать.

Возницы вели лошадей шагом. Разъезжаться нужно с достоинством. Да и осмотреть лишний раз порядки врага не повредит.

Врага? Да, похоже, теперь уже именно так. Ипи молчал, глядя в пустоту. Наказ Величайшего не выполнен, будет бой, а с ним и неминуемые потери.

– Ты был достаточно красноречив, достойнейший, – Анхнасир прекрасно понимал состояние Верховного Хранителя, – если эти разбойники так хотят, чтобы их проучили, они добьются желаемого.

Ранефер оглянулся. Воины-акайвашта, вооружённые большими круглыми щитами, выстраивали сомкнутый строй протяжённостью локтей в сто или несколько больше. Ипи вспомнил, что вражеских щитоносцев они с Анхнасиром насчитали около тысячи. Значит, строятся в восемь или десять рядов.

Ипи невольно усмехнулся, вспомнив, как щиты акайвашта держат клюв хопеша и его вогнутое лезвие. Копья их не отличались слишком большой длиной, а круглый щит хорош в единоборстве, но не в бою плечом к плечу. Не то, что щиты Хранителей, Храбрейших и Щитоносцев[40], способные составить стену. Встань на одно колено и будешь полностью защищён.

Куда они дели своих легковооружённых? Ага, выставляются по бокам "круглых щитов". Не стали растягиваться в линию, удлиняя копейный строй. Опасаются удара по слабейшим? Пусть прячутся. Ипи создаст из лёгких двуконных колесниц змею, поглотившую собственный хвост, и стрелки, не подвергаясь риску, расстреляют этих сухопутных пиратов, как уток среди камышей Дельты.

Однако там где-то ещё скрываются пять сотен лучников. Вот их следует опасаться более других. Хотя на марше разглядеть стрелков и их оружие было не просто, но Нетеру не обделили Верховного Хранителя зрением. Даже не подержав в руках, он сразу понял, что луки у акайвашта – не простые гнутые палки. Серьёзное оружие. Пираты "пурпурных" цену быка дают за добрый лук, какой в ходу у акайвашта и выходцев с острова Кефтиу[41], а эти очень похожи. Впрочем, хотя и не детская игрушка, но навряд ли они лучше луков Та-Кем. Пробьют лист бронзы в палец толщиной? Луки Нахарина, хатти и пиратов, неплохи, но на такое неспособны[42].

И все же пять сотен стрелков – серьёзная сила. Не стоит недооценивать, даже если бы они были вооружены простыми деревяшками. Надо их рассеять. Пеших копейщиков Ипи не опасался. Он ещё не встречал воинов, что выстояли бы под градом стрел, прошивающих щиты и доспехи. Побегут, не сумев даже ответить. Пираты-акайвашта только в палубной схватке сильны, а на берегу только наподдай... А вот стрелки ответят. И как бы ни было их мало, свой урожай они снимут. Похоже, и Алесанрас понимает, каких воинов следует беречь, раз не стал их выставлять в первую линию. Стрелять будут неприцельно, навесом поверх голов.

Так, а куда они конницу свою дели? Ранефер вгляделся. Всадники-акайвашта носились позади строя копейщиков. Большая часть их сгрудилась возле правого крыла (для Ипи – левого), однако, постоянно смещаясь влево-вправо, они сбивали с толку. Одно ясно из этих манёвров – пытаются запутать, до поры скрыть, на каком крыле конница нанесёт удар. А значит, Алесанрас решил не разделять её, ударит всеми силами в одном месте. Ну что же, пусть попытается. Семь сотен Хранителей будут стрелять сидя на пятках, преклонив колено, и стоя. Лучник Та-Кем никогда не бьёт во всадника. Ибо конь – цель почти впятеро большая. У самой бедной крестьянки из Куша золота на теле больше чем на этих скакунах брони. А без коня, если не сломает шею, стопчут свои же.

Ипи Ранефер и не заметил в раздумьях, как достиг своих порядков. И насколько же быстрее промчится время в бою, при том, что колесницы шли медленно? Прочь раздумья. Время меча. Верховный Хранитель откупорил поясную флягу и влил в себя треть её содержимого – в битве не помешает.

– Анхнасир, собери сотников и десятников.

– Слушаюсь, достойнейший!

Возница остановил колесницу возле строя Хранителей, который гудел, как пчелиный рой. Воины обсуждали противника. Ипи поднял руку, взывая к тишине.

– Вождь акайвашта желает битвы с нами...

Дружный хохот.

– ...Не так давно мы объяснили Паршататарне и прихвостню его, царю Кадеша, что дурная это затея!

– Да вечно живёт Величайший! – слитный клич, извергнутый тысячей глоток, грянул над пустошью.

Спрыгнув с колесниц, к Верховному Хранителю подбежали младшие командиры. Многие из них были очень молоды, как сам Величайший Менхеперра и его побратим. Среди них выделялся статью Аннуи, командир отряда Сехмет, сын вождя одного из кочевых племён та-неху[43], ставший сначала простым наёмником, а потом, благодаря своей доблести, приближенным ко двору Величайшего. Ипи был бесконечно благодарен этому воину, ибо в тяжёлый момент битвы у стен Мегиддо, тот спас десятки хевити Хранителей, уже увязающие в перемалываемой толпе, все лезущей, готовой продрать мясницким ножом или обломком копья чешуи конских панцирей, опрокинуть...

Рядом с Аннуи стоял храбрый Херихор. Этих двоих, отличившихся в минувшей битве, Ипи особо выделял.

– Вы видите, достойнейшие, как вождь акайвашта расставил свои воинства?

С противной стороны до сих пор не прозвучал сигнал к атаке, хотя уже видно, что к бою акайвашта готовы. Впрочем, некая суета там ещё продолжалась. Подготовился к битве и Ранефер, только теперь, имея время, он решил усовершенствовать свои построения. Собравшиеся внимательно вглядывались в порядки врага.

– Видим, – Аннуи заговорил первым, – на месте вождя варваров я бы ударил в самый край правого крыла Хранителей. Дабы, сокрушив их, отрезать нам путь отхода на старую дорогу к Мегиддо. Колесниц он твоих в деле не видел, пожалуй, верит, как воины Арвада и Нахарина, что сможет остановить хевити копьями.

– А ведь и я не знаю, пройдёт ли хевити сомкнутый строй.

– Проредим стрелами, – уверенно заявил Херихор.

– Как бы они нас самих не проредили, – осторожно вставил один из сотников, – вон, достойнейшему Ранеферу какой-то воин Нахарина, из благородных, коня дротом сразил. И чешуя не спасла.

– Не дротом, а копьём. Дротом нагрудник пробить, который частокол копий вздымает, это какую же руку иметь надо?

– Чего-то мне кажется – эти дротов не мечут, – сказал Аннуи, из-под ладони разглядывая строй акайвашта, которые что-то кричали и стучали копьями о щиты.

– Эти нет, – сказал Анхнасир, – но есть у них и те, что мечут. Ты просто не видел.

Ипи разговор слушал в пол уха, все внимание его было приковано к противнику. Наконец, он оторвался от созерцания акайвашта и сказал:

– Слева вроде больше всадников толпится.

– Я бы там не пошёл, – сказал Аннуи, – там подрост гуще. Колесницам совсем тяжело будет, да и верховым не намного легче.

– Думаю, ты прав, – согласно кивнул Ипи, – попытаются отсечь нас от старой дороги. Смотри, перемещаются они быстро.

Ранефер повернулся к поверенному.

– Анхнасир, прикажи ещё двум сотням Хранителей отойти и прикрыть Нейти-Иуни.

– Слушаюсь, достойнейший! – поверенный убежал выполнять приказ.

– Ты, Херихор, – продолжал Ипи, – поведёшь две сотни меркобт[44], поделишь на два отряда слева и справа от меня. Изобрази атаку, но остерегись приближаться к ним. Крутите колесо перед их рядами и бейте безостановочно. Я поведу свои семь десятков тяжёлых в центре.

– Будут ли они бездельно стоять под стрелами? – усомнился Херихор. Обычно горячий и скорый на слово и дело, за эти неполных четыре дня он, казалось, изрядно помудрел и прибавил в рассудительности.

– Конечно, нет. Постараются добраться до вас. Думаю, бросят конницу. Вы отходите, не рискуйте. Выманивайте их на Нейти-Иуни.

– Откатятся.

– Да, – согласился Ранефер, – примутся отступать, вот тогда им в спину ударит отряд Сехмет. Он остаётся в резерве. Достойнейший Аннуи, смотри в оба и жди. Если акайвашта лишатся разума и все же полезут через подлесок на нашем левом крыле, кроме тебя их там встретить некому. Херихор, твой второй отряд, что будет ближе к левому крылу, должен прикрыть колесницы Сехмет от глаз наших новых знакомых, дабы Алесанрас не смог предугадать, куда те ударят.

Отряд Сехмет состоял из старинных колесниц-хтори, тяжёлых, защищённых чешуйчатой бронёй и снабжённых мечом в форме цветка лотоса на конце дышла, в отличие от хевити запряжённых не четвёркой, а парой лошадей. Это делало их менее быстроходными. Использовались хтори для переброски пехоты. Иногда на них сажали сразу двух стрелков. Просторная площадка легко вмещала трёх человек, даже четырёх.

– На этом все, – закончил Ипи, – готовьтесь к бою и ждите команды. Да, ещё, чуть не забыл – вождя постараться взять живым. Пленных, коль скоро они не безнадёжны, не добивать, выхаживать, как воинов Священной Земли. Отделять высокородных и военачальников. К вечеру Величайший Менхеперра должен знать о чужаках все.

– С фалангой они знакомы, – уверенно заявил Птолемей, когда они с царём вернулись в строй "друзей", – они там пятьдесят лет одними наёмниками воевали. Причём с обеих сторон. А уж насколько хитры египтяне – то всем известно. Нисколько я не удивлён.

– О чём ты? – спросил Клит.

– Об этом их четырёхконном чудовище с тараном. Видел его?

– Видел, – Чёрный поморщился, – я тоже сразу подумал, что это специально против нас такое диво.

Александр хищно усмехнулся.

– Посмотрим, как оно им поможет. Нам надо пройти через эту пустошь, а не стараться её удержать.

– Может, как при Пелионе построиться? – спросил Гелланик.

Три года назад в битве с иллирийцами у крепости Пелион, Александр, окружённый варварами, прорвался сквозь них, ведя "пеших друзей" и щитоносцев колонной, причём фаланга, имевшая необычайно узкий фронт, шла зигзагами, поочерёдно угрожая левому и правому крыльям варваров и удивляя их выучкой и слаженностью перестроений.

– Нет. Они ударят в бок. Иллирийцы против нас вышли пешими, мы успевали перестраиваться. Здесь не получится. Потому действовать будем так. Ты, Гелланик, выстроишь половину щитоносцев в четыре ряда, другую половину чуть позади, но неплотным строем, а разделишь на декады.

– Зачем? – удивился Клит, – если первые ряды сметут, остальные-то что смогут сделать?

– Первым рядам, как колесницы налетят – орать, пугать лошадей, а потом расступаться в стороны. Если строй в восемь рядов, разбегаться в стороны куда тяжелее. Всем декадам немедленно указать, кому влево, кому вправо. Колесницы пропускать, а задние их валить будут. Понял?

– Да, царь.

– Это ещё не все. Как пропустишь колесницы на задних – перестраивайся в две колонны. Вот тут и вспомним Пелион. Между колоннами, на острие поставь самых лучших воинов. От колесниц их прибереги, удержи. В промежуток всех мулов, слуг и три сотни агриан. Так и пойдёшь. Все понял?

Гелланик кивнул.

– Справа их колесницы точно не пройдут, – царь указал на частый подрост из молодых сосенок, – а мы пройдём.

Клит удивлённо взглянул на Александра.

– Не лучше ли...

– Не лучше, – оборвал его царь.

Птолемей наклонился к Клиту и вполголоса объяснил ему:

– У них много колесниц с лучниками. На щитоносцев они пустят свои таранные, раз специально против фаланги их делали, а справа по кустам не проехать. Значит, все лёгкие колесницы атакуют наше левое крыло. Царь не хочет с ними встречаться.

– Так они же агриан потопчут.

– Вот-вот, – негромко сказал обеспокоенный Бергей.

Царь повернулся к нему.

– Триста агриан я возьму с собой, вместо щитоносцев, ещё триста поставишь в тыл Гелланику, остальными прикроешь его левое крыло. Работай в рассыпном строю. Лучники тебе в помощь. Слышишь, Ликон? – позвал Александр командира критян.

– Да, царь!

– Ты держись за спиной Гелланика. Будут обходить, выставишься влево и прикроешь Бергея стрелами.

– Александр, позволь мне хотя бы с одной илой встать на левом крыле, – предложил Птолемей, – ведь стопчут агриан.

– Ты слышал про растопыренные пальцы? – напомнил Лагиду иларх Гераклид, командир отряда "друзей" из области Боттиэи.

Александр задумался.

– Пожалуй, ты прав, Лагид. Если мы не покажемся на левом крыле, они будут ожидать удара на правом.

Птолемей кивнул, с полуслова понял, что задумал царь. Александр не отрывал взгляда от порядков противника.

– Не начинают первыми, – заметил Клит, – ждут.

– А нам ждать нельзя. Наш противник – только передовой отряд. Сколько всего сил у фараона Менхеперры? Надо прорываться в Тир и как можно быстрее. А вот там мы посмотрим, кто ловчее гоняет стотысячные рати...

Александр, вспыльчивый от природы, сталкиваясь с трудностями, неизменно приходил в ярость, но длилась та весьма недолго, да и опознать её чаще всего могли лишь самые близкие к нему люди, ибо внешне царь менялся мало. Он очень редко повышал голос, оставался холоден и как будто невозмутим. Однако Гефестион, Птолемей и прочие товарищи царя, разделившие с ним годы обучения в Миэзе, заметив знакомую бледность лица сына Филиппа и блеск в глазах, не обманулись бы в оценке его состояния. Царь в бешенстве. Однако спустя краткое время он всегда приходил в себя, и окружающих удивляла смена настроения Александра – он становится необычайно терпелив. Стремительный на поле боя, спешащий достичь края Ойкумены и покорить её всю, он, не задумываясь, тратил месяцы на осады непокорных городов, заражая друзей и подданных спокойствием и уверенностью.

Воины заканчивали построение. Гелланик убежал к своим людям, как и Бергей с Ликоном. Против обыкновения эллинских войн, командир фаланги решил идти на её левом крыле, где предполагал самое жаркое дело.

– Все по местам! Поторопите обозных! Щитоносцы – вперёд!

Запели флейты. Воины ударили копьями в щиты. По рядам пробежала волна, фаланга гипаспистов качнулась вперёд. Каждый из щитоносцев прежде послужил в "пеших друзьях", потому выучки им не занимать. А что не сарисса в руках, то не велика беда. Всяким оружием владеют гипасписты одинаково хорошо.

Пространство на пути фаланги неровно. Кусты, пни, кочки. Заросли папоротника по пояс. Шагов через пятьдесят идти стало легче, подлесок почти сошёл на нет. Но тут уж и колеснице есть, где раскатиться. Вот того они и ждали – когда фаланга выползет из зарослей. Дождались. Запели серебряные трубы египтян.

– Вперёд! – Ипи взмахнул рукой.

Возницы стегнули лошадей, и колесницы Херихора ринулись в атаку.

И на равнине-то бывает, тряско летит лёгкая меркобт, а тут на скрытых в траве кочках у молодого сотника зуб на зуб не попадал. Как целиться на ходу?

Молча. Не для того колесничие воины с шести лет учатся искусству стрельбы с летящей повозки, чтобы стенать и жаловаться.

Триста шагов до акайвашта. Херихор вытянул из стрелковой сумы, укреплённой возле борта, первую стрелу, наложил на тетиву.

Рано. Ещё немного.

Колонну колесниц по левую руку от Херихора вёл сотник Нахтра, известный всему войску не именем, а прозваньем – Не-Пей-Много. Или же по-простому – Пьяница. Язык молодых Хранителей меток и остёр, как их стрела. Прозвище это было для бедного сотника тем обиднее, что хмельного он вообще не пил. Всего раз в жизни поддался уговорам приятелей, когда они как-то забрели дружной ватагой в одну забегаловку Уасита. Там-то Апоп и сотворил со взором и разумом сотника злую шутку: выпив пива, тот увидел перед собой пять воинов Нахарина, немедленно вступил с ними в бой и всех победил. Незадачливых посетителей забегаловки, с коими доблестно бился Нахтра, едва привели в чувство, когда друзья с трудом скрутили могучего сотника. С тех пор его часто окликали:

– Эй, Нахтра, закуска есть?

Или, скажем:

– Пошли, Нахтра, выпьем! Только щит возьму!

Колесницы Нахтра опередили Херихора. Первые из них уже мчались друг за другом вдоль строя акайвашта на расстоянии ста шагов. Загудели тетивы, и бронзовый дождь пролился на копейщиков противника.

– Амен! – закричал Пьяница, спуская тетиву.

Хранители подхватили его клич.

– Амен!

Через несколько мгновений и Херихор решил – пора. Его меркобт, колёса которой скрипели и трещали так, что казалось, не попустите Нетеру, вот-вот развалятся, пронеслась мимо оконечности строя щитоносцев врага. Сотник растянул тетиву до уха. Наконечник плясал непривычно сильно, не приходилось ещё стрелять в такой тряске. Впрочем, он не на состязаниях. Цель такая, что не промахнёшься.

С мощным выдохом выпрямились плечи лука, согнуть которые – все одно, что гирю в два хека весом выжать. Тростниковая стрела с длинным бронзовым жалом унеслась прочь.

– Амеееннн!!!

Не меньше десятка македонян споткнулись и больше не поднялись. Первый урожай Таната мог бы стать куда обильнее, но египтяне ещё не пристрелялись, как следует: множество их стрел вонзилось в землю у ног наступающих щитоносцев или пронеслось над головами.

Стрелки били не навесом, а настильно и никто из македонян не успел увидеть свою смерть. Воин, шедший слева от Полидора, повалился вперёд и обнял землю, даже не вскрикнув. На его место немедленно заступил идущий сзади. Что-то с большой силой ударило в край щита Медведя, он вздрогнул, скосил глаза: возле плеча из кожаного подбоя торчало древко стрелы с длинным бронзовым наконечником. Попади она чуть ниже – прошила бы незащищённого доспехами воина насквозь. Спустя мгновение новый толчок, на уровне глаз, заставил его инстинктивно дёрнуться, повернуть голову. Вторая стрела пробила щит и упёрлась в своевременно подставленный нащёчник шлема.

– Керберова отрыжка!

Полидор, не высовываясь из-за щита, древком копья смахнул с его поверхности торчащие стрелы. Они сломались очень легко. Тростинки.

Вражеские колесницы летели вдоль строя щитоносцев, образовав огромный круг, вращающийся противосолонь. Стрелы египтян сыпались на гипаспистов нескончаемым дождём, варвары били очень быстро. Колючая смерть, неудержимая тонким слоем начищенной бронзы, легко пронзала дубовые щиты. Луки некоторых стрелков столь туги, что выпущенные из них стрелы насквозь прошивали воинов, прячущихся за потерявшими в одночасье всякий смысл щитами.

Медведь ощутил себя голым. Ещё два стрелы ударили в его щит, лишь по необъяснимой милости богов не нанеся ран. Первый ряд щитоносцев уменьшился на четверть ещё до того, как здоровенное колесо египетских колесниц завершило один оборот.

Справа от Полидора, на чём свет стоит, бранился Теримах. Он уже схлопотал египетскую стрелу в левое плечо, а ещё одна, пронзив щит в нижней его части, оцарапала бедро.

– Ах ты, говноед засратый! Приап собачий тебе в рыло!

Древко поразившей его стрелы сломалось в двух местах. Вся жизнь лёгкой тростинки – лишь один полет. Но какой! Бронза не может устоять! Наконечник на треть длины выглядывал из сквозной раны рыжего. Боли он не замечал. Не до того.

Словно сам Арес-Эниалий решил спасти Теримаха и сунул ему в ноги корягу о которую рыжий споткнулся. Упал на колено, а щит, пытаясь удержать равновесие, поднял кверху, наклонив на себя. В тот же миг очередная стрела чиркнула по гладкой, едва не полированной поверхности, и рикошетом унеслась ввысь. А за ней ещё одна. Стрел Теримах, естественно, даже увидеть не успел, но удары ощутил. Поднялся и шагнул вперёд, восстанавливая строй. При этом согнулся много больше обычного, удерживая щит под углом. От намалёванной на бронзе звезды Аргеадов отскочила ещё одна стрела. Древко сломалось, а наконечник, кувыркаясь, улетел куда-то в сторону и никому не причинил вреда.

– Ребята! – заорал рыжий, – щиты держите наискось! Да подальше от себя!

Многие в первом, стремительно редеющем ряду, немедленно послушались. Не все. Некоторые, и среди них даже довольно опытные воины, оцепенев от собственной беззащитности и беспомощности, продолжали топать вперёд, как учили, не видя способов уберечься от стрел врага. Дисциплина, выучка и воспитанная многочисленными битвами стойкость пересилили страх, но очень немногие в первый момент сообразили, что привычные действия в бою, ныне, иначе как в Аид не заведут.

– В ноги попадёт! – заорал кто-то.

– По любому не убережёшься! – немедленно парировал рыжий, – как боги присудят! А пузо, грудь авось целее будут!

– Ладно, ноги... – буркнул Полидор, который послушался друга и тоже теперь шёл вперёд едва не в полуприсяде, приподняв и наклонив щит, – а между ног прилетит?

– Зато все бабы твои! – хохотнул Теримах, – с таким длиннющим приапом-то!

Сердце Пирра стучало чаще, чем дятел клювом дерево долбит. Душа давно в пятках, и от леденящего страха, что никак не изживался за множество пройденных сражений, рыжий спасался испытанным способом – зубоскальством.

Непросто держать щит в чуть отставленной вперёд и вверх руке, он четверть таланта тянет по весу. Многие македоняне, послушавшиеся Теримаха, выбыли из строя, уязвлённые в ноги, но потери от попаданий в щиты уменьшились. От поголовного истребления, щитоносцев спасало лишь то, что египтяне, трясущиеся по кочкам в своих лёгких колесницах, не блистали меткостью. По большей части. Хотя многие опытные Хранители со второй-третьей стрелы уже не допускали промахов.

Отряд Гелланика нёс потери, невиданные с самого дня его основания, но продолжал идти вперёд. Слуги воинов, приданные по одному каждой декаде, оттаскивали раненых в тыл наступающей фаланги. Слуг, не имеющих даже щитов, тоже погибло немало, ибо стрелы египтян, проносящиеся над головами первых рядов, доставали задних.

Раненых наскоро перевязывали. Тех, кто не мог идти, тащили на носилках или размещали на волокушах, которые наскоро, ещё во время переговоров, соорудили опытные воины, срубив молодые деревца и устроив лежанки для раненых из собственных плащей. Задействовали и немногочисленные обозные телеги, что взял с собой Александр в этот поход. Царь не собирался драться за поле, он шёл на прорыв.

Херихор завертел своё колесо на левом крыле фаланги. На его пути почти не было кустов и соснового молодняка, несравнимо меньше пней и коряг. В первые мгновения боя сотник добился куда более впечатляющих успехов, нежели Нахтра, заваливающий стрелами центр и правое крыло гипаспистов. Лучнику, если он правша, куда сподручнее бить по целям слева от себя, к тому же Херихор рискнул приблизиться к фаланге на меньшее расстояние, нежели Пьяница, потому и стреляли его люди гораздо точнее. Однако если Нахтра расстреливал македонян безнаказанно, то у Херихора лёгкой прогулки не получилось.

Сотник успел выпустить всего дюжину стрел. Четыре из них отправили на свидание со Стражницей Амет очередную душу, но едва Херихор наложил на тетиву новую стрелу, как сам чудом избежал путешествия на Берег Возлюбленных. Ослепительно-белый под лучами ползущего к зениту солнца, шлем-хепреш[45] спас сотника. Чужая стрела лишь оцарапала краску. С внутренней стороны щита возницы вынырнули три острых клюва, один из которых напился крови, уязвив предплечье. Несколько стрел сломались о чешуйчатые "попоны" лошадей.

Критяне Ликона в меткости Хранителям не уступали. Стояли они на твёрдой земле, не тряском днище колесницы, потому били много точнее египтян. Уж упреждение в стрельбе по быстро движущейся цели любой мальчишка на Крите безошибочно возьмёт. Издревле славится лучниками остров. Ни за что критянин не даст персу или скифу превзойти себя в состязании стрелков. Конечно, искусники почти в любом племени найдутся, даже там, где большинство не слишком жалует лук. Но если не отдельных признанных мастеров оценивать, то гордость персов, свято блюдущих заветы Дария, первого с таким именем, великого, как царь и как лучник, останется без удовлетворения.

Возница Херихора, раненый легко и не упустивший поводья, направил колесницу по дуге прочь от строя противника. В кольцо. Удаляясь, сотник не стрелял, лишь смотрел, как работали его воины. Хорошо работали. Ряды противника таяли.

А собственные?

Тоже.

Мягкое железо эллинских наконечников в схватке с бронзой египетских доспехов уступило, однако критяне, быстро поняв, что просто в людей и лошадей бить бесполезно, принялись тщательно выцеливать. Кони врага не отлиты из бронзы целиком. Налобник, нагрудник, чешуя вовсе не укрывали их от копыт до кончиков ушей. Хорошему стрелку открытых мест достаточно. Вот и первый конь покатился кубарем, опрокинув колесницу. Следующая не успела отвернуть и врезалась прямо в разбившуюся. Ещё две меркобт в попытке уклонения зацепились колёсами и рассыпались в щепки. Треск, жалобное ржание, крики людей.

Левое крыло фаланги, ожерелье из двухлоктевых в поперечнике дисков, взорвалось, выпустив наружу осиный рой. Несколько десятков, а то и сотен бездоспешных воинов в островерхих шапках и безрукавных рубахах, с волчьим воем бросились к завалу колесниц. В египтян полетели дротики и тяжёлые свинцовые ядра, выпущенные из пращей. Последние приносили наибольший ущерб, оглушали людей и лошадей, ломали кости, отбивали внутренности.

Колесница Херихора описала полный круг и неслась к завалу. Сотник видел, что легковооружённые воины врага совершенно беззащитны перед его стрелами. Их странной формы, полулунные щиты, столь малы, что и думать нечего о них, как о надёжной защите. Похоже, они ещё и из лозы плетены. Тем не менее, он, уже прицелившись, повернулся и выстрелил опять по гипаспистам. В свалке полно Хранителей и возниц. Не доверился Херихор собственной руке и глазу, хотя и был не из последних в искусстве стрелка.

– Правее! Берите правее! – закричал сотник следующим за ним Хранителям.

Те, однако, дело своё знали и смертоносный дождь, сыплющийся на противника, не утихал ни на секунду.

Гелланик, увидев успех Бергея, решил его поддержать. Плотный строй сохранять бессмысленно.

– Менесфей, держи угол! Арибба, делай, как я! Возьми четыре декады! За мной, бегом!

Хилиарх счастливо избег вражеских стрел и быстро добежал до завала. Его рывок поддержал лохаг Арибба с шестью десятками воинов. В завале, где нашли свой конец уже шесть колесниц, шла рукопашная. Дюжий египтянин, от плеч до колен закованный в бронзовую чешую, видневшуюся в разрывах льняного платья[46], выбрался из-под перевёрнутой колесницы. Не выказывая даже намёка на то, что при падении едва ли не все потроха себе отбил, он лихо набросился сразу на двух агриан. Орудуя здоровенным... серпом?.. играючи снёс одному из них голову. Лицо, ещё секунду назад живое, отражавшее тысячу мыслей и чувств, в один миг превратилось в застывшую мёртвую маску, уставилось в равнодушное небо, изумлённо вопрошая у него: "Как же так? Почему я? Не хочу! Не-е-ет!"

Тело ещё не успело упасть, а египтянин обезоружил второго фракийца. Спас того Гелланик. Хилиарх, горой нависавший над широкоплечим, но не слишком рослым варваром, налетел, как орёл на ястреба-конкурента. Ударил копьём, тот уклонился, перехватил рукой ясеневое древко, обезоруживая противника, и мощным ударом хопеша расколол щит командира гипаспистов. Меч-серп прорвал бронзовый лист на две ладони, но удар вышел таким, что дубовая основа щита треснула по всей длине, а ручка, в которую продето предплечье, отвалилась. Впрочем, египтянина это не спасло. Гелланик, известный кулачный боец, олимпионик, голой рукой вбил египтянину нос внутрь черепа.

– Дави чумазых говноедов! – рычали македоняне-щитоносцы.

– Суку чалас! Улке мука! – выли фракийцы.

– Хтору мэт, шат абу! – неслось со стороны египтян.

Лишённый щита и копья, Гелланик выхватил из ножен длинный изогнутый меч-копис, а левой рукой подхватил донельзя странный клинок египтянина. Тот оказался весьма увесист, раза в три тяжелее кописа. Клинок толстый, усиленный продольным ребром, немного выступающим из плоскости по всей длине. Впрочем, разглядывать некогда.

Ловко орудуя двумя клинками (хотя трофейный лежал в руке непривычно, оттягивал её, да и длиной превосходил копис) Гелланик зарубил возницу, отсёк руку ещё одному бронзовому воину. Хопешем он удары не наносил, лишь защищался.

Македоняне довольно быстро перебили египтян с разбившихся колесниц и превратили завал в баррикаду. Отсюда стрелы критских лучников и свинцовые ядра агриан начали выбивать Хранителей с пугающей точностью и безнаказанностью. Херихор, колесницы которого сбивались в кучу, ломая строй и сталкиваясь друг с другом, понял, что дела пошли совсем неважно и надо срочно устранять эту импровизированную крепость чужаков. Он остановил свою колесницу.

– Спешиться!

Половина Хранителей осталась охранять колесницы и бить из луков, а остальные, во главе с Херихором бросились в атаку. Но прежде чем они схватились с Геллаником, на поле боя появилась новая сила.

Птолемей летел на острие клина из двухсот гетайров, прильнув к гриве своего буланого жеребца.

– Да-а-а-а-нос[47]!!! – орал Лагид, не жалея глотки.

– Данос! – подхватили гетайры.

– Алалалай!

Птолемей видел, что оставшиеся у колесниц египтяне поднимают луки, поворачиваются от пехоты в его сторону. Надо успеть снести пеших, тогда пускай бьют в свалку.

– Алалалай!

– Н-на! Жри!

Копьё Птолемея ударило прямо в лицо египтянина, которому не повезло первым преградить путь Лагиду, наконечник выскочил из затылка. Птолемей рванул древко на себя, но оно сломалось. Он мгновенно перевернул его пяткой, которая была, как раз для такого случая, заменена вторым наконечником, и ударил снова. Неудачно, варвар принял копьё щитом вскользь. Конь Птолемея грудью сбил египтянина с ног и взвился на дыбы с жалобным ржанием: ещё один варвар рассёк ему шею серпом. Лагид полетел на землю. Не впервой. Извернулся, как кошка, чтобы не впечататься спиной. Сгруппировался, хотя и едва шею себе не свернул, когда задел землю гребнем шлема. Вскочил и наотмашь полоснул подбежавшего варвара, словно дубиной. Конечно, без толку, но тот замешкался и Лагид успел выхватить меч.

Гетайры, хоть и одетые в льняные панцири, обшитые железом и бронзой, все же не могли похвастаться бронёй, подобной той, что носила тяжёлая кавалерия персов, наделавшая шороху на левом фланге македонян при Иссе. И конских доспехов у них не было. Поэтому слитный залп Хранителей немало выбил людей и лошадей ещё до сшибки. Однако мощь разгона все же позволила им пролететь сквозь набегавших воинов Херихора, многих стоптав, и схватиться с колесничими. Некоторые из них попытались убраться из-под удара, но в манёвре безнадёжно уступали "друзьям".

Гетайры потеряли пробивную силу и увязли. Потери в людях от стрел египтян они понесли не слишком большие, ибо воины Херихора в первую очередь били по лошадям.

Хранители сражались безо всякого строя, просто не успели его создать. По правде сказать, в их обучении всегда предпочтение отдавалось другому виду мастерства. Разведчики, шедшие в передовых частях войска, три дня назад именно они на рассвете разгромили лагерь царя Тунипа, начав великую битву при Мегиддо. Каждый отменно стрелял, рубил хопешем или длинным прямым мечом-селкитом. Каждый надёжно защищён бронёй из маленьких бронзовых пластинок, скреплённых шнуровкой и дающих достаточную свободу движений. У всех большой прямоугольный щит. Любой из этих воинов, раз уж он попал в отряд Хранителей, отборнейших бойцов, легко справлялся в рукопашной с двумя-тремя, а то и четырьмя митанни, хатти либо фенех одновременно.

Всем хороши Хранители, и строем биться умеют, но это не главная их задача, действовать, как одно живое существо. Потому и навыки строевого боя – постольку, поскольку. А гипасписты иначе не воюют. И как бы не трещали их щиты под ударами хопешей, они шли вперёд, переступая через трупы врагов и своих товарищей. Втянутая в свалку сотня Херихора начала нести большие потери. Гипасписты, агриане и гетайры, превосходя противника числом, заплатив многими жизнями, одолевали египтян.

Ранефер не видел всего, что там происходило, но заметил, что колесницы Херихора сбились в кучу. Прямо перед отрядом, возглавляемым Верховным Хранителем, Нахтра никак не мог остановить неудержимо прущий копейный строй. Невиданная прежде стойкость акайвашта потрясла и восхитила Ипи. Никто доселе на твердыне Геба ещё не ходил так в атаку под стрелами Хранителей. Заговорённые они там, что ли?

Подлетела одна из меркобт Херихора. Льняное платье воина все в крови, еле на ногах стоит, а возница, остановив колесницу, тут же и рухнул замертво.

– Достойнейший, акайвашта теснят Херихора! Он просит помощи!

– Что-о-о?! Как они смогли?

– Они прорываются... – прохрипел израненный воин.

Прорываются... Прямиком на Нейти-Иуни... Те встретят их, не знающими промаха стрелами, но, как акайвашта идут под смертоносным дождём, Ипи уже достаточно насмотрелся. А отборных лучников всего три сотни. Нейти-Иуни потерять нельзя.

– Анхнасир, – Ипи повернулся к поверенному, – отряд Сехмет в бой. Сигнал Нахтра, я атакую копейщиков.

– Что прикажешь делать хабиру?

– Пусть пока ждут в резерве.

– А Нейти-Иуни? – спросил поверенный, – им бить по врагу?

Ипи покачал головой.

– Там Херихор.

– Навесом достанут этих шакальих детей, – предположил Анхнасир.

– Хорошо, пусть бьют навесом до подхода Сехмет, а потом отступают на старую дорогу. Если и Сехмет не остановит акайвашта, введём в бой хабиру. Ну ведь не твари же Дуата они, – в сердцах выдохнул Ипи, – не бессмертные!

– Слушаюсь!

Запели трубы. Сигнал Нахтра: "Освободи дорогу". Приказ Аннуи: "Атакуй правое крыло".

Двести шагов. Одни падают, умирают. Другие перешагивают через мёртвых и раненых, но всё равно идут. Сколько их осталось? Хватит ли сил остановить? Хватит. Но какой ценой...

Ипи решил уплатить меньшую, протёр запылённые глаза. Несколько десятков пеших Хранителей, держащих тяжёлые щиты, разошлись. Верный Анхнасир снова на его колеснице. Как три дня назад. Это придавало уверенности.

Одновременно с прозвучавшей песней серебра, из живых врат выкатились, быстро разгоняясь, семь десятков тяжёлых колесниц. Хевити, влекомые четвёрками, быстро набирали скорость, держа большие промежутки, необходимые, чтобы мечи таранов не столкнулись. Из-за этого их фронт значительно превышал протяжённостью строй акайвашта, но хевити всё равно шли одной линией, дабы, если выбьют первую, последующая не налетела на неё. Линия, изогнута, как наконечник охотничьей стрелы, на острие которой находился сам Ранефер.

Ипи спустил тетиву. Его примеру последовали все остальные стрелки. Шеренга акайвашта стала заметно реже, но... Ещё пятьдесят шагов, а у нескольких хевити в строю подломились колёса, просадив на брюхо – верно на пустоши осталось немало не выкорчеванных пней. Подозрение подтвердилось, ещё две потеряли таран. А потом ещё. Одна вообще перевернулась, кони закувыркались, ломая шеи. Чей-то таран налетел на пень, сломалось дышло, а колесница взмыла в воздух, как из катапульты выбросив людей. Так к удару можно всю силу растерять. Но стрела со стрелой сходила с тетивы, уже в упор сражая вражеских воинов. Повозка подскакивала на кочках, сбивая прицел. Ранефер едва удерживал равновесие. Колёса и весь короб трещали так, что вот-вот развалятся.

Ближе, ближе... Ещё одно мгновение!

Акайвашта орали, срывая глотки, надеясь напугать лошадей, не зная, что тех с малолетства приучают к шуму и ужасу битвы[48].

– Диахаксо!

Ранефер успел подумать, что они наконец-то дрогнули[49], но случилось нечто другое. Строй чужаков вдруг рассыпался, пропуская хевити, большая часть которых влетела в образовавшиеся коридоры. Некоторые воины не успели убраться с дороги и горизонтально укреплённые мечи срезали их ноги, как серп колосья.

Ипи схватился за борт одной рукой и сгруппировался. Нет времени убрать лук. Удар... Тело продолжало лететь с той же скоростью, хотя колесница значительно замедлилась. Рывок. Мгновения потянулись свежим мёдом. Таран колесницы входил в людское море, отбрасывая волны, как нос корабля. Только цвет волн был не изумрудным, как на глади Зелёных вод, и не кроваво-красным, как при Мегиддо, когда он так же таранил строи Арвада и Нахарина. Десяток воинов "пурпурных" не стоил одного из этих акайвашта. Они смотрели на несущуюся на них неумолимую смерть, но только вернее подгадывали, как вонзить копья в нагрудник коня, и стояли насмерть вовсе не от отчаянья. На их серых лицах читалась ненависть и цель. Не просто дорого продать свои жизни, а победить. Да, победить! И от этой мысли Ранефер вздрогнул.

Не меньше десятка копий скользнули по массивной бронзе нагрудников и толстым бронзовым чешуям, рассчитанным выдержать удар колесничего копейщика хатти, мчащегося навстречу. Скользнули без вреда для лошадей. Однако хевити все же несли потери – они совсем недавно побывали в бою, и это напоминало о себе все чаще. Колесницы, которым "повезло" врезаться прямо в людей, а не влететь в пустое пространство, потеряли таран прямо при столкновении. Мастеров же, дабы восстановить их, у Ипи не было. Конечно, потеря тарана не спасала акайвашта, в которых он ударил, но Хранителям увязшим в месиве из человеческих тел, легче от этого не стало.

Ещё две колесницы сели на брюхо: подломилась ось. У троих не выдержало малое колесо, на конце дышла, и они зарылись в землю как чудовищные плуги. Не остались безучастными к судьбе хевити и воины противника. Кто-то бесстрашный разбежался и прыгнул на несущуюся колесницу, пробив копьём тяжёлый нагрудник коня, и распростёрся на зубьях тарана заваливающейся колесницы. Трое похитрее, заметив, что хевити пашут землю без переднего колеса, решили пожертвовать копьями, вонзив их меж спиц. Попытка одного была пресечена стрелой колесничего, двоим же задуманное удалось. Только одному из них меч тарана хевити, едущей следом, отхватил ноги. Около десятка остановились у валежника, образованного двумя неохватными пнями, и навалившимися на них горелыми кедрами поменьше, и теперь их колесничие могли только стрелять под шлем акайвашта, рискнувших высунуться из-за своего укрытия.

Те же Хранители, колесницы которых охватили строй противника, видя крушение многих товарищей и то, что большинству таранный удар не удался, попытались отвернуть с линии атаки, ограничившись обстрелом врага. На правом крыле они пополнили завал из колесниц Херихора, а на левом влетели в заросли и остановились.

Больше половины колесниц Ипи потерял ещё до столкновения. Не стоило бросать их в бой, не перебрав как следует. И пни эти... Отряд истаивал, как воск в свете Ра, а подкрепление в триста пеших Хранителей отстало.

Двенадцать хевити развалились в момент тарана. Двадцать одна прорвалась сквозь строй врага. Однако Ипи ошибся в оценке его глубины. Всего четыре ряда. А дальше пустое пространство шириной шагов в тридцать, и снова противник. Только уже в рассыпном строю.

Скорость потеряна, спереди и сзади враги. Их очень много. Ловушка.

– Гони! – заорал Ипи вознице, тот стегнул лошадей.

Хевити, раскатываясь вновь, понеслась на рыхлый строй копейщиков, но и здесь Ранеферу не повезло. Не хватило пространства для повторного разгона, да и таран всё-таки не выдержал, обломился.

Возница сразу же остановил хевити, взял несколько дротов из корзины, Анхнасир расстреливал тех, кто хотел пронзить копьём лошадь или покуситься на Верховного Хранителя. Сам же Ранефер снял с оглобли семилоктевое копьё и тяжёлый щит. Сошёл с колесницы навстречу бегущим. Он не тронулся умом – вознице и Анхнасиру нужно выиграть время, убрать обломки тарана. Если на колесницу навалятся одновременно восемь-десять копейщиков, стрелы и дроты не спасут коней, а возможно и их самих. Первый из чужаков с ходу попытался отклонить копьё щитом, но Ранефер отшагнул, отводя остриё, и ударом в грудь сразил раскрывшегося противника. Не успел Ипи вырвать из тела древко, как второй акайвашта, преломил его мощным ударом края щита. Верховный Хранитель схватил тяжёлый хопеш, подвязанный к поясу быстро освобождаемым узлом. Чужой наконечник лязгнул по бронзе щита, взмах, и копейщик остался с расщеплённой палкой вместо копья. Акайвашта попытался закрыться от атаки Ипи, но лезвие хопеша, который Верховный Хранитель держал серпом[50], врубившись в край щита, доставило треугольный клюв прямо в лицо воина. Тело упало мешком.

Отбиваясь от наседавших врагов Ипи видел, что тех осталось ещё довольно много. Слишком много для малого отряда колесничих воинов. Акайвашта так и не побежали, наоборот, они продолжали ломиться вперёд, обтекая разбитые и остановившиеся колесницы.

Надо выбираться. Просто так здесь не развернуться, потому путь только один – вперёд.

– Всем прорываться вперёд! – закричал Ранефер.

Уцелевшие десятники повторили его приказ.

Ипи свалил ещё двух воинов, получил лёгкую рану в бедро, один из акайвашта едва не вывихнул ему руку, вцепившись мёртвой хваткой в щит.

– Ипи! – до ушей донёсся крик Анхнасира, забывшего о всякой церемонности, до неё ли сейчас, – готово!

Пятясь, Ранефер вновь вскочил на колесницу. Возница стегнул лошадей.

– Но! Выноси!

Хевити тронулась. Одна из лошадей тяжело храпит: на белоснежной шее алеет рана. Остальных Анхнасир, вертевшийся с луком на площадке колесницы, словно волчок, смог уберечь.

– Вперёд! Вперёд!

Вокруг колесницы Верховного Хранителя кипела такая каша, что он ни на секунду не мог отвлечься, дабы рассмотреть, что происходит на поле. А там дела шли совсем не так, как он предполагал.

* * *

С лошадью ему повезло, оторваться от колесниц труда не составило. Топот копыт и скрип колёс остались далеко позади. Аристомен перевёл дух, придержал кобылу, давая ей отдохнуть. Во время бешеной скачки он почти не глядел по сторонам. Самое время сориентироваться.

Он осмотрелся. Слева чаща, справа чаща. За деревьями ничего не видать. Окромя других деревьев. Н-да. Сориентировался... И куда теперь? А чего тут думать. Позади погоня. Путь только один.

Пока скакал, весь бок отбил флягой, висевшей на ремне через плечо. Надо будет в следующий раз к поясу крепить. Аристомен откупорил её, отхлебнул разбавленного вина. Прополоскал рот и сплюнул.

– Кислятина...

Широкополая войлочная шляпа во время погони слетела на спину и парусила, врезаясь завязками в горло. Аристомен вытер испарину со лба (вспотел, будто бежал, а не верхом нёсся), вновь надел шляпу, подтянул завязки под подбородком. Потрепал лошадь по шее.

– Ну что, ласковая? Отдохнула? Давай продолжим. Нам к царю надо поспешать. Предупредить царя.

Кобыла недовольно фыркнула, но, подчиняясь воле всадника, потрусила вперёд.

Подозрительный шум Аристомен услышал задолго до того, как выскочил на открытое пространство. Сразу подумал, что, похоже, летит прямо из огня да в полымя. Так оно и вышло.

Перед выходом на пустошь дорога делала крутой поворот. Подлесок здесь отличался густотой и Аристомен отметил, что лес по правую руку редеет. Крики сотен людей и конское ржание уже различались отчётливо, и нельзя было списать их на игру воображения.

"Как бы сдуру прямиком на копья не налететь. Хорошо, если там наши. А если нет? И чего бы нашим орать? Только если драка. Значит, уже наткнулись, А те, что сзади – стало быть, подкрепление. Не успел..."

Аристомен осадил кобылу, спешился и осторожно повёл её через заросли. Впереди светлело, а шум битвы (то, что там драка, он уже не сомневался) усиливался. Узкая лесная полоса быстро сошла на нет. Аристомен выбрался на пустошь. Укрываясь за кустами, выглянул. Сплюнул.

– Ах ты... Вот ведь свезло, как покойнику...

Можно пробраться зарослями. Не заметят. Но ведь это долго, он потеряет время. А время сейчас – самое главное. Нужно успеть предупредить царя. Аристомен взлетел на спину лошади, толкнул её пятками в бока.

– А вот хрен тебе, Скотий[51]! Но, пошла!

Одинокий всадник выскочил из подлеска в ста шагах прямо перед строем Хранителей и Нейти-Иуни, прикрывавших старую дорогу на Мегиддо. Лучники от такой неожиданности опешили. Кто-то даже рассмеялся:

– Смотри, смотри, как улепётывает, будто у него на пятках Апоп сидит!

Хранители по долгу службы оказались куда бдительнее. Свистнуло несколько стрел. Мимо. Всадник стремительно удалялся. Не достать.

Сотник Хранителей повернулся к Нейти-Иуни.

– Это лазутчик акайвашта, Сокол, убей его!

Стоявший в первом ряду стрелков немолодой воин поднял мощный четырёхлоктевой лук. Заскрипели натужно составные плечи.

– Стреляй! В лошадь бей!

Сокол выцеливал.

– Стреляй, уйдёт!

Загудела тетива, и стрела унеслась прочь. Никто не смог уследить за её стремительным полётом. Несколько сотен пар глаз впились в удаляющегося всадника. Тот не шелохнулся. Лошадь даже не споткнулась.

– Промазал... – выдохнул сотник.

– Нет, – спокойно ответил Сокол, – в окорок, на излёте. Силу уже потеряла.

– Ушёл... – сплюнул сотник, – с-сын шакала...

Аристомен мчался вдоль леса, огибая ревущую битву. Нужно добраться до тылов македонян, и там узнать, где царь. Он, скорее всего, на правом крыле, как всегда, но гнать напрямик – чистое самоубийство, а ему недосуг меряться доблестью со щитоносцами. Он катаскоп, лазутчик, в первую очередь ему нужно доставить добытые сведения. Разведчики должны всегда возвращаться.

Александр, мрачнее Посейдонова гнева, что корабли топит, исподлобья смотрел, как варвары избивали фалангу. Этого противника он недооценил. Горстка египтян (персы в таком числе уже бы разбежались) умудрилась в несколько минут причинить щитоносцам ущерб, какой вся мемнонова родня[52] смогла лишь за два года войны.

Весы судьбы колебались. Царь словно наяву ощущал скрип их качающихся чаш. Как тогда, при Иссе, когда он заметил успех Тимонда, теснившего фалангу.

– "Бросил два жребия смерти, несущей страдания людям. Гектора жребий один, другой же – Ахилла Пелида..." – едва заметно шевельнулись губы Александра.

– А у персов-то луки явно похуже этих, – сказал Клит, – хотя похвальба до Олимпа достанет.

Александр бросил на него косой взгляд и снова вернулся к созерцанию битвы.

Память услужливо подсунула горделивые слова Дария Великого, которые он слышал от персидских послов, когда в семилетнем возрасте принимал их вместо отца (Филипп был в отъезде, город какой-то осаждал, а может чей-то талам[53]):

"Как лучник, я хороший лучник, и пеший и верхом".

– Пора, Александр, – нетерпеливо бросил Клит, – чего ждём?

– Ждём, когда Гелланик выбьет колесницы.

– А если не выбьет? Если они вообще не атакуют фалангу? Дураки они, что ли, совсем?

– Может и не дураки. Но фалангу таранить будут. Для чего им ещё эти четырёхконные чудовища?

Царь повернулся к одному из телохранителей:

– Лисимах, скачи в тыл, проверь, как там обозные. Пусть будут готовы к прорыву. Скоро уже.

Гетайр, возрастом лет на пять постарше Александра, кивнул и собирался уже поворотить коня, когда царь добавил:

– И ещё. Освободи из-под стражи Аттала. Нечего ему прохлаждаться, когда его товарищи и соплеменники умирают. Будет прикрывать тыл обоза во время прорыва. Верни ему оружие

– Слушаюсь.

Тем временем Ранефер пошёл в атаку. Александр обратился в подобие бронзовой статуи, что отливал с него Лисипп, единственный скульптор, которому царь дозволял ваять себя. Лицо застыло, даже желваки на скулах перестали играть. Только глаза жили, выхватывая участки поля, где египтяне добивались успеха. Костяшки пальцев, сжимающие поводья, побелели. Букефал нетерпеливо бил копытом.

– Ага! – не выдержал один из "друзей", глядя, как разваливаются колесницы Ранефера, – это Ата[54] их надоумила таких телег без ума понастроить!

Царь не ответил, он был напряжён, как растянутый лук и не отрывал взгляда от битвы.

– Эх... – сжал зубы Клит, глядя, как хевити проносятся сквозь строй щитоносцев, – надо бы...

Он не договорил. Царь повернулся к Арете, своему личному конюху и оруженосцу, в чьи обязанности входил уход за Букефалом и сопровождение царя в бою, где он следовал сразу после Клита.

– Копьё!

Арета подскочил и протянул Александру копьё с кизиловым древком, длиной в семь локтей.

– Македоняне! – воскликнул царь, – Зевс нам поможет! Вперёд!

Букефал понимал Александра с полуслова. Зачастую не требовалось и толчка пяткой. Вороной "фессалиец" ускоряющейся рысью двинулся через редкий кустарник, непроходимый для колесниц, но легко преодолеваемый конницей. Семь сотен "друзей" и триста пеших агриан, не отставая ни на шаг, словно единое многоногое существо, последовали за царём.

Херихор отступал. От его сотни осталось всего пятнадцать колесниц. Остальные достались врагу. Большая часть потерянных меркобт не имела никаких повреждений, и кони не получили ран, но вести их уже некому. Воины, уцелевшие в великой битве с союзом царей, сложили головы в заурядной схватке с малым отрядом плохо вооружённых разбойников-акайвашта.

Отбиваясь хопешем от наседавших врагов, стремительно теряя силы от многочисленных ран, Херихор клял себя за то, что не выполнил приказ Ранефера, звучавший коротко и ясно: в ближний бой не вступать. Сотник и сам прекрасно понимал, что прямое столкновение грозит большими потерями, ибо противник превосходит числом. Он не питал иллюзий, знал, что даже голые дикари с дубинами способны уничтожить его отряд, если только их будет много и они не разбегутся под стрелами. То, что чужаки не из пугливых, он понял почти сразу, но вот ведь самонадеянность молодости – промедлил совсем немного, поддался порыву, хотел спасти гибнущих товарищей, атаковал в пешем строю и вот результат – уже не дюжина душ, а почти все, кто пошёл с ним в эту атаку, отправились к Берегу Возлюбленных.

Херихор в искусстве боя копьём, хопешем, да просто голыми руками – из первых. Потому все ещё жив, хотя успел побывать в самом пекле, приняв удар конницы акайвашта. Жив, но вовсе не цел. Правая нога в крови, на бедре – длинная резаная рана. Рассечено плечо. Левая рука онемела, а щит изрублен и исколот, пробит в двух местах копьём. Сотник потерял много крови и его, едва стоящего на ногах, Хранители чуть не силой втолкнули на одну из уцелевших колесниц и велели вознице гнать. Один из спасителей Херихора погиб в следующее мгновение, поражённый в голову свинцовым снарядом. И шлем не уберёг.

Хранители, числом в два десятка, почти все – раненые, отступали. Акайвашта отпустили их, не преследовали. Легко вооружённые распрягали захваченных лошадей. Нескольких оставили в упряжке. На одну из них взошёл воин в дорогих доспехах, потерявший своего коня. Под его началом всадники, около сотни и ещё полсотни вступивших в бой верхом, но потерявших лошадей, так же, как предводитель, ринулись на прорыв, к дороге на Зефти. Щитоносцы последовали за конницей. На удалении в триста шагов от места колесничего побоища их встретили колесницы отряда Сехмет. А впереди них верхом на вороном жеребце скакал Аннуи.

Ещё Величайший Аменхотп[55], прадед нынешнего фараона, стал нанимать на службу кочевников. После воссоединения Священная Земля непрестанно богатела, прирастала людьми. Обелиски Небпехтира и его потомков передвигались все восточнее и севернее, в страну Рек-Текущих-Обратно[56]. И как не враждовали между собой царства, некогда владевшие этими землями, против Та-Кем они всегда объединялись. Иногда даже (что в голове плохо укладывалось), не прекращая приграничных стычек между собой.

А все потому, что не давали им спать священные дары, ниспосланные Та-Кем благими Нетеру: золото, медь, да тучные урожаи, приносимые разливами Великого Хапи. Разные народы точили зуб на Священную Землю и воевали они тоже по-разному. Всадники хабиру, народ "от семи родов семи стран семи рек", обидчики землепашцев Дельты, или племена та-неху, столь же лихие наездники, иной раз умудрялись нанести пешему строю решающий удар, и даже поражали колесницы. Потому властители Священной Земли всегда стремились золотом сманить на свою сторону часть вождей, дабы было, что противопоставить остальным.

Хотя фараоны окружали всадников почётом, не меньшим, чем возниц и колесничих стрелков, сыны Та-Кем отказывались идти в конное войско. Не подобает им ехать на спине коня, словно презренным аму-овцеводам и воинам нечестивых стран. Верховая езда портила стать и натирала кожу, но, главное – самому опытному воину, чьё копьё упилось кровью ни одного десятка врагов, не овладеть искусством наездника так, как кочевникам, рождающимся в седле.

Аннуи, воюя в рядах своих соплеменников против Та-Кем, угодил в плен. Его, выдающегося воина, оценили по достоинству и предложили служить Священной Земле. Та-неху согласился. С тех пор он провёл много больших и малых сражений под знаменем Маат. Высоко поднялся и даже удостоился встречи и похвалы от царственной супруги Величайшего. Бывший наёмник ныне командовал одним из отрядов Хранителей, идущих в бой пешими и на колесницах-хтори, однако сам он привык сражаться верхом, не переставая удивлять многих молодых воинов.

Злющий вороной жеребец предводителя Сехмет, за масть и характер носивший кличку "Апоп", легко нёс на себе совсем не тощего седока. Аннуи видел, что опоздал. Херихор разбит и конные акайвашта уже неслись навстречу Хранителям. Ах, как ладно летели! Та-неху восхитился. Такого ровного клина, что образовали чужаки, он не видел ни разу. Ни у кого из врагов Священной Земли, ушлых в верховой езде. И его соплеменники, воевавшие толпой, так не умели.

На крыльях клина виднелись бегущие пешие воины, вооружённые круглыми щитами и пять-шесть колесниц, явно захваченных у Хранителей. Он видел на них стрелков, растягивавших луки.

"По-нашему, значит, решили воевать, дети шакала? Ну, попытайтесь".

Многое пронеслось в его голове за мгновения до столкновения. Теченье Реки замедлилось для него, Аннуи не раз замечал подобное за собою в бою. Мимо пролетели три стрелы. Вот же презренные мужеложцы, выделили старшего. С колесниц бьют. Да только учиться им и учиться. Если выживут. Стрелы акайвашта даже не летели – плыли, словно священный сом в водах Хапи. Казалось, и следы их видны. Военачальник даже уклоняться не стал, однако лошадь одной из следующих за ним колесниц споткнулась. Хтори перевернулась, воины полетели на землю, едва не угодив под колёса другим колесницам.

Чужаки заорали что-то совершенно нечленораздельное.

– Алалалай!

Хранители ответили своим боевым кличем.

Вновь свистнули стрелы. Натренированный слух почуял бы спущенную тетиву, верный глаз увидел лучника, а чутьё опытного воина подсказало сразу три мгновенных мысли: опасность, откуда, что делать. Аннуи рванул храпящего Апопа вправо и дёрнулся сам, уклоняясь от стрелы, которая безвредно скользнула по гладкой поверхности шлема.

"В глаз целил, ублюдок..."

– Поймаю – копьё тебе в глаз, что землю видит! – закричал военачальник, – да чтоб из горла вышло!

Хранителей всегда восхищало изобретательное сквернословие их предводителя, но сейчас не до веселья.

Сехмет вступили в бой.

Кочевники-хабиру, наёмники на службе Величайшего, спокойно ожидали приказа к атаке. Их внимание было приковано к правому крылу, где вертелся водоворот сражения, поэтому появление Александра стало для них сродни падения неба на землю.

Гетайры ударили клином, на острие которого находился сам царь. Варвары успели упредить столкновение десятком другим дротиков, только и всего, после чего "друзья" обрушились на них, словно молот на наковальню.

Македоняне неслись колено к колену, никто не вырывался вперёд и не отставал более чем на локоть. Уже один только вид этого плотного строя, поражавшего выучкой даже неискушённый взгляд, заставил наёмников вздрогнуть и броситься врассыпную. Каждый в мгновение ока прокрутил в голове, что будет, когда такой таран врежется в неподвижную, расслабленную толпу, и поспешил оказаться у неё где-нибудь с краю.

Не успевшие убраться, оцепенели от ужаса. Забыли про то, что в руках у них оружие, и если пустить его в ход, то можно спастись.

– Ха! – выдохнул царь, всадив копьё в первого из несчастных.

Разогнавшийся Букефал широкой мощной грудью попросту сбил с ног стройного жеребчика, видать отменно резвого, но слишком уж изящно-лёгкого, чтобы противостоять "фессалийцу". Ещё одного Быкоглавый укусил. Хабиру растекались перед гетайрами и те, не увязая, лишь незначительно снижая скорость, рассекли их надвое. Одна половина, увидев такое дело, моментально обратилась в бегство, другая (здесь, очевидно, находился начальник, пытавшийся воодушевить воинов) некоторое время сопротивлялась.

Агриане не привыкли бегать за гетайрами в бою, но, имея более лёгкое вооружение (у гипаспистов один только щит гоплитский чего стоил), не отстали и теперь кололи кочевников снизу дротиками, ловко вертясь под ногами лошадей.

Александр работал копьём неутомимо, как механизм, создавать которые горазды сиракузские мастера ещё со времён тирана Дионисия, обязавшего их настроить себе множество хитроумных боевых машин. Одного за другим он поражал варваров. В первые секунды боя в грудь, а затем все больше в спину, отчаянно браня их за трусость. По левую руку неотступно держался Клит, копьё которого уже сломалось и он дрался обломком.

– "Кто ты, откуда ты, смертный, дерзнувший навстречу мне выйти?" – пела душа сына Филиппа, – "дети несчастных одних встречаются с силой моею!"[57]

Букефал, дрожавший от возбуждения, поднялся на дыбы, ударил копытами, проломив череп варвара, потерявшего свою лошадь и слепо мечущегося под ногами. Колени Александра сжимали конские бока железными тисками, но жеребцу нипочём подобные объятия. Одиннадцать лет они вместе, с тех самых пор, как наследник Филиппа, ещё не достигший возраста эфеба укротил дикого "фессалийца". Удержался тогда, неужто упадёт теперь, со спины друга?

– Н-на!

Копьё сломалось.

– Арета! – царь нетерпеливо вытянул руку назад.

Оруженосец тут как тут, сунул в ладонь древко, а сам выхватил меч. Клит тоже уже бился мечом. Лязг, лошадиный храп, ржание, крики, визг. Это варвары визжат.

– Бегут! Они бегут, Александр!

Кочевники, нахлёстывая коней, выбирались из бойни, разрывая смертельные объятия македонян.

– Преследовать?

– Нет! Пусть бегут. Это овцы. Мне нужен пастух. Ранефер!

– Его точно не было здесь, – Клит, переводя дух, сдвинул на затылок беотийский шлем, вытер окровавленным рукавом пот со лба. Лучше бы не вытирал – лицо ещё страшнее стало.

– Надо помочь Птолемею и Гелланику, – указал мечом Александр, – все за мной!

Птолемей стоял на площадке, захваченной у врага колесницы. Один из гетайров, так же потерявший коня, вызвался поработать возницей. Происходивший из Верхней Македонии, он имел страсть к колесничим гонкам, мечтал о победе в Олимпии, да куда там... Только царские лошади способны брать призы, вырывая их у "фессалийцев". Наследнику захудалого княжеского рода таких не купить.

Лагид совсем не жаждал нового столкновения с колесницами варваров. Видел, что они гораздо крупнее тех, с которыми он только что познакомился. И воинов там намного больше. Они явно превосходили числом ту горстку бойцов, которую ему удалось сплотить вокруг себя, идя на прорыв.

– Гелланик, я ударю им вон туда! – Птолемей указал мечом на правую, с его точки зрения, оконечность надвигающихся вражеских колесниц, – свяжу их, и ты выведешь своих!

Хилиарх, тоже захвативший одну из боевых повозок, понимающе кивнул. Лагид предлагал прорваться в коридор, что образовали два крупных отряда варваров. Там ещё их пехота поспешала.

– Делаем!

"Царь уже должен пройти им в тыл", – подумал Птолемей, – "только на него вся надежда. Не ударит им в спину – конец нам".

За секунды до столкновения на македонян вновь посыпались стрелы. Били явно издалека, навесом. Щиты, которым проворно прикрылись гипасписты, на этот раз спасали: верно, на излёте уже шла оперённая смерть. Гетайрам и их лошадям все же досталось.

Птолемей, поглощённый дракой, даже не подозревал о существовании Нейти-Иуни, за которых так опасался Ранефер. Стрелки все сражение простояли в стороне и только сейчас растягивали тетивы своих мощных луков. Атаковать их никто не собирался, Лагид рвался в другую сторону.

Обстрел прекратился, как только Сехмет достигли Птолемея. Лагид позаботился о том, чтобы избежать прямой сшибки. "Друзья" на полном скаку стали отворачивать в сторону от несущихся на них тяжеловесных хтори, а те, неповоротливые, не могли быстро маневрировать. Тогда Хранители начали на ходу спрыгивать на землю и то тут, то там выстраивать фрагменты стены из больших прямоугольных щитов, стараясь перегородить путь македонянам. Одни вставали на колено, полностью спрятавшись за щитами, другие выставляли над ними длинные копья, удерживая их двумя руками. Хтори, на которых остались одни возницы, отъезжали в сторону. Потеряв скорость, они уже не имели боевой ценности и не могли причинить урона рассыпному строю гипаспистов и "друзей".

Македоняне быстро осознали, что атаковать Хранителей бессмысленно. Несколько гипаспистов, мечами и щитами отбрасывая в стороны наконечники вражеских копий, протолкались вплотную к египтянам, но не смогли добиться успехов и сложили головы. Гетайры, пока враг ещё не успел выстроить стену, пытались топтать пеших конями, но тоже не преуспели. Их копья безвредно скользили по огромных толстенным щитам варваров.

Ездящая пехота египтян весьма впечатлила Птолемея, но он заметил, что те, в отличие от фаланги, совсем не могут передвигаться. Ощетинились копьями и стоят. Оборонительный строй. Это на руку. Лагид закричал, чтобы "друзья" и гипасписты избегали Хранителей. Сехмет не смогли остановить Птолемея.

А вот Гелланику без труда проскочить не удалось. На него обрушились колесницы Нахтра. Сотник не рискнул приблизиться к фаланге и на некоторое время даже остановился в нерешительности. Обстреливать акайвашта невозможно, там Верховный Хранитель. Помочь ему (а Нахтра прекрасно видел, к чему привела атака Ранефера) тоже нельзя. У сотника совсем мало людей, чтобы остановить эту неудержимую волну акайвашта. Сзади спешили пешие Хранители, он атакует чужаков вместе с ними.

Однако прежде, чем подкрепление подоспело, Не-Пей-Много увидел прорыв конницы и пехоты чужаков по правую руку от себя. И уже не смог устоять в бездействии. Акайвашта-щитоносцы бежали и без своего неубиваемого строя, от которого кровь в жилах леденела, уже не казались столь страшными. Сотник атаковал их. Издали, стрелами. Колесо крутить больше не стал – чувствуя за собой вину, что не помог Верховному Хранителю, он ринулся в ближний бой.

Тем временем фаланга, пробившись через потерявших колесницы Хранителей, начала перестраиваться в две колонны, между которыми появились легковооружённые воины, мулы, слуги щитоносцев и гетайров.

Правая колонна, избегая столкновения с наступающими пешими Хранителями, держалась ближе к зарослям (несколько тяжёлых колесниц, влетевших туда, стали лёгкой добычей гипаспистов). Левая, более истерзанная, отклоняясь ближе к отряду Геланика, вступила в бой с колесничими Нахтра.

Агриане, охранявшие обоз, очутились под стрелами Хранителей и бросились врассыпную. Большую часть мулов слуги погнали через кусты, но пробиться смогли не все. Ипи, который вывел несколько уцелевших хевити из драки с гипаспистами, выскочил прямиком на обозных.

Аннуи, пробившись к колесницам Нахтра, громко звал сотника по имени. Тот услышал, отозвался.

– Где Ранефер?! – львом рычал предводитель Сехмет.

– Не знаю! – крикнул сотник, посылая стрелу за стрелой в пытающихся подобраться к нему македонян, – он прорвал строй акайвашта и увяз там! Больше я его не видел!

– Проклятье! Надо выручать!

– Как?!

– Свяжи этих шакалов, а я на помощь!

– Понял!

Аннуи конём стоптал некстати подвернувшегося под ноги гипасписта, ещё одного ударил копьём. Наконечник скользнул по щиту, но всадник не стал задерживаться.

– Вперёд, Апоп! Некогда нам тут копошиться! – его голос гремел, как грозовые раскаты над бушующим морем, – Сехмет, за мной!

Египтяне и гетайры отхлынули друг от друга. Птолемей, потерявший уже больше половины своей илы, не жаждал бодания до победного конца и рад был расцепить объятия.

Бойцы Сехмет, постепенно отрываясь от македонян, вновь вскакивали на площадки своих колесниц и устремлялись за своим предводителем.

Воин, ставший возницей на колеснице хилиарха, обращаться с ней совсем не умел. Он слишком круто маневрировал, пытаясь увернуться от меркобт Пьяницы и в результате перевернулся. Гелланик падения словно и не заметил. Вскочил, как кошка. Увернулся от колёс и копыт, в два прыжка подскочил к Хранителю, колесница которого остановилась, не разъехавшись с ещё одной, захваченной македонянами. Обоих египтян, возницу и стрелка, хилиарх зарубил играючи.

Гелланика сейчас легко можно было спутать с Аресом. Орудуя двумя клинками, он быстро выяснил, что хопешем, тяжёлым и неудобным на первый взгляд, рубить одоспешенных египтян получается гораздо сподручнее, и перекинул его в правую руку. В могучей деснице хилиарха огромный бронзовый серп порхал, как невесомая тростинка. Гелланик получил уже несколько лёгких ран. Он не обращал на них внимания. Варвары быстро заметили опасного бойца и навалились на него.

Хилиарх в свою очередь обратил внимание на искусного стрелка, сложением не уступавшего ему самому и явно командовавшего варварами. Расшвыривая врагов, словно те были не опытными воинами, весящими немало в своей бронзовой чешуе, а снопами пшеницы, Гелланик рвался к их предводителю. Нахтра заметил его слишком поздно. Повернулся, дабы всадить стрелу в упор, но не успел спустить тетиву. Клинок разрубил лук пополам, едва не лишив сотника руки. Нахтра отпрянул, сдёргивая с пояса свой хопеш. Гелланик неудержимо наседал, заставляя Пьяницу пятиться, но тот, отразив несколько могучих ударов, способных, не рассекая тело, всю душу вытрясти, сумел собраться. Хопешем он владел куда виртуознее македонянина и, зацепив клювом, закрутив чужой клинок, вырвал его из руки хилиарха. Тот не стоял столбом, в пируэте ушёл с линии атаки (несмотря на хаотичное скопление людей, лошадей и колесниц, здесь было, где вертеться, чай не фаланги сшиблись), обманул сотника ложным выпадом в живот и... молодецким ударом кописа перерубил хопеш Нахтра в месте, где длинная двуручная рукоять переходила в обоюдоостро заточенную арку. Глаза сотника расширились от удивления. На мгновение он опешил и Гелланик, толкнув его раскрытой ладонью, сбил с ног, Взмахнул своим клинком, осилившим бронзу, собираясь добить...

– Хтору мэт! – заорал, возникший позади Нахтра, египетский стрелок.

Его дугой выгнутый лук распрямился и стрела, выпущенная с пяти шагов, пронзила Гелланика насквозь, на целый локоть выскочив из спины. Хилиарх споткнулся.

– Да ты... как... – в глазах македонянина застыло удивление.

Ещё одна стрела вонзилась в грудь. Гелланик покачнулся, неловко шагнул, повернулся, упал на колено. Третья стрела ударила между лопаток. Пальцы разжались, выпустив рукоять кописа. Четвёртая прошила шею, войдя по самое оперение. Хилиарх рухнул на бок, как срубленный вековой кедр.

– Гелланик!

Щитоносцы бросились к мёртвому командиру, пытаясь отбить тело, но не смогли. Их осталось совсем мало. Гетайры оторвались, спеша соединиться с Александром, и десятка три гипаспистов, из числа шедших за Геллаником, не смогли удержаться в хвосте колонны Птолемея. Хранители оттеснили македонян, окружили и уничтожили, не желающих сдаваться, всех до одного.

Лагид удалялся по направлению к устью северной дороги. С ним оставалось около двух сотен пеших и конных, четыре вражеских колесницы. Сражение на этом участке затихало.

Нахтра помогли подняться. Он, не видя ничего вокруг, смотрел на тело едва не одолевшего его воина. Подобрал вражеский клинок, бликовавший на солнце. Как в зеркале на его поверхности отражалась небесная голубизна. Сотник тронул пальцем заточку. Удивлённо цокнул языком. Два или три воина, отбросив врага, переводили дух, заинтересованно рассматривая меч из-за плеча командира. Один из них подобрал копис другого погибшего македонянина, принёс сотнику. Тот взял в руки оба, сравнил. Меч простого воина – железный. Сделан гораздо лучше грубоватых клинков хатти, но, безусловно, это железо. А вот странное оружие предводителя... Вроде бы тоже железо. Уже с двух шагов легко спутать. Серый блеск немного тусклее серебряного. Нахтра оглядел лезвия обоих клинков. Одно иззубрено. Другое... Словно им не хопеш, сокрушитель бронзы, разрубили, а сухую палку! Будто его вообще из ножен никогда не доставали! Сотник попробовал меч на изгиб. Упругий. Хатти не делают таких мечей. Их железо мягко, клинки из него гнутся даже не самыми сильными руками. Потому их делают толстыми. А этот тонок. Может это и не железо никакое?

– Благие Нетеру, что же это за металл?

* * *

– Смотри, кто это?

Фракиец, увязывавший в заплечный мешок броню, снятую с мёртвого египтянина, поднял голову и взглянул в направлении, куда указывал его товарищ.

Прямо на них мчался всадник. Один.

– Вроде наш. На этих не похож.

– Наш – не наш. Сейчас разберёмся.

Первый фракиец перехватил поудобнее ромфайю, двухлоктевой узкий слабо искривлённый меч с длинной рукоятью, почти соразмерной клинку, и заступил путь всаднику.

– А ну стой! Кто таков?

Всадник осадил коня, поднял на дыбы.

– Свой! Аристомен я, из команды Никанора!

Фракиец почесал затылок. Прямо через выцветшую на солнце и полинявшую островерхую лисью шапку.

– Из команды Никанора? Что-то я про такого впервые слышу.

– Разведчики это, – встрял ещё один фракиец, пытавшийся освободить от постромок лошадь, лежавшую на боку возле перевёрнутой колесницы и дёргавшую головой и ногами в попытках подняться.

Лошадь не была ранена, но самостоятельно встать на ноги не могла, мешал труп товарки.

– Лазутчик, значит? Ну, сказывай, где лазил и куда это ты так поспешаешь, пока мы тут кровь проливаем? – фракиец, изобразив недоверие, похлопывал клинком по ладони, – от драки дёру дал, гнида?

– Заткнись, Скориб, – раздался чей-то властный голос.

К фракийцам подошёл человек, одетый в такую же, как у них, рубаху с коротким рукавом, шапку и пёстрый, расшитый треугольниками плащ, под которым белел льняной панцирь – единственное отличие этого воина от остальных. Видать, начальник. И верно – названный Скорибом, послушно замолчал.

– Откуда ты? – спросил старший.

– Из дозора я. Как рассвело, и село иудеев потерялось, царь велел Никанору окрестности обшарить. Меня с товарищем послали к заброшенному городу, который царь вчера смотреть ездил. Глянуть, чего да как. Для спокойствия.

– Ну и как? Где товарищ-то твой?

– Через речку плывёт, – огрызнулся Аристомен, – с Хароном байки травит. При жизни любил это дело, так, поди, и в Аиде не заткнётся.

– Что случилось? – нахмурился фракиец.

– Случилось вот... Этот город заброшенный... Не заброшен он вовсе. И даже больше за ночь стал. И стены целые, никакие не развалины. А под стенами – войско и палисад осадный.

– Ты чего несёшь? – протянул агрианин, снимавший доспехи, – в уме повредился?

– Не вру я! – заорал Аристомен, – войско там. Сюда идёт! Те, с которыми вы бодались – передовой отряд.

Начальник подошёл к Аристомену, поманил ладонью, дабы тот нагнулся.

– Ну-ка, дыхни.

Разведчик выругался. В его говоре эллин без труда опознал бы грубоватую дорийскую речь. Фракийцы большими языковыми познаниями не отличались. Меж собой они болтали на своём варварском наречии, а с македонянами общались на жуткой смеси македонского и того диалекта эллинского, что в ходу у фессалийцев.

– Дыхни, говорю!

Аристомен дыхнул.

– Да не пьяный я! Не вру! Правда, там войско! Большое! Сюда идёт! За нами колесничие гнались, моего товарища стрелой сняли. Время дорого! Мне к царю надо!

– А ведь не врёт, – сказал ещё один агрианин, – смотрите!

Аристомен повернулся. Из левого бедра его лошади торчало древко стрелы. Она вошла неглубоко, в ране виднелся бронзовый наконечник.

– Дай-ка, выну. Сошёл бы ты, парень, на землю. Умучишь кобылку...

– Мне к царю надо, – набычившись, повторил разведчик, – спешить надо.

– Не знай, не знай, как ты теперь царя найдёшь... – покачал головой начальник, – видал, что тут творится? Царь в битве сейчас.

– Где ещё наши?

– Вон там фалангу давят, – указал начальник, – нас "друзья" поддержали. Вперёд ушли с частью щитоносцев. Там, позади обозные и две-три сотни наших. Царь видать, на правом крыле.

– Фалангу давят?! А вы здесь прохлаждаетесь? – возмутился Аристомен.

– Ты за языком-то следи! Прохлаждаетесь... Мы своё уж отмахали! – с вызовом бросил фракиец с мешком, – эти псячьи дети наших положили без счёта, так мы за кровушку пролитую себе сверх платы возьмём!

Он встряхнул увесистый мешок.

– Дурни! – возмутился Аристомен, махнул рукой себе за спину, – там силы свежие стоят, пока вы тут трупы обираете! И ещё по вашу душу вороватую идут!

– Ты говори, да не заговаривайся! – прикрикнул фракиец с ромфайей.

Аристомен застонал и выразился семиэтажно, помянув чью-то мать, прелести блудливых лесных девок и охочий до них сатиров приап. Закончил невнятно про Тартар и тамошних сидельцев.

– Ладно, отпусти его, – распорядился начальник, – а ты, парень, лошадку-то поберёг бы. Гнать будешь, царя точно не догонишь.

Аристомен его уже не слушал.

– Хей! Пошла, родимая!

Фракийцы смотрели ему вслед.

– А вы ноги уносите! – донёсся до них крик удаляющегося разведчика.

– Проведать решил? – презрительно усмехнулся Аттал, поглядев снизу вверх на Лисимаха, – неужто царь так за меня переживает?

Сын князя Лангара сидел на земле. Рядом лежало обугленное бревно, но Аттал побрезговал пачкать об него свой дорогой нарядный плащ.

Подле стояли четыре невозмутимых щитоносца, а чуть в стороне толпились десятка два агриан, поглядывавших на своего бывшего предводителя, но не решающихся ослушаться царского приказа и освободить его.

Конь Лисимаха затанцевал возле вытянутых ног агрианина, но тот даже не подумал отодвинуться. Так и сидел, опёршись на руки, жуя травину. Запрокинув голову, рассматривал проплывающие редкие облака и щурился от солнечных лучей.

– Хорошо здесь. Не то, что вчерашние пустыни. Лес, полянка. Птички поют. Железки звенят... Прямо как у нас. А, Лисимах?

Гетайр скривился.

– Железки тебе слух ласкают? Волчья душа...

– Не, – возразил Аттал, – не волчья. Волчья – у гетов. Они вот совсем дикие. Мы, агриане – нет.

– Ишь ты, – усмехнулся Лисимах, – думаешь, раз царь к твоему отцу благоволит, то ты и варваром перестал быть?

– А ты? – парировал Аттал, – перестал быть варваром? Я по-эллински почище тебя говорю, македонянин. Ты может софистов слушал? А в театре хоть раз бывал? Так кто из нас варвар?

– Ну, хватит, – отрезал царский телохранитель, – Александр велел освободить тебя и вернуть оружие.

Он бросил к ногам князя агриан маленький круглый щит-лазейон, прямой меч, шлем с высокой тульёй и личиной, изображающей Ареса. А может фракийского бога войны Кандаона, поди, разбери, что на уме у чеканщика было.

– Да ты что! – в притворном изумлении прикрыл рот Аттал, – простил меня царь?

– Не знаю! – рявкнул Лисимах, – хватит тебе тут прохлаждаться! Бери своих головорезов, строй обозных и вперёд! Фаланга тебе путь откроет. Убираться надо с этого поля. Эти египтяне покруче персов оказались. Как спарты[58] дерутся и такие же неуязвимые, даймоны чернозадые!

– А, напинали вам, македоняне? – усмехнулся Аттал, – сбили спесь?

– Выполняй приказ! – раздражённый Лисимах стегнул коня, – щитоносцы, за мной!

Четверо гипаспистов бросились бегом за царским телохранителем.

– И на кого ж вы нас покинули! – всплеснул руками Аттал, поднимаясь с земли.

Он сбросил с лица маску зубоскала, разом посерьёзнел. Окинул взглядом воинов. Подобрал оружие.

– Ну что? Придумает судить меня сынок змеюки, найдётся, что ответить. Уж войску-то точно найдётся. А сдохнуть здесь всяко не лучше. Стройся!

Протяжно заревел навьюченный осёл, перекрывая шум битвы, гремящей всего в пятистах шагах к северу.

Всё-таки до царя Аристомен не доехал. Лошадь споткнулась и разведчик, перелетев через её голову, пропахал носом землю. Хорошо хоть не сломал себе ничего.

Он поднялся. Прихрамывая, подошёл к кобыле. Та косила на него глазом, возле рта пузырилась пена. Бедро в крови.

Аристомен потянул за узду.

– Ну, ласковая, вставай. Ещё немного. Там отдохнёшь.

Лошадь дёрнулась, заржала, но не поднялась.

За кустами явственно различалось движение, топот ног, фырканье лошадей и мулов, окрики обозных. Воняло свежим конским навозом. Роились тучи слепней.

Ветки качнулись и оттуда показались двое фракийцев.

– Гонец к царю! – крикнул им Аристомен, – лошадь есть?

Агриане подошли, не говоря ни слова.

– Лошадь есть? – повторил разведчик.

– Ты кто такой борзый? – пролаял один из фракийцев.

Аристомен скрипнул зубами.

"Ну, сколько можно..."

– Гонец к царю со срочными вестями.

Эти агриане оказались не такими тугодумами, как предыдущие.

– Пошли.

За кустами двигалась колонна. Она уже почти вся миновала это место, Аристомен наткнулся на её хвост.

Царь Филипп отучил македонян пользоваться обозом. Воины в походах всю поклажу тащили на себе в плетёных из лозы заплечных корзинах или кожаных ранцах. Каждой декаде полагался слуга и мул для перевозки палаток и тяжестей, вроде жерновов для ручных мельниц, котлов, кирок и лопат. Каждого гетайра так же сопровождал слуга-оруженосец, ходивший за лошадью. Все эти люди, рабы, отпущенники и свободные из бедняков, в бою шли позади войска, выносили раненых, а иногда сами вступали в сражении, прикрывая крылья фаланги, для чего им давалась праща и короткий меч.

Обоз македонян, по мере их продвижения вглубь Азии, постепенно увеличивался. Особенно он разросся после Исса, где была захвачена богатая добыча. Теперь войско сопровождали сотни телег. Впрочем, в набег на варваров, живущих в отрогах Антиливана, Александр взял только лёгкие части, способные передвигаться быстро. Телег в отряде насчитывалось не больше десятка. А мулов, заводных и вьючных лошадей сотни четыре.

После того, как лохаг Менесфей, принявший фалангу, разделил её на две колонны, обоз с охранением из агриан двинулся через поле смерти.

Две трети обоза уже находились внутри коридора, образованного колоннами щитоносцев. Аттал, шедший во главе последней трети, отставал. Именно на него наткнулся Аристомен.

Князь агриан, не задавал много вопросов. Он не стал интересоваться, кто перед ним, ибо, вхожий в свиту царя, каждого разведчика из команды Никанора знал в лицо.

– Войско, значит, подходит? Опоздал ты, парень. Нам и так здесь уже хорошо врезали. Видишь, какая тут заруба?

Аристомен видел. Они подходили к месту, где на фалангу обрушился первый залп египтян. Последствия впечатляли...

Раненых, кто мог идти, взяли с собой. Некоторых положили на телеги и волокуши, посадили на мулов, с которых без жалости скинули все лишнее. Ночь-другую можно и без палатки скоротать, а в главном лагере под стенами Тира новых нашьют. Тяжёлых, безнадёжных, милосердно прикончили. Всё равно им бы никто не смог помочь. Македоняне прекрасно понимали, что это поле за ними не останется...

– Лошадь тебе? А раненых я куда дену?

– Приказ, – процедил Аристомен.

– Да срать я хотел на его приказы! – вскипел Аттал.

Аристомен опешил.

– Ты чего, фракиец? Кругом народу тьма. Донесут, голову царь снимет.

– А он и так мне её снимет! Бабу трахнули, видите ли... Сам вдову Мемнона приневолил, на ложе себе кинул! Галикарнас со Старым Тиром по кирпичику разнёс! "Друзья" в золото оделись, Птолемей себе вон, целый гарем уже набрал на манер персидских! А тут бабу одну огуляли... Может она сама хотела... Воинов обуздай... Своих пусть обуздает, змеёныш!

Аттал совсем разошёлся и не замечал, что движение колонны замедлилось и на него недоумённо смотрит сотня глаз.

Аристомен стоял спиной к сражению. Сзади нарастал шум, топот копыт, скрип боевых повозок. Агриане закричали все разом, заржали лошади, заревели мулы.

Лазутчик обернулся. Сплюнул.

– Ты чего на меня-то орёшь, придурок? Накопилось, так вон на них выплесни!

Аттал выглянул из-за его плеча, охнул.

– Рассредоточиться!

Да уже некуда. Отряд Сехмет врезался в толпу агриан и обозных. Топча конями и пронзая копьями, египтяне почти мгновенно прекратили существование обозного охранение, как боеспособной единицы.

– Не стой! – Аристомен в прыжке сбил Аттала с ног.

По тому месту, где только что стоял князь, промчался всадник на вороном коне. Лазутчик отскочил в сторону, потеряв шляпу. Выхватил из-за спины меч (всегда в разведке его там крепил, так сподручнее, иной раз ведь и по земле проползти надо). Вскочил.

Вокруг творился хаос. Египтяне, закованные в бронзу, на столь же надёжно защищённых колесницах, копьями гоняли агриан, которые пытались огрызаться дротиками. Кто-то раскручивал пращи, и от них в этой свалке оказалось больше пользы: метко пущенные увесистые снаряды сбили нескольких Хранителей на землю. Кому попали в голову, тот не встал. Одному из упавших Аристомен помог отбыть в Аид (или куда там попадают души этих варваров).

Избиваемые фракийцы жутко вопили, разбегались, но кое-кто ещё сопротивлялся. Аттал, придя в себя, кинулся к одной из остановившихся колесниц. Князь ловко увернулся от копья и ударил мечом воина, стоявшего на площадке. Бронзовая чешуя выдержала, но тот всё равно упал: клинок, не добравшись до плоти, сломал ему ключицу.

– Фракиец! – заорал лазутчик, – да хрен с ним, с царём, о наших товарищах подумай! Там войско на подходе! Похоронят здесь всех!

Прямо перед разведчиком египтянин, спрыгнувший на землю, надел на копьё агрианина, вооружённого ромфайей. Падая, тот выронил оружие, а Аристомен немедленно его подхватил, отбросив свой меч. Увернулся от следующего удара, перекатился по земле, и в выпаде снизу вверх поддел длинным узким клинком чешую египтянина, пронзив его насквозь.

К Атталу подлетел конный фракиец.

– Князь, руку давай!

Тот послушался и фракиец рывком забросил его себе за спину.

– Аттал! – кричал Аристомен, – забудь обиду, предупреди царя!

– Амадок, гони к Александру!

– Ты что?! Он же...

– Гони!

Воин повиновался. Аристомен бросился за ними по направлению к укрытому кустами неглубокому оврагу (он ещё не знал, что там овраг, но знал фракиец, подобравший Аттала). Ему тоже не улыбалось погибать в этой бойне.

Мимо свистнула стрела. Потом ещё одна. Прямо на них, вдоль зарослей неслось несколько четырёхконных колесниц.

Ранефер и Анхнасир, выбравшиеся из пекла на простор, били из луков. Конь с двумя седоками споткнулся и они полетели на землю. Поднялся только один.

– Амадок?!

Фракиец не отозвался. Он лежал лицом вниз, на спине под рубахой что-то подозрительно топорщилось. Вокруг расплывалось тёмное пятно.

– Бежим! – закричал Аристомен и они с Атталом нырнули в заросли.

Аннуи, мчавшийся на выручку Ранефера, видел, как щитоносцы врага, всем своим видом выказывая презрение к смерти, деловито шли к северной дороге. Он не пытался атаковать их. Дорогу чужакам ещё преградят Хранители и Нейти-Иуни. Да и хабиру встретят. Хотя насчёт боеспособности последних он сильно сомневался. Но должна же быть хоть какая-то польза от этих аму, возлюбивших овец больше жены[59]! Себя Аннуи, обласканный при дворе, к презренным скотоложцам причислять не желал.

Нет, нечего ему связываться с этими копейщиками, надо найти Ранефера.

Первую группу легковооружённых акайвашта, грабивших убитых, Сехмет разметали в клочья. Никто живым не ушёл. Воины Аннуи заплатили за удачу немногими.

Чуть поодаль виднелись ещё люди. Аннуи повёл отряд прямо на них. Он издали разглядел (а с возрастом зрение вдаль стало у него острее, чем ближнее), что это обозные. Здесь заросли становились гуще, поэтому он до сих пор не видел колесницы Ипи.

"Ладно, разберёмся сначала с обозом. И как бы не завязнуть в кустах".

Удар вышел предсказуемо сокрушительным. Акайвашта в панике разбегались, сопротивлялись немногие. В круговерти драки Аннуи заметил, наконец, приближающиеся хевити и сердце его преисполнилось радостью.

"Вырвались! Только бы он был жив!"

Однако прежде встречи с Верховным Хранителем предводитель Сехмет увидел несущегося коня с двумя всадниками. Один из них одет богато. Командир? Командира надо бы пленить. Аннуи поворотил коня и поскакал следом.

Догнать беглецов не успел, чья-то стрела поразила их коня. И, верно, одного из седоков. Второй бросился в заросли. За ним нырнул ещё один воин. Куда они побегут? Могут, конечно, на все четыре стороны, но скорее всего к северной дороге, туда же, куда рвутся все акайвашта.

Скача по кустам, Аннуи никогда бы не догнал беглецов. Но овраг извилист, можно срезать путь, пока они пробираются по его дну. Военачальник натянул поводья. Его захватил азарт охоты.

Аттал и Аристомен продирались через кусты. Лазутчик не бросил длинный клинок и рубил им заросли.

– Слышь, князь, тут дело серьёзное. Там не просто войско египтян. Куда хуже дело.

– Что может быть хуже, – буркнул Аттал, – я такого разгрома не помню. Ещё не известно, жив ли царь.

– Царь-то? Жив, я уверен. Небось, ещё и наподдал варварам. Они всего лишь обоз разметали, да и то не весь, а ты уже обосрался.

– Пасть захлопни.

– Ладно-ладно. Слушай, если меня убьют, а ты уцелеешь, царю расскажи...

– Чего рассказать-то?

– Тот заброшенный город, он вовсе не заброшен. Большой, крепкостенный. Не мёртвый вовсе. Эти египтяне его осаждают. У них знамёна с письменами. Там названо имя – Менхеперра.

– Кто это?

– Фараон, царь египетский.

– Ты что, по-ихнему понимаешь? Откуда?

Аристомен усмехнулся.

– Все тебе расскажи... Меньше знаешь – крепче спишь.

– А царю есть дело, как зовут этого фара...она?

– Царю до всего дело есть. А особенно ему до того дело будет, что фараон этот помер тыщу лет назад.

– Чего-о? Тебе по голове приложили? Мы что, с мёртвыми воюем? С выходцами?

– Вроде того, – негромко сказал разведчик.

Аттал недоверчиво покачал головой.

– Я видел, как ты одного из них проткнул. Выходца так просто не упокоишь. Он ведь уже мёртвый.

Овраг оказался не таким уж длинным и плавно вывел беглецов наверх. Здесь снова начиналось открытое место.

– Люди это. Из плоти и крови.

Аттал вытянул вперёд руку.

– И этот тоже?

– И этот, – Аристомен поудобнее перехватил ромфайю.

Навстречу им, в полусотне шагов, не больше, двигался всадник. Египтянин многозначительно покачал копьём и указал остриём на землю.

– Предлагает бросить оружие, – догадался Аттал.

Аристомен вытянул вперёд руку с мечом, а другой похлопал по локтевому сгибу.

Египтянин усмехнулся и взял копьё наперевес.

– Ты слева, я справа, – сказал Аристомен и вскинул ромфайю.

В качестве цели египтянин выбрал разведчика, хотя сподручнее было бить фракийца.

"По одежде и шлему распознал большого начальника, живым будет брать".

Египтянин пустил коня вскачь. Аристомен изготовился и в последний момент перебежал всаднику дорогу, сбив с ног фракийца. Взмахнул длинным клинком.

Конь Аннуи споткнулся, кубарем покатился по земле вместе с седоком, придавив его своей тушей.

Аристомен приблизился к воину, держа меч наготове. Египтянин лежал на спине и хрипел. Изо рта толчками лилась кровь. Грудь раздавлена, лёгкие порваны. Может ещё и хребет сломан. Не жилец.

Воин шевельнул левой рукой. С нечеловеческим усилием, по глазам видно, дотянулся до своего горла и сдёрнул какую-то фигурку на золотой цепочке. Протянул Аристомену. Тот принял дар. Египтянин прохрипел что-то на своём языке, Аттал ни слова не понял, разобрал только "Ранефер", но лазутчик кивнул.

Аннуи закрыл глаза.

Аристомен повернулся к фракийцу, опустив меч.

– Что он сказал?

Разведчик раскрыл ладонь. На ней лежала фигурка. Материал похож на синий нефрит.

– Что это?

– Это Маат.

– Кто? – Аттал поднял статуэтку за цепочку на уровень глаз.

– Богиня истинного миропорядка, вечности и смерти. Они – странный народ. Считают, что истинная жизнь наступает для чистых душ за порогом смерти. Он просил, чтобы я отдал фигурку полководцу Ранеферу и сказал, что воин Аннуи исполнил свой долг во славу фараона.

Князь вернул фигурку лазутчику.

– Нет там никакой истинной жизни. Только ожидание в чертоге Залмоксиса. Эллины и вы, македоняне, (на этих словах Аристомен усмехнулся) верят, что там только багровая тьма и вечное забвение, но мы, фракийцы, знаем, что после ожидания своего часа нас ждёт перерождение. Истинная жизнь ... – Аттал хмыкнул, – варвары...

– Ва-а-арвары! – передразнил фракийца Аристомен, – сам Фалес Милетянин не столько удивлял египтян своим разумом, сколько учился знаниям у их жрецов Братства Тота. Это они рассказали ему, что затмения солнца происходят, когда его закрывает луна. И ещё многое...

Лазутчик перевернул фигурку, всмотрелся.

– Имена женские, но в царских рамках. Не знаю такой царицы Египта, – Аристомен задумался.

– Не знает он. Затмения солнца... И кто наплёл-то? Бывал что ли у них? Потому и язык знаешь?

– Бывал? – рассеяно переспросил Аристомен, поглядев куда-то за плечо Аттала, – не важно. Смотри.

Аттал обернулся.

К ним приближались три колесницы и несколько всадников. Пальцы Аристомена разжались и длинный клинок упал на землю. Аттал тоже все понял.

– Сдаёмся! – фракиец бросил оружие.

С первой из колесниц соскочил воин, подошёл к телу старика, склонился над ним.

– Нефер-Неферу, ди уат хеб неджем Та-Мери Аменети таа аха Аннуи[60]!

– Что он сказал? – прошептал Аттал.

– Попросил богиню даровать сладкий и радостный путь на Острова Блаженных для воина Аннуи, – так же негромко ответил Аристомен.

Египтянин подошёл к ним.

– Ди Ранефер, – Аристомен протянул статуэтку на ладони.

Тот замер на мгновение, заломив бровь, взял украшение, перевернул.

– Ренуи Сит-Амен[61]!

Египтянин вновь поднял глаза на пленных и жестом приказал следовать за ним.

Часть хабиру, нахлёстывая коней, неслась к западу. Как раз туда, куда нужно Александру, поэтому "друзья", не обращая внимания на остальных кочевников, устремились в погоню за этой горсткой беглецов.

Неожиданно варвары резко отвернули в сторону. Навстречу скакали всадники, летели несколько колесниц, бежали пешие.

– Наши! – вытянул руку Клит.

– Вижу, – ответил царь, – это Птолемей! Идём к нему! Гераклид, со своей илой преследуй варваров!

Две сотни "друзей" бросились за удирающими хабиру, а царь повернул навстречу Птолемею.

Лагид стоял на площадке первой из колесниц. Александр осадил Букефала и вскинул лицо к небу.

– Хвала тебе, Сотер[62]!

Колесница Лагида остановилась подле царя.

– Ты жив!

– А что мне сделается, – усмехнулся Птолемей.

– Где Гелланик?

– Не знаю. Думаю, что он мёртв или попал в плен.

– Гелланик в плен? Никогда!

– Значит, уже ступил на ладью, – согласно кивнул Птолмей, –Александр, эти египтяне по-настоящему умеют воевать, персам до них, как до Олимпа. Наподдали нам, будь здоров!

Александр поджал губы, осмотрелся по сторонам. Вдалеке маячили колесницы варваров, однако они не пытались приблизиться. По дороге подходила колонна измученных бойней щитоносцев, торопливо погоняли мулов обозные.

– Что прикажешь. Александр? – спросил Птолемей, – перегруппироваться? Они все разбились на десяток осколков. Поодиночке перебьём.

– Смотрите! – крикнул Клит.

Царь взглянул в указанном направлении. Ила Гераклида, только-что отправившаяся в погоню, уже возвращалась. И явно поредела.

– Что случилось? – крикнул царь, когда "друзья" приблизились.

– Они навели нас на засаду, – ответил Гераклид, – там свежие силы. Много лучников. Начали бить издалека. Ни разу не слышал, что с такого расстояния можно поражать цель... Я приказал отступать.

– Свежие силы... – процедил Александр.

Царь выехал навстречу подходящим воинам. Гипасписты шли торопливо, но было видно, что они уже совсем выбились из сил. Лохаг Менесфей приветствовал царя, подняв щит. Подошли воины Ликона и Бергея. Последних особенно мало.

Из зарослей показалась вторая колонна щитоносцев. Впереди ехали несколько колесниц. Четырёхконные чудовища Ранефера. Передней правил могучего сложения воин, а когда она приблизилась, оказалось, что на площадке сидит ещё один. Его нога и левое плечо перетянуты тряпицами, оторванными от полы хитона.

– А, вчерашние смутьяны? – узнал воинов Александр.

– Да, царь... – прохрипел Теримах (это он сидел на площадке).

– Прости нас, царь, – прогудел Полидор.

– В чём можно обвинить таких храбрецов? – Александр обвёл взглядом все прибывающих воинов, – вы все – герои, каждый из вас равен богоборцу Диомеду! Никогда ещё мы не встречали столь сильного и упорного противника среди варваров! Только эллины способны так драться!

Александр взглянул на Птолемея. Тот внимательно смотрел на царя.

– Что ты прикажешь, Александр?

– Лагид, ты же присутствовал на встрече. Это – передовой отряд. И где-то поблизости фараон Менхеперра. Они превосходят нас числом...

– И бьются, как одержимые, – вставил Птолемей, – мы едва одолели горстку, Александр.

Царь хищно раздул ноздри.

– Мы ещё вернёмся, Лагид! Со всеми нашими силами! И вот тогда посмотрим...

Царь приложил ладонь козырьком к шлему. Солнце, перевалившее зенит, слепило глаза.

– Они не приближаются. Стоят вдалеке. Видать, не бессмертные, – Александр повысил голос, чтобы слышали все воины, – они не бессмертные!

Воины закричали, ударили копьями и мечами в щиты.

– Александр! Александр!

Птолемей покачал головой. В отличие от царя, он только что побывал на пороге Тартара, и у него сложилось совсем иное мнение на счёт смертности варваров.

– Идём в Тир! – приказал царь.

– А тело Гелланика? – спросил Лагид.

Александр скрипнул зубами, но не ответил.

Ипи, восстановив порядки, повёл колесницы вслед акайвашта, но увидев, что их отряды соединились, приказал остановиться.

Ранефер смотрел, как Алесанрас отступает и понимал, что не имеет сил, дабы задержать его. Поле боя осталось за сынами Та-Кем, и Величайший Менхеперра высечет на пилоне средь побеждённых племён ещё одно – акайвашта, но радости Верховный Хранитель не испытывал.

"Мы пройдём сквозь вас".

Вождь чужаков выполнил свою угрозу.

Воинство Маат Торжествующей, располовинившее двадцатитысячное отборное войско Нахарина, прикрытое царями фенех, смогло одолеть, но не сокрушить, не опрокинуть, не обратить в бегство, менее четырёх тысяч акайвашта. Однако, вовсе не досаду, но удивление и восхищение выражало в сей момент лицо Ранефера.

Ночью выпал снег. Оскорблённое небо, спеша как можно скорее спрятать следы чудовищного танца смерти, скрылось за серыми тучами, дохнуло метелью. Пусть ровный белый ковёр укроет безжизненную солончаковую степь Гадамарги[64], где не растёт даже ковыль, спрячет боль и страдания тысяч душ, безжалостно вырванных из жизни жестокосердным Танатом, сотрёт из памяти вечности безумие, охватившее смертных, что в гордыне своей присвоили себе право распоряжаться судьбами.

Не думать, не видеть, не знать. Было? Не было? Снег сотрёт все следы...

Рассвет не принёс облегчения, забытья. Будто мало смерти пыльной равнине, где ни зверь не живёт, ни птица не гнездится. Ещё вчера плоская, будто гладко оструганная доска, ныне она бугрилась складками гигантского белоснежного плаща. Трупы людей, лошадей. Десятки, сотни, тысячи... Их никто не убирал. Пережившим безумие – не до того.

Злой ветер, леденящий кровь в жилах, рвал с плеч плащ, бросая в пылающее лицо обжигающие холодом снежные заряды. Длинные чёрные полы плаща трепетали и хлопали, словно крылья огромной птицы, заглушая все прочие звуки.

"А вот и вороны..."

Откуда они здесь?

Чёрное на белом. Белое на чёрном. Белая земля, белые, сведённые мукой, окоченевшие лица покойников. От этой бесконечной белизны болели глаза.

Душа стремилась вырваться из чёрно-белой темницы. Хриплое карканье разрывало зыбкую ткань реальности. Та трещала по швам, обнажая яркое многоцветье красок, заполняющих сознание, подобно морским водам, проникшим внутрь проломленного тараном корпуса корабля. И в этом бешеном калейдоскопе призрачных образов отчётливо проступали черты женского лица.

"Чего ты хочешь?"

Её губы неподвижны. Голос, мелодичный, бесконечно приятный, кажется, лился отовсюду.

Эвмен прикрыл лицо ладонью, укрываясь от ветра. Обернулся. В глазах на миг потемнело. Завывания снежной бури в одночасье сменились многоголосьем ревущей битвы. Лошадиный храп, треск ломающихся копий, крики.

"Чего ты хочешь?"

Чего я хочу? Исполнения всех своих замыслов, мечтаний, того же, чего хотят все. Победы в битве? Да, я хочу победы. Но за все надо платить. Что если цена в итоге будет страшнее самой ужасной участи, что выпадали на долю побеждённых полководцев? Отвергнуть помощь, отдаться на волю судьбе?

"А знаешь ли ты свою судьбу?"

Да. Теперь он видел ясно.

"Я среди зверей".

Строй войска. Пёстрая масса людей, тысячи лиц, растерянных, даже испуганных. И немногие из них искажены злобой и ненавистью.

"Подлейшие из македонян! Вы выдаёте, как пленника, своего полководца. Разве не отвратительно, что из-за отнятого у вас обоза вы признаёте себя побеждёнными, как будто победа заключается не в превосходстве оружия, а в захвате имущества, и как выкуп за свои пожитки вы посылаете врагу своего полководца. Меня, непобеждённого и победителя, ведут в плен и губят мои же соратники!"

Они предали его. Старейшие воины великого Александра, "Серебряные щиты", прошедшие множество битв, ни разу не побеждённые, как и сейчас, когда они разметали фалангу Антигона, были наголову разгромлены собственной жадностью. Униженно, как шакалы на брюхе, они приползли к побеждённому врагу с просьбой вернуть обоз с их жёнами, наложницами и награбленным добром, который посчастливилось захватить воинам Антигона в самом конце сражения. Взамен Тевтам предложил выдать Одноглазому своего полководца.

Эвмен слишком устал. Он знал, что его ждёт, ибо был предупреждён "доброжелателем". Наверное, его следовало бы считать другом? Со стороны могло показаться, что так оно и есть. Самообман... "Друг" всего лишь опасался, что полководец сложит голову, не успев вернуть денег, выданных в долг...

Он так и не стал для них своим. Воистину, зависть и жадность Тевтама беспредельны. Долгие годы плечом к плечу, десятки битв. Все это оказалось лишь пустым звуком. Золото – вот истинный движитель всей этой массы людей. Золото, золото, тысячу раз золото, а ещё красивые тряпки и женщины. Для этого был совершен поход на край света с Александром? В Персиде они сожгли все. Сотни телег с награбленным добром превратились в единый костёр. Даже не по слову его. По одному осуждающему взгляду. Пошли они дальше и покорили Бактрию, Индию. За кардийцем они не идут. Кто он такой? За долгие годы никто из них, друзей покойного царя, так и не удосужился разглядеть за неизменной чернильницей, вощёной табличкой со стилом и грудой папирусов, равного себе. Разглядел Александр. Как все эти селевки и леоннаты бесились, когда царь назначил кардийца начальником конницы. Писаря сделал полководцем. Как многого они не знали, не желали знать... И вот теперь, когда семь лет уже нет Александра, они идут не за кардийцем. Они идут за золотом. Только оно – их цель.

А что есть его цель? Восстановить царство для наследника Великого царя? Семь лет погони за призраком, за несбыточной мечтой. Как видно, верность теперь не в цене...

Перед глазами мрачное мужское лицо. Ономарх, друг и соратник Антигона. Монофтальм так и не появился в шатре Эвмена, не пришёл для разговора. Побеждённый не знал, как поступить с победителем, отданным в его руки собственными воинами.

"Вини во всём только себя. Должно быть, ты был плохим командиром, раз тебя все бросили. Или ты смеешь обвинять Антигона в подлости?"

"Нет, его я ни в чём не обвиняю. Ему никогда не пришла бы в голову мысль, подобная той, что боги вложили в отравленный жадностью разум Тевтама. Полагаю, вашему полководцу сейчас очень нелегко. Не хотел бы я оказаться на его месте, хотя, признаться, мне совсем не безразлично, что он решит. И несколько угнетает ожидание своей участи. Ты не знаешь, Ономарх, почему он не торопится казнить меня?"

"Я вижу, ты храбрый человек, Эвмен, но скажу тебе, что отважно встречать смерть следовало в битве. Немного достоинства умереть пленником".

"Клянусь Зевсом, в битвах-то я и был отважен".

"Так почему бы не дождаться спокойно того срока, какой будет тебе назначен? Будь моя, будь наша воля, мы бы давно уже побили тебя камнями!"

"Сдаётся мне, ты сражался в рядах фаланги? Задали вам жару мои доблестные аргираспиды[65]!"

"А ты знаешь, кто сейчас громче всех возмущается, что Антигон до сих пор не казнил тебя?"

"Тевтам сотоварищи? Я не удивлён".

Три дня томительного ожидания и вот, похоже, Одноглазый принял решение.

"Мой старый... друг... похоже, решил уморить меня голодом? Я буду тебе очень благодарен, Ономарх, если ты передашь Антигону мою просьбу. Я хочу умереть, как воин".

Эвмен вновь оглянулся на смертное поле. Он хотел увидеть солнце, но оно скрыто за тучами. Здесь только снег и ветер. Пусть так. Последний глоток ветра...

Женщина с белым пером в чёрных волосах, облачённая в летящее одеяние, сливающееся с метелью, выступила из белой мглы, взяла его за руку.

"Чего ты хочешь?"

"Я хочу, чтобы все это закончилось. Я хочу покоя..."

Эвмен открыл глаза. Утро. Восходит солнце, за окном весело щебечут птицы. Беспечным пернатым нет дела до того, что мир вокруг них изменился до неузнаваемости.

Второе утро после... события. Иначе и назвать не получается. Катастрофа? Катаклизм? Так вроде никто не умер, не утонул[66]. Ну, нельзя, конечно, утверждать, что так уж и "никто". Но в сущности, ничего смертельного для войска. Бывало и хуже. Однако никакая вылазка варваров, сколь успешна она не была бы, никакое подкрепление, войско из Газы или флот из Нового Города[67], не выбили бы землю из-под ног македонян. А тут именно оно самое и случилось.

Второй день Эвмен пытался осмыслить произошедшее, но оно совершенно не укладывалось в голове. Холодный разум кардийца не поддался панике, чего нельзя сказать об остальных, тех, кто уже успел заметить удивительные перемены в окружающей реальности. Да и реальности ли? Как-то это все на сон похоже. Вот только никак проснуться не получается.

И царь, как назло, в отъезде. Не позавидуешь сейчас Пармениону с Гефестионом. Слишком многие из македонян и союзников видели, что случилось с Тиром. Хорошо было гомеровым героям. Боги им морочили головы, водили за нос под стенами Трои, играя в, им одним ведомые, игры, а те и не удивлялись. Укроет туманом Афродита своего любимца Париса от гнева ахейцев – это нормально, в порядке вещей. А сейчас кто помнит, чтобы боги столь явно и в таком невероятном могуществе спускались в мир?

Ропщут македоняне, недоумённо оглядываясь по сторонам. А если сорок тысяч воинов ударятся в панику – со страху в одночасье горы свернут, но и себя погубят. А ведь здесь не только воины. Ещё пятнадцать тысяч рабов, мастеровых, торговцев, сопровождающих армию, даже женщин – и всем требуется как можно скорее дать понятное объяснение происходящего. Успокоить.

Успокоить... Тут сам не знаешь, как успокоиться, когда такие сны снятся второй день подряд. Эвмен провёл руками по лицу, протёр глаза.

Что это было? Игры Морфея? Может, гневается на него за что-то сын Гипноса и Нюкты-ночи? Жертву принести? Вот бы увидеть врата в мир, что бог, насылающий сновидения, открывает ему. Что-то подсказывало Эвмену – они окажутся вырезанными из рога[68]... Слишком уж ярки образы, посланные богом. Это будущее? То, что его ждёт? Кардийцу всегда было интересно узнать, как видит грядущее царский прорицатель Аристандр.

Эвмен поёжился. Если это будущее, то ничего хорошего для себя он там не увидел. И кто та женщина?

Кардиец встал с постели.

– Дракон? Ты здесь?

Дверь покоев отворилась и на пороге возникла невысокая фигурка немолодого смуглолицего раба-финикийца, служившего Эвмену личным секретарём (секретарём секретаря, да). К начальнику царской канцелярии этот человек попал три года назад. Эвмен увидел его на рынке, среди раздавленных горем фиванцев, обречённых рабской доле не столько из-за жестокости Александра, сколько из необходимости пополнить казну перед азиатским походом. Сам Зевс, благоволящий своему сыну (если верить Олимпиаде), лишил фиванцев разума и взбунтовал против Александра. Тридцать тысяч мужчин, женщин и детей превратились в говорящий скот, а царскую казну пополнила пара сотен талантов серебра. Правда, истратили их очень быстро.

Дракон тогда привлёк внимание Эвмена своей невозмутимостью. Для свободнорождённых фиванцев рухнул весь мир, а в жизни финикийца ничего особенного не произошло. Просто очередная, далеко не первая в его жизни смена хозяина. Он уже много лет был рабом. Так долго, что не помнил своего настоящего имени.

Обнажённые женщины, матери семейств, пытались прикрыться, сгорая от стыда. Дети испуганно жались к ним. Мужчины в бессилии прятали глаза. Финикиец, стоявший в их рядах, не отрываясь, смотрел на толпу зевак, что бурно торговались, обсуждали женские прелести, бесцеремонно изучали зубы и мышцы мужчин. Кого-то из надсмотрщиков оскорбил независимый взгляд раба. Свистнула плеть. Плешивый старик, вовсе не бесстрашный суровый воин с плечами, как у Геракла, даже не поморщился. Лишь выпрямил спину и презрительно усмехнулся уголком рта. И тогда ладонь Эвмена сама собой потянулась к кошелю, закреплённому на левой руке у локтя. А позже, когда кардиец выяснил, что его новый раб говорит на семи языках, на трёх из них читает и пишет – возблагодарил Афину за то, что надоумила купить этого человека.

Было в облике финикийца что-то змеиное. Иногда замрёт, смотрит немигающе. Такое чувство, что сейчас между сжатых тонких губ проскользнёт раздвоенный язык. И голос негромкий, вкрадчивый. Завораживает.

Раб держал в руках медный таз с водой для умывания. Эвмен быстро поплескал себе в лицо, вытерся услужливо поданным полотенцем.

– Там воин ждёт, – кивнул на дверь Дракон, – Парменион прислал.

– Решили продолжить? – спросил Эвмен.

Раб покачал головой. Ему, конечно же, не сказали, зачем царский секретарь понадобился Пармениону. Хотя и так понятно. Как продолжать без Эвмена? Если кто и способен разобраться в этом безумии, то, пожалуй, лишь сам царь, да ещё старший над разведчиками. Вот только вчерашний допрос этого, как его... Шинбаала, не внёс ясности в происходящее. Надо продолжить.

– Ты пойдёшь со мной сегодня, – приказал Эвмен, – не доверяю я "пурпурным". Ни местным, ни сидонянам.

– Господин забывает, кто я? – усмехнулся Дракон.

– Господин ничего не забывает.

Эвмен вышел из дворцовых покоев, где коротал уже вторую ночь. В коридоре ждал Тевтам. Увидев его, кардиец вздрогнул, отпрянул, словно встретил привидение. Тот посмотрел на царского писаря с недоумением.

– Тебя ждёт Парменион. Иди за мной.

– Я, вообще-то, запомнил дорогу, если конечно они собрались в том же зале.

Тевтам не ответил, молча повернулся и пошёл прочь. Кардиец последовал за ним. После пары поворотов слабоосвещённого масляными лампами коридора, воин, ощущавший на своём затылке жгущий пристальный взгляд писаря, не выдержал и обернулся.

– Ты чего? – спросил Эвмен.

Тевтам помолчал, глядя исподлобья, пожевал губами, беззвучно проговорив оберег. Посторонился.

– Иди ты вперёд.

Эвмен усмехнулся. Перед глазами вновь встал образ женщины с белым пером в волосах.

"Чего ты хочешь?"

В зале стоял массивный длинный стол, сделанный с большим искусством, украшенный резьбой и покрытый непрозрачным красным лаком, скрывавшим древесные волокна. За столом могло бы без труда разместиться пятьдесят человек. Очевидно, это обширное помещение с высоким потолком и большими окнами предназначалось для проведения советов, однако сейчас здесь почти никого не было. Всего два человека.

Один из них, молодой, темноволосый, одетый в пурпурную рубаху с длинными рукавами, украшенную вышитым золотым меандром, сидел за столом. Хотя правильнее было бы сказать – "лежал за столом": голова его покоилась на скрещенных руках, игравших сейчас роль подушки.

Второй, седой муж, крепкого телосложения, одетый более просто, в белый безрукавный хитон, обнажавший бугрящиеся мышцами загорелые руки, стоял возле распахнутого настежь окна и рассматривал ставни – мозаику, набранную из разноцветного стекла в толстой деревянной раме. Стеклянный рисунок изображал человека с головой хищной птицы. Над ней художник поместил большой красный диск, обвитый коброй.

Старик задумчиво поглаживал аккуратно подстриженную серебристую бороду, временами пытался ногтем ковырять стыки фрагментов мозаики. Двустворчатые двери, подвешенные на хорошо смазанных петлях, отворились совершенно беззвучно, но седой всё равно это заметил, благодаря возникшему сквозняку. Повернулся к вошедшему.

– Долго спишь, кардиец.

Эвмен обернулся к Тевтаму, тот помедлил немного, посмотрел на седого, и, не получив никаких распоряжений, удалился. Начальник канцелярии, жестом указав Дракону ожидать у двери, прошёл к столу, отодвинул резное кресло возле спящего и сел.

– Я смотрю, кое-кто спит и подольше меня, Парменион.

Старик хмыкнул, а темноволосый поднял голову.

– Это потому что кое-кто всю ночь глаз не сомкнул, когда другие блаженно храпели себе в чистой постельке.

Глаза Гефестиона действительно были красными от недосыпа.

– Ну и что вы высидели, после того, как я ушёл? – спросил Эвмен.

Царский друг и заместитель неприязненно посмотрел на начальника канцелярии, но ничего не сказал. Притянул к себе серебряный кубок, заглянул внутрь. Поморщился. На расстоянии вытянутой руки на столе стоял большой глиняный кувшин с двумя дугообразными ручками, похожий на эллинскую пелику. Гефестион привстал, дотянулся до него, болтнул. Налил вина до краёв чаши, не разбавляя выпил. Скривился. Отставил кубок и потёр пальцами виски.

– Голова трещит? – участливо поинтересовался Эвмен.

Гефестион имел репутацию бражника. На пирах он далеко оставлял позади себя всех остальных друзей Александра. Однако и похмельем расплачивался за страсть к вину в большей степени, нежели они.

– Да иди ты...

Эвмен усмехнулся. Дверь снова открылась, и на пороге зала возникли Филота и Кратер. Не говоря ни слова, приблизились и сели напротив Эвмена с Гефестионом. Парменион оторвался от изучения мозаики, и занял кресло во главе стола. Гефестион, назначенный Александром командующим, возражать не стал. Он старался не ссориться со стариком из-за таких мелочей. Особенно в присутствии его сына, надменного и ревнивого к власти тех, чей род не столь знатен.

– Филота, ты распорядился, чтобы его привели? – спросил старый полководец.

– Да, отец. Сейчас он будет здесь.

– У кого-нибудь за ночь появились свежие мысли, что за безумие тут творится? – поинтересовался Парменион.

Кратер, мрачно изучавший свои кулаки, покачал головой. Филота промолчал. Гефестион снова опрокинул в себя чашу, и с размаху грохнул ею по столу. Звук, многократно отразившись от стен и потолка, затихал долго. У всех в ушах зазвенело, но никто из присутствующих не высказал неудовольствия.

– А что Аристандр говорит? – спросил Эвмен.

– Ничего не говорит... – буркнул Парменион, – не было знамений никаких.

– Знамения и придумать можно, – сказал Эвмен, – в первый раз, что ли?

Филота вытаращил глаза на святотатца.

– Ты из ума выжил, кардиец?

– Помолчи, сын, – оборвал его старик, – нам ещё брожения умов среди воинов не хватало. Прав Эвмен. Войску надо что-то говорить. Причём такое, что все поймут и примут. Аристандр найдёт, что сказать. Его задача – объявить всем, что эти невиданные чудеса сотворили наши боги. Которые нам, без сомнения, благоволят. Это не сложно. Мы же взяли Тир? Взяли. Довольно легко. Перед этим пять месяцев безуспешной осады, а тут за половину ночи и половину дня...

– И потери не так уж велики, – вставил Кратер, согласно кивая.

– Хотя, – повысил голос старик, – я теперь вижу, что их можно было избежать вовсе! Если бы придурок Мелеагр не кинулся сломя голову в драку, не разбирая, с кем и зачем, а отошёл спокойно к лагерю...

– Если бы не он, мы бы могли оказаться поутру у разбитого корыта, – вступился за товарища Кратер, – ты видел, как они дрались?

– А ты трупы варваров и пленных считал? – поинтересовался Филота, всегда поддерживавший отца, – их там было-то... В плевке утопить можно!

– Уж ты бы утопил... – буркнул Кратер, – вспомни-ка сколько Мемнон выпил нам крови с горсткой людей. В Галикарнасе бреши гораздо шире пробили, а сколько бодались?

– Потому что там вышло так же, как сейчас! Два пьяных дурака спровоцировали вылазку, потом полночи без толку обе стороны подливали масло в огонь, да он так и не разгорелся. Потому что по горсти подливали! Не так надо было! Надо было сразу амфору кинуть! На одни и те же грабли наступаем!

Кратер хмыкнул. Филота всегда отличался красноречием. Даже сейчас без метафор обойтись не может.

– Утром они успели бы вооружиться, приготовиться... – поддержал Кратера Гефестион, – и стена эта...

– И как быстро они бы её заделали? Там дырища в тридцать шагов! Я специально вчера мерял.

– Заделали бы. Там же куча обломков, каменное крошево, какие-то куски кладки, кровли. Такое чувство, будто на неё сверху пару домов уронили. Ты видел, как они проворно телег туда подогнали? Между прочим, наших же! К утру бы укрепились, будь здоров.

– Стена – это самое необъяснимое, – подал голос Эвмен, – все остальное легко списать на вмешательство Олимпа, но зачем Громовержцу потребовалось возводить вокруг Старого Тира стену...

– Да при этом частично её рушить, – добавил Гефестион.

– Как раз пролом объясним, – сказал Филота, – иначе внутри кольца оказалась бы часть лагеря. Если бы боги решили оказать помощь не нам, а "пурпурным", то зачем ломать стену? Варвары бы тогда легко вырезали людей Мелеагра.

– Ты уверен, сын, что боги решили помочь именно нам? – спросил старый полководец, – те метаморфозы, случившиеся с Тиром, не сделали его менее неприступным. Скорее, наоборот.

– Но мы же сидим здесь, в царском дворце, а не на берегу локти кусаем.

Эвмен задумчиво почесал трёхдневную щетину. На мгновение перед глазами все поплыло.

"Чего ты хочешь?"

Эвмен вздрогнул, сердито мотнул головой, отгоняя наваждение.

– Что с тобой, кардиец, – спросил Кратер.

– Н-ничего... Я вот что думаю: "пурпурные" молились своим богам и те вняли им. Потому на месте развалин оказалась крепость с гарнизоном. Но олимпийцы тоже вмешались и у чужих не вышло. Не знаю, как иначе все это объяснить.

– "Так взволновалося все, как бессмертные к брани сошлися!" – мрачно процитировал Гефестион строки слепого сказителя.

– Вроде того, – поддакнул Кратер, – воистину, любит Александра его отец, раз вмешался.

– Ты бы язык-то прикусил, – сверкнул очами Парменион, – болтаешь много. Никому не позволю честное имя Филиппа позорить.

– Что я такого сказал? – удивился Кратер, – я ничего дурного про Филиппа не говорил.

– Хватит! – хлопнул ладонью по столу Гефестион, – из пустого в порожнее переливаем. Ни до чего так не договоримся. Надо допросить жрецов "пурпурных". Кому молились, чего просили...

– И Шинбаала, – предложил Эвмен.

– Для того и собрались, – сказал Филота.

– Я догадался.

– Ну, где там он? – нетерпеливо крикнул Парменион, так, чтобы услышала охрана у дверей, – в Тартар его, что ли, запихнули?

Почти сразу после этих слов двери распахнулись и два воина ввели в зал темноволосого юношу, облачённого в длинное белое одеяние, украшенное бахромой и красными вышитыми узорами причудливых форм. Следом вошли ещё два человека – финикийцы, нанятые в Сидоне и приписанные к царской канцелярии в качестве переводчиков. Эвмен сразу поманил их к себе, подозвав заодно и Дракона.

Охранники подвели юношу к столу. Парменион откинулся на спинку кресла и произнёс:

– Радуйся, Шинбаал! Садись.

Юноша скосил глаза на переводчика, тот повторил слова стратега на языке финикийцев. Шинбаал, помедлив немного, сел, немигающим взором глядя прямо перед собой, как бы сквозь Пармениона. Македоняне, напротив, пристально разглядывали человека, утверждавшего, что он является царём Тира.

– Ну что, царь, – Парменион выделил это слово пренебрежительным тоном, – продолжим наш разговор?

Тремя днями ранее

Правительница Сит-Уаджат проснулась до рассвета. Её царственный супруг, Шинбаал, владыка Тисури, ещё спал, и спал глубоко. Понятно, почему. Из-за бушевавшей вчера грозы, он полночи не мог уснуть, то и дело прерывая сладкий сон высокородной дочери Та-Кем. И дело вовсе не в суеверном страхе пред тварью Дуата, по вере фенех мечущей в небесах громовые стрелы. Просто, вернувшись на родину, прожив в земле Джахи[69] уже более года, Шинбаал успел отвыкнуть от гроз Священной Земли. А Сит-Уаджат, прибывшая в Тисури вместе со своим мужем ещё при жизни нечестивого царя Йаххурима, заметила две странности. Дожди здесь шли в десять раз чаще, чем в Священной Земле, причём круглый год, а не только в сезоны Жатвы и Засух. А вот настоящие ливни были не просто редкостью – отсутствовали вовсе. Синие стрелы Небесного Хапи били море и землю столь редко, что сосчитать их за год можно по пальцам.

Сит-Уаджат привыкла, что даже в жарком Уасите, каждый дождь – это ливень, а каждый ливень – гроза, иногда не утихающая несколько дней. Правительница любила белые вспышки и убаюкивающий шум дождя. Она тосковала по дому. Вот и вчера ей вспоминался Уасит, отец... Сит-Уаджат сама не заметила, как задремала. Под утро, решив не будить супруга, дочь Та-Кем поднялась на башню царского дворца. Её удивило то, что камни, нагревшиеся за день, совершенно сухи. Царица огляделась по сторонам.

Горизонт на западе едва побледнел, но ещё не окрасился нежным пламенем Хепри-Ра. На востоке Ушу[70] ещё утопал во тьме, испещрённой едва заметными пятнышками факелов на улицах города простолюдинов. Вдалеке, за виноградниками виднелась гора, поросшая кедром. Старые раскидистые деревья хорошо заметны на фоне розовеющего восточного неба.

Царицу отвлёк далёкий, но сильный грохот, за которым последовали крики и едва слышимый лязг. Она остолбенела, признав шум битвы. Тревожная песнь серебряной трубы, пусть и заставила сердце сжаться, но мгновенно вывела женщину из оцепенения. Сид-Уаджат бросилась вниз по лестнице, ворвалась в покои, застав Шинбаала уже облачённым. Молодой царь, получивший в Священной Земле имя Синебт-Маатуи (при его соплеменниках оно никогда не называлось), смотрел в окно. Почувствовав взгляд, он обернулся:

– Тебе нечего бояться, высокородная Правительница, – Шинбаал улыбнулся, он действительно был спокоен, – это всего лишь набег пиратов акайвашта или кефтиу. Отражать его не в первой. Ранефер укрепил Ушу, да, к тому же, там несколько сотен отборных воинов и стрелков Чёрной земли и две тысячи воинов Тисури!

Царь Града-на-острове всегда разговаривал со своей супругой на языке Та-Кем.

– Взойдёт солнце, и ты сама увидишь, что разбойники бежали.

– Тем не менее, Возлюбленный Брат[71], призови...

– Уже! – Шинбаал перебил супругу, – сейчас явятся почтенный уахенти[72] Ранеб и наместник Тутии.

Две вспышки огня, внезапно возникшие посреди пролива между Цором и Ушу, отвлекли царственную чету. Ладья неведомых разбойников, получившая в борт две стрелы неугасимого пламени, быстро превратилась в сплошной костёр. Так быстро, что ни Шинбаал, ни правительница не успели разглядеть её очертаний. Зато другую ладью, прошедшую мимо и кажущуюся на фоне пожара чёрной тенью, удалось рассмотреть лучше.

– Какая огромная! – воскликнул Шинбаал, – она же вдвое выше и намного длиннее тех пиратских ладей, что нанимали Нибамен с Ранефером, дабы взять наш город. Никогда таких...

– И все же, достойнейший царь, это ладья акайвашта! – послышался хриплый, но твёрдый голос уахенти Ранеба.

Шинбаал и Сит-Уаджат оглянулись, только сейчас заметив, что прибыли двое, кого пригласил царь, а с ними Анхнофрет, Хранительница и член совета Дома Маат, коей даже Ранефер доверял, как самому себе.

Сотня едва заметных искрящихся светляков взмыла в небо. Корма второй ладьи задымилась, и вскоре над ней взвился высокий язык пламени. Пираты заметались, бросив рулевые весла, корабль закрутило, и в его борт вонзился таран третьей пиратской ладьи, не успевшей отвернуть. Горящий корабль едва не лёг на борт, однако, ладья, протаранившая его, осторожно отошла назад, вынув смертоносный клюв, и остановилась, дабы принять команду и воинов с пылающего, а теперь ещё и тонущего собрата.

Не успел Ранеб выдохнуть: "Отличная цель!", как огненная стрела, выпущенная из осадного лука, установленного на крепостной стене, пронеслась над палубой и скрылась в волнах. Зато следующая, похоже, попала точно в борт, разбрызгивая пламя. Как и несколько других светляков, атакующих пиратский корабль со стороны невидимой из окон дворца.

– Взгляни, Ранеб! – наместник даже отшатнулся от удивления, рассматривая обречённый корабль, повернувшийся к ним носом, – презренные пираты научились строить ладьи размерами едва ли не больше наших осадных!

– Да, – мрачно подтвердил уахенти, – и у них три ряда весел.

– Не может быть! – воскликнул царь, – даже кефтиу не имеют таких кораблей, а они куда как преуспели в мореходстве и на равных соперничают с флотами Страны Пурпура!

Наместник покосился на Шинбаала и усмехнулся уголком рта.

"На равных..."

Хотя юный царь и воспитывался с десятилетнего возраста в Священной Земле, но родная кровь всё равно берет своё. "Пурпурные" никогда не сознаются, что если бы не Огненный Потоп, положивший начало закату великого некогда острова, они не могли бы даже мечтать о том, чтобы сравниться в могуществе с морскими царями Кефтиу.

Пиратский корабль кренился на правый борт. Левый охвачен пламенем, которое торопилось пожрать все, до чего способно дотянуться. Отлично горит просмолённое дерево. Присутствующие в зале хорошо видели, как от огромного костра отделяются малые лепестки огня, мгновенно исчезающие в волнах – это прыгали за борт моряки.

– Мои глаза никогда не подводили меня, достойнейший государь, – твёрдо заявил Ранеб, – там три ряда весел.

– Я, конечно, верю тебе, достойнейший, – сказал Тутии, – но это всё равно невероятно. Как оборванцы-пираты смогли обскакать лучших мастеров Величайшего?

– Чему удивляться, – возразил Ранеб, – пираты хорошо осведомлены о возможностях "Себек-Сенеба". Семь лет назад многие из них не скрывали радости, что наблюдали его мощь, будучи в лагере победителей. Видать, не дураками оказались, раз урок, преподанный другим, пошёл впрок. Надо думать, что теперь их ладьи станут гораздо быстроходнее и будут легко уходить от пламенных стрел.

– А я уверена, что это не акайвашта, – нарушила молчание Анхнофрет.

– А кто же? – спросила Сит-Уаджат.

– Наши враги собрали огромную рать, почему бы не присовокупить к ней и флот? Чтобы нанести Священной Земле удар не одной рукой, а сразу двумя. Когда Ранефер брал Тисури, не только пираты оценили по достоинству "Себек-Сенеб". Моряки Гебала[73], избежавшие смерти и плена, вполне могли надоумить мастеров измыслить эти новые ладьи с тремя рядами весел. И ведь смогли построить в тайне. Проморгал Ипи.

– Пожалуй, Анхнофрет права, – Ранеб вытянул руку вперёд, – меня беспокоят вовсе не весла необычных ладей. Присмотритесь внимательнее. Сколько там людей?

Наместник беззвучно шевелил губами: считал. Бесполезное занятие. На фоне пляшущего пламени метались неясные тени. Однако вовсе не требовалось счесть каждого из нападавших, чтобы осознать – их слишком много.

– Да, многовато, – сказал Тутии, – но если три ряда весел...

– Достойнейший, ты думаешь, это гребцы? Со щитами? Приглядитесь все, как следует, неужели я один вижу, что там мелькают шлемы и щиты? Это воины!

– Воины союза царей, а вовсе не пираты! – добавила Анхнофрет.

– Но ведь Менхеперра разбил нечестивых царей... – пролепетала юная Сит-Уаджат, – уже три дня, как сова принесла весть о великой победе в Долине Врат...

– Эти о том, скорее всего, ещё не знают, – сказала Анхнофрет, – а если и знают – стало быть, решили отыграться на водах Великой зеле...

Резкий, громкий треск донёсся до царского дворца, и зала погрузилась в молчание. Только Ранеб прошептал:

– Хорошо сработали подарки высокородного Знаменосца! Повезло же тебе с соправителем, Шинбаал!

Царь не ответил. В зареве пожара было видно, как три охваченные пламенем, неуправляемые, увлекаемые течением ладьи, почти одновременно вздрогнули, точно каждую ухватил непомерно огромный сын Себека, и, как всегда делают крокодилы, тут же потащил под воду. Одна попыталась отвернуть, и почти миновала частокол заострённых кедровых стволов в воде... Но те все же проломили её борт и ладья стала быстро тонуть.

Семь разливов назад Ранефер ударом с моря захватил Тисури, разбив царя Бин-Мелека Йаххурима, отца Шинбаала. Ипи провозгласил себя соправителем Града-на-острове и едва Величайший, а следом и Самозванка, подтвердили его право на очередной титул, с головой нырнул в дела обороны этого важнейшего приобретения Священной Земли.

В то время Ушу, Град-на-берегу, защищали лишь валы и частокол. Цор так же не имел серьёзных укреплений, поэтому, когда Ипи сжёг флот "пурпурных", высадке воинов уже никто не мог помешать. Несущая знамя Верховного Хранителя осадная ладья "Себек-Сенеб" беспрепятственно вошла в гавань. Ранефер, возникни у него такое желание, мог с лёгкостью, безнаказанно, спалить Тисури дотла. С Градом-на-берегу его наёмники так и поступили.

Однако Верховный Хранитель прекрасно понимал, что значит Тисури для Священной Земли. Отличная верфь, может и меньше, чем в Бехдете, но побольше, чем в Па-Уда. Возможность торговать золотом, зерном, редким оружием и чудесными твореньями ювелиров Та-Кем, что ценятся во всём мире. Отныне – не оставляя трети прибыли ненасытным торговцам фенех. Постоянные, чтобы не случилось, поставки отборного корабельного леса для флота, третий военный порт на Зелёных водах, почти неприступная крепость Священной Земли.

Это "почти" Ранефер твёрдо решил исправить. Ипи испросил Тутимосе, с большой любовью строившего многочисленный флот, удвоить число старых лесовозов и дополнить их тяжёлыми спаренными, на основе корпусов осадных ладей, соединённых мощной рамой. Самозванка отказала Ипи в помощи, а собственных средств Менхеперра едва хватало на содержание войска, постройку крепостей и флота. Однако это не остановило Ранефера. Его семья потомков Древней Крови была самой зажиточной в священной Земле. Ипи купил несколько заброшенных каменоломен, включая одну в Суине, где раньше, пока не наткнулись на трещины, добывали отборный гранит для великих обелисков и стел. Не прошло и разлива, как по Реке двинулись караваны новейших сдвоенных, а так же старых, составленных из трёх корпусов, грузовых ладей, везя готовые блоки песчаника и гранита, каменную крошку и алебастр. Вместе с ними шли вереницы торговых судов поменьше, чем только не гружёных, от золота до зерна. Корабли возвращались обратно с кедром, который валили на горе близ Ушу. Драгоценное дерево везли на верфи, значительно расширенные Величайшим.

Всего через три разлива вкруг Ушу выросли стены – невысокие, в десять локтей, но ступенчатые, как строили со времён Имхотепа. Лестницы не очень-то приставишь, не говоря об осадных башнях. Основание с коридором для лучников, облицованное гранитом в локоть толщиной, не пробьёшь тараном. Защиту дополнили мощной восточной надвратной башней в двадцать четыре локтя, шестью угловыми в двадцатью, и восемью малыми. Ещё две низкие, но широкие башни венчали стены, выстроенные на искусственных косах, которые, на два десятка шагов вдаваясь в морские волны, защищали гавань Ушу.

Малый Цор, как "пурпурные" звали южный остров, и его торговая гавань были защищены почти также, разве что стены пониже и тоньше, без изысков, присущих крепостям Та-Кем, ибо с моря не подведёшь осадных башен, а пока приставишь с ладьи лестницу, корабль трижды успеют сжечь.

Зато сам Цор-Тисури Ипи превратил, воистину, в неприступную твердыню. Если укреплением южного острова и Ушу руководили опытные, но малоизвестные зодчие Та-Кем, вместе с приглашёнными строителями из Ашшура, то Градом-на-острове занимался сам Ипи.

Несмотря на молодость, Ранефер уже очень многое успел в этой жизни. Это он перестраивал величайшую из твердынь мира – крепость Джару, и почти заново создал связанную с ней, пришедшую было в упадок Стену Болот. К тому же, в деле укрепления Тисури принял участие знаменитый Сен-Мут, зодчий, щедро одарённый Нетеру. Строить крепости ему прежде не доводилось, но, что не говори, храмы возводить гораздо труднее. Вот он и построил в Граде-на-острове величественный храм.

Ипи Ранефер исполнил обещание, данное нечестивому отцу Шинбаала: цари Хатти и владыки Востока, почти не имеющие своих приисков, отныне закупали в Тисури золото за полуторную цену, а когда Ипи, нуждаясь в серебре, резко уменьшал продажу, то за двойную. Зерно давало прибыль не меньшую, чем золото, особенно в годы неурожаев. Большой доход приносило оружие и украшения лучших мастеров Та-Кем, за которыми цари и высокородные воины от острова Шарден до Элама посылали своих купцов, наказав платить, сколько запросят.

Все товары Та-Кем торговались только в Бехдете и Тисури, а поскольку Тисури был ближе... Даже великие и богатейшие города "пурпурных": Тидаин, Гебал, Берити, Иоппа, не говоря о мелких, Акке и Арваде[74], беднели и угасали, тогда, как Тисури богател изо дня в день. Пусть треть дохода забирал Ранефер, по праву соправителя, и значительная часть дани ежегодно уходила в Дом Серебра и Золота. Но до подчинения Двойной Короне, больше шести десятков хека в год не выходило, а под властью Пчелы и Осоки сокровищницы каждый год пополнялись четырьмя сотнями хека золота[75].

И покойный ныне царь – из страха ли, из гордости, а может из-за желания воздвигнуть то, что прославит его род, да заставит позеленеть от зависти самых богатых царей "пурпурных" – не скупился. Приглашал лучших каменщиков в странах фенех, суля плату, впятеро большую, чем те могли заработать на родине. Зимой нанимал по пять тысяч крестьян из своих земель на подсобные работы. Вдвое больше, да за меньшую плату, к нему шли крестьяне из внезапно обедневших соседних царств. Купил в землях Ашшура и Бабили двенадцать тысяч рабов. И на пятый год Тисури преобразился. Высоту стен довели до двадцати пяти локтей, расширили и уподобили с внешней стороны крепостям Та-Кем. Укреплённый царский дворец окружили дополнительной цитаделью. Усилили девять старых, построили пять новых башен, стены гавани. Возвели два пилона[76], сравнимых с крепостными стенами. Один защищал храмовую площадь, где народ Тисури поклонялся своим тварям Дуата, а другой – Нетеру, вместивший в себя храмы Всевладычицы, Сокровенного, Нейти, Сети и Себека, исполненные в старом стиле.

Каждый храм – маленькая крепость. Между стенами храмов богов фенех и Нетеру шла узкая, едва две повозки разъедутся, улочка, ведущая к воротам дворцовой стены. Ни один военачальник не пустит в эту щель своих воинов под стрелы и камни. Купцы, видавшие Уасит и Бабили, с восхищением замечали, что очень немногие крепости сравнятся теперь с Тисури, и, незаметно, на разных языках стали называть его не Градом, а Твердыней-на-острове.

Однако Ранеферу сие показалось недостаточным. Посему, он приказал нарубить молодых кедров, в один охват, да установить вокруг главного острова и всех гаваней на дне под углом. Там, где позволяло дно, мастера Ипи создавали рукотворные рифы. Причём, большая часть торговых ладей, даже под грузом, беспрепятственно проходила над ними, а уже боевые корабли "пурпурных" могли пропороть себе брюхо.

Там, где длинная коса завершалась башней, оставались безопасные проходы, шириной почти в сотню локтей. Для мирных торговцев. Боевой корабль никогда не пройдёт рядом с башней, ибо будет немедленно уничтожен. Ничто не спасёт его от неугасимых стрел.

И сейчас старый моряк Ранеб – учитель двоих Знаменосцев: Нибамена и Ранефера, не без гордости наслаждался зрелищем уже пяти пиратских ладей, объятых пламенем, налетевших на подводные колы и гибнущих, как звери на рогатинах.

Со стен Ушу, похоже, выстрелили два осадных лука. Но не стрелами, а круглыми сосудами тонкостенной меди. В них была не "кровь Геба"[77], а масло, загущённое воском, и раз в семь меньше горючего камня, чем в смеси неугасимых стрел. Тем не менее, громадные пятна огня вспыхнули на земле, осветив нападавших разбойников, а едва пламя вырвало цели из объятий тьмы, в них полетели стрелы защитников Ушу.

– На нас напали? – в залу вошла юная Сульяэли, сестра Шинбаала.

Полуодетая, сонная девушка протирала глаза и зевала. Следом за ней, едва не сбив царевну с ног и чуть не сорвав двери с петель, ворвался богатый и всеми в Цоре уважаемый купец Нитбалу.

– Напали!

Присутствующие повернулись к торговцу.

– Нитбалу, откуда ты?

– Ты что, прямо мимо пиратов проскочил?

– Кто эти разбойники, ты смог их разглядеть?

Купец отдышался, сел прямо на пол, видно ноги не держали, такого страху натерпелся. Сглотнул.

– Не только разглядел. Я шёл из Бехдета в Берити. Спешил. В Цор не собирался заходить и приставать на ночь к берегу не хотел. До Града уже немного оставалось, думал, обогну с запада, как обычно, – Нитбалу говорил на языке Та-Кем, ибо заметил присутствие Ранеба, который, как многим ведомо, речью фенех не владел, – гляжу, впереди огни в море. Много огней. Я не обеспокоился. Мало ли, может флот Величайшего прибыл или наоборот выходит до света за каким-то делом. Ну, кто тут ещё может быть в таком числе? Так и иду себе, как шёл. Две ладьи ко мне приблизились и велят, значит, остановиться. Я пригляделся, они странные донельзя. Никогда таких не видел. Огроменные, просто жуть! Малое сходство с нашими есть, но больше на ладьи кефтиу и акайвашта похожи.

– Почему ты так решил? – спросил Ранеб, решив проверить собственные предположения.

– На корме завиток. Только у наших, как ты знаешь, почтенный Ранеб, он скорпионий хвост изображает, а пираты рыбий любят. Да и размерами он у них всегда больше. На носу рог торчит.

– Я же говорил! – сказал Ранеб, – это пираты. Ты не права, Анхнофрет, напрасно я с тобой соглашался.

Хранительница только рукой махнула.

– Дальше-то что, почтенный Нитбалу?

– Дальше... – купец рассеянно снизу вверх оглядел собравшихся.

– Не томи, достойнейший! – попросила Сит-Уаджат, – продолжай!

– Они мне, значит, на каком-то странном языке кричат. Я вслушался, ни слова не разобрал. Так и отвечаю, не понимаю, мол. А они мне тогда по-нашему. Странный говор какой-то, иные слова совсем как чужие звучат. Но в основном все понятно.

– Так они тебе ответили на языке Страны Пурпура? – переспросила Анхнофрет.

– Именно так, достойнейшая. На северный выговор похоже. Вроде, в Яхмаде так говорят. Хотя я не уверен. Мало с кем оттуда имею дела.

– Яхмад? – Анхнофрет многозначительно взглянула на Ранеба. Тот лишь фыркнул.

– Продолжай, почтеннейший, – попросил царь.

Нитбалу прокашлялся.

– Спросили, кто такой и куда путь держу. Я ответил правду. Спросили, что везу. Я сказал – вино. Они, похоже, не поверили. "Табань", – говорят. Я на вёслах шёл. "Мы", – говорят, – "сейчас к тебе подойдём и посмотрим". Тут я неладное почуял. Что корабли из Яхмада здесь делают? Смотрю, ещё одна ладья подваливает. Ещё больше тех двух. По сравнению с моей – слон рядом с ослом. "Нет", – думаю, – "не иначе Баалшур Сипиш решил на Цор напасть". Ходили слухи, что он большой союз собирает.

– Горшком его союз уже накрылся, – перебил купца Ранеб, – сова с вестью прилетела – три дня назад Величайший наголову разбил всех нечестивых царей.

– Да? – удивился купец, – я не знал. И в Бехдете ещё не знают. Быстро ваши совы летают.

– Дальше, дальше, пожалуйста! – попросила Сит-Уаджат.

– А что дальше... дальше я решил ноги сделать. Гребцам ору – навались! Навалились. От тех двух ускользнул, да всё равно сбежать не смог. Куда там, все море в огнях. Стрелы в меня полетели. От отчаянья на отмель ладью направил. Вот тут у северной оконечности острова как раз брюхом в дно и зарылся. Ну, в воду, конечно, сиганул со всей командой. До берега оттуда недалеко уже.

– А как в город попал? Вдоль стены, что ли, бежал? – спросил наместник.

– Какое там! Пролив чужие ладьи запрудили. Побоялся. С севера пусто, к стене подбежал и давай орать, что, мол, свой. Чуть не всю дворцовую стражу поимённо помянул, пока поверили, – Нитбалу вытер пот со лба, – никогда бы не подумал, что подобные знакомства в жизни пригодятся. Верёвку со стены сбросили, да втащили.

Шинбаал верил каждому его слову. Нитбалу выглядел испуганным, но царь знал, что купец не трус. Не раз он доказал это, борясь с пиратами, штормами, а так же принимая участие в некоторые чрезвычайно щекотливых и невероятно опасных предприятиях. В таких, где человеку робкого десятка совершенно нечего делать.

Царь знал и о том, что торговец работает на Ранефера, но помалкивал. Верховный Хранитель прекрасно разбирался в людях, а молодой царь пока ещё не чувствовал себя достаточно окрепшим, дабы хоть в чём-то явно или тайно выступать против своего соправителя. Сказать по правде, у него и тени мысли подобной доселе не возникало. Хотя, если задуматься, причины для того у Шинбаала имелись. Ему было прекрасно известно, кто помог умереть его отцу, царю Бин-Мелеку Йаххуриму. Более того, Ранефер не только не пытался скрыть от наследника своё намерение удалить его отца из мира живых, но заявил тому об этом прямо. Ибо хотел, дабы Шинбаал стал истинным Правителем, и представлял, на какие жертвы иногда нужно идти ради блага своего царства. И юноша, воспитанный в Священной Земле с десяти лет, как благородный заложник, не стал противиться, тем самым, фактически, сделавшись причастным к отцеубийству. Он мучился от этой мысли, но успокаивал себя тем, что, будучи предупреждённым, всё равно не смог бы предотвратить смерть отца. Однако, сделав вид, будто Йаххурим умер от болезни, наследник не возбудил в соплеменниках жажду мести, не толкнул их в новую заведомо проигрышную бойню. Ранефер внимательно наблюдал за Шинбаалом и, в конце концов, исполнился уверенности, что проник сквозь сложную вязь мыслей и чувств юноши. Он не имел причин сомневаться в его верности. Шинбаал, приняв Посвящение, оказался от веры своих отцов, поклоняющихся тёмным демонам Дуата. И все же, если бы Ипи отличался безграничным доверием к людям, не быть ему Верховным Хранителем, глазами и ушами Величайшего. Потому-то, нет-нет да появлялся при дворе Шинбаала купец Нитбалу, поставщик дорогих вин.

Небо стремительно розовело. Над горой показался край солнца, и лучи его окончательно разогнали полумглу скоротечных предрассветных сумерек.

Собравшимся открылась картина, от которой оцепенели все, даже опытная Хранительница Анхнофрет и немало повидавший в этой жизни Нитбалу. Только Ранеб, смотря на обгорелые остовы, торчащие из воды тараны и кормовые завитки погибших кораблей, тела, колышущиеся в прибойной волне, удовлетворённо хмыкнул.

Сит-Уаджат воссияла улыбкой, удивив всех.

– Чему ты радуешься, Возлюбленная Сестра? – удивился Шинбаал, – посмотри, вон там, к югу...

Ранеб почти по пояс высунулся из окна, вглядываясь.

– Н-да... – только и протянул уахенти, и добавил, – поднимемся на башню, достойнейшие. Обзор много лучше, к тому же семь разливов назад мне подарили синие чаши жрецов Мер-Уннут[78], а они приближают не только звёзды и лик Хонсу.

Присутствующие согласились с этой идеей. Ранеб быстрым шагом первым вышел из зала, направившись вовсе не туда, куда все. Однако он довольно скоро присоединился к царю и его спутникам на башне, неся под мышкой небольшой ящичек, а в руках кувшин с водой. Моряк открыл ящик, извлёк деревянные детали и собрал треногу с рамой. Наполнил водой прозрачные сосуды синего стекла, установил в специальные подогнанные гнёзда, прильнул к самому маленькому флакону, и, осторожно поворачивая раму, начал осматривать линию берега.

Нитбалу впервые лицезрел удивительное изобретение жрецов Реки, посему, несмотря на весь свой недюжинный ум и богатый опыт, разинул рот в изумлении. Будучи в первую очередь моряком, он прежде не слышал о подобных устройствах, полагая, что придумки жрецов Та-Кем призваны лишь испепелять вражеские ладьи. Эти же синие стекла куда как пригодились бы и мирным путешественникам в их дальних странствиях к неизведанным берегам[79].

Картина выходила не слишком радостной. Несколько десятков чужих кораблей, в лучах Хепри-Ра оказавшихся ещё крупнее, без движения стояли у берега Ушу, к югу и к северу от города. Весь берег усеян вооружёнными людьми. К северной стене примыкал огромный лагерь, сотни, если не тысячи больших и малых шатров. Они прямо лепились к укреплениям Ушу. Это особенно странно. Какой полководец станет разбивать лагерь прямо у подножия вражеских стен? Кто вообще, совершив дерзкий ночной налёт, станет тратить на это время? Безумие какое-то...

Ранеб считал корабли, Тутии пытался считать воинов.

– Невероятно, – наместник обратился к Хранительнице, – их там многие тысячи! И не меньше сотни кораблей!

– Гораздо больше, – мрачно вставил Ранеб.

– Откуда они взялись? Это не пираты. Те никогда не собирали такую силу в одиночку. Как могло столь огромное войско подойти к Тисури совершенно незаметно? Куда глядели Хранители?

Анхнофрет лишь головой покачала. Нечего ответить.

– Позволь мне взглянуть, почтенный Ранеб, – попросил Шинбаал.

Моряк уступил синие чаши. Царь прильнул к ним, некоторое время молчал, обозревая берег. Наконец, сказал:

– Они отошли от северо-западной стены. Не похоже, чтобы там шёл бой.

– А я не вижу лестниц и осадных башен, – сказал наместник, – как они вообще собирались брать крепость? Зачем они поставили шатры, да ещё так близко к стенам? Безумцы! Нетеру лишили их разума!

– Ты не прав, достойнейший, – Шинбаал немного повернул раму, – они не безумцы. По крайне мере в том, что касается штурма. В стене пролом! Я вижу его совершенно отчётливо! Он не очень широк, завален обломками.

– Сделали подкоп? – предположила Сит-Уаджат.

– Невозможно! Ещё на закате здесь не было и намёка на близость вражьего войска! За половину ночи не вырыть подкоп, достаточный для обрушения столь прочной стены!

– В гавани Ушу ещё идёт бой, – вытянул руку Ранеб.

– Каким бы способом чужаки не разрушили стену, но, похоже, овладеть ею не смогли, – предположила Анхнофрет, – решили взять город с моря.

– И ведь возьмут... – побледнел Тутии, – там же всего несколько сотен воинов. И флот, как назло ушёл в Хазету[80]...

Почти весь флот Та-Кем, стоявший в Тисури, больше месяца назад отбыл на юг, дабы обеспечивать продвижение Менхеперра к Мегиддо, подвозить припасы и часть войск. В Тисури оставалось совсем мало кораблей. К счастью, большая часть их стояла в гавани северного острова. Ни один в море пока не вышел, и ладьи чужаков понесли потери только от неугасимого огня и подводных "подарков" Ранефера. Потери... Не больше полудюжины сгоревших и затонувших ладей. Только у входа в гавань Ушу сгрудилось их десятка три, а сколько ещё поодаль на якорях стояли... Малодушный сказал бы попросту: "Им нет числа".

– Цор не удержать... – прошептал Нитбалу.

Царь посмотрел на него, но ничего не ответил.

Ранеб, сжав зубы, не отрываясь, следил за сражением в гавани. Зрением моряк отличался хорошим и даже без синих чаш видел, что гарнизон Ушу его явно проигрывал. Силы слишком неравны.

– Апоп вас раздери, нечестивцы, – процедил моряк, заметив, что знамя Воинства Маат, венчавшее башню на рукотворной косе, вздрогнуло под ударом топора и полетело вниз.

Бесстрастный ветер доносил крики, треск щитов и лязг мечей, воодушевление и отчаяние, боль, брань и проклятия...

– Они побеждают, – сказала негромко Анхнофрет, – и все же я даже отсюда чувствую их смятение.

– Смятение? – переспросил Шинбаал.

– Именно так, достойный Правитель. Смятение. Растерянность. Посмотри на их порядки. Часть бьётся в гавани, а большинство просто стоит. Да не просто стоит – толпится! Если бы меня только сейчас подняли с постели и подвели сюда, я, кинув первый взгляд, вообще сказала бы, что это не войско, а просто толпа горожан, зачем-то вышедших за стены. Так не штурмуют крепости!

– Ты права, – сказал Шинбаал, – я помню штурм Цора Ранефером. Воины Священной Земли и наёмники сновали под деревянными стенами Ушу, как муравьи. Столь же деловито и целеустремлённо. Сооружали лестницы, вязали охапки хвороста для заваливания рвов. А эти действительно ведут себя очень странно.

– Но и тех, кто сражается, достаточно для того, чтобы Ушу пал, – дрогнувшим голосом сказал наместник, – а поскольку их флот намного превосходит числом наш, то никакое неугасимое пламя нас не спасёт. Тисури падёт...

– В Ушу стоит четырнадцать боевых ладей, – сказал уахенти, – но им не прорваться. Нечестивцы полностью перегородили гавань.

– Что же делать?

Шинбаал выпрямился, кажется, даже выше ростом стал. Меж сдвинутых бровей пролегла глубокая морщина.

– Трубить во все трубы! – царь, сощурившись, посмотрел на пылающий солнечный диск, который божественный скарабей Хепри уже полностью вытолкал из-за горы и даже успел приподнять над ней на целую ладонь, – подать сигнал зеркалами! Воинам оставить Ушу. Пусть жители отворяют восточные врата, и, бросая все, бегут к горе, прячутся в роще!

Голос юного царя звучал твёрдо, глаза лучились уверенностью. Старый моряк и Хранительница незаметно переглянулись: воистину, Ранефер и царственная сестра его – Дважды Посвящённые Избранники Всевладычицы – смогли сделать из сына клятвопреступника Йаххурима истинного Правителя!

Шинбаал продолжал:

– Следует быть готовыми оставить Тисури. Оповестить жителей, в первую очередь высокородные семьи, богатейших горожан. Так же следует вывезти лучших ремесленников. Достойный Тутии, приказываю открыть сокровищницу и начать погрузку на ладьи золота. Не следует оставлять врагу и оружие...

– Брат мой, нужно снять со стен осадные луки! – Сульяэли перебила царя, чему, однако, никто не удивился: с воцарением Шинбаала в городе все больше утверждались порядки Та-Кем, – даже лёгкие!

Шинбаал кивнул и повернулся к моряку.

– Коль скоро в Граде-на-острове отсутствуют Знаменосцы Зелёных Вод, назначаю тебя, достойнейший Ранеб, верховным Знаменосцем Тисури и да будет так!

Ранеб и наместник немедленно покинули башню, отправились выполнять царский приказ. За ними удалилась Сульяэли. Анхнофрет задержалась.

Шинбаал проводил ушедших взглядом, потом снова посмотрел в сторону Ушу. Отвернулся. Направился было к лестнице, но остановился на полпути. Снова подошёл к крепостным зубцам и положил на них руки, сжав кулаки. На скулах его играли желваки. Сит-Уаджат испуганно следила за метаниями супруга.

– Возлюбленный Брат, ты решил прорываться на ладьях в Бехдет, чтобы вернуться потом с флотом Нибамена?

Царь молчал.

– Достойнейший Шинбаал, – Анхнофрет подобралась к царю неслышно, как кошка. Говорила она свистящим шёпотом, – я должна сообщить Верховному Хранителю и Правительнице. И остерегись принимать решения, пока не получишь ответа.

– Я помню, достойнейшая, что я верный слуга Двойной Короны, – в голосе юноши звучал металл, – но и ты не забывай, что перед тобой царь Тисури...

Он взглянул на Хранительницу и добавил твёрдо, даже с вызовом:

– Правитель Цора.

Его гордость и решимость понравились ей.

– Ты силён, царственный Шинбаал, – Анхнофрет вздохнула и улыбнулась юноше, – но недостаточно мудр. Ты заперт в крепости, окружённой врагами, а Ранефер, до которого гонца из Сихема колесница домчит за пару часов, стоит рядом с воинством Менхеперра, только что рассеявшим сотню тысяч врагов. Мерит-Ра уже в Бехдете. Ты не можешь рисковать своим городом и своим народом, царь Шинбаал. Если столь крупная рыба прошла сквозь наши сети, то лишь потому, что Верховный Хранитель готовил силки на ещё более крупного зверя.

– Какой зверь может быть крупнее? Ты видела, сколько их? Десятки тысяч!

– Ну, может и не десятки, — усмехнулась Анхнофрет, — но много, ты прав. Баалшур Сипиш собрал могучую силу, но она слишком пестра. Я думаю, что он, не веря в стойкость многоплемённого воинства, решил перехитрить нас обманным манёвром. Он просчитался и сам угодил в западню Мегиддо. Многие из тех, кто пошёл за царём Кадеша, за золото согласятся сменить знамёна. У нас много золота. И тогда успех нечестивцев растает, словно дым. А когда из Бехдета придут осадные ладьи, спеси этих пиратов, наёмников Сипиша, и вовсе поубавится. Не торопись в своих решениях.

Выслушав Хранительницу, Шинбаал немного помолчал, а потом церемонно поклонился.

– Я благодарен тебе, достойнейшая, и прошу извинить мой гнев.

– Ты достойный царь, – Анхнофрет направившись к лестнице, улыбнулась Сит-Уаджат, которая провожала её недоумённым взглядом, – я покину вас, ибо кое-что обещала царю.

Шинбаал смотрел на столбы дыма, выраставшие за стенами Ушу. Он молчал достаточно долго. Наконец, подняв голову, негромко произнёс:

– Как бы ни распорядился Шаи[81], я останусь здесь.

Четыре громадных и в то же время лёгких серо-белых птицы неслышно, как тени, летели над морем и землёй на недостижимой для лучника высоте. Им не было никакого дела до копошения людей и лодок внизу. Они несли весть. Не зря в Та-Кем белую сову звали Вестницей Нейти, Нетеру-Мстительницы...

До полудня ещё далеко, но утренняя дымка уже растаяла без следа. Впрочем, воздух не стал прозрачнее: ночной береговой бриз ещё не сменился морским, и весь пролив заволокло дымом пожарищ.

Маленькая десятивёсельная посыльная эпактида, как морская птица, бьющая крыльями по воде в попытке взлететь, выскочила из серого облака. Гребцы, надышавшись дымом, отчаянно кашляли и работали вразнобой, отчего эпактида двигалась рывками, виляя кормой, как портовая шлюха задницей. На носу, вцепившись в канат-протон[82], поддерживающий голую, лишённую паруса мачту, почти повиснув на нём, стоял босой человек, одетый в синюю короткорукавную рубаху до колен. Нижнюю часть лица он укрыл от дыма чёрно-белым платком, который на голове удерживал толстый витой шнур.

В подобном окружении и одеянии только слепой не опознал бы в этом человеке моряка-финикийца. Однако высказав такое предположение, любой, кто видел его впервые, сорвал бы лишь часть покрова истины. Причём меньшую. Финикиец? Бесспорно. Моряк? Очень может быть. По крайней мере, кормчий эпактиды, и ещё несколько человек на борту одеты почти так же.

Вот благодаря одежде, явно не господской, любой ушлый пройдоха, знавший моряка, мог бы в два счёта обвести вокруг пальца праздного наблюдателя, поспорив с ним на деньги о роде занятий этого человека. Потому что звали того – Энил, сын Эли-Баала и был он царём Гебала, который эллины зовут Библом.

Эпактида приближалась к большой пентере, стоявшей на якоре в полусотне локтей от берега. Звался огромный боевой корабль – "Стопа Бога" и на его корме, на древке, торчавшем из "скорпионьего хвоста", развивалось белое знамя с вышитой золотом пятиконечной звездой Аштарт. Гребцы эпактиды проворно втянули весла. Корпуса кораблей (сколь ни мало посыльное судно, а все же – корабль, даже мачта с парусом есть) соприкоснулись. Удар смягчили толстые канаты, протянутые вдоль бортов. С пентеры на эпактиду сбросили верёвочную лестницу, и царь с кошачьим проворством взобрался наверх.

Энил откинул в сторону край платка, прикрывавший рот и нос. Под ним обнаружилась не слишком длинная, ухоженная борода, завитая мелкими колечками.

– Бен-Закар, готовимся к отходу, – распорядился царь, – передать на все корабли.

Энил покосился на диск солнечных часов, установленный возле педалиона[83].

– Выходим не позднее, чем через час.

– Что случилось, государь? – удивился Бен-Закар, старший кормчий флота Гебала.

Царь повернул к нему своё загорелое лицо.

– Случилось? А ты, что, Бен-Закар, сам не видишь, что случилось?

– Вижу, – мрачно ответил кормчий, – но почему, государь, ты решил покинуть яванов?

– Да потому что эти нечестивые слуги Тиамат таки прогневили Баала, да падёт гнев Его на их дурные головы!

– Похоже, твоё проклятие, государь, сбылось ещё до того, как ты его произнёс, – кивнул кормчий на возникшие за ночь стены Ушу.

– Глупых и самоуверенных яванов это не остановило, – раздражённо буркнул царь, – они почти сломили сопротивление в порту. Последних защитников дорезают. И знаешь, Бен-Закар, кто эти защитники? Одетые в бронзу воины Чёрной Земли!

Кормчий едва дар речи потерял от изумления.

– Чёрной... Земли?

– Да!

– Как они там оказались?

– Понятия не имею. Но это ещё самое малое из чудес. Отсюда из-за дыма плохо видать, но Цор словно гигантским мечом надвое развалило. Был остров, стало два. Понимаешь, что это означает?

– Н-нет... – пробормотал кормчий.

– Это не тот Цор, на драку с которым мы подрядились, склонив головы перед яванами. Другой!

– К-как другой? Какой?

Энил понизил голос.

– Тебе что, два острова ни о чём не говорят?

– Нет, государь, – покачал головой Бен-Закар.

Царь презрительно скривился.

– Был бы ты простолюдином, ещё простительно, но отпрыску столь славного семейства и не читать священных летописей... На двух островах Цор стоял до Ахирама, Бен-Закар. Больше шести веков тому назад. Баал не уронил на головы яванов стены Ушу, он поднял из глубин минувшего древний Град-на-острове! Цор, каким тот был до Великого царя! И Ушу в те времена окружала неприступная стена. Либо время повернуло вспять, за половину ночи пролетев несколько столетий, либо бог проклял нас, и мы все поголовно сошли с ума.

– Время... вспять... – только и проговорил кормчий, невидящим взором глядя прямо перед собой, – но ведь это невозможно!

– Нет ничего невозможного для Всемогущего Баала, маловерный! – грозно рыкнул царь.

Бен-Закар попятился в суеверном ужасе, споткнулся и едва не растянулся на палубе. Спохватившись, закричал слова команды. Забегали матросы, ударили в барабаны сигнальщики, привлекая внимание моряков на стоящих рядом кораблях.

Когда царский приказ уже активно исполнялся, старший кормчий флота вновь подошёл к Энилу.

– Государь, прошу простить меня, но я не могу понять, зачем же уходить? Мы навлечём на себя гнев Александра! Он жестоко карает изменников.

– Плевал я на него, – бросил царь, – и на его гнев. Меня гнев Баала куда больше беспокоит.

– Но ведь ты сказал, – осторожно напомнил кормчий, – что яваны взяли Ушу. Да ещё так быстро, не успели стены возникнуть, как уже захвачены. Значит, помощь бога, ниспосланная Цору, защитникам не помогла. Я слышал, что яваны зовут Александра сыном...

– Ты, что, Бен-Закар? – прогремел Энил, – считаешь, что какой-то возомнивший о себе царёк сравнится в мощи своей со Всемогущим Баал-Хамоном? Александр – простой смертный! Червь, копошащийся в грязи! Я знаю, тело его несёт следы многих ран, в Киликии он едва не утонул, а вынутый из воды чудом не сгорел от лихорадки! Как может тот, кого легко убить железом, сравниться с богом!

Кормчий открыл было рот, чтобы возразить, напомнить царю, что и без божественной помощи царь яванов одолел величайшее войско шахиншаха Дарайавауша, избавив Ханаан он многовековой власти жестоких персов, однако счёл разумным промолчать.

Царь между тем продолжал:

– Да, яваны взяли Ушу, но лишь потому, что все они, от царя своего до последнего из рабов, охвачены безумием. Противясь воле Всевышнего, они сами себя тащат на жертвенный алтарь. Я не собираюсь здесь ждать, пока Баал обрушит на них серу с небес. Бог милостив, он не стал карать нечестивцев сразу, сперва предупредил, окружив Ушу стенами, но они не вняли. Нет, надо убираться.

– Куда же? Обратно в Гебал?

– Разумеется. Прогнувшись перед Александром, мы навлекли на себя гнев Дарайавауша. Да, сейчас персы не в силе. Их войско рассеяно. Но флот Автофрадата у проливов никуда не делся. Если шахиншах повелит отомстить, то угроза Гебалу придёт не с востока, а с запада. У Автофрадата ещё осталось три сотни триер.

– А если сам Александр уцелеет? Ведь сейчас его нет в лагере? Бог обрушит гнев на Пармениона, а царь избежит кары? И мы окажемся между двух огней, ведь он соберёт новое войско.

– Где? Здесь? Никогда! Без флота, с малым отрядом, он навсегда сгинет в землях Ханаана!

– Вдруг большая часть войска уцелеет? – не сдавался осторожный Бен-Закар.

– Посмотри туда, – Энил указал на стены Цора, выраставшие из дымного облака, мало-помалу рассеивавшегося, – он не смог взять один остров, думаешь, с двумя выйдет лучше? Баал поднял из пучины город, стоявший здесь до Великого Ахирама. А стены того города, да будет тебе известно, невежда, возводили лучшие зодчие Чёрной Земли. Уж они-то умели строить, как никто другой, ты же бывал в их стране и видел гигантские пирамиды и великие храмы. Ты успел позабыть вчерашнюю грозу? Я не помню, чтобы молнии били беспрерывно, превращая ночь в день. Какого знамения тебе ещё нужно, маловер? Всевышний предупредил сынов Ханаана, дабы покинули сие проклятое место. Только глупец станет противиться.

– Но если Баал-Хамон испепелит яванов, то погибнет и Цор...

– Вот уж кого мне совсем не жаль. Когда мы шестнадцать лет назад восстали против шаха Артахшассы, этот ублюдок, Адземилькар, целовал ему стопы и, злорадно ухмыляясь, поднялся на беде своих братьев, познавших горечь поражения. Он и сейчас пытался усидеть на двух стульях, презренный двоедушец. Но ничего, расплата не за горами.

Отряд колесниц, ведомый Тутимосе, вступал на Пепельную Пустошь. Хранители и лучники выстроились перед Величайшим. Судя по всему, Нейти-Иуни не понесли потерь, как и прикрывавшие их Хранители. Зато колесницы... От семи десятков хевити осталось не больше половины. Некоторые, незначительно пострадавшие при опрокидывании, наскоро ремонтировались. К иным подводили новых коней, взамен выбитых. Тараны потеряли почти все. От двух сотен лёгких осталось и вовсе менее трети. Только массивные хтори не понесли потерь.

Думать о том, сколько погибло лучших в Священной Земле возниц и колесничих, а иных в воинство Торжествующей Маат не отбирали, не хотелось вовсе. Разбросанные в беспорядке по всему полю тела нечестивых акайвашта утешали мало.

Аменемхеб, колесница которого шла рядом, заметив, что Менхеперра мрачен, поспешил обратить внимание Величайшего на то, что за каждого колесничего пираты и их наёмники заплатили пятью, и то и десятком своих воинов.

– Не меньше тысячи нечестивцев останутся здесь навсегда. Кроме того, Ранефер захватил три сотни пленных, – подвёл итог пожилой предводитель Воинства Амена Сокровенного.

– Ипи потерял почти все колесницы, – негромко сказал фараон, – теперь ему не избежать косых взглядов со стороны знатных воинов и многих военачальников. Дескать, Хранители много полезнее в Бехдете или Уасите, нежели на поле боя. Пусть сидят себе за папирусами, или с луками на пилонах храмов в землях фенех надзирают за порядком, упреждая бунты и устраняя баламутов. Война – не для них. Такие разговоры звучали и прежде. Теперь пойдут снова.

– Среди своих услышу – прикажу палок всыпать, хоть даже сотнику, отмеченному наградами, – твёрдо заявил пожилой полководец.

– Для начала я выступлю перед воинствами и объявлю, что число пиратов было не пять, а десять тысяч, и две из них отправились к Апопу, – Величайший вздохнул, – на пилоне и в свитках напишем истину, но до того не один месяц пройдёт.

Тутимосе знал, что далеко не все властители, правившие Та-Кем до него, отличались честностью. И в будущем всегда найдётся тот, кто ради тщеславия или сиюминутной выгоды сохранит в вечности ложь. Но сам Менхеперра уподобляться таким не собирался. Неотвратим для смертного час суда в Зале Двух Истин и не стоит пятнать себя грехом...

– Ипи достались самые жёсткие куски мяса, – продолжил Величайший, – с отборным воинством Нахарина, с войсками "пурпурных" он бился практически в одиночку, и рассеял, понеся малые потери. Одолел, уступая числом десятикратно. С одними Хранителями и презренными хабиру, хотя в том бою они не подвели, не то, что сейчас! – Менхеперра со злости ударил бортик кулаком, – только, достойнейший Аменемхеб, где ты видишь три сотни пленных, по мне так – десятков семь.

– Раненые, отделённые от наших, видишь? Все как описывал гонец. Да и те, что связанными сидят, легко ранены по большей части. Почти нет таких, кто уцелел.

– Теперь вижу. Странно... Видно, до последнего бились. Интересно, почему? Акайвашта всегда обращаются в бегство, столкнувшись с более сильным. Пираты же. Ценят свою шкуру.

Показалась колесница Ранефера. Без тарана. И второй конь первой пары был заменён на пегого, необычно крупного, однако, сгибавшегося под непривычной тяжестью толстой бронзовой чешуи. Верховный Хранитель Трона показал знаком, что хочет поговорить с военачальником и Величайшим без посторонних ушей. Тутимосе приказал колесницам, идущим за ним остановиться.

Ранефер аккуратно спустился на землю, против своего обыкновения спрыгивать. Левое бедро его было наскоро перевязано, но Ипи припадал почему-то на правую ногу, видно на наконечник стрелы наступил или просто подвернул.

– Досталось мальчику, – прошептал старый полководец.

Он хотел сказать что-то ещё, но, заметив грозный взгляд Величайшего, пережившего всего на один разлив больше Ранефера, замолчал. Сделал вид, что осматривает поле битвы.

– Да живёт вечно Величайший Менхеперра! – Ипи поклонился, выпрямился и приступил к докладу, – воинства акайвашта потеряли четыреста тридцать семь пеших копейщиков, около полутора сотен лучников и столько же всадников. Ещё шесть сотен легковооружённых. В основном – убитыми, пленных не так много. Точнее скажут после подсчёта. В первую очередь считали наших. Алесанрас сумел перехитрить меня. Уцелевшие ушли, протиснувшись между пешими отрядами.

Ипи помолчал, вздохнул.

– Воинство Маат потеряло триста тридцать шесть Хранителей. Около пяти десятков легко раненых, девяносто тяжёлых. Уцелели только тридцать две хевити, с десяток можно восстановить. Восемь хевити и двенадцать меркобт акайвашта угнали, выбив колесничих. Погибло много отборных коней. По лёгким колесницам – сами видите, все ещё хуже. Из лучников ни один не погиб, и врагам удалось опрокинуть только две хтори из сотни. Пали лучшие воины, – Ипи прикрыл глаза, – ударной сила Воинства Маат больше нет. Погиб Аннуи, да будет сладок путь его в Та-Мери. Херихор еле жив. Одного из военачальников акайвашта нам удалось сразить. Пленники просят достойного погребения для него, видишь это кострище из кедра?

– Достойнейший Ранефер, – Менхеперра перебил названного брата, поспешив успокоить, – начнём с того, что пираты заплатили по пять жизней за каждого колесничего, и тебе ли, сокрушившему воинства Нахарина стыдиться потерь? Ты сохранил Нейти-Иуни. Не мне тебе объяснять их ценность. Но почему пираты не изведали их стрел? Расскажи мне о битве.

– Да, конечно, – Ипи Ранефер прищурил глаза и окинул фараона немного отрешённым взглядом.

Верховный Хранитель рассказал о захвате и допросе пленного, о неудачных переговорах, о своих и вражеских построениях перед битвой. Однако чем дальше заходила его повесть, тем более мрачнели Величайший и старый военачальник. Дети Реки пребывали в твёрдой уверенности, что сражаться столь отважно, хитроумно маневрируя, на всём Престоле Геба могли лишь они сами, воины Священной земли. Молодой Херихор и вправду не допустил ошибки, он достоин льва или даже пчелы доблести[101]. Но ему не повезло. Слишком много врагов навалилось на его сотню. Коршун[102] (Ипи не стал называть Пьяницей достойного воина Нахтра) хорошо проредил движущуюся стену акайвашта, но, в итоге, и его принудили к пешему бою и отступлению.

– Большой отряд на нашем правом крыле сумел вывернуться из-под стрел Нейти-Иуни. Я расспросил своих людей и пленных и почти уверен теперь, что именно его вёл Пталемаи, присутствовавший на переговорах. Очевидно, это поверенный вождя. Они умеют быстро перестраиваться в бою. Стена их пехоты подвижна, в отличие от той, что строим мы, прикрывая лучников. Я никогда не видел ничего подобного.

– Подвижная стена? – переспросил Аменемхеб.

– Именно так, достойнейший. Они шли очень плотно, прикрывшись щитами и действовали, как единое живое существо.

– Никогда о таком даже не слышал, – покачал головой старик, – а я пережил сражений куда больше, чем ты, Ипи. Ни Нахарин, ни хатти, так не сражаются. Хотел бы я взглянуть...

Ранефер помолчал, собираясь с мыслями и продолжил.

– Нахтра сказал, что Аннуи, да будет голос его правдив на Суде, бросился выручать меня и по дороге столкнулся с легковооружёнными, прикрывавшими обоз. Их облик заметно отличается от пеших копейщиков и всадников. Я думаю, это другое племя. Аннуи рассеял их, но сам сложил голову. Его убийца схвачен. Весьма любопытная личность. Хотя бы тем, что говорит по-нашему. Его речь звучит немного странно. Насколько мне известно, так говорили во времена Имхотепа[103]. Я намерен тщательно расспросить его о нашем новом противнике.

В конце рассказа Ранефер вновь обратил внимание фараона и Аменемхеба на то, что все пленники, кого с грехом пополам успели допросить и кто при этом не молчал, в один голос утверждали, будто Алесанрас захватил все побережье Хатти и разбил огромное войско Нахарина где-то на севере близ Каркемиша.

– Язык этих акайвашта столь странен, что едва можно понять их речь. Кроме того, большинство пленных (да что там, почти все) сами говорят на этом наречии очень плохо. Как я понял, они – союзники или наёмники Алесанраса из каких-то очень отдалённых северных племён. Допрашивать их почти бесполезно. Не понимаем ни слова. От самих акайвашта больше проку, но все они ранены. Говорить способны немногие. Двое попали в плен невредимыми, вот от них я получил больше всего полезных сведений. Меня называли лжецом в глаза, когда я говорил о разгроме стотысячного воинства союза "тридцати трёх царей" и осаде Мегиддо. Более того, утверждали, что город лет триста как заброшен и вчера Алесанрас осматривал его руины.

– Заброшен?

У Тутимосе лицо вытянулось от удивления. Ипи кивнул и добавил, что ему удалось узнать после боя, почему Алесанрас так торопится к Тисури. Город сей осаждён его главными силами, коих не менее сорока тысяч.

– Этого не может быть!

– Одни и те же слова произнесли сразу несколько пленников. Невозможно лгать столь согласованно, да и ложь такую не измыслишь, – покачал головой Ранефер, – и, судя по всему, они надеялись запугать меня, ибо говорили дерзко, с вызовом. Да и сам их вождь упоминал Тисури. А называя меня лжецом, искренне верил в то, что говорил. Они ничего не знают о владычестве Двойной Короны над этим городом. Я разбираюсь в людях.

– В голове не укладывается, – покачал головой Аменемхеб.

– Да, – согласился Ипи, – мне предстоят ещё долгие часы бесед с этим А-ри-сто-меном, который знает наш язык. Он словоохотлив, держится спокойно. По крайней мере, глаза от страха не мечутся.

– Анхнофрет в Тисури, – вдруг сказал Тутимосе.

Смуглое лицо Величайшего уподобилось отбеленному льну, но Менхеперра быстро совладал с собою.

– Ты сказал, Ипи, что пленники утверждают, будто Тисури осаждён с конца Сезона Жатвы, но несколько наших боевых ладей прибыли оттуда в Бехдет меньше месяца назад. Значит – ложь. И теперь я понял, что Ипи Ранефер удручён не потерями, а упущением Хранителей, проглядевших появление этого воинства. Если бы я не знал тебя как самого себя, то решил бы, что ты напрашиваешься на лесть. Алесанрас хитёр, сам говорил. Пришёл к Сипишу и послал гонцов к Паршататарне, наверняка взял щедрую плату за найм, но сам затерялся среди многих тысяч. В битву не вступил, может, даже ударил в спину отступавшим "пурпурным", судя по его пути. Решил пограбить их земли, да уйти на ладьях. Возможно, рассчитывал взять плату и с тебя, да просчитался – затребовал слишком много и проболтался про Тисури. Наёмник, разбойник, пират, хотя и одарённый военачальник.

– Нет, Величайший, – Верховный Хранитель протёр глаза, – мои люди и их соглядатаи вовсе не при чём. Ты можешь представить себе сорокатысячное войско у какого-то вождя пиратов (допустим, он не врёт)? Можешь вообразить, что он захватывает города хатти один за другим? А далее – они разбили воинства Нахарина. И Паршататарна, которого враги жалят на границе его царства, вместо того, чтобы навалиться на них или просить мира, направляет двадцать тысяч копий и тысячу колесниц с лучшими военачальниками и двумя наследниками к Мегиддо. Если даже хатти не смогли устоять против пиратов...

– В это трудно поверить, – перебил Ранефера старик.

– Вообще-то, я бы поверил, учитывая, как они дрались здесь. Но тут дело несколько в другом. Хатти наверняка запросили бы помощи у нас. Не так уж и плохи наши отношения сейчас.

– Были до недавней битвы, – возразил фараон.

– Они не жаждали сражаться. Их присоединение к союзу – интриги и козни Баалшур Сипиша, – заметил Аменемхеб, – я согласен с достойнейшим Ранефером. Хатти сейчас не слишком сильны и запросили бы помощи, не жалея серебра в оплату.

– Я пытаюсь понять, откуда же эти акайвашта, сколько бы их ни было, пусть даже те пять тысяч с которыми мы столкнулись, свалились нам на голову! – сказал Ипи.

– Да уж, – протянул Аменемхеб и почесал подбородок, – все это весьма странно.

– Свалились на голову? – задумчиво, даже несколько рассеянно переспросил фараон, – постой-ка, Ипи. Ты – Прорицатель Ур-Маа[104] и Святитель Владычицы Истин – неужто веришь, что Алесанрас со своими воинствами явился к нам из Дуата?

– Не верю, Величайший, – Ранефер натянуто улыбнулся, – хотя бы потому, что когда наши с Анхнасиром стрелы прошивали чужаков, те падали замертво, а кровь на моём хопеше была красной, а не чёрной. Однако, именно как Великий Видящий и Святитель Прекраснейшей я читал много тайных свитков. Ты часто говоришь: "У Нетеру хватит даров на всех". Это верно. Как и то, что Нетеру могут все.

Ипи выдержал паузу, взглянув в глаза весьма озадаченного фараона.

– Ещё во времена Сен-Усер-Ти, да что там – сам Имхотеп писал о таком, являлись люди... Сыны Священной Земли, только... Вечность – это река, подобная Хапи, а настоящее – ладья, с которой мы не можем сойти, двигаясь вниз по течению. В это трудно поверить, но иногда являлись те, кто был выше по течению, или... Ниже. Первые указывали свои гробницы, неизвестные ранее, подробно описывая надписи и фрески. При вскрытии вместилищ, их слова подтверждалось, а сах[105] не находили... Вторые... Величайшая тайна жрецов Прекраснейшей и немногих Хранителей из числа высших посвящённых. По сим свиткам мы сверяем свои пророчества, отделяя их от пустых снов, причуд сознания и наваждений Дуата. Вспомни Пророчество Ипувера[106], жреца Маат. Как он описал крах Великого Дома Амен-Ем-Хети[107], проклятие прекрасной Себек-Нефер и нашествие грязных хаков. Дом Маат хранит тайну того, кто рассказал жрецу Прекраснейшей о грядущем. Нам с Мерит-Ра не так повезло, подтверждения пророческих предвидений от Гостя пока не случилось. И, слава Всевладычице, ибо не желаю я, чтобы они сбылись.

Ипи помрачнел и запнулся, осознав, что сказал лишнее.

– Однако Прекраснейшей Владычице Истин или Амену-Ра Сокровенному и Триединому нет разницы – перенести против течения одного или воинство в пять, да хоть в сорок тысяч. Завтра допрошу пленника. Он явно бывал в Священной Земле и поможет прояснить, если не все, но многое. Только, Величайший, даже не проси меня смотреть в воду или золото!

– Не буду. Я знаю, что ты и вино пьёшь с закрытыми глазами.

– Ты уверен, что пленник скажет правду? – спросил Аменемхеб.

– Надеюсь, смогу почувствовать ложь. Ты знаешь, достойнейший, прежде я не ошибался.

Аменемхеб снял шлем и протёр лоб.

– Н-да... Думаю, этот человек подтвердит твою догадку. Маат или Амен... Или Апоп... Это – проклятая земля. С древности холм посреди долины, на котором стоит Мегиддо, "пурпурные" звали, и по сей день зовут "алтарём Баала". А крови тут пролито... Ещё великий предок твой, Ипи, Херуаха, сын Сома, объединившего Священную Землю, разбил здесь воинства фенех. Многомудрый Сенусерт – тоже. Только наших битв и побед не счесть, вплоть до Аахеперкара, деда Величайшего. А сколько "пурпурные" резали друг друга на месте сем? Хаки, сыны Яхмада... И вот мы вновь напоили эти кровожадные камни. Щедро напоили... Столько смертей в один день они за все века от рождения мира не видели. И три дня спустя вновь кровопролитие...

– Алтарь Баала... – Ипи внезапно вздрогнул, его синие глаза, как показалось фараону и полководцу, на мгновение вспыхнули, – зачем мне младенцы, Избранник? Зачем мне они, Вместилище Хранителя Та-Мери? Каждый разбойник, каждый пират и торговец меняет мне кровь на золото!

У Тутимосе и Аменемхеба вытянулись лица. Ипи невидящим взором смотрел сквозь них и продолжал говорить негромким хриплым голосом.

– Царей, царства, народы и страны приносят мне жаждущие золота! Завтра ты принесёшь мне в жертву огнём и бронзой воинов Тисури. Все, все, что сотворят Менхеперра и Ипи Ранефер будет свершено ради золота! Десятки и сотни тысяч прольют свою кровь от стрел, мечей и копий воинов Та-Кем, и она прольётся на мой алтарь!

Аменемхебу показалось, что голос Ранефера доносился отовсюду, из-за каменных стен гробниц, из-под земли, из Дуата. Полководец покрылся гусиной кожей и глянул на Величайшего. Тот оставался невозмутим.

– Похоже, то, что Ипи прикрывает глаза, когда пьёт вино, не избавляет его от видений, – спокойно сказал Менхеперра, – не нужно страшится, достойнейший Аменемхеб. Поначалу от внезапных видений Ипи и Мерит мне было так же не по себе. Потом я привык.

Фараон вздохнул и закончил:

– Представляю, каково им самим...

Ранефер встряхнулся.

– Это не видение.

Тяжело дыша, он провёл рукой по вспотевшему лицу.

– Сон семилетней давности, в ночь перед взятием Града-на-острове... Просто вспомнил, как наяву, но... Во-первых, тогда тварь солгала. Тисури сдался почти без боя. Во-вторых, сон окончился явлением Нефер-Неферу, сразившей тварь священным мечом синего золота. Твари бессильны против воли Извечных, Аменемхеб. Но и Нетеру оставляют последнее слово за нами, нашим выбором. Есть Неизбежность, но мы должны творить её. А есть то, что только в наших руках. Нетеру могут подсказать и направить, твари – искусить. В этом же сне нечестивый Баал предлагал мне Двойную Корону, Мерит-Ра и троны от Шарден до Элама. Если я соглашусь отравить Самозванку, Величайшего и младенца-наследника

– Великие Не... – Аменемхеб прикрыл ладонью уста, с опаской посмотрев на Величайшего.

Разве можно говорить такое в его присутствии? Но взгляд фараона не содержал в себе гнева, лишь только сострадание. Тутимосе вздохнул и отвернулся. Повисла пауза.

– Ничего... – Менхеперра вновь посмотрел на побратима, – ничего! Мы сокрушим и Нахарин и этих акайвашта, будь их и вправду сорок тысяч. А в воду и золото я и сам запрещаю тебе смотреть. Не время сейчас. Проведёшь переговоры с осаждёнными и посланниками Нахарина, и сразу же, как можно скорее, в Хазету, а там, не задерживаясь, в Бехдет. Мерит всё-таки Местоблюстительница Скипетра Ириса, Жрица Прекраснейшей и Урт-Маа. Вдвоём вам будет легче решить загадку Гостей. И... – Величайший тепло улыбнулся, – она ждёт своего брата.

– Я благодарен тебе, Тутимосе, – Ипи едва заметно кивнул, – помимо отчёта о потерях, у меня есть ещё кое-что, чрезвычайно важное.

Ранефер подошёл к колеснице, все так же пошатываясь, поднял с площадки кожаный свёрток, судя по всему, довольно увесистый. Второй, такой же, закинул себе за спину Анхнасир.

Поморщившись от боли, Ипи сел на корточки и положил свою ношу на землю. Аменемхеб наклонился и развернул кожу. Выпрямился. Недоумённо посмотрел на Верховного Хранителя.

– Это оружие нечестивцев?

Менхеперра взял в руки необычайно длинный узкий меч с рукоятью, соразмерной клинку.

– Железо?

Ипи кивнул.

Фараон попробовал пальцем остриё странного клинка. Отступив на шаг, осторожно взмахнул им. Хмыкнул.

– Этот двумя руками держат, – подсказал Ипи.

– Здесь только железо. У них, что, все оружие железное? Ты это имел в виду?

– Да. Но шлемы бронзовые. Щиты обиты бронзой. С убитых всадников мы сняли несколько чешуйчатых бронёй на льняной основе. Полагаю, это высокородные. Большинство пиратов не имеют доспехов вообще. Думаю, они и с железом связались, по той же причине, что и хатти – их земли бедны оловом и медью.

Тутимосе попытался согнуть необычно длинный клинок, снабжённый для жёсткости сразу двумя долами. Тот поддавался с трудом. Человек, сложения менее могучего, нежели Менхеперра, не справился бы и махнул рукой, но Величайшему упорства было не занимать.

– А у хатти железо намного мягче. Испытать бы неплохо.

Ранефер дал знак Анхнасиру. В руках того появился хопеш, специально принесённый для испытания. Ипи поднял слабо изогнутый широкий клинок, кивнул поверенному. Они одновременно взмахнули мечами. Застонало железо, запела бронза.

Ранефер протянул фараону оружие пришельцев. На лезвии появилась большая выщерблина.

– Ещё один такой удар и клинок сломается.

Аменемхеб осмотрел хопеш, удовлетворённо крякнул. На бронзе тоже появилась щербинка, но гораздо менее заметная.

– Давай теперь этот, Анхнасир.

Испытали ещё один меч. Он сразу сломался. Большой обломок взлетел, вращаясь, и Верховный Хранитель сбил его наручем, чтоб не поранил кого.

– А этот слишком хрупкий, – прокомментировал старик.

– Да, – согласился Ипи, – все железо или мягкое или, если его перекалили, хрупкое.

– Мя-а-гкое... – лицо фараона потемнело от натуги, но он все же согнул клинок.

Тот в таком состоянии и остался. Фараон озадаченно повертел испорченный меч.

– Негодное оружие, – высказал недоумение Аменемхеб, – и такое дорогое... Какое-то здесь противоречие. Не проще ли покупать у соседей бронзу, ведь это обошлось бы гораздо дешевле?

– Нет, не проще, – Ипи покачал головой.

Все присутствующие знали, что в землях Хатти и Нахарина бронза, самая обычная, при выплавке которой не применялась синяя краска[108] вдвое дороже, чем в Священной Земле.

– Проще покупать у нас, – сказал фараон, – в Уасите купцы акайвашта занимают целый квартал. Но Ипи упомянул, что эти пришельцы из более отдалённых северных земель. Если их южные сородичи или те же хатти, продают бронзу по цене в три-четыре раза выше, чем мы? Ведь ни один купец в здравом уме не перепродаст товар за те же деньги, что купил.

– Ты хочешь сказать, Величайший... – начал Аменемхеб.

– Разумное объяснение только одно: акайвашта научились получать железо, которое выходит им дешевле привозной бронзы. То есть, втрое дешевле того железа, что выплавляем мы. Так, Ипи? Этой демонстрацией ты намекаешь, что неплохо бы поискать среди пленных кузнецов и рудознатцев? Хотя бы даже просто высокородного, имеющего на родине рудники и мастерские?

Ранефер кивнул.

– Именно так. Если бы это удалось, мы могли бы пустить железо на многие инструменты, простые скобяные изделия, высвободив сотни и тысячи хека бронзы, и, тем самым, увеличить и усилить доспешное воинство!

Аменемхеб посмотрел на Верховного Хранителя, не скрывая восхищения. Тутимосе, который задумчиво скрёб подбородок, заметил его взгляд и сказал:

– Не спеши радоваться, достойнейший. Мы пока ещё увидели лишь морок в пустыне, но не достигли оазиса. Я бы сказал, что найти опытного кузнеца среди пиратов, которые живут войной и грабежом, было бы поистине невероятной удачей.

Ранефер с улыбкой посмотрел на побратима, потом на старого полководца и сказал:

– Это ещё не все достойнейшие!

Анхнасир подал ему ещё один меч, формой неотличимый от тех, что только что подверглись испытанию.

– Ты прав, достойнейший Аменемхеб. Все эти мечи акайвашта никуда не годятся. Кроме этого.

Ранефер протянул клинок Тутимосе. Фараон взглянул на клинок с удивлением.

– А чем он примечателен? С виду – такой же.

– Этим мечом военачальник пришельцев разрубил хопеш Нахтра, как тростинку.

– Вот как? – фараон поднял глаза на Верховного Хранителя, – может, в пылу битвы...

– Нет, Величайший, – перебил Ипи фараона (на что дерзости хватало у немногих, хотя Тутимосе в подобных случаях даже не пытался изображать гнев), – три Хранителя тому свидетели. Павший воин действительно перерубил хопеш Нахтра этим мечом. Клинок у Коршуна, кстати, не из последних. Я знаю, он им часто похвалялся. Дедовский, во многих схватках побывал без малейшего урона для себя.

Заинтригованный Тутимосе сомкнул ладонь на рукояти меча акайвашта.

– Может, небесное железо? – предположил Аменемхеб.

– Нет, достойный Аменемхеб. Величайший, попробуй согнуть клинок.

Фараон упёр остриё в борт колесницы. Налёг.

– Как прутик гнётся, – сказал Ипи.

– Действительно, – подтвердил фараон, – железо Незыблемых Звёзд прочное, но совсем не гибкое.

– И ещё! – Ранефер провёл лезвием меча неизвестного металла по хопешу, затем – наоборот, – они оставляют друг на друге царапины. Значит, прочность этого железа равна бронзе с краской для синего стекла. Но посмотрите, сколь тонок сей клинок!

Менхеперра восхитился трофеем

– Я беру его, и пусть посвящённые Тути разгадывают секрет этого железа. Ценнейшее приобретение! А ты, Ипи, тщательно расспроси пленных об этом металле. Если же будут молчать...

– Заговорят.

Ранефер вдруг прикрыл глаза и покачнулся. Тутимосе успел его подхватить.

– Ты же на ногах не стоишь!

– Не мудрено, – добавил Аменемхеб.

Ипи встряхнулся.

– Нет, вполне здоров, отделался небольшими царапинами. Ты знаешь, Величайший, эти акайвашта... Каждый из них в отдельности вряд ли долго продержится против почти любого из Хранителей или Храбрейших, но в строю они...

– Все это расскажешь потом! – отрезал фараон, – ты переутомлён, верно, ещё не оправился от удара по голове. Напрасно я не послушался Нибамена...

Тутимосе повернулся к поверенному Ипи.

– Достойнейший Анхнасир, немедленно отвези его в наш лагерь у стен Мегиддо. Проследи, чтобы после осмотра врачом Ранефер сразу лёг спать. А если он начнёт тебе рассказывать, что является Верховным Хранителем и припомнит какие-то свои обязанности, я разрешаю тебе его связать.

– Не надо, – слабо улыбнулся Ипи.

Пошатываясь, он взошёл на площадку хевити.

– Слушаюсь! – поверенный вытянулся перед фараоном в струну, потом вспрыгнул на колесницу и стегнул лошадей.

– Это не Ханаан, – мрачно изрёк Эфраим, исподлобья разглядывая слоновье стадо, мирно пасущееся в трёх стадиях от дороги, что, выйдя из лесу, загибалась к северо-западу.

– А что? – спросил Птолемей.

– Я не знаю. Но это не Ханаан. Здесь должны быть довольно густонаселённые места. Уже Назарет недалеко. Тут нет никаких лесов. И уж точно не водятся слоны.

– Не водятся?

– Когда-то, очень давно водились, но теперь их даже в Египте не часто встретишь.

– Откуда же везут слоновую кость? – спросил Александр с интересом, из-под ладони разглядывая невиданных зверей, о которых так много слышал, но воочию видел впервые.

– Из Нубии.

– Ты хочешь сказать, это Нубия? – усмехнулся Лагид.

– Я ничего не утверждаю, господин. Кроме того, что это не Ханаан.

Сначала они не придали большого значения этим словам иудея, но чем дальше продвигалось войско на север, тем чаще Эфраим твердил, что не узнаёт местность. В конце концов, "друзья", составлявшие ближний круг, ощутили лёгкую дрожь в коленях. Не обращать внимание на слова проводника, совсем серого от страха, стало невозможно.

Александр помрачнел. Птолемей, озадаченный не меньше, прокручивал в памяти переговоры с Ранефером и последующее сражение, пытаясь вспомнить какую-нибудь зацепку.

– Допустим, хотя это кажется бредом сумасшедшего, что мы в Нубии. Там водятся слоны? Водятся. Там есть леса?

– Есть, – буркнул проводник, – мне это доподлинно известно, хотя я там и не бывал.

– Хорошо. Вернее, плохо, но пока ладно. Если это Нубия, то что здесь делают египтяне?

– Египтянам в Нубии всегда есть, чем заняться, – сказал иудей, – оттуда до их земли рукой подать. И название этой страны происходит от египетского слова, означающего – "золото".

– Там много золота? – спросил Птолемей.

– Много.

– А ещё туда сбежал от персов Нектанеб, – буркнул Александр, – который второй.

– Вроде Ранефер что-то говорил про Нектанеба, – вспомнил Птолемей, – или нет?

– Я думаю, – сказал царь, – этот Менхеперра – потомок Нектанеба. Сын или внук. Копил силы долгие годы и решил вернуться.

– Если так, то зря времени он не терял, – кивнул Лагид, – подготовился неплохо.

– Нубия... Пожалуй, это все объясняет. Кроме одного. Как мы сюда попали?

– Ну... – протянул Птолемей, – гроза, иудейские боги. Забыл?

– Нет, – покачал головой царь, – не забыл.

Воцарилось тягостное молчание.

– Что будем делать? – разорвал тишину Клит.

– Идти в Тир, – твёрдо заявил царь.

– В Тир? – удивился Чёрный, – дотуда, поди, теперь тысячи стадий!

– У кого-то есть предложения получше? – сверкнул глазами царь, – все это может оказаться мороком, насланным колдунами варваров!

Предложений не нашлось. Македоняне переглядывались друг на друга, переминались с ноги на ногу и с надеждой поглядывали на царя.

У Александра играли желваки на скулах, он изо всех сил старался выглядеть хладнокровным.

– Эфраим, если мы все же в Финикии, если это морок, сколько дней нам осталось идти до моря?

Проводник давно уже не мог сориентироваться, потому довольно долго тянул с ответом, прикидывая. Наконец, сказал:

– Если повернуть на запад, то день, государь. Если море никуда не делось. Но нам придётся пересечь Кармельский хребет.

– Ты точно не видишь никаких примет? Значительных? Река или гора, к примеру.

Эфраим подумал и ответил:

– Если бы мы были в Ханаане, то завтра достигли бы левого берега Киссона.

На следующий день после полудня войско действительно подошло к реке.

– Это и есть Киссон? – спросил Александр.

– Не знаю, – покачал головой Эфраим, – тут мост должен был быть. Да и берега я не могу узнать.

Александр дёрнул щекой. Помолчал немного.

– Река течёт с востока на запад, как ей и положено. Я принял решение. Нет смысла идти в неизвестность. Поворачиваем на запад, к морю.

– А если река впадает не в море? – заметил Птолемей, – а в другую реку?

– Всё равно лучше держаться поближе к водным путям.

Войско двинулось вдоль берега реки вслед заходящему солнцу. Воины, видя напряжённость своих начальников, заподозрили неладное и начали выпытывать у них, что случилось. Те молчали, опасаясь возникновения паники, но тем сильнее вызывали беспокойство подчинённых. Стараясь отвлечь людей от мрачных мыслей, царь гнал их, не давая отдыху никому, в том числе и себе. Он шёл во главе основной части колонны, сразу за авангардом, ведя в поводу Букефала. Точно так же поступили все гетайры: следовало беречь лошадей.

На исходе следующего дня, когда уже пришла пора искать место для лагеря, со стороны ушедшего вперёд передового отряда прибежал человек. Он размахивал руками и отчаянно орал:

– Море! Море!

Македоняне возбуждённо зашумели. Волна воодушевления покатилась вдоль тела гигантской, растянувшейся почти на пять стадий змеи.

– Бывают же совпадения... – прошептал царь.

– О чём ты? – спросил Птолемей.

– Вспомни поход десяти тысяч. Они кричали так же, с ума сошли от счастья... "Море! Море!"

– Я помню эти строки.

– История повторилась, Лагид. Хотя мы и не бродили несколько месяцев по бесконечным равнинам и горам, но оказались в похожей ситуации.

Семьдесят лет назад, эллины, наёмники Кира Младшего, претендента на персидский трон, после неудачной битвы при Кунаксе возвращались на родину из самого сердца Азии. Измотанные длительным походом, с честью выдержавшие борьбу с племенами диких варваров и гигантскими расстояниями, они вышли к Понту Эвксинскому и море вдохнуло свежие силы в людей Ксенофонта, записавшего для потомков перипетии этого грандиозного похода. Птолемей отметил про себя, что Александр довольно воодушевлён собственным сравнением со знаменитым полководцем и историком, хотя, сказать по правде, оно не слишком справедливо.

– Мы ещё не выбрались из этой Керберовой задницы, – буркнул за спиной Клит, – по-прежнему не можем объяснить происходящее.

– И все же, – ответил Александр, – у меня камень с сердца свалился. Море на западе. К западу от Нубии только пустыни, где даже звери не живут. Я видел много карт и читал землеописания. Значит это все же Финикия, а эта река и есть Киссон. До Тира три дня пути.

– Твои слова, богам бы уши, царь, – покачал головой Птолемей.

Однако Александр оказался прав. Через два дня его войско, измученное сражением, переходом, неизвестностью и целым ворохом всевозможных страхов, встретило своих. Разведчиков, посланных Эвменом.

Спустя сутки, к моменту вступления в Тир, Александр уже знал в общих чертах, что произошло, и лицо царя, въезжавшего в восточные врата Ушу, внешне совершенно невозмутимое, своей неестественной бледностью выдавало такое смятение, какого сын Филиппа не испытывал никогда. За всю свою жизнь.

После переговоров, проведённых Верховным Хранителем, Мегиддо сдался на второй день, чего не ожидал никто. Город и воинства, запертые в его стенах, преклонили головы пред Двойной Короной всего через шесть дней после великой битвы – в двадцать пятый день Ре-Нут-Тет двадцать третьего года Менхеперра.

Строй Хранителей и Храбрейших приветил песнью серебряных труб выходящих воинов Нахарина – сыны Та-Кем умели ценить достойного противника. Тем не менее, враг, даже поверженный, оставался врагом. Митаннийцы шли со своими знамёнами. Воины, которым из всей брони оставили только шлемы, потрясали мечами и топорами, и выкрикивали нечто воинственное. Несколько военачальников и высокородных выехали на колесницах.

Но копья, щиты, дроты, почти все луки, не скрывая ненависти, сыны Нахарина бросали под ноги победителей. Понурив головы, навстречу восьми тысячам, скрывшимся в городе, брели ещё тысяч пять их соплеменников, которым повезло гораздо меньше. Их угораздило оказаться на правом фланге прорыва Воинства Маат, после чего они попытались уйти на старую зефтийскую дорогу. Часть колесниц и кочевников преследовали их, а впереди бегущих встретило войско Тунипа. Узнав о пленении царя и его присяге Величайшему, они вначале побежали, но решили вернутся, выказав покорность. И успели-таки послужить Владыке Венцов – отборные, но измождённые боем и бегством воины Нахарина сдались, будучи запертыми в узком ущелье.

Эти, просидев пять дней связанными или в колодках, едва ковыляли. Вовсе без оружия – с них сняли все до медной бляхи. Остатки двадцатитысячного воинства Паршататарны уходили по дороге Тамашка, а ещё пять тысяч навсегда остались в земле Долины Врат.

В направлении шатра Величайшего выехали три колесницы и пара крытых повозок, сопровождавших молодого наследника Шаттивасу, третьего сына Паршататарны, "грозного именем, льва степей". Судя по всему, в отличие от погибшего в долине старшего брата, набальзамированное тело которого уезжало вместе с уходящим разгромленным войском, скромностью Шаттиваса не отличался. Он даже в роли заложника не желал расставаться с охраной, прислугой, наложницами и дорогой утварью. Ну да Апоп с ним – в Хазету князь пробудет недолго, зато от уплаты золота царь Нахарина не отвертится. И воины нескоро оправятся от страха, ран и позора, несмотря на всю торжественность их ухода.

Воины Халепа, зная, что их царь приглашён в шатёр фараона для заключения союза, стояли при оружии и потешались над позором митаннийцев и, особенно, войск Кадеша. С теми и другими у войска Града-на-скале накопились свои счёты, а Тутимосе нужна была надёжная опора у границ Страны Рек, и вечная угроза ослабевшему Кадешу.

Несколько тысяч воинов Баалшур Сипиша, сбежавшего из Мегиддо в ночь перед сдачей, разоружали и обыскивали. Затем, связывали сначала попарно, а после ещё раз – весь строй одной толстой верёвкой. За шеи, как баранов. В кучу сбивались заложники, оставленные царями мелких городов фенех, которым, помимо зарока верности, надлежало заплатить выкуп. От оного освободили Берити, из воинов которого тщательно отобрали гребцов и воинов царских ладей, посулив немалую плату за найм.

Цари Угарита и Тунипа, так же избавленные от выкупа, ликовали, не зная ещё, какая угроза нависла над их городами. Всех уцелевших воинов Арвада освободили, а с их царя потребовали лишь преклониться пред двойной короной, да платить ежегодную дань. Это удивило многих воинов Священной Земли. Даже Нибамен роптал:

– Я понимаю, что Ранеферу нужен второй Град-на-острове, но никогда не поверю, будто горстка трусов, стопы которых мы рассмотрели во всех подробностях, как-то смогут предотвратить или хотя бы отсрочить его падение.

Однако мнение Величайшего на сей счёт не изменилось.

Отдельно, спеша выстроиться в походный порядок, вслед за основными силами Воинства Маат, стены Мегиддо покинули пять сотен бойцов Ашшура. Сотню конных, возглавляющих отряд, вёл высокородный Иштартубал в тяжёлой золочёной броне. Его верный вороной Нергал[117] гордо вышагивал под всадником. Воины Ашшура отвечали звонкой песнью бронзы на серебряные трубы сынов Та-Кем.

Утром следующего дня, собрав от нескольких деревень с полсотни тысяч крестьянских семей, всех попавшихся ремесленников, многие тысячи голов скота, пленных, числом в тридцать сотен, золото и серебро, как захваченное в битве, так и полученное в качестве выкупа, бесчисленное оружие, восемь сотен колесниц и свыше двух тысяч коней, Воинство Маат двинулось к Хазету.

Через три дня, прибавив к добыче, и без того немалой, дань покорившегося Таанаха, разноцветная змея, с бронзовой головой и кончиком хвоста, вытянувшаяся на полтора итеру, достигла Иоппы. Почти все пленники, скот и крестьяне, задерживавшие колонну, были погружены на несколько десятков кораблей Та-Кем и Фенех и те ушли прямо в Бехдет под защитой отряда боевых ладей. Хранители, попеременно едущие на колесницах, наёмники и союзники, заложники и высокородные пленники со своими колесницами и повозками, могли двигаться вдвое быстрее, что для Ранефера было куда важнее торжественного прибытия с бесчисленной добычей. Выйдя из Иоппы ещё затемно, отряд достиг Хазету к вечеру второго дня.

Подъезжая к городу, Ранефер заметил в бухте громаду "Звезды обеих земель", ещё с десяток осадных, включая три сдвоенные, и немало лёгких боевых кораблей Великой Зелени. И полсотни, если не больше, кораблей, мало отличимых от царских ладей фенех, только много крупнее и с двумя-тремя рядами весел. Верно, тот самый флот Знаменосца Энила, взятый Анхнофрет без боя.

Среди кораблей Гостей один сильно отличался от остальных: массивный, трёхрядный, увенчанный высоким рогом на носу и рыбьим хвостом на корме. В нём смутно угадывались черты, присущие ладьям пиратов-акайвашта.

Серебряные трубы колесничего отряда, вышедшего из врат Хазету, поприветствовали Воинство Прекраснейшей. Трубы Хранителей откликнулись протяжной песнью.

Ипи Ранефер приказал вознице гнать, и его хевити, когда-то нарядная, украшенная позолотой, а ныне несущая на себе множество отметин вражеских копий и стрел, помчалась к встречающим.

Ещё издали Верховный Хранитель узнал молодого Знаменосца Нибамена, сына Нибамена (коего для того, чтобы не путать с отцом, гораздо чаще называли вторым именем – Нимаатра), Анхнофрет, Ранеба, Тутии и какого-то незнакомого вельможу, по виду – из народа фенех. Не так трудно было догадаться, что это и есть тот самый Энил – удачное приобретение высокородной Хранительницы, возлюбленной Величайшего. Воистину, не зря Анхнофрет зовут Ядовитым Цветком Тростника[118].

– Да живут вечно достойнейшие! – Верховный Хранитель Трона приветствовал встречающих первым.

Сановники Священной Земли хором ответили ему и поклонились. Только Энил замешкался, отчего его приветствие, слишком подобострастное и нелепое, вызвало непринуждённый смех. Ипи, уставший от напряжённой и наигранной церемонности, равно, как и от напускного высокомерия – поведения вынужденного среди военачальников, а, паче того, сотников и чужеземных послов, расслабился. Впервые за долгое время он находился среди своих. Эти люди (с некоторыми он рос, кто-то был его учителем) – куда ближе ему, нежели Первые Мечи Величайшего. Впрочем, именно Тутимосе и, конечно, царственной Мерит-Ра не хватало, дабы позабыть свои скипетры и мечи, и вспомнить старые, пусть не всегда добрые времена, со сладкой, подобно финиковому вину, похожему в свете Атума на расплав золота, светлой тоскою.

Нимаатра, заметив отрешённую улыбку Ипи, понял, что Верховный Хранитель замечтался и поспешил вернуть его:

– Достойнейший Ранефер, слава ваших с Величайшим побед бежит впереди Воинства Маат, сотрясая троны. Отряд ладей с добычей и пленными, заходил в Хазету, и мы узнали многое... – Знаменосец улыбнулся и тихо добавил, – я понимаю, что ты устал. Две тяжких битвы... Однако, тому же Ранебу пришлось не слаще. Понимаю, что оказавшись среди друзей, ты немного обмяк, и желаешь только беседы за чашей. Нам и вправду многое нужно обсудить. Ныне, с явлением Гостей, каждое твоё слово, равно, как и слово Ранеба, Тутии, Анхнофрет – весомо, как десяток хека золота.

– Верно, достойнейший Ранефер, поспешим! – Анхнофрет поклонилась Верховному Хранителю, да, не медля, приказала развернуть к городу свою колесницу.

– Да, Ипи, – Ранеб всегда по-простому обращался к обоим своим ученикам в морском деле, не взирая на их происхождение и титулы, – мне нужно сказать тебе многое. И мы, все мы с нетерпением ждём твоих слов.

– И да будет так достойнейшие! – Ранефер кивнул, – поговорим на "Звезде Обеих Земель"...

– Да уж, – негромко пробормотал Энил, – хотелось бы мне побывать на этом чудовище.

– Думаю, достойный Энил, – Ипи улыбнулся не без гордости, заодно отметив, что с личностью неведомого финикийца он не ошибся, – тебе будет небесполезно осмотреть её.

Ранефер окликнул Анхнасира, колесница которого немедля подъехала.

– Прикажи разместить заложников и высокородных пленников, в том числе того акайвашта, которого взяли с Аристоменом, в лучших домах города. Хозяевам уплатить, сколько запросят. Много охраны не ставь. Дай Хранителям хорошо отдохнуть, пусть им подадут вино и лучшую пищу. Посменно. За наёмниками пусть приглядывают. Кроме воинов Ашшура – за них ручается наш друг Иштартубал. Прикажи выпрячь коней и снять с них броню. Колесницы осмотреть хорошо, но перебирать и переделывать их будем уже в Бехдете. Поручи сие достойному Нахтра, дав свою печать. А сам с парой Хранителей прогуляйтесь с нашим гостем по городу. Покажи Аристомену осадные ладьи. Пусть обязательно осмотрит "Пчелу и Осоку", – Ранефер улыбнулся и добавил, – я видел, как он разинул рот, когда пялился на "Звезду". Не скрывай от нашего гостя ничего, но не объясняй подробно, впрочем, ты сам поймёшь, о чём лучше промолчать.

– Конечно же, достойнейший, но... – поверенный замялся, – Верховный Хранитель сам сказал мне, что, скорее всего, пришелец с Нижнего течения, сразивший праведногласого Аннуи – лазутчик, и я разделяю твоё мнение.

– Ну и что, достойный Анхнасир? – Ипи пожал плечами, – о наших тайнах он не узнает, но наша мощь подавит его Ка и поразит разум. К тому же – бежать он не сможет, да и куда? Пока что, он будет учителем нового языка акайвашта. А потом – одним из моих посланников к Великому царю Александру.

Энил, прислушивавшийся к словам Ранефера, не смог уловить в них и тени иронии. Ипи, между тем, продолжал:

– И мне нужно, чтобы он знал, каковы наши ладьи и осадные луки, видел мощь наших воинств, неприступный с моря Бехдет и Пер-Маат на Алаши и несокрушимую твердыню Джару и Стену болот. Впрочем, величие и роскошь Уасита Аристомену тоже не помешает увидеть, но это после.

– Будет исполнено, достойнейший! – Анхнасир поклонился и указал вознице разворачиваться.

Колесницы Ранефера и высокородных встречающих, выстроившись одна за другой, помчались к вратам Хазету.