Полутьма зала царского дворца Хатуссы, нарушаемая только неровным пламенем лампад, зловещими отблесками выхватывала из пустоты сидящих за массивным столом. За колоннами, украшенными символами Громовержца Тешуба, знаками и изваяниями Великой Ма – матери богов народа хатти[1], стояли молчаливые и неподвижные стражи. Сами подобные изваяниям, разве что, почти полностью бронзовым.

Царь Цитанта вгрызался в здоровенную баранью ногу, запивая вином из золотой чаши, измазанной жиром. Однако, сидящему по правую руку, что позволялось только высшим сановникам и высокородным гостям, Пиллие, царю Киццувадны[2] и даннику всесильного повелителя хатти, было явно не до еды. По левую руку восседал старший сын и наследник – Хуцция, далее – виночерпий Аннита (сей титул означал, к недоумению иностранцев, что обладатель его является верховным военачальником). За царственным гостем разместился Ксассени, младший сын Цитанты. Далее – верховный жрец Телепину, по имени которого было легко догадаться, какому из богов он служил.

Напротив, за отдельным столиком, сидела тучная женщина с морщинистым лицом – Валлани, царственная мать повелителя гор и озёр от Злого моря до моря Нижнего, где лежит подвластный хатти остров Алаши.

Властелин земель от Виллусы (которую владетели Страны Реки звали Иллиясой, а презренные пираты аххиява – Илионас) до Кадеша, Халпы и Кархемыша пребывал в скверном настроении. Титул остался, а земли... Да пожрёт Иллуянка[3] Баалшур Сипиша, втравившего царство хатти, вместе со старинным врагом, грозным именем Паршататарной, в бессмысленную войну с Владыкой Реки... Что говорить – не слишком велики были потери почтенного виночерпия, и немало вражеских воинов отправилось в подземное царство, но все же позор поражения гложет. Слишком много слабых сторон войска хатти выявила сия битва...

А царь Баалшур Сипиш Кадэш, потеряв почти все воинство, ныне заперся в своём граде и дрожит от страха. Царь Халпы, покорённый презренным Сипишем, отложился от него и подался в союзники Змеи и Падальщика. Выход к Нижнему морю почти закрыт. Пират и разбойник – бешеный Алекшандуш из презренной Аххиявы, разбил Пиллию и теперь один за другим берет города Киццувадны. Он уже вышел к Вратам Тешуба. Если он возьмёт крепость Тархунтассу[4], конец владычеству хатти на юге.

Пират оказался львом. Его воины, высадившись с громадных кораблей, нисколько не меньше тех, что сеют огонь и гром Тешуба по воле Манабхарры, захватили Алаши. Не только город, но и весь остров. Только Пер-Маат не тронули. Ибо не глупцы лезть на крепость, сильнее которой, говорят, только Великая Шару на граничном рубеже Страны Реки.

А вслед за львом из своего логова выполз крокодил в Двойной Короне, уже покрывший Анниту бесчестьем. Все города Канахана, разграбленные Алекшандушем, бросаются в ноги Манабхарре, вручая свои земли повелителю Реки.

Цитанта соблюдал царственную невозмутимость, но мысли его мало отличались от раздумий данника – Пиллии. Царь Киццувадны решился заговорить первым.

– Я попытался остановить Алекшандуша выше Угарита, – Пиллия вздохнул, – у меня было пятнадцать тысяч воинов. С отменными колесницами, как делают митанни. И лучники мои были хороши. Но у него было... Вдвое больше! Пешие шли невиданным строем, ощетинившись невероятно длинными копьями, длиннее даже тех, что есть у воинов Манабхарры! Но более всего меня поразила конница. Мы устали её считать, там было не меньше пяти тысяч всадников и они летели на нас, ты не поверишь, словно одно живое существо! Никогда не видел ничего подобного и даже не знал, что так выучить людей и лошадей вообще возможно. При этом у него мы не увидели ни одной колесницы. Алекшандуш рассеял моё войско, как прах по ветру, будто и не было его! Будто стадо баранов разогнал. И теперь идёт по моим землям, как хозяин! Мы не можем понять, откуда он взялся, да ещё с такими силами... Как нищие аххиява сумели настолько усилиться, откуда их так много? А ведь это именно они. Наглец, уверенный в своих силах, отпустил некоторых пленников, чтобы те рассказали нам о его могуществе. Они подтвердили, что пираты говорят на языке аххиява, хотя нещадно коверкают его. Называют себя макандуша, откуда-то с северо-запада, из-за моря. Я прежде не слышал о таком племени.

– Что сделают наши бойцы, вооружённые топорами против копейщиков? – не слишком уверенным тоном начал Аннита, – если те к тому же, как утверждает почтенный Пиллия, наступают стеной. Я видел, как мои колесницы атаковали строй воинов Манабхарры. Едва ли не половину колесничих и лошадей выбили стрелами ещё до столкновения. А из остальных немногие смогли прорваться сквозь частокол копий врага.

– Копья этих макандуша длиннее на целый локоть, если не на два, чем у воинов Реки, – перебил военачальника Пиллия, – но те, прикрывая своих лучников, в бою всегда стоят неподвижно, а эта стена аххиява движется!

– Разве ты сражался когда-нибудь с сынами Реки? – непочтительным тоном спросил Аннита, – не был при Мегиддо, так не рассказывай сказки. Неподвижно стоят... Если бы так... Они строятся знаком, что у них воды изображает. Сбоку не подойти. На остриях и в глубине, да на всём переднем крае – отборные воины в бронзовой чешуе. Первыми они не наступают, это верно. Так и заманили нас с Сипишем в эту крокодилью пасть. Передние упёрли копья в землю. С трёх сторон ударили стрелами. Потом ещё и колесницы сзади обошли. Мало у нас копейщиков, мой господин, наш передний край они выкосили за миг. А когда дрогнули воины Кадеша и Халепа, дети Реки развернули пасть в клин и в наступление перешли.

Цитанта мрачно молчал. Все это, и в куда более ярких красках, Аннита ему расписывал ещё год назад, а теперь, напомнив, совсем испортил царю аппетит.

– У страха глаза велики, – негромко сказал Пиллия.

– Не в том ли причина, наш царственный друг, что ты сейчас сидишь в этом зале, а не сражаешься доблестно против макандуша на своей земле? – поинтересовался Хуцция.

Царь Кицувадны дёрнулся, как от пощёчины, и уже хотел ответить, но был остановлен Цитантой.

– Хватит! – царь хатти повернулся к сыну, – не смей оскорблять нашего гостя и союзника!

Наследник обиженно поджал губы.

– Нам нужно больше копейщиков, – продолжать бормотать Аннита, – впятеро больше. С копьями подлинней. И лучник – хоть один на колесницу. Вместо метателя дротов. Возницы хорошо мечут дроты сами. У нас сорок пять тысяч воинов! А колесничие стрелки выбьют всадников, мой го...

– Почтенный Аннита, – Цитанта вздохнул, – у нас едва хватает лучников для воинства! Откуда им ещё взяться, если любому крестьянину, пойманному с луком, руку рубят?

– Ну... Мой господин, замени их пращниками – оружие простолюдина, но самое лучшее против "чешуйчатых"! А на колесницы посади...

– Аннита, ты все ещё с Манабхаррой воюешь? – царь впервые усмехнулся, – пращники... Воины почтенного Пиллии говорили, что брони на конях, и воинах Алекшандуша почти нет. У воина в строю длинных копий – панцирь и шлем. Все из бронзы, не из кожи! Даже ноги бронзой укрыты! Ему праща... Щиты покрыты бронзой, как у воинов Манабхарры и Паршататарны. Что ему твой булыжник? Коней, конечно, можно выбить. Сколько-то... Но вот на колесницы лучников сажать... Чтоб научиться стрелять с колесницы – не один длинный день нужен. А стрелков с малолетства учат. Где я возьму тебе колесничих лучников? Найму в Стране Реки?

– Не самая плохая идея, царственный отец, – Ксассени вмешался в разговор, – я могу посланником в Та-Кем отправиться. Язык знаю.

Воистину, если Хуцция лишь недавно начал изучать язык Чёрной Земли, то его младший брат прекрасно владел им, обойдя в том старшего.

– Брат мой, Ксассени, прав, – Хуцция задумчиво вздохнул, поставив чашу, – если ты, почтенный отец, скажешь ему, чтобы обещал серебра, сколько запросят. И ещё коней. У нас их много и они не уступают тем, что имеют дети Реки. Люди Манабхарры вывозят отборных кобыл и жеребцов из всех покорённых стран для улучшения своей породы. Я считаю, справедливо за нашу породу, что предки разводили веками, попросить лучших колесничих стрелков.

– Вся Киццувадна и Канахан знают, как оные стрелки, ведомые Хранителем Золотого Трона Пацифаром, разбили отряд Алекшандуша! Он в несколько раз превосходил их числом, Пацифар обратил его в позорное бегство, а потом ещё и изгнал из Цура, который презренный пират захватил с помощью подлого предательства!

Пиллия с воодушевлением повторил байку, что во всех портовых городах плели купцы, постоянно преумножая потери и унижение аххиява. Для самоуспокоения.

– Ладьи Манабхарры задали ему жару! – добавил царь-данник, -надеюсь, достойный наследник не забудет и о ладьях.

– Не забудет, – молвил Цитанта, посмотрев на Ксассени, и не поскупился на похвалу, – он ещё юн, но очень умён. Только путь опасен. Хотя Алекшандуш ещё не захватил Тархунтассу, но занял все прибрежные земли. Ехать придётся кружным путём, через Угарит.

– Думаю, мой господин, – жрец-прорицатель Или-Тешуб вздохнул, – почтенный наследник Ксассени сможет и добраться и вернуться, только все опасности его и весь путь – напрасны. Я знаю, что не только Манабхарра сейчас отсутствует в Чёрной Земле, но и Хранитель Пацифар ушёл в дальний поход на юг, к землям людей, чёрных ликом, как подземные твари. Страной ныне правит царица Марита, а о чём наследнику Великого господина говорить с бабой? Лучше я погадаю на кишках тельца.

– Я на твоих кишках погадаю! – царственная Валлани зашипела на жреца Громовержца, – Манабхарра был ещё ребёнком, а Хранитель – того моложе, а Марита – моложе Хранителя, когда их хотели убить. Уже не помню почему. Но Пацифар сразил одного убийцу стрелой, а другому Марита сунула кинжал или детский меч промеж рёбер. Встретив только десять длинных дней. Их отец уже был в подземном царстве, но они сами сумели защитить себя. А потом... Не один правитель Канахана и Яхмада ушёл к подземным богам, получив в дар от царицы украшение, работы лучших ювелиров, или просто прочитав её послание. Какая она тебе баба?! Марита – Великая Жрица и царица волею Солнцеликого Иштана-Ра[5]. Не гневи богов Или-Тешуб.

– Великая Ма щедро одарила достоинствами не только царственных жён Страны Реки, – сказал Цитанта и поклонился Валлани, сверкнув глазами в сторону Или-Тешуба, – твои советы, досточтимая мать, мудростью своей нередко затмевали те, что давали мне седобородые мужи. Какой же ты сейчас дашь мне совет?

Валлани не успела ответить. Отворились тяжёлые резные двери, и в зал вошёл, в сопровождении распорядителя царских покоев, запыхавшийся Первый Страж Муваталли[6].

– Здравствуй тысячу лет, великий царь! – согнулся он в глубоком поклоне, – две вести и обе плохие.

Цитанта сжал подлокотники кресла, потемнел лицом.

– Говори.

– Тархунтасса пала? – подался вперёд побледневший Пиллия.

Муваталли посмотрел на него недружелюбно. Как и другие военачальники хатти, он считал, что беглый царь, бросивший своих подданных, которые все ещё сражаются с врагом, не заслуживает такого приёма, который ему оказывает Цитанта.

– Об этом ничего не известно. Но войско макандуша миновало Врата Тешуба.

– Сам Алекшандуш ведёт его?

– Пока точно не ясно. Гонец утверждает, что дозорные не заметили во главе колонны светловолосого царственного воина. Приказания отдаёт другой человек.

Цитанта некоторое время молчал, потом сказал:

– Или-Тешуб, оставь нас. Самое время испросить бога о грядущем.

Жрец поспешил убраться. Царь проводил его глазами. Он был бы не прочь выгнать и Пиллию, оставив в зале лишь тех, кому мог доверять, но не желал оскорблять, пусть данника, но все же царя. Ибо тот загнан в угол и в таком положении может решиться на любую подлость, на которую в другой ситуации у него никогда не хватило бы смелости.

– Стало быть, макандуша решили совершить набег, пограбить, а царь их, скорее всего, все ещё осаждает Тархунтассу. Что же, тем лучше. Они совершили ошибку, разделив силы. Хуцция – ты поведёшь войско. Окажем им достойный приём. Муваталли, ты присоединишься к наследнику. Мы слишком мало знаем об этом Алекшандуше из Аххиявы. Следует захватить в плен побольше высокородных воинов и как следует допросить их. В этом деле лучше тебя не справится никто.

Первый Страж с достоинством поклонился.

– Сколько их идёт? – спросил Аннита.

– Сочли не более пяти тысяч.

– Пять тысяч? – удивился царь, – и с такими силами они собираются воевать с нами? Нет, это точно разбойничий набег. И это подтверждает то, что Тархунтасса держится – Алекшандуш не решился оторвать от осады большие силы.

– Я бы не стал их недооценивать, – просипел Пиллия.

Цитанта усмехнулся. Царь Киццувадны напуган так, что вздрагивает от одного упоминания макандуша, а увидев их, наверняка испортит свой дорогой наряд. Впрочем, кое в чём он прав. Не следует сейчас состязаться с пришельцами в доблестях. Нужно просто передавить их, как клопов. Пусть Алекшандуш узнает, что воинство его сгинуло бесследно в земле хатти.

– Хуцция, возьмёшь десять тысяч воинов и тысячу колесниц. Не вздумай красоваться перед ними. Просто перебей. Они никогда не бывали в наших землях. Пойдут, не зная дороги...

– Если только не нахватали к Киццувадне проводников, – машинально вставил Аннита, осёкся и потупил взор, – прости, великий государь.

– Как бы ни были хороши проводники, мы на своей земле. Они здесь чужие, – возразил Хуцция.

– Не прячь глаза, Аннита, – сказал царь, – на военном совете всякий голос важен, ты знаешь. У нас сейчас именно военный совет. Трапеза окончена. Не время сейчас набивать брюхо.

– Дозволь в таком случае ещё сказать, государь... – подался вперёд Муваталли.

– Говори.

– Если перед битвой измотать их наскоками из засад, заставить погоняться за нами и завести в место удобное для нас...

– Хорошая мысль, – вставил Аннита, – это подавит их дух. Полагаю, после такого полезно кого-нибудь отпустить к Алекшандушу. Чтобы рассказали и устрашили. Он должен думать, что в царстве хатти стрела вылетит из-за каждого куста и не будет ему здесь покоя.

– Да будет так, – удовлетворённо кивнул головой Цитанта.

– Все будет исполнено по твоему слову, царственный отец, – Хуцция приподнялся из-за стола и поклонился.

– Ты говорил о двух новостях, – повернулся Цитанта к Муваталли.

– Вторая пришла с востока, – ответил Первый Страж, – Кархемыш пал...

Цитанта даже привстал от удивления.

– Как пал? Кто начал войну против него? Неужели Шанкара[7]?

– Нет, государь, – склонился Муваталли, – Манабхарра.

– Не может быть! – вырвалось из уст Анниты, – Крокодил, конечно, силен, но не настолько же!

– Прости, достойный Виночерпий, сведения верные, – сказал Муваталли, – если на юге мы слепы и глухи, стараниями Алекшандуша, да исчезнет его презренное имя из разговоров мужей, то на востоке имеем достаточно лазутчиков. К сожалению, вести от них идут очень долго, и я доселе ничего не знал о грандиозном предприятии мицри[8]. Это моя вина и я...

– Рассказывай, высокородный Муваталли, – приказал царь, – поведай нам все. Стенать будешь потом.

И Первый Страж заговорил. Он говорил о небывалом. Осведомлённость Муваталли в некоторых вещах всегда поражала придворных и самого царя.

– Я уже рассказывал тебе, государь, о том, как Ядовитая Анобрет[9] захватила у Алекшандуша много ладей. Об этом купцы Канахана трещат без умолку. Так вот, эти ладьи Манабхарра перегнал в Гебал, там вытащил на берег и построил множество подобных. Его мастера сколотили из кедра прочные рамы с колёсами, на них поставили ладьи и перевезли на берег Кудшу[10].

– Невероятно, – выдохнул Пиллия.

Аннита недоверчиво покачал головой, а Ксассени от удивления разинул рот.

– Ты не ошибаешься, достойный Муваталли? – спросил царь, – твои слова звучат так, будто Манабхарра получил какую-то особую милость у богов. Или – он сам бог...

– Я не ошибаюсь, государь. Свидетелями столь небывалых дел были многие. Никто не рассказывал о явлении божественных знаков или сил.

– Продолжай.

– Тысячи волов тянули эти телеги с ладьями, тысячи пленных, которым обещали свободу за небывалую работу. Достигнув Святой реки, Манабхарра спустил ладьи в её воды. Баалшур Сипиш, верно, дрожал, смотря со стен Киндзы на это зрелище. Манабхарра сплавил корабли по течению до начала дороги на Халпу, прошёл ещё один волок, на треть длиннее, чем от Гебала до Кудшу, и вышел к болотам, тянущимся до самого русла Пурхаты. Наёмных гребцов отпустили, пленников оставили, а быков и ослов погрузили на собранные ладьи вместе с войском. Достигнув великой реки, но, не дойдя немного до Кархемыша, войска и колесницы высадились на берег, да ударили под левую руку и в спину сорокатысячному войску Паршататарны, грозного именем. Их было всего десять тысяч, при полутора тысячах колесниц. Растянутое войско Паршататарны стояло у горных врат и не смогло остановить их, меньше трети удалось спастись. Остатки частью закрепились в Кархемыше, или обошли его, дабы бежать в Харран, укрыться там и ждать подмоги. Три десятка тысяч убитых и пленных, взятый город, один из крупнейших в Митанни, не меньший, чем сам Хошкани! Никто и не представлял себе, что это возможно[11].

Цитанта заулыбался. Чему огорчаться? Сокрушён давний враг. Хитрый и коварный, затащивший хатти на бессмысленную бойню при Мегиддо. Хорошо, что там удалось вырваться. Не иначе, Тешуб покарал нечестивца! Грозный именем улепётывает и прячется в нору, как заяц!

– Ты сказал, Муваталли, что новость плохая. Чем же она плоха? Паршататарна повержен! Надо радоваться!

– Прости, государь, если я по скудоумию своему счёл иначе. Но, полагаю, столь невероятная демонстрация мощи мицри вряд ли может считаться благоволением Тешуба к нашему народу.

Цитанта поморщился. Юнец при всех достоинствах обладал одной очень неприятной чертой – он был способен испортить любой праздник новостями о том, что мицри зарезали или отравили того или иного владыку Канахана, ухватили здесь, усилились там...

Муваталли замолчал.

– Это все? – спросил Хуцция.

Первый Страж кивнул.

Аннита скрёб бритый подбородок. Ксассени задумчиво вертел жирными пальцами полуобглоданную кость.

– Что ты думаешь, мать? – повернулся царь к Валлани, – если мы все же пошлём посла к Крокодилу, не сочтёт ли он сие проявлением нашей слабости, страхом перед его могуществом?

– Я думаю, царственный сын, – сказала женщина, – что Манабхарра никогда бы не предпринял такой поход, оставив за своей спиной непокорные города Канахана. Все они упали в его раскрытую ладонь. Почему? Потому что их разграбил Алекшандуш и ярость неистовых макандуша так напугала канахани, что они предпочли покориться мицри. А ведь прежде всегда норовили извернуться из-под власти детей Реки.

– К чему ты клонишь, мать? – нахмурился Цитанта.

Валлани поджала губы и покачала головой. Её всегда огорчало тугодумие царственного сына. Как жаль, что любимый младший внук, коего она считала куда более подходящим для трона, чем Цитанта и Хуцция, вряд ли когда-либо его получит. Можно, конечно, ему помочь, но не родного же сына травить! Хуцция же, как и отец, скорее воин, нежели царь. Впрочем, сейчас более всего надобен именно воин. Враги на пороге земли, хранимой Тешубом. Давно такого не было. Очень давно.

– Я хочу сказать, что если Манабхарра подставил спину Алекшандушу, которого так боятся канахани, это значит, что он его не опасается. А ведь Крокодил и сам очень умён и советники у него под стать. Манабхарра и Пацифар прежде не лезли на рожон. Действовали последовательно и осторожно. И ведь они воевали с Алекшандушем, знают его силу. И вдруг спокойно идут себе в поход против митанни. О чём говорит сие?

– О чём? – спросил Цитанта.

– О том, что они сговорились, – негромко сказал Муваталли.

Царица-мать кивнула.

– Они сговорились. Действуют или сообща, или разделили шкуру кабана полюбовно. Мицри – восток. Макандуша – север.

– Неубитого кабана! – в запальчивости крикнул Хуцция, вскочив из-за стола.

Цитанта посмотрел на него, потом на Анниту и Муваталли, снова перевёл взгляд на старшего сына.

– Сговорились...

Он встал, прошёлся взад-вперёд под сопровождающими взглядами родичей и придворных. Остановился. Повернулся.

– Хуцция, ты возьмёшь не десять, а пятнадцать тысяч. Сотри этих нечестивцев с лица земли. Да поможет тебе Громовержец!

* * *

– Солнышко светит, птички поют, – блаженно щурился Теримах, – вроде все, как там, а приглядишься – и небо не то и трава другая.

– Чем тебе небо-то не угодило? – Полидор откинул полог низкой палатки и выполз наружу, зябко поёживаясь, – чего-то не жарко сегодня.

– Хорошо-о, – протянул рыжий, сидевший на перевёрнутой корзине, – самое оно. К полудню так парить начнёт, что держись. Помнишь, мы ведь примерно в это же время подходили к Вратам с севера. В конце лета.

– Позже.

Теримах не обратил внимания на уточнение.

– Душегубка стояла страшная. Засуха.

– Там всегда такая погода в это время. В конце лета ни капли с неба не дождаться, – буркнул Полидор, – я узнавал.

– Не там, а здесь.

– Там, – упрямо нагнул голову Медведь, – здесь иначе все, не видишь? Позавчера дождь шёл. Там в это время дождей не бывает...

– Я узнавал, – передразнил друга рыжий, – хочешь сказать, это мы не Киликийскими вратами прошли? Это не Каппадокия?

Он встал с корзины и для пущего эффекта обвёл рукой кругом себя.

– А что это тогда такое?

– Не Каппадокия. Тут другие люди живут.

– Я, знаешь ли, заметил. А страна всё равно – Каппадокия. Вон, смотри – помнишь того верблюда?

Далеко на западе действительно возвышалась скала, напоминавшая верблюда.

– А эти каменные приапы повсюду? Где ты ещё такие видел? Только в Каппадокии.

Медведь мрачно покосился на пару "растущих" неподалёку огромных каменных грибов. Подобные им, стоящие на ножках из пористой породы и накрытые базальтовыми шляпками, встречались по всей Каппадокии. Протопав тысячи стадий от своей далёкой родины, македоняне ничего подобного не встречали нигде.

– Всё равно, имя у страны другое.

– Да мне как-то наплевать. Главное, бабы тут не такие страшные, как на югах.

Зимой, когда войско Александра стояло лагерем возле города Лавазантия, Теримах обзавёлся женой. Так поступили многие воины. Царь этому не препятствовал и даже поощрял. За время перехода от Тира в Киликию число подданных сына Филиппа увеличилось в полтора раза. Одних женщин при войске теперь было не меньше тридцати тысяч. Некоторые уже пузатые. На это царь тоже смотрел благосклонно, он прекрасно понимал, в какой ситуации оказался.

Финикиянки и сирийки рыжего никогда не привлекали. Ему нравились посветлее. Такие, как Ацция. Он звал её Антиклеей. Ей было семнадцать лет. Среднего роста, не толстая, но и не худышка, как финикиянки. Теримах пренебрежительно говорил о тех: "Тощая корова – ещё не лань".

В Антиклее ему все нравилось. Приятные мягкие черты лица, длинные прямые каштановые волосы, кожа, лишь немногим более смуглая, чем у него самого.

"И есть за что подержаться, сзади и спереди".

Местные жители почти все отличались крупными носами, но жена Теримаха заметно выделялась из их числа. Как потом выяснилось, её бабка происходила из народа кефтиу. Критянка.

Прихватил рыжий Аццию-Антиклею в небольшом поселении неподалёку от Исса, места, где пару лет назад едва не оставил свои кости. Самого Исса, разумеется, тут не было, но тому уже никто давно не удивлялся.

Девушка была не из местных. Дочь осевшего в Киццу... тьфу ты, язык сломаешь... осевшего в Киликии торговца с севера. Из народа хеттов.

Девушку он взял не силой. Немало насилия македоняне совершили по пути из Тира, немало оставили после себя слез. После того, как никакие жертвы богам (а от отчаяния едва не дошло до человеческих, вовремя остановились), никакие гекатомбы не помогли вернуться обратно, почти все осознали, что загремели в этот чужой мир навсегда. А следовательно, надо обживаться здесь. Именно эта мысль сподвигла воинов обзаводиться семьями. Наложниц многие тащили с собой и раньше, но тогда поход воспринимался совсем иначе. Именно, как поход, который имеет конечную цель и, достигнув её, они вернулись бы к родным.

Все изменилось.

Впервые увидев Аццию, рыжий в очередной раз решил, что влюбился (он влюблялся чуть ли не в каждую встречную, если она, конечно, не была плоская, как доска). Но тут, неожиданно для самого себя понял, что вовсе не горит желанием взять её где-нибудь в кустах, по-быстрому завернув на голову подол, или вмять в окровавленное родительское ложе, посреди трупов родни. Да, было и такое. После переправы через Оронт, Александр запретил насилие. Наплевать на Финикию, но здесь, на севере, не стоило настраивать против себя население.

Поначалу послушались не все, но дураки поплатились жизнью. Воинов проняло. Никто не роптал, не затаил злобу на царя (казнённые, понятно, ничего уже не могли затаить), все вдруг задумались. То один, то другой начали подкатывать к местным мужам, отцам семейств, сватались к их дочерям. По эллинским и македонским обычаям, разумеется. И очень удивились, узнав, что отцы здесь были не настолько властны над своими чадами, как привыкли эллины. Женщины могли сами выбирать себе мужей. Молодые люди свободно общались до свадьбы. Отцы тому не препятствовали и крайне редко сговаривались о браках по расчёту. Здесь не знали свах-промнестрий, считали законными браки с рабами. Все это не очень укладывалось в голове.

Рыжий, уже нахватавшийся слов на трёх диалектах, имевших хождение в этих краях, помогая себе жестами, пытался выяснить, чего хочет от него отец Ацции. Выяснил, что жених должен принести подарок, кусат. Причём сие не гарантирует, что невеста согласится. Её отец, поначалу очень боявшийся макандуша, в конце концов, осмелел, увидев, что те никого не обижают. Среди местных пошли разговоры, что жестокость пришельцев – очередная выдумка канахани, которые, как всем известно, легки на обман. Особенно в торговле.

Неожиданное препятствие только подстегнуло рыжего. Он готов был вывернуться наизнанку, только бы получить девушку. На его счастье, та оценила потуги "жениха" и взглянула благосклонно. Кусат Теримаха составил девять овец и барана. Непосредственно на свадьбе пришлось вручить отцу невесты ещё один такой же подарок, а Ацция получила ивару, приданое, составившее полсотни локтей полотна и тридцать сиклей[12] серебра. На четырнадцать сиклей, представлявших собой серебряные кольца чуть тяжелее афинской драхмы, можно было купить лошадь, что удивляло эллинов до глубины души, ибо в оставленном ими времени лошадь стоила в сто раз дороже.

Зимой, в месяц гамелион[13], самый подходящий для этого дела, состоялось множество свадеб. Женились простые воины. Высшие командиры не торопились.

Лагерь возле Лавазантии по своим размерам быстро превзошёл сам город и это при том, что часть армии под командованием Пармениона переправилась на Кипр. Остров, на который с древнейших времён прибыло несколько волн разноплемённых переселенцев, почти не оказал сопротивления македонянам, которые прибрали его к рукам весь, исключая египетский порт Пер-Маат, как было прописано в договоре, заключённом Птолемеем с египтянами. Менхеперра прислал в Пер-Маат наместником уже знакомого македонянам (пусть знакомство состоялось, скорее заочное, в морском бою) Тутии. После возвращения Лагида с мирным договором, Парменион дважды нанёс в Пер-Маат визит и установил с наместником отношения почти дружеские. Уж приятельские точно.

Александр поочерёдно захватывал города Киццувадны. К весне они уже почти все были в его руках. Без штурмов и осад. Разгромив воинство Пиллии на берегах Оронта, царь более не встречал серьёзного сопротивления.

Не сдавалась только Тархунтасса. Как выяснил царь, эта крепость расположенная недалеко от места, где должен был стоять Тарс, принадлежала не Пиллие, а хеттам. К этому времени Александр, благодаря многочисленным пленным, уже неплохо представлял себе взаимоотношения государств этого мира. По крайней мере, тех, с которыми успел соприкоснуться. Подойдя к крепости, он окружил её кольцом осады, но заявил военачальникам, что никакого штурма не будет.

– Почему? – высказал тогда всеобщее удивление Мелеагр, – остальные города и крепости брали.

– И эту возьмём, – кивнул царь, – вернее она сама сдастся.

– А если нет? – спросил Кратер, – видно, что выстроена прочно, и припасов, наверняка, хватит надолго.

– Куда она денется? – Усмехнулся Александр и в конце зимы, с началом навигации, уехал на Кипр, посмотреть, как дела у Пармениона. Вместо себя оставил Гефестиона, чем в очередной раз вызвал ревность Кратера, который сам претендовал на высшие должности. Эти двое постоянно соперничали, Кратера злило, что он был "другом царя", тогда как Гефестион – "другом Александра".

Через месяц царь вернулся. Крепость не сдалась. Александр пожал плечами, велел Гефестиону ждать дальше и принялся за обустройство нового царства. Съездил вдоль побережья к устью Каликадна, внимательно осмотрел скалу, на которой в покинутом времени стояла неприступная крепость Корик. Здесь были удобные бухты. В будущем их облюбуют киликийские пираты, да и сейчас тут не безлюдно – поблизости обнаружилось поселение критян, донельзя удивлённых явлению пришельцев. Около двух десятков их кораблей "отдыхало" на берегу.

Так состоялась первая встреча эллинов с людьми, на языке которых слово "море", "пото", звучало так похоже на "понт"...

Александр поднялся на скалу, возвышавшуюся над морем на небольшом полуострове, соединённом с побережьем узкой косой.

– Не дураки строили, – сказал царь, обращаясь к механику Диаду, – и нам здесь следует укрепиться.

Второе крупное строительство началось в устье Кидна. Строить город на месте Тарса, в одном переходе от моря, царь не пожелал, предпочёл побережье. Он сам, совместно с архитектором Дейнократом разметил план будущего города.

– Как ты назовёшь его? – спросил Птолемей.

– Александрия, – ответил царь, – Александрия Киликийская.

Город рос, как на дрожжах. Царь торопился. Причиной тому был договор с Египтом.

Годичной давности переговоры состоялись в Бехдете. Ранефер и Мерит-Ра принимали Птолемея в Доме Маат, похожем на маленькую крепость. Птолемей ожидал, что его примет фараон, но ему объяснили, что Величайший Менхеперра отсутствует, занимаясь делами войны, к тому же переговоры с послами – обязанность Верховного Хранителя.

Как уже выяснил за время путешествия и ожидания приёма Лагид, обязанностей у Ранефера было столько, что оставалось только диву даваться, как он все успевал.

Верховный Хранитель – десница фараона и одна их главных опор трона его. Это глаза и уши Величайшего, что видят и слышат все, творящееся в Стране Реки и далеко за её пределами, предупреждая бунты и измены. Это стрела и яд, срывающие планы враждебных царей, продвижение своих ставленников к тронам, с которыми Та-Кем желает заключить союз, или же, напротив, разбить и покорить. Это слово, сказанное в нужное время в нужном месте, что способно подбить врагов на войны друг с другом.

Дабы произвести впечатление, от Лагида не скрыли, как восемь лет назад совсем юный Ранефер, побратим ещё не фараона, а всего лишь наследника Тутимосе, подложными письмами и подкупом царька города Алалаха вызвал войну митанни и хатти. При этом ещё и города Ашшура вцепились Нахарину в брюхо. Птолемею было над чем призадуматься.

Обстановка в приёмном зале была весьма скромной. Троны Хранителя и его царственной сестры не были даже позолочены. Недавний враг приветствовал Лагида лёгким поклоном и доброжелательной улыбкой. Облачение Ранефера, доходившее едва до колен, было украшено золотой пекторалью с ярко-синим изображением богини, простёршей широкие крылья. В правой руке Верховный Хранитель держал скипетр, высотой едва ли не в собственный рост. Наполовину убранный в золотую трубку, тот сверкал синим навершием, изображающим полураспустившийся бутон цветка. Какого именно – Лагид не понял.

Более всего Птолемея поразила царственная сестра сановника. Льняная ткань, покрывавшая её тело, полупрозрачная, скорее подчёркивала, нежели скрывала его красоту и изящество. Небольшие груди, явственно различимые сквозь лен, частично укрывала пектораль, неотличимая от украшения Верховного Хранителя, и, видимо, являвшая неотъемлемой частью церемониала. Голову её Правительницы венчала странная корона, напоминавшая чешуйчатые доспехи. Сделанные из золота и драгоценных камней, они играли бликами в свете солнца, лучи которого свободно проникали в широкий оконный проем.

Брат и сестра сильно походили друг на друга. Цветом волос, тёмных, но далеко не чёрных, узостью лиц и удивительными синими, не голубыми, а именно синими глазами. Птолемей залюбовался совершенным лицом царицы, однако, стоило ей повернуться к брату, обсуждая что-то на своём языке, ощутил лёгкий укол разочарования. Нос не был прямым, продолжающим линию лба. На уровне глаз обнаружилась обычная для варваров впадинка. А вот небольшая горбинка, как раз ничуть его не портила. Иная непривычная красота. Но не менее совершенная.

Птолемей перевёл взгляд на Верховного Хранителя и отметил, как напряглось его лицо. Глаза превратились в щёлки, меж бровями пролегла глубокая складка. Лагид вздрогнул, словно наяву увидев тростниковое древко стрелы, торчащее из своего сердца и улыбающееся лицо Ранефера, опускающего оружие. В его глазах плескалось бело-синее пламя. Это была не только ревность... Неужели "пурпурные", множество которых допрошено в Тире о владыках Египта, не сочиняли сказки, когда говорили, что этот человек способен читать и внушать мысли, а один взгляд его может оправить к Перевозчику?

Птолемей снова посмотрел на холодно-прекрасное лицо Мерит-Ра. Теперь он не сомневался рассказам о них. Финикийцы говорили, что союз брата с сестрою для высокородных египтян нормален, тогда как мужеложство и рыночный обман (кто о чём, а финикиец о торговле) считаются смертным грехом, наравне с убийством. К тому же царь Шинбаал говорил, что когда-то Мерит и Ипи были супругами по закону, но правительница Хат-Шепсут, мачеха наследника Тутимосе, решила укрепить свой трон Древней Кровью. Их разлучили, а Мерит была отдана замуж за будущего фараона.

Лагид невольно сравнил её стройную, словно выточенную из камня фигуру, с другой, столь же совершенной. Той, которая навсегда осталась там, на недостижимом теперь берегу реки вечности... Дразнящая память немедленно подсунула образ танцующей полуобнажённой женщины, невысокой и меднокожей, с чёрными волосами, заплетёнными по варварскому обычаю в две тугих косы. Он видел прибой звёздного моря, разбивающийся о её босые ступни.

"Так ты – та самая Таис, про которую говорят, будто ночь с ней стоит таланта?"

Снисходительная улыбка растаяла в ночи, где-то над головой забили могучие крылья. Птолемей заворожённо смотрел на парящее в воздухе невесомое белое пёрышко. Как тогда, в ту грозовую ночь, когда он лежал в невозможно роскошной постели в окружении целой толпы людей, большей частью незнакомых. Он чувствовал себя совершенно обессиленным, проваливающимся в бездну, что-то говорил, удивляясь слабости голоса, а люди внимали. Некоторые утирали слезы. А на краю постели сидела стройная прекрасная женщина с ослепительно синими, неземными глазами. Мерит-Ра...

Мимолётный морок растаял.

Он повёл себя недостойно, бесцеремонно разглядывая царственную Мерит и ему безо всяких слов и жестов указали на место. Что ж, справедливо. Судя по умиротворённому лицу Ранефера, гнев его быстро прошёл. И он ждёт. В обычаях Та-Кем: первое слово – посланнику.

Переговоры вышли нелёгкими. Птолемей принёс извинения за "неумышленное" разорение Тира, и заявил, что взамен Александр не станет требовать возвращения флота Энила.

Ранефер, усмехнувшись, напомнил Лагиду, что флот Энила является военной добычей, и Александр не может дать Величайшему то, что тому и так принадлежит.

Птолемей поинтересовался, какое возмещение желает фараон.

Ипи потребовал вернуть всех ремесленников, силой угнанных из Тира. Лагид, глазом не моргнув, сказал Верховному Хранителю, что готов обменять их на пленных фракийцев и захваченный обоз. Ранефер согласился и добавил, что правильно будет менять трёх мастеров за одного воина. Сие требование он подкрепил рассказом, как египтяне побили македонян на Пепельной пустоши.

Птолемей совершенно спокойно ответил, что в плен попались бойцы совершенно негодные, от которых в бою было мало проку, потому предлагаемый размен неприемлем. Он напомнил Ранеферу, как македоняне побили египтян на Пепельной пустоши и высказал уверенность, что менять нужно одного мастера на троих воинов.

Ранефер рассмеялся и пригрозил, что пленных не вернёт. Лагид не расстроился, попросил лишь выдать урну с прахом Гелланика. Здесь Верховный Хранитель не стал торговаться и ответил, что урну посол получит безо всяких условий.

Насчёт пленных все же столковались на том, что вместо выдачи мастеров египтянам откроют тайну дешёвой выплавки железа, известную кузнецам, сопровождающим войско Александра. Птолемей не знал истинной значимости сего секрета для страны Реки, и, хотя чувствовал, что малоценное требовать не станут, согласился. Ремесленники были нужны Александру. Дополнительно посол пообещал, что с теми будут обращаться не как с рабами и отпустят на свободу через два года, заплатив за труды.

"Через год", – потребовал Ипи.

Птолемей не стал спорить. За год может произойти многое.

Далее перешли к главному. Ранефер потребовал, чтобы войско Александра покинуло земли фенех. Птолемей согласился, но когда Верховный Хранитель намекнул, что македонянам нежелательно заглядываться на остров Алаши, Лагид посоветовал ему проверить, не затупился ли его хопеш. За Кипр Александр будет драться.

Ипи подумал, что кошка, загнанная собакой в угол, оставит её без глаз и вообще без морды, даже если та втрое крупнее. Хорошо, Величайший не будет против, если Александр подомнёт под себя города хатти на Алаши, но ему стоит воздержаться от враждебный действий в отношении порта Пер-Маат.

Обсудили ещё многое. Без удовлетворения осталось требование Ранефера об участии македонского войска в войне против врагов Священной Земли. Птолемей не имел полномочий давать такие обещания.

В конце концов, стороны договорились разделить сферы влияния по Исскому заливу и Аманскому хребту.

"Пусть схватятся с Куццувадной и хатти", – подумал Ранефер, – "поглядим, как это у них получится. Когда два льва дерутся, сын Себека наблюдает, таясь в водах Хапи. Одни глаза видны, но к броску – готов".

За год действительно произошло многое. Александр слово сдержал и отпустил финикийских мастеров, пленённых в Тире. О тех, что македоняне захватили в Сидоне, Библе и Угарите, речи в договоре не было. Целая армия рабов продолжала возводить Александрию и морскую крепость, которую посвятили Посейдону и назвали Пелагий[14].

С попавшими в плен военачальниками Пиллии, Александр обошёлся милостиво, особенно с теми, кто сдался сам. Сложившие оружие воинства принял на службу, сформировал из них несколько отрядов аконтистов, вооружённых дротиками, численностью около трёх тысяч человек и отдал под начало гетайру Лаомедонту, брат которого Эригий командовал эллинской союзной конницей. Назвали их, не мудрствуя, "киликийцами".

Знатных воинов Пиллии, сражавшихся в бронзовой чешуе, разоружили. Их доспехи Александр решил выдать декадархам[15] "городских гетайров", которыми командовал Кен, сын Полемократа. Это были отборные воины и в бою занимали почётное правое крыло фаланги. Декадархи стояли в строю первыми, а царь прекрасно помнил, какой урон нанесли фаланге стрелы египтян.

Чешуя "киликийцев", как все пришельцы называли местных, зачастую не утруждая себя коверканием языка, была длиннее бронзовых панцирей "пеших друзей", к ней необходимо было привыкать. И привыкали. Кен устраивал учения едва ли не ежедневно, гоняя фалангу до седьмого пота, дабы не размякла в праздности, когда все боевые действия прекратились.

На Оронте македонянам досталось четыреста колесниц, восемьсот лошадей. Двести упряжек с воинами из местных Александр решил оставить. Просто, чтобы были. О том, как вести бой на колесницах, эллины и македоняне почти не имели понятия (хотя египтяне произвели на них впечатление), относились с предубеждением. Потому их включили в состав самой малозначительной части конницы – придали под начало Андромаха, командира легковооружённых наёмников.

Четыреста лошадей, которые тянули остальные захваченные колесницы, Александр использовал для создания нового, невиданного прежде воинства – он посадил на них гипаспистов. Отобрали тех, кто хорошо ездил верхом. Однако эти воины, названные димахами, должны были сражаться в пешем строю, лошади им полагались для более быстрого передвижения. Царь создал две гиппархии димахов, командовать одной из которых поставили свежеиспечённого лохага Теримаха.

Местные лошадки ростом уступали пришедшим из другого мира, особенно "фессалийцам". Александр выяснил, что высоко ценится порода, которую разводят хетты. Это его не удивило, недаром Каппадокия называлась "Страной прекрасных лошадей". Но на них практически не ездили верхом, лишь в единичных исключительных случаях. Хурриты и хетты, населявшие Киццувадну, не переставали удивляться конному искусству пришельцев.

А те, в свою очередь особенно озаботились оружием, от которого в битве на Пепельной пустоши понесли наибольший урон – луками. Роль стрелков в войске Александра исполняли критяне, причём было их не так уж много. Захваченные луки египтян были тщательно изучены. В распоряжении Александра было много персидских луков, добытых при Иссе и ранее. Они, как и египетские, превосходили те, которыми пользовались критяне. Новый начальник стрелков, Омбрион[16] (предыдущий был ранен в мимолётной стычке с финикийцами недалеко от Библа и вскоре умер) заявил, что вооружить большое количество людей этими луками можно, но вот быстро обучить их не выйдет. Критяне учатся владеть луком с детства, потому и славятся, как отличные стрелки, далеко за пределами острова. Если кому и уступают, так это персам и, вероятно, скифам. Теперь вот выяснилось, что ещё и египтянам. Но намного превосходят другие народы, включая остальных эллинов и македонян.

– Старайся, – кратко ответил царь.

Он с головой погрузился не только в перевооружение, пополнение и реформирование армии, но хватался за каждое дело по обустройству нового царства. С местными хурритами вскоре установились ровные взаимоотношения. Тем, по сути, было всё равно, кому платить дань – хатти или макандуша. Лишь бы пришельцы не попирали законы, царившие здесь прежде. А законы в Киццувадне, принесённые, как выяснилось, хеттами, оказались весьма человеколюбивы. Что немало удивило эллинов, которые зачастую представляли варваров кровожадными дикарями,

Почти не применялась смертная казнь. Возмездие не ставилось во главу угла. Там находилось возмещение ущерба. Убийство не считалось самым тяжким преступлением. Таковыми признавали изнасилование и скотоложство. Касательно первого, царь немало порадовался своевременности своего приказа не бесчестить женщин.

Если кто искалечит раба – платит серебром. Если кто украдёт вола – уличённый, отдаст десять волов. Если свободного уличат в колдовстве и порче, пусть заплатит серебром, если же поймают на этом раба – пусть умертвят его. Если свободный убьёт свободного – пусть отдаст в семью покойного четырёх человек из своей семьи.

Александр разделил суды. Хурритам и хеттам позволил вершить правосудие по-своему, эллинам – как привыкли. Однако при конфликтах пришельцев с местными придерживался их обычаев брать возмещение серебром, а не кровью.

Подобные открытия возбуждали в Александре все больший интерес к северному соседу. Царю рассказывали, что землями хатти правят цари, известные своей справедливостью. Что хатти поклоняются тысяче богов, но своих собственных не превозносят над чужими, позволяя всякому подчинённому им племени верить, во что вздумается. Что царство хатти обширно и они очень сильны.

Последнее Александру не терпелось проверить и потому, едва дни пошли на убыль, он начал подготовку к походу на север.

– Ты хочешь воевать с хатти, царь? – спросил Александра Паддатиша, бывший сановник Пиллии, старик с величественной осанкой, – хочешь покорить Хаттусу? За Вратами Тешуба тебя встретит совсем иной народ, нежели здесь. Встретит, как завоевателя.

Старик говорил через переводчика, в которых теперь не было недостатка. За год многие финикийцы, оказавшиеся в прошлом вместе с армией, освоились в "старом" наречии хананеев, в языке хурритов и хеттов. Даже сам Александр уже мог произнести несколько десятков фраз на этих языках.

– Я тоже считаю, что преждевременно идти на них, – согласился Пердикка, сын Оронта, – мы слишком мало о них знаем.

– И не узнаем, просиживая на заднице, – ответил царь.

– Но можно ведь послать посольство, – возразил Полиперхонт, князь Тимфеи, старейший из военачальников, прибывший к войску с пополнениями вскоре после Исса.

– Что ты скажешь, Лагид? – повернулся царь к Птолемею.

Тот обвёл взглядом всех присутствующих на совете, задержался на Эвмене. Тот молча кивнул.

– Когда Ранефер говорил о том, что Египет не имеет интересов к северу от Оронта, он улыбался, – сказал Птолемей.

– Ну и что? – спросил Мелеагр.

– Он, вообще-то, вёл себя очень доброжелательно, но лицо его при этом оставалось спокойным. Не выражало чувств, сверх необходимой демонстрации радушия. А тут улыбался.

– Ему было не всё равно, что ты будешь делать на севере, царь, – подсказал Эвмен, скорее для остальных военачальников, нежели Александра, который ещё год назад, сразу по возвращении Птолемея, расспросил его о посольстве очень подробно, не упуская ни одной мельчайшей детали.

– Скажи, почтенный Паддатиша, – спросил Александр, – в каких отношениях хетты состоят с властителями Страны Реки?

– Не друзья, – ответил старик.

Это тоже не было ни для кого открытием. Царь лишь напоминал собравшимся то, что они знали и прежде, но не слишком придавали тому значения.

– Кто-то хочет загребать жар чужими руками, – усмехнулся Гефестион, глядя в пустой кубок, который вертел в руках.

– Тогда тем более, война вредна, – заявил Пердикка.

– Вредна война по их правилам, – сказал царь, посмотрел на Кратера, и спросил, – этот тысячник Пиллии, который пытался прорваться к Тархунтассе... Как его звать? Талза? Он ведь отступил на север?

– Да, – ответил за Кратера Гефестион.

– Уйдёт в Каппадокию, – добавил Кратер, – обвёл, собака, Аристона вокруг пальца.

– Это хорошо, – сказал Александр.

– Хорошо? – удивился Кратер.

– Ты думал, я разгневаюсь? Аристон, конечно, заслужил выговор, что упустил Талзу, но, тем самым, он создал прекрасную возможность...

Александр замолчал на полуслове.

– Теперь мы можем пойти в Каппадокию не для нападения на хеттов, а в погоне за Талзой, – сказал Эвмен.

Александр удовлетворённо откинулся на спинку резного кресла. Птолемей усмехнулся. Кратер почесал бритый подбородок. Царь скосил глаза на него.

– Ты и пойдёшь. Но много воинов тебе не дам. Возьмёшь димахов и одрисов Ситалка. Не всех, трёх тысяч тебе хватит. Ещё того же Аристона возьмёшь.

– Этого хватит, чтобы уделать Талзу, но если мы встретим большое хеттское войско, нас смешают с дерьмом, – мрачно заявил Кратер.

– Посмотрим, – улыбнулся царь.

Запела труба. Из соседней палатки с кряхтением вылез Тидей. Потянулся. Вздохнул.

– Вся жопа, как доска... Что отдыхал, что не отдыхал...

– Сам виноват, – фыркнул Теримах, – оставался бы в пехоте.

Несмотря на то, что воевать ему предписывалось пешим, рыжий числил себя исключительно в коннице, чем гордился до невозможности. Всадники приходили в войско со своим снаряжением и лошадью, на что у него никогда не хватило бы денег, а тут все царское.

– Я с вами хотел... – снова вздохнул милетянин.

– Тогда не ной. По коням, парни.

Димахи сворачивали палатки, грузили их на вьючных лошадей. Подъехал Аристон, командир всадников из фракийского племени пеонов. Сам он приходился родным братом князю пеонов Патраосу, оставшемуся на родине. Держался фракиец царственно, высокомерно.

– Долго копаешься, рыжий.

– Как ты с тем сбежавшим варваром? – огрызнулся Теримах.

Аристон сплюнул, ударил пятками коня и убрался. За ним из лагеря вытягивались его люди – девять сотен легковооружённых всадников, "бегунов".

Поторапливались и пешие фракийцы, которыми командовал князь одрисов Ситалк.

– Зря царь опять отправил с нами этих варваров, – вздохнул Полидор.

– Судя по их числу, это он нас с ними отправил, а не наоборот, – философски заметил Теримах.

– Аристон, две илы в дозор, – скомандовал Кратер, восседавший на буланом "фессалийце".

Поднимающееся солнце ещё только-только оторвало свой ослепительный диск от края гор, а македонская колонна (хотя, по справедливости, в большей степени фракийская) уже была на марше. Она змеёй вилась по дороге между каменных столбов. Воины ускоряли шаг на слишком опасных участках, где за скалами могла обнаружиться засада. Выбираясь на равнину, шли неспешно.

Где находится отряд беглого хуррита Талзы, Кратер не знал. Он за ним не гнался. Шёл очень неторопливо. Колонна миновала уже несколько селений хеттов и даже пару небольших городков. Воинов здесь можно было по пальцам пересчитать. Обычная стража для охраны правопорядка. Сопротивления никто не оказывал, а Кратер приказал местных не обижать. За продовольствие расплачивались серебром. Когда же хозяева даже за плату не желали расставаться со своим зерном и овцами – применяли силу, но всё равно старались всячески сгладить конфликт, замять обиду хозяев. Тому немало способствовало хеттское отношение к правосудию. Отнял – возмести. Серебра и золота Кратер не жалел. После финикийского похода у Александра в том не было недостачи.

Хетты удивлённо таращились на пришельцев, но враждебных действий не предпринимали. Однако разведчики давно приметили, что при приближении колонны к очередному селению, на север мчится колесница или, что реже, всадник. Гонцы в столицу.

Службу катаскопов-разведчиков Кратер развернул так широко, как никогда прежде. Македоняне шли по знакомым краям. Конечно, очертания засеянных полей были совсем другими, да и русла маленьких речек, зачастую, пролегали иначе, но каменные столбы, отличный ориентир, никуда не делись. Когда македонское войско шло через Каппадокию к Иссу, царская канцелярия вела путевые заметки и землеописание очень тщательно. Да и не только тогда. Составление карт и периплов было одной из главных обязанностей Эвмена. Вот они и пригодились. Кроме того, на случай непредвиденного, отряд сопровождали проводники, набранные в Киццувадне.

Конные разведчики двигали впереди, сзади и по бокам от колонны на расстоянии примерно двадцати стадий. Кратер прекрасно знал, что происходит вокруг. Он знал, что при выходе из теснины Киликийских Врат, прохода в горах Тавра, которые местные звали Вратами Тешуба, за колонной внимательно следили дозоры варваров. Несколько раз на расстоянии прямой видимости, почти не скрываясь, появлялись от пяти до десяти колесниц, быстро уносившихся прочь.

Отряд Кратера шёл по этой новой Каппадокии уже семь дней, не делая слишком больших и утомительных переходов, "двигался шажками", как выразился стратег, когда разведка донесла, что позади колонны замечено около пяти десятков колесниц.

– Уже теплее, – усмехнулся Кратер.

При движении по равнине, далеко на севере виднелось здоровенное пылевое облако, поднять которое могла бы только довольно большая армия.

На следующий день хетты нанесли первый удар. Вернее, укол. Около двадцати колесниц атаковали тыловое охранение, забросали дротиками и стремительно унеслись. Через пару часов больше сотни колесниц напали на головную часть колонны, но бой опять по инициативе хеттов вышел скоротечным.

– Преследуй их, Аристон, – приказал Кратер, – помнишь, как все обговаривали?

– Помню, – ответил фракиец.

Две илы пеонов, четыреста всадников, погнались за колесницами. Вскоре вернулись. "Не догнали".

Следующие два дня хетты продолжали наскоки отрядами различной численности. Обе стороны понесли незначительные потери. Всего около дюжины убитых, да три десятка раненных.

– Скифская война, – усмехнулся Кратер и спросил проводника-хуррита, – они всегда так воюют?

– Нет, – покачал головой тот, – хатти любят ударить один раз большим войском. Колесницами на равнине.

– У них мало пехоты?

– Пехоты много, но колесницы главнее, первыми бьют.

– А сейчас почему кусают, как комары?

– Не знаю, господин, – пожал плечами проводник, – но хатти любят хорошо укрывать своё войско до главного удара.

– Понятно, – хмыкнул стратег, покосившись на клубы пыли вдалеке, – хорошо укрывают.

На десятый день он уже знал, что с севера подошло войско, численно превосходящее его отряд вдвое, если не втрое. Разведчики сочли костры в лагере врага, расположившемся на ночлег в тридцати стадиях к северу от македонян.

– Завтра все сюда заявятся, – предположил Ситалк, – пора уносить ноги.

– Рано, – возразил Кратер.

– Позади нас ещё один отряд, – напомнил Аристон, – возьмут в клещи.

Вскоре после выступления на рассвете следующего дня, македоняне достигли наезженной телегами дороги, идущей с запада на восток.

– Что за дорога? – спросил Кратер проводника.

– Из Пурушанды в Ненассу.

– Та самая, о которой говорил царь? – спросил Аристон.

Кратер кивнул.

Незадолго до полудня следующего дня к марширующей колонне вернулись передовые и объявили, что войско хеттов стоит, развёрнутое в линию, совсем близко.

– Видели вас? – спросил стратег.

– Вряд ли.

– Аристон, – приказал Кратер, – появляешься всеми силами прямо пред их носом и немедленно начинаешь отходить.

Фракиец кивнул.

Пеоны исполнили все в точности. Показавшись перед строем пехоты и колесниц хеттов, они обратились в "беспорядочное" бегство, достигли своих и "увлекли" их за собой.

– Бегут, – удовлетворённо сказал Хуцция, – теперь твой ход, Муваталли, захлопни ловушку.

То, что противник обратился в бегство, не приняв бой, наследник списал на то, что стрелы и дротики хатти, наскоки из засад, изрядно расшатали макандуша нервы. Как и планировалось. Пришельцев действительно немного и практически все они имели лёгкое вооружение. Уничтожить – раз плюнуть и без хитроумных маневров. Но отец прав. Часть из них должна спастись и прибежать к Алекшандушу, заикаясь от страха.

Отряд Муваталли атаковал макандуша с юга. Кратер не принял боя и с ним, свернул на восток. Его воины бежали так, что только пятки сверкали.

Хетты бросились в погоню. Преследование затянулось до самой ночи. На рассвете обнаружилось, что макандуша исчезли. Как сквозь землю провалились. На дороге, ведущей на юг, их не было.

– Петляют, как зайцы, – усмехнулся Хуцция.

– В незнакомой стране? – удивился Муваталли, который присоединился к наследнику.

– Набрали проводников в Киццувадне, – отмахнулся Хуцция, – полагаю, следует отправить несколько отрядов на поиски в разные стороны.

– Я предлагаю закрыть дорогу к Вратам большим войском, – сказал Муваталли и добавил, – что-то у меня нехорошее предчувствие...

Наследник покривился, но решил послушаться. Двухтысячный отряд военачальника Тиватапары отправился на юго-запад.

Через несколько часов, когда солнце уже давно перевалило зенит, и день клонился к вечеру, примчался разведчик и сообщил, что макандуша найдены.

– Где?

– К юго-западу отсюда!

– Ночью совершили рывок и вернулись на дорогу к Вратам! – скрипнул зубами Муваталли, – как я и боялся. Выходит, страна им не так уж и незнакома.

– Продолжают удирать? – спросил Хуцция разведчика.

– Нет, господин! Они разбили Тиватапару!

– Что-о-о?! Как это случилось?!

– Не знаю, господин... Наши рассеяны... Тиватапара пытается собрать воинства. Отправил меня за помощью.

– Выступаем немедленно! – вскричал Хуцция, – я раздавлю этих насекомых!

– Наши силы разбросаны для поисков макандуша, – напомнил Муваталли, прикрыв глаза.

– Тех девяти тысяч, что сейчас в лагере, хватит с лихвой! Чужаков же горстка, в плевке утопим.

– Солнце садится.

– Плевать! Уж если чужаки в ночи так ориентируются, то я-то точно в родной стране не заблужусь! – отрезал Хуцция.

Не заблудился. Хетты шли всю ночь. На рассвете их передовой отряд столкнулся с лёгкой конницей противника. Та, после скоротечного боя отступила. Скрылась в скальном "лесу".

Когда совсем рассвело, все воинство хеттов выползло из "леса" на лишённую растительности пыльную равнину, образованную застывшей лавой. Её породила в незапамятные времена некогда огненная, а ныне потухшая гора Аргей, что возвышалась в нескольких десятках стадий к востоку. Её снежная вершина была увенчана короной из лучей восходящего солнца.

– Да поразит меня Тешуб... – прошептал Хуцция.

На равнине стояло войско макандуша. Нет, не жалкая горстка легковооружённых беглецов. Огромное войско. Беззвучно шевеля губами, наследник обозревал строй пехоты, как ёж ощетинившейся невероятно длинными копьями. На флангах разместилась конница. Её было так много, что у Хуцции глаза полезли на лоб.

– Переиграл, нечестивец... – пробормотал Муваталли.

Вдоль строя вражеского войска нёсся верхом на здоровенном вороном жеребце всадник в золочёном шлеме с высоким красным гребнем.

Несколько всадников-макандуша выехали на середину поля и остановились.

– Хотят говорить, – сказал Муваталли.

– Без тебя вижу, – раздражённо бросил Хуцция.

Наследник лихорадочно искал выход из создавшегося положения. Сражаться с пришельцами – безумие. Пара молодых сотников, бледных, как мел, сбиваясь, пытались их пересчитать. Глубину строя не было видно, но косвенно его можно было оценить по частоколу торчащих в небо копий. Сколько их? Десять тысяч? Двадцать? Уж побольше, чем хатти. Выдержавших, к тому же, ночной марш со всего тремя краткими привалами...

Хуцция поманил одного из младших начальников.

– Тиватапара не объявился?

– Нет, господин.

– Проклятье... – выругался вполголоса наследник и приказал вознице, – поехали.

Колесница Муваталли тронулась следом.

Александр с интересом рассматривал хеттов. Телосложение у них скорее коренастое, нежели стройное. Видать, народ сей имеет склонность к полноте. Но эти, на колесницах – не толстопузые купцы. Воины. Невысоки ростом, но широкоплечи. Высокий лоб, слабо намеченная переносица. Лица гладко выбриты.

Оба знатных воина облачены в бронзовую чешую, которая несколько отличалась от той, что носили люди Ранефера. Из-под брони выставляются рукава и подолы белых, расшитых красными узорами рубах. Штанов не носят. Впрочем, в этом мире Александр ещё ни у кого не видел штанов.

У всех воинов, приехавших на трёх колесницах – конические бронзовые шлемы с подвижными наушниками и назатыльниками. У телохранителей пониже, покруглее. У знатных повыше, да к тому же ещё и с гребнями из конского волоса!

– Ничего себе... – проговорил Клит, сопровождавший царя вместе с ещё двумя телохранителями, Селевком и Леоннатом, – я бы сказал, что они выглядят, как фригийцы.

– Те бород не бреют, – возразил Леоннат.

Александр покосился на телохранителей. Он тоже не мог отделаться от ощущения, что шлемы этих людей слишком уж похожи на фригийские (разве что высокая тулья не наклонена вперёд), а потому чужаки воспринимались не какими-то неведомыми варварами, а давным-давно знакомыми, столетия живущими бок о бок с эллинами.

Съехались. Один из хеттов снял шлем. Под ним обнаружились длинные прямые волосы. Тёмные, но далеко не чёрные. Второй, чуть помедлив, последовал его примеру. Александр поступил так же.

– Алекшандуш! – прошипел Хуцция, увидев светлые кудри царя.

– Необязательно, – возразил Муваталли, – почему ты думаешь, что только у царя аххиява такие волосы?

Александр с усмешкой подождал, пока они пошепчутся, после чего протянул вперёд правую руку и обратился к Хуццие (тот выглядел старше Муваталли и, к тому же, остановил свою колесницу чуть ближе к Александру):

– Здравствуй тысячу лет, высокородный воин!

Он произнёс это приветствие на языке хеттов, после чего покосился на переводчика, плешивого старика-хуррита. Тот еле заметно кивнул, дескать, царь все сказал верно.

Хетты переглянулись. Муваталли заговорил:

– Перед тобой доблестный военачальник Хуцция, сын и наследник великого царя Цитанты, Солнца и повелителя державы хатти, властелина земель от Виллусы до Кархемыша!

Александр медленно кивнул.

– Не ты ли Алекшандуш, предводитель макандуша? – спросил Хуцция.

Александр, у которого запас хеттских слов уже закончился, выслушал переводчика и ответил:

– Он самый. Многие племена именуют меня Александром, сыном Филиппа, царём Македонии, гегемоном и архистратегом Эллады.

Последнее уже не имело смысла, но надо же как-то соответствовать, когда тут поминают "великого царя хатти". Про "отца своего Зевса" Александр теперь предпочитал помалкивать.

– Эллады?

– Вы зовёте эту страну Аххиявой.

Хуцция покосился на Муваталли и грозным голосом произнёс:

– Стало быть, ты тот самый нечестивец, что нанёс обиду и разорение нашему союзнику Пиллии, царю Киццувадны? Что ты забыл в землях хатти?

– Я смотрю, ты смел, достойнейший Хуцция, – ответил Александр, – но задай вопрос самому себе, насколько ты мудр? Чего ты добиваешься, оскорбляя меня? Хочешь сражаться? Давай сразимся. Только заранее назови знак, который подадут твои воины, сдаваясь в плен, чтобы мы могли правильно истолковать их намерения.

– Наглец! – вырвалось у Хуцции.

Муваталли наклонился к нему через борт своей колесницы и прошептал:

– У нас тут всего триста колесниц, и пара тысяч суту[17]. Мы сильно растянулись, и большая часть пехоты подойдёт только к полудню.

– Я знаю, – процедил Хуцция, – что ты предлагаешь?

– Не зли его, давай тянуть время.

Хуцция колебался. Он не был трусом, но прекрасно видел, что противник многократно сильнее. Даже если бы хатти не распылили свои силы во время ловли передового отряда макандуша, а явились сюда всем войском, их всё равно было бы меньше. Конечно, даже малое войско способно победить большое, но тут явно не тот случай. Наследник вспомнил рассказы Пиллии. Похоже, они сделали ошибку, не восприняв слова хуррита всерьёз.

– Ты спрашиваешь меня, хочу ли я сражаться? – Хуцция смягчил тон, – а чего хочешь ты? Зачем ты идёшь на нас войной?

В отношениях с соседями хетты всегда старались подчеркнуть, что совершают зло лишь в ответ на зло. Земли соседей они старались не завоёвывать, а поглощать мирным путём, аннексировать. Война без оправдательных причин представлялась, как нечто совершенно немыслимое. Знай они, какие мотивы двигали Александром в прошлом, пришли бы в ужас, узрев в том возмущение самой природы мира, потрясение основ. Такое чудовище, как сын Филиппа, должно быть уничтожено всеми имеющимися способами и в этом проявилась бы высшая справедливость. Александр действительно получил бы непримиримую страну, где стоит ждать стрелу в спину из-за каждого куста.

Царь все это уже знал, не зря он потратил уйму времени, расспрашивая о нравах северян сановников Пиллии. На том и строился весь план взаимоотношений с хеттами, придуманный царём вместе с Гефестионом, Птолемеем и Эвменом.

– Я вовсе не собирался воевать с хатти, – сказал Александр, – я пришёл в вашу страну, чтобы догнать и наказать хурритов, чинивших разбой в Киццувадне. Известен ли тебе, наследник, некий Талза?

– Известен, – ответил Хуцция, несколько опешив, – это один из военачальников нашего друга Пиллии. Достойный воин.

– Он трус, разбойник и убийца, – спокойно заявил Александр, – этот Талза, которого ты назвал достойным воином, не имея сил и смелости сразиться со мной в открытом бою, нападал исподтишка, избивал мой народ, беззащитных женщин и детей.

– Где избивал? – подался вперёд Муваталли, – в Киццувадне? Как же твой народ оказался там? Мы прежде не слышали о тебе. И почему ты изгнал Пиллию из его царства, а теперь ещё и обвиняешь его воинов в том, что они боролись с тобой на своей земле?

– Не слишком ты вежлив, – сказал царь, – раз влезаешь в разговор, даже не назвав себя.

Хуцция примирительно поднял руки ладонями вперёд.

– Сей высокородный воин зовётся Муваталли, – сказал наследник, – он начальник царских телохранителей и Первый Страж державы хатти. Наши обычаи позволяют ему говорить в присутствии царей без особого дозволения. Разве ваши – нет?

– Наши тоже, – спокойно ответил царь.

– В таком случае я хотел бы получить ответ на вопрос достойного Муваталли, – заявил Хуцция.

Александр медлил с ответом. Не потому, что обдумывал его. Все было обговорено и решено уже давно, ещё до начала похода. Наконец, он сказал:

– Хурриты, с которыми мы сразились в Киццувадне, назвали нас именем аххиява. Скажи, достойный наследник, известно ли тебе это племя?

– Известно, – кивнул Хуцция.

– А известно ли тебе, где лежат земли этого племени?

– На западе. Держава хатти соприкасается с ними.

– Хорошо ли ты знаешь этих аххиява? Похожи ли воины этого народа на моих воинов?

– По правде сказать, нет, – ответил Хуцция, – совсем не похожи. Однако Пиллия утверждал, что схожи ваши языки. Кроме того, жители Канахана причисляли вас к сему племени, а они часто страдали от набегов пиратов аххиява и, естественно, хорошо знакомы с ними.

Александр кивнул.

– Ведомо ли тебе, что войско моё пришло в Киццувадну не с далёкого запада, а с юга?

– И это ведомо.

– Знаешь ли ты пути, которыми многотысячное воинство могло пройти с запада на юг, так, чтобы хатти его не заметили?

Хуцция задумался и спустя минуту признал:

– Нет, таких путей мне не известно. Разве что морем, но я даже представить себе не могу, сколько потребуется кораблей аххиява, чтобы перевести такую рать, что стоит передо мной.

– В таком случае ты, верно, не удивишься моему ответу, как мы оказались в Киццувадне. Моё царство лежит на северо-западе от земель аххиява. Года не хватит, чтобы добраться оттуда в Киццувадну сухим путём. Несколько тысяч кораблей нужно, чтобы перевести всех моих людей морем. И здесь я и мои воины оказались по воле богов.

– По воле богов? – переспросил Муваталли.

– Именно так, Первый Страж.

Хетты переглянулись. Да, действительно, светловолосый все расписал так, что иного объяснения не придумать. Макандуша действительно, словно с неба свалились.

– Я возвращался на родину и предложил Пиллие пропустить моё войско. Он отказался. Мне осталось только сражаться.

Хуцция кивнул. Все это звучит столь же невероятно, сколь и логично. Воля богов... Пиллия пошёл против неё и поплатился. Что ж, объяснение происходящего удовлетворило наследника. Однако Муваталли ещё не исчерпал вопросов.

– Что же ты намерен делать дальше, царственный Алекшандуш? Идти на свою далёкую родину? Потребуешь, чтобы мы пропустили твоё воинство?

"И впустили лису в курятник".

– Нет, достойнейший. Я уже убедился, что путь очень долог и тяжёл. Всякое царство будет сражаться со мной, как Пиллия, и я источу свои силы. К тому же, верно, боги воспротивятся моему возвращению. Не зря же я был изгнан. Киццувадна – моя добыча. Я останусь там. Если же вы пожелаете вернуть трон своему союзнику – сражайтесь, – царь улыбнулся, – можем прямо сейчас начать.

Хуцция непроизвольно бросил взгляд на воинство макандуша.

– Боги не унизили бы Пиллию, будь он прав, – сказал наследник после недолгой паузы, – а нам, стало быть, нет нужды воевать. Раз все выяснилось, уведёшь ли ты своё войско теперь? Если желаешь получить Талзу, то должен огорчить тебя, я не знаю, где он.

– Пусть бежит, я не буду более преследовать его. Я уведу войско прочь. Но есть ещё кое-что.... Я не делал вам зла, хатти. Мои воины не чинили насилия в вашей земле. Боги свидетели тому. Вы же первые напали на меня, убили моих воинов. Я хочу получить возмещение.

– Справедливо, – кивнул Хуцция, чуть помедлив, – наш закон гласит, что за каждого убитого ты можешь получить четырёх человек.

Александр усмехнулся.

– Я пленил гораздо больше ваших воинов.

– Пленил? – поднял бровь Хуцция.

– Вероятно, он говорит о людях Тиватапары, – тихо сказал Муваталли.

– Ты ведёшь речь о воинах, что вступили в бой с тобою вчера? – спросил наследник.

– Не только о них, – ответил царь, – сейчас, когда мы разговариваем, мои воины вяжут ваших. Тех, что шли в хвосте колонны.

Хуцция скрипнул зубами.

– Это уловка, – процедил Муваталли, – он хочет убедить нас, что мы совершенно не в силах ему противостоять. Вероятно, потребует огромного выкупа.

– Мы и так не можем, – бросил наследник и снова взглянул на Александра, – чего же ты хочешь?

Царь молчал довольно долго, глядя Хуццие прямо в глаза. Тот выдерживал взгляд и титаническим усилием воли сохранял невозмутимость, хотя мысли неслись, словно испуганные зайцы.

– Я не желаю вашего унижения, – наконец сказал Александр, – поставим здесь, посреди поля, шатёр и проведём переговоры, не как враги.

Он сразу увидел, что предложение понравилось. Хетты всегда предпочитали дипломатию войне.

– Да будет так, – ответил Хуцция.

Большой шатёр из дорогой, окрашенной пурпуром ткани (царь стремился произвести впечатление) македоняне поставили довольно быстро. Внутрь внесли большой раскладной походный стол и несколько кресел. У входа замерла стража – четверо хеттов и столько же царских щитоносцев во главе с Клитом. Внутрь прошли Хуцция и Муваталли, Александр, Эвмен, который запасся папирусами и письменными принадлежностями, хуррит-переводчик и поверенный Эвмена, известный, как Дракон. Обсуждать предстояло серьёзные вещи, но опять с двойным переводом, что, конечно, не радовало, но было неизбежно. Хуррит изучал эллинский язык уже почти год, но ещё не мог похвастаться тем, что овладел им в совершенстве. Довольно часто обращался к Дракону на финикийском, чтобы тот объяснил что-то непонятное в речи царя.

Эвмен своего поверенного Драконом больше не называл. Незадолго до отправки первого посольства в Египет, царский секретарь, заинтригованный познаниями своего раба в истории, расспросил его и, тот, впервые за двенадцать лет произнёс своё настоящее имя – Итту-Бел. Эвмену не удалось добиться от Дракона откровенности в той мере, на которую он рассчитывал. Итту-Бел рассказал, что попал в рабство, когда персы жестоко подавили восстание его родного Сидона. Жители города сражались отважно, но были побеждены из-за предательства своего царя Теннеса, который поверил обещанию Артаксеркса Оха сохранить ему жизнь. Слова Ох не сдержал. Теннеса персы казнили, и вместе с ним перебили сорок тысяч сидонян, остальных обратив в рабство.

Свой род Итту-Бел назвать отказался, сказав, что после двенадцати лет рабства кичиться славными предками глупо. Тем не менее, Эвмен видел, что сидонянин получил прекрасное образование, а потому явно происходил из семьи знатной. Итту-Бел продемонстрировал кардийцу великолепное знание истории, он знал язык египтян, умел на нём читать, на память называл имена фараонов, такие, что язык сломаешь повторить. Причём помнил иногда не одно, а два и даже три имени, сообщив, что всего каждый владыка Двойной Короны имеет их пять. Эвмен безотлагательно предложил царю отправить финикийца вместе с Птолемеем. Александр согласился.

Итту-Бел стал ценнейшим помощником, но пока он сам же и предложил не рисковать и воспользоваться услугами хуррита, бывшего придворного Пиллии, владевшего пятью языками.

Расположились так, чтобы никто не чувствовал себя приниженным.

Александр заговорил первым. Он ещё раз обратил внимание наследника на то, что не желает войны, предложил признать право македонян на Киццувадну, но не успели Хуцция и Муваталли хоть как-то отреагировать на эту речь, резко переменил тему.

– Известно ли тебе, достойнейший Хуцция, о той войне, что развязала Страна Реки? Ты упоминал в титуле своего царственного отца, что он является повелителем земель до Каркемиша? Знаешь ли ты, кто теперь имеет полное право себя так называть?

Хуцция поджал губы.

– Да, нам это известно.

– Царь Тутмос, известный, как Менхеперра или на вашем языке Манабхарра, завоевал всю Страну Пурпура, но на этом не остановился. Его воины пошли на восток и одержали победы, достойные увековечения в поэмах.

Успехи Тутимосе, Тутмоса, от македонян не стал скрывать Тутии. Встретившись с Александром в начале лета, когда египетская армия достигла Евфрата (поход к тому времени длился уже полтора месяца), наместник во всех подробностях рассказал ему суть предприятия. Дабы произвести впечатление.

Преуспел. Александр ощутил укол ревности. Однако раздражение быстро прошло. Брошен вызов. Он будет принят. Кто помнил бы сейчас об Ахилле, не стой на пути его Гектор? Кто восхищался бы Алкидом Амфитриадом, если бы он не совершал то, что выше человеческих возможностей?

Но сейчас силы слишком неравны. Птолемей привёз из Египта рассказы об устройстве государства Тутмоса и его могуществе. Царь слушал его, мрачнея все больше. Противник слишком силен. Его царство многолюдно, невероятно богато. Сражаясь с ним, можно выиграть битву, но в войне не победить.

Ну что ж, для начала Александр построит такое царство, какое Египту не одолеть. Боги преподали урок:

"Вспомни, кто твой отец, Александр".

Филипп создал Македонию из грязи. Полуварварская страна, раздираемая на части соседями, ослабленная борьбой Аргеадов с линкестийскими князьями, стала его стараниями гегемоном в Элладе. Филипп был очень терпелив. Заливал уши нужных людей сладкими речами, будто мёдом, показывал кое-кому полновесный золотой статер, а для того, чтобы этих статеров было много, иной раз и брал в руки ксистон[18].

О политике отца Александру не раз и не два напомнил Парменион и впервые царь высокомерно не одёрнул старого полководца, не вспылил, выслушал внимательно. Лишь ближайшие друзья знали, чего это ему стоило. Он всегда был прям, как стрела, и зачастую осуждал отцовское коварство. Но именно отец, хитрый, как лиса, изворотливый двуязыкий одноглазый хромец из ничего создал армию, с которой Александр дошёл до Тира. Дошёл бы и до края Ойкумены, если бы не вмешательство богов...

Но ведь и Ахиллу боги не позволили взять Трою! А преуспел в том Одиссей. Хитроумный Одиссей.

Так кем следует стать? Идти напролом, уподобившись предку? Покрыть себя славой и умереть без пользы, не увидев победы? Или принять иную судьбу?

Долгие годы в изголовье постели царь хранил "Илиаду". Она была той богиней, за которой он следовал. Но она вела в никуда.

Он проклят, обречён скитаниям на краю света, без надежды вернуться. С горсткой соратников он вынужден бороться против невероятно сильных врагов, могущественных настолько, что меч против них не подмога. Но все же есть у него оружие, что способно одолеть их. Это оружие – разум.

Боги, сколько сходства... Неужели он всю жизнь ошибался, избрав жребий летящей звезды? Звезда оказалась падающей, а он не увидел иного огня, не столь яркого, но способного гореть всю долгую ночь. Ведь царь Итаки преодолел все препоны, победил всех врагов и его тоже помнят в веках, слагают песни. И кто? Все тот же великий слепец!

Так разве меньше славы обрёл Одиссей? Да, о нём помнят не как о величайшем воине, хотя немало подвигов он совершил под стенами Трои. И все же его слава бессмертна. И стоит в одном ряду со славой Ахилла.

"Значит вот таков мой жребий... Что же, пусть будет так".

Тутмос бряцает оружием, а мы поступим иначе.

– Известно ли твоему народу, достойнейший Хуцция, поговорка: "Враг моего врага..."

– "...мой друг", – закончил наследник.

Он наклонился вперёд, слушая Александра очень внимательно.

– Ты предлагаешь нам союз против мицри, царь Алекшандуш? Ты собираешься объявить им войну?

– Нет, – качнул головой Александо, – воевать с ними я не собираюсь. Но вы сами видите, как далеко уже зашёл Тутмос.

– Манабхарра воюет с Митанни, – заметил Муваталли, – они давние враги Страны Реки.

– Воюет и побеждает, – согласился царь, – а кто будет следующим?

– Шанкара, – пожал плечами Первый Страж.

– Вавилон, – подсказал царю Итту-Бел.

– Возможно, в течение нескольких лет Тутмос возьмёт и Вавилон. А потом?

– Муваталли, наш царственный гость прав, – сказал Хуцция, – мицри все больше наращивают своё могущество. Я не вижу причин, почему бы они отказались от завоеваний, раз одерживают победы.

На "гостя" Александр не обиделся. Пусть шатёр его, но земля, на которой он стоит, принадлежит хеттам.

– Я предлагаю вам оборонительный союз, симмахию, – сказал Александр, – пусть великий царь хатти признает царство Киццувадну не данником, а равноправным союзником. Пусть не оказывает более помощи свергнутому Пиллие, но признает меня законным властителем Киццувадны.

Он понизил голос

– А поскольку Киццувадна встанет на пути Тутмоса, считаю справедливым, если хатти окажут мне некоторую помощь.

– Какую? – спросил Хуцция.

– И ты, царь, ещё ничего не сказал о величине возмещения, которое желаешь получить, – добавил Муваталли.

– Я хочу получить две тысячи лошадей.

Хетты переглянулись.

– Не высока ли цена? – усмехнулся Александр.

– Не высока. – подумав, ответил Хуцция, – однако без дозволения отца моего я не могу заплатить сей выкуп. Пусть пленённые тобой воины останутся до поры в заложниках, мы же надеемся, что ты не причинишь им зла.

– В том нет необходимости, – ответил царь, – я отпущу всех ваших людей немедленно, полагаясь на честность хатти, о которой много наслышан. И не будем говорить о выкупе. Пусть будет объявлено, что эти две тысячи лошадей передаются мне по доброй воле, как союзнику. Я же надеюсь, что мы установим тесные дружеские связи между нашими царствами и обязуюсь освободить от пошлин всех купцов хатти, что будут ездить через Киццувадну.

Эвмен составил договор на эллинском, а хуррит-переводчик на хеттском языке. Хуцция ознакомился с ним, протянул папирус Муваталли. Взглянул на Александра.

– Ты поистине наиблагороднейший муж, Алекшандуш из Аххиявы.

Когда хетты покинули шатёр, Хуцция повторил эти слова, добавив к ним:

– Это великий день, Муваталли, великое приобретение – такой союзник.

Первый Страж скептически хмыкнул:

– Я смотрю, он очаровал тебя? Позволил нам сохранить лицо... – и добавил совсем негромко, – не вышло бы так, что мы поставили козла охранителем огорода...

Глядя в спину удаляющимся хеттам, Эвмен прошептал:

– Бойтесь данайцев, даже дары приносящих...

– Ты не прав, – сказал Александр, – я действительно намерен жить с ними в мире. Наш враг – Тутмос. Сейчас он намного сильнее нас, потому нам необходимы друзья.

Александр не блефовал, димахи Кратера действительно вышли в тыл колонны хеттов и, застав на привале три сотни воинов, немного отставших от своих, пленили их. Теримаху удалось обойтись без кровопролития, за что царь в очередной раз отличил его, наградив дорогой золотой чашей, взятой в Библе.

Царь сдержал обещание и опустил всех пленных. Войско двинулось в обратный путь, и вскоре рыжий обнял жену.

– Ну чего ревёшь-то, дурочка? – приговаривал он, поглаживая её живот, – я же говорил, все обойдётся. Я везучий!

Цитанта, выслушав сына и Первого Стража, преисполнился благодушия и удовлетворения. Гора с плеч свалилась. Он повелел подданным радоваться. А на Пиллию в Хаттусе теперь смотрели очень косо.

Хетты славились, как мастера составления всевозможных договоров и совсем скоро на больших серебряных досках была отчеканена надпись:

"Смотри! Я, Цитанта, сын Тахурваили, правитель хатти, вместе с Алекшандушем, великим властителем Аххиявы, Киццувадны и Алаши, пребываю в мире добром и в братстве добром. Да будут дети детей правителя хатти в братстве и мире с детьми детей Алекшандуша. И не случится вражды между ними вековечно..."

Малый зал совещаний Дома Маат скорее походил на потайную комнату, да и показался бы таковой чужеземцам, привыкшим к простору и торжественности присутственных мест высокородных сановников. Однако именно здесь решались такие вопросы, коим было суждено откликнуться через сотню, а то и не одну лет. Здесь решались судьбы царств.

Далеко на западе Атум-Ра клонился к горизонту. Мерит-Ра любила закаты. Говорила, что кровавая медь светила и тишина, как ни что иное, способствует трезвости мысли. Вот и сейчас, измученная непонятным беспокойством, она смотрела в окно, надеясь, что испытанное средство поможет.

"Закат приносит покой..." – вспомнились слова Ипи, сказанные так давно... Давно...

Не прикрывая глаз, Мерит смотрела на расплывающегося в вечернем мареве Старика-Атума. Она не видела его. Перед глазами иное... Память брата, неотделимая от её собственной. Общая память...

Было? Не было?

Он шагнул к ней из заката, Ири-Херу, Хранитель Вечности[20]. На голове его шлем в виде головы сокола, в руке Коса-Сокрушающая-Тварей-Дуата.

"Долго я ждала этой встречи, Избранник".

Это её собственный голос? Да.

"Мерит?"

Хранитель снял шлем, и она увидела его лицо. Лицо брата.

"Мерит?" – повторил свой вопрос Ипи Ранефер.

Он шагнул к ней и замер. Она знала, что он видит перед собой вовсе не свою сестру – лёгкое и прозрачное льняное одеяние искрилось синевой, в волосах, стянутых обручем синего золота, колыхалось от вечернего ветра Перо Истины.

"Прекраснейшая Владычица Истин! – Ипи пал на колени пред Величайшей, – кто бы я ни был, Ипи Ранефер, или Отверзающий Врата Те-Мери, пусть они откроются для меня, пропусти меня домой, ибо я прошёл двенадцать часов!"

"Странник! – Владычица Истин приподняла его лицо и заглянула в глаза, – назначенное ещё не свершилось! Обернись и увидь Отражение!"

Он повернулся к западному горизонту. Лёгкая ладонь Величайшей легла на его плечо. За спиною Ипи стояла Мерит-Ра.

"Ты видишь то, что ты видишь – Тень Мою и Отражение Моё, ибо Избрание слишком тяжёлая ноша, но знай же, что Я всегда буду с тобой! Теперь вы – Дважды Посвящённые. Иди же к сестре и верши Назначенное, ибо отныне ты тот, кто ты есть!"

"Да славится в Вечности Маат Нефер-Неферу Владычица Двух Истин, Дарующая и Отнимающая!"

Мерит-Ра показалось, что Ипи (или не Ипи) обратился не только к Маат Нефер-Неферу, но и к ней самой. Единственной. Желанной. Возлюбленной. Понимающей с полумысли...

Она вспомнила строки, сочинённые неким писцом, что сравнил их любовь с той, что содрогнула сердца Величайшей и Хранителя Вечности. Слишком много в этих строках было сказано истины. Той, что сам писец даже и не осознавал. О Них. О них...

Их судьбой должен был стать путь рука об руку, от начала и до конца, дабы передать в чистоте Древнюю Кровь Сома[21] тем, кто придёт следом. Но нет судьбы, которую бы не могли изменить люди. Их разлучили. Самозванка Хатшепсут пожелала сделать Мерит-Ра супругой наследника, отвергнув Анхнофрет, уже нареченную ему в жены.

Но судьба отозвалась жестокой насмешкой – Анхнофрет и Тутимосе всё равно вместе. Как и Ипи с Мерит-Ра. Вопреки всему.

Анхнофрет могла стать Царственной. Стала подругой.

"Делящей ложе..." – боязливый шёпот простолюдинов.

Да, именно так. Стоит ли людям, облачённым величайшей властью и могуществом, обращать внимание на сплетни и пересуды? Пусть шепчут.

Четыре счастливых человека. Четыре несчастных...

Где-то там, далеко-далеко в вечности, прозвучали слова, вырвавшиеся из самого тёмного уголка памяти:

"Мы пришли, чтобы творить Неизбежность, а не противиться ей. Сын Тутимосе родится здоровым и сильным. Его рука будет столь же тверда и сильна, как у его отца, пробивающего стрелой бронзовый лист. И глаз его будет столь же меток, как у его матери и её брата, мы с тобою сами научим его этому таинству. Поверь моим словам, Мерит, я не почувствую боли".

Поистине, сегодня вечер памяти. Самой страшной памяти.

В тот день, когда прозвучали эти слова, когда впервые пришло жуткое Откровение, много лет назад, она лишь сжала веки с усилием, ничего не ответив брату, покорившись его мужественному спокойствию, слушая его негромкий, но исполненный твёрдости и внутренней силы голос:

"Наша жизнь будет прекрасной и великой. Много дальних стран мы увидим, многих врагов сокрушит наш меч, много храмов выстроят в нашу честь..."

Да, мы взойдём на вершину мира. Но там очень холодно, Ипи... И ты не увидишь вод Разлива, сорокового со дня твоего рождения... Сильная молодая рука того, кто выйдет из чрева Мерит-Ра, отпустит тетиву длинного составного лука и Ранефер падёт замертво, заплатив высшую цену за Избрание.

Тот, кто выйдет...

Он уже родился, ему восемь лет и он первый среди сверстников в искусстве лучника. Наследник Аменхотп.

Колесница остановилась у подножия холма. Здесь уже ожидали две упряжки, а на вершине стояло несколько человек. Тело одного из них прикрывали громоздкие бронзовые доспехи, напоминавшие колокол. Остальные воины не имели брони, и одеты были в одни лишь набедренные повязки. Правда, на головах у всех конические шлемы, набранные из изогнутых пластинок, бывших когда-то кабаньими клыками.

Полуголый возница посторонился, колесничий воин, тоже облачённый в броню, но совершенно иную, напоминавшую рыбью чешую, спрыгнул на землю и проворно взобрался на вершину холма.

– Ты видел моего отца, Этевокрей?

Воин в колоколовидном панцире кивнул.

– Да, пасиреу. Твой дед тоже с ними, хотя видно, что едва стоит на ногах. Только что его колесница проезжала перед воинством.

– Значит, Кокаро Черноногий всё-таки решил умереть не в собственной постели, – злобно прошипел молодой царь Абаното.

– Едва ли он ищет смерти, пасиреу, – возразил Этевокрей, – их очень много. И это уже не междоусобица народа перасгон. Смотри, они привели с собой ахеев.

– Вижу, – процедил Абаното, – не удивлюсь, если сам Поредоро в их рядах.

– Уж "драконьи зубы" точно там. Вон они, по правую руку от нас.

На расстоянии трёх-четырёх полётов стрелы к северо-западу от холма выстроилось войско. Огромное войско. Этевокрей не помнил, чтобы ахеи когда-либо собирали такое, а уж Кокаро тем более. Последние десять лет Черноногий просидел безвылазно в далёкой западной полунищей Арое и воинов с ним оставалось всего человек сто. А тут около трёх тысяч. Откуда их столько? Такое возможно, только если объединились сразу несколько царей. Но Этевокрей прекрасно знал, что это условие невыполнимо. Всякий сам за себя, а друг на друга они волками смотрят.

Если только их всех не покорили и не согнали в единое воинство "железные люди", о внезапном появлении и невероятном могуществе которых уже два месяца доходят с севера туманные слухи, один удивительнее другого.

– А "железные люди"? Ты их видел?

– Нет, пасиреу, – покачал головой Этевокрей.

Он действительно не видел в рядах противника ничего необычного. Пешие с огромными щитами, колесницы. Это ахеи, давно знакомые соседи, обликом мало отличимые от перасгон с которыми изрядно перемешались за последние две сотни лет. Говорят, "железные люди" не похожи ни на кого и их воинство ни с каким другим не спутаешь.

– Боги услышали! Они почти все пешие, а у нас сотня колесниц. Сколько у них, сочли?

– Всего двадцать, пасиреу, – подсказал один из рядовых воинов.

– Хвала тебе, Пайавон Руковоро[29]! Мы развеем их, как пыль! Пойдём, Этевокрей.

– Ты не станешь говорить со своим отцом и дедом, пасиреу? – удивился военачальник.

– Нет, – отрезал царь, – эти нечестивцы сами избрали свою судьбу, явившись незваными.

Он повернулся и легко сбежал вниз. Этевокрей завистливо цокнул языком – в своей броне он не смог бы продемонстрировать подобную прыть даже пятнадцать лет назад, когда был в нынешнем возрасте царя. "Рыбья чешуя" Абаното перешла тому по наследству от его великого деда, который, по слухам, привёз её из страны черноногих.

Абаното и его военачальник взошли на колесницы и понеслись к ожидающему поодаль воинству. Царь произнёс вдохновляющую речь. Воины зашумели, потрясая копьями, ударили узкими бронзовыми мечами в громадные щиты-сако, похожие на два сросшихся выпуклых диска.

– Вперёд, перасгон! – крикнул Абант, поудобнее перехватив длинное копье.

– Вперёд! – подхватил Этевокрей.

– Смерть Ринкею Изгнаннику! Смерть Черноногому! Смерть ахеям! – заорали воины.

Заржали понукаемые лошади, заскрипели колеса. Стена щитов, обтянутых пёстрыми бычьими шкурами, несколько нестройно двинулась вперёд, прямо на холм, разделявший два воинства. Колесницы обтекали его справа и слева, а пехота лезла наверх, дабы занять удобную позицию. Этевокрей рассчитывал сделаться царём горы.

Навстречу неспешно ползло войско Кокаро. Если конечно, справедливо так говорить. По правде сказать, Этевокрей понятия не имел, кто там главенствует.

– Варвары, – пробормотал Никанор, рассматривая рать пеласгов, – никогда бы не подумал, что скажу подобное про воинство Даная-аргосца.

Средний сын Пармениона, хилиарх гипаспистов, стоял в строю своих воинов на правом крыле союзников. Фалангу щитоносцев до поры прикрывали от глаз противника аконтисты Балакра. Именно здесь, как и почти всегда, планировался главный удар.

В центре стояли пеласги Линкея и Кокала Мелампода. Левое крыло возглавлял фиванский царь Полидор. Поредоро, как его звали местные. За три месяца Никанор успел привыкнуть к речи ахейцев Аттики и Беотии. Поначалу ни слова не понимал, но постепенно начал вслушиваться, разбирать. Если это речь эллинов, то исковеркана она просто чудовищно, но, при некоторой сноровке, понять можно. Если постоянно помнить, что они, к примеру, вместо "лямбды" выговаривают "ро", и сильно растягивают все слова, то многое уже становится на свои места.

Поредоро, сын Кадумы... Боги, Кадума – это же Кадм[30], основатель Фив, что убил дракона, засеял поле его зубами и из них выросли воины – спарты, "посеянные"! И Никанор разговаривал с его сыном! С ума сойти... И спарты существуют, именно они на левом крыле и разместились. Только, конечно, никакие они не "посеянные". Обычные люди из плоти и крови.

На многое здесь, на родине, эллины смотрели, разинув рот. Александр давно собирался посетить землю предков, но будучи занят множеством дел в Киццувадне, решил для начала отправить разведку. И вот, ранней весной, как подошёл к концу месяц виноградной лозы, антестерион, флот из пятидесяти больших и малых кораблей вышел в море.

Стратегом царь назначил Филоту, старшего сына Пармениона, командира гетайров. "Друзей" в поход отправилось немного, всего одна ила, двести всадников. Столько же было конных эллинов из беотийской илы. Ими командовал Койран. Лошадей везли на специально построенных судах-гиппагогах. Несколько транспортов перевозили хилиархию щитоносцев под командованием Никанора, легковооружённых аконтистов Балакра, критян Омбриона, эллинских союзников. Всего чуть более трёх тысяч человек, не считая гребцов и матросов. Это была лишь разведка, а не завоевательный поход.

Флот вели Неарх и Пнитагор. Последний был более опытен в кораблевождении, но после инцидента в Тире царь ему не очень доверял.

Оставив за кормой берега Кипра, через семь дней флот достиг Родоса. Всем известного города на острове, разумеется, не было. Но обнаружилось несколько поселений, где жили критяне.

Их небольшие колонии эллины уже встречали и в Киццувадне и на Кипре. Навстречу постоянно попадались купеческие корабли. Благодаря переводчикам из числа критян, год проживших с эллинами на Кипре, не возникло сложностей с общением.

Трудность была в другом. "Предки" настолько отличались от "потомков", что сей факт совершенно сбивал последних с толку. Они ожидали увидеть таких же эллинов, ибо не представляли героев гомеровой древности иначе, а увидели...

У мужчин длинные чёрные волосы, с одним завитым локоном, ниспадающим возле уха. Бороды тоже длинные, но верхняя губа выбрита, как любят спартанцы. По большей части все одеты в одни лишь набедренные повязки, но богатые носят нечто, похожее на фракийские рубахи с рукавами. Есть и плащи, но опять ничего общего с хламидами и гиматиями. Ни у кого нет широкополых соломенных или войлочных шляп, македонских беретов. Знать щеголяет в высоких шапках, украшенных перьями. Эллинов удивило, что на праздники высокородные мужи одевали пёстрые долгополые юбки, подобные женским.

Ну ладно, мужчины. Их облик не столь уж непривычен. А вот женщины... Они одевались в длинные платья невероятно сложной формы с пышными разноцветными юбками, имевшими бесчисленное множество складок. Рукава короткие. Платье туго обтягивает талию, на груди большой вырез и она обнажена полностью. Знатные дамы таскают на себе гору золота в всевозможных красок для лица. Соски тоже окрашивают алым. Длинные волосы укладывают в пышные причёски с вплетёнными яркими лентами.

Женщины здесь пользовались большой свободой, в чём сразу напомнили эллинам уже знакомых хеттов.

На Родосе Филота не задержался, двинулся дальше и ещё через семь дней, сделав краткие стоянки на Книде и Делосе, пристал к берегам Аттики в гавани, где должен был находиться афинский порт Пирей. Того порта, который возникнет здесь в будущем, конечно, не было. Но гавань, тем не менее, была заполнена судами. По большей части критскими.

Город Атана, в названии коего знакомое угадывалось безо всякого труда, был совсем маленьким. На месте Акрополя стоял укреплённый дворец, построенный несколько десятков лет назад царём Кекропом. Иных стен город не имел.

Правил в Атане царь Эрихтон, но своим титулом он владел лишь на словах, на деле подчиняясь критянам, которые здесь хозяйничали.

Явление флота огромных кораблей ахейцы и критяне восприняли едва ли не как конец света, очередной Потоп, который, как оказалось, был совсем недавно, немало ещё жило стариков, которые его помнили.

Филота первым делом успокоил критян и их царя-данника, дал понять, что воевать ни с кем не намерен, после чего с головой окунулся в здешние дела.

А дела тут творились непростые.

Атана, то есть Афины – совсем захудалый и мало кого интересующий городишко. То, что здесь есть царь – ну, так царь, басилевс, пасиреу на местном языке, сидит в каждом городе. Да и не цари это – одно название. Разве что в Тебах, Фивах, царь довольно сильный и независимый.

Но есть и настоящий, властвующий над многими городами. Сидит он в Аргосе и именуется ванактом, ванакой. Царём царей.

Эллины выяснили, что родину их населяют не только ахейцы. Пелопоннес почти полностью занят пеласгами, которые между собой говорят на языке, совершенно непохожем на ахейский, но с соседями общаются давно и речь их не только изучили, но постепенно все больше перенимают. Раз есть пеласги, стало быть, лишь недавно завершился Золотой Век. Что подтверждается и Потопом, который помнят. Что же касается названия полуострова, то оно местным ни о чём не говорит, из чего эллины заключили, что фригийский царь Пелопс на эту землю ещё не приехал. Да и есть ли вообще Фригия? Там же хетты.

Зато тут уже появился кое-кто другой.

Много лет назад прибыл из-за моря, из страны черноногих людей некий Данай и отобрал власть у царя Аргоса. Этот Данай привёл большую дружину, настолько сильную, что никто не смог ей противостоять. Тиринф и Микены склонились перед ним. Позже пали и другие города. Только сильный Пиро на юго-западе сохранил независимость. Пилос, стало быть. Которым правил Нестор, аргонавт, участник Калидонской охоты и Троянской войны. Ну, то есть будет править. Лет через двести.

Пиро независим, а все остальное под ванакой Данаем, великим царём. Это имя заставило затрепетать сердца уже не только эллинов, но и македонян. Прямо перед ними пробуждалась их история.

Многие, уж грамотные так точно все, слышали предания о седой древности, о том, как утвердился в Аргосе род потомков Даная. После него правил Линкей, зять патриарха. Потом сын Линкея, Абант. Потом Прет, Акрисий, Персей... Правнуком Персея был Геракл от которого пошёл род Карана, первого царя Македонии. Тридцать шесть поколений лежали между Александром и Данаем...

Филоту затрясло. Он уже видел своё торжественное возвращение, он уже примерил бесчисленные почести, которым вознаградит его царь за подобные вести. Он, Филота, а не Гефестион станет ближайшим другом царя, его правой рукой.

Нужно немедленно ехать в Аргос! Нанести визит великому царю.

Сын Пармениона недолго колебался и выступил в Пелопоннесс. Когда же македоняне миновали Истмийский перешеек, к Филоте прибыли послы от царя Ринкея, в котором, конечно же, благодаря имени распознали Данаева зятя. Ринкей сделал Филоте предложение – захватить Аргос и убить Даная.

Филота не удивился. История известная.

У Даная было пятьдесят дочерей от нескольких жён, а у его брата Египта, царя Ливии, давшего своё имя этой далёкой стране – столько же сыновей. Брат порывался женить их на дочерях Даная, но тот получил прорицание, что будет убит своим зятем и вместе со всеми своими девками бежал из Ливии. Прибыл в Аргос и стал там царствовать. Однако сыновья брата преследовали его по пятам, осадили Аргос и вынудили Даная согласиться на брак.

Одновременно сыграли пятьдесят свадеб. В первую брачную ночь данаиды перебили своих мужей. Спасся лишь один, Линкей, который по какой-то причине не лишил свою жену Гипермнестру девственности и потому она его пощадила. Египт, узнав о смерти сыновей, умер от горя, а Линкей через некоторое время наследовал Данаю и основал династию.

Об этом эллины знали из песен бродячих рапсодов, из переложений Гесиода и Пиндара.

Действительность, как оказалось, имела довольно много общего с мифом и в изложении Ринкея выглядела так:

Много, очень много лет назад два брата-ахея, Данай и Кокаро, решили попытать счастья на чужбине и подрядились понаёмничать вместе с критянами. Так их занесло в далёкую страну черноногих. Там они прожили почти двадцать лет, обзавелись жёнами, родили детей и необычайно возвысились, проявив доблесть на какой-то войне, которую вёл царь черноногих.

Несмотря на богатства и почести, братья тосковали по родине и не хотели оставаться на чужбине навсегда. Оба вернулись. Первым приехал Данай. Он вернулся с большой дружиной, где каждый воин был закован в бронзу. Никто из ахеев и перасгон не смог противостоять ему. Добравшись до Родоса, Данай построил там храм Владычицы Атаны, в честь достижения земель, где говорят на родном ему языке. Потом он отплыл на запад. Дружина его захватила Аргос и свергла царя Гераноро. Данай, убеждённый, что ему помог бог, целитель и лучник Пайавон, воздвиг ему храм и объявил покровителем Аргоса.

Через несколько лет вернулся Кокаро. С ним тоже было много воинов, в том числе и несколько черноногих. В отличие от брата, Кокаро и выглядел, как чужеземец, ибо рядился в их одежды. За это его и прозвали Черноногим.

Как оказалось, братья пребывали в ссоре. Младший приехал с обидой, что царь черноногих более отличал Даная, хотя тот и уехал раньше и воевал, по словам Кокаро, не столь доблестно. Дружина Кокаро захватила Тиринф и между братьями началась война. Длилась она двадцать лет[31]. За это время они несколько раз угоняли друг у друга скот, похищали женщин, разоряли поля. Междоусобица сопровождалась чудовищными жертвами – погибло не меньше трёхсот человек.

Наконец Кокаро, чувствуя, что проигрывает, предложил заключить мир и предложил скрепить его браком детей, которых было не пятьдесят, а все же поменьше.

Данай согласился. Далее все было, как "знали" эллины – данаиды зарезали сыновей Кокаро, уцелел только Ринкей, который бежал вместе с женой к своему отцу.

Черноногий потерпел полное поражение, потерял почти всех сыновей, остатки дружины бросили его и он нашёл прибежище на западе, поселившись в унылой дыре под названием Ароя[32].

Когда жена Ринкея родила сына, явился с войском Данай и отобрал мальчика, в очередной раз унизив Кокаро. Внука царь Аргоса, так и не зачавший сыновей, назвал своим наследником и воспитал лично. Черноногий вынужден был утереться и много лет уже жил, мечтая о мести, но не имея сил её осуществить. Несколько раз подсылал в Аргос убийц, однако не преуспел.

Прошло много лет. Оба брата состарились. Данай ещё был жив, но дряхл, и в Аргосе фактически правил его двадцатипятилетний внук.

И вот, узнав о появлении на севере новой неведомой силы, "железных людей", Ринкей и Кокаро решили обратиться к ним, предложив уничтожить Даная. Они пообещали Филоте Аргос. Сами на него не претендовали, хотели лишь отомстить. Ну и получить Тиринф. Или Микены.

Сын Пармениона, поразмыслив, решил, что Аргос, это очень хорошо. Поглядев на воинства местных, он понял, что легко мог бы захватить город сам, без их помощи. Но праведная месть, священный поход... Так гораздо лучше. Его власть будет законной. А то, что именно он станет здесь править, Филота не сомневался. Кого-то же назначит Александр наместником. Вряд ли царь решит поселиться здесь. Филипп как-то сказал:

"Ищи сын, царство по себе. Македония для тебя слишком мала".

Арголида была ещё меньше. Да что Арголида – все земли пеласгов и ахейцев в их нынешнем состоянии воспринимались эллинами, как варварские задворки. Нет, Александр может и приедет посмотреть на землю предков, которые, как раз, из Аргоса и происходят, но не останется. Вот тогда Филота здесь и... воцарится.

Подобные мысли крутились в его голове уже давно, с тех самых пор, когда он вместе с отцом ступил на берег Кипра. Остров был покорен очень легко. Местные племена и критяне-колонисты почти не оказали сопротивления, а немногочисленные хетты, которые здесь всем заправляли, увидев, что враг намного сильнее, сдались. Египтяне, сидевшие на южном берегу, ни во что не вмешивались.

После покорения Кипра часть Парменионовых войск переправилась обратно к царю, а на острове остались несколько сравнительно небольших гарнизонов. Александр назначил Пармениона наместником, Филота высказал желание остаться с отцом. Царь разрешил, но предупредил, что командиром гетайров в таком случае сделает Гефестиона. Филота согласился. Он уже видел куда более привлекательные перспективы.

За несколько месяцев без Александра Филоте так понравилось, что когда царь ранней весной приехал, дабы организовать поход в Элладу, сын Пармениона ощутил нарастающее раздражение. Этот выскочка, сынок эпирской дикарки, всюду сует свой нос, все перепроверяет, переделывает по-своему, отменяет чужие приказы, со старейшим военачальником разговаривает, как с мальчишкой. Когда он, наконец, уехал, это было, как глоток свежего воздуха. А вскоре Филота вышел в море, где и вовсе сам себе голова.

Ещё до того, как Александр высказал идею похода, Филота осторожно начал подбивать отца провернуть то же самое. Он спал и видел себя покорителем Эгеиды. Уже понял, что критяне не соперники. У них хорошие корабли, но очень маленькие. Даже удивительно, как эти судёнышки могут быть мореходными. Эти пентеконтеры, пятидесятивёсельники не могут перевозить много воинов, да даже если бы могли, разве сравнятся они с триерами, пентерами и новейшими, построенными за зиму, гексерами македонян? И на суше ахейцы не смогут противостоять фаланге и коннице. На всадников вообще взирают со священным трепетом, зовут – икоатоноро, "человек-конь".

Парменион устремлений сына не разделял. Часто говорил ему:

– Ну чем ты вечно недоволен? Царь высоко ценит наш род. Я – наместник Кипра, ты – один из ближайших царских друзей, командовал гетайрами. Твой брат Никанор – хилиарх гипаспистов. Наш младший, Гектор, ещё молод и не имеет больших чинов, но он в свите царя и, я уверен, Александр вскоре возвысит и его[33]. На что нам роптать? Нас возвышал Филипп, возвышает и Александр.

Филота отца почтительно слушал, но от своих устремлений отказываться не спешил.

В Элладе македоняне в паре сражений, которые более справедливо было назвать стычками, поодиночке рассеяли воинства местных царей. Осмотревшись и поразмыслив, Филота изгнал критян из Афин, а через месяц после высадки взял и Фивы. Он принял покорность Поредоро и навязал ему неравноправный союз. На Аргос он выступил всего с половиной своего войска, оставив в Аттике и Беотии гарнизоны, а фиванцев обязал присоединиться к походу.

Войско аргосцев встретило пришельцев недалеко от Тиринфа. Численностью оно уступало рати союзников. Вернее, "союзников". Однако говорили, что воины Даная сильны и умелы. И у них много колесниц.

Филота усмехнулся. У Поредоро тоже было много колесниц. Их в поход сын Пармениона вообще не стал брать, немало удивив ахейцев. Колесницы привели только Ринкей и Кокаро. Последнему было уже скоро восемьдесят, но он влез в свои неуклюжие доспехи (заморскую чешую не мог одеть, поскольку растолстел) и вознамерился "лично свернуть шею этому щенку". Под щенком подразумевался родной внук. Филота уже понял, что отношения между родственниками были бесконечно далеки от отеческих.

Стратегам сын Пармениона заявил, что намерен загребать жар чужими руками. Пусть воюют ахейцы с пеласгами. Македоняне должны победить бескровно. Все одобрили эту идею.

И вот теперь, глядя на вражеское войско, появившееся на вершине холма, обтекающее его слева и справа, Филота совсем не торопился атаковать.

– Иди и побеждай, – бесцеремонно заявил он Ринкею.

– Ты откажешься от единоборства, равакета?

Равакета, лавагет, военачальник – Филота поостерёгся назваться царём в присутствии Неарха, Балакра и прочих. Объявил себя военачальником великого царя Александра.

– Нет. К чему этот театральный пафос? Просто иди и убей их всех.

Тот неодобрительно покачал головой, но повиновался.

– Смерть данаям! – заорали воины и полезли на холм.

Склоны не отличались крутизной, но все же тяжеленные щиты приходилось приподнимать повыше. Бежать с такими было совершенно невозможно даже на идеально ровном поле, ахейцы шли медленно, но строй их всё равно не шёл ни в какое сравнение с тем, что выдерживали македоняне. Те холм штурмовать не собирались и продвигались вперёд ещё медленнее. Впереди шли аконтисты.

– Без поединка? – удивился Этевокрей.

– Ублюдки, – прошипел Абаното, – да обезобразит вас Потейдаон! Колесницы, вперёд!

– Пайавон Руковоро! – разнёсся над полем аргосский боевой клич.

Колесницы пеласгов уже мчались во весь опор, атакуя крылья противника. Они развили большую скорость, но когда до врага оставалось буквально пара десятков шагов, возницы придержали лошадей. Филота уже знал, что колесницы разгоняются, чтобы быстрее преодолеть пространство между ратями, дабы снизить урон от стрел и дротиков, но пехоту ими не таранят. Кони не идут на большое скопление людей, хотя их постоянно пытаются приучить к этому.

Ахейские колесничие предпочитали действовать только против себе подобных. Если же им все же приходилось вступить в бой с пешими, они наносили скользящий удар по крыльям. Возницы должны были прямо перед чужой пехотой отворачивать в сторону, тогда колесничие воины могли поражать врага копьями, длинными, почти как македонские сариссы.

В этот раз все вышло иначе. Аконтисты Балакра, забросав приближающегося врага дротиками, раздались в стороны и вперёд двинулись щитоносцы. Копье Этевокрея безвредно скользнуло по окованному бронзой гоплону. Одну из колесниц на повороте занесло, и она перевернулась, сразу же устроив свалку. Поскольку аргосцы подъехали вплотную к фаланге уже на небольшой скорости, им не удалось быстро убраться.

– Вперёд! – воскликнул Никанор.

Гипасписты немедленно сломали фалангу и бросились на врага в рассыпном строю, на ходу заскакивая на почти остановившиеся колесницы, поражая копьями голых возниц и стаскивая неуклюжих доспешных воинов. Достаточно удара краем щита в высокий воротник, достающий до самого носа, и враг падает, превращаясь в беспомощного жука, которого перевернули на спину. Шансов самостоятельно встать почти никаких. Их даже не убивали, лишь оглушали ударами щитов.

На холме пеласги опрокинули штурмующих ахейцев. Дольше всех продержались фиванцы, но и они быстро обратились в бегство.

– Пора, – сказал Филота.

Гетайры и эллинские всадники Койрана сорвались с места и по широкой дуге, разгоняясь, понеслись на врага, выскочив из-за спин щитоносцев, где до поры укрывались. Они пронеслись мимо колесничей свалки, где уже почти одержал победу Никанор, и наполовину обойдя холм, ударили в бок пеласгам, которые, преследуя ахейцев, спускались вниз.

– Икоатоноро! – в ужасе заорали аргосцы, увидев летящую на них конницу, – смилуйся, Атана Потния Иквея[34]!

– Это "железные люди"!

Они, уже торжествовавшие победу, в панике бросали оружие. Воспряли и ахейцы. Вскоре все было кончено. Пленных вязали, с убитых снимали доспехи.

Филота увидел Ринкея, тот тащил за длинные волосы какого-то аргосца, одетого в смутно знакомую чешуйчатую броню. Аргосец не мог сопротивляться, поскольку ему завернули руки за спину двое ахейцев.

– На колени его, – приказал Ринкей.

Ахейцы пинками подломили колени пленника.

– Филота, останови его! – услышал стратег крик Никанора. Непонимающе повернулся к брату.

Никанор был бледен.

– Филота, он не должен умереть!

Торжествующий Ринкей поднял над головой пленного критскую обоюдоострую секиру-лабрис.

– Почему? – спросил Филота.

Никанор застонал в отчаянии, словно на его глазах убивали не какого-то неизвестного пеласга, а родного отца, перехватил своё гоплитское копье для метания, размахнулся.

– Увидишь своих дядьёв, – прорычал Ринкей, – скажи им, что все они скоро будут отомщены!

– Х-ха! – выдохнул Никанор.

Тяжёлое копье просвистело мимо Филоты и ударило Ринкея между лопаток, на четыре пальца пробив бронзовый панцирь. Ахеец закачался и упал. Никанор подскочил к пленному, которого все ещё держали за руки.

– А ну, отпустить его!

– Что ты творишь, Никанор?! – загремел Филота, – что ты себе позволяешь?!

Брат резко повернулся к нему.

– Ты что, не понял, кто это?

– Кто?

– Это Абант, внук Даная, вот кто!

– Ну и что?

– Как что?! Он предок Персея и Геракла. Предок Аргеадов! Если его убить, то не родится Александр!

– К-как не родится? – оторопело пробормотал Филота, – он ведь уже родился...

– Родился, потому что Абант оставил потомство! А если умрёт прежде?

– И что тогда будет? – спросил подошедший Балакр.

– Не знаю, – покачал головой Никанор, – может просто возьмёт и исчезнет.

– Исче-е-знет... – протянул Филота и, задумавшись, почесал подбородок.

– А может, в таком случае мы вернёмся домой? Будто и не уходили ни в какую Азию? – вдруг сказал Балакр, медленно потянув из ножен меч.

– С чего ты решил? – спросил Никанор.

– Да всякое болтают... – пробормотал Балакр, – вроде того, что боги прокляли Александра, а не нас...

– Ты бы помалкивал об этом, – посоветовал Никанор.

– Если убить Абанта, то не будет не только Александра, – сказал Филота, – много чего не будет. И вряд ли мы вернёмся домой. Но, с другой стороны...

– Ты – царь Абант? – обратился к пленнику Никанор.

Тот медленно кивнул.

– Есть ли у тебя сын?

Снова утвердительный ответ.

– Вот видишь, – сказал Филота, посмотрев на мёртвого Ринкея, – его смерть не повредила бы нам. Но пусть уж теперь живёт. Найдите Кокала.

Нашли. Но узнали не сразу. Кокаро Черноногий лежал в десяти шагах от своей головы. Вернее, её верхней части, снесённой секирой аккурат под срез бронзового воротника. Тело Черноногого успело ещё немного проехать вперёд, прежде чем рухнуло с колесницы.

– Всё-таки не умер в собственной постели, – прошептал пленённый Этевокрей.

– Междоусобица окончена, – констатировал Филота, – теперь пора познакомиться с нашим патриархом.

Сколько раз Ипи возвращался мыслями к этому разговору? Не сосчитать... Тогда, за день до отплытия посла, они вели неспешную расслабленную беседу. Напряжённые переговоры завершились и Птолемей, насмотревшись на диковины Страны Реки, получив немало впечатлений, решил отплатить тем же. Хотя бы только на словах.

– У нас суровая родина, почтенный Ранефер. Кругом горы, почва не слишком плодородна. Чтобы вырастить урожай, нужно сначала удалить с поля камни, натаскать плодородной земли. Но это ещё не все – необходимо укрепить её подпорными стенками, иначе зимние дожди смоют все труды. Земля бедна водой, а рыть колодцы очень трудно. Поэтому некоторым источникам воздаются божественные почести.

Не очень привычно беседовать за чашей вина, сидя в кресле, но Ранефер, в свою очередь, не мог себе представить, как вообще можно есть и пить, лёжа возле стола. Птолемей пил гранатовое вино. Ранефер – пиво. Лагид золотистый напиток из любопытства попробовал, покатал во рту языком. Необычно.

– Афины – очень многолюдный город, – продолжил рассказ посол, – своего хлеба им всегда не хватает, поэтому постоянно завозят. Из Эвксинского Понта, из Египта, с Сицилии. Только зерновоз войдёт в гавань, уже кричат: "Разгружайся, купец, все продано!"

Птолемей помолчал немного. Ипи терпеливо ждал продолжения.

– Эллины – очень предприимчивый народ. Они уже очень давно стали искать новую родину. На севере, на западе. Все побережье моря, которое вы называете Великой Зеленью в эллинских колониях. Эллины любят море и не заходят далеко вглубь суши. Мы, македоняне – не таковы. Мы – горцы. Александр собирался идти вглубь Азии, в самое сердце царства Дария. И нас, его соратников это не пугало. А вот для эллинов подобное предприятие поистине небывалое. Походом "десяти тысяч" восторгаются, как небывалым подвигом.

– Государство, верно, вынуждено постоянно защищать колонии от противодействия местных жителей? – предположил Ипи, – полагаю, мало кому нравится, что некие пришельцы селятся на их земле? Разве это не требует огромного напряжения сил?

– Я ведь говорил тебе, почтенный Ранефер, что единого государства у эллинов нет. Каждый полис сам по себе. Иногда они заключают союзы, действуют сообща, но все эти объединения недолговечны. И довольно часто колония отрывается от метрополии, живёт своим умом. Что же касается противодействия варваров... Не без этого, да. Но знаешь, варварам от соседства с эллинами гораздо больше выгоды, чем убытка. И многие давно это уже осознали. Чуть ли не в любом уголке Срединного моря всегда найдётся кто-нибудь, понимающий язык эллинов. И в нашем войске все говорят на нём, общем языке[39], поскольку Александру подчиняются не только македоняне.

– Значит, эллины, живущие в дальних землях, не растворяются со временем среди местных племён? – спросил Ипи.

– Скорее наоборот, – усмехнулся Птолемей, – даже горстка колонистов постепенно эллинизирует варваров. Вот взять агриан. Ты ведь хорошо успел познакомиться с ними?

Ипи улыбнулся уголком рта и кивнул. Пленных агриан он обещал вернуть. Только один человек пожелал остаться – Аттал. Он опасался, что царь расправится с ним. То, что в Та-Кем остаётся ещё один эллин, Ранефер скрыл от Птолемея. Аристомен был ему нужен.

– Много различий между Атталом и его людьми?

– Да, – признал Ипи, – по правде, я был удивлён. В некотором смысле, Аттал более походит на тебя, достойный сын Лага. Не характером и манерами, конечно, но есть что-то такое... неуловимое.

– Вот именно. Ещё пару поколений назад агриане были дремучими варварами, но теперь почти вся их знать уже носит эллинские и македонские имена. Они и в богов теперь верят в наших. Не все, конечно. Чем дальше к северу от границ Македонии, тем темнее народ. Но это лишь до поры. Все дальше эллинские обычаи и уклад забирается вглубь суши, даже без участия самих эллинов.

Ипи долго обдумывал его слова. Акайвашта уже сейчас занимают в Уасите обширный квартал. А, по словам Лагида, в его времени эллины переселились в Страну Реки в великом множестве. Птолемей рассказал, будто бы по сообщениям некоего Геродота, Величайший Амасис (Ипи предположил в этом исковерканном имени рен Йахумосе) позволил иностранцам заселить уже не один квартал, а целый город. Эллины называли его Навкратисом. Они переиначили на свой лад вообще все города. Сначала Навкратис был единственным портом для иностранцев, но потом переселенцев становилось все больше. На западе они основали большую многолюдную колонию, которую звали Киреной.

И при этом Птолемей утверждал, что поселенцы не растворились среди ремту, не приняли обычаи хозяев. Так и живут по-своему.

Интересно. Ипи знал, что многовековое тесное соседство различных племён может привести к двум противоположным результатам. Например, нехси и та-неху охотно вливаются в ряды настоящих ремту. Иных нехси только цветом кожи и можно отличить. Закрой глаза да заговори с одним из них – не угадаешь, свой или чужой. Принять образ жизни сильного, богатого соседа, разве не привлекательно? Особенно, когда оный сосед такое только приветствует.

С другой стороны, фенех, каких бы усилий не прилагал он, Ранефер, лично, не торопятся отказываться от поклонения тварям Дуата. Живут, как жили, несмотря на все возведённые в Тисури храмы Нетеру. Всех успехов – лишь дети Йаххурима, воспитанные в Та-Кем. Ну и ещё кое-кто из высокородных. Капля вина в чаше воды не превратит её в хмельной напиток.

А эллины, если верить Лагиду, умудряются превращать. При том далеко не всегда силой. Не господами пришли в чужие земли. И не стремятся навязать свой образ жизни варварам. Тем перенимают его сами. Удивительно. Что же в их укладе такого привлекательного?

Почему получилось с нехси и не получается с "пурпурными"? Нужно время? Надо думать и соседи эллинов не все и не сразу принимают чужие обычаи. Однако Лагид уверен, что рано или поздно это произойдёт.

Было в рассказах Птолемея и ещё кое-что, заставившее Ранефера крепко задуматься. Лагид не говорил о том прямо, но цепкий ум Ипи приметил, выделил из речей посланника важную деталь: народ эллинов не уничтожить, даже покорив. Скажем, захватили персы Милаванду, но град сей не стал градом персов, как и соседи его. А пройди захватчики дальше, в самое сердце Эллады, даже сожги там все дотла – останутся сотни колоний с их способностью не тонуть в море окружающих варваров.

Ипи особенно дотошно расспрашивал Птолемея о всевозможных нашествиях варваров на Элладу. Лагид отвечал со снисходительной улыбкой, предполагая, что Верховный Хранитель пытается нащупать слабые стороны эллинов и, в конце концов, выдал фразу:

– Персы сожгли Афины, но город восстал из пепла краше и могущественнее прежнего. Да пусть бы персы спалили все полисы – Сиракузы, Тарент и прочие заморские колонии никуда бы не делись. Из них бы возродилась Эллада. Из искры – пламя.

Ипи прикрыл глаза, задумчиво покачивая полупустую чашу. Не в том ли весь замысел Прекраснейшей – донести до него эту мысль? Но ведь было ему Откровение: Безумец не смог до конца потушить тот огонь, что был средоточием силы ремту. Да, Эх-Не-Итан принесёт неисчислимые бедствия, но за ним суждено прийти новому Избавителю, именем Херу-Ем-Геб, его, Ипи Ранефера, прямому потомку, его Стреле Истины. Почему же упадок оказался неостановим?

Потому что ремту так и не вышли из долины Хапи? И даже победив далёкие страны, не остались там жить? А ведь стоило обратиться к простой обыденной мудрости простолюдинов:

"Не клади все яйца в одну корзину".

Так просто.

Но и сложно одновременно. Весь уклад жизни Та-Кем, все могущество Чёрной Земли основано на щедрых дарах, что приносит Хапи. На скудной почве колония станет слишком зависима от Та-Кем и рано или поздно зачахнет.

Страна Рек, Текущих Обратно, может сравниться в плодородии. Но место занято. Воинство Бабили можно разбить в сражении, но отнять их землю – это куда как непросто будет.

Где же ещё есть земля, да ещё и свободная от людей, где ремту чувствовали бы себя, как дома и не боролись бы за выживание, а процветали?

Ответ напрашивался сам собой – Та-Нетер.

У входа в Синие воды из Моря Хепри корабли застал сильный шторм. Опасный именно здесь – впереди узкий пролив, рифы морских цветов, подводные камни. И течение. Сильное течение навстречу. Тем не менее, осадные ладьи, остойчивые, высокобортные, держались. А сдвоенные, казалось, и вовсе не чуяли шторма. Торговцы и обычные транспортники двигались в их "тени", ибо те "ломали" и гасили волну, отчасти, даже ветер. Но, всё равно, довольно крупные транспортные корабли ослабленная волна раскачивала, как скорлупки, то и дело захлёстывала палубы.

Ранефер размышлял, каково было Знаменосцам Величайшего Сенусерта. По сравнению с переходом на современных боевых ладьях, три-четыре сотни лет назад моряки Великого Дома Аменемхети совершили настоящий подвиг. Во время обратного перехода Ипи потерял три транспорта. У нескольких открылась течь. На одной из сдвоенных ладей её не смогли побороть, пришлось снять команду и груз на другие суда, после чего ладья была брошена на произвол судьбы.

Даже у осадных ладей набор расшатывался, ракушки облепили днище, хотя доски обшивки промазаны смолой с солями свинца, чтобы обрастали помедленнее. Но на всей, немалых размеров, подводной части осадной ладьи их угнездилось прилично. Путь в Пунт длился дольше, но обратный вышел более трудным. И все же ладьи выдерживали его с честью.

А вот Ранеферу было худо. Ему случалось выходить в Великую Зелень в начале штормов, что длятся почти весь сезон засух, но такое буйство стихии он прежде не видел. И впервые в море воспользовался медным тазом, опорожнив желудок. Причём не единожды. Но едва отряды миновали пролив, и вышли в Синие Воды, как буря стихла, точно Нетеру приказали замолкнуть и исчезнуть тварям Дуата, насылающим шторма. Фенех в числе таких называли Баала и Дагона. Ладьи Ранефера выстроились привычной линией и направились к родным берегам.

Когда самочувствие позволяло, он подолгу просиживал в каюте, разложив на столе перед собой железные клинки, выкованные мастерами ремту в Пунте и губчатые необработанные крицы. Среди тусклых тёмно-серых поковок резко выделялся хищным блеском меч Гелланика, тайна которого занимала все мысли Ипи. Верховный Хранитель всегда живо интересовался ремесленными новинками и придумками, высматривая среди них те, что могли бы добавить могущества Священной Земле. В Пунт с Ранефером отправились лучшие мастера. Так поступили, дабы отдалить важнейшие изыскания от посторонних глаз, кроме того Земля Нетеру была, помимо прочего, богата болотными рудами.

Ремту всегда отличались живым умом, потому легко и быстро переняли от эллинов секрет выплавки железа, которым те поделились по мирному договору. Эллинские горны позволяли удалять шлак прямо во время "варки", к тому же были не одноразовыми. Железо выходило вшестеро дешевле, чем по ранее известному способу, примесей вдвое-втрое меньше. Большая часть шлака скапливалась в нижней части горна, откуда удалялась через выпускную летку. Это требовало большого искусства мастера и поначалу получалось далеко не у всех. После извлечения крицы её остужали и проковывали холодной, для "вытряхивания" частиц шлака и несгоревшего древесного угля. Во время этого процесса мастера обратили внимание, что крицы местами очень хрупки и легко крошатся, хотя на вид довольно однородны. Так кузнецы ремту впервые познакомились с ещё одним видом железа, которое за хрупкость прозвали "стеклянным". Оно казалось бесполезным, ковать из него толком ничего не выходило. К счастью вкраплений "стеклянного" железа было немного.

После удаления шлака крицу нагревали докрасна и проковывали. Она становилась пластичной, и из неё уже можно было делать инструменты. Первым делом, естественно, попробовали ковать мечи. Тогда и пришло разочарование: да, железо выходило много дешевле, чем прежде, но клинки получались не прочнее, чем у хатти и не шли ни в какое сравнение с мечом Гелланика. На мотыги, заступы, топоры и плуги сгодится, но для войны лучше взять хорошую бронзу. Секрет клинка македонского военачальника оставался нераскрытым.

Ремту не оставляли попыток разгадать его. Предполагали, что в железо, как и в прочную бронзу, добавлялась "краска для синего стекла". Не помогло. Высказывали и другие идеи. Пока все без толку. Ранефер следил за изысканиями, временами лично участвовал, не смотря на то, что хватался в колонии буквально за все дела, и постоянно терзался, что в сутках лишь тридцать шесть часов.

Корабли приближались к дому. Навстречу уже попадались ладьи из Джауи, приветствовали и поздравляли с успешным походом. Какие-то шли торговать к лесистому восточному берегу Куша за коварным выступом земли, другие везли в Джауи строительный камень и корабельный кедр. Их уахенти, бесспорно, знавшие все новости, не рассказывали ничего такого, что могло встревожить Ранефера, но на душе у него почему-то было тревожно. Это не было видением из числа тех, что никогда не обманывали Верховного Ур-Маа. Нет, на сей раз совершенно неопределённое, смутное предчувствие, что скоро произойдёт нечто нехорошее. Вот только что? Он слишком привык видеть и бесформенный туман в мыслях угнетал его.

Покинув Теру, Филота продвигался на восток восемь дней, несмотря на то, что до Родоса можно было дойти вдвое быстрее. Сын Пармениона не спешил, посещал все острова на пути – Астипалею, Тилос, Халку. Встреча с Неархом была назначена через пятнадцать дней, если считать с момента ухода с Теры. Отрядам предстояло соединиться в гавани, расположенной в северной части Родоса. Там, где в будущем должен был возникнуть знаменитый "дем родосцев", город, носящий одно с островом имя, заложенный жителями трёх объединившихся полисов островитян – Камира, Ялиса и Линда. Это случилось за полсотни лет до рождения Филоты, потому, сейчас, естественно, никакого города там не было. Но удобная гавань никуда не делась.

Филота на Родос не торопился. Ещё на пути в Элладу он посетил городок Линд, лежащий в юго-восточной части острова. Ничего особенно интересного македоняне там не обнаружили, разве что принесли жертвы Афине Линдской в храме, основанном Данаем. Земли здесь были очень скудными, людей жило мало. Критяне использовали Линд, как стоянку для своих торговых судов, следующих на Кипр и обратно. Все это привело Филоту к мысли, что другие части острова осматривать бессмысленно. Конечно, если бы сыну Пармениона пришло в голову расспросить Пнитагора о Родосе более подробно, он бы узнал, что на западе острова земли куда плодороднее и населения там всегда было больше. Но архинаварх не отличался любознательностью Александра и ничего спрашивать не стал.

Возле острова Халка встретили торговое судно критян. Купцы не пытались бежать, держали себя достойно, без страха. "Железные люди", несколько месяцев назад посещавшие Линд и ушедшие на запад, никого в этих водах уже не удивляли.

– Похоже, не слышали про Теру, – предположил Филота, несколько озадаченный спокойствием купцов, – а ведь несколько судов сумело от нас удрать. Что же, они не донесли сюда вести?

Удивляться пришлось не только этому: как оказалось, судно критян шло из Камира.

– Значит, он уже построен, – отметил Никанор.

– Это хорошо, – сказал Пнитагор, – там удобная стоянка. И, судя по всему, местные отнесутся не враждебно.

– Если мы не начнём их резать, – заметил Никанор, подозрительно взглянув на брата.

Филота хмыкнул. Он помнил слова египтянина Тутии о том, что родосские критяне платят фараонам дань. Причём, уже почти сто лет. Он так же знал, что сам Крит оной дани не платит и Тутмос ещё только собирается распространить на него своё влияние. Это наводило на мысль, что Арейменес, царь Секиры, властвует далеко не над всеми своими единоплеменниками. Некоторые критские поселения в Эгеиде жили своим умом (как, например, на Кипре).

Это эллинов не удивляло, ибо в будущем уже их собственные колонии далеко не всегда состояли с метрополиями в братском союзе, иногда даже воевали, как, например, Керкира с Коринфом.

– Они платят дань Египту и нападать на них крайне неразумно, нарушим договор, а это война. Александр шкуру спустит, – ответил Филота.

– Но Камир все же неплохо бы посетить, – сказал Пнитагор.

– Это бесспорно, – согласился Филота, – к тому же есть у меня одна мысль...

– Какая? – спросил Никанор.

– Потом... – уклонился от ответа Филота, – надо сначала осмотреться.

Камир обнаружился не совсем там, где должен был быть, но Пнитагор тому не удивился, объяснил, что после какого-то разорения жители отстроили свой город заново, сохранив его имя, в другом месте, чуть севернее. От прежнего остались руины, облюбованные пиратами. Место сие привлекало их тем, что удобную и обширную бухту прикрывали три небольших островка, проливы между которыми мелководны, усеяны скалами, в том числе и подводными. Не всякая триера здесь проскочит. Удобен для входа в бухту только северный пролив.

Ныне же Камир стоял на горе, возвышавшейся над морем на триста локтей. Стены его, сложенные из дикого камня, весьма внушали и высотой и протяжённостью. Многолюдный город целиком в их каменное кольцо не помещался, у подножия горы вдоль береговой линии раскинулось большое предместье. День и ночь в сравнении с захудалым Линдом, где кроме купеческих складов почти и смотреть-то не на что.

Филота, обозревая мощные укрепления, нисколько не огорчился. Город он штурмовать не собирался. Да и местные встретили "железных людей" благосклонно. Уже весь Родос знал, что те ведут себя миролюбиво, а выгод от общения с ними немало. Родосские критяне действительно ничего не знали о разорении Теры и конфликте пришельцев с их единоплеменниками в Афинах.

Как быстро выяснилось, в Камире правил царь, не подчиняющийся Арейменесу. Звали сего государя Дадаре Менес. Дедал, стало быть. Правда к Лабиринту, крыльям и прочим многочисленным хитроумным придумкам, он отношения не имел, что несколько разочаровало македонян.

Царь Дадаре встретил пришельцев торжественно, как старых друзей, хотя видел их впервые. Филота весь расцвёл от удовольствия, благодушно принимая подношения и, в свою очередь, одаривая царя с его высокородными сановниками, среди которых особенно выделялся немолодой муж, одетый не просто богато – роскошно. Золотых украшений на нём было столько, что даже хотелось пожалеть беднягу, вынужденного таскать на себе такую тяжесть. Платье – финикийский пурпур, расшитый золотом, на голове шапка, украшенная страусовыми перьями. Золотой наборный пояс, браслеты. Он выглядел богаче царя. Собственно, так и было, как вскоре выяснил Филота. Звали сего знатного мужа – Дамакон. Демоконт по-эллински. "Копье народа". Имя это более подходило воину, нежели купцу, но высокородный Дамакон был именно купцом.

Среди знатных критян опытный Пнитагор сразу приметил чужеземца. Финикийца. Тот постоянно держался возле царя и часто что-то шептал ему на ухо.

– Переводчик? – спросил Филота.

– Возможно. Но, скорее, советник. Посмотри на взгляд и осанку. Слишком независим для простого слуги.

Финикийца звали Никмадду, он был представлен Филоте одним из первых, что лишь подтвердило его высокий статус. Был он не просто советником царя, но представлял на Родосе интересы купеческих сообществ Тира.

Услышав об этом, Филота и Пнитагор переглянулись. Тира? Тир под египтянами. И Родос платит дань Египту. О чём все это говорит?

– Сдаётся мне, он тут – глаза и уши Тутмоса, – негромко проговорил Пнитагор.

– Пожалуй, соглашусь с тобой, – кивнул Филота.

Сын Пармениона высматривал в свите царя египтян, но их здесь, похоже, не было. Ни купцов, ни сановников, ни воинов.

Общение протекало без особых трудностей. Македонянам помогал Этеокл, Адар-Мелек уверенно объяснялся с Никмадду.

Царь Дадаре устроил для дорогих гостей роскошный пир и не скупился на славословия. Но Дамакон и здесь его обскакал.

– Они явно чего-то от тебя хотят, – догадался Никанор.

– Похоже на то, – согласился Филота.

Он заметил, что Никмадду был сдержан, сосредоточен и посматривал на Дамакона неодобрительно. Полезное наблюдение.

По окончании первого дня пира, когда гости вернулись в свой лагерь, разбитый возле предместья Камира, Филота, в отличие от многих не увлекавшийся вином, собрал в своём шатре малый совет, где присутствовали его брат, Пнитагор и Адар-Мелек.

– Этот город должен быть нашим, – заявил он без предисловий.

Адар-Мелек фыркнул.

– За какой радостью тебе надо эту беременную голову, ссориться с мицри за здорово живёшь?

– Город богат и выгодно расположен, – сказал Пнитагор, – Филота прав, отказываться от Камира – верх глупости.

– Выгодно расположен, ха! Не смеши мои сандалии! Здесь, на Родосе, выгодно расположен только один город, да и то придётся тыщу лет поскучать, пока кое у кого шевельнётся мысль за поворочать камни.

– То-то вы безо всякого пинка от персов торопились придушить "невыгодно расположенный" Линд, – заметил Пнитагор.

– Так то было полтораста лет назад.

– И что с того? Хочешь сказать – "давно и неправда?"

– Филота, ты же сам все время говорил, что нельзя ссориться с египтянами, – Никанор не стал развивать разговор про выгоды.

– Мы и не будем, – уверенно ответил Филота, – пускай Дедал ссорится с ними, а мы останемся не при делах.

– Хочешь все представить так, будто они сами попросились под нашу руку? И что предложишь? Меньшую дань, чем они платят Тутмосу?

– И нашу защиту, – кивнул Филота.

– Рассчитываешь, что они рассудят, будто Тутмос далеко, а Александр под боком? – поинтересовался Никанор.

– Где-то так.

На следующий день царю Дадаре намекнули о том, что неплохо бы переговорить в узком кругу. Тот намёк понял и не удивился. Со стороны родосцев на этом разговоре кроме царя присутствовали Дамакон и Никмадду. Из-за последнего, Филота не рискнул говорить с царём открыто и называть вещи своими именами. Началась игра: "Я тебе ничего не скажу, но ты сам догадайся, что у меня на уме, а я попробую догадаться, что ты догадался".

Дамакон, выслушав предложение, суть которого была надёжно запрятана под многословным словоблудием, заулыбался. Никмадду нахмурился. Лицо царя приняло странное выражение, он скосил глаза на финикийца, и ответил весьма неопределённо, что мол, предложение интересное и его стоит обдумать. На том пока и разошлись.

– Мне все ясно, – заявил после переговоров Пнитагор, – у них тут раскол. Этот Дамакон, судя по всему, хочет избавиться от опеки египтян. И наверняка его многие в том поддерживают, а царь колеблется.

– Ты сегодня – сама прозорливость, Пнитагор! – саркастически хмыкнул Адар-Мелек и театрально закатил глаза.

Киприот обиженно поджал губы.

Для переговоров "о делах торговых", как было во всеуслышание объявлено, вне стен города поставили большой шатёр. Вскоре выяснилось, что торговаться, отвечать двусмысленно на прямой вопрос критяне умеют ничуть не хуже "пурпурных". Дамакон быстро запомнил эллинские слова "дорогой друг" и теперь вставлял их в каждую свою фразу, непрерывно улыбаясь. Говорил он очень цветисто, воздавал хвалу Александру, Филоте, все время кивал. Македоняне поняли, что эти кивки в равной степени означали, как "да", так и "нет". Царь вёл себя более сдержано и осторожно. Никмадду по большей части помалкивал, глядя на македонян исподлобья.

Филота чувствовал, что Дамакон хочет усидеть на двух стульях, а царь постепенно все больше продвигается назад к египетскому стулу, с которого, поначалу, уже почти сполз. Финикиец, видать, хлеб свой ел не зря, и когда критяне после очередного посещения переговорного шатра удалялись в свой город, быстро находил нужные слова, пресекающие царские метания.

Шаг вперёд, два назад. Архинаварх начал раздражаться и подумывать, что неплохо бы уже утяжелить доброе слово полновесным ядром для палинтона. Несколько машин сняли с кораблей и поставили на берегу "для починки". На одном из транспортов перевозили в разобранном виде огромный палинтон, способный метать камни весом в два таланта. Эту махину брали в поход на всякий случай, на корабле её было не развернуть, исключительно сухопутное орудие.

Для царя устроили показательную демонстрацию, разнеся в щепки великодушно пожертвованный им для сего действа сарай. Точно так же Филота играл мускулами перед ахейцами, вот только в отличие от них Дадаре, почему-то, не очень впечатлился.

Пнитагор, изо всех сил придавая своему голосу загадочность, рассказал, как долог путь из Египта. Он проходит мимо Кипра, где властвует великий царь Александр. До Родоса иным путём не добраться.

– Разве что пересечь море напрямик, но кто на такое отважится?

Услышав эти слова, Адар-Мелек не сдержал высокомерной ухмылки. Даже Дамакон как-то странно посмотрел на Никмадду, но ничего не возразил.

В брожениях вокруг да около, предложения Филоты тягучим мёдом протянулись три дня, а на четвёртый случилось нечто, заставившее медленно ползущие события резко перейти в галоп.

В палатку Филоты зашёл Никанор в сопровождении нескольких воинов. В руках он держал... совиную тушку, пронзённую стрелой.

– Что это? – спросил архинаварх.

– Сова.

– Это я вижу. Вы что, с ума сошли, по совам стрелять? А если это сова Афины? Кто разрешил?

– Я приказал, – спокойно ответил Никанор, – вспомни, как передают сообщения египтяне.

– Тут же нет египтян.

– Ага. Совсем нет. А сова несла вот это.

Никанор протянул брату короткую трубочку, сделанную из толстого гусиного пера и с двух сторон запечатанную воском.

– Та-ак... – протянул Филота, – доставай.

Никанор осторожно, помогая себе деревянным стилом для письма, извлёк из трубки свёрнутую узкую полоску тонко выделанного папируса, покрытую египетскими письменами.

– Кто подстрелил сову? – спросил архинаварх.

Никанор молча вытолкнул вперёд одного из воинов, пришедших с ним.

– Молодец, получишь щедрую награду, – похвалил Филота.

Воин, просияв, поклонился.

– Ступайте. Никанор, останься.

Когда братья остались наедине, Филота спросил:

– Кто-нибудь у нас разбирает эти весёлые картинки?

– Вряд ли, – покачал головой Никанор, – я немного нахватался, но тут намалёвана какая-то бессмысленная хрень.

– Тайнопись, – кивнул Филота, – надо сохранить это послание, может быть, удастся прочитать.

– Но сейчас мы не сможем.

– Ну и что? Зато теперь совершенно очевидно, что египтяне держат руки на горле у Дедала.

– Может это не египтяне? Невелик секрет, использовать сов для передачи посланий.

– Только эллины с незапамятных времён разводили для этого голубей.

– В нынешней Элладе ещё не пользуются голубиной почтой, – не сдавался Никанор.

– Ты не можешь утверждать наверняка. Мы многое просто не успели увидеть.

– Может тогда не стоит связываться с Камиром? – осторожно спросил Никанор.

Филота долго не отвечал, задумчиво разглядывая папирус.

– Может быть... Но я думаю, что нам все же следует добиться от Дамакона некоторой ясности. В конце концов, критяне ведь не получили письмо.

Филота ошибся. Македоняне не знали, что для передачи особо важных сообщений сов выпускают парами, они несут одинаковые послания. Вторая сова достигла адресата. Дадаре Менес отреагировал на письмо немедленно – ворота Камира закрылись, а со стен македонянам прокричали пожелание убираться на все четыре стороны.

– Почтеннейший Менес! – крикнул снизу вверх Адар-Мелек, – ты говоришь обидно! Какая муха тебя укусила?

– Какая муха?! – вместо царя возмутился Никмадду, – злодеи, не делайте мне наивность на лице!

– Так, значит... – оскалился Филота.

– Я думаю, им рассказали о наших делах на Тере, – предположил Пнитагор.

– Кто рассказал? Другие критяне?

– Ну, больше некому.

Подбежал один из младших командиров.

– Архинаварх, поймали поджигателя!

Воины приволокли какого-то невзрачного человечка.

– Высекал огонь над горшком со смолой возле кораблей!

Несколько триер Филота приказал вытащить на берег для осмотра и ремонта. Поджигателя допросили с пристрастием. Будучи совершенно истерзанным, он рассказал, что действовал по приказу Никмадду.

– Откройте ворота! – орал Филота критянам, – иначе я сожгу город!

– Египтяне... – заикнулся было Никанор, но архинаварх не желал ничего слушать.

– Да насрать на египтян! Они за тридевять земель! Ты видел поблизости хотя бы одного?

Филота приказал стрелять поверх стен горшками со смолой. В городе загорелось несколько крыш. Критяне огрызались стрелами.

Ночью в лагерь пробрался Дамакон. Он пытался устроить переворот и скинуть Дедала, но не преуспел и сам еле унёс ноги.

– Сюда идёт флот Чёрной Земли. Это от черноногих Дадаре получил вести через Никмадду.

– Значит, Никмадду действительно служит египтянам? – спросил Никанор.

– Да, – ответил Дамакон. Теперь-то он мог не юлить и говорил прямо.

– Флот идёт с востока? – спросил Филота.

– Думаешь, это корабли Тутии? – предположил Пнитагор.

– А кто ещё может тут оказаться из раскрашенных? Тутии ближе всего.

– Тутии? – переспросил Дамакон, – не слышал о таком. Послание отправил Сиантеф.

– Кто это? – поинтересовался Пнитагор.

– Большой начальник. Правая рука царя черноногих.

– Сиантеф? – удивился Филота, – человека, про которого говорят, будто он правая рука фараона, зовут Ранефер...

– Херу-Си-Атет... – процедил Адар-Мелек.

Филота некоторое время молчал, потом выдавил из себя:

– Вот Керберово дерьмо... И как наши его просмотрели?

– Он идёт с Крита, почтеннейший, не с востока, – сказал Дамакон.

– Много у него кораблей? – спросил Пнитагор.

– Много. Он обещал помочь Дадаре.

Никанор присвистнул.

– Надо срочно послать за Неархом. Он ведь сам не догадается прийти сюда.

Пнитагор повернулся к Филоте и мрачно произнёс:

– С юга отмели и подводные камни, архинаварх. Египтянам придётся сделать крюк и подойти к Камиру с севера, как мы сюда пришли. Они отрежут нас от Неарха.

– Проклятье...

– Надо послать верхового, – сказал Никанор.

Большая часть конницы осталась с Неархом, но пару десятков лошадей Филота все же придержал для себя.

Гонца отправили немедленно. На следующее утро над стенами Камира появился густой чёрный дым. Он не тянулся в небо столбом, критяне выпускали его прерывистыми клубами.

– Сигнал подают, – процедил Пнитагор, – могли бы зеркалами, но вместо этого дымят. Стало быть, знают, что помощь подойдёт с севера и зеркалами солнце поймать трудно.

– Что они говорят, понимаешь? – спросил Филота Дамакона.

– Город осаждён. Просят помощи.

Прошёл час, а может два, и на горизонте блеснул яркий свет. Погас. Блеснул снова. Ещё и ещё.

– А вот и наши друзья... – прошипел Пнитагор.

– Что это за сигнал? – спросил архинаварх.

– Они помогут городу, – несколько неуверенно ответил Дамакон.

– Помогут... Готовиться к бою! – прогремел Филота, – все корабли, что на берегу – срочно на воду!

К счастью, такие можно было пересчитать по пальцам одной руки.

Борей донёс до македонян песню египетской трубы.

– Может сходить до разговора? – осторожно спросил Адар-Мелек.

– Лучше до ветру сходи, – ответил Пнитагор, – пока время есть.

– Так ведь трубят...

Ему не ответили, и финикиец вынужден был поспешить к лодке, которая доставила его на борт "Гнева Мелькарта".

Матросы, гребцы и воины, спешно возвращались на корабли. Переполненные лодки носились по гавани, как ошпаренные. Несколько палинтонов, снятых с кораблей, так и пришлось оставить на берегу, не было времени их ворочать.

Никанор торопливо считал корабли противника.

– Что, много? – раздражённо бросил Филота.

– Меньше, чем у нас. Семнадцать... нет, вот ещё два. Девятнадцать кораблей разного размера.

– У нас тридцать два, – спокойно сказал Филота, – справимся.

Он посмотрел в сторону Камира. Над городом в небо росли уже несколько дымных столбов.

– Что там у них горит? Мы же сейчас не стреляем.

– Это они показывают раскрашенным бабам, что мы их тут совсем убиваем. Спасайте, мол, – ответил Филота.

Беспорядочно скученные у берега македонские корабли разворачивались, выходили на глубину, выстраиваясь в боевой порядок. Казалось, едва ли не половина из них должна была столкнуться с другой половиной, но кормчие и проревсы, бранясь на чём свет стоит в медные рупоры, срывая глотки, демонстрировали столь высокое искусство, что не треснуло ни одно весло.

Египетский флот приближался.

– Ты посмотри, какие смелые, – удивлённо протянул Филота, – или просто дураки?

Никанор его уверенности не разделял.

– Вот ведь засада... – пробормотал он еле слышно, – побьют нас – худо, побьём мы – тоже худо. Александр оторвёт головы...

– Победителей не судят, – бросил Филота.

– Может все же вызвать их на переговоры?

– И убраться восвояси, поджав хвост? В очередной раз прогнуться перед ними? До каких пор? И нет за нами никакой вины перед Александром. Не мы начали эту драку.

– Так ведь тут по-всякому истолковать можно...

– Толковать будет тот, кто победит. И не побьют нас. Их меньше. И вообще, я думаю, они блефуют. Должен же там хоть один разумный человек быть. Двинем, как фаланга против фаланги, они не выдержат, остановятся. Тогда и драки не будет, и разговор пойдёт куда интереснее.

Никанор не нашёл, что ответить. Брат говорил разумно. Сухопутное сражение двух катящихся друг на друга "брёвен"[54] нередко заканчивалось, ещё не начавшись. У кого-то из противников при виде надвигающегося частокола копий отказывала выдержка, и он обращался в бегство. Но если у египтян найдётся достаточно хладнокровия, чтобы не испугаться превосходящих сил противника, придётся драться. В битве при Тире Никанор не участвовал, но видел её с берега и знал, что противник сей не прост, смертоносных хитростей у него припасено в достатке. Но и македоняне извлекли из того столкновения хороший урок. Увиденное в Тире, подстегнуло мысль Диада сотоварищи. За зиму мастера Александра подготовили и успешно испытали сразу несколько "подарков" для тех, кто в будущем попытается оспорить македонскую талассократию[55].

Медленно покачиваясь на низкой волне, "Трижды гигант Талос" двинулся вперёд, вспенивая воду вдоль бортов двумя сотнями своих рук. Остальные гексеры, пентеры и триеры последовали за ним, выстраиваясь в громадный клин.

Ранефер оторвался от сосудов синего стекла, в которые разглядывал густые клубы дыма над стенами Камира, и повернулся к сотнику Нахтра, стоявшему за спиной.

– Скажи, Коршун, как ты считаешь, может лев заставить стаю гиен отказаться от их добычи?

– Полагаю, этот вопрос не требует ответа. Думаешь, наши силы именно так соотносятся с силами македонян? – мрачно спросил сотник Хранителей, – я насчитал двадцать пять кораблей.

– Двадцать восемь, – ответил Ранефер, – вон туда посмотри, правее.

Нахтра взглянул в указанном направлении, кивнул.

– Думаю, и это ещё не все.

– Вот именно. К тому же, бывает, старые львы находят свою смерть в зубах гиен, не рассчитав своих сил.

– Уж не на почтенного Ранеба ли ты намекаешь, достойнейший? – прищурился сотник.

– Нет, что ты. Вовсе не учителя, живи он вечно, я имел в виду. Старый лев... Ну, просто к слову пришлось. Не выдумывал тайных смыслов.

– Они не ответили на песнь посланника. Не слышали? Не поняли?

– Или поняли, но пропустили мимо ушей, – сказал Ранефер.

– Сыграть её ещё раз?

Ипи некоторое время молчал, потом покосился на дым.

– Нет. Гиены уже вкусили крови. Просто так они добычу не отдадут. Льву остаётся одно. Прикажи флейтисту призвать Знаменосцев на "Мерит-Ра".

Нахтра кивнул. Меньше, чем через минуту замысловато пропела флейта. Её призыв подхватили на других ладьях, передали по цепочке. С кормы осадной ладьи "Пчела и Тростник" спустили большую лодку. На месабит и хеви-хенти, новых ударных ладьях, построенных с оглядкой на эллинские, лодки подвешивались на канатах по левому и правому борту, возле традиционных для кораблей Та-Кем кормовых оконечностей в форме цветков лотоса. Чтобы быстрее доставить на совет военачальников с кораблей, из-за небольших размеров не имеющих лодок, "Мерит-Ра" "поделилась" своими.

Эллины выстраивали строй в виде клина. Ипи на глаз прикинул расстояние до них. Не меньше пятой части итеру[56]. Время, да будет проклят демон Ка-У-Ка, сотворивший его, поджимает, но все ещё позволяет провести совещание.

Главнокомандующий Нимаатра, поднявшись на "Мерит", сразу перешёл к делу.

– Наш строй против клина не годится.

Ранефер согласно кивнул.

– Предлагаю пойти в охват. Пастью Себека, как Величайший при Мегиддо, только на море.

– Верно, Ипи. Твой отряд на правое крыло, "Мерит" и "Прекраснейшая" тяжелее моих "Скипетров", больше осадка. Там глубина, а у берега велик риск пропороть брюхо.

– Порази меня Баал... Ничего себе зверюга на острие клина... – пробормотал Энил, смотревший в сосуды Амена, – прежде не видел таких.

Голос финикийца дрогнул.

Ранефер посмотрел на него, подумав, что особой храбростью тот не отличается. Как поведёт себя в бою? Сейчас Энил выглядел, как истинный сын Реки: гладко выбрит, на голове парик, глаза подведены чёрными знаками Уаджат. Но изменилась ли натура? Ипи привык считать, что стойкости от фенех ждать не следует. Не слишком справедливое суждение, если хорошо подумать.

– Не видел? – удивился Ранеб.

– Нет. Это что-то новое. Магалия[57] шире. Видать, Пнитагор, или кому там это пришло в голову, посадил в верхнем ряду по три гребца на весло. А может и во втором столько же. Таких прежде не строили, хотя, конечно, идея на поверхности лежала. Просто в последние годы там эллины и македоняне на море воевали только с Автофрадатом, а у него не было больших кораблей.

– Трое на весло в верхнем ряду... Траниты, так? – уточнил Ипи, не упустив возможности припомнить эллинские слова.

– Так, – кивнул Энил.

– Двое в среднем – зигиты. И двое в нижнем – таламиты. Значит, ладью сию следует именовать... – Ипи наморщил лоб, – гептерой.

– Верно. Или октерой, если зигитов тоже трое.

– Удобно у них придумано, – похвалил Ранеб, – все по полочкам...

– Ладно, не время обсуждать сие, – вмешался Нимаатра.

– Верно, – кивнул Ранефер, – все по местам и к бою, достойнейшие! Идём пастью Себека. Хватит разговоры разговаривать. Не буду учить вас, как воевать. По возможности всем стремиться военачальников брать живыми. Я хочу узнать, какая тварь их укусила, что они лишились разума и нарушили договор.

Он посмотрел на Нимаатра и повторил:

– По возможности.

Знаменосец кивнул. Прежде, чем такая возможность представится, врага следует хорошо поджарить.

Пнитагор поднялся на борт гексеры "Пандора", дабы руководить правым крылом клина и теперь наблюдал, как перестраиваются египтяне. Попытаются сделать охват. Филота, с самого начала азиатского похода командовавший гетайрами, на море собрался воевать, как на суше. Конница "друзей" строилась клином или фессалийским ромбом, что позволяло ей быстро маневрировать на поле боя. Прежде такого построения в морских сражениях не бывало, сын Пармениона намеревался стать новатором.

Афиняне, финикийцы и родосцы на море практиковали маневр "прорыв". Корабли выстраивались в две или три линии со смещением на полпозиции, чтобы затруднить противнику проход в тыл, и атаковали, стараясь, по возможности, проходом вдоль борта сломать чужие весла (свои, естественно, втягивали). При удаче разворачивались и таранили частично или полностью обездвиженный корабль. Враг, разумеется, не ждал, когда ему переломают весла и для успеха сего предприятия атака должна быть массированной. Успеет противник среагировать на один корабль, может быть, не успеет на другой.

Для защиты от "прорыва" со времён Фемистокла на корабли ставили подвижные балки, далеко выступающие за корпус корабля. К концу такой балки подвешивался острый железный клюв, утяжелённый большим количеством свинца. Балку старались поставить над палубой проходящего вдоль борта противника и уронить груз, который при удаче прошивал корабль насквозь. Такое орудие именовалось "дельфином" за форму ударного грузила.

Филота объяснил, что тесное построение клином он избрал, как защиту от вражеского "прорыва". Пнитагор заявил, что при Тире египтяне такую тактику не использовали, но архинаварх возразил, что там-де была хаотичная свалка без изысков, а египтяне, вообще-то, замечены в любви к "прорыву". То была правда – именно так действовал в битве при Артемисии египетский отряд Ксеркса[58].

Пнитагор прекрасно знал, что македоняне "прорыв" не любят и предпочитают "обход", когда триеры, избегая лобовой атаки, стремятся охватить врага на флангах. Но клин для такого боя подходил ещё меньше. Пнитагор указал на это Филоте. Архинаварх ничего не возразил, но и приказа не отменил.

Теперь же наварх-киприот видел, что Филота, как ни удивительно это звучало, оказался прав. Египтяне сами построились для "обхода". Получалось, что архинаварх каким-то образом внушил врагу идею драться по-македонски, а сам предпринял меры против такой тактики. Ведь построй он корабли в три линии, как делали все, враг сомнёт крылья, но с клином так запросто поступить не получится. Нет, сухопутный Филота не был дураком.

Предвкушать победу Пнитагор, однако, не спешил. При Тире он, занятый спасением своего отряда, не видел боя Ранеба с Неархом, но, естественно, позже расспросил участников и знал, что египтяне старались держаться на расстоянии и плевались огнём. Ещё год назад, обсуждая все детали сражения, полководцы Александра сделали логичный вывод – следует избегать столкновений с египтянами на открытой воде. В тесном пространстве быстрое сближение сведёт на нет все их искусство стрелков. И огненные снаряды они применять не рискнут. Бухта Камира подходила для этого, как нельзя лучше.

Дело решит быстрая атака, для чего в первую линию на крыльях клина поставили триеры. В центре разместились тяжёлые корабли с большим количеством метательных машин.

План выглядел вполне реализуемым, но на душе у Пнитагора почему-то скребли кошки. По правую руку от "Пандоры" шла пентера "Орион", та самая, что возила Птолемея в Египет. Сейчас ею командовал молодой Никокреонт, сын Пнитагора. Перед боем отец сказал ему:

– Что бы ни случилось, держись всегда подле меня. Не лезь на рожон, не вырывайся вперёд.

– Их же меньше, отец.

– Их и год назад было меньше. Что-то мне не по себе от их уверенности, граничащей с наглостью и безумием.

– Наверное, ты прав. Зевс лишил их разума, – спокойно ответил Никокреонт.

Наварх лишь покачал головой.

Ранефер растянул лук и, глядя вдоль стрелы сквозь лесенку прицельного перстня на большом пальце, определял расстояние до противника. Пока далековато, надо подпустить ближе. Навесом осадные луки уже достанут, но от попадания в палубу проку мало. Пожар на палубе тушить легко. Надо всадить горшок с неугасимым огнём в борт, в галерею гребцов. Македоняне, конечно, предприняли меры: борта их кораблей завешены пёстрыми бычьими шкурами. Наверняка мокрыми и просоленным. Когда Знаменосцы разъезжались по своим ладьям, на эту защиту указал Ранеб. Кроме него никто не разглядел, но это не удивительно, у старика глаза видят куда дальше, чем у молодых. За час шкур не запасёшь, стало быть, подготовились загодя и все необходимое взяли с собой, хотя вряд ли рассчитывали встретиться с ремту в этих водах. Предусмотрительны, осторожны. Обжёгшись на молоке, дуют теперь и на воду.

Договор договором, а к войне с Та-Кем Александр готовился.

"Как и мы".

Неужели человеческая природа всегда останется таковой? Даже спустя тысячу лет? Хочешь мира – готовься к войне. Эта истина никогда не устареет. Горько на душе от таких мыслей.

Над огромным кораблём, идущим на острие клина, появился растущий тонкий столб дыма. Он изгибался, превращаясь в арку. Снаряд исчез в волнах с большим недолётом.

Началось.

– Без приказа не отвечать.

Не обязательно такое говорить, но и хуже не будет. Ранефер оглянулся, посмотрел на лица своих воинов. За его спиной стояли несколько Хранителей и морские пехотинцы "себек-аха" в лёгкой "морской" броне, от которой можно быстро освободиться в воде. Она представляла собой чешуйчатый нагрудник, оставляла руки и спину незащищёнными. Многие ограничились панцирями из пары десятков слоев проклеенного льна. Тоже неплохая защита, которую весьма ценят эллины. Несмотря на кажущуюся бесполезность (тряпка и тряпка), пробить её стрелой труднее, чем бронзовый лист. Если бы щитоносцы Александра в битве на Пустоши имели льняные панцири, вполне возможно, что исход её оказался бы иным[59]. Воины смотрели сосредоточенно. В глазах некоторых молодых, Ранефер различил страх. Пусть. Страх лучше беспечной расслабленности, которую ремту стали приобретать, одерживая одну победу над другой в битвах с фенех и кефтиу. Страх может заставить тело окаменеть, но может и придать сил. Дело полководца – отдавать чёткие приказы уверенным голосом. Это успокаивает, направляет страх в нужное русло, обращает его в разумную осторожность.

– Спокойно, ребята. Они бьют в белый свет.

Ранеб рассказывал, что в битве при Тире македоняне не использовали зажигательных снарядов. Они быстро учатся.

После первого выстрела машины македонян долго молчали. Ранефер тоже ждал. Хотя Ипи подтвердил главенство в этом бою Нимаатра, но тот право первого выстрела все же оставил за Верховным Хранителем, первым лучником Священной Земли.

Ипи ждал. Македоняне приближались. Уже было видно, как размеренно взмахивают весла, ни одно не идёт криво. Отличная выучка.

Головная гептера выплюнула ещё один снаряд. Перелёт. Вероятно, корабль подбросило набегающей волной. Ладьи ремту так не раскачивает по килю[60].

Пора. Плечи пары новейших луков "абу-хеви"[61], закреплённых на одной тяжёлой балке, заскрипели от напряжения. Двое стрелков изготовились для спуска, пока Ипи выцеливал. Наконец, он поднял руку. К трубкам двух чаш неугасимого огня, уже уложенных в подбитые кожей выемки, поднесли лучины. Вспыхнуло искристое пламя. Ипи прикрыл глаза и махнул рукой, почувствовав, как вздрагивает орудие, как распрямляются плечи – по две пары малых, установленных поперечно, и основных продольных тяжёлых рессор.

Два снаряда, оставляя за собой дымный след, устремились к головному кораблю эллинов. Бронза рессор запела песню смерти. Зазвучали команды на других ладьях. Вступали все новые и новые инструменты, творя страшную музыку, грозный гимн, сопровождавший полет огня.

Дымные следы один за другим таяли в ослепительной небесной синеве.

– Попали! – раздался чей-то крик.

Над бортом гептеры взметнулся язык пламени.

– Всё-таки в палубу, – сказал Ранефер, не открывая глаз, и приказал, – на два пальца выше.

Для стрельбы по приближающейся цели станину осадного лука надо постоянно поднимать, при этом опускается жёлоб-направляющая по которой скользит чаша с огнём.

Следующий снаряд проломил крышу галереи гребцов, и разлил огонь в её чреве.

– Вот так.

Вокруг радостные возгласы, прославления Нетеру. Ранефер не слышал их. Мыслями он был там, где люди корчились в огне, вычеркнутые из жизни его волей.

Все осадные луки "Мерит-Ра", "Прекраснейшей" и "Ужаса нечестивцев" били по головному кораблю противника. Не так-то просто попасть в движущееся судно. Множество снарядов исчезло в волнах. Некоторые, разбившись о борта, разливали огонь по ним и по вспененной поверхности воды. Неугасимый огонь.

Пожар на "Талосе" распространился столь стремительно, что Филота попросту оцепенел от неожиданности. Архинаварх стоял на корме, возле педалиона, и остановившимся взором смотрел, как матросы пытаются забить кожами пламя в носовой части палубы. В его расширившихся зрачках метались размытые тени, отражения обезумевших от боли и ужаса людей.

"Боги, так быстро..."

Пожар внутри галереи погнал гребцов правого борта наверх. Весла в беспорядке бессильно рухнули в воду. Келевст катался по проходу, царапая скрюченными пальцами выжженные глазницы и жутко орал. Гребцы другого борта, словно во сне, не понимая, что творят, сделали ещё несколько гребков, прежде чем опомнились. Но "Талос" уже успел развернуться, подставив египтянам левый борт, куда не замедлили обрушиться чаши с огнём. Теперь гибнущий "Трижды гигант" представлял собой великолепную мишень.

Медный воин Гефеста, мощью которого так гордился Филота, был обречён.

К архинаварху подскочил Никанор, встряхнул брата за плечи.

– Филота, очнись! Они стреляют только по нам! Смотри!

Филота вздрогнул, посмотрел направо, налево. Его корабли опасливо обходили плавучий костёр, в который превратился "Талос". Они были невредимы. Пока.

– Они хотят обезглавить нас! Надо оставить "Талос", пусть добивают, его не спасти!

– Да, – окончательно очнулся архинаварх, – всем, кто ещё жив, уходить. Пусть прыгают в воду.

А куда ещё? Когда вокруг разверзаются огненные глубины Тартара, и приказа никто ждать не станет. Матросы, гребцы и воины прыгали за борт. Но только совсем бессовестные и никудышные люди оставляют товарищей в беде. Род человеческий хотя и не в силах очиститься от таких, но все же доблесть и честь ещё что-то значат в сердцах многих. На выручку "Талосу" спешил его собрат "Аластор", которым командовал киприот царского рода, триерарх Пасистрат.

Ранефер с удовлетворением наблюдал за гибелью "Талоса".

– Хватит с него. Теперь распределить огонь по всем желающим.

Вовремя. Желающие, приметив, что египтяне заняты "Трижды гигантом", ускорились, стремясь добраться до врага как можно быстрее. Чтобы избежать раздуваемого ветром ревущего пламени, им пришлось маневрировать, это сбивало прицел массивных палинтонов. Ворочать их тяжело, а точность просто никакая. Египтяне несли урон лишь от редких случайных попаданий, тогда как их надёжные "абу-хеви", лишённые волосяных торсионов, натяжение которых постоянно ослабевает от сырости, с близкого расстояния били без промаха.

Задымились "Атропа" и "Киприда". Появился высокий язык пламени над бортом "Халкотавра". Ослеплённый гигант "Полифем" неуклюже "целился" в промежуток между двумя египетскими ладьями. Кормчий его ничего не видел – весь корабль окутал густой непроницаемый чёрный дым. Ударный отряд Филоты приходил в полное расстройство.

Архинаварх с братом спустились в спасительную лодку. Гребцы торопливо оттолкнулись от борта "Талоса". Было трудно дышать, все вокруг окутано дымом. Лодка спешно заскользила к "Аластору" прямо по головам барахтающихся в воде моряков. Они тянули руки к своим товарищам, умоляя о помощи, слали проклятья, пытались уцепиться за борта. Гребцы, стуча зубами от страха, били вёслами по воде, на поверхности которой расползались бесформенные красные пятна.

– Филота, не бросай нас! – захлёбываясь, кричали тонущие моряки.

– Братья, помогите!

– Будь ты проклят, Филота!

С лицом белее выгоревшего на солнце льна, сын Пармениона поднялся на борт "Аластора", где его встретил мрачный Пасистрат.

– "Халкотавр" горит, – доложил он, – а "Полифем" тонет. Больше ничего не видно. Где Пнитагор, понятия не имею. Все уже прошли дальше. Я даже ближайшие корабли разглядеть не могу, мы как в Тартар провалились.

– П...почему тонет "Полифем"? – пробормотал Филота, – я видел, он тоже сильно дымил.

– Ударили уже. Он так удобно им подставился, а варвары с прошлого года настроили кораблей с таранами.

– Берегись! – раздался чей-то истошный вопль.

Никанор среагировал быстрее всех, увидел опасность и оттолкнул брата вместе с триерархом, сбив их с ног. В трёх шагах от него разбился египетский снаряд. Горючая жидкость плеснула во все стороны, попав и на Никанора, он заорал. Подскочили два матроса, начали бить его кожами. Опомнился и Филота, сорвал с себя плащ и бросился на выручку. Пламя сбить удалось, но ожог Никанор заработал поистине жуткий. Он сидел на палубе, глаза дико метались, а все тело била крупная дрожь.

Ещё один снаряд взметнул солёный фонтан прямо перед носом почти остановившегося "Аластора". Пасистрат поднялся на ноги, осторожно выглянул над бортом и вдруг хищно оскалился:

– Вот ты где, порна! Иди-ка сюда!

Из чёрного облака совсем недалеко от "Аластора" вынырнул нос чужого корабля, довольно небольшого.

– Бей его! – заорал триерарх, ни к кому конкретно не обращаясь.

Матросы бросились разворачивать небольшой камнемёт. Заскрипели волосяные канаты, но прежде чем удалось зарядить палинтон, задымлённое, с трудом проницаемое взглядом пространство между двумя кораблями пронзили десятки стрел.

Длинные рыбовидные наконечники отбили звонкую дробь по кипарисовым бортам. Добираясь до живой плоти, они извлекали другие звуки. Крики, хрипы, стоны, брызги крови, свист стрел, гудение тетив, отправляющих египтянам ответные "приветы".

Острая боль пронзила левую руку Филоты. Он схватился за тростниковое древко ужалившей его стрелы, оно раскрошилось между пальцами.

– Ты ранен? – обеспокоился Пасистрат.

– Ерунда, – буркнул архинаварх, стараясь не морщиться от боли.

Один из воинов, обслуживавших палинтон, повалился на палубу со стрелой в горле. Его место занял другой.

– Огня!

К горшку с нефтью поднесли дымящуюся головню. Воин рванул рычаг камнемёта, освобождающий зацеп. Палинтон вздохнул, вздрогнул. Плечи его разогнулись, ударились в ограничительные кожаные подушки, и снаряд унёсся прочь.

– Мимо! – простонал стрелок, чуть не плача, – ну что за день такой...

– Заряжай!

Вновь забарабанили стрелы по щитам, которыми эпибаты прикрывали орудийную обслугу.

– Все сдохнем тут...

– Молчать! – рявкнул Пасистрат, – обосрался – язык свой сожри! Мы ещё им врежем!

Он повернулся к корме и заорал:

– Плейстарх, хватит дерьмом кидаться! Дави баб!

Кормчий рванул одну рукоять рулевого весла на себя, другую толкнул. "Аластор" начал разворот, ежесекундно рискуя налететь на своих в этом вонючем рукотворном тумане, где не видно кончики пальцев вытянутой руки. Вражеская ладья опять скрылась из виду, но если охотник увидел лишь кончики оленьих рогов над кустами, он, конечно же, сможет предсказать, где у оленя сердце.

– Левее, Плейстарх! Вот так!

– Поднажми! – надрывался внизу келевст.

Гребцы, обливаясь потом, с остервенением налегали на весла. Они с трудом попадали в такт, задаваемый флейтистом. Тот отчаянно частил, неосознанно старался догнать ритм своего бешено колотящегося сердца.

– И-и-и р-р-р-а-а-аз!

Гигант "Аластор" двигался рывками, набирая скорость. Египетская лёгкая ладья увернулась от удара, но разминулась с тараном гексеры в последний момент. Потеряв скорость при маневре, проворно убраться не смогла и на её корму македоняне уронили тяжеленный "дельфин". Грузило пробило доски палубы. Нос подпрыгнул и под его весом сломался киль. Ладья сразу просела. Египтяне кричали и прыгали в воду, срывая с себя нагрудники.

Кормчий этой ладьи, уклоняясь от тарана, невольно подставил под удар собрата, который шёл рядом и не видел македонян. В него на полном ходу и врезался "Аластор". Почти все, кто был на борту гексеры, полетели вперёд. Мало кто смог удержаться на ногах. Гребцы ткнулись носами в спины впереди сидящих. Бронзовый шестилоктевой бивень прошил кедровые доски обшивки ладьи, как тонкий папирус. Стэйра "Аластора" жалобно затрещала, и под этот стон ломаемого дерева Пасистрат закричал, срывая голос:

– Назад!

Какой-то египтянин высунулся из-за борта, вскинул лук и прицелился в триерарха, который висел, обнимая носовой рог, всего-то в пяти шагах от него. Пасистрат видел перед собой загорелые перекошенные лица людей. Они что-то кричали. Взгляд скользнул по ним, выхватывая чужие непривычные черты, на мгновение задержался на тускло блеснувшей острой бронзовой капле, смотревшей ему прямо в глаза. Пасистрат отпрянул, но обогнать стрелу невозможно. Она ударила его под правую ключицу, отбросив назад. С такого близкого расстояния пробивной силы хватило на толстый льняной наплечник и панцирь под ним. Будь Пасистрат защищён бронзой, стрела пронзила бы его насквозь, вместе с обеими половинками панциря. А так наконечник проник в тело на три пальца.

– Командир!

– Пасистрат!

Какой-то полуголый эпибат в высоком фракийском шлеме с покрытыми дорогой чеканкой нащёчниками, изрыгая семиэтажную брань, подскочил к рогу гексеры и метнул дротик. Потом ещё один. Ответная стрела ударила его прямо под козырёк шлема. Он вздрогнул и упал, неестественно запрокинув голову.

Филота выхватил из корзины у борта дротик, подхватил гоплитский щит одного из убитых и бросился на нос. Ему удалось прикрыть раненого Пасистрата, когда сразу двое из защитников триерарха пали, поражённые стрелами. Первоначальное потрясение уже почти прошло. Филота, любитель роскоши и неги, прежде всего был сыном воина, воином, прошедшим немало битв. Отточенным движением он метнул дротик. На губах появилась злорадная усмешка: удар достиг цели, один из египтян пятился, вцепившись в древко, торчащее из горла. В глазах его застыло удивление. Архинаварх проворно прикрылся щитом.

"Аластор" подался назад, освобождая таран, и в пробитое чрево египетской ладьи ворвалось море. Судно стремительно кренилось. Моряки посыпались за борт, присоединяясь к товарищам с первой ладьи, потопленной "Аластором".

– Так вам, сучьи дети! – кричал, вернее хрипел, раненый Пасистрат, пытающийся привстать и посмотреть на дела рук своих.

Его насилу удержали.

– Смотрите! Ещё один!

Наперерез "Аластору" выкатилась настоящая громадина, не уступавшая гексере размерами. На вёслах у неё народу явно сидело не меньше. Сей корабль спешил на помощь только что потопленным собратьям, но не успел.

Имя его было – "Ири-Себек". "Священный Крокодил-Хранитель". Командовал им Ранеб. Он сам дал это имя ладье в честь погибшего год назад "Себек-Сенеба" и теперь хотел поквитаться.

Корабли сошлись нос в нос под небольшим углом. "Ири-Себек" двигался на значительной скорости. "Аластор" ещё не успел её набрать, маневрировал медленно. Ранеб застал македонян врасплох и если бы хотел совершить "прорыв" с проходом вдоль борта и разворотом, гребцы "Аластора" не успели бы втянуть весла. Сами они опасности не видели, а кормчий и келевст припозднились с отдачей команды. Но египтяне не владели сложным искусством маневренного боя с нанесением таранных ударов. "Ири-Себек" врезался в гексеру не слишком удачно. Не причинил ей значительного урона. Зато сам пострадал. Сразу сломался его массивный проемболлон. Более узкий, как и все ладьи Та-Кем, сидящий глубже на два локтя, нежели гексера, "Ири-Себек" сунул нос под днище "Аластора". Затрещали борта носовой "штурмовой" надстройки (на эллинских кораблях такой не было). Во все стороны полетели обломки дерева, слетели с креплений несколько осадных луков. Люди не удержались на ногах.

Македоняне оправились от столкновения быстрее и атаковали, заваливая врага дротиками и стрелами. Египтяне опомнились и ответили.

"Ири-Себек" перед столкновением взял такой разгон, что по инерции его закрутило. Все ещё сцепившись носами, корабли образовали прямой угол, затем нос "Крокодила" выскочил из-под "Аластора", корабли расцепились. "Себек" продолжал разворачиваться, отдаляясь. Пространство между бортами (которые стремились теперь встать параллельно) вновь увеличивалось, но македоняне жаждали ближнего боя. Несколько "кошек" вкогтилось в борта "Крокодила".

– Подтягивай!

Эпибаты перебрасывали на борт вражеской ладьи импровизированные мостики, связанные из весел и досок и перебирались на ладью, сразу вступая в бой. Морские пехотинцы "себек-аха" для той же цели использовали раздвижные сходни. Начался встречный абордаж.

Ранеб закинул лук за спину, взял в левую руку хопеш, правой подхватил короткое копье с широким рубящим лезвием, и рванулся вперёд. Многие "себек-аха", дабы не толпиться на сходнях, прыгали на палубу врага прямо с высокой "штурмовой надстройки". При столкновении её изрядно скособочило, но теперь поломанные борта только облегчили абордаж. Старый моряк, однако, не стал ломать свои кости, перебрался на "Аластор" по сходням.

Египтян было больше, и они почти сразу стали теснить противника, очень быстро выбив его с "Ири-Себека". Македоняне пятились. В бой вступили гребцы, подхватывая оружие убитых.

Ранеб шёл впереди клина "себек-аха". Он потерял копье на четвёртом вражеском воине, который сумел перерубить пальмовое древко. Перед этим египетская бронза трижды успела познакомиться с македонской печенью. Удача ловкого воина едва не закончилась, старик мощным ударом хопеша "поправил" ему шлем, но скорее оглушил, нежели размозжил голову. Тот упал под ноги Знаменосцу. Жить будет. Египтяне не добивали раненных врагов, но на всякий случай вязали. На носу "Аластора" окружили и принудили к сдаче большую группу эпибатов. Бой катился к корме гексеры.

Филота дрался уже у самого педалиона. Дальше отступать просто некуда. Он не видел ни брата, ни триерарха, одни лишь плотные чёрные парики египтян, да круглые шлемы некоторых из них. Простреленная левая рука совсем онемела, он не мог держать щит, но изогнутый серпом длинный меч-копис жалил врагов с быстротой кобры. Сей халибский клинок куплен в Сардах, он обошёлся Филоте в тридцать мин, половину целого таланта, но архинаварх ни разу не пожалел о выложенных за него деньгах. До сих пор ни одной зазубрины на лезвии, хотя без щита все удары приходилось принимать мечом. Филота ловко поддевал кончиком клинка чешуйки брони очередного самоуверенного египтянина. У ног архинаварха корчилось в агонии уже пятеро. Македоняне сплотились вокруг полководца, прикрыли его левый незащищённый бок своими щитами. Египтяне тоже приметили опасного воина. Ранеб, забыв про возраст, сам горел желанием сразиться с ним.

Македоняне дрались, как львы, но силы вышли слишком неравными. Вот их осталось всего четверо. Филота увидел Никанора. Тот сидел, привалившись к борту. Глаза закрыты. Мёртв? Но руки брату с торжествующей рожей вязал какой-то египтянин.

– Никано-о-р! – взревел Филота.

Казалось, в опускающиеся от усталости руки кто-то щедро влил новые силы. Словно сам Арес вселился в сына Пармениона.

– Никано-о-р!

Филота, очертя голову, бросился к брату, по дороге расшвыривая египтян. Сразу поплатился за это: правое бедро прочертила длинная кровавая полоса. Но египтяне попятились, не ожидав такого натиска от почти поверженного врага.

– Прикройте спину!

Трое ещё живых эпибатов, последние воины Филоты, поддержали его порыв, но у них сил почти не осталось. Враг обрушил на них удары со всех сторон. Один за другим они растянулись мокрых бурых досках палубы. Филота понял, что это конец. Его окружили, но не спешили добивать. Архинаварх вертелся волчком, размахивал мечом, но ни до кого не мог дотянуться. Египтяне бесстрастно смотрели на вражеского военачальника и лишь отталкивали его от себя продолговатыми щитами.

– Сдавайся, акайвашта! – предложил Ранеб, – все кончено.

– Подойди и возьми меня! – по-волчьи оскалился Филота.

– Ты выбрал! – не долго раздумывал Ранеб, – расступитесь, ребята! Дайте мне его!

Кто-то из младших командиров попытался возражать, но Знаменосец лишь отмахнулся.

Египтяне образовали круг. Филота огляделся. Враги не скрывали своей озабоченности. Архинаварх усмехнулся.

– Зря ты это затеял, старик...

– Болтаешь много. Ну, давай!

Ранеб не стал брать иного оружия, кроме хопеша. У Филоты тоже только меч. Он легче, но на ладонь короче бронзовой "ляжки".

Они начали осторожно кружить друг вокруг друга. Архинаварх дважды ранен. Знаменосец невредим, но своему противнику чуть ли не в деды годится. Невозможно предугадать исход.

Катастрофа, постигшая флот, сбила с Филоты всю его обычную спесь. Ещё вчера он бы двигался самоуверенно, бравируя мастерством, и недооценивая какого-то древнего дедугана. Но не сейчас.

Пару осторожных выпадов Ранеб отразил с лёгкостью, заставившей Филоту сжать зубы. Он знал, что его клинок намного легче и поэтому защита, взятая стариком, весьма впечатляла. Хопеш Ранеба постоянно находился в движении. Ещё бы, останови его – и последующий замах потребует куда больше сил и времени. Филота видел, что защиту эту он мог бы пробить легко при должном проворстве, но вот его-то как раз сейчас и не было. Нога пульсировала болью, левая рука вообще ничего не чувствовала.

Он до предела собрался. В другой ситуации зрители, возможно, посмеялись бы над его смешной хромающей походкой, дёрганными движениями, но им было не до того. Все египтяне заворожённо следили за клинком Ранеба.

Филота продолжал беспокоить старика, лишь обозначая уколы, но, не сокращая дистанцию. Ранеб не рисковал наносить удары по широкой дуге. Он перехватил хопеш двумя руками и ушёл в глухую оборону.

Все разрешилось в одно мгновение. Архинаварх нырнул вперёд в глубоком выпаде. Ранеб, уходя с линии атаки, встретил его клинок изгибом хопеша. Сталь лязгнула о бронзу. Старик, продолжая движение, стремительно сблизился с противником и ударил его в голову массивным навершием рукояти. Филота отлетел на три шага и упал бы, но "себек-аха" подхватили его, толкнули назад в круг, где он рухнул на колени и без чувств завалился на бок.

Египтяне радостно закричали. Ранеб победно вскинул хопеш, но вдруг поморщился.

– Достойнейший, у тебя кровь!

Ранеб провёл ладонью по чешуйкам брони на боку. Пальцы ощутили липкую горячую влагу.

– Жреца Анпу! Скорее! – раздались возгласы вокруг.

– Пустяки, просто царапина. Воины, эта ладья наша! Пленных акайвашта вязать, десятникам распределить тридцать человек на весла. Осмотреть повреждения. Возвращаемся на "Ири-Себек", бой ещё не закончен.

Да, до конца в этом апоповом котле ещё далеко, в чём торжествующие победители сразу же и убедились.

– Ещё две ладьи акайвашта! Идут прямо на нас!

– Все по местам! Приготовиться отразить их! – загремел Ранеб и вдруг покачнулся, тяжело оперся о плечо ближайшего воина.

– Достойнейший, тебе плохо? Ты бледен, как лен!

– Нет-нет, ничего, – пробормотал старик, – сейчас все пройдёт...

И с этими словами он рухнул на подставленные руки воинов.

Лёгкая десятивёсельная посыльная эпактида подошла к корме "Пандоры". Пнитагор перегнулся через борт и крикнул:

– Ну что там?

– Танат пирует! – ответил с эпактиды воин в халкидском шлеме с округлыми нащёчниками. Шлем венчал волосяной гребень, когда-то белый, а теперь перепачканный сажей. Лицо воина тоже чёрным черно, как у эфиопа, – все горит! "Талос" до самой воды прогорел, и "Халкотавр" тоже, а "Полифем" потонул. Больше ничего не видно. Темно, как у Аида в заднице.

– Проклятье... – пробормотал Пнитагор, – а "Аластор" что?

– "Какос" тоже вкакался! – оскалился вестник.

Радуется, придурок? Пнитагор скрипнул зубами. В другой ситуации он бы тоже порадовался неудаче Пасистрата, но не сейчас и не такой. Теперь наварху было не до злорадства, но многие его подчинённые, похоже, ещё не до конца поняли, что происходит.

Среди киприотов, присоединившихся к Александру перед роковой осадой Тира, не было единства. Они представляли различные полисы, конкурировавшие друг с другом. Нехотя признавали старшинство Пнитагора, который приходился родным братом свергнутому персами Эвагору, царю Саламина. Пнитагору персы позволили зваться стратегом Саламина и, фактически, сатрапом. Но не царём. Пасистрат, правитель Куриона, Андрокл Амафский и другие – все они поглядывали на Пнитагора с нескрываемой ревностью, саламинцев недолюбливали, слишком велико их влияние на Кипре. Те платили той же монетой, потому и звали корабль Пасистрата, "Аластор", презрительной кличкой – "Какос"[62].

– Держись у меня за кормой, нужен ещё будешь, – отдал наварх приказ кормчему эпактиды.

Несколько египетских кораблей пытались втиснуться между берегом и отрядом Пнитагора. Некоторое время они стреляли по острию македонского клина, но когда тот скрылся в дыму, перенесли огонь на корабли киприотов.

– Пора, – подсказал наварху Автолик, кормчий "Пандоры", – начали по нам бить.

– Вижу, – Пнитагор повернулся к трубачу и приказал, – подавай сигнал.

Тот кивнул. Взревела медная труба. Её зов подхватили на ближних кораблях. На шестах и мачтах (не на всех кораблях их убрали перед боем) взлетели выкрашенные красным щиты. Все триерархи и кормчие знали, что делать. Нужно затянуть варваров в ближний бой. Хватит играть по правилам врага.

– Пентерам тоже в атаку, – приказал Пнитагор.

Оторвёмся от Филоты, – встревожился Автолик, – вклинятся в разрыв.

– Рискнём. Нам выбили "голову". От кого отрываться? Зато нас, может, не заметят в таком дымище. Надо отыграться на этих, – Пнитагор указал рукой на египетские корабли справа от себя, – всеми силами ударим.

– Не условились с сигналом. Как сообщить всем?

– Если не дураки, сообразят делать, как мы.

– А если нет?

– Тогда готовься, Автолик, ко встрече с лодочником.

Кормчий скривил губы в усмешке и прокричал себе под ноги, вниз, в открытый палубный люк.

– Вправо!

– Правый борт, табань! – взревел в чреве "Пандоры" келевст.

Гексера начала разворот.

Первыми в атаку пошли финикийские корабли Адар-Мелека. На них сразу обрушились огненные снаряды египтян. С македонских и финикийских кораблей полетели ответные дары, но тут случилось непредвиденное. "Орион" "застрелился".

На одном из палинтонов лопнула тетива, когда обслуга уже подожгла горшок с нефтью. Он упал на палубу и разбился. Матросы бросились тушить огонь. Несколько человек, мгновенно превратившихся в факелы, прыгнули за борт. Один не смог и катался по палубе, не давая никому подойти к горящему камнемёту. Многие были обожжены, а тут ещё египтяне добавили огня двумя удачными попаданиями.

Пнитагор побледнел, судорожно вцепился в борт. Он искал глазами воина в блестящем "мускульном" панцире и шлеме с полосатым чёрно-белым гребнем. Увидел его – тот боролся с огнём в первых рядах. Пожар разгорался. Воин с полосатым гребнем расстегнул ремни панциря, снял его, видать тот нагрелся, как сковородка.

"Орион" замедлился. "Пандора", напротив, ускорялась и удалялась от него.

"Боги олимпийские, если пришли вы уже в этот мир, помогите мне. Зевс-Гонгилат, помоги мне. Зевс-Сотёр[63], сбереги моего сына..."

Египтяне стреляли все реже. Кончились у них горшки с "вином Тартара"? Пнитагор прищурился, немного склонив голову.

"Помоги мне совоокая Афина Атритона[64], укрепи щит мой. Посейдон, подхвати мой корабль рукою своей..."

Наварх бросил взгляд назад. "Орион" горел и, похоже, не управлялся. Моряки прыгали в воду. Пнитагор до крови закусил губу.

"Боги, за что? Мальчик мой... Если бы ты погиб от чужого меча, я смог бы удержать слезы, я был бы горд. Но так... Нелепо... За что?"

Он протёр глаза руками, закопчёнными, потными. Стало ещё хуже. Слез не было. Впереди маячили носы чужих кораблей, несущих на длинных балках проемболоны, заканчивающиеся гигантскими бронзовыми секирами, нижний край которых был едва в локте над гребнями невысоких волн.

Пнитагор оскалился, как загнанный волк.

"Ну, идите сюда..."

После того, как острие клина потонуло в дыму, Адар-Мелек в очередной раз подумал о том, что, возможно, совершил большую ошибку, не последовав за Энилом. Глядя с тоской на обходящие его справа египетские ладьи, он прикидывал, не будет ли лучше сейчас, пока не поздно, повернуть к близкому берегу, оторваться от Пнитагора, посадить корабли на мель и сдаться мицри.

Что его ждёт в плену? Вряд ли такие же почести, какими осыпали Энила. Настоящий плевок в лицо Александру, который тот утёр молча, изобразив равнодушное спокойствие. Проглотил оскорбление. Или сделал вид, что проглотил. Скорее, последнее. Египтяне посадили на трон Гебала свалившегося им на голову пришельца, изгнав законного царя Эли-Баала, который по иронии судьбы носил такое же имя, что и отец Энила. Послание Адар-Мелека к мицри, с таким риском переданное Тутии, осталось без ответа. А Эли-Баал бежал к Александру. Что ж, и так неплохо, флот пополнился на два десятка кораблей, но боевую ценность эти лоханки имели небольшую, нечета триерам-гиммелям его времени. Но Адар-Мелек, хорошо затвердивший урок, полученный в Тире, придумал, как извлечь выгоду из малых размеров этих алефов и бет. Они несут мало воинов, серьёзных машин на них не поставить, чтобы пустить египетскую ладью на дно тараном, таких судёнышек штук десять надо. Зато они юрки, проворны. Попасть в них тяжело.

Идея Адар-Мелека в исполнении была очень проста. Именно жгучее желание испытать придумку в действии и удержало финикийца от измены и бегства.

Теперь "царские ладьи" Эли-Баала не шли – летели в атаку. На носу у каждой укреплены два подвижных шеста, управляемых верёвками. На конце каждого висело железное ведро. В ведре нефть. Но не только. Всю зиму Адар-Мелек, собрав своих людей, тех, кто хоть что-то смыслил в сём каменном масле, пригласив жрецов-хананеев, бежавших вместе с Эли-Баалом, понимавших в горючих благовониях и хотя бы краем уха слышавших о бальзамировальных рецептах мицри, пытался воспроизвести неугасимый огонь. Который не просто трудно потушить. Который при воспламенении порождает разрушительную вспышку.

Он не сомневался, что в основе зелья – нефть. Но что мицри подмешивают в неё? Перепробовали разное. Нефть смешивали с сирийским асфальтом, добавляли серу, канифоль. Смесь тщательно перемешивали, вываривали. В результате добились того, что она, хотя и не давала вспышки, воспламенялась легко, горела долго, жарко, хорошо липла к дереву, и потушить её было очень сложно.

С македонянами Адар-Мелек придумкой не поделился, опасаясь, что те, похваляясь перед Александром, присвоят её себе. Он не учёл одного – пусть попасть в маленький и быстроходный огненосный корабль из египетского осадного лука непросто, но обычные луки никто не отменял.

На отряд Эли-Баала пролился дождь стрел. Машины египтян могли метать не только шарообразные снаряды, покрытые тонкой медью, но и короткие стрелы с трубкой-сосудом, вместо наконечника. Причём по паре за раз.

Однако финикийцам было чем ответить. В египтян полетели "паутинки". Мелкоячеистая сеть трёх локтей в поперечнике, из толстой, но неплотной пеньковой верёвки, пропитывалась в смеси смолы и масла с добавлением серы. По краям сети подвешивались свинцовые грузики, а в центре укреплялось бронзовое кольцо, в которое вставляли наконечник большой, размером с копье, стрелы. Оную выпускали из стреломета, предварительно запалив сеть. Когда стрела вонзалась в борт вражеского корабля, "паутинка" раскрывалась, обеспечивая большую площадь пожара. Сеть стремились сделать очень липкой, чтобы её было трудно сбросить.

Пнитагор и Адар-Мелек уже познакомились с этим простым и эффективным оружием, неизвестным в их время[65] и взяли на вооружение.

Помимо "паутинок" македоняне и финикийцы припасли ещё несколько сюрпризов для египтян. Одним из них был рессорный стреломет, использовавший упругость металлических рессор, вместо волосяных торсионов. Машину сию Диад, главный механик Александра, скопировал с образца, захваченного в Тире. Египтяне вывезли свои осадные луки из Града-на-острове, но те, что имелись в Ушу, достались захватчикам.

Скопировать рессорный лук оказалось делом весьма непростым. Конструкция их была довольно простой, весь секрет в бронзе рессор. Бронза была упругой. Эллины такую делать не умели. Даже для самих египтян, их современников, подобный сплав оставался тайной за семью печатями, известной немногим посвящённым Братства Тути, которые в отличие от времён расцвета Страны Реки, не спешили делиться знаниями ни с кем.

Диад, Эвмен и Птолемей ещё зимой организовали сложную многоходовую аферу с привлечением финикийских купцов и купили в Египте несколько десятков мечей из такой бронзы, заплатив втридорога только за то, чтобы сделка не попалась на глаза Хранителям. Те всё равно узнали, но слишком поздно, ладья с мечами уже подходила к Кипру.

Из этих мечей Диад отлил рессоры, которые, будучи установленными на эвтитоны, показали отличный результат. Главному механику не удалось превзойти дальнобойность трофейного стреломета, а так же привычных машин, использующих упругость волосяных канатов, но зато подобные эвтитоны почти они не боялись сырости. А в море это самое важное качество. Обычные стрелометы обеспечивали скверную точность, новые машины поражали цель безупречно. Их было сделано немного, всего две дюжины, но именно они сейчас, заряженные "паутинками", не позволяли египтянам безнаказанно издали расстреливать корабли Пнитагора и Адар-Мелека.

Египетская гептера, которую обстреливал "Гнев Мелькарта", замедлилась. Большая часть народу на ней тушила пожары, часть гребцов оставила весла. Адар-Мелек только того и ждал. Рядом с "Гневом" держалась ещё одна пентера – "Краса Цидона". Финикийский наварх быстро прошёл на корму и закричал в медный рупор.

– Эй, на "Красе"! Позовите кормчего!

– Кого?!

– Зора, разорви вас Муту! Позовите Зора! Быстрее, бездельники!

Кормчий явился на зов.

– Зор! – кричал Адар-Мелек, отчаянно жестикулируя, – давай уже его с Дагоном познакомим! Я сейчас поверну, пойду наперерез этой жирной корове и собью ей рога!

– Мне уже что делать, Адар?!

– А ты в самую середину бей!

Зор сжал кулаки и скрестил руки перед лицом, подавая знак, что все понял.

Внезапно левый борт громадной египетской ладьи, торопящейся прикрыть намеченную навархом почти обездвиженную жертву, охватило пламя.

– Смотри, Адар-Мелек, сам грозный Баал-Цапон подал знак! – Зор ликовал, – одним меньше, а мы бы с таким не справились!

– Ха! – заорал Адар-Мелек, – смотрите! Все смотрите! Того, кто это сделал, я бы озолотил!

А сделала это единственное судёнышко Эли-Баала, которому под прикрытием густой дымовой завесы от горящих собратьев удалось подобраться вплотную к одному из самых больших кораблей Нимаатра и разлить по его борту и палубе горючую смесь. Остальные были прицельно расстреляны египтянами на подступах. "Гнев Тути", сокрытый в огненосных снарядах, отличался от зажигательной отравы эллинов и финикийцев, которая просто горела даже на поверхности воды. "Гнев Тути" разрывал дерево, порождая вспышку и грохот[66].

– Ну что, Бен-Аштарт! Пырнём эту поджарую шлюху! – закричал своему кормчему Адар-Мелек.

Бен-Аштарт, ворочая рулями, стал как можно плавнее, дабы не терять скорость, разворачивать пентеру, пересекая путь избитому египтянину.

На левом крыле клина Филоты дела обстояли гораздо хуже. В самом начале боя египтяне привели его в полное расстройство, и лишь немногие корабли ещё сражались.

"Атропа" с "Кипридой" сходились с громадиной Ранефера. Они шли вперёд, несмотря на огненный ливень, которым поливала их почти сотня египетских лучников с "Мерит-Ра, выходящей в лучах Хепри". Сделав три залпа, они отложили в сторону стрелы с искристой смолой на наконечниках, взяли обычные.

"Атропа" нацелилась в правую "скулу" "Мерит-Ра", но Верховный Хранитель проигнорировал её. Его больше интересовал другой корабль, "Киприда". Ранефер, глаза которого превратились в узкие щёлки, а лицо окаменело, повернулся к "первому ладьи" и отдал короткий приказ. У того брови изогнулись дугой.

– Это же... – оторопело пробормотал уахенти Раемресут.

– Все будут считать тебя безжалостным убийцей, Верховный Хранитель, – мрачно произнёс Нахтра.

– Не я напал на их флот после песни посланника, – отрезал Ранефер, – выживших подберём. Да исполниться сие![67]

"Киприда" в это время разгонялась, намереваясь таранить "Мерит-Ра" в левый борт. Ладья Ранефера быстро разворачивалась навстречу. Македонский триерарх понял, что за этим последует, но отворачивать не стал. "Прорыва", ломающего весла, однако, не получилось. Надводный бивень "Мерит-Ра", сделанный в виде цветка лотоса, был длиннее, чем македонский таран и прежде, чем "Киприда" дорвалась до вражеского брюха, бронзовый "лотос" вломился в выпирающую из бортов галерею гребцов, ломая заточенным краем дерево и разрубая людей пополам. Часть галереи обрушилась в воду вместе с сидящими там.

Многие египетские ладьи теперь имели таран по образцу финикийского, поэтому "Киприда" получила удар и под водой.

"Мерит-Ра" отклонилась вправо. Воины и моряки отталкивали поражённый корабль баграми, копьями и вёслами. "Лотос", укреплённый на прочном кедровом брусе, вырвался из тела "Киприды". Пентера накренилась на левый борт. Громадная пробоина коснулась волн...

"Ужас нечестивцев" обстреливал "Атропу" свинцовыми ядрами. Били в упор, целясь пониже, так, чтобы пробить борт у самой воды. Пристреливаясь, дважды промахнулись, снаряды взметнули фонтаны брызг. Третье ядро сломало пару весел (их рукоятями покалечило гребцов), но борт не пробили. Наконец, четвёртое врезалось в стэйру "Атропы" в месте крепления тарана. Ипи, стоявший на носовой стрелковой надстройке "Мерит-Ра", все это хорошо видел и удовлетворённо дёрнул уголком рта.

"Атропа" закончила разворот для выхода на прямую таранного удара, и в этот момент кто-то из орудийной обслуги македонской гексеры рванул спусковой рычаг носового палинтона, заряженного горшком с нефтью. Между кораблями было всего два десятка локтей. С такого расстояния слепой попадёт. Вот и попали. Горшок по пологой кривой пролетел над бортом и врезался в пирамиду ядер с неугасимым огнём. Их всего-то шесть штук оставалось...

Над носом "Ужаса" взметнулся столб пламени, превратившейся в огненный вихрь, локтей в пятнадцать высотой.

На помощь горящему "Ужасу" поспешила одна из пентер Энила, подошла вплотную и снимала людей. Однако, Ранефер не видел всего этого. Он надел стрелковый щит на предплечье и выхватил лук.

Коршун заметил во взгляде Верховного Хранителя знакомое синее пламя. Похоже, этой эллинской ладье не суждено стать очередным трофеем победоносного флота Та-Кем...

Хранители и Нейти-Иуни тратили годы жизни, отрабатывая умение выпускать стрелы с быстротой, казавшейся чужеземцам просто невозможной, но то, что сейчас творил Ранефер, обезумевший от гнева, никому в Священной Земле не под силу. Он выпускал стрелу за стрелой с невероятной быстротой. Нахтра, сам отличный лучник, глазом моргнуть не успел, как стрелковая сума Ипи опустела. Ранефер раздражённо обернулся, подносчик торопливо протянул ему новую связку стрел. Две вражеских стрелы, звякнув, скользнули по щиту, а одна попала в горло стоявшего рядом пехотинца "себек-аха". Упали ещё несколько человек.

Потери македонян на "Атропе" оказались куда больше. Погиб триерарх и большинство эпибатов. На палубе почти никого не осталось. Одним из последних был убит кормчий. В галерее гребцов творился хаос. Неуправляемая "Атропа" беспомощно разворачивалась.

Ранефер опустил лук. Колени подломились, он оперся о станину машины. Нахтра помог ему снять щит с левой руки, и передал флягу, которую тот осушил тремя могучими глотками.

– Нельзя так... – Коршун покачал головой, – ты совсем обезумел. На второй суме ты стал промахиваться. Когда такое было, чтобы ты, Дважды Посвящённый, промахивался?

– Следил? – Ипи дышал часто и прерывисто.

– Следил, – подтвердил Нахтра, – а как не следить? Ты бил, как одержимый, я гадал, что разорвётся раньше – тетива или твоё сердце.

Ипи отвечать не стал, сгруппировался и крикнул:

– Держись!

Надводный таран "Мерит-Ра" врезался в корму "Атропы", буквально отрезав её широким лезвием "лотоса".

Отвлёкшийся Коршун едва удержал равновесие.

Кормовой завиток-афластон отвалился, треснул киль, вздыбленный из-за крена на нос. Через мгновение "Мерит-Ра" врубилась в изуродованную гексеру всей своей тяжёлой "грудью". В нескольких местах полопались доски обшивки гексеры и изувеченный корабль начал быстро погружаться.

Ипи перегнулся через борт. Мачта, весла, доски и трупы. Всплывали все новые обломки и тела.

– Эллинов ловите, если есть кто живой. Не добивать. Если уцелели в этой бойне – на то воля Нетеру.

"В этой бойне..."

Ранефер вскочил на борт, держась за канат. Огляделся. Дым кругом, но уцелевших кораблей противника вроде не видно. Но по левую руку явно ещё кипит бой.

– Раемресут, меняй гребцов, но выжми из "Мерит" невозможное, надо как можно быстрей помочь отряду Нимаатра!

"Гнев Мелькарта" устремился к большой ладье мицри, удачно подставившей борт. Ладья эта носила имя "Амен-Ра Опаляющий", но сейчас её осадные луки уже не метали огонь, слишком сблизились противники, перемешались. Таран ударил по касательной, ободрал днище ладьи. Обшивка треснула, открылась течь. Оба корабля, вздрогнув, остановились. Вот тогда "Гнев Мелькарта" и дорвался до своей добычи.

– Жри!

Треск ломаемого дерева в это мгновение был для Адар-Мелека лучшей музыкой.

"Гнев Мелькарта" ударил в незащищённую "скулу" египетской ладьи почти на полной скорости. Таран вошёл как нож в баранью тушу, добрался до носовой переборки[68] и сломал её.

Наварху показалось, что земля перемешалась с морем. Моряки и гребцы, не удержавшись на ногах, полетели вперёд, опрокидывались уцелевшие лёгкие метательные машины. Два сцепившихся здоровенных корабля начали разворачиваться. Трещали доски, таран мог отломиться в любой момент. Пробоина становилась все шире.

– Работать назад! – закричал Бен-Аштарт.

Начальник гребцов и без него знал, что делать. Брызгая слюной, он орал команды и отбивал деревянной колотушкой темп.

Египетские лучники пришли в себя. Над ухом Адар-Мелека свистнула стрела.

"Второй раз Дева Шеоль губами коснулась".

Высокородный Хнумхотп, командир "Амен-Ра опаляющего" год назад сражался с эллинами на феду-хенти, которую пришельцы назвали бы тетрерой. Тогда он смог снять уцелевших моряков с горящей "Львицы", за что был отличен Ранебом. Старик, которого все флотские очень любили и ценили, вручил Хнумхотпу новейшую ударную ладью. Но по возвращении в Бехдет досталась герою ещё большая награда. Там он вновь встретил ту, которую давно безответно любил. Она была отдана надменному Верховному Хранителю, хотя тот не очень-то и нуждался в ней. Просто высокородному сановнику требовалась супруга, наследники. Любви там не ночевало.

Хнумхотп сгорал от ревности. Он то желал Ранеферу смерти, то стыдился этого чувства. После битвы при Мегиддо Нефрумаат почему-то впала в немилость. Хнумхотп не знал причины, она так и не открыла её. От расспросов на щеках возлюбленной начинали блестеть слезы. Она отговаривалась тем, что во всём виновата сама. Тогда Хнумхотп закрыл ей уста поцелуем. И Нефрумаат ответила. Ответила так, как способна лишь жрица той, кто одаривает смертных искусством любви.

Они были вместе совсем недолго. Однажды Верховный Хранитель застал их вместе, когда пришёл проведать детей. Он церемонно приветствовал уахенти, не выказал никакого возмущения. Ему, неверному мужу, было всё равно, с кем проводит ночи его отвергнутая неверная жена. После Ранефер отправился в дальний поход, но и Хнумхотп был вынужден уехать, последовав за своим командиром Нимаатра.

Кулак касается плеча – взвести. Два пальца – разрывная стрела. Левая рука поднята вверх. Трубка зашипела, выплёвывая искры. Скрипят бронзовые плечи Аабу-хеви, "слоновьего лука".

– Бей!

В этом бою Хнумхотп с самого начала находился на носу, у осадных луков, избивая врага собственной рукой.

– Берегись!

С ладьи фенех прилетела огненная "паутинка". Один из моряков не заметил опасность и теперь орал, катаясь по палубе: поймал его Апоп в свою страшную сеть. Товарищи подскочили, бросились тушить, но несчастный уже перестал биться в агонии и замер. Да будет сладок путь его в Те-Мери, да не осудит утомлённого Усер, да примет Маат под крыла свои... Но некогда горевать об очередном ушедшем в Землю Возлюбленные. Много уже ремту сегодня ступило на Закатный берег. Пусть же порадуются, что врагов сбежалось к Стражнице Амет гораздо больше.

Египтяне заметались. Некоторые продолжали осыпать финикийцев стрелами, другие тушили пожар. Адар-Мелек бесстрашно стоял во весь рост, не прячась, и выкрикивал язвительные поношения в адрес "напудренных евнухов". Он вскинул руку со сжатым кулаком, хлопнув ладонью другой руки по локтевому сгибу.

– Шлюхи! Мой отец драл вашего сраного Джедхора, а я драл вашего трусливого Нектанеба[69]! И вашего нарумяненного Тутмоса отдеру! А когда Всеблагой Господин назначит час мой, я и на том свете вас драть буду во все дыры!

Вряд ли кто-то из "шлюх" в грохоте битвы его услышал и, обидевшись, решил заткнуть крикуна, но Баал-Хамон почему-то решил, что час Адар-Мелека уже пробил. Громовая стрела, которую мицри зовут "Херу", ударила в палубу между ног наварха, задев подол длиннополого чешуйчатого доспеха. Финикиец вздрогнул от неожиданности, попятился, потерял равновесие и присел на корточки, словно в нужнике. Один из воинов бросился было на помощь, но, заметив, что из-под задницы наварха идёт дым и летят искры, споткнулся на полпути.

– Да чтоб тебя... – только и успел вымолвить Адар-Мелек.

Вспышка. Громкий хлопок. Человек пять повалились на палубу. Двое так и не поднялись. Остальные сидели, ошалело вращая безумными глазами, перемазанные с ног до головы кровавыми ошмётками. У одного на коленях лежала оторванная рука. Чужая. На её среднем пальце тускло поблёскивал перстень с большим изумрудом. Все, что осталось от Адар-Мелека, жадного до чужих тронов, метавшегося между Тутмосом и Александром, храброго лишь на пороге смерти, но все же исполнившего свой долг до конца.

Однако, хотя и не защитил Баал-Хамон своего верного раба от знакомства с Девой Шеоль, но позволил спуститься к ней в большой компании. В очень большой.

Израненный, пылающий "Гнев Мелькарта" садясь носом, огрызаясь, отползал прочь от "Амена" и Хнумхотп, избивая ускользающего врага стрелами, совершил непростительную ошибку. Он увлёкся и забыл о "Красе Цидона". Кормчий без приказа не маневрировал и "Красотка" на полной скорости врезалась в почти неподвижную ударную ладью.

"Амен" вздрогнул и накренился. Первая пробоина не была смертельной, но второго тарана не пережить, Хнумхотп понял это сразу. Нет, он не покинет корабль. Он будет бороться до конца и вернётся в Бехдет победителем, снова обнимет возлюбленную Нефрумаат. Вернётся...

Поднятая ладонь замерла. Тускнеющий серый глаз целил в корму ненавистной пентеры фенех, но видел перед собою красное золото Реки, по которому неспешно шла изукрашенная ладья Анпу, чтобы отвезти воина на Западный берег. По лицу Хнумхотпа стекала тонкая струйка, обрываясь на пектораль и чешую...

– "Священный Хашет" горит! – крикнул начальник стрелков "Пчелы и Тростника".

Нимаатра взглянул в указанном направлении и содрогнулся.

– Надо помочь им! – закричал кто-то из моряков.

– Не приближаться! – рявкнул Нимаатра, удивляясь собственному голосу и добавил еле слышно, – там уже никого не спасти...

Моряки испуганно переглядывались – посреди бухты разгорался гигантский погребальный костёр для нескольких сотен человек. Уже не первый в этот день, но предыдущие сгоняли на пристань к Харону души эллинов, этот же в одночасье лишил достойного погребения множество ремту, погибающих в пламени.

Губы Знаменосца шевелились, тихо шепча:

– Да смилуется Усер над погибшими на водах, да узнает Всевладычица лица, съеденные рыбами, огнём и зверем, ибо Маат ведомо все, да будет им уготовано достойное место по ту сторону Заката на Реке...

Нимаатра посмотрел правее и увидел тонущий "Амен", нос которого уже полностью ушёл под воду. Проклятье! Знаменосец уже не шептал, а кричал во весь голос:

– Да укрепит Нейти длань мою для праведного возмездия! Да установит Истину Прекраснейшая, да покарает нечестивцев и заслонит крылами меня и воинство моё от оружия их!

"Гнев Мелькарта" тоже погружался, повреждения оказались слишком велики. Моряки прыгали за борт и плыли к берегу. Бен-Аштарт неподвижно стоял у рулевых весел и весь его вид говорил о том, что триерарх покидать корабль не намерен. Он спокойно смотрел по сторонам и одним из первых увидел ещё одну приближающуюся вражескую ладью. На надводном таране у неё сидела страшная зверюга, что-то вроде крокодила с лапами хищной птицы, свисающими до воды. Бен-Аштарт узнал чудовище – это Амет, которая по вере мицри жрёт сердца покойников. За нею двигались ещё несколько кораблей. Если бы триерарх умел читать письмена мицри, он разобрал бы надпись на знамени одной из вражеских пентер – "Аменеммаат Энил". Даже имя сменил подлый предатель. Впрочем, узнать это Бен-Аштарту было не суждено.

"Сердцеедка" направлялась к "Красе Цидона" и опытный триерарх сразу понял, что Зор не успеет увернуться, он потерял ход. Бен-Аштарт, только что радовавшийся успеху "Красотки", глухо зарычал сквозь зубы – мицри никого не оставят безнаказанным в этом бою. Он отчаянно крутил головой, выглядывая, есть ли ещё кто-то из своих поблизости. И увидел. Из клубов дыма вынырнула "Пандора". Пнитагор видел угрозу "Красе" и спешил на помощь.

Корабли киприотов подхватили захлебнувшуюся атаку финикийцев. Пнитагор вдосталь насмотрелся на страшный огненный бой, не щадящий ни своих, ни чужих. Он решил действовал по старинке – проход вдоль борта, разворот, удар. Финикийцы смогли сломать строй египтян и теперь сразу несколько ладей представляли собой лакомую добычу. Наварх высмотрел себе цель, безошибочно определив главную вражескую ладью, корабль египетского архинаварха.

Автолик уверенно направил "Пандору" к "Пчеле и Тростнику". Атаку поддержал "Ахилл", идущий совсем рядом, так, что между бурунами от весел обоих кораблей даже лодке-однодревке не втиснуться.

Пнитагор видел, что наперерез "Пандоре" спешит ещё одна египетская ладья. Он видел, что она не успеет. Злая усмешка появилась на лице наварха.

"Я отомщу сынок, отомщу за тебя!"

Пире был родом из пригорода Па-Уда, второго по величине портового города Та-Кем. С шести лет ходил по Священным Водам с братьями утку бить. По заболоченным, заросшим тростником берегам как до неё доберёшься? Это нужен ловчий камышовый кот, стоящий как лодка. Все удобные угодья обязательно "чьи-нибудь". Хороший селезень может стоить дороже откормленного гуся. К тому же, за отстрел "их уток" крестьяне могут не только палок всыпать, но и лодку продырявят.

Приходилось ходить по реке. В любую погоду. На вёслах и парусе Пире был ещё слабоват, зато птицу бил, какую бы волну не нагонял встречный северный ветер. В одиннадцать отец подарил ему неплохой лук, вроде тех, что в Нахарине делают. Иной охотник, конечно, лишь снисходительно усмехнулся бы. У них луки бывают лучше, чем у колесничих, лучше даже, чем у Нейти-Иуни. Но для Пире это был настоящий лук, нечета самодельной деревяшке. В тот день он был счастлив.

Через четыре сезона, отец, поговорив с кем-то важным, отправил его в Бехдет. Лук Пире сказали не брать, настоящий дадут. Он навсегда запомнил, что почувствовал, когда понял, что сии слова означают.

В "младших воинах" Пире провёл только два разлива, вместо положенных четырёх. Прожив всего четырнадцать разливов, он получил чешую, лук и хопеш. Стал воином "Тетнут-шесер" – морским стрелком.

Его определили на "Асет". Как самый лёгкий, он обычно сидел на мачте. В битве при Тисури снял двух акайвашта. Тогда он впервые взял человеческую жизнь.

Позже его перевели на "Пчелу и Тростник". Вот и сейчас Пире бил с мачты. Чёрный вонючий дым, порождённый горящей "кровью Геба", казалось, окутал все мироздание. Он заставлял тело содрогаться от кашля. Слезились глаза. И все же со своей мачты Пире мог обозревать побоище куда лучше, чем с палубы. Он первым заметил две крупных ладьи акайвашта, спешащих к "Пчеле". Видел, что идущая им наперерез "Стражница Амет" не успевает прикрыть корабль Знаменосца.

Пире кинул взгляд на стрелковую суму. Судя по цветным пяткам торчащих оттуда стрел, у него остались только обычные. Да и будь "особые", разве можно одной такой остановить здоровенную ладью? Но раздумывать времени не осталось. Руки все сделали сами. Стрела легла на тетиву. Заскрипели плечи лука. Пире вздохнул, беззвучно воззвал к Нейти, прицелился, замер. На одно краткое мгновение. Пальцы разжались. Гудящая тетива задрожала возле голого, ничем не защищённого предплечья, но не коснулась его. Пире опустил лук и с почти священным трепетом заворожённо смотрел на дело рук своих.

"Пандору" неожиданно повело в сторону.

– Какого... – вздрогнул Пнитагор, рывком повернулся к корме и осёкся.

Автолик висел на рукояти правого рулевого весла, навалившись на него всем телом. В груди у него торчала стрела.

Пентера послушно рыскнула влево.

– Правый, табань! – отчаянно заорал Пнитагор, – держите кормила!

Прежде чем келевст и матросы на корме успели понять, что происходит, "Пандора", ломая свои и чужие весла, врубилась в борт "Ахиллу".

Наварх, мчавшийся к педалиону, полетел на палубу. "Ахилла" закрутило, он соскользнул с тарана "Пандоры", обнажив смертельную рану. Бронзовый бивень, разворотив брюхо собрату, обломился, но пробоину не заткнул. В неё хлынула вода. Открылась течь и у "Пандоры".

Пнитагор, поднявшись на четвереньки, закричал. Закричал страшно, всю свою ненависть и отчаяние вложив в этот звериный вой.

Египтяне явно хотели превратить в трофеи оба македонских корабля, так удачно "убивших" друг друга. Они не собирались более калечить добычу и били обычными стрелами, торопясь очистить палубы "Пандоры" и "Ахилла" от людей. Одна стрела оцарапала Пнитагору левую руку, другая пронзила правое бедро. Македоняне метались, пытаясь укрыться от стрел, но удавалось это немногим. С высокого борта "Стражницы Амет" все они были видны, как на ладони.

Припадая на ногу, Пнитагор поспешил на нос, где стоял особый стреломет, изобретённый недавно соратником Диада, механиком Харием. Таких на флоте было всего два и один погиб вместе с "Талосом". А второй стоял на "Пандоре", он уцелел и с его помощью Пнитагор намеревался продать свою жизнь, как можно дороже.

Харий назвал своё изобретение "полиболом". Это была очень хитроумная машина. На станине крепилась цепь, приводимая в движение воротом. Тетива лука цеплялась крюком, соединённым с цепью, плечи натягивались. Из короба, укреплённого сверху, в жёлоб падала короткая стрелка. При дальнейшем вращении ворота зацеп освобождал тетиву, стрелка улетала в цель, а движущийся на цепи по кругу крюк снова начинал процесс заряжания. Непрерывно вращая ворот, можно было безостановочно стрелять, пока в коробе оставались стрелы[70].

Слабый лук полибола бил недалеко, но иного Пнитагору сейчас и не требовалось. Едва на бортах надстроек "Стражницы Амет" открылись дверцы, выпускающие абордажников "себек-аха", наварх с остервенением рванул ворот машины.

– Н-н-а-а-а!!!

Изобретение Хария работало. Две дюжины "себек-аха" серп Таната срезал, как спелые колосья. Стрелы быстро кончились. Пнитагор отшатнулся, бросил ладонь к левому бедру, но рукояти меча там не оказалось. Выскользнул меч из ножен, когда наварх валялся на палубе.

"Зараза..."

А больше в голове его не было никаких мыслей. Сплюнув под ноги набегающим египтянам, Пнитагор повернулся к ним спиной, устало сел на палубу и закрыл глаза.

Ранефер удовлетворённо обозревал затянутую дымом бухту. Противник прекратил сопротивление. То тут, то там сквозь рваные клочья тьмы виднелись невредимые ладьи ремту, отовсюду звучала многоголосая торжественная песнь серебряных труб. Он наслаждался ею и потому не сразу заметил, как в эту музыку ворвалась чужая. Резкая, тревожная. Она звучала откуда-то с севера, из-за спины.

– Что это? – спросил Нахтра.

– Не знаю, – озадаченно ответил Ипи и приказал, – Раемресут, выведи ладью из этой Апоповой задницы!

А когда "Мерит-Ра, выходящей в лучах Хепри", покинув зловонное облако, оправдала своё имя и вновь предстала пред очами сияющего ока Триединого, Ранеферу осталось только выругаться:

– Хтору мэт, шат абу...

Навстречу "Мерит" двигался строй кораблей. На носах и мачтах висели щиты, и на каждом из них сверкала шестнадцатью лучами звезда Аргеадов.

Пришёл Неарх.

Из-за поворота дороги доносился нарастающий шум – конское ржание, топот сотен ног, скрип колёс. Анхнофрет коснулась руки возницы, тот легонько стегнул вожжами лошадей, и колесница посланницы подъехала к Александру, который сидел верхом на Букефале, как обычно покрытом леопардовой шкурой вместо попоны. Царь был одет в пурпурную, расшитую золотыми меандрами рубаху с длинным рукавом. На плечах шафрановый плащ. На ногах, обычно босых во время верховой езды, красовались таларии[71] с серебряными крылышками, укреплёнными так, чтобы не причинять неудобств ни коню, ни всаднику. В волосах Александра сверкал золотой венок. Анхнофрет уже знала, что для эллинов высшая награда и знак отличия – венок лавровый или оливковый, а вовсе не золотой. Но царь, не будучи победителем Игр, хотел подчеркнуть их важность и значимость. Атлеты-победители будут получать почести выше царских. Так и должно быть.

Александр сидел к Анхнофрет спиной, смотрел на дорогу. Услышав, как подъехала колесница, он обернулся. Посланница, не говоря ни слова, кивнула. Александр перевёл взгляд на выстроившихся позади него воинов, царскую илу "друзей" и агему щитоносцев. Птолемей, который командовал эскортом, коротко распорядился:

– К встрече!

Гипасписты подхватили опущенные на землю щиты, подобрались, вытянулись. Гетайры заставили коней встать ровнее.

Из-за поворота показалась колесница, потом ещё одна и ещё. Они были запряжены парами лошадей, над головами которых покачивались ярко окрашенные страусиные перья. Каждой колесницей правил возница лёгкой пластинчатой броне[72], а рядом стоял воин в более тяжёлых доспехах. Какое иное облачение может выглядеть торжественнее начищенной чешуи, сверкающей на солнце сотнями крошечных солнц?

– Это Щитоносцы, телохранители Величайшего, – подсказала Анхнофрет Александру.

Тот кивнул.

Один из египтян, увидев македонский строй, повернулся назад и взмахнул рукой. Тотчас за холмом торжественно запели трубы. Четыре колесницы Щитоносцев разъехались в стороны, на обочины дороги, кого-то пропуская. Скоро стало ясно – кого.

Фараон, облачённый в торжественный церемониал, увенчанный синей короной Хепреш, правил сам. Рядом с ним на площадке колесницы стояла стройная женщина в белоснежном платье и пышном чёрном парике. На груди её красовалась тяжёлая пектораль.

За Величайшим следовали упряжки с воинами, которые держали в руках знамёна, незнакомые эллинам символы на перевитых лентами древках. Потом появились колесницы со стражами фараона, Храбрейшими и Хранителями. Триста колесниц. Далее ехали высокородные сановники, шли пешие воины, слуги. Кроме них в свиту Величайшего входили музыканты, художники, поэты, танцовщицы. В хвосте колонны, растянувшейся на два десятка стадий, двигались вереницы навьюченных ослов с поклажей для всей этой огромной массы людей.

Александр пустил Букефала шагом. Свита царя осталась на месте, только колесница посланницы последовала за вороным "фессалийцем", чуть поотстав. Букефал прочувствовал торжественность момента и затанцевал, двигаясь грациозной переступью, что при его немалых размерах выглядело весьма внушительно. Красота и мощь. Его хозяин и друг даже, как будто, выше ростом стал. Прямая спина, гордо вскинутый подбородок.

Колесница Величайшего приблизилась и взгляды царей встретились. На мгновение Александру показалось, что в глазах Тутмоса читается восхищение. Царь перевёл взгляд на Мерит-Ра. Пальцы с силой сжали поводья. Меж бровями пролегла глубокая складка. Глаза супруги фараона лучились синевой, столь необычной среди темноглазых египтян.

"Я же говорила тебе, нет грядущего и ушедшего, есть Река..."

Боги, возможно ли это?

Александру почудилось белое пёрышко, неспешно плывущее в полуденном мареве между ним и спокойно-величественной Мерит-Ра.

"Тебя несут воды, как щепку... Сын бога..."

Александр тряхнул головой, отгоняя морок, и легко поднял Букефала на дыбы.

– Радуйся и живи вечно, царь Тутмос Менхеперра, владыка Та-Кем!

Фараон смотрел на него снизу вверх. Это плохо. Не следует с такого начинать. Александр спрыгнул на землю. Букефал замер, как вкопанный.

Царь сделал несколько шагов вперёд и остановился. Тутмос последовал его примеру, сошёл с площадки колесницы, приблизился.

Они были одного роста, оба невысокие, но фараон превосходил Александра шириной плеч. Некоторое время два властителя стояли друг напротив друга, оценивающее глядя глаза в глаза. Затем царь сказал:

– Я счастлив, наконец, приветствовать тебя, Тутмос Менхеперра!

– Как и я тебя, Александр, – ответил фараон по-эллински и добавил на языке ремту, – а-бити, великий царь.

Они одновременно шагнули друг к другу, сцепили предплечья. Македоняне ударили древками копий в щиты, радостно запели серебряные трубы египтян.

– Будь моим гостем, пар-аа, Величайший!

Эти слова Александр произнёс на языке ремту, а затем продекламировал по-эллински:

– Все, что осталось у нас, все, что нам боги дают.

Самое лучшее мы принесём. И если увидишь

Друга, поведай ему, что за друзья у тебя[73]!

Тутмос сдержанно кивнул, не желая признаваться, что понял, хорошо, если половину тирады, оглянулся на Мерит. Она сказала мягко:

– Великая честь для нас быть гостями в твоём доме, царь.

Александр учтиво поклонился ей.

– Я рад приветствовать и принимать так же и тебя, царственная Нефер Мерит-Ра Хатшепсут Нармер-Нофрет[74].

Мерит покосилась на Анхнофрет и сказала:

– Ты удивил меня, великий царь.

– Тем, что назвал твоё полное имя? Твоя посланница сообщила мне его, как и все титулы.

– Я предлагаю опустить их, – улыбнулась Мерит, – их перечисление займёт слишком много времени. Но ты должен извинить нас, великий царь. Птолемей не назвал нам твоих титулов. Невежливо для гостя должным образом не приветствовать хозяина

– Как нам называть тебя, а-бити? – спросил Тутмос.

– Просто – Александр.

Царь повернулся и вскочил на Букефала. Величайший взошёл на колесницу.

– Ромб! – скомандовал Птолемей.

Гетайры, стоявшие колонной вдоль дороги, шагах в тридцати от неё, быстро перестроились в ромб.

– Шагом, вперёд!

Царская ила двинулась к дороге, сохраняя идеальность построения, любимого фессалийцами за то, что оно позволяло коннице в бою быстро менять направление атаки, не расстраивая ряды. Это гетайры немедленно и продемонстрировали фараону. Когда они достигли дороги, Птолемей прокричал:

– Направо!

"Друзья" разом поворотили коней. Тот, кто располагался на правой оконечности ромба, оказался во главе отряда.

– Рысью, вперёд!

Всадники касались коленями друг друга и, даже когда ускорились, строй не разорвался. Тутмос, хотя изо всех сил старался сохранять царственную невозмутимость, не сдержал восхищения, чуть скривил губы и едва заметно покачал головой. Это не укрылось от Александра, который внимательно следил за выражением лица фараона. Царь улыбнулся. Демонстрация удалась на славу.

– Да, это тебе не та-неху и не хабиру, – сказал Тутмос, повернувшись к Мерит-Ра, – видел бы Аменемхеб... Старик не поверит, что подобное возможно. Интересно, они и в бою на такое способны?

– Судя по всему, да, – сказала Мерит, – Ипи рассказывал.

– Он не видел, – возразил фараон, – видел Нахтра. А теперь и я. Должен признаться, впечатляет. Какие ещё нас ждут сюрпризы?

Тем временем по команде Птолемея вслед за гетайрами двинулись гипасписты. Они шагали в ногу. Впереди шёл флейтист и насвистывал ритм.

Александр пустил "фессалийца" шагом, жестом пригласив фараона продолжить путь. Тутмос легонько стегнул лошадей. Следом за его колесницей пристроила свою Анхнофрет. За ней потянулась вся процессия.

Через некоторое время впереди показались сложенные из дикого камня стены Саламина.

– Эллины считают, что град сей построил знаменитый лучник Тевкр, сын Теламона, – сказал Александр, – он назвал его в честь своей родины, острова у берегов Аттики. По преданию это случилось после Троянской войны, однако мы уже знаем, что до неё ещё далеко, а Саламин, между тем, существует. Критяне зовут его – Сарамину. Стало быть, наши предания ошибаются. Как выяснилось, не только они. Прежде мои знания о вашей стране ограничивались лишь теми сведениями, которые сообщил Геродот, учёный муж, побывавший в Египте и общавшийся со жрецами. Рассказы Птолемея, а потом и беседы с Тутии и Анфеей вынуждают меня теперь с большим недоверием относиться к книге сего мужа. Слишком много обнаружилось противоречий между тем, что писал он и тем, что я услышал о Египте за последнее время.

– С Анфеей? – переспросила Мерит-Ра, – кто это?

– Так мы зовём твою посланницу, – ответил царь, повернувшись к улыбающейся Анхнофрет.

– В первые дни они называли меня Анферет, – пояснила она, – теперь зовут Анфеей.

– Надо признать, ваши имена довольно сложны для нас, – добавил Александр, – ты не представляешь, царственная Мерит-Ра, каких трудов мне стоило запомнить и правильно произнести твоё полное имя.

– А что означает имя "Анфея"? – спросил Тутмос.

– Цветок.

– Вот как? – фараон и Мерит-Ра переглянулись.

Фараон посмотрел на Анхнофрет.

– Это что, совпадение?

Та пожала плечами.

– Я не называла своё прозвище.

– Так говоришь, будто они прежде не слышали о Ядовитом Цветке Тростника, – хмыкнул фараон.

– Не слышали, Величайший. Ты забываешь, что им неизвестно ещё очень многое из того, что не является секретом для любого простолюдина на всём побережье от Бехдета до Киццувадны.

– Я смотрю, твою красоту оценили по достоинству, – сказал фараон странным голосом.

Мерит бросила настороженный взгляд на супруга и поспешила переменить тему.

– Так значит, царь, тот путешественник, побывавший в Та-Кем, в своих рассказах исказил наши обычаи?

– Он описал их великое множество, и где там истина, а где выдумка, я пока не берусь судить. Но вот в том, что касается ваших верований, он присочинил изрядно, как я теперь вижу. По его рассказам, вы верите в тех же богов, что и мы, только зовёте их иначе. Нашего Зевса он назвал Амоном...

– Аменом, – поправила Анхнофрет.

Царь кивнул.

– Аменом. А, к примеру, Диониса – Осирисом.

– Усером.

Александр засмеялся.

– Я думаю, в душе она считает, что проще научить правильно говорить дерево, чем избавить меня от привычек называть все на эллинский лад.

Анхнофрет тоже засмеялась, а Мерит улыбнулась. Фараон веселья не разделил и сохранил невозмутимое лицо.

– У вас много богов, так же, как у хатти? – спросил Тутмос.

– Да. Наши историки и философы считали, что у египтян богов ещё больше. Анхнофрет рассказала мне, что ваши Нетеру – существа иной природы.

– Это так, – подтвердила Мерит, – мы не считаем их богами. Есть лишь один Бог, Сокровенный Ра, единый в трёх ликах. На рассвете он – Хепри, в полдень – Амен, а позже – Атум, создатель заката. Нетеру – лишь его проявления, хотя высшие из них наделены собственной волей.

– Все это с трудом поддаётся осмыслению, – покачал головой Александр, – хотя некоторые из эллинских философов придерживаются схожих взглядов на природу богов.

– Вот как? – удивилась Мерит.

– Есть один Бог, меж богов и людей величайший. Так говорил Ксенофан Колофонский. Мой учитель полагал, что Ксенофан подразумевал под Единым Богом все сущее, Космос. Люди дают ему разные имена, отдаляясь друг от друга.

Букефалу не хотелось идти шагом, он снова нетерпеливо затанцевал, предлагая хозяину ускориться. Александр придержал его, ласково потрепал по шее и, подняв глаза на царственную чету, сказал:

– Мы с вами делаем шаг навстречу. Это небывалое событие. Никогда прежде чужеземцы не допускались для участия в Играх.

Мерит сказала осторожно:

– Все же только ремту ты пригласил на сии празднества, великий царь.

– Всему своё время, – ответил Александр, – Зевс наказал дарителя огня, но не отнял дар. Многие из моих людей не понимают меня, но всему своё время. Они поймут.

Гонец сообщил о том, что египтяне через своих шпионов мутят воду в Камире. Местный царь Дедал подчинялся им, но некоторые его подданные были согласны перейти под руку Александра. О том узнали египтяне и отправили к берегам Родоса свой флот, чтобы не допустить измены вассала.

Неарх выслушал вестника и, не раздумывая ни секунды, поспешил на помощь Филоте. Однако, войдя в бухту Камира, сразу понял, что опоздал. Ветер относил дымовые столбы на юг, но они всё равно были видны на десятки стадий. Памятуя о сражении в Тире, вывод можно было сделать однозначный – горят македонские корабли. Оставалась надежда, что это Филота жжёт Камир, но когда отряд Неарха подошёл ближе, она рассыпалась в прах.

– Что делать? – спрашивали триерархи.

Дым над бухтой стоял, какой, наверное, в Гефестовой кузне бывает, когда бог работает над очередным механическим чудищем.

В чёрных клубах просматривалось движение кораблей с высокими носовыми и кормовыми настройками, которых нет на эллинских. Египтяне сожгли флот Филоты.

Весь? Это пока не ясно. Может быть, сражение сместилось на юг. По словам гонца, лагерь македонян был разбит южнее Камира.

Неарх отдал приказ транспортами пристать к берегу и начать выгрузку воинов и, самое главное, лошадей. Триеры выстраивались в линию для сражения.

Атаковать? Не зная, какими силами располагают египтяне?

Пытался ли Филота вступить в переговоры или на него напали без предупреждения? Легко нарушили договор, из-за какого-то захудалого городишки? Стало быть, договаривались с камнем за пазухой и выжидали удобного момента. В течение года присматривались к неизвестной им силе, оценивали её и, усыпив бдительность согласием на участия в Играх, нанесли удар. Причём все хитро обставили, станут кричать теперь, что это Филота напал на их вассалов.

А может быть действительно Филота? Да нет, он не такой дурак, Александр шкуру с него спустит. И как ещё объяснить появление мощного египетского флота в такой дали от их страны? Все подстроили, ублюдки...

Неарх наблюдал, как маневрируют египетские корабли, выстраиваясь в линию перед его отрядом. Их все больше выползало из клубов чёрного облака. Македонских кораблей не видно. Неужели Филота разгромлен? Он взял с собой сильнейшие гексеры и пентеры. Отряд Неарха гораздо слабее, одни триеры и транспорты. Если уж разбили Филоту, что он, критянин, сможет сделать против столь сильного врага?

На берегу появились люди, всадники. Всадники? Свои, стало быть. В этом мире почти не ездят верхом.

Неарх отправил к берегу эпактиду, узнать, что случилось. Египтяне держались на расстоянии, не спешили нападать. Ну да, Неарх, даже победив в сражении, тоже поостерёгся бы лезть, сломя голову, на нового противника, не зная, насколько он силен.

От вражеского флота отделилось небольшое судно и заскользило к македонянам. Хотят говорить? Неарх напряг зрение и разглядел на носу египетского судёнышка воина, который держал в руках щит, внутренней стороной вперёд. Ага, уже знают принятый у эллинов знак переговоров. И щит-то круглый, гоплитский. Значит, уже нахватали пленных. Проклятье...

– Эпактиду мне.

Сблизившись, лёгкие десятивёсельные суда легли в дрейф.

– Надо говорить, до... достойнейший! – крикнул египтянин, по виду большой начальник.

– Хорошо, – ответил Неарх, – держите конец!

Македоняне перебросили на египетскую ладью канат. Гребцы втянули весла и суда соприкоснулись бортами.

– Да будет жить ты вечно, Знаменосец, – сказал египтянин по-эллински с ужасным произношением, – и будь возрадуйся! Рен моё Нахтра.

– Радуйся и ты, – процедил критянин, – вижу, есть чему радоваться. Меня зовут Неарх. Что здесь произошло?

Ему было известно вежливое приветствие варваров, но он намеренно опустил его. Не знал, что египтяне считают за грубых дикарей тех, кто не желает вечной жизни собеседнику. Но если бы и знал... Какая сейчас, к воронам, вежливость?

– Акайваш... эллины стали жгли Камир из хеви-педет. Когда достойнейшие Ранефер и Нимаатра могли.... Сумели подойти, город горел. Мы позвали песней посланника. Знаменосцы долго отдыха... ожидали, но твои товарищи нападали уже на нас. Мы тогда стали принимать бой и с помощью Нетеру побеждали.

"Эллины жгли Камир. Что и следовало ожидать. Валят вину на Филоту".

– Твои товарищи много горели и тонули, – продолжал египтянин, – но мы обрезали сражение.

"Решили обрезать? Прекратить? Что, устал, пёсий сын? Не хочешь продолжения?"

– Мы нужно много говорить. Но я плохо говорю уметь на вашем язык. Ранефер хорошо.

"Здесь Ранефер? Тот самый соправитель фараона, который принимал посольство Птолемея? Ничего себе..."

– Вижу, вы взяли пленных. Освободите их, тогда будем говорить.

Египтянин поморщился, помотал головой.

– Нет. Ранефер будет решать наказание виновных пиратов. Он будет считать это так, а не объявление войны.

– Я не поверю в виновность моих товарищей, пока не увижу доказательств, – отрезал Неарх.

– Значит, опять бой ... – египтянин на секунду устало прикрыл глаза, но сразу же вскинулся, – нет! Ты все видеть мог! Мы не хотели иметь желания биться, мы не понимаем! Переговоры быть должны немедленно! Птолемей рассказывал – Священный Мир, когда праздник Амен-Ра на Алаши! Это ложь? Мы не можем понять!

Этот порыв, похожий на отчаяние немого, изо всех сил пытающегося сказать что-то важное, заставил критянина пустить в душу сомнение. Неужели действительно Филота напал на них, и они теряются в догадках, каковы причины его поведения? Недоумевают, почему не просто нарушен договор, но случилось это, когда до Игр остаётся всего несколько дней. И где вообще сам архинаварх? Убит? Если бы был в числе пленных, могли бы спросить. Но они явно в недоумении о причинах происходящего.

Или все это уловка? Усыпят бдительность и ударят исподтишка. Все может быть.

Неарх взглянул в сторону высокобортных египетских ладей. Атаковать их одними триерами? Если они сожгли отряд Филоты, то Неарха и вовсе прихлопнут, как клопа. Но, может быть, архинаварху удалось хорошенько потрепать их, дорого продав свою жизнь? И варвары обессилены?

Все возможно. Критянин, в отличие от своего начальника, не имел склонности к авантюрам, потому раздумывал не слишком долго.

– Хорошо. Будем говорить на берегу. Пусть Ранефер прибудет туда. Прямо на этот мысок, – Неарх указал рукой в сторону ближайшего берегового выступа, – я буду ждать его там.

Нахтра покачал головой.

– Нет, достойнейший сказал призвать тебя на ладью. Нимаатра хуже умеет говорить с македоняне. Ранефер умеет хорошо, но он плох. Силы покидают. Следует поспешить или потом долго ждать.

– Он ранен?

– Очень устал, не спал много дней, долгий путь из Та-Нетер. И очень переживает утомился Знаменосец Ранеб. Тяжело переживает.

Ранеб? Это имя было знакомо Неарху. Именно этот наварх сражался против македонян в Тире. Умело сражался. Утомился? Так они говорят о покойниках. Стало быть, он мёртв.

– Наварх, – обратился к критянину кормчий эпактиды, – не езди к ним, это западня...

– Нетеру свидетели! – возмутился Нахтра, – я могу оставлять себя на твоей ладье, как доказывать... как заложник!

Неарх некоторое время пристально смотрел ему прямо в глаза, потом сказал:

– В этом нет необходимости. Я поеду с тобой.

Строй качнулся назад, изгибаясь дугой. Воины в передних шеренгах цветом лиц сейчас мало отличались от заснеженных вершин Тавра, белевших на севере. Было от чего побледнеть. Навстречу с жутким грохотом катился смертоносный вал. Триста колесниц взяли такой разгон, что, казалось, никакие копья уже не смогут остановить их, и выстроенная в восемь рядов фаланга "мальчиков" будет сметена одним ударом.

Между шеренгами фаланги специально оставили втрое большее пространство, чем обычно. Сделано это было для того, чтобы воины могли быстро перестроиться, образовав коридоры для колесниц. Однако, несмотря на многодневные тренировки, "мальчики" – юноши, хурриты и хетты от шестнадцати до восемнадцати лет – мигом забыли всю науку, едва у них затряслись колени.

А было с чего. Многие молодые воины оцепенели, не в силах оторвать глаз от стремительно приближающегося тарана. Некоторые косились на соседей и непроизвольно пятились. Долг и приказ все тише сопротивлялись: "Стой..." Инстинкт самосохранения истошно орал: "Беги!"

– Ворота! – закричал Кратер.

Пустое сотрясание воздуха. Дрожавшая от страха фаланга "мальчиков" слышать стратега не могла, он стоял на вершине холма в на приличном удалении от её строя.

Вместо слаженного перестроения, многократно отработанного, получилась каша. В центре передние шеренги подались назад, тесня стоявших за ними. То же самое с некоторым запозданием произошло и на флангах. Кто-то (таких насчитывались единицы) опомнившись, бросился исполнять разученный маневр, но от этого только умножился хаос, охвативший строй.

Казалось, ещё немного и колесницы вломятся в рассыпающуюся фалангу, обратят её в кровавое месиво. Мало не покажется и атакующим – храпящие кони неслись прямо на копья. Понукаемые возницами, они не могли остановиться по своей воле, к тому же бронзовые налобники были снабжены шорами, затруднявшими лошадям зрение.

Но столкновения не произошло. Взревели трубы, и возницы немедленно натянули поводья, придерживая лошадей. Фланговые колесницы начали отворачивать в стороны. Лавина замедлилась и совсем остановилась в десятке локтей от нестройно пляшущих наконечников сарисс.

Кратер поморщился и повернулся к Гефестиону. Сын Аминтора, наблюдавший за атакой с каменным лицом, хмыкнул:

– Я тебе говорил.

Кратер ругнулся вполголоса и повернулся к царевичу Хуццие, который стоял здесь же, на холме, в окружении нескольких хеттских военачальников. Хуцция недовольно поджал губы. Остальные хетты опасливо косились на него в ожидании бурного негодования. Царевич молчал.

После завоевания Киццувадны, Александр затеял обширные преобразования в армии. Царь решил улучшить управляемость конницей и разделил все илы надвое, на сотни-гекатостии. Некоторые из них предполагалось одеть в доспехи (включая лошадей), по образцу тяжёлой бактрийской конницы. Доспехи коня и всадника вовсе не были диковиной в эллинском мире, о них писал ещё Ксенофонт, но, несмотря на знакомство с такой бронёй, эллины её не использовали. Дорого, непривычно. Александр и без того успешно разгромил персов, среди которых были и бактрийцы, в конном сражении при Гранике, а позже повторил успех при Иссе. Но, глядя на конские доспехи египтян, на бронзовую чешую их колесничих воинов, Царь был вынужден озаботиться защитой людей и лошадей, которые теперь являлись его величайшей ценностью.

Ещё большие изменения коснулись пехоты. Из шести таксисов фаланги два, общей численностью в три тысячи человек, были расформированы и вновь организованы в совершенно невиданные ранее подразделения. Тоже фаланга, но необычная. Первые четыре ряда в ней занимали педзетайры, "пешие друзья", вооружённые традиционными сариссами. Но следом за ними выстраивалось одиннадцать рядов хурритов и хеттов с лёгким вооружением, луками и дротиками. Замыкали построение опять македоняне, шеренга декастатеров[91] с гоплитским вооружением – "заградотряд", призванный обеспечить устойчивость легковооружённых варваров.

В новой фаланге воины выстраивались с большими промежутками, ради быстрого образования коридоров для колесниц. Хетты не таранили колесницами пехоту и потому весьма удивились такому новшеству, однако Александр после Пустоши знал, с чем ему предстоит столкнуться.

Мелеагр предложил новую стратигему – изготовить тысячи металлических, костяных и бронзовых шипов и рассеять их перед строем пехоты. Эти шипы должны были калечить ноги лошадей. Автором изобретения был афинянин Никий, придумавший использовать триболы в неудачную для Афин Сицилийскую кампанию. После него такое в голову больше никому не приходило, ибо конницу прямо на строй ощетинившейся копьями пехоты бросает только законченный идиот. Но после Пустоши царь вынужден был отнестись к словам Мелеагра серьёзно, хотя эта затея не слишком нравилась ему, подобные способы войны он считал бесчестными.

Ещё одну хитрость предложил Кен. На мысль его натолкнуло восхваление Теримаха. Все уже знали, как Рыжий в битве на Пустоши смог уменьшить потери македонян от египетских стрел. Идея требовала развития, и сын Полемократа обратился к тому опыту персов, от которого они сами уже давно отказались. Он вспомнил про спарабара, воинов, вооружённых большим, почти в рост человека, прямоугольным щитом. Спарабара стояли в первой линии и прикрывали лучников.

– Идти вперёд с таким щитом невозможно, – сказал царь, – его придётся делать толстым и тяжёлым.

– Не надо идти, – возразил Кен, – щиты нужны только чтобы выдержать атаку колесниц с лучниками. При движении фаланги щитоносцы отступят в тыл.

Александр подумал и согласился. Подготовить новую фалангу поручили Кратеру, который в отсутствие царя делил власть в Киццувадне с Гефестионом. Вдвоём они организовали набор в армию местного населения, причём взрослых и опытных воинов, недавно сражавшихся под знамёнами Пиллии, а ныне присягнувших Александру, не принимали в отряды нового строя. Кратер рассудил, что их переучить будет непросто и набрал фалангу "мальчиков". Он решил пойти ещё дальше и попробовал обучить этих молодых варваров полностью сражаться на македонским манер.

Гефестион, намеревавшийся исполнять наказы Александра в точности, возражал, но Кратер не стал его слушать.

В конце осени военный лагерь под Тархунтассой, которая прекратила сопротивление после заключения мирного договора, посетил с визитом хеттский царевич с большой свитой. За несколько месяцев, прошедших после его неудачной погони за Кратером, Хуцция превратился в восторженного филэллина. В новых соседях ему нравилось абсолютно все, а в первую очередь их войско, которое поразило царевича до глубины души. Вот он и приехал с доброй половиной полководцев своего отца посмотреть и поучиться. До Хаттусы уже дошёл слух, что макандуша создают из жителей Киццувадны армию на свой манер.

Царские наместники приняли Хуццию благосклонно. Александр, предполагая подобное, наказал им показывать хеттам все, что те захотят увидеть. Тем самым он активно демонстрировал своё дружелюбие и радушие соседа-союзника. Царь предполагал, что хетты попытаются скопировать македонскую армию и не ошибся.

Некоторые стратеги высказали опасение, что варвары обратят вручённые им сариссы против своих учителей, но царь отмахнулся.

– Мы должны бросить все усилия на то, чтобы превратить этих варваров в эллинов, тогда они не станут нам врагами и в будущем.

– Чего-то пока наоборот выходит, – буркнул Пердикка, – это наши, особенно кто на местных девках женились, оварвариваются потихоньку.

– Не вижу в этом ничего плохого, – спокойно сказал царь.

Стратеги надулись, а Полиперхонт вздохнул:

– Мы тут скоро совсем отеческие обычаи позабудем. Растворимся в море варваров. Их тысячи тысяч, а нас? Горстка...

Царь услышал эти слова.

– Не ной Полиперхонт. Александрия будет эллинским городом. Варвары охотно будут жить в ней, перенимая наш уклад. Вот увидите, им тоже многое понравится в наших обычаях. Мы построим там театр, храмы и портики. У нас будет свой Ликей по образцу афинского. Храм Асклепия по образцу пергамского. Я собираюсь устроить в городе жилище Муз – Музейон[92], где философы будут делиться знанием. Ещё посмотрим, кто в ком растворится.

При общении с Хуццией Кратера посетила идея испытать фалангу "мальчиков" атакой колесниц. Царевич согласился, отправил гонца к отцу и тот прислал с севера большой отряд упряжек под командованием военачальника Тиватапары, тоже уже знакомого с македонянами.

Вот и испытали...

– Я тебе говорил, – повторил Гефестион, – Александр знает, что делает.

– Слишком мало времени, – сердито ответил Кратер, – три месяца... За год я сделаю из них македонян!

Гефестион скептически хмыкнул. Он не очень верил в способности варваров. Тем не менее, именно ему Александр поручил дело на много более трудное, чем Кратеру. Гефестион должен был организовать из местных жителей конницу. Сын Аминтора очень быстро убедился, что это задание почти невыполнимое. Удалось набрать около ста человек, худо-бедно державшихся на конской спине. И это при деятельной помощи Хуцции, который поручил вести поиски имеющих опыт верховой езды по всему царству хеттов.

Бывали случаи, когда колесничие, потерпев поражение в бою, удирали верхом, но одно дело – просто удержаться на спине лошади, спасая свою шкуру, и совсем другое – сражаться.

Царские гонцы, обученные верховой езде, пользовались большим уважением, благосклонностью царя. За службу им платили едва ли не щедрее, чем телохранителям Цитанты. Простолюдины, особенно из горных районов, воспринимали верхового иной раз, как некое сказочное существо, человеко-коня.

Гефестион понял, откуда в эллинских мифах взялись кентавры. Особенно утвердился в этой мысли, когда познакомился с ахейцем Этеоклом..

Знатные македоняне, служившие в коннице "друзей", учились верховой езде с малолетства, как и фессалийцы, которые из всех эллинов наиболее преуспели на этом поприще. Гефестион знал, что у скифов ребёнка и вовсе сажают на коня прежде, чем он научится ходить. Стало очевидно, что дело это не быстрое. Начинать надо с малого.

Сын Аминтора не был самым искусным наездником в армии. На это звание претендовал сам царь, в тринадцать лет укротивший необъезженного быкоглавого "фессалийца", ставшего ему верным другом. В качестве учителя Гефестион тоже себя не видел. У него было иное полезное качество. Александр знал, что его друг – прекрасный организатор. Учить хеттских детей будут другие, а Гефестион подберёт людей и обустроит их быт.

Царь пошёл несколько дальше и назначил Гефестиона командиром гетайров. Прежде эту должность занимал Филота.

Сына Пармениона Александр не стал судить сам, передал суду войска. Многие одобрили это решение, даже Парменион. На душе у старика скребли кошки, но он понимал, что царь в своём праве. Что бы про Пармениона не говорили, в чём бы его ни подозревал Александр, а старик оставался искренне преданным ему и даже осуждение родного сына не счёл несправедливым.

Впрочем, осуждения и не состоялось. К немалому удивлению Анхнофрет, наблюдавшей за судом с балкона царского дворца в Саламине, воины полностью оправдали Филоту.

Александр во время суда не проронил ни слова, демонстративно устранившись от дела. Он мрачно наблюдал со стороны. Обвинителем выступил Неарх. Было видно, что критянин очень не хочет в этом участвовать и тяготится отведённой ему ролью, но больше никто обличать Филоту не осмелился, а Неарх, по крайней мере, был свидетелем произошедшего на Родосе.

Критянин не слишком старался, а Филота, напротив, сам себя выжал досуха. И прежде выделявшийся красноречием, сейчас он произнёс столь проникновенную речь, что, казалось, в многотысячной толпе не осталось ни одного человека, который бы не крикнул: "Невиновен!"

В защиту брата выступил так же Никанор, немного оправившийся от ран. Македоняне радовались, как дети, когда царь, ни единым словом или жестом не выказавший своё отношение к происходящему, объявил, что Филота оправдан.

"Им срочно нужна была победа после столь тяжкого поражения", – подумала Анхнофрет, – "вот они и придумали её себе, оправдав преступника".

Посланницу удивила подобная справедливость, и она подумала, как же всё-таки ещё они отличаются, ремту и македоняне.

Осудили бы воины Величайшего кого-нибудь из своих товарищей, если бы он ступил на кривую пиратскую дорожку? Осудили бы попытку оправдаться ложью?

Благородные и честные ремту живут так, дабы на посмертном суде, произнося Исповедь Отрицания, им не пришлось осквернять уста неправдой. Так они говорят прочим народам. Так они говорят, обращаясь к сорока двум демонам Дуата на посмертном суде, в присутствии Маат, Усера и Тути:

"О, Сед-кесу, являющийся в Ненинисут, я не лгал!"

Анхнофрет вздохнула. Если бы так...

Будь на её месте Аристомен, он и вовсе изобразил бы злорадную ухмылку. Он мог бы многое рассказать ныне живущим о некоторых "славных" деяниях "праведногласых" фараонов, носящих имя Рамосе[93], пытавшихся сохранить в вечности ложь...

– Филота действовал, как должно! – объявил Александр, обращаясь к воинам, – но враг оказался сильнее. Мне придётся заплатить возмещение победителю. Справедливо ли это?

Воины молчали. Многие потупили взор.

– Взывают ли души павших к отмщению? – продолжал Александр.

– Да! – ответило войско.

– Значит, миру с Египтом не бывать?

– Не бывать!

– А готовы ли вы к войне?

Вновь подавленное молчание. Задумались. Готовы ли они к войне? После прорыва на Пустоши, когда они бросили тело Гелланика? После избиения при Камире, когда они навалились на врага, уступавшего им числом, и потерпели сокрушительное поражение?

– Что же вы молчите? – спросил Александр.

– Нас становится все меньше, – осмелился ответить Кен.

– Да! – подхватили воины, – нас все меньше. А египтян, говорят – как листьев на деревьях! Им нет числа!

– Им помогают боги, а наши оставили нас. Не слышат.

– Все последние гадания Аристандра были неудачны.

– Да и есть ли здесь вообще наши боги?

Александр поднял руку, взывая к тишине.

– Боги? Наши боги в этом мире есть. Вы ждёте их помощи? Ждёте, что они выступят на нашей стороне, как выступили на стороне ахейцев под стенами Трои? Не скрою, я был бы рад получить их помощь, как получил мой предок Ахилл необоримые доспехи, выкованные Гефестом. Но разве с помощью богов совершал свои подвиги другой мой предок, Геракл? Нет! Он шёл поперёк воли Геры, а Громовержец никак не помогал своему сыну. Именно поэтому Геракл – величайший герой. А Одиссей? На него разгневался Посейдон и обрушил на его голову тяжкие испытания, но хитроумный царь Итаки с честью преодолел все злоключения! Вы думаете, что подвиги Геракла и Одиссея непосильны для вас?

– Мы лишь смертные, царь, – сказал Кен, – в нашей крови нет божественного серебра. А Геракл – сын Зевса. Одиссей – правнук Душеводителя[94].

– А разве не вы разметали несметные полчища персов и покорили почти всю их страну? Что же сейчас лишило вас мужества? Вы утратили веру в себя, македоняне? Я верну её вам. Если вы, как и прежде верите мне.

Войско молчало.

– Вы верите мне?! – повысил голос Александр.

– Да! – взревела многотысячная толпа.

Переждав бурю, Александр сказал:

– Но я понимаю вашу озабоченность. Враг силен. Очень силен, а нас действительно слишком мало. И некем восполнить поредевшие ряды. Поэтому нам все ещё нужен мир, нужна передышка. Вы спросите меня, что мы будем делать, получив её? Мы начнём строить новую Македонию взамен утраченной. Из кого, спросите вы?

Царь сделал многозначительную паузу, обводя взглядом воинов.

– Из наших соседей. Из хеттов.

Войско зароптало.

– Хетты – варвары. Ведь так?

Ропот сменил тон на неуверенный.

– Ну, вроде так.

– А кем были македоняне для эллинов, до того времени, как на трон взошёл мой предок, Александр Филэллин? Разве вас считали эллинами? Даже при жизни моего отца не считали!

– Царь, – обиженно крикнул кто-то из эллинов, – не говори за всех! Это Демосфен называл Филиппа варваром!

– Да-да, это Демосфен! Мы так не считали!

Александр усмехнулся, посмотрел на эллинов и сказал несколько слов по-македонски.

– Не поняли меня?

Те не ответили.

– Догадываетесь, к чему я все это говорю?

– Ты хочешь, царь, чтобы мы стали среди хеттов теми, кем стали среди македонян изгнанники из Аргоса? – спросил Кен.

– Именно, – ответил Александр.

– Ваши дети будут признаны мной настоящими македонянами, – заявил царь женатым воинам.

Это вызвало гул одобрения. Но потом Александр сказал нечто шокирующее:

– Отныне всякого человека, живущего в Новой Македонии, которую мы здесь построим, и говорящего на "общем" языке, я буду называть македонянином, независимо от того, из какого народа он происходит.

Он взорвал умы воинов. После всеобщего собрания его слова бурно обсуждали много дней. Воины привыкали к своей новой роли – стать ядром будущей нации. Для многих оказалось весьма непросто принять это.

– Да как же так? Какие-то варвары будут ровней нам?

– Царь отличает варваров, на нас ему наплевать.

– Да-да, не зря на Игры допустил этих раскрашенных ублюдков, которые столько наших перебили!

Птолемей и Кен, выступившие союзниками царя в этом начинании, горячо убеждали воинов, что Александр прав. Хватало и скептиков. В их рядах оказался Гефестион, отчего царь даже поначалу обиделся, употребив немало красноречия на то, чтобы переубедить друга.

В конце концов, страсти немного улеглись. Хватало иных забот, а царь пока не торопился отличать хеттов перед македонянами. Воины успокоились.

Не раздувал пламя Александр и в деле с Филотой. Он затаил злость на сына Пармениона, но старался не подавать вида. Царь не стал чинить ему никакого унижения, но отослал от себя, назначив комендантом гарнизона Лавазантии. Для честолюбивого Филоты эта ссылка стала красноречивее любых прямых обвинений. Он высказал обиду отцу.

– Все наши поступки имеют свою цену, – сурово сказал Парменион, – ты не представляешь, чего стоило Александру замять твою выходку.

– Выходку?! – вскинулся Филота, – даже ты не веришь мне?

Парменион лишь покачал головой.

– Ты знаешь, что Александр легко поддаётся гневу, но он отходчив. Для тебя будет лучше, если ты некоторое время побудешь вдали. Вот увидишь, он сменит гнев на милость. Он по-прежнему благоволит нашей семье, посмотри сам – он назначил послом в Египет Никанора.

Выбор Никанора в качестве посла преследовал сразу несколько целей. Во-первых – успокоить Пармениона. Преданный старик не собирался становиться в оппозицию, но царь решил перестраховаться. Во-вторых, Никанор был ранен в бою с египтянами, Александр рассудил, что посол будет думать о реванше, и не позволит очаровать себя, как это сделал Птолемей. Подозрительная расположенность Лагида к египтянам стала третьей причиной, что в Бехдет поехал не он.

Никанору предстояло проявить большую твёрдость. Ещё до его отъезда обнаружилось, что удивительная мягкость и уступчивость Ранефера имеет двойное дно. К середине осени македоняне заметили, что в принадлежащих им кипрских и киликийских портах поубавилось финикийских торговых судов, гружёных египетским хлебом. Кроме того "пурпурные" перестали покупать кипрскую медь. Расследование Эвмена показало, что они вздыхают об упущенной выгоде, но вынужденно выполняют чьё-то "благопожелание".

Понятно, чьё.

– Значит, решил сыграть утяжелёнными костями? – недобро усмехнулся Александр, – я предполагал что-то подобное. Как бы не доиграться тебе, Ранефер...

Кипр был богат медью и македоняне, торгуя ей, рассчитывали приобрести все, в чём нуждались. Навязанное "нежелание" финикийцев покупать медь, оказалось достаточно болезненным ударом.

Для выплавки бронзы одной меди было недостаточно. Требовалось олово. Египтяне имели его в достатке, добывая на дальнем юге, за порогами Нила. Ещё одно крупное месторождение располагалось в горах Ливана, к северу от города Берити[95], совсем рядом, руку протяни. Вот только теперь и его загребли египтяне. Совсем рядом, в Библе, сидел их ставленник, предатель Энил. Царь Берити, ещё недавно состоявший в союзе царей, разбитых Тутмосом у Мегиддо, теперь был так напуган македонским разорением, что в числе прочих, выбрал дружбу с Египтом.

Олово близко и дешево, вот только видит око, да зуб неймёт.

Выручили хетты. Они и прежде не имели доступа к этим рудникам, и получали олово издалека. Его возили караванами из земель к северу от царства Митанни. Получалось очень дорого, но куда деваться? Зато, благодаря пришельцам в гору пошло железное дело, в котором хетты и прежде были большие мастера в сравнении с египтянами.

Александр встретился с Хуццией и намекнул, что готов поделиться разнообразными ремесленными секретами, а взамен ожидает от дорогого союзника беспошлинную торговлю. Царевич не возражал. Он увидел у макандуша так много удивительного, что теперь спал и видел, как благодаря дружбе с ними возвышается царство Хатти.

Его восторг разделяли далеко не все. Кое-кто предупреждал Цитанту, что если с макандуша излишне любезничать, они могут совсем обнаглеть. Уже сейчас в речи Алекшандуша проскальзывают недопустимые повелительные нотки.

– Проснёмся утром, а царство уже не наше, – говорил Цитанте Муваталли, которому новая политика царя совсем не нравилась.

Цитанта лишь отмахивался, благодушно внимая своему старшему сыну, который похвалялся мечом из драгоценного металла амутум[96]. Клинок выковал царский мастер, познакомившийся с секретами южных соседей.

– Восхитительно! Прекрасно!

Хуцция попробовал клинок на изгиб. Коснулся пальцем острия.

– Это "чистое" железо? – спросил Муваталли.

– Нет, – ответил Хуцция, – этот клинок ещё не может соперничать с отцовским "Сокрушителем панцирей", но он намного лучше твоего.

Хеттские кузнецы знали три вида железа. Обычное уступало бронзе в прочности. "Небесное" уже было сопоставимо с ней. Третий вид, "чистое" железо, считался полумифическим. Мало кто видел изделия из него. Ни один кузнец из ныне живущих не знал его секрет, даже царские мастера. Но они не прекращали поисков секрета, пытаясь воспроизвести меч Цитанты, полученный царём от своего отца Тахурваили[97].

– И этот меч стоит двадцати тысяч овец, которых ты приказал отправить на юг? – скептически хмыкнул Муваталли.

– Этот меч стоит и большего. Хотя это и не "чистое" железо, но клинок гораздо прочнее любого из тех, которыми вооружены царские Стражи. Кроме того, на выплавку крицы пришлось потратить значительно меньше руды. Но самое главное то, что мастер Паххур теперь знает секрет, и мы сможем сделать тысячи таких мечей.

Муваталли готов был согласиться, что дружба с макандуша идёт на пользу, но, будучи по природе своей подозрительным, восторгов царевича не разделял. И чем дальше, тем больше. Муваталли смотрел на наследника престола Хаттусы с возрастающей тревогой.

"Куда ты заведёшь нас, когда станешь царём? С потрохами продашь чужеземцам?"

Муваталли стал оглядываться по сторонам в поисках союзников, разделявших его опасения. И нашёл его так близко к трону Цитанты, что ближе некуда. Ксассени, младший сын царя, оказался очень внимательным слушателем. Сначала они делились своими настроениями полунамёками, но все больше сближались, открываясь друг другу.

– Великий царь ещё не стар. Вероятно, Тешуб не скоро призовёт его, но великие бедствия могут пасть на нашу голову ещё при его жизни. Хуцция совсем сошёл с ума. Он не ведает, что творит, заливая глаза царя отравленным мёдом своих речей. Вот увидишь, достойнейший царевич, года не пройдёт, как среди приближенных твоего отца появятся макандуша. А дальше что? Алекшандуш станет хозяином в Хаттусе?

Ксассени внимательно слушал и кивал. Муваталли продолжал:

– Я говорил царю, что мицри и макандуша сговорились. Между ними недавно случился конфликт, но они его быстро замяли. Это точно сговор. Но царь отмахнулся от меня. Он сказал, что раз мицри не стёрли макандуша в порошок, значит они опасаются их и уважают их силу. С кем же в таком случае стоит дружить хатти? С мицри, которые сидят за морем и норовят подмять под себя все, докуда могут дотянуться? Или с макандуша, которые готовы выступить против общего врага на нашей стороне?

– Но в словах отца есть резон, – осторожно заметил Ксассени.

– Есть, – согласился Муваталли, – но я боюсь, как бы мы не зашли в этой дружбе дальше пределов разумного.

– Что ты предлагаешь, Муваталли?

– Пока ничего, достойный царевич, пока ничего, – уклончиво ответил Первый Страж, – я только думаю, что из твоего брата выйдет не слишком хороший царь.

Ксассени посмотрел на него с внимательным прищуром.

– Бывает, что младшие превосходят в добродетелях старших, – с загадочной улыбкой проговорил Муваталли.

Пожалуй, последние месяцы выдались для Аменеммаата, которого при рождении назвали Энилом, самыми напряжёнными и тяжёлыми за всю его жизнь.

Чрезвычайно вымотал морской поход на запад и сражение со вчерашними братьями по оружию. После возвращения отдохнуть не получилось – Ранефер намекнул ему, что царю Гебала следует поучаствовать в переговорах с митанни. Зачем? Он мог лишь догадываться. Подозревал, что ремту свозили его на восток только для того, чтобы продемонстрировать Паршататарне, как изменился мир. Тот, конечно, был наслышан о случившемся год назад, но одно дело многократно искажённые слухи и совсем другое – увидеть собственными глазами человека из другого мира, переговорить с ним. Энилу намекнули, что полезно будет рассказать царю о падении царства Ханигальбад. Не жалея красок поведать. Чтобы посговорчивее стал.

Видно, Паршататарну проняло. Назад послы возвратились с табуном в четыре тысячи нисейских коней[101] – выкуп за мир и обещание Тутмоса, победителя при Каркемише, оставить митанни в покое. Пока.

Паршататарна, которого не сломило даже поражение при Мегиддо, где погиб его старший сын Артадама, после Каркемиша совершенно сник. На востоке, вдохновлённый ослаблением воинственного соседа, зашевелился Ашшур, бывший вассал. Царство Митанни находилось на грани краха. Мир, пусть и путём подчинения извечным врагам, был необходим Паршататарне, как вода умирающему от жажды. Царь сетовал на немилость богов, сокрушался о своём унижении. Воинственный пыл его, казалось, растаял без следа. Он согласился признать над собой верховенство Менхеперра, стать данником.

Шепсером-наместником Нахарина назначили юного (ему ещё десяти лет не исполнилось) наследника Аменхотпа. В жёны ему нарекли одну из дочерей Паршататарны, двумя годами старше мальчика. Сейчас Келхеби (так царевну звали в девичестве, но ей вскорости предстояло принять египетское имя) как раз в сопровождении огромной свиты ехала в Уасит.

Египтяне удовлетворились переговорами. Ранеферу удалось то, к чему он год назад безуспешно склонял Птолемея – побеждённые митанни согласились по первому требованию предоставлять Священной Земле четыре тысячи воинов. Теперь они будут воевать против врага, которого укажут ремту. Воинам, естественно, заплатят. Почему нет? У ремту много золота, а недовольных плодить совершенно ни к чему.

Даже и без этого воинства уже немало митанни состояло на службе у египтян. Паршататарна не выкупил своих пленных воинов (не на что было) и победитель переманил часть из них на свою сторону, соблазнив щедрой платой.

Как выяснил Энил, рабства в том виде, к которому они привык, в Та-Кем не было. Военнопленные, не согласившиеся пойти на службу к фараону, занимались тяжёлым трудом, долбили канал в скалах, южнее Мемфиса. Но им за это платили и обещали отпустить на свободу через пять лет. Тех же, кто, по примеру наёмников-митанни и самого Энила, принимал Посвящение и новое имя, Рен, египтяне и вовсе считали ровней себе, не ущемляли ни в чём и наделяли всеми правами, что имели урождённые ремту. Только отрекись от своих прежних нечестивых богов. Впрочем, тех наёмников, кто сохранял веру предков, тоже не притесняли, только платили меньше и лишали возможности занять высокие начальственные должности.

Египтяне не заметили за показной, прекрасно сыгранной покорностью, истинных мыслей и замыслов униженного ими царя. Буквально за несколько дней до их прибытия, в Харране гостил посол могучего царя Ишкандара, доблестный Палемию. Ещё до знакомства с Энилом царь Митанни не пренебрёг возможностью тесно пообщаться с пришельцами из другого времени.

Палемию приехал тайно. Этот визит, о котором в царстве Митанни было известно всего трём ближайшим советникам царя, был подготовлен при посредничестве эмиссара Паршататарны в Киццувадне. Тот много месяцев после прихода макандуша не раскрывал себя, присматривался к пришельцам, пока не счёл, что снестись с ними будет полезным для его повелителя. Случилось это после того, как на рынках всех городов заговорили о кровопролитном столкновении макандуша и мицри далеко на западе.

Посол возвратился в Киццувадну не один, а вместе с наследником Шаушатарной. Палемию вездесущие Хранители проглядели, но отъезд царевича скрыть от их глаз было невозможно – его сопровождала тысяча телохранителей и множество слуг. Впрочем, никто не увидел в этом ничего подозрительного. Хазетиу[102] свойственна показная пышность. Чтобы царственный наследник путешествовал без многочисленной свиты, которой хватит для взятия небольшого города? Это было бы недостойно его звания.

Орда наёмников двинулась на юг по суше, а морем в том же навстречу ей шёл большой караван ладей с рабочими. Тутмос поручил зодчему Сенмуту перегородить стеной узкий проход между горами и морем, который эллины называли Сирийскими вратами. Об этом фараона попросили финикийцы, которым внушили мысль, что Александр непременно вернётся и сдерёт с них последнюю шкуру.

План укреплений Сенмут составил быстро, и работа началась безотлагательно. Когда копали траншеи для фундамента, возле Сирийских врат появился отряд македонян, которые поинтересовались, чем это египтяне занимаются и на что намекают подобным огораживанием? Анхнофрет спохватилась и объяснила Александру смысл строительства стены. Дескать, ремту нет дела до просьб "пурпурных", и проход они перегораживают вовсе не из страха перед македонским вторжением. Мол, хатти границы между царствами расписывают в договорах, а ремту сей стеной подтверждают, что дальше на север идти не намерены. Там, где Крокодил ещё не наелся, он обозначал временные границы своих владений установкой обелисков.

Александр съездил, посмотрел на строительство лично, в компании Диада и Хария. Стена обещала выйти неплохой, но все же не слишком могучей. Однако дело ведь не в её "неприступности", а в том, что "дорогой друг Александр" теперь не возникнет внезапно с войском где-нибудь возле Гебала или Угарита, проскочив между морем и горами стремительным маршем.

Правда, тропы в Аманских горах, которыми Дарий вывел своё войско к Иссу, в тыл Александра, никуда не делись. Это изрядно обесценивало стену. Египтяне о тех тропах не знали? Да прямо... А местные на что? Конечно, знали. Может, действительно, свой обычай устроения границы соблюдают? Да и ладно.

Для исполнения замысла Мерит-Ра требовалась помощь Посвящённых Братства Тути. Она не стала вызывать их в Бехдет, сама поехала в столицу. Вместе с ней отбыли несколько высших чиновников, Хранителей. Отправился в Уасит и посол Никанор.

За несколько дней путешествия по Реке Мерит привела свои мысли в порядок, постаралась отрешиться от забот. Предстояло весьма опасное дело, ещё достанет душевного напряжения, посему пока следовало отдохнуть.

Сидя в кресле, установленном на палубе ладьи под навесом, она рассматривала зелёные берега, вела беседы с послом, который принял приглашение царственной правительницы составить ей компанию во время путешествия. Его собственная триера шла следом. Всего караван состоял из десятка больших и малых судов, богато украшенных позолоченной резьбой.

Мерит показывала Никанору многочисленные города, дворцы и храмы, стоявшие на берегах Хапи, развлекала посла рассказами об их истории. Иногда это были героические повести, иногда смешные байки. Никанор слушал с любопытством. Неспешное путешествие и на него действовало умиротворяюще.

В свите Мерит присутствовал и Аристомен, но он находился на другой ладье, ему не давали даже мельком увидеться с Никанором.

По прибытии в столицу всеобщая расслабленность и безмятежность растворились без следа, сменились каким-то нарастающим напряжением. Все египтяне, с которыми ежедневно общался Аристомен, вели себя с ним, как прежде. Вернее, старались вести. Опытный лазутчик, внимательный к мельчайшим переменам настроения окружающих, сразу ощутил – что-то тут не то. Что-то затевается или уже происходит. Он встречал в коридорах дворца незнакомых людей, не виденных ранее. Большинство постоянных обитателей Ипет-Сут ему уже были хорошо известны. Эти новые люди не походили ни на чиновников, ни на воинов. Скорее всего, то были жрецы, но какие-то необычные. Некоторые носили кожаные фартуки поверх льняных одежд. Такие одевают ремесленники. Может, это и были ремесленники? Во дворце? Почему нет? Может какой-нибудь златокузнец приносил царице очередное украшение или хитроумную механическую поделку. Вот только лица этих людей в кожаных фартуках были слишком напряжены, даже бледны.

Когда Аристомен пришёл в привычное время к покоям правительницы для очередного урока, Усермин, дежуривший у дверей, не пропустил его. Вообще, само присутствие здесь Усермина выглядело странно. Обычно стражу несли рядовые Хранители, пусть и из числа отборных. Усермин командовал ими, но чтобы сам начальник стоял в карауле...

Он удивил эллина ещё и своей необычной холодностью и какой-то, как показалось Аристомену, чрезмерной сосредоточенностью. Конечно, он не амбар с зерном охранял, но все же прежде такой каменной маски на его лице эллин не замечал. Аристомен прекрасно знал, что Усермину по должности положено бдительно следить за каждым чихом гостя-пленника, но, не смотря на это, Хранитель никогда не пренебрегал вежливостью и хотя бы кивком головы, но всегда приветствовал эллина.

Уходя от дверей, Аристомен встретил незнакомого чужеземца, обладателя приметной барашковой бороды, спускавшейся на грудь. Чужеземец шёл в покои царицы. Один. Без сопровождения, что в Ипет-Сут, буквально пропитанном египетской церемонностью, казалось просто немыслимым. Аристомен посторонился, пропуская его, и удивился вдвойне, увидев, как Усермин без слов открыл перед бородатым азиатом дверь.

Что-то тут происходило весьма необычное. Заинтригованный лазутчик долго не мог заснуть, ворочался и прокручивал в голове десятки вариантов.

Что происходит?

На следующий день его опять не пустили к Мерит и сказали не ходить до особого распоряжения. Ещё через день Аристомен мельком увидел её, задумчиво сидящей у бассейна с лотосами, и она поразила его бледностью. Тоже была неулыбчива и сосредоточена.

Что-то происходит. Что?

Он стал изобретать благовидные предлоги, чтобы почаще бывать возле покоев Мерит-Ра и через несколько дней увидел, как внутрь покоев прошли два бритоголовых жреца. Они несли в руках какие-то шкатулки. Один из них вскоре вышел, а другой остался внутри.

Аристомен стоял в тени, так, чтобы Хранителям возле дверей его не было видно. Но опасаться стоило не только их. В плечо лазутчика вцепились чьи-то пальцы. Он обернулся. За его спиной стоял Анхнасир.

– Чего ты тут делаешь? – спросил поверенный Ранефера.

– Я жду, что Царственная примет меня, – проговорил Аристомен.

– Не примет, – отрезал Анхнасир, – иди к себе. Тебя вызовут, когда понадобишься.

– Но наши уроки... – пробормотал лазутчик.

Анхнасир не ответил, бесцеремонно развернул его и мягко подтолкнул ладонью в спину.

После этого мысли Аристомена понеслись галопом.

Огненная колесница Гелиоса достигла зенита, щедро разливая золото по бирюзовым волнам, с лёгким шипением накатывающим на галечный пляж, усыпанный ракушками, морскими звёздами, бурыми засохшими стеблями водорослей. Ни одно облачко не смело заслонить собой небесную лазурь. Пронзавшие её лучи короны солнечного бога, казалось, не ослабевая, дотягивались до горизонта. Гелиос-Амен царил над миром во всём своём губительном и одновременно жизнедарящем величии.

Палящий зной и резкий запах испарений кружили голову, гнали прочь праздных смертных, призывали их спрятаться в тень, а несущий живительную прохладу лёгкий солёный бриз призывал остаться.

Над морем носились чайки, ссорились из-за добычи, кричали на разные голоса. Не обращая на них внимания, над волнами степенно и важно скользили могучие пеликаны, набившие мешки рыбой так, что едва могли оторваться от воды.

Здесь, в устье Кидна гнездилось много птиц, но нашествие людей изрядно их распугало. Однако если проехать вдоль берега на сотню стадий к западу, до устья другой реки, Каликадна, то можно угодить в настоящее пернатое царство. Там можно увидеть тысячи фламинго. Когда они поднимаются в воздух, то превращаются в розовую тучу.

К северу, немного отступив от моря, громоздятся горы Тавра, заросшие киликийской сосной, пихтой и можжевельником. Когда воды Реки Вечности достигнут берегов, лежащих ниже по течению, за этими горами закрепится дурная слава пристанища разбойников, но пока здесь обитает не так много людей. Разрозненные племена горцев не представляют опасности для могучего царства пришельцев. Немногочисленные поселения мореходов-критян покорились царю Железных людей.

Александр любил совершать здесь конные прогулки. Неоднократно пытался отмахнуться от охраны, но друзья умели настоять и всегда в полусотне шагов позади, стараясь не беспокоить царя своим присутствием, держалась пара телохранителей.

С некоторых пор компанию Александру на этих прогулках стала составлять Анхнофрет. Она быстро училась верховой езде, делала успехи. Когда она рассказала македонянам, что мужи Страны Реки с недоверчивым высокомерием относятся к тем, кто, подобно презренным овцеводам-аму, ездит верхом, они долго веселились. Славные своей могучей конницей, они не понимали, как можно столь однобоко относиться к лошадям, предназначая их лишь для упряжки.

Александр лично подобрал для Анхнофрет кобылу. Серую в яблоках, спокойную и ласковую, но резвую в умелых руках, названную лёгким воздушным именем Аэрея. Анхнофрет быстро подружилась с ней. Хотя и не раз пришлось пребольно грохнуться оземь, не удержавшись на её спине. В такие минуты она, потирая ушибы, возмущалась, что над ней зло подшутили, и лошадь вовсе не спокойная и покладистая, как все говорят. Аэрея подходила мириться, виновато склоняла голову. При этом шевелила ноздрями, вынюхивая в руке хозяйки хлеб.

Учение в целом продвигалось успешно, и вскоре Александр стал брать гостью с собой. Вот и сейчас они ехали рядом.

Громадный Букефал, который, как и его хозяин, всегда стремился быть первым, опережал миниатюрную Аэрею на полшага, косил на неё чёрным глазом, игриво пританцовывал, красуясь перед "дамой" статью. Та кокетливо делала вид, что не замечает ухаживаний.

Посланница ехала, вцепившись в поводья двумя руками, едва не намотав на запястья. Отчего чувствовала ещё большую неловкость. Если что, и до меча не дотянешься, не говоря о том, чтобы лук изготовить. Да и толку с того лука? Стрельба с лошади, даже плавно идущей шагом, представлялась ей невозможной, хотя она не раз видела, как это делается.

Анхнофрет коленом касалась бедра Александра и от этого прикосновения у царя периодически путались мысли. Ему кружила голову короткая эксомида гостьи, оставлявшая открытым правое плечо. Правая грудь тоже была почти полностью обнажена.

Когда царь предложил Анфее одеться так в первый раз, то объяснил, что желает подразнить Лагида.

– Ты немного похожа на одну его знакомую афинянку.

– Не будет ли это жестоко? – пожалела Птолемея Анхнофрет, но царь только отмахнулся.

Сам он уже который день облачался на египетский манер, только разве что полосатый платок-немес не надевал, но подводил глаза и таскал на груди тяжёлую золотую пектораль с изображением крылатой женщины.

А Анхнофрет, напротив, превратилась в эллинку. Избавилась от парика и попыталась уложить чёрные волосы в высокую причёску. Вышло не очень хорошо, поскольку волосы у неё доставали только до плеч, не хватало их для высокой укладки. Вьющихся кудрей, обрамляющих лицо, тоже не получилось.

Но ей понравилось так одеваться. Она с некоторым удивлением осознала, что пословица – "встречают по одёжке" – не лишена смысла. В обличье эллинки ей было куда проще общаться с македонянами.

Александр исподволь разглядывал гостью, невольно сравнивая её с двумя женщинами из своего прошлого, первыми эллинскими красавицами, многоискусными в любовных утехах – Кампаспой и Калликсеной. Анхнофрет мало походила на них. Не могла похвастаться шириной бёдер, и грудь её вряд ли кто из ваятелей удостоил бы эпитета "каллиройя", "прекрасный гранат".

Анфея, Ядовитый Цветок, привлекала Александра другой красотой. Хищной. Опасной. Он подозревал, что эта женщина, на первый взгляд хрупкая, совсем незащищённая от невзгод и опасностей смертного мира, сама кого хочешь защитит. А скорее, наоборот, в бараний рог свернёт.

Она не посещала гимнасий ("друзья" бы мигом подняли вой до небес), но как-то в присутствии Александра проверила на прочность живот Лисимаха, похвалявшегося мышечным щитом. На спор проверила, пальцами, сомкнутыми наподобие наконечника копья. Лисимах долго потом охал. А развлекаться стрельбой из лука её никогда не звали, срама боялись. Впрочем, для "друзей" это развлечение и не было характерно. Они предпочитали выбираться в горы, брать один на один кабана.

Сейчас Лисимах в компании ещё двоих телохранителей ехал позади, на большом отдалении, и вполголоса чехвостил царские прогулки. Из-за них он медленно запекался под палящим солнцем, вместо того, чтобы полежать в теньке в обнимку с прохладным, вынутым из погреба кувшином.

Стояла жара, такая, что даже ветер не очень-то спасал. Дышать тяжело. Они беседовали неспешно, даже лениво. Столько уже переговорено за те полгода (даже больше), что Анхнофрет провела при дворе Александра. Царь никак не мог сосредоточиться и Анфея, видя, что он отвечает невпопад, перестала поддерживать разговор.

Александр оглянулся на Лисимаха, который, натянув на глаза широкополую шляпу, чего-то недовольно бубнил. Что именно, не слышно, только движение губ различил острый глаз царя. Он усмехнулся.

– Укатали мы беднягу. Поехали-ка в город, а то он сейчас рухнет.

Букефал почувствовал перемену настроения хозяина и ещё активнее заплясал, предлагая размяться. Громко зафыркал. Царь поднял его на дыбы, ласково потрепал по шее. Анхнофрет молча позавидовала, она так управляться с лошадью ещё не могла.

– Догонишь?

Не дождавшись ответа, царь пустил Букефала вскачь. Ахнофрет опасливо покосилась на твёрдую гальку, падать на которую совсем не хотелось. Но нельзя же показывать слабость. Пришлось и ей поторопить Аэрею, толкнув пятками в бока. Телохранители встрепенулись и поспешили следом.

Вот и городские ворота. Александрия Киликийская росла на глазах ввысь и вширь. Она строилась по строгому плану, намеченному царём лично. План города был подобен милетскому, ничем не напоминая хаотичную застройку Афин. По желанию Александра архитекторы, Дейнократ-родосец и Сострат Книдский, разметили будущие улицы, парки, храмы. В городе будет театр, ипподром, водопровод. Ночью сотни масляных светильников обеспечат безопасность и удобство жителей. Царь не задумывался о расходах.

От Кидна строители рыли дополнительный рукав к морю. Когда он будет готов и заполнен водой, Александрия окажется на острове. Стены сделают её неприступной.

Царь и его архитекторы наметили в городе пять кварталов. Самые лучшие места, конечно, будут отданы гетайрам. Некоторые воины-двудольники[124], из тех, кто не отличался беспечной расточительностью, тоже пожелали выстроить здесь дома. Лохаг Теримах в числе первых перевёз в Александрию свою жену и маленького сына. Многие македоняне, женившиеся на хурритках и хеттийках, последовали его примеру. Александр щедро выделял им землю под дома в городе и под усадьбы в округе.

Тут же, в городе, будут казармы гарнизона. Один из кварталов полностью отойдёт хеттам, другой критянам. Вне стен тоже кипело строительство, здесь желали поселиться хурриты, привлечённые благами, которые им давало соседство с новыми хозяевами Киццувадны. Ещё не родившись, Александрия уже не помещалась в колыбели. Дейнократ требовал соблюдения строгой планировки и снаружи стен.

Царь словно наяву видел своё детище, утопающее в зелени садов. Были полностью закончены храмы Зевса и Афины, другие достраивались. Уже успел отгрохать роскошное обиталище Гефестион, который никогда не отличался склонностью к аскетизму, хотя мог удовольствоваться и палаткой, когда на то была царская воля. От него не отставал Птолемей. Вдвоём они умудрились обогнать самого царя, который мало интересовался своим дворцом, постоянно отвлекаясь на другие дела.

Анхнофрет чувствовала в этом городе запах власти, силы, торжественности, богатства. Запах разума и запах оружия, смирно покоящегося в ножнах, но всегда готового в одно мгновенье удобно лечь в ладонь воина. И ещё что-то неуловимое. То, что ранее Анхнофрет ощущала лишь в великом Уасите. Мало кому заметное в немыслимом сочетании размеренности, церемониального блеска и вечной, кажущейся бессмысленной, суеты столицы Та-Кем. Ощущение, дыхание Центра Мира. Она не чувствовала такого ни в Вашшукани, ни в продуваемой всеми ветрами Хаттусе, не говоря уж о городах фенех.

У Александра и его зодчих вышло повторить чудо. Новое Ядро Миропорядка было совсем юным, едва заметным, но опытная, посвящённая в таинства Хранительница всей кожей ощущала то же самое, что в родной столице. Это Город. Город, который готов бросить вызов любому. Навязать свою волю. Даровать своё знание. Пред которым купцы, посланники и просто высокородные чуждых стран преклонятся сами. Не из-за угрозы, а от восторга. Преклонятся пред мощью, величием и благородством, излучаемым каждым камнем.

Уже сейчас в Александрии и окрестностях народу было втрое больше, чем насчитывалось во всём войске Александра, пришедшем с нижнего течения Реки вечности.

Эллины и македоняне уже в меньшинстве здесь. Хурриты, хетты, финикийцы и критяне съезжались посмотреть на чудо и оставались. К немалому удивлению Анхнофрет, они не обособлялись в своих порядках и обычаях, не отгораживались от новых хозяев этой страны. Наоборот, они постепенно, незаметно для самих себя перенимали жизненный уклад эллинов. Так же, как это происходило Там.

Царь и его приближенные посмеивались над удивлённой посланницей. Они словно занимались обыденным, привычным для эллинов делом – основывали колонию на варварском берегу. Большую колонию.

Александр тщательно исполнил почти все ритуалы, предшествующие основанию колонии. Разве что к дельфийскому оракулу за советом не обращался за неимением оного. Волю богов испросил жрец Аристандр и она, конечно же, была благоприятной. А позже будут и оракулы и святыни, одна из которых уже была найдена совсем недалеко от города.

В двух десятках стадий от Александрии разведчики обнаружили хурритское святилище, посвящённое Решепу Амукалу, богу-лучнику. Оно разместилось в распадке между холмов, пронизанных острыми скалами. Здесь обнаружился источник с вкусной, чуть солоноватой водой и большой, грубовато сделанный медный истукан, в котором угадывался человек, вооружённый луком.

Источник, как сказали местные, был целебным. Критяне тоже считали это место священным и поклонялись здесь богу-целителю Пайавону. Пришельцы остро нуждались в святынях, не "назначенных", а настоящих, но получить такой подарок даже не надеялись. Царь нарёк святилище Новыми Амиклами[125] и принёс здесь щедрые жертвы Аполлону.

Александр объявил, что в его новом царстве будут приняты все народы и никому не будет отказано в поклонении своим богам. А дабы подтвердить слова делом, поручил Дейнократу совместно с египетскими зодчими возвести храм Маат.

Храм Прекраснейшей, пилон и святилище которого тяжеловесно возвышались над домами, а на закате изящная колоннада резала на куски диск Атума, как перезрелый плод, отдавая каждому в руки кусочек священного света, овеянный золотой пылью, ещё не был закончен. Но уже сейчас эта частичка Священной Земли, которую мудрый Дейнократ сумел органично вплести в изысканную вязь юного города, дышал тёплым ветром долины и прохладой Великого Хапи. Но не подавлял, не был чужд Александрии.

В нём, расположенном в отдалении от эллинских храмов, было что-то неописуемое. Словно колонны его проросли землю насквозь, соединяясь со столпами великого Ипет-Сут. Ядро Миропорядка Маат не может быть ни разделено, ни умножено, но оно может быть разным. Гранит, песчаник и лёгкий, полупрозрачный, сочащийся солнцем мрамор. Александру удалось.

– Ты чем-то обеспокоена, Анфея? – от внимательного Александра не укрылось то, что напряжённость посланницы, не привыкшей к верховой езде, и, к тому же, чувствовавшей себя беззащитной, внезапно сменилась глубокими раздумьями.

– Нет, царь, – Анхнофрет улыбнулась, – любуюсь твоей столицей. Город ещё строится, но уже дышит величием.

Царю польстил ответ, тем более, что он почувствовал в нём искренность. Что для любого посланника, более того, Хранителя Трона, вещь не только редкая и несвойственная, но и, вообще-то, вредная его работе. Но на этот раз "Ядовитый Цветок" не сумела скрыть своих чувств.

– Храм Нефер-Неферу, не знаю даже как сказать точнее... – она наморщила лоб, подбирая слова, – словно уже тысячу лет стоит в этом городе. И сам город... Ещё не закончен, но, кажется, что стоял здесь всегда. Не такой, как сейчас. Могучий, крепкостенный... Не знаю, как сказать.

В воротах Александра и его спутницу дожидался мрачный Клит. Он приветствовал царя сдержанным кивком головы, отослал телохранителей и занял их место. На Анхнофрет он даже не взглянул. Это её не удивило, он всегда держался с ней холодно, никогда не заговаривал первым, а на вопросы отвечал лишь "да" или "нет". Странным было другое. Анхнофрет заметила, что за последние месяцы цепкий внимательный взгляд старшего телохранителя постепенно менялся. Все чаще он взирал на царя исподлобья, будто был чем-то недоволен. Она лишь могла догадываться о причине.

А вот Александр не догадывался. Он точно знал. Но менять поведение в угоду брата своей кормилицы не собирался.

– Гефестион в храме? – спросил Александр.

– Нет, – ответил Чёрный.

– А где?

– Там, – Клит мотнул головой в сторону храма Маат.

– А говоришь, не в храме.

– Какой это, к воронам, храм... – буркнул Клит.

Александр дёрнул щекой, но сделал вид, что не расслышал.

– Дейнократ там?

– Там, – подтвердил Клит.

Царь повернулся к Анхнофрет.

– Поехали, посмотрим, как там дела.

Не дожидаясь ответа он, без помощи узды, лёгким усилием бёдер направил Букефала к храму. Анхнофрет и Клит последовали за ним.

У храма сновали взад-вперёд рабочие. Ворочался здоровенный пятиблочный кран-полиспаст, затаскивая наверх поддон с кирпичами. Рядом работали краны поменьше, обычные однорычажные "журавли".

Возле входа стояли Дейнократ и египтянин Нефуамен, ученик Сенмута. Они обсуждали чертёж, развёрнутый на столе. Рядом ждал указаний старший мастер в запылённом фартуке.

Чуть в стороне собралась небольшая толпа высокопоставленных зевак. Они слушали речь архитектора Сострата, который им что-то объяснял. Среди них обнаружились Гефестион, Птолемей и Лисипп.

Единственным, кто тут присутствовал по делу, был Гефестион, старший над всеми стройками столицы. В работу архитекторов он не лез, поскольку ничего в этом не понимал, но без его организаторских способностей они были, как без рук. Гефестион решал вопросы снабжения и пропитания многочисленной армии рабочих. Он распределял очерёдность доставки грузов, чтобы баржи, гружённые камнями, не создавали заторов на реке, чтобы перекатываемые в деревянных колёсах барабаны будущих колонн не мешали подвозу кирпичей с расположенных возле города мастерских. Он держал в памяти огромное количество всевозможных дел и цифр.

Александр подъехал к этой компании, спрыгнул с Букефала и кинул поводья одному из "царских юношей", сопровождавших Гефестиона.

Анхнофрет перебросила ногу через спину Аэреи и соскользнула вниз. Царь подхватил её за талию, при этом эксомида гостьи задралась чуть выше, чем дозволялось приличиями, и Птолемей, известный бабник, восхищённо цокнул языком.

Все присутствующие приветствовали царя и его гостью. Дейнократ – по-египетски.

– И ты живи вечно, достойнейший! – улыбнулась ему Анхнофрет, – воистину у тебя выходит чудо! Твой храм великолепен, не похож ни на что! Я угадываю в нём линии, свойственные зодчим Великого Дома Аменемхети, вижу сходство с гробницей Самозванки и черты ваших храмов, но это ни одно, ни другое и ни третье. Это что-то новое!

– О, да, достойная дочь Меринасира! – архитектор пригладил бороду, восприняв похвалу с достоинством, – но я здесь не единоличный творец. Вряд ли я обошёлся бы без помощи почтенного Нефуамена. За свою жизнь я построил немало дворцов и храмов, но, как оказалось, не знал очень, очень многих секретов мастерства, которыми щедро поделился Нефуамен!

– Достойнейший Дейнократ принижает свои заслуги, – вежливо склонил голову ученик Сенмута, – я почерпнул от него не меньше.

– Например? – поинтересовался любопытный Александр.

– Например, в Стране Реки при строительстве не пользуются этими удивительными приспособлениями. Как они называются? Триспас...

– Триспасты и полиспасты, – подсказал Дейнократ, – подъёмные краны.

– Как же вы затаскиваете на высоту огромные камни? – удивился царь.

– Поистине удивительный в своей простоте способ, – улыбнулся Дейнократ.

– Мы заполняем все пространство строящегося здания песком или землёй, – сказал Нефуамен, – каменные блоки и барабаны колонн затаскиваем по наклонным насыпям на катках и салазках, используя рычаги. Укладываем и снова заполняем все свободное пространство землёй. И так до самой вершины.

– А потом откапываете?

– Да.

– Но это же требует огромного числа рабов, и массу времени! – снова удивился Александр.

– Страна Реки многолюдна, – сказал Нефуамен, – но эти люди не рабы. Им платят. Хотя иногда используют труд пленников. Что же до времени, то его требуется не так уж и много. Например, чтобы уложить блоки и барабаны колонн второго яруса в этом храме нашим способом, потребовалась бы всего одна короткая неделя.

– Я думаю, наш способ не столь затратный, – скептически хмыкнул царь.

– Да, он весьма хитроумен, – согласился Нефуамен.

– Вот видишь, – повернулся царь к Анхнофрет, – и нам есть чему вас поучить.

– Бесспорно, – подтвердила та, – я видела статуи, отлитые почтенным Лисиппом. Они выглядят, точно живые. Наши ваятели творят более... условно, я бы сказала. Стремятся лишь передать настроение, состояние Ка, души. И они связаны путами традиций.

– Традиции сильны везде, – сказал Лисипп,– у нас они называются – "канон". Большинство скульпторов и художников из года в год следуют канону. Тот, кто решается его изменить, весьма рискует репутацией, но в случае успеха его ждёт великая слава и сотни последователей. Что же касается твоей похвалы, Анфея, отвечу, что лично я не стал бы связываться с камнем. Очень ответственная работа. Одно неверное движение...

– К тому же, – подключился к беседе Сострат Книдский, – наши инструменты для обработки камня не сравнятся с теми, что привезли гости. Вот в этом нам до них действительно очень далеко. Никогда не видел, чтобы можно было так быстро пилить гранит.

Вокруг них образовался кружок слушателей, среди которых, на удивление, были и воины. На их лицах читался неподдельный интерес.

– Я слышал, высокородная Анхнофрет весьма недурно разбирается в искусствах?

Это произнёс Каллисфен. Он единственный из эллинов и македонян не переиначивал имя посланницы.

– Смотря в каких. Именно в искусстве ваятелей я не очень-то разбираюсь. Просто, – женщина улыбнулась, смутившись, – мои изваяния делали не один раз. А искусствам и различным премудростям всех высокородных учат с четырёх-пяти лет. Прежде всего, ясно излагать свои мысли на папирусе. Включая стихосложение и торжественные речи. Ибо всё это может пригодиться на любой службе, какую ни изберёт дитя, когда подрастёт. Если оная не назначена ему по праву и долгу рождения. Дети изучают законы, языки наших подданных и соседей. Так же все тонкости науки чисел, до самых сложных расчётов. Нередко изучают некоторые таинства различных веществ, и строение Миропорядка. Как вы говорите – "Космоса".

Анхнофрет удивилась тишине, установившейся вокруг.

– Столь же обязательно с совсем юного возраста учат владению луком и мечом, управлению колесницей.

– И девочек тоже? – спросил Гефестион.

Анхнофрет подтвердила.

– У нас к обучению жён искусствам, особенно воинским, относятся по-разному, – заметил Гефестион, – где-то это принято, где-то нет. Дочери знати только у спартанцев берутся за меч, а чтобы девочек учили изящной словесности...

Он отрицательно помотал головой.

– Вспомни Сафо, – возразил Лисипп.

– Сафо была гетерой, – ответил Гефестион, – это другое.

– Её отец, Скамандроним из Митилены, был из "лучших людей".

– Но писать стихи она начала уже в школе гетер, когда осиротела, – не отступал Гефестион.

– Сочинительница? – переспросила Анхнофрет.

Лисипп кивнул.

– Митилена, это тот город, который мы зовём Миловандой? – спросила Анхнофрет и прежде, чем ей ответили, продолжила, – я слышала от вашего человека, Аристомена, что сей город богат знаменитостями. Это ведь оттуда знаменитый знаток чисел Фаллос?

Присутствующие разразились хохотом, смутив посланницу.

– Ты ошиблась, – сказал, вытирая слезы Александр, – Миловандой вы зовёте Милет. Родина той достойной женщины рядом, на острове... Не уверен, что вам известно его эллинское название.

– Простите, я не понимаю, что такого смешного в моей оговорке, – недоумевала Анхнофрет, – я не могу знать всех островов и городов, что появятся за двенадцать веков от сего дня, но разве это повод для насмешек?

– Мы не над этим смеёмся, – объяснил Гефестион, – этот ваш, вернее наш, "учитель языка", которого вы пожелали оставить при себе, подшутил над вами. Того философа из Милета звали Фалес. А то, что ты сказала... Ну, в общем, не знаю, как по-вашему, но Каллисфен тут рассказывал, будто в Египте есть похожий бог – Мин. У нас его зовут Приапом. Они бы могли померяться длиной своего...

– Я поняла, – быстро сказала Анхнофрет и покраснела.

– Как бы шутник там не дошутился, – раздался негромкий голос за спиной Александра.

Эти слова произнёс Клит. Царь удивлённо повернулся к нему.

– Что ты имеешь в виду?

– Он там шутки шутит? – совсем еле слышно прошипел Клит, – а вот кое-кто другой делом занят.

– О ком ты, Чёрный?

Телохранитель коротко мотнул головой в сторону Анхнофрет.

– Не понимаю тебя.

– Я слышал, львица до решающего броска крадётся тихо и невидимо. Говорят, со стороны это выглядит красиво...

Александр отшагнул в сторону. Его примеру последовал Птолемей, услышавший разговор.

– Клит наблюдателен, как ему и положено, – сказал Лагид, – посмотри, как она выходит из неловкого положения, очаровывает, располагает к себе и убеждает. Чувствуется большой опыт.

– Вот именно, – буркнул телохранитель.

Александр нахмурился.

– Но он ошибается, – продолжил Птолемей, – записывая её во враги. Её задача иная. Она послана сюда, чтобы склонить нас к дружбе.

– Уж тебе-то они друзья... – прошипел телохранитель.

Птолемей недовольно покосился на него, но ничего не ответил.

– Царь, мы же знаем – она ручная змея Тутмоса... – сказал Клит.

– Следи за языком, – мрачно бросил Александр.

– Вот именно. За языком нужно следить. Её оружие не яд, а язык. Вспомни, как она сладкими речами сманила этого вероломного финикийского ублюдка. Умна, образована, очаровательна и владеет собой. А сейчас – слишком мягко стелет.

– Не доверяешь, – усмехнулся Александр, – я повидал немало послов. Все стелют мягко, убеждают и очаровывают.

– Царь, не верь ей! – почти в отчаянии проговорил Клит.

– Я сам решу, кому доверять, – холодно ответил Александр.

Телохранитель сжал зубы и отступил в тень.

Тем временем тема беседы сменилась.

– Достойнейшая Анхнофрет, – спросил Каллисфен, – когда я посетил вашу страну, то был столь многим поражён, что не успел поинтересоваться, что ваши философы говорят о сути вещей?

– О сути вещей, достойнейший, можно говорить тысячу лет и не закончить, настолько обширно сие понятие, – посланница улыбнулась, – можно говорить о высших мирах и вечности, о нравах смертных и мире зверей. А можно о том, что нас окружает, о веществе, которое триедино, как всё совершенное.

– Анфея, ты говоришь красиво, но непонятно, – Птолемей улыбнулся, – я слышал о вашем понимании совершенства и миропорядка, но как это соотнести с неодушевлённым творением богов?

– Наши жрецы, мудрецы и древние свитки учат, что в Вечности совершенен Свет, и он есть сама Вечность и наш мир. А в нашем мире совершенна вода, которую свет проходит без препятствий. И всё, от камня до плоти, подобно ей. Если тепла мало, то вещество состоит из... – она задумалась, подбирая слово, – по-вашему – "кубов".

– Кубов? – переспросил Птолемей.

– Не знаю, как сказать иначе. Как здание сложено из каменных блоков, так всё сущее, включая те же каменные блоки, состоит из более мелких кирпичиков.

– Из атомов? – переспросил Каллисфен.

– Из чего? – не поняла Анхнофрет.

– Атом. "Неделимый". Так его назвал Демокрит из Абдеры, описав, как мельчайший кирпичик Мироздания.

– Он, кстати, много путешествовал, просадив отцовское наследство, – добавил Лисипп, – бывал и в Египте. Может оттуда набрался премудрости.

– Могу представить твёрдые предметы, состоящие из кирпичиков, – сказал Птолемей, – но не пойму, как они могут образовывать ту же воду. А дым и огонь? Они тоже состоят из атомов?

– Да, – ответил Каллисфен, – существует четыре начала мира – огонь, воздух, вода и земля. Они все состоят из атомов, только разного размера и формы. Например, атомам огня Демокрит приписывал шарообразную форму, атомам земли – кубическую.

– Наши мудрецы учат немного иначе, – сказала Анхнофрет, – я была в Нахарине, и видела, как вода превращается в лёд. А если поставить её на огонь – растает, а потом вскипит. При добавлении тепла края кубов оплывают, превращаясь в сферы. А они соприкасаются друг с другом меньше. Все мы знаем, что и металлы плавится, как лёд. Им лишь нужно больше тепла. При плавлении сферы истончаются и перестают соприкасаться друг с другом, а вес имеет все меньшее значение. Так вода превращается в подобие воздуха.

– Как видно, Демокрит не принял на веру ваши учения полностью, – заметил Каллисфен, – ведь получается, что у вас мельчайшие частицы, "кубы", оплавляясь, становятся ещё меньше. А он учил, что атом неделим и не уменьшаем. Кроме того, у вас "кубы" в твёрдых телах тесно соприкасаются, как кирпичи в кладке. А Демокрит говорил, что атомы не связаны друг с другом. Они находятся в пустоте и пребывают в непрерывном движении.

– Это как? – спросил Птолемей, – вот лежит камень. Разве он куда-то движется?

– Все его атомы трясутся во все стороны, – ответил Каллисфен, – колеблются, как тетива после выстрела.

– Рассуждения этого философа кажутся мне весьма обоснованными, достойнейший, – Анхнофрет задумалась, – однако, прошу извинить моё невежество, всё же я Хранительница и посланница, а не жрец Тути и не учёный муж. Рассказать о том, чему меня учили – это одно, но представить частицу воздуха или металла, кажущегося неделимым, дабы рассуждать об их связи и форме, мне непросто.

– Многие философы, известные мне, были бы рады беседе с тобой, достойнейшая, – заметил Каллисфен, – не умаляй своих способностей. Всё постичь невозможно.

Похвала прозвучала в почти мёртвой тишине. Повисла пауза, довольно длительная. Некоторые из присутствующих начали переглядываться. Каллисфену хотелось ещё о многом спросить, но он молчал, подчинившись всеобщему задумчивому безмолвию. Наконец, прозвучал голос Александра.

– Анфея, скажи мне одну вещь. Я часто в последнее время задумываюсь о ней.

– Слушаю, царь.

– Вы учите нас, учитесь у нас. Почему? С чего нам такая честь? Мне известно, что с теми же хеттами вы не делитесь знаниями. Наоборот, тщательно оберегаете свои секреты.

Анхнофрет посмотрела на Клита, почувствовав его холодный пронзающий взгляд. Он заметил и отвернулся.

Посланница собралась с мыслями:

– Что тут скажешь... Мы сразу увидели в вас ровню себе. От мира промеж тобою, царь, и Величайшим, оба царство могут достичь недосягаемых высот. Я склонна считать, что ваше появление в нашем мире сравнимо с даром огня людям, о котором повествуют ваши сказания. Огонь может убить, он же согревает нас, даёт нам пищу и жизнь. Вопрос лишь в том, как его использовать. У Ранефера есть присказка: "В битве льва и крокодила побеждают шакалы". Нам следует преодолеть все препятствия между нами...

– Почему же Ранефер сам создаёт их? – прищурился Александр.

– Создаёт? Какие?

– Разве тебе не известно о запрете торговли с нами, наложенном на купцов?

– Ранефер не может принуждать торговцев, царь, – возразила Анхнофрет, – море заполонили пираты шарден, кефтиу и злокозненные угаритяне.

– Да ну? – саркастически хмыкнул Александр, – а не он ли надоумил их перекрыть морские пути?

Анхнофрет не изменилась в лице.

– Нет, царь. Священной Земле в том нет никакой выгоды. Более того, Нефер-Неферу, в храме которой мы стоим, свидетельница – совсем скоро Величайший пошлёт ладьи и воинства, чтобы разрушить Угарит. Дабы более не было пиратам пристанища.

Гефестион и Птолемей переглянулись. Угарит лежит южнее черты, отделяющей земли и воды, которые египтяне считают своими, от владений, выговоренных Лагидом для Александра. В "своих" землях Тутмос может делать, что хочет, но все же война у границ аукнется и соседям.

– Не скрою, верится с трудом. Чего же он ждёт?

– Ждёт, когда успокоится зимнее море. Ждёт прихода весны.

– Сейчас уже месяц антестерион[126]. Мы считаем его весенним.

– Возможно, мы совсем скоро услышим о выступлении Величайшего.

Александр минуту молчал.

– Почему ты говоришь об этом только сейчас?

– Прости, царь, я лишь исполняю приказы тех, кто надо мной. Но даже если бы не нынешний разговор, ты всё равно узнал бы об этом в ближайшие дни.

– Да... – медленно проговорил Александр, – когда Тутмос уже выступил бы...

– Я не сомневаюсь, что Величайший сокрушит Угарит, – поспешила остудить накалившуюся атмосферу Анхнофрет, – и тогда твои купцы смогут ходить в порты Священной Земли, не выплачивая податей. Естественно, мы будем ожидать таких же послаблений для торговцев Та-Кем.

– Что ж. Такой договор я готов подписать, – сказал царь, – однако, как я смотрю, египтяне, не слишком уважая торговую суету, всегда ждут, когда зрелый плод сам упадёт им в руки. Вы решили разорить Угарит, когда казна его царька наполнилась золотом алифоров[127]. И вознамерились перехитрить "пурпурных", торгуя с моим царством напрямую, без лишних налогов.

– Ты осуждаешь такой подход, царь?

– Напротив, нахожу его разумным, – подумав, ответил Александр.

Он покосился на Птолемея. Тот поджал губы, но ничего не сказал. Анхнофрет проследила взгляд Александра и поняла, что македоняне не обрадовались новостям, и последние слова царя прозвучали лишь для того, чтобы разрядить обстановку.

В воротах временного забора, окружавшего стройку, появился Эвмен. Александр заметил его, подозвал кивком головы. Архиграмматик приблизился.

– Царь, важные вести. Неприятные.

– Говори.

Эвмен покачал головой.

– Здесь нельзя.

Александр кивнул. Они отошли в сторону.

– Что случилось?

– Цитанта мёртв, – ответил Эвмен.

– Болезнь? – быстро спросил царь.

Его лицо, только что расслабленное, мгновенно окаменело.

– Пока неясно. В Хаттусе хаос. Произошло что-то из ряда вон выходящее. Муваталли распространяет слухи, будто царя поразили боги.

– Что?!

– Многие слышали во дворце грохот. Говорят, тронный зал заволокло дымом. Вместе с царём погибло несколько высших сановников.

– А Хуцция? – подался вперёд Александр.

– Неизвестно. Его не могут найти.

Александр минуту молчал.

– Когда это случилось?

– Вчера. Наш человек выпустил голубя на рассвете.

– Вчера...

Александр повернулся к телохранителю.

– Клит, отзови Гефестиона и Лагида и быстро во дворец. Пойдём, Эвмен.

Анхнофрет удивлённо проводила взглядом в одночасье посерьёзневших македонян.

– Что случилось? – спросил Лисипп.

– Не знаю...

Дальнейшая беседа расклеилась. Анхнофрет слушала вполуха, отвечала невпопад, а потому поспешила удалиться под благовидным предлогом.

Возле своих покоев она встретила Хранителя из числа составлявших её свиту. Он сообщил ей то, что уже знали македоняне. Анхнофрет не на шутку встревожилась. Она не ожидала подобного, о замысле Мерит-Ра ничего не знала.

Повод для встречи с Александром в тот день больше не представился. На следующий день от Тутии прибыла ладья с ингредиентами красок для росписи храма и благовониями. На ней доставили сообщение для посланницы, уведомлявшее, что в четырнадцатый день месяца Мехиру [128] Величайший Менхеперра выступил с многочисленными воинствами сухим и морским путём в поход "на помощь союзному Ашшуру, терпящему бедствия от нечестивого царя Бабили".

Пять дней назад.

Сердце Анхнофрет забилось чаще. Она ждала этого события, давно спланированного. Оно должно было произойти через много лет, но с явлением македонян расстановка сил на Престоле Геба изменилась настолько, что поход Величайшего на Бабили стал возможен значительно раньше.

Теперь следовало собраться, привести мысли в порядок и успокоиться. Она должна вести себя спокойно, самоуверенно и при этом приветливо. Как всегда. Сейчас наступал важнейший этап её миссии, многократно обговорённый с Мерит-Ра ещё в Бехдете.

Александра явно взволновало сообщение, что цель Величайшего – Угарит. Как царь поведёт себя, когда узнает, что Угарит лишь малое препятствие на пути Менхеперра, которое просто не следует оставлять за спиной? Когда увидит, что воинства Священной Земли значительно превосходят то число, которое необходимо, чтобы проучить Архальбу?

Кто знает, как Александр может истолковать действия Величайшего? Не бросится ли он, очертя голову, в какую-нибудь авантюру, которая приведёт к печальным последствиям? И не только для македонян. После Камира они стали очень подозрительны.

Анхнофрет должна успокоить Александра, уверить его, что вся эта сила направлена вовсе не против него. Это давние дела с Ашшуром и Бабили. Этим делам почти сто лет и они, конечно же, не касаются македонян.

Для большей демонстрации миролюбия в Александрию вскорости собирался прибыть Нимаатра. Анхнофрет его кандидатура для данной задачи не нравилась. Он слишком раздражён на македонян за Камир, но Тутии дал ей понять, что в Доме Маат считают – так будет лучше. Одновременная демонстрация и миролюбия и мускулов.

"А ты постараешься, чтобы мускулы играли не слишком явно".

Она не смогла встретиться с Александром и на следующий день. Он был очень занят, долго заседал с военачальниками. Анхнофрет догадывалась, что они обсуждают. Как быть с хатти. По-прежнему ничего не было известно о происходящем в Хаттусе. Сообщений не поступало ни македонянам, ни ей. Лазутчики Дома Маат, если с кем и связались бы, то не с ней, а с Тутии. В этой части Зелёных Вод он был старшим сановником Величайшего. Но ей Тутии ничего не сообщал, даже если сам знал.

Цитанта мёртв. Жив ли Хуцция? Кто теперь правит державой хатти? Ничего не известно.

"Друзья", которых она встречала во дворце, не заговаривали с ней, отделывались вежливыми, но холодными приветствиями. Она прошла в конюшни, проведать Аэрею и там увидела Клита. Он разговаривал с каким-то незнакомцем, одетым по-хурритски. Это удивило её. Обычно молчаливый Клит если с кем и общался, то только со своими. О чём они говорили, она не слышала, отступила в тень. Незнакомец вскоре ушёл. Клит, оглядевшись по сторонам, тоже удалился. Позже она видела его сопровождающим царя, и вёл он себя, как обычно.

Вечером, когда зашло солнце, Александр сам посетил её. Она с порога обратила внимание, что он очень напряжён. Попытался завести разговор, но с трудом подбирал слова. Несмотря на это было видно, что речь он обдумывал долго. Возможно, даже не только он.

Анхнофрет довольно быстро поняла, чего он добивался. Хотел узнать, что ей известно о происшествии в Хаттусе и имеют ли ремту к этому отношение. Но открыто говорить не желал, пытался достичь цели, спрятавшись под маской.

Почему он пришёл сам? Почему не Эвмен или Птолемей? Ответ был прост. Ни с кем из македонян у неё нет более тесных, более доверительных отношений. Только с ним.

Анхнофрет учтиво предложила ему выпить.

– Тебя что-то тревожит, царь? Может, каплю макового сока в вино? Он поможет отрешиться от забот.

При виде зелёного флакона Александр вздрогнул, словно она протянула ему отраву. Сердце его забилось часто-часто. Он позабыл все, что собирался сказать. Ему хотелось немедленно уйти и при этом неудержимо тянуло к ней. К этой... ведьме, совсем заворожившей его. Анхнофрет готовилась лечь спать и была одета в полупрозрачный лён, сквозь который просвечивала грудь.

Мысли в его голове неслись галопом.

"Змея! Умная, хитрая змея! Речи слаще меда, ни одна гетера не сравниться. Сколько мужей пали жертвой твоих бездонных глаз? Ядовитый Цветок... Воистину правы те, кто утверждает, будто ты – коварная Лилит, соблазнительница мужей, ведущая их к гибели".

Он привстал из-за стола. Пальцы его сжались в кулаки.

"Взять бы тебя... за горло... Припереть к стенке. Чтобы рассказала все. А потом... "

Когда он представил, как раздирает её платье, в голове возник образ из детства. Чадят факелы, поют кифары, свистят флейты. Хохот, нестройные песни царских друзей. Филипп, пьяный, празднующий очередную победу, подминает под себя обнажённую пленницу-фракиянку. А он, Александр, стоит на пороге мегарона и смотрит на это. Ему десять лет.

Он вспомнил, как смотрел таким же взглядом победителя на сжавшуюся Барсину, жену Мемнона, самого сильного своего врага. Там, в Дамаске, после того, как в его руки попал весь двор и гарем Дария. В прошлой жизни...

Эта женщина, Анхнофрет, не такова. Он знал, что если сомкнёт пальцы на её горле, она освободится. И найдёт силы ударить в ответ. Он не задумывался, откуда у него это знание. Может быть, будущее отражалось в её глазах. Его будущее. Она притягивала и отталкивала одновременно. Никогда, ни с кем он не ощущал подобного. Все его женщины были лишь сосудами для утех. Красивые цветы, благоухающие, неядовитые, они не имели иного предназначения. Хотя Барсину, дочь сатрапа Артабаза, он взял из соображений политической целесообразности, по совету Пармениона. В кои-то веки послушался старика.

Он никогда не любил ни одну из женщин, что грели его постель. Не чувствовал к ним привязанности, не ощущал потребности быть с ними. Вот так, постоянно, ежеминутно их видеть. Когда он подарил Кампаспу художнику Апеллесу, влюбившемуся в свою модель, и застуканному на горячем, окружающие остолбенели от столь неслыханного великодушия. Александр тогда лишь пожал плечами. Ему было всё равно.

А с этой... Он с ужасом осознавал, что не может расстаться с ней. С любовницей его врага. Сильного, невероятно могущественного врага, непобеждённого. Куда уж там Мемнону...

Александр отшатнулся, уронив кресло. Анхнофрет молчала. В её взгляде он видел испуг. Но совсем не тот, который замечал в глазах Барсины.

Александр пробормотал что-то невнятное. Шагнул к двери. Задержавшись возле неё, усилием воли заставил взять себя в руки. Удалось. Он снова стал царём, покорителем царств. Мимолётная слабость прошла.

Приоткрыв дверь, он обернулся. Взгляд его упал на пляшущий язычок пламени лампады. Минуту царь заворожённо смотрел на него, а потом негромко произнёс:

– Зевс отплатил нам огнём за огонь, одаривши женою,

Лучше бы не было вовсе – ни жён, ни огня!

Пламя-то вскоре угаснет, а женщина – неугасимый,

Жгучий, и новые жаркие вспышки дающий огонь!

Анхнофрет молчала.

– Доброй ночи, Анфея, – сказал Александр и вышел прочь.