^{1}

Дон Мигель де Унамуно настаивает, чтобы я написал пролог к этой его книге, где рассказывается скорбная история жизни и загадочной смерти моего доброго друга Аугусто Переса. Не могу ему отказать, ибо желания сеньора Унамуно — для меня непреложный закон^{2}. Хоть я и не дошел до такого крайнего гамлетовского скептицизма, как мой друг Перес, сомневавшийся даже в собственном своем существовании, я все же твердо убежден, что не наделен тем, что психологи называют свободной волей. Однако я утешаюсь мыслью, что ее лишен и сам дон Мигель.

Пусть не удивляются читатели, что именно я, человек совершенно неизвестный в государстве испанской литературы, пишу пролог к книге дона Мигеля, писателя давно и заслуженно известного, хотя обычно в прологах писатели более известные представляют менее известных. Но мы с доном Мигелем договорились покончить с этим вредным обычаем и проделать все наоборот: пусть неизвестный представляет известного. Ведь, по правде говоря, книги покупают скорее ради самого произведения, а не ради пролога, и потому будет естественно, если молодой, начинающий писатель вроде меня, желая, чтобы его заметили, не станет выпрашивать пролог к своей книге у литературного ветерана, а сам попросит разрешения написать пролог к одной из его книг. Вот, кстати, и решение одной из проблем в вечном конфликте отцов и детей.

Кроме того, меня с доном Мигелем связывает многое. В этой книге, будь то роман или руман (см. стр. 120, где засвидетельствовано мое авторство слова руман), сеньор Унамуно излагает содержание моих разговоров со злосчастным Аугусто Пересом и рассказывает о рождении моего позднего сына Викторсито, а вдобавок я, кажется, прихожусь дону Мигелю дальним родственником — моя фамилия встречается в его роду, как показали ученейшие генеалогические исследования моего друга Антолина С. Папарригопулоса^{3}, столь прославленного в мире науки.

Не берусь предсказывать, как встретят этот руман дона Мигеля читатели и каково будет их отношение к автору. Уже довольно давно я слежу за войной, которую ведет дон Мигель с наивностью нашего общества, и, признаюсь, меня поражает, сколь она глубока и чистосердечна. В связи со статьями дона Мигеля в «Мундо графико» и другими того же рода публикациями он получил письма и вырезки из провинциальных газет, открывшие ему настоящие залежи наивной доверчивости и голубиного простодушия, еще сохраняющихся в нашем народе. То комментируют фразу сеньора Унамуно, что, мол, сеньор Сервантес (тоже дон Мигель) был не без таланта^{4}, и, видимо, возмущаются такой непочтительностью; то умиляются меланхолическим раздумьям сеньора Унамуно над опавшими листьями; то вдруг приходят в восхищение от лозунга: «Война — войне!», с болью вырывающегося из сердца дона Мигеля при виде людей, которые гибнут, хотя никто их не убивает; то повторяют горстку плоских истин, которые дон Мигель собрал по разным кафе и клубам уже донельзя замусоленными и отдающими пошлостью, а читатели рады их признать своими, и одна бесхитростная голубка даже возмутилась тем, что дон Мигель, словоплет этакий, пишет слово «культура» с большой буквы и через «К» — «Kultura»[2]^{5}, да еще, похвалившись способностью увлекать читателя, тут же признается в неумении сочинять комплименты и каламбуры, а ведь для простодушной публики талант и увлекательность сводятся к комплиментам и каламбурам.

И хорошо еще, что эта простодушная публика, кажется, не догадалась о некоторых шалостях дона Мигеля, например, когда он, желая пустить пыль в глаза, напишет статью, а потом наудачу подчеркнет какие-то слова, да еще перепутает страницы, чтобы самому не помнить, где он подчеркнул. Когда он признался мне в этом, я спросил, зачем он так делает, и услышал в ответ: «Почем я знаю?.. От душевного веселья! От озорства! Кроме того, мне до чертиков надоели всякие подчеркивания и курсивы! Ведь они оскорбительны для читателя, все равно что предупреждение: обрати внимание, дурак, здесь глубокая мысль! Я поэтому посоветовал одному господину писать статьи сплошь курсивом, чтобы публика оценила, как глубокомысленны они от первого слова и до последнего! Курсивы и прочее — всего лишь писательская пантомима, попытка восполнить жестом то, чего не сумели выразить интонацией и композицией. И заметь, дорогой Виктор, в газетах крайне правых, у так называемых традиционалистов, сплошь курсив, разрядка, прописные буквы, восклицательные знаки и все прочие ресурсы типографского ремесла. Пантомима, пантомима, пантомима! Такова уж примитивность их выразительных средств, или, точнее, настолько хорошо они знают наивное простодушие своих читателей. А с этой наивностью пора уже покончить».

В другой раз дон Мигель объяснял мне, что юмор, настоящий живой юмор, нисколько не привился в Испании и вряд ли когда-нибудь привьется. Те, кого в Испании называют юмористами, по мнению дона Мигеля, либо сатиричны, либо ироничны, если не простые остряки. Называть юмористом, например, Табоаду^{6}, значит просто злоупотреблять этим термином. И нет ничего юмористического в едкой, но ясной и прозрачной сатире Кеведо^{7}, в которой сразу видна проповедь. Единственным юмористом у нас был Сервантес, проснись он сейчас, как бы посмеялся старик, говорил мне дон Мигель, над теми, кто возмущался, что я посмел признать в нем талант, а главное, как посмеялся бы он над простаками, которые приняли всерьез самые тонкие его издевки! Ибо нет сомнения, что он шутил — и шутил очень серьезно, — когда передразнивал стиль рыцарских романов. Некоторые простаки считают образцом сервантесовского стиля его слова «едва лишь румянолицый Феб и т. д.», но ведь это всего-навсего остроумная карикатура на барочные изыски. Не говоря уже о попытках считать идиомой выражение «зари занимался уже», открывающее одну из глав, когда предыдущая кончается словом «час»^{8}.

Публика наша, подобно всякой малокультурной публике, от природы подозрительна, как, впрочем, и весь наш народ. В Испании никто не желает, чтобы ему морочили голову, или делали из него дурака, или водили его за нос, и если говоришь с человеком, так он хочет заранее знать, на что настроиться, пойдет ли речь в шутку или всерьез. Сомневаюсь, чтобы у какого-нибудь другого народа смешение шутки с правдой вызвало такое раздражение. Не знать толком, издеваются над тобой или нет, — да кто из испанцев такое потерпит? И куда трудней добиться, чтобы подозрительный испанец из средних слоев понял, как можно что-то сказать одновременно в шутку и всерьез, почтительно и с издевкой — причем об одном и том же предмете.

Дона Мигеля волнует образ трагического шута, и он не раз мне говорил, что не хотел бы умереть, не написав трагической буффонады или трагедии-буфф; но так, чтобы трагическое и гротескно-шутовское были слиты и сплавлены в едином целом, а не следовали бы одно за другим вперемешку. Когда я обвинил его в самом разнузданном романтизме, дон Мигель ответил: «Не спорю, но, наклеивая ярлыки, мы еще ничего не решаем. Хотя я уже двадцать лет занимаюсь преподаванием классиков^{9}, классицизм, враждующий с романтизмом, не заразил меня. Говорят, эллинам было свойственно различать, определять и разделять явления, а мне вот свойственно путать их и перемешивать».

В его словах я вижу концепцию или даже скорее мироощущение, которое не решаюсь назвать пессимистическим только потому, что мне известно, как не нравится это слово дону Мигелю. Его терзает навязчивая, почти маниакальная идея — если его душа, равно как души всех прочих людей и даже тварей на земле, не наделена бессмертием, причем бессмертием в том смысле, как понимали его простодушные католики средних веков, тогда пропади все пропадом и не стоит надрываться. Отсюда же и отвращение к жизни у Леопарди^{10} после того, как его постигло крушение самой заветной иллюзии:

его надежды на вечную жизнь. Этим же можно объяснить, почему любимые авторы дона Мигеля — Сенанкур, Кентал и Леопарди^{11}.

Но этот смешанный юмор, суровый и едкий, раздражает подозрительность наших испанцев, которые желают знать, с каким намерением к ним обращаются, а многих сильно нервирует. Испанцы любят смеяться, но ради лучшего пищеварения или чтобы рассеяться, а не для того, чтобы извергнуть проглоченное по ошибке и вредное для их желудка, ни тем паче чтобы переварить огорчения. А дон Мигель старается рассмешить людей вовсе не для того, чтобы сокращения диафрагмы помогли пищеварению, но чтобы люди отдали назад все ими съеденное, ибо смысл жизни и всей вселенной виден гораздо яснее, когда желудок освободился от лакомств и излишних яств. Дон Мигель отрицает иронию без желчи и умеренный юмор; по его словам, где нет хоть капли желчи, там нет иронии, а умеренность враждебна юмору, или, как он любит выражаться, злому юмору.

Такое убеждение заставляет дона Мигеля заниматься очень неприятным и малоблагодарным делом — он называет это массажем общественного простодушия. Ему желательно узнать, становится ли мало-помалу тоньше и острее коллективный гений нашего народа. Сеньора Унамуно просто бесят разговоры о том, что наш народ, особенно на юге, одарен. «Если народ развлекается боем быков и находит столь примитивное зрелище приятным и разнообразным, то разум его безнадежен». И добавляет, что нет более заскорузлого и неразвитого мозга, чем у заядлого любителя корриды. На что сдались юмористические парадоксы человеку, который только что восторгался ударом шпаги Висенте Пастора^{12}! Дон Мигель ненавидит шутовской стиль комментаторов боя быков, этих жрецов, поклоняющихся каламбуру и прочей дребедени из обихода наших доморощенных талантов.

Если же добавить, что сам дон Мигель обожает каламбурить — но метафизическими идеями, — то станет понятно, почему многие питают отвращение к его книгам. Одни, потому что от этих штучек у них начинается головная боль, другие — потому что усвоили правило: «Sancta sancte tractanda sunt» — «О священном следует говорить священным языком», — и считают недостойным рассуждать о подобных материях с шутками да прибаутками. В ответ дон Мигель спрашивает их: если наши духовные предки смеялись над самыми святыми, то есть самыми утешительными верованиями и надеждами своих братьев, почему мы должны обсуждать всерьез все остальное? Если находились охотники посмеяться над Богом, почему же нам не посмеяться над Разумом, Наукой и даже над Истиной? И если у нас отнята самая заветная надежда в жизни, почему не перемешать все истины, чтобы убить время, убить вечность и отомстить за себя?

Охотно допускаю также, что иной читатель обнаружит в этой книге скабрезности или, если угодно, порнографию. Но дон Мигель позаботился об этом заранее и в тексте румана заставил меня сказать несколько слов по этому поводу. Протестуя против подобных инсинуаций, автор утверждает, что пряные сценки в этой книге введены отнюдь не для разжигания плотских вожделений, но чтобы дать толчок воображению совсем в другую сторону.

Всем знающим дона Мигеля хорошо известно его отвращение к любым видам порнографии, и не только из самых обычных соображений морального порядка, но и по твердому убеждению, что сексуальная озабоченность губительней всего для мысли. Порнографические или попросту эротические писатели, по его мнению, самые тупые, самые глупые^{13}. Как я не раз слышал от него, из классической троицы пороков — женщина, карты, вино, — первые два куда больше вредят разуму, чем последний. Сам-то дон Мигель не пьет ничего, кроме воды. «С пьяным человеком еще можно говорить, — сказал он мне однажды, — пьянчуга иной раз скажет кое-что интересное, но кто способен вытерпеть болтовню картежника или бабника? Несносней ее только вздор, который несут энтузиасты корриды, — это уже предел и верх глупости».

Меня, впрочем, ничуть не удивляет сочетание эротики и метафизики, ибо, насколько мне известно, наши народы, как показывают их литературы, вначале были воинственны и религиозны, а затем стали склонны к эротике и метафизике. В эпоху консептизма^{14} культ женщины совпал с культом изощренности. Духовная заря наших народов занималась в средние века, когда варварское общество было полно экзальтации религиозной, даже мистической, а также воинской, и рукоятка меча имела форму креста; но женщина занимала в их воображении очень небольшое, явно второстепенное место, а собственно философские идеи дремали в покровах теологии на монастырских советах. Эротика и метафизика развиваются одновременно. Религия воинственна, метафизика эротична и сластолюбива.

Религиозность делает человека воинственным, драчливым, или же наоборот, именно воинственность делает его религиозным. С другой стороны, существует метафизический инстинкт, стремление познать то, что нас не касается, короче, первородный грех, — и это пробуждает в человеке чувственность. Или наоборот, именно чувственность пробуждает в нас, как в Еве, метафизический инстинкт, жажду познания добра и зла. Кроме того, существует еще мистика, то есть метафизика религии, порождение чувственности и воинственности.

Все это было хорошо известно афинской куртизанке Феодоте, о которой поведал в «Воспоминаниях» Ксенофонт^{15}: беседуя с Сократом, она, восхищенная его методом исследовать истину^{16}, точнее, помогать рождению истины, предложила ему стать при ней сводником (Synthérates — соохотник, сказано в тексте, как объяснил дон Мигель, профессор древнегреческого, который и сообщил мне этот интереснейший и многое поясняющий факт) и помогать ей в ловле любовников. И весь интереснейший разговор между Феодотой, куртизанкой, и Сократом, философом-акушером, ясно доказывает внутреннее родство между их ремеслами: философия в значительной степени сводничество, а сводничество тоже философия.

Даже если все это и не так, как я говорю, то никто не станет отрицать, по крайней мере, моего остроумия. И слава богу!

Для меня, однако, ясно, что мой дорогой учитель дон Фульхенсио^{17} Энтрамбосмарес дель Акилон, которого так подробно описал дон Мигель в романе или румане «Любовь и педагогика», не согласится с моей антитезой религии и воинственности, с одной стороны, и философии и эротики, с другой. Я заранее уверен, что знаменитый автор «Арс магна комбинаторика» обнаружит религию воинственную и религию эротическую, метафизику воинственную и метафизику эротическую, эротизм религиозный и эротизм метафизический, воинственность метафизическую и воинственность религиозную, а с другой стороны, метафизическую религию и религиозную метафизику, воинственный эротизм и эротическую воинственность; все это, помимо религиозной религии, метафизической метафизики, эротического эротизма и воинствующей воинственности. В сумме все составит шестнадцать парных комбинаций. Ничего не стану говорить о тройных комбинациях того же рода — например, эротико-метафизическая религия или воинственно-религиозная метафизика! Но я, увы, не обладаю ни неисчерпаемым комбинаторным талантом дона Фульхенсио, ни тем паче способностью все смешивать и делать неопределенным, присущей дону Мигелю.

Можно многое добавить по поводу неожиданного финала этой истории и версии дона Мигеля относительно смерти моего несчастного друга Аугусто. Мне его версия кажется неверной, но не годится спорить в прологе с автором, которого представляешь. По совести, однако, должен сказать — я абсолютно убежден, что Аугусто Перес собирался покончить с собой, как он сообщил мне при нашей последней встрече, и что он действительно наложил на себя руки. Мне кажется, я обладаю достоверными доказательствами его самоубийства; их столько и они так убедительны, что мое мнение превращается в уверенность.

На сем кончаю.

Виктор Готи

Я бы с удовольствием оспорил некоторые утверждения Виктора Готи, автора пролога к моей книге; но поскольку я посвящен в тайну его существования — то есть в тайну существования Готи, — то предпочитаю оставить все написанное в прологе на его совести. Кроме того, я сам просил его сочинить пролог и обещал заранее — то есть априори — принять все, что бы там ни было написано, а потому я не могу этот пролог отвергнуть, ни даже исправить или уточнить его теперь — то есть апостериори. Но почему я должен пропускать некоторые суждения Готи, не сопроводив их своими собственными?

Не знаю, насколько прилично использовать признания, сделанные в самой интимной обстановке, и сообщать публике мнения или оценки, не предназначенные для широкой огласки. А Готи в своем прологе имел нескромность опубликовать мои суждения, которые я не собирался делать достоянием читающей публики. По крайней мере, не хотел публиковать свои мысли в том сыром виде, в котором они были изложены в приватной беседе.

Что до его утверждения насчет несчастного… Хотя почему несчастного? Хорошо, предположим, что Аугусто был несчастен. Утверждение Готи, будто несчастный, или как его там, Аугусто Перес покончил с собой, а не умер той смертью, которую я описал, то есть по вольной прихоти и решению автора, мне кажется просто смехотворным. Ей-богу, иные мнения заслуживают только улыбки. И моему другу и автору пролога Виктору Готи следует поосторожней оспаривать мои решения, ибо, если он слишком уж мне надоест, я поступлю с ним так же, как с его другом Пересом: либо дам ему умереть, либо уморю его на манер докторов. Ведь, как уже знают мои читатели, доктора стоят перед дилеммой: либо они дают больному спокойно умереть из страха убить его, либо убивают его из страха, что он у них умрет сам. Итак, я способен убить Готи, если увижу, что он вот-вот умрет, либо дам ему умереть, если испугаюсь, что мне придется его убить.

Не хочу продолжать дальше этот постпролог: написанного уже достаточно, чтобы уравновесить пролог моего приятеля Виктора Готи, которого я благодарю за труд.

М. де У.

Первое издание этого моего произведения — только ли моего? — появилось в 1914 году в серии «Библиотека Ренасимьенто», которую впоследствии погубили мошенничество и мошенники. Кажется, существует второе издание, 1928 года^{18}, но о нем мне известно только по библиографическим ссылкам. Сам я его не видел, и это не удивительно, ибо в то время у власти была диктатура, а я, изгнанный, чтобы не воздавать ей почестей, был в Эндайе^{19}. В 1914 году, когда меня изгнали — или, скорее, отпустили на волю — с поста ректора университета Саламанки, для меня началась новая жизнь под грохот мировой войны, которая встряхнула нашу Испанию, хотя она в ней и не участвовала. Война разделила испанцев на германофилов и антигерманофилов — или антантофилов^{20}, если угодно, — разделила скорее по свойствам темперамента, чем по причинам, связанным с войной. Этот раскол повлиял на весь дальнейший ход нашей истории до так называемой революции 1931 года, до самоубийства монархии Бурбонов. Вот тогда-то и окутал меня туман истории нашей Испании, нашей Европы и даже всего нашего человечества.

Когда в 1935 году представилась возможность переиздать «Туман», я просматривал книгу и при этом как бы снова создавал ее; я переживал ее заново. Пусть оживет прошлое — с ним оживет и преобразится воспоминание. Для меня теперь это новая книга, и она, я уверен, покажется новой тем из моих читателей, которые ее перечитают. Пусть они перечитают меня, когда будут перечитывать книгу. На минуту я задумался, а не написать ли ее заново, по-иному? Но тогда это будет другая книга… Другая? Когда мой Аугусто Перес, созданный двадцать один год тому назад (мне тогда было пятьдесят), возник в моих снах, я полагал, что его прикончил, и в раскаянии собирался воскресить своего героя. Но он спросил меня — считаю ли я возможным воскресить Дон Кихота? Я ответил, что нет, и он сказал: «Но в таком же положении находимся все мы, литературные персонажи». Я спросил: «А если я снова увижу тебя во сне?» — а он в ответ: «Нельзя два раза увидеть один сон. Тот, кого вы увидите и примете за меня, будет уже другим человеком». Другим? О, как этот другой преследовал меня, да и теперь преследует! Достаточно посмотреть мою трагедию «Другой»^{21}. Что ж до возможности воскресить Дон Кихота, то сервантесовского героя, как мне кажется, я воскресил^{22}, и думаю, воскрешают все, кто его слышит и созерцает. Разумеется, не ученые педанты, не сервантесоведы. Героя воскрешают, как христиане воскрешают Христа вслед за Павлом из Тарса^{23}. Такова история или, если угодно, легенда. Другого воскресения быть не может.

Литературный персонаж? Персонаж из действительности? Да, из действительности литературы, которая суть литература действительности. Когда однажды я увидел, как мой сын Пепе, совсем еще маленький, раскрашивает куклу и приговаривает: «Я взаправдашний, я взаправдашний, а не рисованный», — эти слова он вкладывал в уста куклы, — я снова пережил свое детство, я вернулся в детство, и мне стало жутковато. То было явление призрака. А совсем недавно мой внук Мигелин спросил меня, всамделишный ли кот Феликс — тот, из детских сказок, — живой ли он. И когда я стал внушать ему, что кот — это сказка, выдумка, сон, он перебил меня: «Но сон-то всамделишный». Тут вся метафизика. Или метаистория.

Думал я также продолжить биографию моего Аугусто Переса, рассказать о его жизни в другом мире, в другой жизни. Но другой мир и другая жизнь находятся внутри этого мира и этой жизни. У любого персонажа есть своя биография, своя всеобщая история, будь то так называемый исторический персонаж либо литературный, выдуманный. Мне даже пришло в голову заставить Аугусто написать автобиографию, где бы он поправил меня и рассказал, как он сам видел себя во сне. Таким образом, эта история получила бы две развязки — можно даже с параллельным текстом, чтобы читатель выбрал любую. Но читатель стерпит далеко не все, он не допустит, чтобы его извлекли из собственного сна и погрузили в сон сна, в жуткое сознание сознания, в эту мучительную проблему. Читатель не желает, чтобы у него отняли иллюзию реальности. Говорят, один сельский проповедник описывал страсти Христовы и, услыхав, как рыдают взахлеб деревенские богомолки, воскликнул: «Не рыдайте, ведь это случилось больше девятнадцати веков тому назад, да еще, быть может, случилось совсем не так, как я вам рассказал…» А в иных случаях надо сказать слушателям: «Быть может, это случилось именно так…»

Я слышал рассказ о некоем архитекторе-археологе, который собирался снести базилику X века, чтобы построить ее заново, так, как она должна была быть построена, а не так, как ее построили на самом деле. Построить согласно чертежу той эпохи, который, как он уверял, ему удалось найти. Согласно проекту архитектора X века. Проект? Наш архитектор не знал, что в X веке базилики возникали сами по себе, они перерастали все чертежи, увлекая руки строителей. Точно так же для романа, эпопеи или драмы сначала придумывается план; но затем роман, эпопея или драма восстают против своего автора. Или же против него восстают персонажи, его собственные, как ему кажется, создания. Так восстали против Иеговы сначала Люцифер и Сатана, а потом — Адам и Ева. Вот где настоящий руман, тригедия или опопея! Так восстал против меня Аугусто Перес. Когда появился мой «Туман», эту тригедию заметил критик Алехандро Плана, мой добрый друг из Каталонии. Остальные же, по умственной лени, ухватились за мою дьявольскую выдумку жанра «руман».

Мысль назвать книгу руманом — мысль на самом деле принадлежала не мне, я это доказываю в самом тексте, — была другой невинной хитростью, придуманной, чтобы заинтриговать критиков. Моя книга — роман, такой же роман, как и любой другой. Но пусть она называется руман, раз уж у нас «называться» означает «быть». Что за вздор, будто уже миновала эпоха романа! Или эпических поэм! Пока живы романы прошлых веков, роман будет жить и возрождаться. Надо только заново пережить его во сне.

Прежде чем я стал грезить Аугусто Пересом и его руманом, я пережил во сне карлистские войны, которых я был свидетелем в детстве^{24}, и написал «Мир во время войны», исторический роман, или, лучше сказать, романизированную историю по школьным законам жанра. По канонам того, что называется реализмом. Пережитое в десять лет я снова переживал, когда мне было тридцать и я писал этот роман. И продолжаю переживать в процессе нынешней истории, проходящей перед моими глазами. Она проходит и остается. Я видел во сне мою «Любовь и педагогику», изданную в 1902 году, другую мучительную трагедию. Для меня, по крайней мере, она была мучительной. Перенося свои муки на бумагу, я надеялся освободиться от них и передать их читателю. В «Тумане» опять появился трагикомический туманно-руманный дон Авито Карраскаль^{25}, объяснявший Аугусто, что жить нас учит только жизнь. Равно как видеть сны учат только сны. Затем в 1905 году последовала «Жизнь Дон Кихота и Санчо по книге Мигеля де Сервантеса Сааведра, объясненная и прокомментированная». Но не просто так, а заново увиденная во снах, пережитая и преображенная. Вы скажете, мои Дон Кихот и Санчо не похожи на сервантесовских? Ну и что? Дон Кихоты и Санчо Пансы живут в вечности — она же находится не вне времени, но внутри него; вся вечность во всем времени и вся вечность в каждом его моменте — они не принадлежат только Сервантесу, или мне, или кому-либо, видящему их в своих снах, но каждый из нас возрождает их заново. Что до меня, я считаю, что Дон Кихот открыл мне свои заветные тайны, которые он утаил от Сервантеса, особенно о своей любви к Альдонсе Лоренсо^{26}. В 1913 году, еще до «Тумана», появились мои повести, объединенные в книге под названием одной из них — «Зеркало смерти». После «Тумана», в 1917 году, я выпустил «Авеля Санчеса», это история страсти, мучительнейший из всех проделанных мною экспериментов, я вонзил свой ланцет в ужасную опухоль, общую для всей нашей испанской расы. В 1921 году я издал роман «Тетя Тула», который в последнее время, благодаря немецкому, голландскому и шведскому переводам, вызвал широкий отклик во фрейдистских кругах Центральной Европы. Следующий роман появился в 1927 году в Буэнос-Айресе под названием «Как делается роман»; эта автобиографическая книга оказалась для моего доброго друга и отличного критика Эдуардо Гомеса де Бакеро^{27}, «Андренио», при всей его тонкости, ловушкой вроде моего румана — он объявил, что думал, будто я и впрямь напишу роман о том, как делается роман. Наконец, в 1933 году были опубликованы «Святой Мануэль Добрый, мученик, и другие три истории». Все они — порождение туманных сновидений.

Книги мои удостоились переводов^{28} — сделанных без моего вмешательства — на пятнадцать языков, насколько мне известно: на немецкий, французский, итальянский, английский, голландский, шведский, датский, русский, польский, чешский, венгерский, румынский, хорватский, греческий и латышский. Но чаще всего переводили «Туман». Вначале, в 1921 году, через семь лет после его публикации, роман был переведен на итальянский Джильберто Беккари с предисловием Эцио Леви; в 1922 — на венгерский (Будапешт), перевод Гаради Виктора; в 1926 — на французский (Коллексьон де ла Ревю Эропеенн), перевод Ноэми Ларт; в 1927 — на немецкий (Мюнхен), перевод Отто Бука; в 1928 — на шведский, перевод Аллана Вута, и на английский (Нью-Йорк), перевод Уорнера Файта, и на польский (Варшава), перевод доктора Эдварда Бойе; в 1929 — на румынский (Бухарест), перевод Л. Себастьяна, и на хорватский (Загреб), перевод Богдана Радича, и, наконец, в 1935 году — на латышский (Рига), перевод Константина Раудиве. Всего десять переводов, на два больше, чем моей книги «Три назидательные новеллы и один пролог», куда входит и «Настоящий мужчина»^{29}. Почему такое предпочтение? Почему иноязычным народам больше остальных моих произведений приглянулось именно это, которое немецкий переводчик Отто Бук назвал «фантастическим романом», а американец Уорнер Файт — «трагикомическим романом»? Очевидно, из-за фантазии и трагикомизма. Я не ошибся, предположив с самого начала, что эта моя книга, названная «руманом», станет наиболее популярной. Не «Трагическое ощущение жизни» (шесть переводов), ибо оно требует некоторых философских и теологических познаний, менее распространенных, чем мы думаем, и потому меня удивил успех этой книги в Испании. Не «Жизнь Дон Кихота и Санчо» (три перевода), ибо сервантесовский «Дон Кихот» вовсе не так известен — и еще менее популярен, особенно вне Испании, да и в самой Испании тоже не очень, — как считают наши отечественные литераторы. Я даже решусь предсказать, что книги вроде моего «Тумана» могут содействовать тому, чтобы «Дон Кихота» узнали больше и лучше. Именно эта книга, а не какая-либо другая. Из-за ее национального характера? Но мой «Мир во время войны» был переведен на немецкий и чешский языки. Дело в том, очевидно, что фантазия и трагикомизм моего «Тумана» больше говорят человеку как личности — человеку вообще, стоящему одновременно выше и ниже всех классов, каст, социальных прослоек, бедному или богатому, плебею или аристократу, пролетарию или буржуа. И это хорошо известно историкам культуры, людям, которых называют учеными.

Подозреваю, что большую часть этого пролога — или металога, — который могут назвать самокритикой, мне внушил, смутно чернея в тумане, тот самый дон — он уже заслуживает такого звания, — дон Антолин Санчес Папарригопулос, выведенный в главе XXIII, хотя мне и не удалось применить в прологе строгую методу этого незабвенного, глубокого исследователя. Ах, если бы я смог, следуя его идеям, заняться историей людей, собиравшихся писать, но не сделавших этого! К этому роду, к этому типу относятся наши лучшие читатели, наши со-трудники и со-авторы, лучше даже сказать — со-творцы. Прочитав какую-нибудь историю, к примеру мой руман, они говорят: «Да ведь я думал так же гораздо раньше! Этого героя я просто знал! Мне приходило в голову то же самое!» Насколько они отличаются от самоуверенных невежд, озабоченных тем, что называют правдоподобием! Или от тех, кто считает, будто они живут наяву, не зная, что по-настоящему живет наяву лишь тот, кто сознает, что грезит, как нормален лишь тот, кто сознает свое безумие. «А кто не путает других, путается сам», — как говорил Аугусто Пересу мой родственник Виктор Готи.

Мир, где живут^{30} мои Педро Антонио и Хосефа Игнасия, дон Авито Карраскаль и Марина, Аугусто Перес, Эухения Доминго и Росарито, Алехандро Гомес — «не менее чем весь человек» — и Хулия, Хоакин Монтенегро, Авель Санчес и Елена, тетя Тула, ее сестра, шурин и племянники, Святой Мануэль Добрый и Анхела Карбальино, — вот ангел! — дон Сандалио, Эметерио Альфонсо, Селедонио Ибаньес, Рикардо и Лидувина, — весь этот мир для меня гораздо реальнее, чем мир Кановаса^{31} и Сагасты^{32}, Альфонса XIII^{33}, Примо де Риверы^{34}, Гальдоса^{35}, Переды^{36}, Менендеса-и-Пелайо^{37} и всех других, кого я знал и знаю сейчас, с кем я встречался или встречаюсь сейчас. В моем мире я выражаю себя, если вообще могу себя выразить, гораздо лучше, чем в мире всех.

А под этими двумя мирами, поддерживая их, находится другой, вечный, субстанциональный мир, где я вижу во сне самого себя и всех, кто был (а многие и остаются сейчас) плотью моего духа и духом моей плоти; мир сознания вне пространства и времени, где живет, словно волна в море, сознание моего тела. Когда я отказал в помиловании Аугусто Пересу, он возразил: «Вы не хотите оставить мне мое «я», не даете выйти из тумана, жить, жить, видеть себя, слышать, осязать, ощущать себя, страдать, жить. Значит, вы этого не хотите? Значит, я должен умереть вымышленным существом? Хорошо же, дорогой мой создатель дон Мигель, вы тоже умрете, вы тоже, и вернетесь в ничто, откуда вышли… Бог перестанет видеть вас во сне! Вы умрете, да, умрете, пусть вы и не хотите того; умрете вы и все, кто читает мою историю, все, все до единого! Вымышленные существа, как и я, такие же, как и я! Умрете все, все, все!» Так он мне сказал, и сквозь двадцать с лишним лет непрестанно звучат у меня в ушах его слова, грозный, едва слышный шепот, как библейский глас Иеговы, слова пророческие и апокалиптические! Ибо не только я умирал все это время, но умирали и умерли мои близкие, те, кто меня делал лучше и видел лучшим в своих снах. Душа жизни уходила из меня капля по капле, а иногда даже струей. Жалкие дурачки предполагают, будто я мучаюсь из-за того, что лично я смертен! Жалкие людишки! Нет, я мучаюсь за всех тех, кого видел и вижу во сне, за всех тех, кто видел и видит во сне меня. Ведь бессмертие, как и сон, дано либо всем, либо никому. Не могу припомнить случая, чтобы человек, из тех, кого я знал по-настоящему, а знать по-настоящему — значит любить, даже если думаешь, что ненавидишь, — ушел, не сказав мне наедине: «Что ты теперь такое? Что стало с твоим сознанием? Что я теперь в твоем сознании? Что стало с прежним мною?» Это и есть туман, руман, легенда, вечная жизнь… И это есть слово животворящее, снотворящее.

У Леопарди, трагически пресыщенного сновидца, есть сияющее видение — «Песнь» лесного петуха, гигантского петуха, взятого из таргумического изложения Библии^{38}, петуха, поющего о вечном откровении и призывающего смертных проснуться. Песнь кончается так: «Придет время, когда у вселенной и самой природы иссякнут силы. И так же как от величайших человеческих империй и их великолепных свершений, превозносимых в прошлые века, сегодня не осталось ни следа, ни славы, так и от всего мира, от несчетных превратностей и страданий сотворенного не сохранится ни тени, лишь полное молчание и глубочайший покой заполнят беспредельное пространство. Дивная и страшная тайна бытия всего сущего, нераскрытая и непонятая, исчезнет, канет в ничто».

Но нет, должна остаться песнь лесного петуха и шепот Иеговы вместе с нею. Должно остаться Слово, которое было в начале и будет в конце, ветер и дарованная нам духовная сила собирать туманы и сгущать их в образы. Аугусто Перес пригрозил нам всем, кто был и есть мною, всем нам, кто составляет сон Бога — или, лучше сказать, сон Его Слова, — что нам, мол, суждено умереть. Да, умирает плоть пространственная, но не плоть сна, не плоть сознания. И потому говорю вам, читатели моего «Тумана», видящие во сне моего Аугусто Переса и его мир, — это не туман. Это и есть руман, легенда, история, это и есть жизнь вечная.

Саламанка, февраль 1935 г.

Выходя из дверей своего дома, Аугусто протянул правую руку ладонью вниз, возвел глаза к небу и застыл на мгновение в этой позе величественной статуи. Нет, он не принимал во владение внешний мир, а просто проверял, идет ли дождь. Ощутив холодные моросящие капли на тыльной стороне ладони, Аугусто нахмурил брови. Нет, его не дождь беспокоил, а то, что придется раскрывать зонтик. Такой изящный, стройный, аккуратно уложенный в чехол! Сложенный зонтик столь же изящен, сколь безобразен раскрытый!

«Какое несчастье, что приходится пользоваться вещами, — думал Аугусто, — и употреблять их. Употребление портит, уничтожает любую красоту. Самое благородное назначение предметов — быть объектами созерцания. Как красив апельсин, пока его не съели! Перемена наступит лишь на небесах, когда все наши дела сведутся или, точнее говоря, возвысятся к одному только созерцанию бога и всего мира в нем. Здесь, в нашей убогой жизни, мы думаем лишь о том, как бы воспользоваться богом; мы хотели бы раскрывать его, как зонтик, чтобы он уберег нас от всяческих бед».

Сказав это, Аугусто наклонился подвернуть брюки. Наконец раскрыл зонтик и на миг задержался в раздумье: «А теперь куда? Направо или налево?» Дело в том, что Аугусто был в этой жизни не путником, но гуляющим. «Подожду, пока не пройдет какая-нибудь собака, — сказал он себе, — и пойду в том же направлении».

В эту минуту по улице прошла не собака, а изящно одетая девушка, и за нею, притягиваемый ее глазами, как магнитом, пошел безотчетно Аугусто.

Так он прошел одну улицу, вторую, третью.

«Интересно, что делает этот мальчишка? — говорил себе Аугусто, который скорее не думал, а беседовал с самим собой. — Тот, что лежит ничком на земле. Наверняка рассматривает муравья! Муравей! Ха, одна из самых лицемерных тварей! Ничего не делает, только прогуливается, а мы думаем, будто он трудится. Совсем как вон тот лоботряс, что мчится как угорелый, толкает локтями всех встречных. Бьюсь об заклад, делать ему нечего. Да что ему, собственно, делать? Он лентяй, такой же лентяй, как… Нет, я не лентяй! Воображение мое работает неустанно. Лентяи — они, те, кто говорит, что трудится, а на самом деле оглушает себя и душит мысль. Вон тот, к примеру, урод шоколадник — ишь, примостился у самой витрины да орудует пестиком, чтобы его видели — этот эксгибиционист труда. Разве он не лентяй? Но что нам за дело, трудится он или нет? Труд! Труд! Лицемерие! Кто трудится, так это вон тот несчастный паралитик, что еле волочит ноги, вот это труд… Но я-то почем знаю? Прости, братец! — это он сказал вслух. — Братец? Братья в чем? Во параличе! Говорят, все мы дети Адама. И этот Хоакинито тоже сын Адама? Прощай, Хоакин! Ну вот, уже и автомобиль мчится, пыль да грохот! Ну, какой смысл в том, чтобы поглощать расстояния? Мания путешествий порождается топофобией[4], а не филотопией[5], заядлый путешественник убегает оттуда, где был, а не стремится туда, куда прибывает. Путешествия… путешествия… Ох, как неудобно с этим зонтиком!.. Боже, что это такое?»

И он остановился перед дверью дома, куда вошла изящно одетая девушка, увлекшая его за собой глазами, как магнитом. И только тогда Аугусто понял, что следовал за нею. Привратница глядела на него насмешливо, и ее взгляд подсказал Аугусто, что надо делать. «Этот цербер ждет, — сказал он себе, — что я спрошу — как зовут сеньориту, за которой я шел, да кто она, и, конечно, именно это и надо сделать. Можно было бы ничего не предпринимать, но нет, любое дело надо доводить до конца. Ненавижу незавершенность!» Он сунул руку в карман и нашел лишь один дуро^{39}. Не имело смысла теперь идти разменивать: и время потеряешь, и случай упустишь.

— Послушайте, добрая женщина, — обратился он к привратнице, не вынимая из кармана большого и указательного пальцев. — Не могли бы вы сказать мне — поверьте, это останется между нами — имя сеньориты, которая только что вошла?

— В этом нет никакого секрета и ничего плохого, сеньор.

— Тем более.

— Ее зовут донья Эухения Доминго дель Арко.

— Доминго? Быть может, Доминга…

— Нет, сеньор, Доминго; Доминго — это первая часть ее фамилии.

— Но когда речь идет о женщине, эта фамилия должна звучать Доминга. Иначе где согласование родов?^{40}

— Я с ним не знакома, сеньор.

— А скажите… скажите мне… — Пальцы все еще в кармане. — Как это она решается выходить одна? Она девица или замужняя? Родители есть?

— Она девица, сирота, живет с теткой и дядей…

— Со стороны отца или матери?

— Знаю только, что они ей тетка и дядя.

— Этого достаточно, и даже слишком.

— Она дает уроки игры на фортепьяно.

— А играет она хорошо?

— Ну уж этого я не знаю.

— Благодарю, чудесно, достаточно, и примите от меня за беспокойство.

— Спасибо, сеньор, спасибо. Не надо ли еще чего? К вашим услугам. Не желаете ли передать записку?

— Быть может… быть может, в другой раз… Но не сейчас… Прощайте!

— Располагайте мной, сеньор, можете быть уверены, что все останется в тайне.

«Итак, сеньор, — говорил себе Аугусто, удаляясь от привратницы, — вы видите, как я скомпрометировал себя в глазах доброй женщины. И поэтому теперь я не могу достойным образом просто оставить это дело. Если оставлю, что скажет обо мне сия примерная привратница? Итак, Эухения Доминга, да нет, Доминго дель Арко? Превосходно, запишу, не то забудется. Главное в искусстве мнемотехники — записная книжка в кармане. Как говорил еще мой незабвенный дон Леонсио: не забивайте себе голову тем, что умещается в кармане! Для полноты следует добавить: не забивайте себе карман тем, что умещается у вас в голове! А привратница? Как зовут привратницу?»

Он вернулся.

— Скажите мне еще одну вещь, добрая женщина.

— Чего изволите?

— А как вас зовут?

— Меня? Маргарита.

— Прекрасно, прекрасно. Спасибо.

— Не за что.

И снова Аугусто отправился в путь и оказался на проспекте Аламеда.

Моросящий дождик прекратился. Аугусто закрыл зонтик и уложил его в чехол. Он подошел к скамейке и, пощупав ее, обнаружил, что она влажная. Тогда он вынул газету, расстелил ее на скамейке и сел. Затем вынул записную книжку и встряхнул авторучкой. «Очень полезная штука, — сказал он, — иначе пришлось бы записать имя этой сеньориты карандашом, и оно могло бы стереться. Сотрется ли ее образ в моей памяти? Но как она выглядит? Как выглядит прелестная Эухения? Я могу припомнить только глаза… Эти чудные глаза как будто меня пронзили… Пока я предавался лирическим рассуждениям, чей-то мягкий взгляд притягивал мое сердце. Посмотрим! Эухения Доминго, да, Доминго дель Арко. Доминго? Никак не привыкну, что она зовется Доминго… Нет, придется заставить ее переменить фамилию, пусть зовется Доминга. Ну, а как же наши мальчики, им придется носить вторую фамилию Доминга? Моя-то противная фамилия Перес уберется, сократится до одного П., и, значит, нашему первенцу придется отзываться на имя Аугусто П. Доминга? Но куда ты занесла меня, безумная фантазия?» И он записал в своей книжечке: Эухения Доминго дель Арко. Проспект Аламеда, 58. Выше этой записи были две стихотворные строчки:

«Ну вот, — сказал себе Аугусто, — эта Эухения, учительница музыки, перебила мне великолепное начало трансцендентального лирического стихотворения. Оно осталось незаконченным. Незаконченным? Да, в событиях, в превратностях судьбы мы лишь находим пищу для присущих нам грусти или веселья. Один и тот же случай можно считать грустным или веселым, все зависит от врожденной предрасположенности. А Эухения? Я должен написать ей, но не здесь, а дома. А может, пойти в казино? Нет, домой, домой. Для таких вещей дом, очаг. Очаг? Мой дом — это не очаг. Очаг… Очаг… Нет, пепелище. О, моя Эухения!»

И Аугусто вернулся домой.

Когда слуга открыл ему дверь…

Аугусто был богат и одинок. Старушка-мать умерла всего за полгода до этих мелких событий; он жил со слугой и кухаркой, давнишними домочадцами, еще их родители жили в доме Пересов. Слуга и кухарка состояли в браке, но детей у них не было.

Когда слуга открыл дверь, Аугусто спросил, не приходил ли кто в его отсутствие.

— Нет, сеньорито.

И вопрос и ответ были просто ритуалом — Аугусто почти никого не принимал дома.

Он вошел в кабинет, взял конверт и надписал: «Сеньорите Эухении Доминго дель Арко. Лично». И, положив перед собой чистый лист бумаги, облокотился на стол, подпер голову обеими руками и закрыл глаза. «Сперва подумаем о ней», — решил он. И напряженно стал вспоминать в темноте сияние ее глаз, случайно увлекших его.

Так просидел он некоторое время, вспоминая облик девушки, но там, на улице, он ее и не рассмотрел, а потому пришлось ее вообразить. Благодаря сильному напряжению в голове Аугусто возникла зыбкая, овеянная грезами фигура. И он заснул. Он заснул, потому что прошлую ночь его мучила бессонница.

— Сеньорито!

— А? — воскликнул он, просыпаясь.

— Обед подан.

Что его разбудило на самом деле — голос слуги или аппетит, эхом которого только и прозвучал этот голос? Тайны психологии! Так думал Аугусто, направляясь в столовую со словами: «О, эта психология!»

Он с удовольствием съел свой ежедневный обед: яичницу, бифштекс с картофелем и кусочек сыра. Потом выпил кофе и уселся в кресло-качалку. Закурив сигару, Аугусто произнес: «Ах, моя Эухения!» — и приготовился думать о ней.

«Моя Эухения, да, моя, — говорил он, — та, которую я создаю наедине, а не та, другая, из мяса и костей, случайное видение, мелькнувшее у дверей моего дома, не та, о которой говорила привратница! Случайное видение? А какое видение не случайно? В чем состоит логика видений? Она подобна логике смены фигур, возникающих из дыма моей сигары. Случай! Случай — вот внутренний ритм мировой жизни, случай — это душа поэзии. Ах, моя случайная Эухения! Вся моя жизнь, тихая, скромная, однообразная, — это пиндарическая ода^{41}, сотканная из множества мелочей повседневного. Повседневное! Хлеб наш насущный даждь нам днесь! Даждь мне, господи, все это множество насущных пустяков. Мы, люди, не изнемогаем от великих страданий и великих радостей, потому что эти страдания и радости приходят к нам окутанные густым туманом мелких событий. И наша жизнь — туман. Жизнь — туманность. Сейчас из туманности возникла Эухения. А кто она, Эухения? Ах! Я понял, что уже давно ищу ее. И пока я искал ее, она сама вышла мне навстречу. Быть может, именно это и есть находка? Если человек находит видение, которое он искал, так не потому ли, что само это видение, сжалившись, выходит ему навстречу? Не вышла ли Америка навстречу Колумбу? Не вышла ли Эухения мне навстречу? Эухения! Эухения! Эухения!»

И Аугусто спохватился, что произносит имя Эухении вслух. Слуга, который как раз проходил мимо столовой, услыхав его голос, вошел:

— Вы звали, сеньорито?

— Нет, тебя не звал. Но обожди, ведь тебя зовут Доминго?

— Да, сеньорито, — ответил ему Доминго, ничуть не удивившись подобному вопросу.

— А почему тебя зовут Доминго?

— Потому что меня так зовут.

«Хорошо, очень хорошо, — подумал Аугусто, — нас зовут так, как нас зовут. Во времена Гомера все люди и вещи имели два имени: одно им давали люди, а другое — боги. Интересно, как называет меня бог? И почему бы мне не называть себя иначе, нежели меня зовут другие? Почему бы не дать Эухении другое имя, отличное от того, каким ее называют другие, например, привратница Маргарита? Как же я ее назову?»

— Можешь идти, — сказал он слуге.

Поднявшись с кресла, Аугусто направился в кабинет, взял перо и начал писать:

— Ты сегодня запоздал, Аугусто, — сказал Виктор, — обычно ты так пунктуален.

— Дела…

— Дела? У тебя?

— А ты думаешь, дела бывают только у биржевых маклеров? Жизнь гораздо сложнее, чем ты воображаешь.

— Ну, а я гораздо проще, чем ты думаешь.

— Возможно.

— Хорошо, твой ход!

Аугусто двинул на две клетки королевскую пешку; обычно он, играя, напевал отрывки из опер, теперь же он стал говорить про себя: «Эухения, Эухения, Эухения, моя Эухения, цель моей жизни, сладостный свет звезд-близнецов в тумане, мы поборемся! В шахматах царит логика, и, однако, сколько тумана и случайностей в этой игре! Да разве в самой логике нет случайного, произвольного? И разве появление моей Эухении не логично? Не задуман ли этот ход богами в их божественных шахматах?»

— Послушай, — перебил его мысли Виктор, — мы ведь условились не брать ходов назад! Тронул фигуру — ход сделан!

— Верно, условились.

— Если ты так пошел, то я съем твоего слона.

— И правда, все моя рассеянность!

— А ты не будь рассеянным. В шахматы играть — не каштаны жарить. Надо помнить: тронул фигуру — ход сделан.

— Да, сделанного не воротишь.

— Вот так-то. В этом педагогический смысл игры.

«Но почему нельзя быть рассеянным во время игры? — говорил себе Аугусто. — Наша жизнь — игра или нет? И почему бы не брать ход назад? Логика! Быть может, письмо уже в руках Эухении? Alea jacta est[7]. Взялся за гуж… А завтра? Завтра принадлежит богу! А вчерашний день — кому? Кому принадлежит вчера? Вчера — сокровище сильных! Священное вчера, субстанция нашего повседневного тумана!»

— Шах, — снова перебил его мысли Виктор.

— Правда. Посмотрим… Как же я допустил такой разгром?

— Рассеянность, как обычно. Не будь ты таким рассеянным, стал бы у нас одним из первых игроков.

— Скажи мне, Виктор, жизнь — это игра или рассеяние?

— Да ведь сама игра — не что иное, как рассеяние.

— Тогда не все ли равно, в чем его находить?

— Только в игре, в хорошей игре!

— А почему бы не играть плохо? Что вообще значит играть хорошо и играть плохо? Почему бы нам не двигать эти фигуры не так, как мы привыкли, а иначе?

— Потому что таков наш тезис, дорогой Аугусто. Ты сам мне объяснял это, великий философ.

— Хочешь, расскажу тебе новость?

— Говори.

— Но прояви удивление, дружище!

— Я не из тех, кто удивляется a priori, или заранее.

— Ну так слушай. Знаешь ли ты, что со мной происходит?

— Ты становишься все более рассеянным.

— Дело в том, что я полюбил.

— Ба! Это я и так знаю.

— Как ты можешь это знать?

— Очень просто, ты любишь ab origine, с самого рождения. У тебя врожденная влюбленность.

— Да, любовь рождается вместе с нами.

— Я сказал не любовь, а влюбленность. Ты мог и не сообщать мне о своей любви, я уже все знаю, знаю, что ты полюбил, или, точнее говоря, влюбился. Знаю это лучше, чем ты сам.

— Но от кого? Скажи мне — от кого?

— От кого же, как не от тебя.

— Да что ты! А пожалуй, ты прав.

— Я же говорил тебе. Она блондинка или брюнетка?

— По правде говоря, я и сам не знаю. По-моему, ни то, ни другое; скажем так, светлая шатенка.

— Высокая или нет?

— Тоже не припомню. Наверное, среднего роста. Но какие глаза, какие глаза у моей Эухении!

— Эухения?

— Да, Эухения Доминго дель Арко, проспект Аламеда, пятьдесят восемь.

— Учительница музыки?

— Она самая. Но…

— Да я знаком с нею. А теперь — еще шах!

— Но…

— Шах, я тебе сказал!

— Хорошо.

И Аугусто прикрыл короля конем. В конце концов он проиграл партию.

На прощанье Виктор положил ему руку, словно ярмо, на шею и прошептал на ухо:

— Итак, маленькая Эухения? Пианисточка? Славно, Аугусто, славно, победа тебе обеспечена.

«Ох, эти уменьшительные, — подумал Аугусто, — эти ужасные уменьшительные!» И он вышел на улицу.

«Почему уменьшительные — признак нежности? — думал Аугусто по дороге домой. — Разве потому, что любовь уменьшает любимый предмет? Я влюблен! Влюблен! Кто б мог подумать… Но, может, Виктор прав? Может, я влюблен ab initio?[8]Пожалуй, да, чувство любви предшествовало появлению ее предмета. Более того, именно моя любовь породила Эухению, извлекла ее из первозданного тумана. Но если б я прикрыл короля ладьей, он бы не сделал мне мат. А что такое любовь? Кто определил ее суть? Если любовь определить, она исчезнет… Святый боже! Зачем алькальд^{43} разрешает вывески с такими безобразными буквами? Слоном я пошел неправильно. Но как же я влюбился, если не могу даже сказать, что знаком с нею? Ба! Знакомство придет позже. Любовь предшествует знакомству, а знакомство убивает любовь. «Nihil volitum quin praecognitum»[9], — учил меня отец Сарамильо; но я пришел к обратному выводу, а именно: Nihil cognitum quin praevolitum[10]^{44}. Говорят: понять — значит простить. Нет, наоборот, простить — значит понять. Сначала любовь, знание — потом. Да, но как же я не заметил, что он мне сделал мат? Что необходимо для любви? Угадать! Догадка — вот интуиция любви, угадать в тумане! Потом все уточняется, проясняется, и туман рассеется каплями, градом, снегом или камнями. Знание — это град камней. Нет. Это туман, туман! Но только орлу дано парить по туманному лону облаков! И видеть сквозь них солнце, как туманный светоч.

Орел! Что поведали друг другу при встрече^{45} улетавший с Патмоса^{46} орел Иоанна, способный глядеть на солнце и ничего не видящий в темноте ночи, и покидавшая Олимп сова Минервы^{47}, видящая во мраке, но не способная глядеть на солнце?»

В этот момент Аугусто прошел мимо Эухении, но не заметил ее.

«Знакомство приходит позже, — продолжал он рассуждать. — Но что это мелькнуло? Готов поклясться, мою орбиту пересекли две сверкающие таинственные звезды… Она? Сердце говорит мне… Но пусть помолчит, я уже дома!»

Туда он и вошел.

Аугусто направился прямо в спальню и, бросив взгляд на кровать, сказал: «Один! И спать буду один! Грезить — один! Когда спят вдвоем, сны должны быть общими. Таинственные флюиды должны объединять два мозга. А может быть, по мере того, как сердца становятся все ближе, умы все более отдаляются. Возможно. Возможно, здесь отношение обратное. Если двое любящих одинаково мыслят, то чувства противоположны; если же они охвачены одним чувством, то каждый думает о чем-то другом, быть может, совсем противоположном. Женщина любит своего мужчину лишь до тех пор, пока он думает не так, как она, точнее говоря, пока он думает. Посмотрим-ка на нашу почтенную супружескую пару».

По вечерам, перед сном, Аугусто часто играл со своим слугой Доминго партию в туте^{48}, а жена Доминго, кухарка, наблюдала за их игрой.

Партия началась.

— Двадцать в червах! — пропел Доминго.

— Что, если я женюсь? — воскликнул вдруг Аугусто.

— Очень было бы хорошо, — сказал Доминго.

— Смотря на ком, — решилась вставить его жена Лидувина.

— Но разве ты сама не вышла замуж? — спросил Аугусто.

— Смотря за кого, сеньорито.

— Как это? Объясни.

— Жениться легко; не так легко быть женатым.

— Так говорит народная мудрость, источник…

— А какая она, та, что будет вашей женой, сеньорито? — перебила Лидувина, испугавшись, что Аугусто выпалит целый монолог.

— Хочешь узнать какая? Нет, сначала ты скажи, какая она должна быть!

— Ведь вы, сеньорито, такой добрый…

— Да говори же, говори прямо.

— Вспомните, что говорила покойная сеньора.

Услыхав благоговейное упоминание о своей матери, Аугусто положил карты на стол, и на миг прошлое нахлынуло на него. Не раз его мать, эта кроткая женщина, изведавшая много горя, говорила: «Недолго мне осталось жить, сын мой; твой отец уже зовет меня. Возможно, ему я больше нужна, чем тебе. Вот уйду я из этого мира, и ты останешься в нем один — женись, женись как можно скорее. Приведи в этот дом госпожу и хозяйку. Не то чтобы я не доверяла нашим старым, преданным слугам, нет. Но все-таки приведи сюда хозяйку. И чтобы она была хозяйкой дома, сын мой, хозяйкой. Сделай ее госпожой твоего сердца, твоего кошелька, твоего добра, твоей кухни и твоих решений. Ищи женщину решительную, которая умела бы тебя любить и… управлять тобой».

— Моя жена будет играть на пианино, — сказал Аугусто, отгоняя воспоминания и тоску.

— Пианино? Какой в нем толк? — спросила Лидувина. — Для чего оно служит?

— Служит? Да главная его прелесть в том, что оно ни для чего, ну ровнехонько ни для чего не служит! Обязательно надо для чего-то служить? Опротивело…

— И наша служба тоже?

— Нет, ваша нет! К тому же пианино кое для чего служит, да, служит для того, чтобы наполнять гармонией домашний очаг, не то он превратится в пепелище.

— Гармония! А с чем ее кушают?

— Лидувина, Лидувина!

Кухарка опустила голову, смущенная его мягким укором. Так было между ними принято.

— Она будет играть на пианино, потому что она учительница музыки.

— Ну, так она не будет играть, — твердо сказала Лидувина. — Иначе для чего она выходит замуж?

— Моя Эухения… — начал Аугусто.

— А! Так ее зовут Эухенией и она учительница музыки? — спросила кухарка.

— Да, а что?

— Она живет вместе с дядей и теткой на проспекте Аламеда, в доме, где магазин сеньора Тибурсио?

— Да. Ты ее знаешь?

— Только в лицо.

— Нет, ты знаешь что-то еще, Лидувина. Скажи мне, скажи, ведь речь идет о будущем твоего хозяина, о его счастье.

— Она хорошая девушка, хорошая.

— Говори, Лидувина, говори! Ради памяти покойной матушки!

— Вспомните ее советы, сеньорито. Кто там ходит по кухне? Кот, что ли?

И служанка вышла на кухню.

— Может, закончим? — спросил Доминго.

Ты прав, нельзя так бросать партию. Чей ход?

— Ваш, сеньорито.

— Ну что ж…

И эту игру он проиграл опять по рассеянности.

«Помилуйте, сеньор, — говорил он себе, возвращаясь в спальню. — Все ее знают, все, кроме меня. Вот чудо любви. А завтра? Что мне делать завтра? Каждому дню — свои заботы. Сейчас — спать».

И он лег в постель.

И в постели он все еще говорил себе: «Да, все дело в том, что, сам того не ведая, я смертельно скучал два года… с тех пор, как умерла моя добрейшая мама… Да-да, бывает бессознательная скука. Почти все люди скучают, не сознавая этого. Скука — это основа нашей жизни, скука изобрела все игры, развлечения, романы и любовь. Туман жизни источает сладкую скуку, этакий кисло-сладкий нектар. Все будничные незначительные события, все приятные беседы, которыми мы убиваем время и продлеваем жизнь, — разве это не сладчайшая скука? О, Эухения, моя Эухения, цветок моей бессознательной скуки, приди ко мне, побудь со мною во сне, помечтай обо мне и со мною!»

И он уснул.

Он летел сквозь облака лучезарным орлом — роса на мощных крыльях, глаза устремлены на солнечный туман, сердце дремлет в сладкой скуке под панцирем груди, закаленной в бурях; вокруг тишина, сотканная из дальних гулов земли, а там, высоко в небе, две звезды-близнецы струят невидимый бальзам. «Ла Корреспонденсия!» — разорвал тишину пронзительный вопль. И Аугусто ощутил свет рождающегося дня.

«Я сплю или бодрствую? — спросил он себя, кутаясь в одеяло. — Орел я или человек? О чем пишут в газете? Какие новости мне принесет этот день? Быть может, ночью случилось землетрясение в Коркубионе^{49}? А почему не в Лейпциге? О, лирические ассоциации идей, пиндарический беспорядок! Мир — калейдоскоп. Логику вносит человек. Высшее искусство — искусство случая. А потому поспим еще». И он повернулся к стене.

«Ла Корреспонденсия!», «Уксус!». Потом — экипаж, и автомобиль, и еще какие-то детские крики.

«Невозможно! — снова заговорил с собой Аугусто. — Такова жизнь, она все повторяется. А с нею и любовь… Что такое любовь? Быть может, очищение от всяческого шума? Или квинтэссенция скуки? Подумаю об Эухении, самое время».

Он закрыл глаза, чтобы подумать об Эухении. Подумать?

Но эта мысль стала плавиться, таять и вскоре превратилась в мелодию польки. Просто внизу под окном остановился шарманщик и начал играть. Душа Аугусто звучала в лад, и он не думал.

«Суть мира в музыке, — решил Аугусто, когда замер последний звук шарманки. — И моя Эухения, она ведь тоже музыкальна? Любой закон — закон ритма, а ритм — это любовь. Прекрасно; божественное утро, девственный новый день принесли мне открытие: любовь — это ритм. Наука ритма — математика; чувственное выражение любви — музыка. Поймите правильно: не реализация, а выражение».

Его прервал легкий стук в дверь.

— Войдите!

— Вы звали меня, сеньорито? — спросил Доминго.

— Да… Завтрак!

Оказывается, он сам не заметил, как позвал слугу, да еще на полтора часа раньше, чем обычно. Но раз уж позвал, надо потребовать завтрак, хотя время и не пришло.

«Любовь оживляет и торопит аппетит, — продолжал рассуждать Аугусто. — Надо жить, чтобы любить! Да, и надо любить, чтобы жить!»

Он поднялся и позавтракал.

— Как погода, Доминго?

— Как обычно, сеньорито.

— Значит, не хорошая и не плохая.

— Угу!

Такова была теория слуги, ибо у слуги тоже были свои теории. Аугусто в это утро мылся, причесывался, одевался и снаряжался, как человек, имеющий цель в жизни и получающий от жизни истинное удовольствие, правда, слегка окрашенное меланхолией.

Он вышел на улицу, и очень скоро его сердце тревожно забилось. «Молчи! — сказал он себе. — Я ее видел, я ее знал с давних пор, да, ее образ родился вместе со мною!.. Мамочка, помоги мне!» И когда мимо него совсем близко прошла Эухения, он приветствовал ее не столько шляпой, сколько глазами.

Он был уже готов повернуться и следовать за нею, но победили здравый смысл и желание поговорить с привратницей.

«Это она, да, она, — продолжал он, — та, которую я искал много лет, сам того не зная; та, которая искала меня. Мы были предназначены друг для друга в предустановленной гармонии; мы — две монады, дополняющие одна другую. Семья — вот подлинная клетка общества. А я всего лишь молекула. Сколько поэзии в науке, боже мой! Мама, мамочка, услышь меня на небе, сын просит у тебя совета! Эухения, моя Эухения!..»

Он огляделся, не смотрит ли кто на него, так как спохватился, что обнимает руками воздух. И сказал себе: «Любовь — это экстаз, она выводит нас из себя».

Его вернула к реальности — к реальности ли? — улыбка Маргариты.

— Нет ли новостей? — спросил ее Аугусто.

— Никаких, сеньорито. Еще слишком рано.

— Когда вы отдали ей записку, она ничего не спросила?

— Ничего.

— А сегодня?

— Сегодня она спросила ваш адрес, знаю ли я вас и кто вы такой. Сказала, что вы, мол, забыли написать адрес. И потом дала мне поручение…

— Поручение? Какое? Не смущайтесь.

— Просила, если вы снова придете, сообщить вам, что она уже помолвлена, у нее есть жених.

— Жених?

— Я же вам говорила, сеньорито.

— Неважно, мы поборемся!

— Хорошо, поборемся.

— Вы обещаете мне свою помощь, Маргарита?

— Конечно, обещаю.

— Тогда мы победим!

С этим Аугусто ушел. Он отправился на Аламеду, чтобы немного остудить чувства видом зелени, послушать пение птиц о своей любви. Сердце его цвело, и там, внутри, тоже звучали как бы соловьиные трели: то пели сладостные воспоминания детства.

И прежде всего небесные воспоминания о матери источали мягкий сладостный свет на все его прошлое.

Отца Аугусто почти не помнил: отец был мифической тенью, терявшейся где-то вдалеке, казался окровавленным облаком на закате. Окровавленным потому, что Аугусто, еще малышом, видел его в крови после рвоты и окоченевшим. До сих пор отзывался в сердце, хотя столько лет прошло, материнский крик: «Сынок!» — крик, наполнивший весь дом, и нельзя было понять, звала ли она умирающего отца или Аугусто, окаменевшего от недоумения перед таинством смерти.

Чуть позже мать, дрожа от горя, прижимала его к груди и, причитая: «Сын мой, сын мой», — кропила огненными слезами. И он тоже плакал, прижимаясь к матери и не решаясь повернуть лицо и вырвать его из сладкой темноты трепещущего лона, потому что боялся увидеть перед собой кровожадные глазищи Коко^{50}.

Так шли дни, полные слез, окрашенные в черное, но постепенно слезы уходили внутрь, и траур в доме таял.

Дом был уютным и теплым. Свет проникал сквозь белые цветы, вышитые на занавесках. Кресла открывали свои объятия с сердечностью стариков, впавших в детство. На виду всегда стояла пепельница, хранившая пепел последней сигары, выкуренной отцом. А на стене висела фотография отца и матери — теперь вдовы, — сделанная в день свадьбы. Высокий мужчина сидел, положив ногу на ногу, так что виден был язычок ботинка; маленькая женщина стояла рядом, опершись рукой на его плечо, тонкой рукой, которая, казалось, была создана совсем не для того, чтобы хватать, но чтобы покоиться, как голубь, на плече мужа.

Его мать двигалась бесшумно, как птичка, всегда в черном и всегда с улыбкой, в которой застыли слезы первых вдовьих дней, они навсегда осели у рта и вокруг проницательных глаз. «Я должна жить для тебя, для тебя одного», — говорила она ему по ночам перед сном. И он уносил с собою в сон влажный от слез поцелуй.

Как сладкий сон, проходила их жизнь.

По вечерам мать читала ему — иногда жития святых, иногда роман Жюля Верна или какую-нибудь наивную бесхитростную сказку. Иногда она даже смеялась беззвучным, кротким смехом, в котором чувствовались давние слезы.

Потом он поступил в институт^{51}, и по вечерам мать проверяла его уроки. И сама училась, чтобы помогать сыну. Она выучила все чудные имена из всемирной истории и говорила ему с улыбкой: «Боже мой! Сколько глупостей ухитрились наделать люди!» Эта кроткая женщина изучала математику и проявила при этом немалые способности. «Если бы моя мать посвятила себя математике…» — говорил себе Аугусто. И он вспоминал, с каким интересом она разбирала квадратные уравнения. Учила она и психологию, но эта дисциплина давалась ей труднее всего. «Как они стараются все усложнить», — говорила она. Учила физику, химию и естествознание. В естествознании ей не нравились странные имена для обозначения растений и животных. Физиология вызывала у нее ужас, она отказалась проверять уроки по этому предмету. Изображения сердца или легких напоминали ей кровавую смерть мужа. «Все это отвратительно, сын мой, — говорила она. — Я не хочу, чтобы ты был врачом. Лучше не знать, как это выглядит изнутри».

Когда Аугусто получил степень бакалавра^{52}, она взяла его за руки, посмотрела в лицо и, разразившись слезами, воскликнула: «Если бы был жив твой отец!..» Потом она заставила его сесть к ней на колени, отчего он, уже рослый юноша, почувствовал смущение, и держала его так, молча глядя на пепельницу покойного.

А потом началось ученье в университете, студенческая дружба и меланхолия бедной матери, наблюдавшей, как сын расправляет крылья. «Я живу для тебя, для тебя, — повторяла она, — а ты? Бог знает, для какой женщины предназначен ты… Таков наш мир, сынок…» В день присвоения ему степени лиценциата права^{53}, когда он пришел домой, мать с комически серьезным видом взяла его за руку и, обняв, сказала на ухо: «Папочка благословляет тебя, сын мой!»

Мать никогда не ложилась спать первой и всегда провожала его в постель поцелуем. Поэтому он не мог задержаться где-нибудь на ночь. Мать всегда была рядом, когда он просыпался. Если он за столом чего-нибудь не ел, она тоже не притрагивалась к этому блюду.

Часто они выходили вместе на прогулку и так шли в молчании, она думала о покойном муже, а он — о том, что попадалось на глаза. Она говорила ему всегда об одном и том же, о делах будничных, старых, как мир, и почти всегда новых. Часто ее речи начинались словами: «Когда ты женишься…»

Каждый раз, когда им встречалась красивая или просто хорошенькая девушка, мать украдкой поглядывала на Аугусто.

Потом пришла смерть, тихая, чинная, кроткая и безболезненная. Она вошла на цыпочках, без шума и, как заморская птица в плавном полете, осенним вечером унесла маму. Мать умерла, вложив руку в руку сына и устремив взор на него, Аугусто чувствовал, как холодела рука и застывали глаза. Он отпустил руку, запечатлев на ней горячий поцелуй, и закрыл матери глаза. Затем он опустился на колени у кровати, и перед ним прошла история всех этих лет, похожих друг на друга как две капли воды.

А сейчас он находился на проспекте Аламеда, над ним щебетали птицы, и он думал об Эухении. У Эухении есть жених. «Чего я боюсь, сын мой, — часто говорила ему мать, — так это минуты, когда на твоем пути встретятся первые шипы». Если бы она была здесь, она превратила бы эти первые шипы в розу!

«Будь мама жива, она нашла бы выход, — сказал себе Аугусто, — в конце концов это не труднее, чем квадратное уравнение. И по существу это не более чем квадратное уравнение».

Слабый жалобный визг прервал его размышления. Аугусто огляделся и увидел в зелени кустарника несчастного щенка, искавшего, казалось, свой земной путь. «Бедняжка! — сказал Аугусто. — Его еще слепым бросили, чтобы он умер; им не хватило мужества убить его». И он взял щенка на руки.

Щенок искал сосцы матери. Аугусто поднялся и пошел домой, думая: «Когда об этом узнает Эухения, вот будет удар для моего соперника! Она, конечно, полюбит бедного песика! Ведь он такой милый, такой славный! Бедняжка, как он лижет мне руку!..»

— Принеси молока, Доминго, только быстро, — сказал он слуге, едва тот открыл ему дверь.

— Чего вам вздумалось купить щенка, сеньорито?

— Я не купил его, Доминго, этот песик — не раб, он свободный; я нашел его.

— Ну да, он просто подкидыш.

— Все мы подкидыши, Доминго. Принеси молока.

Доминго принес молока и тряпочку, чтобы щенку было легче сосать. Затем Аугусто велел купить соску для Орфея — так он неизвестно почему окрестил песика^{54}.

Отныне Орфей стал его наперсником и поверенным всех тайн его любви к Эухении.

«Пойми, Орфей, — мысленно говорил Аугусто, — мы должны бороться. Что ты мне посоветуешь? Ах, если бы тебя знала моя мать… Но ты погоди, погоди, придет день, когда ты будешь спать на коленях у Эухении и чувствовать на себе ее теплую, нежную руку. А сейчас что мы будем делать, Орфей?»

Обед в тот день был унылым, прогулка — тоже унылой, и партия в шахматы унылой, унылыми были и сны в ту ночь.

«Я должен принять решение, — говорил себе Аугусто, прогуливаясь напротив дома номер 58 по проспекту Аламеда, — так дальше продолжаться не может».

В эту минуту открылась дверь балкона на втором этаже, где жила Эухения, и вышла сухопарая седая дама с клеткой в руках. Она собиралась вынести на солнышко свою канарейку. Но как только она повесила клетку, гвоздь выпал — и клетка полетела вниз. «Ах, моя Крошка!» — раздался отчаянный крик. Аугусто поспешно схватил клетку с метавшейся в испуге канарейкой.

Аугусто поднялся с канарейкой, трепетавшей в клетке, и с сердцем, трепетавшим в его груди. Дама уже ждала его.

— Я так благодарна вам!

— Ну что вы, сеньора.

— Моя Крошка! Пташечка милая! Ну замолчи, успокойся! Не желаете ли войти, сеньор?

И Аугусто вошел.

Дама провела его в гостиную и со словами: «Обождите немного, я отнесу мою птичку», — оставила одного.

Тотчас в гостиную вошел пожилой господин в темных очках и феске. Конечно, это был дядя Эухении. Усевшись рядом с Аугусто, господин обратился к нему на эсперанто.

В переводе эта фраза означала: «Вы согласны со мной, что всеобщий мир наступит скоро и благодаря эсперанто?»

Аугусто подумал о бегстве, но любовь к Эухении удержала его. Господин продолжал говорить на эсперанто.

Наконец Аугусто решился.

— Я не понимаю ни слова, сеньор.

— Он, конечно, говорил с вами на этом проклятом жаргоне, который называют эсперанто, — сказала тетка Эухении, вошедшая в эту минуту в гостиную. И, обращаясь к мужу, добавила: — Фермин, этот господин принес канарейку.

— Я понимаю тебя не лучше, чем ты меня, когда я говорю на эсперанто, — отвечал ей муж.

— Этот господин подобрал внизу мою бедную Крошку и был настолько любезен, что принес ее. Простите, — она обернулась к Аугусто, — как вас зовут?

— Я — Аугусто Перес, сеньора, сын покойной вдовы Перес Ровира, которую вы, быть может, знали.

— Сын доньи Соледад?

— Совершенно верно.

— Как же, очень хорошо знала. Примерная вдова и мать, поздравляю вас с такой матерью.

— А я поздравляю себя с тем, что счастливый случай позволил мне познакомиться с вами.

— Счастливый! Вы называете счастливым это происшествие?

— Для меня — да.

— Благодарю вас, — сказал дон Фермин и добавил: — Людьми и их делами управляют таинственные законы, которые человек, однако, может отгадывать. У меня, сеньор, почти обо всем есть собственное мнение.

— Оставь свои бредни! — воскликнула тетка. — Как это вам удалось так быстро прийти на помощь моей птичке?

— Не буду хитрить, сеньора, и открою вам свое сердце: я ходил вокруг вашего дома.

— Нашего дома?

— Да, сеньора. У вас такая очаровательная племянница.

— Довольно, сеньор. Так-так, вот почему это был счастливый случай. Теперь я вижу, что бывают провиденциальные канарейки.

— Кто может знать пути провидения? — сказал дон Фермин.

— Я их знаю, дорогой мой! Я! — воскликнула сеньора и обернулась к Аугусто. — Для вас двери этого дома всегда открыты… Еще бы! Для сына доньи Соледад… Что бы там ни было, вы поможете мне бороться с капризом, который наша девочка вбила себе в голову.

— А свобода? — вставил дон Фермин.

— Да помолчи ты со своим анархизмом!

— Анархизмом? — воскликнул Аугусто.

Лицо дона Фермина расплылось от удовольствия, и он сказал самым сладким голосом:

— Да, друг мой, я анархист, мистический анархист, но только в теории, поймите меня правильно, в теории. Не бойтесь, — говоря это, он положил Аугусто руку на колено, — я не бросаю бомб. Мой анархизм чисто духовного характера. Дело в том, друг мой, что у меня есть почти обо всем свое собственное мнение.

— А вы тоже анархистка? — спросил Аугусто у тетки, чтобы сказать хоть что-нибудь.

— Я? Да это вздор! Можно ли, чтобы никто не управлял? Если никто не управляет, кто будет подчиняться? Разве вы не понимаете, что это невозможно?

— Маловеры, вы говорите «невозможно»… — начал дон Фермин.

Но жена перебила его:

— Хорошо, дорогой сеньор Аугусто, договор между нами заключен. Я уверена, что вы человек весьма достойный, хорошо воспитанный, из приличной семьи и рента у вас более чем приличная… Решено, с сегодняшнего дня вы мой кандидат.

— Такая честь, сеньора…

— Да, надо образумить эту девчонку. Она, знаете ли, не злая, но очень капризна. Конечно, в детстве ее так баловали! Когда случилась эта катастрофа с моим несчастным братом…

— Катастрофа? — не понял Аугусто.

— Да, поскольку это всем известно, мне незачем от вас скрывать. Отец Эухении покончил с собой после неудачной биржевой операции, и имущество его оказалось заложенным на такую сумму, что вся рента Эухении уходит на погашение долга. И бедная девочка решила скопить денег своими уроками, чтобы выкупить закладную. Вообразите себе! Да ей это не удастся, хоть бы она давала уроки шестьдесят лет!

В этот миг у Аугусто зародилась идея, идея великодушная и героическая.

— Девушка совсем не злая, — продолжала тетка, — но ее невозможно понять.

— Вот если выучить эсперанто… — начал дон Фермин.

— Оставь в покое универсальные языки. Мы и на родном-то не можем договориться, а ты собираешься ввести чужой.

— Но не считаете ли вы, сеньора, — спросил Аугусто, — что будет лучше, если все люди заговорят на одном языке?

— Вот, вот! — ликующе воскликнул дои Фермин.

— Да, сеньор, — сказала тетка твердо, — на одном языке хорошо: на испанском, а со служанками, которые просто дуры, на астурийском.

Тетушка Эухении была из Астурии и держала служанку-астурийку, которую она бранила на родном наречии.

— Конечно, теоретически, — добавила она, — было бы неплохо, чтобы все говорили на одном языке. Но теоретически мой муж даже против брака.

— Простите, — сказал, поднимаясь, Аугусто, — простите, если я обеспокоил вас.

— Никакого беспокойства, сеньор, — ответила тетка, — и помните: вы должны бывать у нас. Теперь вы мой кандидат.

Провожая гостя, дон Фермин сказал ему на ухо:

— Даже и не думайте об этом!

— Почему? — спросил Аугусто.

— Бывают, знаете ли, предчувствия, друг мой, предчувствия…

На прощание тетка сказала ему:

— Вы — мой кандидат, помните.

Когда Эухения вернулась домой, тетка сразу сказала ей:

— Ты знаешь, кто здесь был? Дон Аугусто Перес.

— Аугусто Перес… Аугусто Перес… Ах, да! И кто его привел?

— Моя канарейка.

— А зачем он приходил?

— Что за вопрос! Ради тебя.

— Пришел ради меня, но привела его канарейка. Не понимаю. Уж лучше бы ты говорила на эсперанто, как дядя Фермин.

— Он приходил ради тебя, это молодой человек приятной наружности, статный, хорошо воспитанный, неглупый, а главное, богатый, дорогая, богатый.

— Не нужно мне его богатство, я работаю не для того, чтобы продаваться.

— Кто говорит об этом, злючка?

— Хорошо, тетушка, хорошо, оставьте шутки.

— Ты его увидишь, малышка, увидишь и переменишь свое мнение.

— Ну, уж этому не бывать!

— Не зарекайся, может, еще придется напиться этой водицы.

— Пути провидения неисповедимы! — воскликнул дон Фермии. — Бог…

— Послушай, — перебила его жена, — как это у тебя совмещается с анархизмом? Я тебе говорила это уже тысячу раз. Если никто не должен управлять, зачем тогда бог?

— Я — анархист мистический, жена, ты это слышала от меня тоже тысячу раз, мистический. Бог не управляет, как это делают люди. Бог — тоже анархист. Он не управляет, а…

— А повинуется, так, что ли?

— Верно сказала, верно. Сам бог просветил тебя. Подойди ко мне.

Он взял жену за руки, посмотрел ей в лицо, сдул со лба белые завитки волос и добавил:

— Сам бог вдохновил тебя. Да, бог повинуется.

— Только в теории, не так ли? А ты, Эухения, оставь глупости, для тебя это прекрасная партия.

— Я тоже анархистка, тетушка, но не такая, как дядя Фермии, без мистики.

— Ну, мы еще посмотрим! — закончила разговор тетка.

«Ах, Орфей, Орфей! — говорил уже дома Аугусто, давая песику молоко. — Я сделал великий, решительный шаг: я проник в ее очаг, в ее святилище. Ты знаешь, что такое решительный шаг? Ветры судьбы гонят нас, и все наши шаги — решительные. Наши шаги? Или не наши шаги? Да, мой Орфей, мы идем по дикому, заросшему лесу, без тропинок. Тропинку прокладывают наши ноги, шагая наудачу. Некоторые думают, что их ведет звезда: меня же ведут две звезды, две звезды-близнецы. Звезда — это только проекция тропинки на небо, проекция случайности.

Решительный шаг! Скажи, Орфей, разве есть необходимость в боге, в мире, в чем бы то ни было? Почему что-то должно существовать? Не думаешь ли ты, что идея необходимости — это лишь высшая форма, которую в нашем сознании принимает случайность?

Откуда взялась Эухения? Она мое создание или я ее создание? Или же мы создали взаимно друг друга: я — ее, а она — меня? Но, быть может, все целое создано каждым единичным явлением, а единичное — целым? И что такое создание? Что такое ты, Орфей? Что такое я?

Мне часто приходило в голову, Орфей, что меня нет, и я бродил по улицам, воображая, будто люди меня не видят. А иногда мне чудилось, что люди видят меня не таким, каким я вижу себя, и в то время, как мне кажется, что я шагаю весьма прилично, чинно, на самом деле я, сам того не зная, паясничаю, а прохожие смеются и издеваются надо мной. С тобой такого не случалось, Орфей? Хотя нет, ты ведь еще молод, и у тебя нет жизненного опыта. Кроме того, ты — собака.

Но скажи мне, Орфей, разве собаки никогда не представляют себя людьми? Ведь люди иногда воображают себя собаками.

Что за жизнь у меня, Орфей, что за жизнь, особенно с тех пор, как умерла мама! Каждый час приходит подгоняемый прошедшими часами; ведь я не знал, что такое будущее. А сейчас, когда я его начинаю смутно различать, мне кажется, оно превратится в прошлое. Эухения стала для меня почти воспоминанием. Эти дни, уходящие в прошлое, этот вечный день, уходящий в прошлое… растворяется в тумане скуки. Сегодня, как вчера; завтра, как сегодня. Посмотри, Орфей, посмотри на пепел, оставленный отцом.

Вот он, символ вечности, Орфей, грозной вечности. Когда человек остается один и отводит взор от будущего, от мечты, ему открывается ужасающая пропасть вечности. Вечность — это не будущее. Когда мы умираем, смерть заворачивает нас по нашей орбите, и мы отправляемся назад, к прошлому, к тому, что было. Так, без конца, мы разматываем клубок нашей судьбы, уничтожая все бесконечное, создавшее нас в вечности, мы движемся в ничто, никогда его не достигая, ибо оно никогда не существовало.

Под этим потоком нашего существования, внутри него, течет другой поток в обратном направлении: здесь мы движемся от вчера к завтра, а там от завтра — к вчера. Судьба наша ткется и распускается одновременно. И иногда до нас доносятся дуновения, запахи и даже таинственные шумы из этого другого мира, из этого нутра нашего мира. Нутро истории — это противоистория, процесс, обратный тому, который мы знаем. Подземная река течет от моря к роднику.

А сейчас в небе моего одиночества сияют глаза Эухении. Они сияют ярко, как слезы моей матери. Они заставляют меня верить, что я существую, — сладостная иллюзия! Amo — ergo sum[11]. Моя любовь, Орфей, как благодатный дождь, в котором рассеивается и уплотняется сгустками туман существования. Благодаря любви я ощущаю свою душу, я осязаю ее. Душа начинает болеть в самой сердцевине, и все благодаря любви, Орфей. А сама душа, что она, как не любовь, не воплощенное страдание?

Приходят дни, и уходят дни, а любовь остается. Там, внутри, в глубине, соприкасаются и сталкиваются поток этого мира и встречный поток мира другого; от их соприкосновения и столкновения рождается самое грустное и самое сладостное страдание — страдание жизни.

Посмотри, Орфей, вот рама, вот основа, смотри, как снует челнок туда и обратно, как играют нити, но скажи мне, на какой стержень наматывается ткань нашего существования? Где этот стержень?»

Орфей никогда не видел ткацкого станка, и вряд ли он понял своего хозяина. Но пока тот говорил, пес смотрел ему в глаза и угадывал чувства Аугусто.

Аугусто дрожал, он чувствовал себя на кресле, как на эшафоте: его обуревало неистовое желание вскочить, пройтись по этой гостиной, взмахнуть руками, закричать, завертеться волчком, забыть о своем существовании. Ни донье Эрмелинде, ни дону Фермину, анархисту в теории и мистику, не удавалось вернуть его к действительности.

— Я считаю, — говорила донья Эрмелинда, — вам, дон Аугусто, самое лучшее подождать, она вот-вот придет; я позову ее, вы увидите друг друга, познакомитесь, а знакомство — это уже первый шаг. В таких делах надо начинать со знакомства, не правда ли?

— Конечно, сеньора, — откликнулся как бы из другого мира Аугусто, — сначала надо увидеться и познакомиться.

— Я считаю, когда она познакомится с вами, тогда… все станет ясно!

— Ничуть, — заметил дон Фермин, — пути провидения всегда неисповедимы… Что для женитьбы желательно или даже необходимо сначала познакомиться, сомневаюсь, сомневаюсь… Единственное подлинное знакомство — знакомство post nuptias[12]. Как я тебе уже объяснял, жена, это означает на языке Библии «познать». И поверь мне, нет более существенного и субстанционального познания, чем это взаимопроникающее…

— Замолчи, замолчи, не говори глупостей.

— Познание, Эрмелинда…

Раздался звонок.

— Это она! — таинственным тоном воскликнул дядюшка.

Аугусто показалось, что огненная волна, поднявшись с полу, пронизала его с ног до головы и унеслась куда-то ввысь. Сердце застучало в груди.

Послышался звук открываемой двери, а затем шаги — быстрые, ровные, ритмичные. И Аугусто с удивлением почувствовал, что к нему вернулось спокойствие.

— Я позову ее, — сказал дон Фермин, приподымаясь.

— Ни в коем случае! — воскликнула донья Эрмелинда и позвонила.

Появилась служанка.

— Скажите сеньорите Эухении, чтобы она зашла к нам.

Затем последовало молчание. Все трое молчали, как заговорщики. Аугусто говорил про себя: «Смогу ли я выдержать? Ведь когда ее глаза заполнят проем двери, я покраснею, как мак, или побелею, как лилия. Вдруг у меня разорвется сердце?»

Послышался шорох, будто вспорхнула голубка, легкое, отрывистое «ах!», и глаза Эухении на лице, сияющем свежестью жизни, глаза, венчавшие ее тело, которое словно не отягощало землю, вспыхнули, подобно новому, таинственному духовному свету. Аугусто сразу же почувствовал покой, безмерный покой, словно он врос в кресло, как растение, забывшее себя, растворившееся в таинственном духовном свете, который излучали эти глаза. Только услышав, как донья Эрмелинда сказала племяннице: «Это наш друг, дон Аугусто Перес…» — он пришел в себя и поднялся, стараясь улыбаться.

— Это наш друг, дон Аугусто Перес, он желает познакомиться с тобой.

— Это вы принесли канарейку? — спросила Эухения.

— Да, я, сеньорита, — ответил Аугусто, подходя к ней и протягивая руку. Промелькнула мысль: «Она обожжет меня своей рукой!»

Но ничего такого не случилось. Холодная белая рука, холодная, как снег, и белая, как снег, прикоснулась к его руке. И Аугусто ощутил, как по всему его существу разлился мир.

Эухения присела.

— Этот господин… — начала пианистка.

«Этот господин… этот господин… — подумал мгновенно Аугусто, — этот господин! Называет меня «господин»! Плохой знак!»

— Этот господин, деточка, по счастливой случайности…

— Да, из-за канарейки.

— Пути провидения неисповедимы, — произнес анархист.

— Этот господин, — продолжала тетка, — познакомился с нами по счастливой случайности, и оказалось, что он сын одной дамы, которую я знала и очень уважала, так вот, этот господин стал другом нашего дома и желает познакомиться с тобой, Эухения.

— И выразить вам мое восхищение, — добавил Аугусто.

— Восхищение? — воскликнула Эухения.

— Да, я восхищаюсь вами как пианисткой!

— Ах, оставьте!

— Я знаю, сеньорита, как велика ваша любовь к искусству…

— К искусству? Вы имеете в виду музыку?

— Конечно!

— Ну, так вас обманули, дон Аугусто!

«Дон Аугусто, дон Аугусто! — подумал он. — Дон!.. Какое зловещее предзнаменование в этом слове «дон»! Почти так же плохо, как «господин». И затем сказал вслух:

— Разве вам не нравится музыка?

— Ни капельки, уверяю вас.

«Лидувина права, — подумал Аугусто, — после замужества, если муж будет ее содержать, она даже не дотронется до клавиш». И затем вслух:

— Видите ли, все говорят, что вы отличная учительница…

— Просто я стараюсь как можно лучше выполнять свои обязанности, я ведь должна зарабатывать себе на жизнь.

— Кто говорит, что ты должна зарабатывать на жизнь?.. — начал дон Фермин.

— Хорошо, хватит об этом, — перебила тетка, — сеньор Аугусто уже все это знает.

— Все? Что все? — жестко спросила Эухения, делая легкое движение, чтобы подняться.

— Ну, насчет долга.

— Как? — воскликнула племянница, вскочив на ноги. — Что все это значит? Чем вызван ваш визит?

— Я тебе уже говорила, племянница, этот господин желает познакомиться с тобой. И не волнуйся так, пожалуйста.

— Но есть вещи…

— Простите вашу тетушку, сеньорита, — взмолился Аугусто, поднимаясь, в свою очередь, со стула (одновременно дядя и тетя сделали то же самое), — поверьте, я только хотел познакомиться… Что же касается долга по закладной, вашего самопожертвования и трудолюбия, то я ничего не предпринимал, чтобы узнать от вашей тетушки столь интересные подробности, я…

— Да, вы только принесли сюда канарейку через несколько дней после того, как послали мне письмо.

— Правда, я этого и не отрицаю.

— Хорошо, сеньор, я отвечу на ваше письмо, когда захочу и когда никто не будет меня принуждать. А сейчас мне лучше уйти.

— Прекрасно, великолепно! — воскликнул дон Фермин. — Вот прямота и свобода! Вот женщина будущего! Таких женщин надо завоевывать силой, друг Перес, силой!

— Сеньорита! — умоляюще произнес Аугусто, подходя ближе.

— Вы правы, помиримся, — сказала Эухения и дала ему на прощанье руку, такую же белую и холодную, как раньше, — как снег.

Когда ее глаза, источники таинственного духовного света, исчезли, Аугусто почувствовал, что огненная волна снова прошла по его телу; сердце тревожно стучало в груди, а голова, казалось, вот-вот лопнет.

— Вы плохо себя чувствуете? — спросил дон Фермин.

— Что за девчонка, боже мой, что за девчонка! — восклицала донья Эрмелинда.

— Восхитительна! Великолепна! Героиня! Настоящая женщина! — говорил Аугусто.

— И я так думаю! — добавил дядя.

А тетка повторила:

— Простите, дон Аугусто, простите, эта девчонка — настоящая колючка. Кто бы мог подумать!

— Но я в восхищении, сеньора, в восхищении! Твердость и независимость ее характера — я-то ими не обладаю — меня больше всего пленяют. Она, она и только она — та женщина, которая мне нужна!

— Да, сеньор Перес, — провозгласил анархист, — Эухения — женщина будущего!

— А я? — спросила донья Эрмелинда.

— Ты? Ты женщина прошлого! Говорю вам, Эухения — женщина будущего. Не зря она слушала меня целыми днями, когда я рассказывал ей про общество грядущего и будущую женщину; не зря я внушал ей освободительные идеи анархизма… только без бомб.

— Я думаю, — сказала с досадой тетка, — что она способна и бомбы кидать!

— Пусть даже бомбы… — вставил Аугусто.

— Нет, нет, уж это лишнее! — сказал дядя.

— А какая разница?

— Дон Аугусто! Дон Аугусто!

— Я считаю, — добавила тетка, — что вы не должны отказываться от своих намерений из-за всего случившегося…

— Ни в коем случае! Теперь она мне кажется еще достойней.

— Покорите же ее! Мы на вашей стороне, вы можете приходить сюда, когда вам вздумается, хочет того Эухения или нет.

— Но, Эрмелинда, ведь она же не выразила неудовольствия по поводу визитов дона Аугусто! Надо покорить ее силой, друг мой, силой! Вы узнаете ее и поймете, какого она закала. Она — настоящая женщина, дон Аугусто, и ее надо брать силой, силой. Разве вы не желали узнать ее?

— Да, но…

— Все ясно. Боритесь, мой друг, боритесь!

— Вы правы, конечно. А теперь — до свидания!

Дон Фермин, отозвав Аугусто в сторону, сказал:

— Я забыл предупредить вас: когда будете писать Эухении, пишите в ее имени «хоту», а не «хе», и в «дель Арко» «к».

— А почему?

— Потому что, пока не пришел счастливый для человечества день, когда эсперанто станет единственным языком — одним для всего человечества, — следует писать по-испански с фонетической орфографией. И долой букву «аче»! «Аче» — это абсурд, это реакция, самовластье, средние века, отсталость! Долой «аче»!

— Вы еще и фонетист?

— Еще? Почему «еще»?

— Кроме анархии и эсперанто, еще фонетика…

— Это все одно, сеньор. Анархизм, эсперантизм, спиритизм, вегетарианство, фонетика… все одно! Долой самовластье! Долой многоязычие! Долой «аче»! Прощайте!

Они простились, и Аугусто вышел на улицу, почувствовав облегчение и даже некоторое удовлетворение. Он и не предполагал, что будет в таком душевном состоянии. Облик Эухении, как она предстала перед ним при первой встрече вблизи и в спокойной обстановке, не причинил ему страданий, но, напротив, вселил еще больше пыла и воодушевления. Мир казался ему шире, воздух чище, небо светлее. Все было так, как будто он впервые дышит полной грудью. В самой глубине души ему пел голос матери: женись! Почти все встречные женщины казались ему красивыми, многие — прекрасными, и ни одна не показалась уродливой. Мир словно озарился для него новым, загадочным светом от двух невидимых звезд, сверкавших где-то далеко за голубым небосводом. Он начинал познавать мир. И Аугусто почему-то стал думать о том, что обычное смешение плотского греха с грехопадением наших прародителей, отведавших плод с древа познания добра и зла, имеет глубинный смысл.

И еще он обдумывал теорию дона Фермина об источнике познания.

Когда Аугусто пришел домой и навстречу ему выбежал Орфей, он взял щенка на руки, приласкал и сказал: «Сегодня мы начинаем новую жизнь, Орфей. Ты не чувствуешь, что мир стал просторней, воздух чище, а небо светлее? Ах, если б ты ее видел, если б ты знал ее!.. Тебе стало бы горько, что ты всего лишь собака, как горько мне, что я всего лишь человек. Скажи мне, Орфей, откуда у собак знание, если вы не грешите, если ваше познание вообще не грех? Познание, не являющееся грехом, — это не познание, оно не рационально».

Подавая обед, верная Лидувина пристально взглянула на него.

— Что ты так смотришь? — спросил Аугусто.

— Вы как будто изменились.

— С чего ты решила?

— У вас другое лицо.

— Тебе так кажется?

— Ей-богу. Вы что, уже уладили дело с пианисткой?

— Лидувина! Лидувина!

— Не буду, сеньорито, не буду. Но меня так волнует ваше счастье!

— Кто знает, что такое счастье?

— Ваша правда.

И оба они посмотрели на пол, как будто под ним была скрыта тайна счастья.

На следующий день о том же говорила Эухения с молодым человеком в тесной каморке привратницы, которая деликатно вышла подышать свежим воздухом у подъезда.

— Пора это прекратить, Маурисио, — говорила Эухения, — так больше продолжаться не может, особенно после вчерашнего визита.

— Так ты же сказала, — отвечал Маурисио, — что этот твой поклонник какой-то нудный тип, да еще вроде блаженного.

— Все так и есть, но он богат, и тетка не оставит меня в покое. Конечно, мне не хочется никого огорчать, но и надоедать себе я тоже не позволю.

— Выгони его!

— Откуда? Из дома моих родственников? А если они этого не желают?

— Не обращай на него внимания.

— Да я не обращаю и обращать не собираюсь, только боюсь, этот дурачок будет приходить в то время, когда я дома. Ты же понимаешь, запираться у себя в комнате и отказываться выходить к нему — это не поможет, хоть он и не будет со мной встречаться, но станет изображать молчаливого страдальца.

— Пусть себе изображает.

— Не выношу попрошаек, никаких, особенно тех, кто просит милостыню глазами. Если б ты видел, какие взгляды он на меня бросает!

— Его взгляды тебя волнуют?

— Стесняют. И чего тут скрывать? Да, волнуют.

— Боишься?

— Не говори глупостей! Я ничего не боюсь. Для меня никто не существует, кроме тебя.

— Я знаю, — сказал убежденно Маурисио и положил руку на колено Эухении.

— Пора уже тебе решиться, Маурисио.

— На что решиться, любовь моя?

— Как это на что? Будто ты не знаешь? Пора нам наконец пожениться!

— А на что мы будем жить?

— На мои деньги, пока ты не найдешь работу.

— За твой счет?

— Да, за счет ненавистной музыки!

— На твои деньги? Ну нет! Никогда! Никогда! Никогда! Все, что угодно, только не за твой счет! Я буду искать работу, буду ее искать, а пока подождем…

— Подождем, подождем… а годы-то идут! — воскликнула Эухения, стуча каблучком об пол, каблучком той самой ноги, на которой покоилась рука Маурисио.

А он, почувствовав это, снял руку с коленки, но только для того, чтобы обнять Эухению за шею и поиграть одной из серег. Эухения позволила ему эту вольность.

— Послушай, Эухения, для забавы ты можешь разок-другой сделать глазки этому сопляку.

— Маурисио!

— Ты права, не сердись, любовь моя! — И он притянул к себе голову Эухении, нашел ее губы своими и, закрыв глаза, припал к ней влажным, долгим поцелуем.

— Маурисио!

Он поцеловал ее глаза.

— Так больше продолжаться не может, Маурисио!

— Почему? Разве бывает лучше, чем сейчас? Ведь нам никогда лучше не будет.

— Говорю тебе, так больше продолжаться не может. Ты должен найти работу. Я ненавижу музыку.

Она, бедняжка, смутно чувствовала, не отдавая себе в том отчета, что музыка — это вечная подготовка, подготовка к победе, которой никогда не будет, вечная дорога, не кончающаяся никогда. Ей опротивела музыка.

— Я буду искать работу, Эухения, буду искать работу.

— Ты всегда говоришь одно и то же, но ничего не меняется.

— Ты так думаешь?

— Нет, я знаю, ты по сути просто лентяй, и придется мне искать для тебя работу. Конечно, ведь вам, мужчинам, легче ждать!

— Это ты так думаешь…

— Да, да, я хорошо знаю, о чем говорю. И повторяю тебе, у меня нет никакого желания видеть умоляющие глаза дона Аугусто, глаза голодной собаки…

— Что за сравнение, деточка!

— А сейчас, — она поднялась и отвела его руку, — выйди для успокоения на воздух. Тебе это очень нужно!

— Эухения! Эухения! — прошептал он прерывистым лихорадочным голосом на ухо. — Если бы ты меня любила…

— Кому надо поучиться любить, так это тебе, Маурисио. Любить, — и заодно быть мужчиной! Ищи работу и решайся быстрее: если не найдешь, работать буду я; но решай скорее, иначе…

— Что иначе?

— Ничего! Но с этим надо покончить!

И, не дав ему ответить, она вышла из каморки. Поравнявшись с привратницей, Эухения сказала:

— Ваш племянник остался там, сеньора Марта, скажите ему, чтобы он наконец решился.

И Эухения, высоко подняв голову, вышла на улицу. А там шарманка визгливо играла залихватскую польку. «Ужас! Ужас! Ужас!» — проговорила девушка и не пошла, а почти побежала по улице.

На следующий день после визита к Эухении, в тот же самый час, когда она в каморке подгоняла своего ленивого обожателя, Аугусто, которому надо было с кем-то поделиться, направился в казино повидать Виктора.

Другим, совсем другим человеком чувствовал себя Аугусто, как будто явившийся пред ним образ сильной женщины — а глаза Эухении излучали силу — перевернул всю его душу, как плуг землю, и открыл в нем скрытый доселе источник. Он тверже ступал по земле, он дышал свободнее.

«У меня появилась цель, направление в жизни, — говорил он себе, — завоевать эту девушку или дать ей завоевать меня. А это одно и то же. В любви все равно: быть победителем или побежденным. Хотя нет! Нет! Сейчас быть побежденным — значит уступить другому. Да, другому, потому что, без сомнения, есть другой. Другой? Кто другой? Быть может, это я — другой? Я поклонник, искатель, а другой… другой, как мне кажется, уже не поклонник и не искатель, он не добивается и не ищет, он уже нашел. Конечно, нашел не более чем любовь прелестной Эухении. Не более?..»

Женское тело, излучавшее свежесть, здоровье и радость, промелькнуло рядом и, прервав его монолог, увлекло Аугусто за собою. Почти машинально он следовал за женщиной, за этим телом, продолжая рассуждать.

«Какая красивая! Эта, и та тоже, и другая. А тот, другой, наверное, не добивается и не ищет, а его добиваются и ищут. Возможно, он ей и не отвечает так, как она заслуживает… Но откуда столько радости в этой девочке! Откуда взяла она такие глаза? Почти как у Эухении! Как сладко, наверное, забыть о жизни и о смерти в ее объятьях! Покоиться в ее объятьях, как в теплых волнах! Другой! Но другой — это не возлюбленный Эухении, не тот, кого она любит, другой — это я. Да, другой — это я, я!»

Когда Аугусто пришел к такому заключению, девушка, за которой он следовал, вошла в дом. Аугусто остановился и оглядел здание. И только тогда понял, что шел следом за девушкой. Ах да, ведь он хотел идти в казино, надо отправиться туда. И он продолжал думать:

«Но сколько же красивых женщин в мире! Боже мой! Почти все. Благодарю, господи, благодарю. Gratis agimus tibi propter magnam gloriam tuam![13] Слава твоя, господи, в красоте женщин! Но какие волосы, боже, какие волосы!»

Эти великолепные волосы принадлежали служанке, которая с корзинкой в руке пересекла ему дорогу. И он повернул за нею. В золоте ее волос светилось солнце, они словно стремились вырваться из тугой косы, чтобы расплавиться в ясном и свежем воздухе. А под волосами открывалось личико — все в улыбке.

«Я — другой, я — это другой, — продолжал Аугусто, следуя за девушкой с корзинкой. — Но разве нет других женщин? Да, для другого — есть другие! Но таких, как она, как моя единственная, нет, нет! Они все — лишь подражания ей, моей единственной, сладостной Эухении! Моей? Да, силой мысли и желания я ее делаю моей. Тот другой, точнее говоря, тот первый, может обладать ею физически, но таинственный свет ее глаз принадлежит мне, только мне! А разве не отражают таинственный духовный свет и эти золотые волосы? На свете только одна Эухения или две? Одна — моя, а другая — ее возлюбленного? Ну если так, если их две, пусть он остается со своею, а я останусь с моею. Когда приходит грусть, особенно по ночам, когда мне, сам не знаю почему, хочется плакать, как должно быть приятно закрыть лицо, рот и глаза этими золотыми волосами и вдыхать через них воздух, очищенный и душистый! Но…»

Он вдруг почувствовал, что его мысли что-то прервало. Служанка остановилась поболтать с приятельницей. Колебание длилось минуту, и Аугусто со словами: «Ба, сколько появилось красивых женщин с тех пор, как я узнал Эухению!» — снова зашагал по дороге в казино.

«Если она будет упорно предпочитать другого, то есть первого, я, пожалуй, приму героическое решение, которое поразит всех моим великодушием. Любит она меня или нет, но ее долг я так не оставлю!»

Взрыв хохота, исходивший, казалось, с ясного неба, прервал его монолог. Две девушки смеялись рядом с ним, и их смех был как щебет двух птиц среди цветов. На минуту он вперил в них свои жадные к красоте глаза, и они показались ему одним раздвоенным телом. Девушки шли рука об руку. И у него возникло страстное желание остановить их, взять каждую под руку и, глядя на небо, вот так идти между ними туда, куда понесет их ветер жизни.

«Но сколько же красивых женщин появилось с тех пор, как я узнал Эухению! — говорил он, следуя за двумя девушками. — Просто рай какой-то! Какие глаза! Волосы! Улыбки! Одна — блондинка, другая — брюнетка. Но которая из них блондинка? А какая — брюнетка? Они у меня смешались!..»

— Что с тобою, дружище? Ты спишь или бодрствуешь?

— Привет, Виктор.

— Я ждал тебя в казино, но ты не пришел.

— Как раз я туда и иду.

— Туда? В этом-то направлении? Ты с ума сошел?

— Да, ты прав, но я тебе все объясню. Кажется, я уже тебе говорил об Эухении.

— О пианистке? Да.

— Ну так вот, я безумно в нее влюбился, как…

— Да, как всякий влюбленный. Продолжай.

— Как сумасшедший. Вчера нанес визит родственникам Эухении и увидел ее.

— И она на тебя посмотрела? Не так ли? И ты поверил в бога?

— Нет, она не смотрела — она окутала меня своим взглядом; и не то чтобы я поверил в бога, но поверил, что я и есть бог.

— Крепко же тебя зацепило!..

— А какая она была сердитая! Но я не пойму, что со мной с тех пор происходит: почти все женщины мне кажутся красавицами; как вышел я из дому — еще и получаса, ручаюсь, не прошло, — я уже успел влюбиться в трех, да что я говорю, — в четырех. У одной были такие чудные глаза, другая с роскошными волосами, а только что я влюбился в двух сразу, брюнетку и блондинку, они смеялись, как ангелы. И я шел за каждой из них. Что же это такое?

— Дорогой Аугусто, родник любви спал, застывший в глубине твоей души, ибо не было ему применения. Пришла Эухения, пианистка, она встряхнула тебя и глазами своими всколыхнула эту заводь, где спала твоя любовь; любовь проснулась, забила ключом и, переполняя тебя через край, разливается во все стороны. Когда человек вроде тебя по-настоящему влюбляется в женщину, он заодно влюбляется и во всех остальных.

— А я думал, все будет наоборот… Кстати, смотри, какая брюнетка! Звездная ночь! Правду говорят, что черное лучше всего поглощает свет! Ты видишь, сколько скрытого света чувствуется под ее кожей, в черном янтаре ее глаз? Пойдем за нею!

— Как хочешь…

— Да, так я думал, что все будет наоборот, что когда человек по-настоящему влюбляется, то его любовь, раньше рассеивавшаяся на всех, сосредоточится на одной женщине, а все остальные должны казаться ему ничтожными и неинтересными… Смотри, смотри, какой блик солнца на ее черных волосах!

— Что ж, попробую объяснить тебе. Ты был влюблен — очевидно, сам того не зная, — в женщину, но абстрактно, а не в ту или другую. Когда же ты увидел Эухению, абстрактное стало конкретным, женщина вообще стала данной женщиной, и ты влюбился в нее, а теперь ты, не забывая Эухении, перенес свою любовь на всех женщин, ты влюбляешься в коллектив, в род. Итак, ты перешел от абстрактного к конкретному, а от конкретного к родовому, от женщины вообще — к одной женщине, а от нее — к женщинам.

— Да это метафизика!

— А разве любовь не метафизика?

— Бог с тобой!

— Особенно в твоем случае. Ведь твоя влюбленность совершенно церебральная или, как обычно говорят, головная.

— Это ты так считаешь!.. — воскликнул Аугусто, слегка задетый и раздосадованный: слова о головной влюбленности уязвили его в самое сердце.

— И если уж ты споришь, скажу тебе, что и сам ты — только чистая идея, вымышленное существо.

— Неужели ты считаешь, что я не способен по-настоящещему любить, как все люди?

— Ты влюблен по-настоящему, я тебе верю, но влюблен только головой. Ты думаешь, что влюблен.

— А разве быть влюбленным не значит думать, что ты влюблен?

— Нет, нет, дорогой, это гораздо сложнее, чем ты воображаешь!

— Как же определить, объясни мне, влюблен человек или только считает, что влюблен?

— Знаешь, лучше оставим этот разговор и поговорим о другом.

Когда Аугусто вернулся домой, он взял на руки Орфея и сказал ему: «Давай подумаем, Орфей, какая разница между тем, влюблен ты или думаешь, что влюблен? Влюблен я в Эухению или нет? Разве, когда я ее вижу, не бьется у меня в груди сердце и не воспламеняется кровь? Разве я не такой, как все мужчины? Я должен доказать им, Орфей, что я такой же, как они!»

Во время ужина он задал Лидувине вопрос:

— Скажи мне, Лидувина, откуда видно, что человек влюблен по-настоящему?

— Что за мысли вам приходят, сеньорито!

— Скажи, откуда это видно?

— Ну, как вам сказать… Он говорит и делает много глупостей. Когда мужчина по-настоящему влюбится, с ума сходит по какой-нибудь женщине, он перестает быть человеком.

— Чем же он становится?

— Он становится… ну, вроде как вещь или ручной зверек. Женщина делает с ним все, что захочет.

— Тогда, значит, если женщина влюбляется или, как ты говоришь, сходит с ума по мужчине, мужчина тоже делает с нею все, что захочет.

— Это все-таки не совсем одно и то же.

— Как?

— Очень трудно объяснить, сеньорито. Но вы по правде влюбились?

— Сам пытаюсь это выяснить. Но глупостей, отчаянных глупостей я еще не говорил и не делал, как мне кажется.

Лидувина больше ничего не сказала, а Аугусто спросил себя: «Действительно ли я влюблен?»

Когда на следующий день Аугусто пришел в дом дона Фермина и доньи Эрмелинды, прислуга проводила его в гостиную со словами: «Сейчас позову». На минуту он остался один и как бы в пустоте. Грудь сжимало как обручем. Его охватило тревожное чувство торжественности момента. Он сел, сразу же встал и для успокоения начал рассматривать картины на стенах; среди них был и портрет Эухении. Ему вдруг захотелось удрать, спастись бегством. Но тут послышались быстрые шаги, и Аугусто как кинжалом резануло по груди, а голову заполнил туман. Дверь гостиной отворилась, вошла Эухения. Бедняга оперся на спинку кресла. Она же, увидев, как он помертвел, сама побледнела и остановилась посреди гостиной; затем подошла к нему и спросила прерывистым, тихим голосом:

— Что с вами, дон Аугусто, вам плохо?

— Нет, нет, ничего.

— Чем вам помочь? Вы чего-нибудь хотите?

— Стакан воды.

Как будто усмотрев в этом спасение, Эухения вышла, чтобы принести ему стакан воды, и сделала это очень быстро. Вода колыхалась в стакане, но еще больше стакан колыхался в руках Аугусто, который пролил воду на подбородок, не отрывая ни на миг глаз от Эухении.

— Если желаете, — сказала она, — я прикажу приготовить вам чашку чаю, а может, хотите мансанильи или липового настоя? Уже прошло?

— Нет, нет, ничего, все в порядке, благодарю вас, Эухения, благодарю. — И он вытер воду с подбородка.

— Ну хорошо, теперь присядьте. — И когда они уселись продолжила: — Я ждала вас все эти дни и велела прислуге впустить вас, даже если не будет дяди с тетей. Я хотела поговорить с вами наедине.

— О, Эухения, Эухения!

— Побольше хладнокровия. Я не воображала, что мое присутствие на вас так подействует, я даже испугалась, когда вошла сюда: вы были похожи на мертвеца.

— Я и впрямь скорее был мертв, чем жив.

— Нам необходимо объясниться.

— Эухения! — воскликнул бедняга и протянул руку, которую тут же отдернул назад.

— По-моему, вы еще не в таком состоянии, чтобы мы могли говорить спокойно, как добрые друзья. А ну-ка! — И она схватила его руку, чтобы пощупать пульс.

Пульс у бедного Аугусто лихорадочно забился, он покраснел, лоб его пылал. Глаз Эухении он уже не видел, не видел ничего, кроме тумана, красного тумана. На миг ему показалось, что он теряет сознание.

— Пощадите, Эухения, пощадите меня!

— Успокойтесь, дон Аугусто, успокойтесь!

— Дон Аугусто… дон Аугусто… дон… дон…

— Да, хороший мой дон Аугусто, успокойтесь, и мы поговорим.

— Но разрешите мне… — И он обеими руками взял ее правую руку, холодную и белую, как снег, с заостренными пальцами, созданными для того, чтобы, лаская клавиши пианино, пробуждать сладкие арпеджио.

— Как вам угодно, дон Аугусто.

Он поднес руку к губам и покрыл поцелуями, которые едва ли смягчили снежную ее прохладность.

— Когда вы закончите, дон Аугусто, мы начнем разговор.

— Но послушайте, Эухения, я при…

— Нет, нет, шутки в сторону! — И, отняв у него руку, добавила: — Не знаю, какого рода надежды внушили вам мои родственники, точнее говоря, тетка, но мне кажется, вас обманули.

— Как обманули?

— Да, обманули. Они должны были сказать вам, что у меня есть жених.

— Я знаю.

— Это они вам сказали?

— Нет, мне никто этого не говорил, но я знаю.

— Тогда…

— Да ведь я, Эухения, ничего не требую, не прошу, не добиваюсь; я буду вполне доволен, если вы разрешите мне приходить сюда время от времени омыть мой дух в свете ваших глаз, опьяниться вашим дыханием.

— Оставьте, дон Аугусто, все это пишут в книгах. Я не против того, чтобы вы приходили, когда вам заблагорассудится, и глядели на меня, и разглядывали, и говорили со мной, и даже… вы видели, я дала вам поцеловать руку, но у меня есть жених, я люблю его и собираюсь за него замуж.

— Но вы действительно влюблены в него?

— Что за вопрос?

— А откуда вы знаете, что влюблены в него?

— Да вы сошли с ума, дон Аугусто!

— Нет, нет, я говорю так потому, что мой лучший друг сказал, будто многие люди считают себя влюбленными, но на самом деле не влюблены.

— Он имел в виду вас, не так ли?

— Да, а что?

— В вашем случае это, быть может, правильно.

— Разве вы думаете, разве ты думаешь, Эухения, что я не влюблен в тебя по-настоящему?

— Не говорите так громко, дон Аугусто, вас может услышать прислуга.

— Да, да, — продолжал он, возбуждаясь. — Некоторые думают, будто я не способен влюбиться!

— Простите, одну минуту, — перебила Эухения и вышла, оставив его одного.

Вернулась она через несколько минут и с величайшим хладнокровием спросила:

— Ну как, дон Аугусто, вы успокоились?

— Эухения! Эухения!

В это время послышался звонок, и она сказала:

— Мои родственники!

Вскоре дядя и тетка вошли в гостиную.

— Дон Аугусто явился к вам с визитом, я сама ему открыла; он хотел уйти, но я сказала, чтобы он остался, потому что вы скоро придете.

— Настанет время, — воскликнул дон Фермин, — когда исчезнут все социальные условности! Убежден, что все ограды и укрытия для частной собственности — это лишь соблазн для тех, кого мы называем ворами, между тем как воры-то — другие, все эти собственники. Нет собственности более надежной, чем та, которая ничем не огорожена и предоставлена всем. Человек рождается добрым, он по натуре добр; общество его портит и развращает.

— Да помолчи немного, — воскликнула донья Эрмелинда, — ты мешаешь мне слушать канарейку! Вы слышите ее, дон Аугусто? Какое наслаждение! Когда Эухения садилась за пианино разучивать свои уроки, надо было слышать, как пела канарейка, которая была у меня раньше; уж так она возбуждалась — Эухения играет громче, и она заливается без умолку. От этого и умерла, от перенапряжения.

— Даже домашние животные подвержены нашим порокам! — добавил дядюшка. — Даже живущих с нами животных мы вырываем из святого естественного состояния! О, человечество!

— Вам пришлось долго ждать, дон Аугусто? — спросила тетушка.

— О нет, сеньора, пустяки, одну минутку, одно мгновение. По крайней мере, мне так показалось.

— Ах, оставьте!

— Да, тетя, очень немного, но достаточно для того, чтобы оправиться от легкой дурноты, которую дон Аугусто почувствовал еще на улице.

— Да что ты!

— О, не стоит беспокоиться, сеньора, ничего страшного.

— Теперь я вас оставлю, у меня дела, — сказала Эухения и, подав руку Аугусто, вышла из гостиной.

— Ну, как ваши успехи? — спросила тетушка, как только Эухения удалилась.

— О чем вы, сеньора?

— О ваших чувствах, конечно!

— Плохо, очень плохо! Она сообщила мне, что у нее есть жених и что она собирается за него замуж.

— Ведь я же тебе говорил, Эрмелинда, я же говорил?

— Так нет же, нет и нет! Это невозможно. История с женихом — это безумие, дон Аугусто, безумие!

— Но если она его любит, сеньора?

— Вот и я говорю, — воскликнул дядюшка. — А свобода? Святая свобода, свобода выбора!

— Так нет же, нет и нет! Да знает ли эта девчонка, что она делает? Отвергнуть вас, дон Аугусто, вас! Этого быть не может!

— Но, сеньора, подумайте, поймите… нельзя, не следует так насиловать волю молодой девушки, волю Эухении… Речь идет о ее счастье, и нас должно беспокоить только одно — ее счастье, мы должны жертвовать собой, чтобы она была счастлива.

— И вы, дон Аугусто, и вы?..

— Да, и я, сеньора! Я готов пожертвовать собой ради счастья Эухении, мое счастье заключается в том, чтобы ваша племянница была счастлива!

— Браво! — воскликнул дядюшка. — Браво! Браво! Вот это герой! Вот это анархист, мистический анархист!

— Анархист? — спросил Аугусто.

— Да, анархист. Ибо мой анархизм состоит именно в том, что каждый должен жертвовать собой ради других, что каждый должен быть счастлив, делая счастливыми других, что…

— Однако ты из себя выходишь, Фермин, если тебе подают суп не точно в двенадцать, а с опозданием на десять минут.

— Ну, Эрмелинда, ты же знаешь, я анархист в теории. Я стараюсь достигнуть совершенства, но…

— Счастье тоже существует только в теории! — воскликнул Аугусто сокрушенно и как бы разговаривая сам с собой. — Я решил пожертвовать собой ради счастья Эухении, я задумал героический поступок.

— Какой?

— Вы, кажется, мне говорили, сеньора, что дом, оставленный Эухении ее несчастным отцом…

— Да-да, моим бедным братом.

— …заложен и выплата долга поглощает весь ее заработок?

— Да, сеньор.

— Ну так вот, я знаю, что мне делать! — И он направился к двери.

— Но, дон Аугусто…

— Аугусто чувствует в себе готовность на самые героические решения, на самые великие жертвы. Теперь все узнают, влюблен ли он только головой или всем сердцем. Эухения пробудила меня к жизни, к настоящей жизни, и кому бы она ни принадлежала, я ей обязан навеки. А теперь прощайте!

И он торжественно удалился. Едва он вышел, как донья Эрмелинда позвала:

— Эухения!

— Сеньорито, — сказала, входя к нему, Лидувина на следующий день, — там принесли белье.

— Белье? Ах да, пусть войдет!

Вошла девушка с корзинкой выглаженного белья. Они поглядели друг на друга, и бедняжка почувствовала, что ее лицо горит; а ведь никогда такого с нею не случалось в этом доме, куда она уже столько раз приходила. Раньше хозяин, казалось, даже не замечал ее, и это вызывало у нее — уж она-то знала себе цену — беспокойство и даже досаду. Не обращает на нее внимания! Не смотрит на нее так, как смотрят другие мужчины! Не пожирает ее глазами или, точнее говоря, не облизывает глазами ее глаза, рот, все лицо!

— Что с тобой, Росарио? Ведь тебя, кажется, так зовут?

— Да, это мое имя.

— Так что с тобою?

— Почему вы спрашиваете, сеньор Аугусто?

— Я никогда не видел тебя такой раскрасневшейся. И вообще мне кажется, будто ты изменилась.

— А мне кажется, изменились вы.

— Может быть, может быть… Но подойди поближе.

— Не надо шутить, давайте рассчитаемся!

— Шутить? Ты думаешь, я шучу? — сказал он самым серьезным тоном. — Подойди-ка поближе, чтоб я тебя разглядел.

— Да разве вы не видели меня уже много раз?

— Конечно, видел, но прежде я не понимал, какая ты красавица.

— Не надо, сеньорито, не смейтесь надо мной. — Лицо ее пылало.

— А сегодня, — какой цвет лица! И это солнце…

— Перестаньте.

— Пойди сюда. Ты решила, что сеньорито Аугусто сошел с ума, не так ли? Так нет, нет, вовсе нет! Сумасшедшим я был до сих пор, вернее сказать, был глупцом, совершеннейшим глупцом, заблудившимся в тумане, слепым… Совсем недавно у меня открылись глаза. Сама посуди, сколько раз ты приходила сюда и я смотрел на тебя, но я тебя не видел. Как будто я не жил, Росарио, как будто не жил… Я был глупцом, глупцом… Но что с тобой, деточка, что с тобой?

Росарио от волнения опустилась на стул и, закрыв лицо руками, расплакалась. Аугусто вскочил, закрыл дверь, вернулся к девушке и, положив руку ей на плечо, сказал самым проникновенным и теплым голосом, очень тихо:

— Что с тобой, деточка, что случилось?

— Вы расстроили меня своими разговорами, дон Аугусто.

— Ангел небесный!

— Не говорите мне таких слов, дон Аугусто.

— Как не говорить! Да, я был слеп и глух, жил и как будто не жил, пока не появилась одна женщина, ты понимаешь, другая женщина, она открыла мне глаза, и я увидел мир; главное — я научился видеть вас, женщин.

— А эта женщина… она, наверное, плохая женщина?

— Плохая? Плохая? Знаешь ли ты, что говоришь, Росарио? Знаешь ли ты, что такое «плохая»? Что значит быть плохим? Нет, нет, эта женщина совсем как ты, она — ангел; но она меня не любит, не любит, не любит… — На этих словах голос Аугусто прервался, и слезы набежали на глаза.

— Бедный дон Аугусто!

— Ты права, Росарио, ты права! Бедный дон Аугусто! Скажи еще: бедный дон Аугусто!

— Но, сеньорито…

— Скажи еще: бедный Аугусто!

— Раз вы настаиваете… Бедный Аугусто!

Аугусто сел.

— Пойди сюда, — позвал он.

Словно подталкиваемая пружиной, словно загипнотизированная, она поднялась затаив дыхание. Он схватил ее, усадил к себе на колени, крепко прижал к груди и, прильнув щекой к ее щеке, источавшей огонь, разразился словами:

— О Росарио, Росарио! Я не знаю, что со мной происходит, что со мной случилось! Эта женщина — ты назвала ее плохой, хотя не видела ее, — подарив мне зрение, ослепила меня. Прежде я не жил, теперь живу; но теперь, когда я живу, мне стало ясно, что значит умереть. Мне нужна защита против этой женщины, мне нужна защита от ее взгляда. Ты поможешь мне, Росарио, поможешь мне защититься от нее?

Слабое «да!», как вздох, как отклик из другого мира, донеслось до слуха Аугусто.

— Я уже не знаю, Росарио, что со мной происходит, что я говорю, что делаю, что думаю; я уже не знаю, влюблен я или нет в эту женщину, которую ты назвала плохой.

— Да ведь я, дон Аугусто…

— Просто Аугусто.

— Аугусто, я…

— Хорошо, замолчи, хватит. — И он закрыл глаза. — Не говори ничего, дай мне поговорить с самим собою, только с самим собою. Так я жил с тех пор, как умерла моя мать. Наедине с собой, одним собой, спал и грезил. И я не знал, что такое грезить вместе, видеть вдвоем один и тот же сон. Спать вместе! Не спать рядом и видеть разные сны — нет, спать вместе и видеть один и тот же сон! А если нам с тобой, Росарио, увидеть вместе один сон?

— Но эта женщина… — со слезами в голосе начала бедная девушка, дрожа в объятьях Аугусто.

— Эта женщина, Росарио, меня не любит, не любит, не любит. Но она показала мне, что есть другие женщины, благодаря ей я понял, что есть другие женщины… и что одна из них могла бы полюбить меня. Ты полюбишь меня, Росарио, скажи мне, ты полюбишь меня? — И он, словно безумный, прижимал ее к своей груди.

— Мне кажется, да, я полюблю вас.

— Полюблю тебя, Росарио, тебя!

— Я полюблю тебя.

В эту минуту дверь отворилась, появилась Лидувина и, воскликнув «ах!», закрыла дверь. Аугусто смутился гораздо больше, чем Росарио, которая, вскочив на ноги, пригладила волосы, отряхнулась и прерывающимся голосом сказала:

— Ну что ж, сеньорито, заполним счет?

— Ты права. Но ты придешь еще?

— Приду.

— Ты мне все простишь? Простишь?

— Простить вас? За что?

— Это, это… это было безумие. Ты простишь меня?

— Мне нечего прощать вам, сеньорито. Просто вам не следует думать об этой женщине.

— А ты будешь думать обо мне?

— Ну, мне надо идти.

Они проверили счет, и Росарио ушла. Как только она скрылась, вошла Лидувина.

— На днях вы спрашивали меня, сеньорито: как можно узнать, влюблен мужчина или нет?

— Да.

— И я вам сказала, что это узнается по глупостям, которые он делает или говорит. Так вот, теперь я могу вас уверить, вы влюблены.

— Но в кого? В Росарио?

— В Росарио? Бог с вами! В другую!

— С чего ты решила, Лидувина?

— Просто вы говорили и делали с этой то, что не можете сказать и сделать с другой.

— Ты думаешь?

— Нет, нет, конечно, я предполагаю, что ничего не произошло, но…

— Лидувина! Лидувина!

— Как вам угодно, сеньорито.

Бедняга отправился в постель с пылающей головой. Когда он бросился на кровать, у ножек которой дремал Орфей, у него вырвалось: «Ах, Орфей, Орфей, каково это спать одному и видеть один сон! Сон в одиночку — это иллюзия, призрак; сон вдвоем — это уже правда, это реальность. Ведь реальный мир — не что иное, как сон, который видим мы все, сон, общий для всех?»

И он погрузился в сон.

Через несколько дней утром Лидувина вошла в комнату Аугусто и объявила, что его спрашивает одна сеньорита.

— Сеньорита?

— Да, та самая, пианистка.

— Эухения?

— Эухения. Решительно не вы один сходите с ума.

Бедный Аугусто затрепетал. Дело в том, что он чувствовал себя виновным. Он встал, быстро умылся, оделся и вышел, готовый ко всему.

— Мне уже известно, сеньор дон Аугусто, — сказала ему торжественно Эухения, как только его увидела, — что вы уплатили мой долг кредитору и закладная на дом в ваших руках.

— Я этого не отрицаю.

— По какому праву вы это сделали?

— По праву любого гражданина, сеньорита, покупать понравившуюся ему вещь, которую владелец желает продать.

— Я говорю не об этом, но зачем вы его купили?

— Мне было больно видеть, что вы зависите от какого-то человека, которому вы скорее всего безразличны и который, как я подозреваю, всего лишь бездушный спекулянт.

— Иначе говоря, вы желаете, чтобы я зависела теперь от вас, поскольку вам я не безразлична.

— О, нет, нет, нет! Эухения! Я вовсе не желаю, чтоб вы зависели от меня. Мне оскорбительно даже ваше предположение. Вот увидите… — И, оставив ее одну, он вышел страшно возбужденный.

Через несколько минут Аугусто вернулся с бумагами.

— Вот, Эухения, документы о ликвидации вашего долга. Возьмите их и делайте с ними, что хотите.

— Как?

— Так. Я все отдаю вам. Для того я и купил эти бумаги.

— Так я и знала! Потому-то я и сказала, что вы хотите моей зависимости от вас. Вы хотите связать меня благодарностью. Хотите купить меня!

— Эухения! Эухения!

— Да, вы хотите купить меня, купить, купить! Вы хотите купить — не любовь, нет, потому что этого не купишь, — купить мое тело!

— Эухения! Эухения!

— Да, именно так, даже если вы этого и не желали, это подлость, настоящая подлость!

— Эухения, ради бога, Эухения!

— Не приближайтесь ко мне, а то я за себя не отвечаю!

— Напротив, я подойду ближе. Ударь меня, Эухения, ударь, оскорбляй меня, плюнь в меня, делай со мной все, что угодно!

— Вы этого не заслуживаете. — И Эухения поднялась. — Я ухожу, но знайте — я не принимаю вашей подачки, вашего подарка! Я буду трудиться еще больше, я заставлю трудиться моего жениха, который вскоре станет моим мужем, и мы как-нибудь проживем. А вы берите себе мой дом.

— Но я ведь не против того, чтобы вы обвенчались с вашим женихом!

— Как? Что такое?

— Ведь я это сделал вовсе не для того, чтобы вы были связаны благодарностью и уступили мне, взяв меня в мужья! Я отказываюсь от своего счастья, больше того, мое счастье в том и состоит, чтобы вы были счастливы с тем мужем, которого сами выберете!

— Ах, я сейчас упаду! Выбрали себе роль героической жертвы, мученика! Берите себе мой дом. Дарю его вам.

— Но, Эухения, Эухения!

— Хватит!

И, не удостоив его даже взглядом, пламенные глаза исчезли.

Аугусто с минуту стоял, как оглушенный, не понимая даже, существует ли он, а когда ему удалось отряхнуть окутывавший его туман смятения, он схватил шляпу и выбежал на улицу, чтобы немного побродить. Очутившись возле церкви святого Мартина, Аугусто вошел туда, почти не сознавая, что делает. Он не увидел там ничего, кроме умирающего света лампады, мерцавшей напротив главного алтаря. Ему казалось, будто он слышит запах темноты, ветхости, запах окуриваемой ладаном древности и векового очага. Почти на ощупь он подошел к скамье и скорее упал на нее, чем присел. Он ощущал усталость, смертельную усталость, как будто вся эта темнота, эта ветхость, которые он вдыхал, тяжким бременем легли на его сердце. Время от времени издалека, очень издалека, доносилось тихое покашливание. Аугусто вспомнил о матери.

Он закрыл глаза, и ему снова пригрезился уютный, теплый дом, где свет проникал сквозь белые цветы, вышитые на занавесках. Снова увидал он мать, двигающуюся без шума, всегда в черном, и ее улыбку, в которой застыли слезы. И вспомнил всю свою жизнь, когда он был лишь сыном, лишь частью своей матери и жил под ее защитой, вспомнил тихую, чинную, кроткую и безболезненную смерть бедной женщины, когда душа ее отлетала, как заморская птица, бесшумно воспаряющая ввысь, потом в его воспоминаниях или сновидениях возникла встреча с Орфеем, и вскоре он погрузился в состояние полусна, когда перед ним, сменяясь, как в кинематографе, поплыли самые странные видения.

Какой-то человек рядом шептал молитвы. Немного спустя он направился к дверям, и Аугусто последовал за ним. Выходя из церкви, человек опустил указательный и средний пальцы правой руки в чашу со святой водой и предложил ее Аугусто, затем перекрестился. Они вместе вышли на паперть.

— Дон Авито! — воскликнул Аугусто.

— Он самый, милый Аугусто, он самый!

— Вы здесь?

— Да, я здесь, жизнь учит многому, еще больше учит смерть, они дают гораздо больше, чем любая наука.

— Ну, а ваш кандидат в гении?

Дон Авито Карраскаль рассказал ему скорбную историю своего сына[14]^{55}. И заключил ее словами:

— Теперь ты знаешь, Аугусто, как я попал сюда.

Аугусто молча опустил глаза. Они шли по проспекту Аламеда.

— Да-да, Аугусто, — продолжал дон Авито, — единственная наставница жизни — это жизнь, никакой другой педагогики нет. Научить жить может только жизнь, и каждый человек должен заново приниматься за эту науку.

— А труд поколений, дон Авито, а наследие веков?

— Есть лишь два вида наследия: иллюзии и разочарования. И то и другое можно найти только там, где мы сейчас с тобою встретились, — в храме. Уверен, тебя привела туда либо великая иллюзия, либо страшное разочарование.

— И то и другое.

— Да, и то и другое. Ибо иллюзия, надежда порождают разочарование и воспоминание, а разочарование и воспоминание, в свою очередь, порождают иллюзию и надежду. Наука — это действительность, это настоящее, дорогой Аугусто, а я уже не могу жить настоящим. С тех пор, как мой бедный Аполодоро, моя жертва, — на этих словах в голосе его послышались рыдания, — умер, точнее, покончил с собою, с тех пор для меня нет настоящего, нет ничего нужного для меня ни в науке, ни в действительности. Я могу жить только воспоминанием или надеждой. Вот я и пришел сюда, к очагу всех иллюзий и всех разочарований, — в церковь!

— Так, значит, вы теперь веруете?

— Почем я знаю!

— Значит, не веруете?

— Не знаю, верую я или нет; знаю лишь, что молюсь. И даже толком не знаю, о чем молюсь. Нас здесь несколько человек, по вечерам мы собираемся в этом храме помолиться. Я не знаком с ними, а они — со мною, но мы чувствуем некую солидарность, духовную общность. Теперь я думаю, что человечеству вовсе ни к чему гении.

— А ваша жена, дон Авито?

— О, моя жена! — воскликнул Карраскаль, и слеза, блестевшая в его глазах, казалось, вспыхнула внутренним светом. — Моя жена! Я открыл ее! Пока ужасное несчастье не обрушилось на меня, я не знал, каким сокровищем владею. Лишь тогда я сумел проникнуть в тайну жизни, когда в страшные ночи после самоубийства Аполодоро я склонял голову на ее колени и в ее материнских объятьях плакал, плакал без конца. А она нежно гладила меня по голове и говорила: «Бедный мой ребенок! Бедный мой!» Никогда, никогда она не была настолько матерью, как в те дни. Я никак не думал, делая ее матерью, — и зачем? только чтобы она стала материалом для создания будущего гения! — никак не думал, что придет день, когда она станет мне необходима именно как мать. Ведь я не знал свою мать, Аугусто, совсем не знал; у меня не было матери, я не знал, что это такое, до тех пор, пока мы с женой не потеряли сына и она почувствовала себя моей матерью. Ты-то знал свою мать, Аугусто, ты знал бесценную донью Соледад; если бы не это, я бы советовал тебе жениться.

— Да, я знал свою мать, дон Авито, но я потерял ее, и там, в церкви, я ее вспоминал.

— Ну, так если хочешь заново обрести мать, женись, Аугусто, женись!

— Другую мать мне уже не найти.

— Ты прав, но все равно женись!

— Каким образом? — сказал с натянутой улыбкой Аугусто, вспоминая одну из теорий дона Авито. — Как? Путем дедукции или индукции?

— Сейчас не время шутить. Бога ради, Аугусто, не напоминай о моей трагедии! Но в конце концов, если думать в стиле твоей шутки, то женись с помощью интуиции!

— А если женщина, которую я люблю, меня не любит?

— Женись на той, которая тебя любит, даже если ты не любишь ее. Лучше жениться так, чтобы завоевывали твою любовь, чем самому ее завоевывать. Ищи женщину, которая тебя полюбит.

В мозгу Аугусто мелькнул образ девушки из прачечной. Потому что ему показалось, будто бедняжка в него влюбилась.

Когда наконец Аугусто распрощался с доном Авито, он пошел в казино. Он хотел рассеять туман в голове и в сердце, сыграв партию в шахматы с Виктором.

В поведении своего друга Виктора Аугусто заметил нечто необычное: тот не выиграл ни одной партии, был угрюм и молчалив.

— Виктор, с тобой что-то происходит.

— Да, друг мой, неприятности. Мне необходимо развеяться, пойдем-ка на улицу: вечер такой приятный. Я все тебе расскажу.

Виктор, лучший друг Аугусто, был старше его на пять или шесть лет. И уже около двенадцати лет был женат, так как женился очень молодым, как говорили, по долгу совести. Детей у него не было.

На улице Виктор начал свой рассказ:

— Ты ведь знаешь, Аугусто, мне пришлось жениться совсем молодым.

— Пришлось жениться?

— Не делай вид, что для тебя это новость: сплетни ведь до всех доходят. Нас поженили родители, родители мои и моей Елены, когда мы были еще совсем детьми. Женитьба казалась нам игрой. Мы играли в мужа и жену. Но то было ложной тревогой.

— Что ты называешь ложной тревогой?

— То самое, из-за чего нас поженили. Чрезмерная щепетильность родителей! Однажды они узнали об одном нашем грешке, произошел небольшой скандал, и, даже не ожидая, будут ли последствия, нас женили.

— И хорошо сделали.

— Я бы так не сказал. Дело в том, что последствий не было ни после первого грешка, ни после тех грешков, которые мы совершали уже женатыми.

— Грешков?

— Да, у нас было именно это. Грешки. Я ведь тебе уже говорил, что мы играли в мужа и жену.

— То есть как?

— Нет, нет, не думай ничего дурного! Мы были слишком молоды для извращений, да и сейчас тоже. Но мы меньше всего думали об устройстве семьи. Юная парочка вела так называемую супружескую жизнь. Но прошел год, последствий все не было, и мы начали дуться друг на друга — косые взгляды, безмолвные упреки! Я не мог примириться с тем, что я все еще не отец. Я уже был вполне мужчиной, мне минул двадцать один год, и, честно говоря, с мыслью, что я хуже других, хуже любого идиота, который ровно через девять месяцев после женитьбы или раньше получает своего первенца, с этой мыслью я не мог примириться.

— Но чья была вина?

— Хотя тогда я этого ей не говорил, но, конечно, во всем обвинял ее: «Эта женщина бесплодна, из-за нее надо мной смеются». А она, со своей стороны, обвиняла меня и даже предполагала, будто я…

— Что ты?..

— Ничего, но когда проходит год и другой и супруги все еще бездетны, жена начинает думать, что виноват муж, что брак неудачен из-за какой-то его болезни… Мы стали врагами, в нашем доме завелся демон. И наконец, демон своего добился: начались взаимные упреки, вроде «ты никуда не годишься» и «да нет, это ты плох», и тому подобное.

— Поэтому ты два или три года спустя после женитьбы был так мрачен, озабочен, расстроен? Из-за этого тебе пришлось поехать одному в санаторий?

— Нет, не из-за этого. Было кое-что похуже.

Наступило молчание. Виктор опустил глаза.

— Хорошо, хорошо, не говори, я не хочу знать твоих секретов.

— Ладно, расскажу тебе! Измученный этими супружескими раздорами, я вообразил, будто все дело не в интенсивности или в чем-то другом, а в частоте наших… ну ты меня понимаешь?

— Да, кажется, понимаю.

— И я, как дикарь, стал есть все, что мне казалось питательным и укрепляющим, да еще со всевозможными специями, особенно теми, которые слывут возбуждающими. Я начал как можно чаще заниматься любовью с женой. Вот и довел себя.

— Ты заболел?

— Естественно! И если б мы вовремя не сообразили, в чем дело, и не обратились к врачу, я бы, наверное, отправился на тот свет. Но зато меня вылечили во всех отношениях: я вернулся к жене, мы успокоились и смирились. Мало-помалу в доме у нас воцарился если не полный мир, то почти счастье. В начале этой новой жизни, через четыре-пять лет после женитьбы, мы еще жаловались иногда на свое одиночество, но очень скоро мы не только утешились, но даже привыкли к нашему состоянию. В конце концов мы перестали скучать без детей и даже сочувствовали тем, кто их имел. Мы привыкли друг к другу, мы стали друг другу необходимы. Ты этого не можешь понять.

— Да, пожалуй, не понимаю.

— Ну так вот — я стал для своей жены привычкой, как и она для меня. Все в нашем доме постепенно вошло в рамки умеренности, и еда — тоже. В двенадцать, ни минутой раньше или позже, суп уже на столе; мы каждый день едим почти одни и те же блюда в том же порядке и количестве. Я ненавижу перемены, как и Елена. У нас живут по часам.

— Это мне напоминает слова нашего друга Луиса о семействе Ромера; он говорит, что они «муж и жена холостяки».

— Правильно. Потому что нет холостяка более одинокого и закоренелого, чем женатый человек без детей. Как-то раз, чтобы заменить ребенка, — ведь, что ни говори, во мне не умерло отцовское чувство, а в ней — материнское, — мы подобрали, или, если угодно, усыновили, собаку. Но она подавилась костью и умерла на наших глазах; вид этих влажных собачьих глаз, моливших о спасении, наполнил нас такой скорбью и ужасом, что больше мы уже не хотим держать ни собак, ни вообще что-либо живое. Нам хватает больших кукол из папье-маше — ты их видел у нас, — Елена их одевает и раздевает.

— Они-то у вас не умрут.

— Это правда. И все шло очень хорошо, мы были довольны. Мой сон не тревожит детский плач, мне не нужно беспокоиться, будет ли у нас мальчик или девочка и кого я сделаю из него или из нее… И потом, жена всегда принадлежит мне — ни беременности, ни кормления детей. В общем, не жизнь, а наслаждение!

— Ты знаешь, это почти ничем не отличается от…

— От чего? От незаконной связи? Я тоже так думаю. Брак без детей может превратиться в некое законное сожительство, вполне упорядоченное, гигиеническое и даже относительно целомудренное. Как сказано: муж и жена — холостяки, правда, холостяки, живущие вместе. И так прошло больше одиннадцати лет, скоро двенадцать… Но сейчас… знаешь, что случилось?

— Да откуда же мне знать?

— Ты и вправду не знаешь, что со мной происходит?

— Неужели жена забеременела?

— Да! Да! Вообрази, какое несчастье!

— Несчастье? Но ведь вы этого так желали?

— Да, сначала, первые три-четыре года. Но теперь, теперь… В наш дом вернулся демон, снова пошли раздоры. Как и раньше, каждый винит другого. И мы уже стали называть будущего… Нет, нет, я не скажу тебе…

— Конечно, если не хочешь, не говори.

— Мы стали звать его «нахал»! И мне даже приснилось, будто он у нас умирает, подавившись костью.

— Какой ужас!

— Ты прав, конечно, ужас. И — прощайте удобства, порядок, привычки! Только вчера Елену тошнило, это, кажется, одно из обычных недомоганий в том положении, которое называют «интересным». Интересное положение! Интересное! Хорошенький интерес! Рвота! Ты видел что-нибудь безобразнее и грязнее?

— Но она зато будет наслаждаться материнством!

— Она? Как бы не так! Это злая шутка провидения, природы или кого там еще! Насмешка! Если б сын или дочка, — да все равно, — если б ребенок появился, когда мы, невинные голубки, полные скорее тщеславия, чем родительской любви, его ждали; если б он появился, когда мы думали, что без детей мы кажемся хуже других, если б он появился тогда, все было бы слава богу! Но теперь, теперь?! Говорю тебе, это насмешка. Если б не жена…

— Что, дорогой мой?

— Я бы тебе подарил его в пару к Орфею.

— Успокойся и не болтай глупостей.

— Ты прав, я говорю ерунду. Прости. Но ты считаешь нормальным, что на исходе двенадцати лет, когда все шло так приятно, когда мы излечились от смешного тщеславия молодоженов, вдруг — на тебе? Ну конечно, мы были так уверены, так беспечны!

— Перестань, опомнись!

— Ты прав, да, ты прав. Но самое ужасное — ты только вообрази! — это то, что моя бедная Елена не может избавиться от чувства смущения, которое ее не покидает. Она чувствует себя посмешищем!

— Но я тут не вижу ничего такого…

— Да я и сам ничего такого тут не вижу, но что поделаешь — она чувствует себя посмешищем. И ведет себя так, что я побаиваюсь за… нашего нахала.

— Что ты говоришь! — с тревогой воскликнул Аугусто.

— Нет, Аугусто, нет! Мы не потеряли моральных устоев. Елена, как ты знаешь, глубоко религиозна и, как это ей ни тяжко, повинуется воле провидения. Она готова стать матерью и будет хорошей матерью, я в этом нисколько не сомневаюсь. Но чувство, что она смешна, так ее терзает, что она, пытаясь скрыть свое положение, свою беременность, как мне кажется, готова на все. В общем, я даже не хочу об этом думать. Совсем недавно, с неделю назад, она перестала выходить из дому; говорит, ей стыдно, ей кажется, что на улице все будут смотреть на нее. Стала просить, чтобы мы уехали, — ведь в последние месяцы ей нужно будет дышать воздухом, быть на солнце, и она не хочет этого делать там, где есть знакомые, которые станут ее поздравлять.

Оба приятеля помолчали, и после этой короткой паузы, заключившей рассказ Виктора, он сказал:

— Вот так, Аугусто, ступай женись, чтобы и с тобой случилось нечто подобное; ступай женись на своей пианистке!

— Кто знает, — произнес Аугусто, как бы беседуя сам с собой, — кто знает, быть может, если женюсь, я снова обрету мать.

— Мать? Конечно, — добавил Виктор, — мать для твоих детей! Если они будут.

— И для себя! Сейчас, Виктор, ты, возможно, обретешь в жене мать, мать для самого себя.

— Пропащие ночи — вот что я приобрету.

— Или выигранные, Виктор, выигранные ночи.

— В общем, не знаю, что происходит со мной, с нами. Я-то смогу примириться, но Елена, бедная моя Елена… Несчастная!

— Видишь? Ты уже ей сочувствуешь.

— В общем, Аугусто, перед женитьбой подумай, подумай серьезно!

И они расстались.

Аугусто пришел домой, переполненный тем, что услышал от дона Авито и от Виктора. Он почти забыл об Эухении, выкупленной закладной и девушке из прачечной.

Его встретил радостными прыжками Орфей. Аугусто взял собаку на руки, заботливо пощупал ее шею и прижал к себе со словами: «Будь поосторожней с костями, Орфей, поосторожней с ними, понял? Я не хочу, чтобы у тебя в горлышке застряла кость, не хочу, чтобы ты умирал у меня на глазах и умолял спасти тебя… Ты знаешь, Орфей, дон Авито, этот педагог, вернулся к религии своих предков… Наследие! А Виктор не желает стать отцом. Один горюет, что потерял сына, другой горюет, что будет его иметь. Но какие глаза, Орфей, какие глаза! Как они сверкали, когда она сказала: «Вы хотите купить меня! Вы хотите купить — не любовь, нет, потому что этого не купишь, — купить мое тело! Берите себе мой дом!» Купить ее тело, ее тело! Да я не знаю, куда мне девать свое, Орфей, мне не нужно оно! Душу — вот чего я жажду, душу, душу. Пламенную душу, сверкавшую в глазах Эухении. Ее тело… да, оно великолепно, божественно, но ведь ее тело — это душа, подлинная душа, в ней все — жизнь, все значительно, все духовно! Мне не нужно мое тело, Орфей, мне не нужно тело, потому что мне нужна душа. Или наоборот, мне нужна душа, потому что мне не нужно тело? Свое тело я могу потрогать, Орфей, могу пощупать и увидеть, но душу… Где моя душа? Есть ли у меня душа? Я почувствовал ее трепет только тогда, когда обнимал Росарио, которая сидела у меня на коленях, маленькую бедную Росарио, когда она плакала и я плакал. Эти слезы не могли пролиться из моего тела, их источала моя душа. Душа — источник, открывающийся только в слезах. Пока не прольешь истинные слезы, не можешь сказать, есть ли у тебя душа. А сейчас пойдем спать, Орфей, если нам это удастся».

— Что ты натворила, девочка? — спросила племянницу донья Эрмелинда.

— Что я натворила? На моем месте вы сделали бы то же самое, если у вас есть стыд. Я в этом уверена. Он хотел меня купить! Купить меня!

— Послушай, родная, гораздо лучше, если женщину хотят купить, чем если ее хотят продать.

— Купить меня! Меня!

— Но ведь все не так, Эухения, совсем не так. Он это сделал из великодушия, из героизма.

— Мне не нравятся герои. То есть люди, которые стараются быть героями. Когда героизм проявляется естественно — очень хорошо! Но по расчету? Хотел меня купить! Купить меня, меня! Говорю вам, тетя, он мне за это заплатит. Он мне заплатит, этот…

— Кто? Договаривай!

— Этот нудный слизняк. Для меня он все равно не существует. Не существует!

— Какие глупости ты говоришь!

— Вы считаете, тетушка, что у этого чудака…

— У кого? Фермина?

— Нет, у того… что канарейку принес, есть что-то внутри?

— По крайней мере — внутренности.

— Вы думаете, у него есть внутренности? Нет! Пусто, вот как будто насквозь его вижу, пусто!

— Ну, успокойся, деточка, и поговорим разумно. Перестань делать глупости. Забудь про все это. Я думаю, ты должна дать согласие.

— Но я не люблю его, тетя!

— Что ты можешь знать о любви? У тебя еще нет опыта. Что такое восьмая или тридцать вторая у тебя в нотах — это ты знаешь, но любовь…

— Тетушка, мне кажется, вы занимаетесь пустыми разговорами.

— Что ты знаешь о любви, девчонка?

— Но ведь я люблю другого.

— Другого? Этого лентяя Маурисио, у которого душа от тела отлынивает? Это ты называешь любовью? Это и есть твой другой? Твое спасение — только Аугусто. Такой изящный, богатый, добрый!

— Потому я его и не люблю, что он добрый, как вы изволили сказать. Мне не нравятся добрые мужчины.

— Мне тоже, дочка, мне тоже, но…

— Что но?

— …но замуж надо выходить за них. Для этого они родились, и из них всегда получаются хорошие мужья.

— Но если я его не люблю. Как же я выйду за него?

— Как? Выйдешь — и все! Разве я не вышла за твоего дядю?

— Но, тетя…

— Ну да, теперь я, пожалуй, его люблю, да, «кажется, люблю, но когда я шла за Фермина, то вряд ли его любила. Знаешь, разговоры о любви — все из книжек; для того любовь и придумали, чтобы о ней говорить и писать. Бредни поэтов. Самое главное — это брак. Гражданский кодекс ничего о любви не говорит, зато говорит о браке. Любовь — она вроде музыки.

— Музыки?

— Да, музыки. А тебе уже известно, что от музыки мало проку, разве что уроками зарабатывать на жизнь, и если ты сейчас не воспользуешься этой возможностью, то еще не скоро вырвешься из своего чистилища.

— Да разве я прошу у вас что-нибудь? Я сама себя кормлю. Я вам в тягость?

— Не шуми так, горячая голова, и не говори таких вещей, а то поссоримся по-настоящему. Ничего подобного тебе не говорят. А все, что я тебе советую, для твоего же блага.

— Для моего блага, для моего блага… Для моего блага проявил дон Аугусто свое рыцарство, и для моего блага… Рыцарство, да, хорошо рыцарство! Хотел меня купить! Меня купить захотел, меня! Истинный рыцарь, нечего сказать! Как я уже понимаю, тетушка, мужчины — это грубияны, скоты, деликатности ни на грош. Не могут даже любезность оказать, не оскорбляя.

— Все?

— Все, все! Конечно, если они настоящие мужчины.

— Вот как!

— Да, потому что другие, те, что не грубияны, и не скоты, и не эгоисты, — просто не мужчины.

— А кто же они?

— Ну, не знаю… Бабы!

— Странные теории, деточка!

— В этом доме можно набраться всяких теорий.

— Но ты же ничего подобного от дяди не слышала.

— Нет, это мне самой пришло в голову, наблюдала и я мужчин. Дядя не настоящий мужчина, он не такой.

— Значит, он — баба, да? Говори же!

— Нет, конечно, нет. Мой дядя, ну, мой дядя… Я никак не могу представить его себе таким… из плоти и крови.

— Как же ты представляешь себе своего дядю?

— Ну, всего только… Не знаю, как сказать… Всего только моим дядей. Как будто сам по себе он и не существует.

— Это ты так думаешь, детка. А я тебе скажу, что твой дядя существует, и очень!

— Все они скоты, скоты. Вы знаете, что сказал этот негодяй Мартин Рубио бедному дону Эметерио через несколько дней после того, как тот овдовел?

— Не слыхала.

— Так вот. Это случилось во время эпидемии, вы помните. Все были страшно встревожены, вы мне не позволяли несколько дней выходить из дома, заставляли пить кипяченую воду. Все бегали друг от друга; если кого-то встречали в трауре, его сторонились, как зачумленного. Дней через пять-шесть после того, как бедный дон Эметерио овдовел, ему пришлось выйти, в трауре, разумеется. И он столкнулся нос к носу с этим мерзавцем Мартином. Тот увидел траур и остановился на порядочном расстоянии, боясь заразиться: «Послушайте, что это значит? У вас несчастье?» — «Да, — ответил ему бедный дон Эметерио, — я недавно потерял жену». — «Примите мои соболезнования! А от чего она умерла?» — «От преждевременных родов», — сказал ему дон Эметерио. «Ну, тогда не так уж плохо», — говорит этот негодяй Мартин и только тогда подает ему руку. Видели вы что-нибудь подобное! Скотина! Говорю вам, они все скоты, и ничего больше.

— Лучше пусть будут скоты, чем лодыри, как, например, твой бездельник Маурисио, который, уж не знаю как, задурил тебе мозги. Потому что, по моим сведениям, — а они, уверяю тебя, из очень надежного источника, — этот лодырь вряд ли тебя действительно любит.

— Зато я люблю его, и этого достаточно!

— И ты считаешь, что этот негодник — я хочу сказать, твой жених — настоящий мужчина? Будь он мужчиной, он бы уже давно что-то придумал и нашел работу.

— Ну, если он не мужчина, я хочу перевоспитать его. Да, у него есть тот недостаток, о котором вы говорите, тетя, но, быть может, за это-то я его и люблю. А теперь, после выходки дона Аугусто, — ишь, купить меня захотел! — я решила все поставить на карту, лишь бы повенчаться с Маурисио.

— На что же вы будете жить, безумная?

— На мои заработки! Я буду работать еще больше. Стану давать уроки тем, кому раньше отказывала. Как бы то ни было, я уже отказалась от своего дома и подарила его дону Аугусто. Это была прихоть, и ничего более. Ведь в этом доме я родилась. Но зато сейчас я свободна от этого кошмара с домом и закладной и стану работать изо всех сил. А Маурисио увидит, что я работаю за двоих, и ему ничего другого не останется, как искать работу и трудиться. Конечно, если у него есть совесть.

— А если ее нет?

— Тогда он будет зависеть от меня!

— Конечно. Муж пианистки!

— А хоть бы и так. Он будет мой, мой, и чем больше он будет от меня зависеть, тем больше он будет принадлежать мне.

— Он будет твой, да, как собака. Это называется купить мужчину.

— Разве не хотел другой мужчина, с капиталом, купить меня? Что же странного в том, что я, женщина, своим трудом хочу купить мужчину?

— Все эти рассуждения, деточка, весьма похожи на то, что твой дядя называет феминизмом.

— Не знаю, и мне это ни к чему знать. Но повторяю вам, тетя, еще не родился тот мужчина, который сможет меня купить. Меня купить? Нет!

Тут вошла прислуга сказать, что явился дон Аугусто и ждет сеньору.

— Он? Пусть убирается. Не хочу его видеть. Передай ему, что я уже сказала свое последнее слово.

— Подумай немного, деточка, успокойся; не принимай все так близко к сердцу. Ты неправильно поняла намерения дона Аугусто.

Когда Аугусто предстал перед доньей Эрмелиндой, он принес свои извинения. Он, мол, глубоко огорчен, Эухения неправильно истолковала его добрые намерения. Он уплатил по закладной за дом, и теперь владение свободно от долга и полностью принадлежит своей хозяйке. Если же она упорствует и не желает получать ренту, то он тоже никак не может ее получать, так что деньги будут потеряны без всякой пользы, или, точнее говоря, будут откладываться в банк на имя хозяйки. Кроме того, он отказывается от своих претензий на руку Эухении, его единственное желание, чтобы она была счастлива. Он даже готов подыскать место для Маурисио, чтобы тому не приходилось жить на деньги своей жены.

— У вас золотое сердце! — воскликнула донья Эрмелинда.

— Теперь, сеньора, вам осталось только объяснить племяннице истинный смысл моих намерений, и если выкуп закладной показался ей дерзостью, пусть она простит меня. Но, думаю, сейчас уже нет смысла к этому возвращаться. Если ваша племянница пожелает, я могу быть шафером на ее свадьбе. Затем я собираюсь отправиться в долгое и далекое путешествие.

Донья Эрмелинда велела прислуге позвать Эухению: дон Аугусто, мол, желает с нею поговорить. «Сеньорита только что вышла», — отвечала прислуга.

— Ты несносен, Маурисио, — говорила Эухения жениху в той же самой каморке привратницы, — совершенно несносен, и если так будет и дальше, если ты не встряхнешься, не станешь искать себе работу, чтобы мы могли наконец пожениться, я готова на любое безумие.

— Какое безумие? Скажи мне, дорогая. — И он поглаживал ее шею, намотав на палец завиток волос.

— Слушай, если хочешь, мы поженимся и так, я буду работать… за двоих.

— А что тогда скажут обо мне, если я на это пойду?

— Какое мне дело, что о тебе скажут?

— Нет, нет, дело серьезное!

— Да мне все равно. Я хочу, чтобы все это кончилось как можно скорее.

— Так ли уж плохо нам с тобой?

— Плохо, очень плохо! И если ты не решишься, я готова…

— На что? Скажи-ка.

— Готова принять предложение дона Аугусто.

— Выйдешь за него?

— Нет, никогда! Принять в подарок мой дом.

— Так и поступай, дорогая, так и поступай! Если об этом речь — прекрасно.

— И ты согласишься?

— А почему бы и нет! Этот глупец, дои Аугусто, как мне кажется, не совсем в своем уме; раз у него такой каприз, зачем ему мешать?

— Значит, ты…

— Ну конечно, дорогая, конечно!

— Мужчина ты, в конце концов, или нет?

— Не совсем такой, какого тебе хочется. Ну, пойди сюда.

— Отстань, Маурисио, я тебе сто раз говорила, чтоб ты не был…

— Чтоб я не был ласковым?

— Нет! Скотиной! Сиди спокойно. Если хочешь, чтобы я тебе верила, перестань лениться, поищи как следует работу, а дальше — сам знаешь. Посмотрим, хватит ли у тебя энергии. Помнишь, я тебе уже один раз дала пощечину?

— Как приятно было! Дай, дорогая, дай мне еще одну! Вот по этой щеке.

— Не напрашивайся.

— Ну дай же!

— Нет, я тебе не доставлю этого удовольствия.

— А другое?

— Говорю тебе, не будь скотиной. И повторяю: если ты не постараешься найти работу, я приму его предложение.

— Хорошо, Эухения, хочешь я скажу тебе всю правду, совершенно откровенно?

— Говори!

— Я очень тебя люблю, очень; я схожу с ума от любви, но мысль о браке меня пугает, мне становится жутко. Я ведь лентяй по натуре, в этом ты права. Больше всего меня мучит необходимость работать, и я предвижу, что, если мы поженимся, а ты, очевидно, захочешь иметь детей…

— Только этого еще не хватало!

— …мне придется работать, и много работать, потому что жизнь дорога. А согласиться, чтобы работала ты, я не могу. Ни за что, ни за что! Маурисио Бланко Клара не может жить за счет женщины. Но есть один выход, ни тебе не придется работать, ни мне, а все будет улажено.

— Какой выход?

— Но ты обещаешь, деточка, что не разозлишься?

— Говори, говори!

— Судя по тому, что я знаю и слышал о доне Аугусто, выходит, он слизняк, ну, такой несчастный дурачок.

— Продолжай.

— Но только ты не злись.

— Говори, я тебе сказала!

— Он… как бы тебе сказать… просто предназначен судьбой. И, наверное, лучше всего было бы тебе не только принять от него в подарок свой дом, но и…

— Что «и»?

— …и выйти за него.

— Как? — Она вскочила с места.

— Ты возьмешь его в мужья, ну, а поскольку мужчина он никудышный… все наладится…

— Как это все наладится?

— А так, он будет платить, а мы…

— Что «мы»?

— Ну, а мы…

— Хватит!

И Эухения выбежала с пылающим лицом, повторяя про себя: «Какие скоты! Какие скоты! Никогда бы не подумала! Какие скоты!» Дома она заперлась в своей комнате и расплакалась. У нее начался жар, пришлось лечь в постель.

Маурисио некоторое время был в растерянности, но скоро оправился, закурил сигарету, вышел на улицу и отпустил комплимент первой же встретившейся ему хорошенькой девушке. В тот же вечер Маурисио беседовал с одним приятелем о доне Хуане Тенорио.

— Меня этот тип не убеждает, — говорил Маурисио, — такое бывает только в театре.

— И это говоришь ты, Маурисио! Ведь ты слывешь вторым Тенорио, соблазнителем!

— Соблазнителем? Я? Все это выдумки, Рохелио!

— А как насчет пианистки?

— Ба! Сказать тебе правду?

— Конечно!

— Так вот: на сто интрижек, более или менее невинных, — а эта, о которой речь, образец невинности, — да, на каждые сто таких романов между мужчиной и женщиной более чем в девяноста случаях соблазнительница — она, а он только соблазненный.

— Ты что, хочешь меня убедить, будто не ты соблазнил эту пианистку, Эухению?

— Да, вовсе не я ее соблазнил, а она — меня.

— Обманщик!

— Как хочешь… Но это она, она. Я не мог устоять.

— В общем, все равно.

— Да, но мне кажется, что между нами все кончено и я снова свободен. Свободен от нее, конечно, ведь я не могу гарантировать себя от другой женщины! Я такой слабый! Мне бы родиться женщиной!

— Почему же у вас все кончено?

— Потому что… ну, потому что я запутался! Я хотел, чтоб все шло по-прежнему, то есть чтоб наши отношения стали серьезными, — понимаешь? — но без обязательств и последствий… И вот похоже, что она пошлет меня к черту. Эта женщина желает меня проглотить.

— И проглотит!

— Посмотрим!.. Я такой слабый! Я рожден для того, чтобы меня поддерживала женщина, но я хочу сохранить достоинство, понимаешь? А если нет, так и не надо!

— Можно узнать, что ты называешь достоинством?

— Об этом не спрашивают! Есть вещи, которые нельзя объяснить.

— Ты прав! — ответил ему весьма убежденно Рохелио и добавил: — А если пианистка тебя бросит, что будешь делать?

— Буду свободен. Посмотрим, не соблазнит ли меня еще кто-нибудь. Меня ведь соблазняли столько раз!.. Но эта — с ее неуступчивостью, с ее желанием постоянно держаться на почтительном расстоянии, быть в рамках приличия, потому что она и впрямь очень приличная девушка, — меня просто с ума свела, ну, совсем свела с ума. Она в конце концов сделала бы из меня то, что ей хочется. А теперь, если она меня бросит, жаль, конечно, очень жаль, но зато я снова буду свободен.

— Свободен?

— Да, свободен, для другой.

— Я думаю, вы помиритесь.

— Кто знает! Сомневаюсь, у нее такой характер… А сегодня я ее оскорбил, по-настоящему оскорбил.

— Ты помнишь, Аугусто, — спросил Виктор, — дона Элоино Родригес де Альбуркерке-и-Альварес де Кастро?

— Чиновника из министерства финансов, любителя пошалить с женщинами, особенно с дешевыми?

— Того самого. Так вот, он женился!

— Какой же счастливице досталась эта рухлядь?

— Главное не в этом, а в том, как он женился. Вот послушай и мотай на ус. Как ты знаешь, дон Элоино Родригес Альбуркерке-и-Альварес де Кастро, несмотря на громкую фамилию, едва ли имеет собственную кровать, живет на одно только жалованье и, кроме того, очень слаб здоровьем.

— Слишком бурную жизнь он вел.

— Бедняга страдает болезнью сердца, притом неизлечимой. Его дни сочтены. Он только что оправился от тяжелейшего кризиса, который довел его чуть не до смерти и, совсем неожиданно, до… женитьбы. Дело в том, что бедный старик все переезжал из одних меблирашек в другие, отовсюду ему приходилось уезжать, потому что за четыре песеты^{56} нельзя требовать птичьего молока, а он человек с запросами. И не совсем чистоплотный. Так вот, переезжал он из одних номеров в другие, пока не очутился в доме одной почтенной матроны, уже в летах, постарше его самого, — а ему тоже, как ты знаешь, ближе к шестидесяти, чем к пятидесяти, — да к тому же успевшей дважды овдоветь. Сначала она была за плотником, тот покончил с собой, бросившись с лесов, она часто вспоминает «своего Рохелио». Второй раз ей попался сержант карабинеров, оставивший после смерти маленький капиталец, который дает ей по песете в день. Очутился мой дон Элоино в доме почтенной вдовы и вдруг почувствовал себя плохо, очень плохо, так плохо, что казалось, ничего не поможет, дон Элоино умирает. Позвали врачей — сначала дона Хосе, потом дона Валентина. А больной все равно при смерти! И болезнь его такая, что все время надо за ним ухаживать, и хлопоты эти далеко не самые приятные, но матрона только им и занималась, так что другие постояльцы уже грозились съехать. А дону Элоино платить больше нечем, и дважды вдова ему твердит, что больше его держать не может, потому, мол, все заведение страдает. «Ради бога, сеньора, смилуйтесь, — говорит он ей. — Куда я денусь в таком состоянии, в какую гостиницу меня возьмут? Если вы прогоните меня, то придется умирать в больнице. Бога ради, смилуйтесь! Сколько мне еще жить осталось!..» Онто ведь был убежден, что умрет, и очень скоро. А она ему, вполне естественно, отвечает, что у нее номера, а не больница, что она с этого живет и из-за него у нее одни убытки. Но тут одному сослуживцу дона Элоино пришла в голову спасительная идея: «Вам, дон Элоино, — сказал он, — осталось только одно средство, чтобы эта сеньора согласилась держать вас здесь, пока не умрете». — «Какое же?» — спрашивает тот. «Сначала, — говорит сослуживец, — давайте выясним, что вы думаете о своей болезни». — «Ах, я долго не протяну. Наверное, когда мои братья приедут, они уже не застанут меня в живых». — «Так худо ваше здоровье?» — «Да, чувствую, смерть близка». — «Ну, так осталось только одно средство, чтоб эта женщина не выставила вас на улицу и не пришлось вам помирать в больнице». — «Что за средство?» — «Женитесь на ней!» — «Жениться на ней! На хозяйке? Мне? Да ведь я Родригес де Альбуркерке-и-Альварес де Кастро! Нет, я не расположен шутить!» Однако идея произвела на него впечатление, и вскоре он с ней свыкся.

— И правильно!

— Но приятель объяснил ему, как только он оправился от удивления, что, женившись на хозяйке, он оставит ей тринадцать дуро в месяц вдовьей пенсии, которые в противном случае никому не достанутся, а пойдут государству. Видишь, как бывает.

— Да, я слышал о нескольких случаях, когда люди женились лишь для того, чтобы казна платила вдове пенсию. Вот это гражданственность!

— Но уж если дон Элоино отверг в негодовании подобное предложение, то вообрази, что говорила матрона: «Мне выходить замуж в мои годы? В третий раз? Да еще за эту развалину? Какой ужас!» Однако она справилась у доктора, и ее заверили, что дону Элоино осталось жить несколько дней. Она и сообрази: «Конечно, тринадцать дуро в месяц меня бы устроили». И под конец приняла предложение. Позвали приходского священника, доброго дона Матиаса, этого праведного мужа, — ты его знаешь, — чтобы он окончательно убедил обреченного жениха. «Да, да, — сказал дон Матиас, — бедняга, бедняга!» И убедил. Потом дон Элоино позвал дона Корреита, они были в ссоре, но больной, говорят, сказал, что желает с ним помириться и приглашает его свидетелем на свадьбу. «Как, вы женитесь, дон Элоино?» — «Да, Корреита, да, я женюсь на моей хозяйке, на донье Синфо! Я, Родригес де Альбуркерке-и-Альварес де Кастро, подумайте только! Да, женюсь, чтобы она ухаживала за мной немногие оставшиеся мне дни… Не знаю, успеют ли братья приехать проститься со мной… А она согласилась из-за пенсии в тринадцать дуро, которую я ей оставлю». И говорят, когда Корреита вернулся домой и, естественно, рассказал все своей жене Эмилии, та воскликнула: «Какой же ты глупец, Пепе! Зачем ты не подсказал ему жениться на Энкарне! (Энкарнасьон — их горничная, немолодая, некрасивая, которую Эмилия получила в приданое). Она бы ухаживала за ним не хуже этой тетки за пенсию в тринадцать дуро!» А Энкарна, говорят, добавила: «Вы правы, сеньорита, я бы тоже за него вышла и ходила бы за ним, пока он жив; почему бы нет, за тринадцать дуро в месяц!»

— Но, Виктор, все это похоже на выдумку.

— Вовсе нет. Есть вещи, которых не выдумаешь. Но самое главное — впереди. Мне рассказывал дон Валентин — а он, после дона Хосе, чаще всех навещал дона Элоино, — что как-то пришел он к больному и, увидев дона Матиаса в облачении, решил, что священник готовится соборовать умирающего, а тут ему говорят о свадьбе. Когда он зашел несколько позже, новобрачная проводила его до самой двери и жалобным, тревожным голосом спросила у него: «Скажите мне, дон Валентин, он будет жить, он еще долго будет жить?» — «Нет, сеньора, нет, это вопрос дней…» — «Он скоро умрет, да?» — «Да, очень скоро». — «Нет, он правда умрет?»

— Чудовищно!

— И это еще не все. Дон Валентин сказал, чтобы больному не давали ничего, кроме молока, да и того понемногу. А донья Синфо говорила другому постояльцу: «Ну да! Я ему даю все, что попросит! Почему не доставить человеку удовольствие, если ему осталось так немного!» Потом доктор посоветовал делать больному клизму, на что она сказала: «Клизму? Какой ужас! Клизму этой развалине? Нет, не могу! Если б это было нужно кому-то из тех двоих, которых я любила, за которых я вышла по охоте! Но этому? Нет, ни за что!»

— Все это фантастика!

— Нет, чистая правда. Приехали родственники дона Элоино, брат с сестрой; так брат все приговаривал, удрученный несчастьем: «Мой брат, Родригес де Альбуркерке-и-Альварес де Кастро, женится на хозяйке номеров с улицы Пельехерос! Мой брат, сын председателя Аудиенции в Сарагосе^{57}, в Са-ра-го-се, и какая-то донья Синфо!» Он был просто в ужасе. А вдова самоубийцы — теперь молодая жена умирающего — говорила: «Вот увидите, вот увидите, на радостях, что мы породнились, они не заплатят за пансион и уедут, а ведь я с этого живу». Но кажется, за пансион они заплатили, и муж тоже заплатил, однако родственники присвоили его трость с позолоченным набалдашником.

— Так он умер?

— Да, гораздо позже. Здоровье его заметно поправилось. И хозяйка говорила: «В этом виноват дон Валентин, уж очень хорошо разобрался в его болезни… Лучше б его лечил другой, дон Хосе, тот совсем ничего не понимал… Если б его лечил дон Хосе, он бы сейчас уже умер и не надоедал мне». У доньи Синфо, кроме двух детей от первого мужа, есть еще дочка от второго, от карабинера. Спустя немного после женитьбы дон Элоино ей сказал: «Иди сюда, иди, я поцелую тебя, ведь я теперь твой отец, а ты моя дочка…» — «Какая дочка? — отвечала мать. — Удочеренная только!» — «Падчерица, жена, падчерица! Иди сюда, скоро я вас оставлю…» Рассказывают, будто мать при этом ворчала: «Бесстыдник, только для того и зовет, чтобы пощупать девчонку. Видано ли такое дело!» Ну потом, естественно, наступил разрыв. «Это был обман, чистый обман, дон Элоино; ведь я вышла за вас только потому, что меня уверили, будто вы умираете, вот-вот скончаетесь. Если б не это, черта с два!.. Меня обманули, обманули». — «Так ведь и меня тоже обманули, сеньора, что же мне теперь делать? Умереть ради вашего удовольствия?» — «Во всяком случае, таков был наш уговор». — «Скоро я умру, сеньора, скоро умру… скорее, чем вы думаете… Я, Родригес де Альбуркерке-и-Альварес де Кастро!»

Они еще поцапались из-за платы за пансион, и в конце концов она его выдворила. «Прощайте, дон Элоино, всего вам наилучшего!» — «Бог вам судья, донья Синфо». Наконец третий муж этой дамы умер, оставив ей пенсию две песеты и пятнадцать сентаво^{58} в день, да еще на похороны ей дали пятьсот. Уж наверное, она их не истратила на панихиду. Заказала самое большее две-три мессы для успокоения совести и в благодарность за вдовью пенсию в тринадцать дуро.

— Ну и дела, боже мой!

— Все это не выдумки, такого не выдумаешь. Сейчас я стараюсь узнать подробности этой трагикомедии, этого похоронного фарса. Сначала хотел сделать из этого сайнете^{59}, но потом решил, что будет лучше эту историю, подобно тому как Сервантес вставил в своего «Кихота» новеллы, вставить в роман, который я сейчас пишу, чтобы отвлечься от забот, вызванных беременностью жены.

— Как, ты начал писать роман?

— А что, по-твоему, я должен делать?

— На какой сюжет, если можно узнать?

— Мой роман сюжета не имеет или, точнее говоря, какой сюжет получится, такой и будет. Сюжет сам должен сложиться.

— Как так?

— Просто однажды, не зная, чем заняться, — а чем-то заняться мне хотелось, — я почувствовал какой-то внутренний зуд, укусы фантазии и сказал себе: буду писать роман, но писать так же, как течет жизнь, не зная, что будет дальше. Я сел, взял несколько листков бумаги и начал писать все, что приходило в голову, не задумываясь, что будет дальше, без какого-либо плана. Мои герои возникают из их поступков и разговоров, особенно из разговоров; характеры формируются постепенно. Иногда же характер будет заключаться в отсутствии характера…

— Понятно, как у меня.

— Не знаю. Там будет видно. Они меня ведут.

— А психология, описания?

— Будет в основном диалог, главным образом диалог. Важно, чтобы персонажи разговаривали, разговаривали много. Хотя бы ничего и не сообщали.

— Наверное, тебя натолкнула на эту мысль Елена, да?

— Почему ты так думаешь?

— Да она как-то раз просила меня дать ей роман, чтобы убить время, и, помнится, сказала, что любит, когда много диалогов, а всего прочего поменьше.

— Да, когда она встречает в романе длинные описания, проповеди или повествования, она всегда их пропускает, приговаривая: «Чушь! Чушь!» Для нее только диалог — не чушь. Но, кстати, проповедь можно легко разбить на диалог…

— Почему так получается?

— Потому что людям нравится разговор ради разговора, хотя бы он был и вовсе бессодержательный. Некоторые не могут вынести получасового доклада, зато способны по три часа болтать в кафе. Это очарование разговора, беседы как таковой, речи вперебивку.

— Меня тоже раздражает тон поучения.

— Да, человек получает удовольствие от разговора, от живой беседы… И главное, нам приятно, чтобы автор не говорил от себя, не надоедал нам своей личностью, своим сатанинским «я». Хотя, естественно, все, что говорят мои персонажи, говорю на самом деле я.

— До некоторой степени.

— Как это — до некоторой степени?

— Вначале тебе кажется, что ты их ведешь, ты направляешь, но под конец ты убеждаешься, что это они тебя ведут. Очень часто автор становится игрушкой в руках своих героев.

— Может быть, но в этот роман я собираюсь вставить все, что придет мне в голову, и будь что будет.

— Так это будет уже не роман.

— Да, это… будет… руман.

— А что такое руман?

— Однажды я слышал рассказ Мануэля Мачадо^{60}, поэта и брата Антонио Мачадо^{61}, о том, как он пришел к дону Эдуардо Бено^{62} с сонетом, написанным александрийским стихом или еще каким-то еретическим образом. Прочел он сонет, а доп Эдуардо говорит ему: «Но ведь это не сонет!» — «Да, сеньор, — ответил ему Мачадо, — это не сонет, а сонит». Поскольку мой роман не будет настоящим романом, то он будет… как я сказал?.. рамон, нет-нет, руман, да, руман! И никто не посмеет сказать, будто мой роман ломает правила своего жанра… Я изобретаю новый жанр, — а чтобы изобрести новый жанр, надо просто придумать новое название, — и даю ему любые правила, какие мне угодно. И побольше диалога.

— А когда персонаж остается один?

— Тогда… вставим монолог. А чтобы в нем все же было сходство с диалогом, я придумаю собаку, к которой будет обращаться герой.

— Знаешь, Виктор, мне приходит в голову, что ты выдумываешь меня самого?

— Быть может!

Когда они расстались, Аугусто шел и говорил себе: «А что же такое моя жизнь: роман, руман или еще что-нибудь? Все, что происходит со мной и со всеми вокруг меня, это действительность или выдумка? Быть может, все это только сон господа или еще кого-нибудь и сон рассеется, как только он проснется, а потому мы молимся и возносим к нему гимны и песнопения, чтобы усыпить его, убаюкать? Быть может, литургия во всех религиях — это всего лишь способ продлить сон господа, дабы не проснулся он и не перестал нас видеть в своих снах? Ах, моя Эухения, моя Эухения! И моя Росарио…»

— Здравствуй, Орфей!

Орфей вышел навстречу, подпрыгнул, желая забраться хозяину на колени. Аугусто поднял его, и щенок стал лизать руку хозяина.

— Сеньорито, — сказала Лидувина, — там вас дожидается Росарио с выглаженным бельем.

— Почему ты сама не рассчиталась с нею?

— Сама не знаю… Я сказала ей, что вы скоро придете, и если она хочет подождать…

— Но ты же могла с нею рассчитаться сама, как бывало раньше.

— Да, но… В общем, вы меня понимаете.

— Лидувина! Лидувина!

— Лучше вы сами с нею рассчитайтесь.

— Иду.

— Привет, Росарио! — воскликнул Аугусто.

— Добрый вечер, дон Аугусто. — Голос девушки был невозмутим и спокоен, как и ее взгляд.

— Почему же ты не рассчиталась с Лидувиной, как прежде, когда меня не бывало дома?

— Не знаю! Она сказала, чтоб я подождала вас. Я думала, вы мне хотите что-то сказать.

«Что это, наивность?» — подумал Аугусто и минуту помолчал. Наступила стеснительная пауза, наполненная тревожной тишиной.

— Я хотел бы, Росарио, чтоб ты забыла прежнее, чтобы ты не вспоминала об этом, понимаешь?

— Хорошо, как вам будет угодно.

— Да, то было безумие, безумие… я не понимал, что делаю, что говорю… как и сейчас… — И он стал приближаться к ней.

Она поджидала его спокойно, покорно. Аугусто сел на диван, позвал ее: «Иди сюда!» Велел ей сесть, как в прошлый раз, ему на колени и стал смотреть ей в глаза. Она спокойно встретила его взгляд, но вся трепетала, как осиновый лист.

— Ты дрожишь, девочка?

— Я? Нет. Мне кажется, это вы.

— Не дрожи, успокойся.

— Не доводите меня снова до слез.

— Не верю, тебе ведь хочется, чтобы я снова довел тебя до слез. Скажи, у тебя есть жених?

— Зачем вам это знать?

— Скажи, есть?

— Жених? Нет, жениха у меня нет!

— Но неужели ни один парень еще не ухаживал за тобой?

— Видите ли, дон Аугусто…

— И что ты ему сказала?

— Есть вещи, которые не рассказывают.

— Ты права. Скажи, а вы любите друг друга?

— Ради бога, дон Аугусто!..

— Послушай, если ты будешь реветь, я уйду.

Девушка прижалась головой к груди Аугусто, пытаясь скрыть слезы. «Как бы эта девчушка не упала в обморок», — подумал он, поглаживая ее по волосам.

— Успокойся, успокойся!

— А та женщина?.. — спросила Росарио, не поднимая головы и глотая слезы.

— Ах, ты помнишь? Так вот, та женщина окончательно мне отказала. Я никогда не владел ее сердцем, но теперь я потерял ее окончательно!

Девушка подняла голову и посмотрела ему прямо в лицо, как будто желая удостовериться, правду ли он говорит.

— Вы хотите обмануть меня, — прошептала она.

— Зачем мне тебя обманывать? Ах, вот оно что? Ты уже ревнуешь? Но ты же сказала, что у тебя есть жених!

— Я ничего не говорила.

— Успокойся, успокойся! — И, посадив ее рядом на диван, он поднялся и стал расхаживать по комнате.

Но, взглянув на нее снова, он увидал беспомощную, дрожащую девушку. Он понял, что она совсем беззащитна, что она сидит напротив него на этом диване, как подсудимый перед прокурором, и близка к обмороку.

— Да, — воскликнул он, — чем ближе, тем безопасней!

Он снова сел, снова посадил ее на колени, обхватил обеими руками и прижал к груди. Бедняжка положила руку ему на плечо, словно ища опоры, и опять спрятала лицо у него на груди. Но, услышав, как сильно бьется его сердце, она встревожилась.

— Вам плохо, дон Аугусто?

— А кому хорошо?

— Хотите, я позову, чтоб вам принесли лекарство?

— Нет, нет, не надо. Я знаю свою болезнь. Мне надо отправиться в путешествие. — И помолчав: — Ты поедешь со мной?

— Дон Аугусто!

— Не говори «дон»! Ты поедешь со мной?

— Как вам будет угодно.

Туман нахлынул на Аугусто: кровь начала пульсировать в висках, грудь сдавило. И чтоб избавиться от этого смятения, он стал целовать Росарио в глаза, так что ей пришлось закрыть их. Вдруг Аугусто вскочил и, отпустив ее, сказал:

— Оставь меня! Оставь! Я боюсь!

— Чего вы боитесь?

Неожиданное спокойствие девушки еще больше испугало его.

— Я боюсь не знаю кого, тебя, самого себя. Всего, чего угодно! Лидувины! Послушай, сейчас уходи, уходи, но ты ведь вернешься, не так ли, ты еще вернешься?

— Как вам будет угодно.

— Ты отправишься со мной в путешествие, да?

— Как прикажете.

— Уходи, уходи сейчас же!

— А та женщина…

Аугусто бросился к девушке, которая уже поднялась на ноги, схватил ее, прижал к груди, приник сухими губами к ее губам и, не целуя, стоял так некоторое время и гладил ее по голове. Потом отпустил:

— Ступай!

Росарио вышла. И едва за ней закрылась дверь, как Аугусто, усталый, словно прошел долгий путь по горам, упал на кровать, погасил свет и начал свой монолог: «Я солгал ей и самому себе солгал. Всегда так бывает! Все только фантазия, и ничего больше. Если ты говоришь, значит, лжешь, а если говоришь с собой, то есть если ты думаешь, зная, что думаешь, ты лжешь себе. Нет иной истины, кроме физиологической жизни. Слово, этот продукт общества, было создано для лжи. Я слышал от нашего философа, будто истина, как и слово, — продукт общества; все в нее верят и таким образом понимают друг друга. Всякий продукт общества — это ложь».

Тут он почувствовал, что кто-то прикоснулся к его руке, и воскликнул: «А, ты уже здесь, Орфей? Ты-то не лжешь, потому что не разговариваешь; я даже думаю, что ты не ошибаешься, не лжешь себе. Хотя, как домашнее животное, ты должен был заразиться от человека. Мы ведь только лжем и важничаем. Слово было создано, чтобы преувеличивать наши ощущения и впечатления… а быть может, чтобы мы сами в них поверили. Слово и любые условные движения, как поцелуй и объятья. Мы только играем, каждый играет свою роль. Все мы — персонажи, маски, актеры! Никто из нас не страдает и не радуется так, как сам об этом говорит, хотя, быть может, даже верит в это. Иначе было бы невозможно жить. В глубине души мы преспокойны. Как я сейчас, разыгрывая свою комедию в одном лице, актер и зритель одновременно. Убивает только физическая боль. Единственная истина — физиология человека, здесь нет слов, нет лжи…»

Послышался легкий стук в дверь.

— Что такое?

— Разве вы не собираетесь сегодня ужинать? — спросила Лидувина.

— Ты права, обожди, сейчас я выйду.

«Потом я засну, сегодня, как всегда, и она заснет. А заснет ли Росарио? Смутил ли я безмятежность ее души? Она так естественна — это невинность или коварство? Пожалуй, нет ничего коварней невинности, или, точнее, нет ничего невинней коварства. Да, да, я еще раньше предполагал, что по сути нет ничего — как бы это сказать? — ничего более циничного, чем невинность. Да, это спокойствие, с которым она собиралась мне отдаться, это спокойствие, внушившее мне страх, страх неизвестно перед чем, это ее спокойствие — лишь невинность. А ее слова про «ту женщину»? Ревность, не так ли? Вероятно, любовь рождается только вместе с ревностью, только ревность изобличает присутствие любви. Как ни влюблена женщина в мужчину или мужчина в женщину, они не сознают этого, не говорят себе об этом, то есть не влюбляются на самом деле, пока он не увидит, что она смотрит на другого мужчину, или она не увидит, что он смотрит на другую женщину; если бы не было общества, невозможно было бы влюбиться. Не говоря уж о том, что всегда нужна сводня, Селестина^{63}, и Селестиной является общество. Общество — великая сводня! И это очень хорошо. Великая сводня! Хотя бы только из-за длинного языка. И посему все разговоры о любви — еще одна ложь. А физиология? Ба, физиология это не любовь, ее ничем не заменишь! Потому она — истина! Но пойдем, Орфей, ужинать. Ужин — это безусловная истина!»

Через два дня Аугусто доложили, что какая-то сеньора желает с ним поговорить. Он вышел и узнал донью Эрмелинду, которая на его возглас: «Вы здесь?» — отвечала: «Так как вы не пожелали снова навестить нас…»

— Вы понимаете, сеньора, — ответил Аугусто, — что после двух последних визитов — первый, когда я говорил наедине с Эухенией, второй, когда она не захотела меня видеть, — мне не следовало больше приходить.

— А у меня к вам поручение, и как раз от Эухении.

— От нее?

— Да. Не знаю, что натворил ее жених, но она больше не желает ничего о нем слышать и решительно настроена против него. Позавчера, придя домой, заперлась у себя и отказалась ужинать. Глаза у нее были красные от слез, знаете, от слез, которые жгут, слез ярости.

— Значит, существуют разные виды слез?

— Конечно. Одни слезы освежают и облегчают, другие жгут и гнетут душу. Она, видно, плакала, ужинать отказалась. Мне повторяла, что все мужчины — скоты, и ничего более. Последние дни ходила мрачная, в ужасном настроении. Наконец вчера она позвала меня, сказала, что раскаивается в том, что вам наговорила; она, мол, вышла из себя и была к вам несправедлива; она признает честность и благородство ваших намерений и хочет не только, чтобы вы простили ей слова, будто вы хотите ее купить, но чтобы вы им не верили. На этом она особенно настаивала. Ей, мол, важней всего, чтобы вы поверили, что это было сказано в порыве возмущения, досады, но она так не думает.

— Я верю, что она так не думает.

— Потом… потом она поручила мне выяснить как можно дипломатичнее…

— Дипломатичнее всего, сеньора, говорить без дипломатии, особенно со мной.

— Потом она мне поручила выяснить, не обидит ли вас, если она примет без всяких обязательств ваш подарок, то есть ее собственный дом.

— Как без обязательств?

— Ну, если она примет подарок, как подарок.

— Но если я делаю ей подарок, как же еще она может принять его?

— Эухения и говорит: она, мол, готова принять его, чтобы показать свое хорошее отношение и искренность своего раскаяния, но она хочет принять ваш щедрый подарок так, чтобы под этим не подразумевалось…

— Довольно, сеньора, довольно! Мне кажется, она, сама того не желая, снова оскорбляет меня.

— Простите, это невольно.

— Бывают случаи, когда самые страшные оскорбления наносят именно, как говорится, невольно.

— Не понимаю.

— Однако это совершенно ясно. Как-то я пришел в гости, и один из присутствующих, мой знакомый, даже не поздоровался со мной. Выходя, я пожаловался одному другу, и он мне сказал: «Не обижайтесь, он сделал это не нарочно, он просто не заметил вас». Я ему ответил: «Так в этом и заключается его грубость: не в том, что он не поздоровался со мной, а в том, что он не заметил моего присутствия». — «Это произошло невольно, он человек рассеянный…» — говорит мне приятель. А я ему: «Самые отвратительные грубости — это те, которые называют невольными, и нет большего хамства, чем рассеянность в присутствии других людей». Это напоминает мне, сеньора, так называемую невольную забывчивость, как будто можно что-то забыть добровольно. Обычно невольная забывчивость — просто грубость.

— Но зачем вы это говорите?

— А затем, донья Эрмелинда, что после просьбы Эухении простить ее за неумышленное оскорбление, будто я подарком задумал купить ее, вынудив к благодарности, после этого я не знаю, зачем она принимает мой подарок, да еще подчеркивая, что принимает без обязательств. О каких обязательствах речь, о каких?

— Не горячитесь так, дон Аугусто!

— Да как же мне не горячиться, сеньора! Эта девчонка вздумала шутить со мной, решила, что я для нее игрушка! — При этих словах он вспомнил Росарио.

— Ради бога, дон Аугусто, ради бога!..

— Я уже сказал, закладная уничтожена, и если она не берет свой дом, то и я не имею к дому никакого отношения. Благодарна она мне или нет, мне все равно!

— Ну, дои Аугусто, зачем вы так! Она ведь желает только помириться с вами, чтобы вы снова стали друзьями!

— Конечно, теперь, когда она порвала с другим, не так ли? Раньше я был другим; теперь я — первый, не так ли? Теперь она хочет поймать меня?

— Разве я говорила вам что-нибудь подобное!

— Нет, но я догадываюсь.

— Ну, так вы полностью ошибаетесь. Когда моя племянница сказала мне все, что я сейчас вам передала, я ей стала давать советы, стала внушать ей, раз уж она порвала со своим прощелыгой женихом, постараться завоевать вас, ну, вы меня понимаете.

— Да, снова завладеть моим сердцем.

— Именно! Так вот она в ответ мне сто раз повторила: «Нет, нет и нет». Она, мол, вас очень ценит и уважает как друга, и только как друга, но как муж вы ей не подходите, и она, мол, выйдет замуж только за человека, которого полюбит.

— А меня она полюбить не сможет, не так ли?

— Нет, такого она не говорила.

— Думаю, что говорила, и это тоже дипломатия.

— Как так?

— Да, да, вы пришли не только затем, чтоб я простил эту девушку, но еще и проверить, согласен ли я снова просить ее руки, не так ли? Вы уладите это дело, и она смирится.

— Клянусь вам, доп Аугусто, клянусь вам священной памятью моей покойной матери, клянусь вам…

— Вспомните заповедь: не клянись…

— А я клянусь, что вы сейчас забываете, — невольно, конечно, — кто я такая, кто такая Эрмелинда Руис-и-Руис.

— Если бы все было так, как вы говорите…

— Да, это так, именно так. — Она произнесла эти слова таким тоном, что сомнения были неуместны.

— Ну, тогда… тогда… скажите своей племяннице, что я удовлетворен ее объяснениями и глубоко за них благодарен, что я по-прежнему буду ей другом, верным и преданным другом, но только другом и ничем больше, только другом… И не стоит говорить ей, что я не фортепьяно, на котором можно играть, что вздумается; что я не из тех мужчин, которых сегодня берут, а завтра бросают; что я — не заместитель и не вице-жених; что я не блюдо второго сорта…

— Не горячитесь так!

— Да я вовсе не горячусь! Так вот, я по-прежнему ее друг…

— И вскоре придете нас навестить?

— Не знаю.

— Но если вы не придете, бедняжка мне не поверит и будет огорчена.

— Я, видите ли, намерен предпринять долгое и далекое путешествие.

— Но прежде вы придете проститься?

— Посмотрим.

Они расстались. Когда донья Эрмелинда, придя домой, передала племяннице свой разговор с Аугусто, Эухения сказала про себя: «Там появилась другая, нет сомнений; теперь я должна завоевать его снова».

Аугусто, в свою очередь, оставшись один и расхаживая по комнате, говорил себе: «Она хочет мною играть, для нее я как фортепьяно. Бросает, берет, потом снова бросит… Меня держали про запас. Что там ни говори, она хочет, чтобы я снова сделал ей предложение — может быть, чтобы отомстить или чтобы тот, другой, ее приревновал и вернулся… Как будто я кукла, игрушка, дон Никто… А у меня есть свой характер, да, есть, я — это я! Да, я — это я! Я — это я! Я обязан Эухении, — не могу отрицать, — она пробудила во мне способность к любви; но раз она ее пробудила и оживила, теперь Эухения мне больше не нужна, женщин более чем достаточно.

Тут он не мог сдержать улыбки: ему вспомнились слова Виктора, сказанные их другу Хервасио, когда тот после свадьбы объявил, что едет с женой в Париж. «Ехать в Париж, — сказал Виктор, — с женой? Да это все равно что везти треску в Шотландию!» Аугусто тогда от души смеялся.

И он продолжал: «Женщин более чем достаточно. Сколько очарования в коварной невинности, в невинном коварстве Росарио, этого нового издания вечной Евы! Очаровательная девочка! Эухения низвела меня от абстрактного к конкретному, эта же привела к родовому, а кругом столько соблазнительных женщин… Столько Эухений! Столько Росарио! Нет, нет, мною никто играть не будет, особенно женщина. Я — это я! Пусть у меня маленькая душа, но она моя!» И, чувствуя, как это его «я» возбуждается и словно разбухает все больше и больше, так что в доме ему уже тесно, Аугусто вышел на улицу, где этому «я» будет просторней и вольготней.

Едва он сделал первые шаги на улице, увидел небо над головой, увидел прохожих, — все шли по своим делам, не замечая его, конечно, без умысла, и не обращая на него внимания просто потому, что не были с ним знакомы, — Аугусто почувствовал, что его «я», то самое «я» в горделивом «я — это я!», стало уменьшаться, уменьшаться и снова уместилось в его теле и даже внутри тела стало искать уголок, где бы спрятаться, чтоб его никто не видел. Улица казалась ему кинематографом, а он сам чувствовал себя тенью на экране, каким-то призраком. Погружение в толпу, затерянность в массе людей, которые двигались, ничего не зная о нем и не замечая его, всегда действовали на него так же, как приобщение к природе под открытым небом на вольном ветру.

Только наедине он ощущал себя, только наедине он мог говорить себе, быть может, чтобы себя убедить: «Я — это я!» Среди людей, затерянный в озабоченной или веселящейся толпе, он терял ощущение самого себя.

Так пришел Аугусто в укромный садик на пустынной площади того удаленного от центра района, где он жил. Площадь эта была спокойной заводью, где всегда играли дети; там не громыхали трамваи, не мчались автомобили; какие-то старички приходили погреться на солнце приятными осенними днями, когда листья с дюжины индийских каштанов, росших здесь за решеткой, кружились, гонимые северным ветром, по плитам мостовой или покрывали сиденья деревянных скамеек, как обычно, выкрашенных в зеленый цвет, цвет молодой листвы. Эти ухоженные городские деревья, посаженные в правильном порядке, получавшие воду, если не было дождя, в определенные часы из оросительной канавки и протянувшие свои корни под плитами мостовой; эти деревья-пленники, вынужденные ждать, когда солнце взойдет над крышами домов, а потом спрячется, эти деревья-узники, скучавшие, наверное, по родному лесу, притягивали его с таинственной силой. В их кронах пели птицы, тоже городские, приученные улетать от детишек и опасливо приближаться к старикам, которые бросают им хлебные крошки.

Сколько раз, сидя в одиночестве на зеленой скамейке посреди маленькой площади, он видел пожар заката над крышами, а иногда в огненном золоте багряного света темнел силуэт черной кошки на трубе соседнего дома! Теперь была осень, осыпались листья, желтые, лапчатые, как листья винограда, похожие на засохшие, сплющенные кисти мумии, они падали на клумбы в центре площади, на дорожки и цветочные горшки. И дети играли среди сухих листьев, собирая их в охапки и не замечая пылающего заката.

Когда он пришел на спокойную площадь и присел на скамью, не преминув смахнуть с сиденья сухие листья, — ведь была осень, — там играли, как обычно, ребятишки. Один из них поставил другого к стволу индийского каштана, хорошенько прижал и сказал: «Ты будешь пленником, тебя схватили бандиты…» — «Да ведь я…» — отозвался недовольно мальчик, но первый его перебил: «Нет, ты — уже не ты…» Аугусто не желал этого слушать, он поднялся и пересел на другую скамью. И сказал себе: «Вот так играем и мы, взрослые. Ты — уже не ты! Я — это не я! А эти несчастные деревья? Разве они — они? Их листья опадают гораздо раньше, чем у их сородичей в горах, остаются одни скелеты, и эти скелеты отбрасывают укороченную тень на мостовую под светом электрических фонарей. Дерево, освещенное электрическим светом! Какое странное, фантастическое зрелище представляют их кроны весной, когда эта вольтова дуга придает им металлический отблеск! И морские ветры их здесь не колышут… Несчастные деревья, им не дано вкушать прелесть темных, безлунных ночей в лесу под покровом трепетных звезд! Как будто человек, посадив каждое из этих деревьев на площади, сказал им: «Ты — уже не ты!» А чтоб они этого не забывали, их снабдили электрическим освещением по ночам. Чтоб они не спали… Несчастные полуночники, бедные деревья! Нет, нет, со мной не сыграют такой шутки!»

И он встал и побрел по улицам, как лунатик.

Отправиться в путешествие или нет? Он уже дважды объявил о своем намерении: во-первых, Росарио, сам не зная толком, что говорит, так, ради красного словца или скорее ради того, чтобы таким образом выяснить, поедет ли она с ним; во-вторых, донье Эрмелинде, чтобы доказать… Что? Что он, собственно, хотел этим доказать? Все, что угодно! Но слово уже вырвалось два раза, он уже сказал дважды про долгое и далекое путешествие, а он человек с характером, он — это он; значит, он должен быть человеком слова?

Человек слова сначала сообщает о своем намерении, потом обдумывает его и, наконец, исполняет, независимо от того, нашел ли он его по размышлении разумным или нет. Человек слова ничего не исправляет и не отступает от того, что было сказано. А он сказал, что собирается предпринять долгое и далекое путешествие.

Долгое и далекое путешествие! Почему? Зачем? Как? Куда?

Ему доложили, что его желает видеть какая-то сеньорита.

— Сеньорита?

— Да, — сказала Лидувина, — мне кажется, это она, пианистка! Эухения! Та самая!

Недоумение охватило Аугусто. Мгновенная слабость, и у него возникла мысль отправить ее, велеть сказать, что его нет дома. «Она пришла покорить меня, поиграть со мной, как с куклой, хочет, чтобы я стал ее игрушкой, чтобы заменил другого…» Потом Аугусто подумал уже спокойнее: «Нет, надо показать свою силу!»

— Скажи ей, я сейчас выйду.

Его восхищало бесстрашие этой женщины. «Надо признать, она настоящая женщина, настоящий характер, какая отвага! Какая решительность! Какие глаза! Но нет, нет и нет, она меня не сломает! Она меня не покорит!»

Когда Аугусто вошел в гостиную, Эухения стояла. Он знаком пригласил ее сесть, но она, все еще стоя, воскликнула:

— Вас, дон Аугусто, обманули так же, как меня!

После этого бедняга почувствовал себя обезоруженным, он уже не знал, что сказать. Они сели, последовала короткая пауза.

— Да, я повторяю, дон Аугусто, вас обманули относительно меня, а меня — относительно вас, вот и все.

— Но ведь мы сами обо всем говорили, Эухения!

— Не вспоминайте того, что я сказала. Что было, то прошло!

— Конечно, что было, то прошло, иначе не бывает.

— Вы меня поняли. И я хотела, чтоб моему согласию принять ваш великодушный подарок вы не придавали ложного смысла.

— Я желаю того же, сеньорита, чтоб вы не придавали моему подарку ложного смысла.

— Вот так, откровенность за откровенность. А теперь, раз мы должны объясниться начистоту, я хочу сказать вам, что после всего происшедшего и сказанного вам я не могу, даже если бы захотела, отплатить за ваш щедрый подарок иначе, чем самой чистой благодарностью. Так же, как и вы, со своей стороны, я полагаю…

— Действительно, сеньорита, я, со своей стороны, после всего происшедшего и сказанного вами во время последнего нашего свидания да того, что рассказала мне ваша тетушка, и того, о чем я только догадываюсь, не могу, даже если бы захотел, требовать платы за свое великодушие.

— Значит, мы пришли к согласию?

— К совершенному согласию, сеньорита.

— И снова можем быть друзьями, хорошими, настоящими друзьями?

— Да, можем.

Эухения протянула ему руку, белую и холодную, как снег, с длинными пальцами, привыкшими покорять клавиши, и он сжал ее в своей руке, трепетавшей в эту минуту.

— Итак, мы будем друзьями, дон Аугусто, добрыми друзьями, хотя для меня эта дружба…

— Что?

— Быть может, в глазах общества…

— Да что же, говорите, говорите!

— Но, в конце концов, после печального опыта недавнего прошлого мне придется кое от чего отказаться.

— Объяснитесь яснее, сеньорита. Раз начали, договаривайте до конца.

— Что ж, дон Аугусто, все ясно, совершенно ясно. Не кажется ли вам, что после всего происшедшего, когда наши знакомые узнают про выкупленную вами закладную на мое наследство и про ваш подарок, едва ли найдется человек, который решился бы сделать мне предложение определенного рода?

«Эта женщина — сам дьявол!» — подумал Аугусто и, опустив голову, уставился в пол, не зная, что ответить. Когда через мгновение он поднял голову, то увидел, как Эухения вытирает набежавшую слезу.

— Эухения! — воскликнул он дрожащим голосом.

— Аугусто! — томно прошептала она.

— Но что же мы должны делать, по-твоему?

— О нет, ничего, это рок, всесильный рок, а мы игрушки, мы в его власти! Вот горе!

Аугусто встал с кресла и сел рядом с Эухенией на диван.

— Послушай, Эухения, ради бога, не играй со мной! Рок — это ты, другого рока здесь нет. Это ты меня притягиваешь и влечешь, ты вертишь мною, как хочешь, ты сводишь меня с ума; ты заставляешь меня нарушать самые твердые решения; ты делаешь так, что я — это уже не я…

И он обнял ее за шею, привлек к себе и прижал к груди. А она спокойно сняла шляпку.

— Да, Аугусто, это рок довел нас до такого состояния. Ни ты, ни я не способны изменить себе, лгать себе, для тебя немыслимо слыть человеком, желающим меня купить, как я сказала тебе в минуту ослепления, и для меня немыслимо слыть женщиной, желающей превратить тебя в заместителя, в вице-жениха, во второсортное блюдо, как ты говорил моей тетке; ведь я хочу лишь вознаградить тебя за щедрость.

— Но какая там разница, Эухения, слывем мы тем или другим? В чьих глазах?

— В наших собственных!

— Моя Эухения!

Он снова прижал ее к себе и стал поцелуями покрывать ее лоб и глаза. Было слышно дыхание обоих.

— Оставь меня! Оставь меня! — сказала она, оправляя платье и приглаживая волосы.

— Нет, ты, ты ответь, Эухения…

— Нет, я не могу, это невозможно.

— Ты просто меня не любишь?

— Любовь… Кто знает, что такое любовь? Я не знаю, не знаю, ничего не знаю…

— А минуту назад?

— Это было… роковое мгновение! Раскаяние! Да откуда я знаю, все это надо проверить. И потом, разве мы не условились, Аугусто, что будем друзьями, только добрыми друзьями и ничем иным?

— Да, но… Ведь ты приносишь себя в жертву? Ведь из-за того, что ты приняла мой подарок и стала моим другом, только другом, никто не станет просить твоей руки?

— Ах, это уже не важно, я приняла решение!

— Быть может, после вашего разрыва?

— Быть может.

— Эухения! Эухения!

В эту минуту раздался стук в дверь, и Аугусто, весь дрожа, с пылающим лицом, сухо спросил:

— Кто там?

— Вас спрашивает Росарио! — ответил ему голос Лидувины.

Аугусто переменился в лице.

— А! — воскликнула Эухения. — Я мешаю. Вас ждет она, Росарио. Вот видите, мы можем быть только друзьями, добрыми друзьями, очень хорошими друзьями.

— Но, Эухения…

— Вас ждет Росарио.

— Но если ты отвергла меня, Эухения, — а ты меня отвергла, сказав, будто я хочу тебя купить, когда у тебя был другой, — что оставалось мне делать после того, как, увидев тебя, я научился любить? Неужели ты не знаешь, что такое отчаяние, что такое отвергнутая нежность?

— Полно, Аугусто, вот вам моя рука; мы еще увидимся, но помните, что было — то прошло.

— Нет, нет, что было — не прошло, нет, нет и нет!

— Ладно, ладно, вас ждет Росарио.

— Ради бога, Эухения!

— Да в этом нет ничего особенного, и меня когда-то ждал… Маурисио. Мы еще увидимся. Будем серьезны и честны с самими собой.

Она надела шляпку, протянула руку Аугусто, который схватил ее, поднес к губам и покрыл поцелуями, затем вышла, и он проводил ее до двери. Некоторое время он еще смотрел, как она спускается по лестнице, такая изящная, таким уверенным шагом. На нижней площадке она подняла голову и, бросив прощальный взгляд, помахала рукой. Аугусто вернулся в кабинет. Увидев стоявшую с корзинкой белья Росарио, он резко спросил:

— Ну, в чем дело?

— Мне кажется, дон Аугусто, эта женщина вас обманывает.

— А тебе что до того?

— Для меня важно все, что касается вас.

— Ты хочешь сказать, что это я тебя обманываю.

— А вот это для меня совершенно неважно.

— Ты думаешь, я поверю, будто после всего, что я тебе наговорил, ты не ревнуешь?

— Если б вы знали, дон Аугусто, как я росла и в какой семье, вы бы поняли, что хотя я еще и девчонка, но мне уже смешны эти разговоры о ревности. Девушки в моем положении…

— Замолчи!

— Как вам угодно. Только я повторяю, эта женщина вас обманывает. Будь это не так, если вы ее любите и таков ваш выбор, чего мне еще желать, кроме вашей женитьбы?

— Ты говоришь искренне?

— Да, искренне.

— Сколько тебе лет?

— Девятнадцать.

— Иди сюда. — И, схватив обеими руками за плечи, он повернул ее лицом к себе и посмотрел в глаза.

Но покраснела не она, а он.

— Ей-богу, девочка, я тебя не понимаю.

— Я так и думала.

— Я уже сам не знаю, что это такое: невинность, коварство, насмешка или ранняя порочность…

— Это только любовь.

— Любовь? А почему?

— Вы хотите знать почему? Вы не обидитесь, если я скажу? Вы обещаете не обижаться?

— Хорошо, говори.

— Так вот, потому… потому что вы несчастный, бедный.

— Как? И ты тоже?

— Если угодно. Но доверьтесь девчонке, доверьтесь Росарио. Она вам вернее всех, вернее Орфея!

— Навсегда?

— Навсегда!

— Что бы ни случилось?

— Что бы ни случилось.

— Да, ты настоящая. — И он снова обнял ее.

— Нет, сейчас — нет; когда вы будете спокойнее. И когда…

— Хорошо, я тебя понял.

И они простились.

Оставшись один, Аугусто сказал себе: «Эти две женщины сведут меня с ума. Я — уже не я».

— Мне кажется, сеньорито, вам хорошо бы заняться политикой или чем-нибудь в этом роде, — сказала ему Лидувина, подавая обед, — чтобы развлечься.

— Отчего это пришло тебе в голову, умница ты моя?

— Да ведь лучше человеку самому развлекаться, чем служить развлечением для других. Сами видите!

— Хорошо, в таком случае, когда закончу обедать, зови своего мужа Доминго и скажи, что я хочу сыграть с ним партию в туте, это меня развлечет.

Когда они сели играть, Аугусто вдруг положил колоду на стол и спросил:

— Скажи мне, Доминго, если мужчина влюблен сразу в двух или больше женщин, что он должен делать?

— Смотря по обстоятельствам!

— Как так смотря по обстоятельствам?

— А так! Если это человек с деньгами и храбрый, то может жениться на всех этих женщинах, а если нет, не надо жениться вовсе.

— Но, приятель, твое первое предложение невозможно выполнить!

— С деньгами все возможно!

— А если эти женщины узнают?

— Им будет все равно.

— Разве для женщины все равно, если другая отнимает у нее часть любви ее мужа?

— Она будет довольна своей частью, лишь бы ее не ограничивали в расходах. Единственное, что злит женщину, это когда муж дает мало денег на еду, одежду и всякие прихоти; но если он позволяет тратить, сколько ей заблагорассудится… Правда, если у нее есть от него дети…

— А если есть дети, тогда что?

— Да ведь настоящая ревность бывает, сеньорито, только из-за детей. Мать не может терпеть другую мать или женщину, которая может стать матерью; мать не потерпит, чтобы у ее детей отнимали кусок для других детей или для другой женщины. Но если у нее нет детей и ей не предъявляют счет на то, сколько она потратила на еду, одежду, разные там штучки-дрючки, — ба! — ей и горя мало. Если мужчина, кроме одной женщины, которая ему дорого стоит, имеет еще и другую, которая ему ничего не стоит, та, дорогая, едва ли будет ревновать вторую, которая мужу ничего не стоит; а если вторая вдобавок еще дает кое-какие деньги, если он одной женщине приносит деньги, взятые у другой, тогда…

— Что тогда?

— …тогда все идет как по маслу. Поверьте мне, сеньорито, Отелло женского рода не бывает.

— Как и Дездемон мужского.

— Возможно.

— Ну и рассуждения!

— А я, видите ли, до женитьбы на Лидувине и до того, как начал служить у вас, служил у многих господ. Я на этом деле собаку съел.

— Ну, а как в вашем сословии?

— В нашем сословии? Мы не можем себе позволить такой роскоши.

— Что ты называешь роскошью?

— Все эти штучки, которые показывают в театрах и описывают в романах.

— Но послушай, разве мало случается в вашем сословии преступлений из-за любви или ревности!

— Ба! Все из-за того, что эти франты ходят в театры и читают романы, а если б не это…

— Тогда что?

— Всем нам, сеньорито, знаете, нравится играть роль, никто не хочет быть самим собой, все живут так, как внушают им другие.

— Да ты философ!

— Так называл меня прежний хозяин, у которого я служил. Но Лидувина, пожалуй, права, вам следует заняться политикой.

— Да, вы правы, — говорил дон Антонио тем же вечером, сидя вдвоем с Аугусто в укромном уголке казино, — вы правы: в моей жизни есть печальная, печальнейшая тайна. Кое-что вы угадали. Вы редко навещали мой бедный очаг, — очаг ли? — но, наверное, заметили…

— Да, в вашем доме меня привлекало что-то странное, какая-то непонятная грусть.

— Хотя у меня есть дети, мои бедные дети, вам казалось, будто это дом без детей или даже без супругов.

— Не знаю, не знаю…

— Мы приехали издалека, очень издалека, мы бежали, но есть беды, которые следуют за человеком, окружают его, обволакивают, подобно таинственному облаку. Моя бедная жена…

— Да, по лицу вашей жены угадывается жизнь настоящей…

— Мученицы, скажите прямо. Так вот, друг мой дон Аугусто, не знаю, по какой причине — наверное, из-за тайной симпатии — вы проявили к нам самое глубокое сочувствие и расположение; и я, чтобы еще раз хоть на миг поверить, будто избавляюсь от бремени, расскажу вам о своих несчастиях. Эта женщина, мать моих детей, вовсе не моя жена.

— Я так и предполагал. Но если она мать ваших детей, если она живет с вами как жена, то она и есть ваша жена.

— Нет, у меня есть другая жена… законная, как говорится. Я женат, но не на той, с которой вы знакомы. А эта женщина, мать моих детей, тоже замужем, но не за мной.

— Ах, значит, двойной развод…

— Нет, четверной, как вы сейчас увидите. Я женился, будучи без ума, ну, совершенно без ума от любви, на женщине сдержанной и молчаливой; она говорила мало, но всегда казалось, что за этим кроется что-то многозначительное; у нее были синие, необыкновенно нежные глаза, которые казались сонными и просыпались только изредка, но уж тогда они метали искры. И вся она была такая. Сердце ее, душа, все ее тело обычно казались спящими, и вдруг все просыпалось, а затем очень быстро засыпало снова, как только гасла молния жизни, и какой жизни! А потом — как будто ничего и не было, как будто она начисто забывала прошлое. Мы словно каждый раз начинали жизнь заново, я постоянно должен был вновь ее завоевывать. Она согласилась стать моей невестой как бы в припадке эпилепсии и, вероятно, сказала мне «да» перед алтарем во время следующего приступа. Я никогда не мог добиться ответа, любит она меня или нет. Сколько раз ни спрашивал — и до и после женитьбы, — она всегда отвечала: «Таких вопросов не задают, это все глупости». Как-то она сказала, что глагол «любить» теперь произносят только в театре и печатают в книгах и что, если б я в свое время написал ей: «Я тебя люблю», — она меня бы тут же прогнала. Больше двух лет мы прожили с нею в каком-то странном браке, каждый день я должен был заново покорять этого сфинкса. Детей у нас не было. Однажды она не пришла ночевать домой, я чуть не сошел с ума, искал ее повсюду, а на следующий день из короткого сухого письма узнал, что она уехала с другим мужчиной, уехала очень далеко.

— И вы ничего раньше не подозревали, ни о чем не догадывались?

— Ничего! Жена выходила из дома довольно часто, то к матери, то к подругам, но сама ее странная холодность защищала ее от любых моих подозрений. И я никогда не мог догадаться, что происходит внутри этого сфинкса! Мужчина, с которым она бежала, был женат, он не только бросил свою жену с маленькой дочкой, чтобы убежать с моей женой, но и похитил все состояние своей жены, довольно приличное, хотя он еще раньше запустил в него руку. Короче говоря, он не только бросил жену, но и обокрал ее дочиста. В том коротком и сухом письме был намек на положение, в котором оказалась несчастная жена похитителя моей супруги. Похититель или похищенный… Не знаю! Несколько дней я не мог спать, есть, отдыхать, я только бродил по окраинам нашего родного города. Я готов был предаться самым грязным и низким порокам. А когда горе мое немного утихло и я стал способен размышлять, я вспомнил о бедной жертве, об этой женщине, у которой похитили любовь и все достояние, которая осталась без защиты. Я почел долгом совести — ведь моя жена была причиной ее несчастья — предложить ей денежную помощь, поскольку бог не обидел меня состоянием.

— Я догадываюсь, дон Антонио, что было дальше.

— Гадать не стоит. Я пошел к ней. Вообразите наше первое свидание. Мы оплакивали наши несчастья, которые были для нас общим несчастьем. Я говорил себе: «Из-за моей жены эту женщину оставил ее муж», — и чувствовал — почему не открыть вам всю правду? — внутреннее удовлетворение, нечто необъяснимое, как будто бы я сумел сделать лучший выбор, чем он, и он это признает. А она, его жена, думала то же самое, как она мне потом рассказала. Я предложил ей денежную помощь, сколько понадобится, она сперва отказалась. «Я буду работать, чтобы жить и содержать дочку», — сказала она. Но я настаивал, и так упорно настаивал, что она согласилась. Я предложил ей стать моей экономкой, жить у меня, для этого, естественно, надо было уехать из родных мест подальше. После долгих раздумий она согласилась и на это.

— И, конечно, начав жить вместе…

— Нет, все произошло много позже. Это было результатом совместной жизни, чувства мести, отчаяния, сам не знаю, чего еще… Я привязался уже не к ней, а к ее дочери, несчастной дочери любовника моей жены. Я питал к ней отцовскую любовь, страстную отцовскую любовь, которую сохранил до сих пор, я люблю ее так сильно, как, может, не люблю даже собственных детей. Я брал ее на руки, прижимал к груди, осыпал поцелуями и плакал, плакал над нею. А бедная девочка мне говорила: «Почему ты плачешь, папа?» Я научил ее так называть меня, и она считала меня своим отцом. А ее бедная мать смотрела, как я плакал над белокурой головкой дочери любовника моей жены, похитителя моего счастья.

— Однажды, — продолжал он, — я узнал, что у моей жены появился ребенок от ее любовника, и в тот день все перевернулось во мне, я страдал, как никогда раньше, я думал, что схожу с ума, и готов был покончить с собой. Ревность, самая звериная ревность, какой я не чувствовал никогда до тех пор… Рана в моей душе, казалось, зарубцевалась, но нет, она открылась и кровоточила… кровоточила и жгла! Больше двух лет я прожил со своей женой, со своей собственной женой, и — ничего! И сейчас этот вор… Я воображал, что теперь моя жена совсем проснулась, что теперь она — раскаленные угли. Другая, которая жила со мной, что-то узнала и спросила меня: «Что с тобой?» Мы условились говорить друг другу «ты» из-за девочки. «Оставь меня!» — ответил я. Но в конце концов рассказал ей все, а она, слушая меня, дрожала. Мне казалось, я заразил ее своей неистовой ревностью.

— И конечно, потом…

— Нет, это произошло позже, и другим путем. Однажды мы были вместе с девочкой, она сидела у меня на коленях, я рассказывал ей сказки, целовал и говорил глупости; подошла ее мать и тоже стала ласкать ее. И тогда девочка положила одну ручонку на мое плечо, а другую — на плечо матери и говорит нам: «Папочка, мамочка, почему вы не принесете мне маленького братика, чтобы я с ним играла, а то все другие девочки играют со своими братцами, а у меня нет…» Мы помертвели, посмотрели в глаза друг другу таким взглядом, который обнажает души; потом, чтобы скрыть свой стыд, мы стали целовать нашу девочку, и некоторые из этих поцелуев попали не по адресу. В ту ночь в слезах и в припадке ревности мы зачали первого брата для дочки похитителя моего счастья.

— Какая странная история!

— Наша любовь, если вам угодно ее так назвать, была сухой и немой, из огня и ярости, без единого слова нежности. Моя жена — я хочу сказать, мать моих детей, потому что она моя жена, а не та, другая, — моя жена, как вы видели, довольно привлекательна, быть может, даже красива, но у меня она никогда не вызывала пылкого желания, хотя мы и жили вместе. Даже когда случилось то, о чем я рассказал, я думал, будто не слишком влюблен в нее, но потом убедился в обратном. Однажды, после очередных родов, после рождения нашего четвертого ребенка, ей стало плохо, очень плохо, я думал, она умирает. Она потеряла очень много крови и стала белой, как воск, веки ее закрывались… Я думал, что ее потеряю. Я едва не сошел с ума, весь побелел, как она, кровь стыла у меня в жилах. Я пошел в угол, где никто не мог меня увидеть, и, встав на колени, молил бога убить меня прежде, чем наступит смерть этой женщины. Я плакал, я до крови расцарапал себе грудь. Тогда я понял, как крепко привязалось мое сердце к матери моих детей. Когда она немного оправилась и была уже вне опасности и пришла в себя, она, лежа в кровати, улыбалась возвращающейся жизни, а я наклонился к ее уху и сказал то, чего никогда раньше ей не говорил и никогда уже не смогу так сказать. А она все улыбалась, улыбалась, глядя в потолок, потом обняла обнаженными руками мою шею, и тогда мои слезы полились в ее глаза. А она мне сказала: «Спасибо, Антонио, спасибо за меня, за наших детей, за всех наших детей… всех… всех… за нее, за Риту». Рита — это наша старшая дочка, дочка вора… нет, нет, наша дочка, моя дочка. Вору принадлежит другая, та, от женщины, которую я когда-то называл своей женой. Теперь вы поняли все?

— Да, и еще многое другое, дон Антонио.

— Многое другое?

— Конечно! Просто у вас две жены, дон Антонио.

— Нет, нет, у меня только одна, одна жена, мать моих детей. Другая мне не жена, не знаю, жена ли она еще отцу своей дочери.

— А ваша печаль…

— Закон всегда печален, дон Аугусто. И еще печальнее, что любовь, вырастающая на могиле другой любви, подобна растению, которое питается перегноем, разложившимися остатками другого растения. Нас соединили преступления, да, чужие преступления; быть может, и наша любовь тоже преступление? Они разорвали то, чего разрывать нельзя. Почему же мы не должны были связать оборванные нити жизни?

— И вы больше ничего не узнали?

— Мы не хотели больше ничего узнавать. Наша Рита стала уже взрослой девушкой, в один прекрасный день она выйдет замуж… Под моим именем, естественно, — и пусть закон делает, что хочет. Она моя дочь, а не вора. Я ее вырастил.

— Ну как? — спросил Виктора Аугусто. — Как вы встретили «нахала»?

— Ах, никогда бы не поверил, что так будет! Еще накануне родов мы были страшно раздражены. Пока он боролся, чтобы выйти на свет, какие только оскорбления не бросала мне Елена. «Ты, ты во всем виноват!» — говорила она. А потом снова: «Уйди отсюда, уйди с глаз моих! И тебе не стыдно стоять здесь? Если я умру, ты будешь виноват!» И снова: «Это в последний раз, в последний раз!» Но он родился, и все переменилось. Как будто мы пробудились ото сна, как будто мы недавно заново поженились. Я ослеп, совершенно ослеп: ребенок ослепил меня. Я настолько ослеп, что, когда все говорят мне, будто у Елены после беременности и родов испортилась фигура, будто она стала настоящим скелетом и постарела минимум на десять лет, мне она кажется такой свежей, цветущей, такой молодой и даже полной, как никогда.

— Это напоминает мне, Виктор, легенду о «фогетейру», я слышал ее в Португалии.

— Расскажи.

— Ты ведь знаешь, что в Португалии фейерверки, пиротехника — это настоящее искусство. Кто не видел фейерверка в Португалии, просто не знает, что можно сотворить из огней. Какое великолепие, боже мой!

— Но расскажи все-таки легенду.

— Сейчас. Так вот, в одном португальском городке жил пиротехник, или «фогетейру», у которого была жена-красавица — его утешение, божество и гордость. Он безумно любил ее, но еще больше ею гордился. Ему нравилось вызывать зависть у других смертных; он прогуливался с нею, как бы говоря: «Видите эту женщину? Нравится? Да? Так она моя, только моя! И пошли все к черту!» Он только и делал, что превозносил красоту своей жены и даже считал ее вдохновительницей своих пиротехнических композиций, музой фейерверка. Однажды он готовил очередной фейерверк, а она, как обычно, стояла рядом, вдохновляя его. Вдруг искра попала в порох, взрыв. Когда извлекли из-под обломков мужа и жену, они были без сознания и с сильнейшими ожогами. Жене обожгло большую часть лица и груди, так что она осталась совершенно изуродованной, но ему, фогетейру, повезло: он ослеп и не мог видеть уродства своей жены. И он по-прежнему гордился ее красотой, восхвалял ее перед всеми и ходил рядом с ней, превратившейся в его поводыря, с тем же самым вызывающим видом и выражением лица, что и раньше. «Вы когда-нибудь видели женщину красивее?» — спрашивал он, и все, зная его историю, из жалости к бедняге превозносили красоту его жены.

— Хорошо, но разве она не осталась такой же красавицей для него?

— Быть может, даже больше, чем раньше, как и для тебя твоя жена после того, как родила «нахала».

— Не называй его так!

— Это твое словечко.

— Да, но я не желаю слышать его от других.

— Так часто бывает — кличка, придуманная нами, звучит совершенно иначе в устах других.

— Да, говорят, никто не знает своего голоса.

— И своего лица. Я, по крайней мере, могу сказать тебе, что испытываю ужасное чувство, когда наедине смотрюсь в зеркало. Под конец я начинаю сомневаться в своем собственном существовании, воображаю себя другим, выдуманным существом.

— Так не смотрись в зеркало.

— Не могу перестать. У меня мания интроспекции.

— Ты превратишься в факира, они, говорят, разглядывают собственный пупок.

— Я думаю, раз человек не знает своего голоса, своего лица, он также не знает ничего своего, самого ему близкого, того, что составляет часть его существа…

— Свою жену, например.

— Правильно, мне пришло в голову, что, наверное, невозможно узнать женщину, с которой живешь и которая в конечном счете составляет часть нашего существа. Ты не слышал, что говорил по этому поводу один из наших величайших поэтов — Кампоамор^{64}?

— Нет. А что?

— Он говорил так: если человек влюблен по-настоящему, то стоит ему первое время после свадьбы дотронуться до своей жены, как он мгновенно возбуждается и возгорается желанием. Но проходит время, он привыкает, и наступает день, когда ему все равно, тронуть ли рукой обнаженное бедро жены или свое собственное. Зато если отрезать бедро его жене, то он почувствует такую же боль, как будто отрезали его собственное бедро.

— Так оно и есть. Ты не представляешь, как я страдал во время родов!

— Она еще больше.

— Кто знает! И теперь, когда она часть моего существа, я совсем не замечаю того, что о ней говорят: будто у нее испортилась фигура, будто она подурнела; точно так же человек не замечает, что он сам похудел, постарел и подурнел.

— Ты действительно думаешь, что человек не замечает, когда он старится и дурнеет?

— Конечно, даже если он говорит об этом. Особенно если это происходит медленно и постепенно. Другое дело, если с человеком неожиданно что-то случается… Но эти разговоры, будто человек чувствует, как стареет, — куда там! — он только чувствует, что вещи вокруг него либо стареют, либо молодеют. И это единственное, что чувствую я сам, имея ребенка. Ты ведь знаешь, как обычно говорят родители, показывая на своих детей: «Это они, они делают нас стариками!» Видеть, как растет твой ребенок, это, мне кажется, самое приятное и самое страшное. Не женись, Аугусто, не женись, если хочешь наслаждаться иллюзией вечной молодости.

— А что же мне делать, если я не женюсь? Как я буду проводить время?

— Стань философом.

— А разве брак это не лучшая и, быть может, единственная школа философии?

— Нет, дорогой мой, нет! Вспомни, сколько было — и каких великих — философов-холостяков? Помимо тех, что были монахами, назовем Декарта, Паскаля, Спинозу, Канта…

— Не говори мне о философах-холостяках!

— А Сократ? Ты помнишь, как он прогнал свою жену Ксантиппу в день смерти, чтобы она не мешала ему думать?

— И об этом мне тоже не говори. Я предполагаю, что рассказ Платона об этом — только роман.

— Или руман.

— Как тебе угодно.

И, резко прервав приятную беседу, Аугусто вышел.

На улице к нему подошел нищий и попросил: «Подайте милостыню, ради бога, сеньорито, у меня семеро детей!» — «Не надо было их заводить!» — ответил ему с досадой Аугусто. «Хотел бы я видеть вас на моем месте, — отозвался нищий и добавил: — А что же еще нам, беднякам, делать, как не рожать детей… для богатых?» — «Ты прав, — сказал Аугусто, — на, возьми за твою философию!» И он дал ему песету, которую нищий тут же отправился пропивать в ближайшую таверну.

Бедный Аугусто был в отчаянии. Мало того что он, словно буриданов осел, находился между Эухенией и Росарио, чувство влюбленности во всех женщин не проходило, а все усиливалось. Под конец он обнаружил нечто ужасное.

— Уходи, Лидувина! Ради бога, уходи, оставь меня одного! Уходи! — сказал он однажды служанке.

И как только она вышла, Аугусто, облокотившись на стол, сжал голову ладонями и сказал себе: «Это ужасно, поистине ужасно! Мне кажется, будто я, сам того не сознавая, влюбляюсь… даже в Лидувину! Бедный Доминго! Да, несомненно. Хотя ей пятьдесят лет, она еще недурна собой, а главное — полная; когда она выходит из кухни с засученными рукавами, открываются ее округлые руки… Ей-богу, с ума сойдешь! А двойной подбородок и складки на шее! Это ужасно, ужасно, ужасно!»

— Пойди сюда, Орфей, — продолжал он, взяв собаку на руки, — как ты думаешь, что я должен делать? Как мне защититься от этой напасти, пока я наконец не решусь жениться? Ах! Блестящая мысль, Орфей! Превратим женщину, которая стала для меня наваждением, в предмет изучения. Как тебе кажется, не заняться ли мне женской психологией? Да, да, и я напишу две монографии. Ведь сейчас в моде монографии; одну я назову «Эухения», а вторую — «Росарио», с подзаголовком: этюд о женщине. Как тебе нравится моя мысль, Орфей?

И он решил посоветоваться с Антолином С., то есть Санчесом Папарригопулосом, который в то время занимался изучением женщин, больше, однако, по книгам, чем на практике.

Антолин С. Папарригопулос был, что называется, эрудитом; сей молодой человек должен был принести славу своей родине, открыв миру ее дотоле безвестные достопримечательности. И если имя С. Папарригопулоса пока еще не звучало среди буйной молодежи, которая хотела бы шумом привлечь внимание публики, то лишь потому, что он был наделен истинным свойством силы — терпением. Он так уважал публику и самого себя, что откладывал свой выход в свет до того момента, когда, совершенно подготовленный, он почувствует себя уверенно на выбранном им пути.

Антолин С. Папарригопулос был весьма далек от того, чтобы изобрести какую-нибудь потрясающую новинку, искать эфемерной и мишурной славы, основанной на людском невежестве; во всех своих литературных замыслах он стремился к совершенству, насколько оно доступно человеку, а главное, к тому, чтобы не выйти за пределы благоразумия и хорошего вкуса. Он не желал петь фальшиво, лишь бы его услышали, но хотел подкрепить своим хорошо вышколенным голосом прекрасную симфонию всего подлинно национального и самобытного.

Ум С. Папарригопулоса отличала ясность, прежде всего ясность, необыкновенная прозрачность, без туманностей и какой-либо путаницы. Он мыслил на чистом кастильском, без малейших признаков мерзкого северного тумана и декадентского привкуса парижских бульваров, на незамутненном кастильском, а потому его мысль была основательна, глубока — ведь с ним была душа народа, который его питал и которому он был обязан своим духом. Гиперборейские туманы казались ему уместными среди потребителей крепленого пива, но никак не в солнечной Испании, с ее сверкающим небом и здоровым загипсованным вальдепеньясом^{65}. Он придерживался философии злосчастного Бессерро де Бенгоа, который, назвав Шопенгауэра^{66} чудаком, уверял, что тому и в голову бы не пришли такие мысли и что он не был бы пессимистом, если бы вместо пива пил вальдепеньяс; и утверждал также, что неврастения происходит из-за привычки совать нос не в свое дело и что ее можно вылечить кресс-салатом.

Будучи убежденным, что в конечном счете все сводится к форме, форме более или менее внутренней, что сама вселенная — это калейдоскоп комбинированных форм и что лишь благодаря форме великие произведения живут в веках, С. Папарригопулос оттачивал с тщательностью великих мастеров Возрождения язык, на котором собирался писать свои будущие труды.

С доблестной стойкостью он сопротивлялся всем течениям неоромантического сентиментализма и пагубной моде на так называемые социальные вопросы. Он был убежден, что социальный вопрос неразрешим в этом мире, что всегда будут богатые и бедные и что не может быть иного спасения, кроме того, которое принесут милосердие первых и смирение вторых; а потому он удалялся от споров, ни к чему полезному не ведущих, и укрывался в чистой области незапятнанного искусства, куда не долетают бурные страсти и где человек находит утешающее убежище от жизненных разочарований. Еще он ненавидел бесплодный космополитизм, который только ввергает умы в обессиливающие грезы и расслабляющие утопии; а любил он свою божественную Испанию, столь же оклеветанную, сколь и незнакомую многим своим детям; ту Испанию, которая даст ему в будущем материал для трудов, залога его грядущей славы.

Мощную энергию своего духа Папарригопулос направил на изучение быта и жизни нашего народа в прошлые века, и труд его был самоотвержен и основателен. Он надеялся — ни больше ни меньше — восстановить перед взором своих соотечественников прошлое, — иначе говоря, настоящее наших предков, — и, зная, сколь иллюзорны были попытки тех, кто делал это на основе чистой фантазии, он неутомимо рылся во всевозможных древних памятниках, чтобы воздвигнуть здание своей исторической науки на незыблемых столпах. Любое событие прошлого, каким бы незначительным оно ни казалось, представляло в его глазах бесценное сокровище.

Он знал, что нужно научиться видеть мир в капле воды, что по одной кости палеонтолог представляет целое животное, а археолог восстанавливает древнюю цивилизацию по ручке от горшка. Он знал также, что не следует смотреть на звезды через микроскоп и через телескоп на инфузории, как это делают юмористы, чтобы затуманить зрение. Однако, хотя он и знал, что гениальному археологу достаточно ручки от горшка, чтобы реконструировать искусство, погребенное в пучине забвения, себя он по скромности гением не считал и предпочитал две ручки одной — чем больше ручек, тем лучше, а лучше всего целый горшок.

«Все, что по видимости выигрываешь в широте, проигрываешь в глубине», — таков был его девиз. Знал также Папарригопулос, что в самую специальную работу, в самую конкретную монографию можно вложить целую философию; он особенно верил в чудеса, возникающие от разделения труда, и в стремительный прогресс науки вследствие самоотверженности легиона лягушкорезов, датоискателей, каплеучетчиков.

Его внимание привлекали прежде всего самые трудные и сложные проблемы нашей литературной истории, — например, где находится родина Пруденция^{67}; хотя в последнее время, как говорили, из-за каких-то любовных неудач Папарригопулос занялся изучением испанских женщин прошлых веков.

Как раз в работах, на первый взгляд незначительных, можно было увидеть и оценить остроту, здравый смысл, догадливость, великолепную историческую интуицию и критическое проникновение С. Папарригопулоса. Его качества надо было наблюдать именно там, в приложении к конкретному, к живому, а не в абстракции и чистой теории; его надо было видеть в его сфере. Каждая из этих диссертаций являла собой законченный курс индуктивной логики, монумент столь же поразительный, как труд Лионне об ивовой гусенице, и главное, была доказательством суровой любви к святой Истине. Антолин С. Папарригопулос, как чумы, боялся фантазии и считал, что, только привыкая уважать божественную Истину даже в самом малом, мы можем должным образом почитать ее в великом.

Он готовил популярное издание басен о Калиле и Димне с предисловием о влиянии индийской литературы на средневековую испанскую литературу^{68}. О, если б ему только удалось опубликовать свой труд! Чтение его, я уверен, отвратило бы народ от таверен и от зловредных учений о несбыточном экономическом освобождении. Но два главных опуса, готовившихся к изданию С. Папарригопулосом, были: история «темных» испанских писателей, то есть тех, что не фигурируют в обычных учебниках литературы или только кратко упоминаются ввиду предполагаемой незначительности их произведений, — таким образом он исправлял несправедливость времени, несправедливость, столь же прискорбную, сколь и опасную, — а также исследование о тех писателях, чьи произведения утрачены, так что не сохранилось ничего, кроме имен авторов и, самое большее, названий их произведений. Кроме того, он собирался написать историю писателей, только задумавших свои произведения, но не успевших их написать.

Для лучшего исполнения своих замыслов С. Папарригопулос, насытившись обильной пищей отечественной литературы, окунулся в литературы иностранные. Это оказалось для него трудновато, ибо он был не способен к иностранным языкам, требующим много времени, которое ему было нужно для более высоких занятий, и С. Папарригопулос пользовался отличным средством, усвоенным от знаменитого своего учителя. Он читал основные критические работы по литературе, выходившие за границей и переведенные на французский язык, и, обнаружив нечто общее во мнениях самых уважаемых критиков по поводу того или иного автора, быстро перелистывал его книги, чтобы с чистой совестью подхватить чужое суждение без ущерба для своей щепетильной честности в критике.

Как видите, С. Папарригопулос был вовсе не из тех юных умов, что, блуждая и путаясь, носятся без руля и ветрил по просторам мысли и фантазии, разбрасывая то тут, то там искры своего таланта. Нет! Его шаги были строгими и хорошо продуманными; он был из тех, кто твердо идет к цели. Если в его трудах не проявлялось ничего выдающегося, то лишь потому, что все в них было вершиной, вроде как на плоскогорье, — точная копия обширных, солнечных кастильских равнин, где колышутся золотые, тучные колосья.

Пусть провидение подарит Испании множество Антолинов Санчесов Папарригопулосов! С ними мы станем полными хозяевами наших национальных владений и извлечем великие прибыли. Папарригопулос надеялся — и надеется, ибо он жив и продолжает готовить свои труды, — вонзить лемех своего критического плуга пусть только на один сантиметр глубже, чем его предшественники-пахари на том же поле, чтобы благодаря новым сокам нивы были пышнее, колосья лучше наливались, мука была вкуснее и мы, испанцы, получили бы лучшую духовную пищу да подешевле.

Мы сказали уже, что Папарригопулос продолжает свою работу и готовит книги к выходу в свет. Так оно и есть. Аугусто знал через общих друзей о предпринятом изучении женщин, труде еще не опубликованном в ту пору, как, впрочем, и до сих пор.

Немало есть эрудитов, которые со свойственной их породе жестокостью, едва зная Папарригопулоса и заранее завидуя ожидающей его славе, стараются умалить его значение. Одни говорят, что Папарригопулос, как лиса, заметает хвостом свои собственные следы, шныряя и петляя вокруг да около, чтобы сбить охотника со следа, и никогда, мол, не известно, где он сцапает курицу; когда на самом деле если он в чем-то и грешен, так лишь в том, что, закончив строительство башни, оставляет леса, а это мешает ее разглядывать и восхищаться. Другой презрительно называет его словоплетом, как будто плетение словес не есть высшее искусство. Иной идет еще дальше и обвиняет его, будто он переводит или перелагает заграничные идеи; при этом забывают, что, облачив эти идеи в столь чистый, правильный и прозрачный кастильский язык, С. Папарригопулос уже сделал их кастильскими и, значит, своими, как сделал своим лесажевского «Жиль Бласа» Падре Исла^{69}. Некоторые насмешливо говорят, что, мол, его единственная опора — глубокая вера в невежество окружающих; судьи такого рода не знают, что вера сдвигает горы. Но высшая несправедливость многих злобных суждений со стороны людей, которым Папарригопулос никогда не делал ни малейшего зла, их явная несправедливость станет совершенно очевидной, если вспомнить, что Папарригопулос ничего еще не выпустил в свет и все, кто кусает его за пятки, злословят, опираясь на слухи и ради красного словца.

Нельзя, наконец, писать об этом исключительном эрудите иначе, как со спокойной ясностью и без всяких руманических эффектов.

Итак, об этом-то человеке — я хочу сказать, об этом эрудите — подумал Аугусто, зная, что он занимается изучением женщин, конечно, по книгам, то есть там, где они наименее опасны, и вдобавок изучением женщин прошлых времен, которые тоже гораздо безопаснее для исследователя, чем женщины современности.

Вот к этому Антолину, эрудиту и затворнику, который из-за робости не обращался к женщинам в жизни и, чтобы отомстить им за свою робость, изучал их по книгам, к нему-то и пошел за советом Аугусто.

Не успел он объяснить цель своего визита, как эрудит его перебил:

— Ах, бедный сеньор Перес, как я вам сочувствую! Вы собираетесь изучать женщин? Ну и задачка, я вам скажу…

— Но ведь вы-то их изучаете!

— Приходится жертвовать собой. Да, труд, труд невидимый, терпеливый, безмолвный — вот смысл моей жизни. Как вы знаете, я — скромный, маленький труженик мысли, я собираю и упорядочиваю материалы, чтобы те, кто последует за мной, сумели ими воспользоваться. Человеческое творчество коллективно, все неколлективное не может быть прочным и долговечным.

— А творения великих гениев? «Божественная Комедия», «Энеида», трагедии Шекспира, картины Веласкеса…

— Все они коллективные, гораздо более коллективные, чем принято считать^{70}. Например, «Божественная Комедия» была подготовлена целым рядом…

— Да, это я уже слыхал.

— Что же касается Веласкеса… Кстати, вы знакомы с книгой Жюсти о нем?

В глазах Антолина основная, чуть ли не единственная ценность великих шедевров человеческого таланта состоит в том, что они послужили поводом для какой-нибудь критической книги или комментария. Великие художники, поэты, композиторы, историки, философы родились для того, чтобы некий эрудит составил их биографию, а критик прокомментировал их произведения, и любая фраза великого писателя не имеет никакой ценности до тех пор, пока эрудит не повторит ее со ссылкой на произведение, издание и страницу. А все разговоры о солидарности в коллективном труде были не более чем выражением зависти и бессилия. Папарригопулос принадлежал к тому сорту комментаторов Гомера, которые, если бы сам Гомер ожил и вошел бы со своими песнями в их кабинет, прогнали бы его взашей, потому что он помешал им работать над мертвыми текстами его собственных произведений и выискивать там какой-нибудь «апекс»^{71}.

— Но что же вы думаете о женской психологии? — спросил его Аугусто.

— Вопрос столь широкий, столь всеобъемлющий и абстрактный не имеет точного смысла для скромного исследователя вроде меня, друг мой Перес, для человека, который, не будучи гением, да и не желая им быть…

— И не желая?

— Да, да, не желая. Это скверное занятие. Так вот: ваш вопрос лишен для меня конкретного смысла. Чтобы ответить на него, потребовалось бы…

— Ну конечно, припоминаю одного из ваших коллег, написавшего книгу о психологии испанского народа; сам он, кажется, испанец и живет среди испанцев, но ничего лучшего он не придумал, как написать, что этот сказал так, а тот — этак, и составить библиографию.

— Ах, библиография! Да, знаю.

— Нет, не продолжайте, пожалуйста, дорогой Папарригопулос, а скажите мне как можете конкретней, что вы знаете о психологии женщин.

— Сначала следовало бы сформулировать первый вопрос. А именно: есть ли у женщины душа?

— Помилуйте.

— Не стоит сразу отвергать его, да так решительно!

«Есть ли душа у него?» — подумал Аугусто и затем сказал:

— Пусть так, но о том, что у женщин заменяет душу, что вы думаете?

— Обещаете, друг мой Перес, хранить в секрете то, что я вам сейчас скажу? Впрочем, вы ведь не эрудит.

— Что вы хотите этим сказать?

— Что вы не из тех, кто готов украсть у человека последнюю услышанную мысль и выдать ее за свою.

— А есть и такие?

— Ах, друг мой Перес, эрудит по природе своей — воришка; это говорю вам я, я — сам эрудит. Мы заняты тем, что отнимаем друг у друга маленькие находки, проверяем их и пуще всего боимся, чтобы никто другой не опередил нас.

— Это понятно: хозяин склада хранит свой товар с большим тщанием, чем хозяин фабрики; воду надо хранить, когда она в колодце, а не в источнике.

— Пожалуй. Так вот, если вы, не эрудит, обещаете хранить мой секрет, пока я сам его не раскрою, то расскажу вам, что я нашел у малоизвестного и темного голландского автора семнадцатого века интереснейшую теорию женской души.

— Любопытно.

— Он пишет — на латыни, естественно, — что если каждый мужчина обладает своей душой, то женщины все наделены одной-единственной, коллективной душой, — чем-то вроде деятельного разума у Аверроэса^{72}, — распределенной между ними всеми. Он добавляет еще, что наблюдаемые различия в образе чувств, мышления и любви у каждой отдельной женщины происходят всего лишь от различий телесных, обусловленных расой, климатом, питанием и так далее, а потому незначительны. Женщины, пишет этот автор, схожи меж собой гораздо больше, чем мужчины, и это потому, что все они — одна-единственная женщина.

— Теперь я понимаю, дорогой Папарригопулос, почему едва я влюбился в одну женщину, как сразу почувствовал, что влюблен и во всех остальных.

— Естественно! И еще говорит этот интереснейший и почти неизвестный женовед, что в женщине гораздо больше индивидуальности, но гораздо меньше личности, чем в мужчине; каждая из них чувствует себя более индивидуальной, чем любой мужчина, но с меньшим содержанием.

— Да, да, я, кажется, понимаю.

— А потому, приятель Перес, все равно, будете ли вы изучать одну женщину или нескольких. Проблема в том, чтобы углубиться в ту, изучению которой вы себя посвятили.

— А не лучше ли взять двух или больше женщин, чтобы провести сравнительное изучение? Вы знаете, сейчас очень увлекаются сравнительным методом.

— Действительно, наука есть сравнение; но в случае с женщинами нет надобности сравнивать. Кто хорошо знает одну, тот знает всех. Тот знает Женщину. Кроме того, вам известно: что выигрываешь в широте, то проигрываешь в глубине.

— Верно, и я собираюсь заняться интенсивным, а не экстенсивным изучением женщины. Но, по крайней мере, двух, минимум двух женщин.

— Нет, двух не стоит. Ни в коем случае! Если уж вам мало одной, — а это мне кажется наилучшим вариантом и тоже задача нелегкая, — возьмите трех. Парность не замкнута.

— Как это — парность не замкнута?

— Конечно. Двумя линиями нельзя отграничить пространство. Самый простой многоугольник — это треугольник. Возьмите трех.

— Но у треугольника нет глубины. Самый простой многогранник — это куб; так что выходит по меньшей мере четыре.

— Но две не надо, ни в коем случае! Уж если не одну, то, по крайней мере, три. Но углубляйтесь в одну.

— Так я и намерен делать.

После свидания с Папарригопулосом Аугусто говорил себе: «Итак, придется отказаться от одной из двух либо найти третью. Впрочем, для психологического исследования третьим членом, чисто идеальным третьим членом сравнения прекрасно может послужить Лидувина. Вот теперь у меня есть три: Эухения дает пищу моему воображению, голове; Росарио дает пищу моему сердцу, а кухарка Лидувина — моему желудку. Голова, сердце и желудок символизируют три свойства души, которые иначе называются разумом, чувством и желанием. Думают головой, чувствуют сердцем, желают желудком. Это очевидно! А теперь…»

«Теперь, — продолжал он думать, — блестящая мысль! Великолепнейшая! Притворюсь-ка я, будто снова собираюсь жениться на Эухении; снова сделаю предложение и посмотрю, согласится ли она избрать меня своим женихом, своим будущим мужем; конечно, я это сделаю только для проверки, как психологический эксперимент, ведь я уверен, что она мне откажет… А вдруг?.. Этого только не хватало! Она должна мне отказать. После всего случившегося, после сказанного ею при последнем свидании ее согласие невозможно. Она — женщина слова, как мне кажется. Но разве женщины держат слово? Разве женщина, Женщина с большой буквы, единственная, воплощенная в миллионах женских тел, более или менее красивых — скорее более, чем менее, — разве эта Женщина обязана хранить свое слово? Быть может, это лишь свойство мужчины? Но нет, нет! Эухения не даст мне согласия, она меня не любит. Не любит и уже приняла мой подарок. А если она приняла мой подарок и пользуется им, зачем ей любить меня?

Но если, отказавшись от своих слов, она мне скажет «да» и возьмет меня в женихи, а в будущем и в мужья? Ведь надо продумать все. Так, если она согласится? Она выиграет! Она поймает меня на мою собственную удочку! Вот и получится рыбак на крючке! Но нет, нет, этого не может быть! А если да? Тогда придется смириться. Смириться? Да, смириться. Надо уметь смиряться перед счастливой судьбой. Выть может, умение смиряться перед счастьем — самая трудная наука. Не говорил ли Пиндар, что все несчастья Тантала произошли от его неумения справиться со своим счастьем?^{73} Если Эухения мне скажет «да», даст согласие, тогда… победит психология? Да здравствует психология! Но нет, нет, нет! Она не согласится, не может согласиться, хотя бы потому, что хочет, чтобы вышло по ее воле. Такая женщина, как Эухения, не даст себя в обиду; Женщина, когда она восстает против Мужчины, чтобы испытать, кто из них упорнее и постояннее в своих желаниях, способна на все. Нет, она не даст мне согласия!»

— Вас ждет Росарио.

Этими тремя словами, полными глубокого смысла, прервала Лидувина размышления своего хозяина.

— Скажи, Лидувина, женщины верны однажды данному слову? Вы умеете держать свое слово?

— Смотря по обстоятельствам.

— Ага, это поговорка твоего мужа. Но ответь мне прямо, а не так, как вы, женщины, обычно отвечаете: даете ответ не на заданный вопрос, а скорее, на вопрос, который, как вам кажется, вам хотели задать.

— А что же вы хотели узнать у меня?

— Умеете ли вы, женщины, держать данное вами слово.

— В зависимости от слова.

— То есть?

— Очень просто. Иногда дают слово, чтобы сдержать его, а иногда — нет. И никакого обмана тут нет, таково условие игры.

— Ладно, ладно, скажи Росарио, пусть войдет.

И когда Росарио вошла, Аугусто спросил ее:

— Скажи, Росарио, считаешь ли ты, что женщина должна держать свое слово, или нет?

— Я не помню, чтобы я вам давала слово.

— Да не об этом речь, а о том, должна ли женщина держать данное ею слово.

— А, вы говорите о другой, о той женщине…

— Да о какой угодно. Как ты думаешь?

— Ну, я ничего в таких делах не понимаю.

— Неважно.

— Хорошо, раз вы настаиваете, скажу — лучше всего не давать никакого слова.

— А если оно уже дано?

— Не надо было этого делать.

«Видно, — сказал себе Аугусто, — мне эту девочку с места не сдвинуть. Но раз уж она здесь, пустим в ход психологию, проведем эксперимент».

— Садись сюда! — Он показал на свои колени.

Девушка повиновалась спокойно и без смущения, как будто это было договорено и предусмотрено. Аугусто, напротив, сконфузился и не знал, как начать психологический эксперимент. И, не зная, что сказать, он стал… действовать. Он прижал Росарио к своей груди и покрыл ее лицо поцелуями, говоря про себя: «Кажется, я теряю хладнокровие, необходимое для психологических исследований». Потом неожиданно остановился, успокоившись, слегка отодвинул от себя Росарио и вдруг спросил:

— Но разве ты не знаешь, что я люблю другую женщину?

Росарио молчала, пристально глядя на него, и только пожала плечами.

— Разве ты не знаешь? — повторил он.

— А какое мне теперь дело?

— Тебе нет дела?

— Сейчас нет! Сейчас, мне кажется, вы любите меня.

— И мне тоже так кажется, но…

И тут случилось нечто неожиданное, нечто не предвиденное Аугусто в его программе психологических исследований Женщины: Росарио крепко обхватила его шею и стала целовать. Бедняга едва успел подумать: «Теперь экспериментируют надо мной; эта девочка занимается исследованием мужской психологии». И, не сознавая, что он делает, Аугусто дрожащей рукой стал гладить ноги Росарио.

Вдруг Аугусто поднялся, приподнял Росарио и бросил ее на диван. Она позволила ему это, лицо ее пылало. А он, держа ее руки в своих, замер, глядя ей в глаза.

— Не закрывай глаза, Росарио, не закрывай, ради бога! Открой. Так, так, еще больше. Дай мне увидеть в них самого себя, такого маленького…

И, увидев себя в ее глазах, как в живом зеркале, он почувствовал, что первое возбуждение немного улеглось.

— Дай мне увидеть в них себя, как в зеркале, увидеть себя таким маленьким… Только так я узнаю себя, когда увижу себя в глазах женщины.

А зеркало смотрело на него как-то странно. Росарио думала: «Этот мужчина, мне кажется, не похож на остальных, наверно, он сумасшедший».

Вдруг Аугусто отодвинулся от нее, оглядел себя, потом ощупал и, наконец, воскликнул:

— А теперь, Росарио, прости меня.

— Простить? За что?

И в голосе бедняжки Росарио слышалось больше страха, чем других чувств. Ей хотелось убежать, в голове пронеслось: «Когда мужчина начинает говорить или делать неприличные вещи, один бог знает, куда его занесет. Этот способен убить меня в припадке безумия». И слезы выступили у нее на глазах.

— Вот видишь? — сказал Аугусто. — Вот видишь? Прости меня, Росарио, прости меня, я не знал, что делаю.

А она подумала: «Чего не знают, того не делают».

— А теперь уходи, уходи!

— Вы меня гоните?

— Нет, я защищаюсь. Я не гоню тебя, нет! Боже упаси! Если хочешь, уйду я, а ты останешься здесь, чтобы ты видела: я не гоню тебя.

«Решительно, он не в своем уме», — подумала она, и ей стало жаль его.

— Уходи, уходи и не забывай меня, хорошо? — Он взял ее за подбородок и погладил. — Не забывай меня, не забывай бедного Аугусто.

Он обнял ее и страстно поцеловал в губы. Уходя, девушка посмотрела на него с тайным страхом. И едва она вышла, Аугусто подумал: «Она меня презирает, без сомнений, она меня презирает; я был смешон, смешон, смешон… Но что она знает, бедняжка, о таких вещах? Что знает она о психологии?»

Если бы бедный Аугусто мог в ту минуту читать в душе Росарио, он приуныл бы еще больше. Ибо наивная девушка думала: «Я готова когда угодно уступить такой часок той, другой шлюхе».

Возбуждение снова охватывало Аугусто. Он чувствовал, что потерянное время не вернется и не вернутся упущенные возможности. Злость на самого себя поднялась в нем. Не зная, зачем это делает, лишь бы занять время, он позвал Лидувину, но, когда он увидел ее перед собой, спокойную, дебелую, с лукавой улыбочкой, его пронзило такое необычное ощущение, что он со словами: «Уходи, уходи, уходи!» — выскочил на улицу. Он испугался, что не сможет сдержать себя и бросится к Лидувине.

На улице Аугусто успокоился. Толпа — как лес, она сразу ставит человека на место.

«Все ли в порядке у меня с головой? — думал Аугусто. — А вдруг в то время, как мне кажется, что я прилично иду по улице, как все нормальные люди, — а что такое нормальный человек? — на самом деле я кривляюсь, жестикулирую и гримасничаю, а люди, которые, как мне кажется, идут, не замечая меня, на самом деле все на меня смотрят, смеясь или сожалея? А вдруг сама эта мысль — признак безумия? Неужто я сумасшедший? А даже если и так, что из того? Если человек с добрым сердцем, чувствительный, порядочный не сходит с ума, значит, он совершеннейший болван. Кто не безумен, тот либо глупец, либо негодяй. Это, конечно, не означает, что глупцы и негодяи не могут сойти с ума».

«Мое поведение с Росарио, — продолжал он свои размышления, — было смешным, попросту смешным. Что она подумала обо мне? А какое мне дело до того, что подумает такая девчонка? Бедненькая! Но с каким простодушием она мне покорялась! Да, физиологическое существо, ничего, кроме физиологии, и никакой психологии. Бесполезно брать ее как морскую свинку или лягушку для психологических экспериментов. Самое большее — для физиологических… Но разве психология, особенно женская, есть нечто большее, чем физиология или, скажем, физиологическая психология? Есть ли у женщин душа? А мне для психологических экспериментов не хватает технической подготовки. Я никогда не был ни в одной лаборатории, кроме того, у меня нет аппаратов. А психофизиология требует аппаратуры. Так что, я сошел с ума?»

Облегчив свою душу такими размышлениями на улице среди озабоченной толпы, безразличной к его печалям, Аугусто почувствовал себя спокойнее и вернулся домой.

Аугусто отправился к Виктору, чтобы поиграть с его запоздалым сыном, отдохнуть, поглядев на новое счастье этой семьи, а заодно и посоветоваться насчет своего душевного состояния. Оказавшись с приятелем наедине, он спросил:

— А как обстоит дело с тем романом или — как ты назвал его? Ах да, руманом, — который ты писал? Я думаю, после рождения сына ты его забросил?

— Вот и неверно. Именно потому, что я стал отцом, я снова к нему вернулся. И в руман я изливаю свое хорошее настроение.

— Не прочтешь ли мне что-нибудь?

Виктор достал рукопись и прочел приятелю несколько отрывков.

— Друг мой, да тебя подменили! — воскликнул Аугусто.

— Почему?

— Потому что здесь есть вещи почти непристойные, а иногда просто порнографические.

— Порнографические? Ни в коем случае! Да, здесь есть места грубоватые, но не непристойные. Иногда кто-то появляется обнаженным, но раздетых нет ни одного… Зато здесь есть реализм.

— Реализм — да, но еще и…

— Цинизм, не так ли?

— Да, цинизм!

— Но цинизм — не порнография. Мои пряные сценки — только способ возбудить воображение, чтобы заставить читателя глубже анализировать действительность; эти сценки… педагогичны. Именно педагогичны!

— И немного гротескны!

— Действительно, с этим не спорю. Я люблю буффонаду.

— А она в глубине всегда мрачновата.

— Совершенно верно. Шутки мне нравятся только мрачные, а остроты — только похоронные. Смех ради смеха всегда вызывает у меня досаду и даже страх. Смех — не что иное, как подготовка к трагедии.

— Ну, а мне грубая буффонада отвратительна.

— Потому что ты одинок, Аугусто, одинок, пойми меня хорошенько, очень одинок… Я так пишу, чтобы лечить других… Нет, нет, я пишу только потому, что мне приятен сам процесс, и если моя буффонада развлечет читателей, я буду вознагражден сторицей. Но если буффонада поможет мне направить на путь излечения какого-нибудь одинокого человека вроде тебя, одинокого вдвойне…

— Вдвойне?

— Да, одиночеством души и одиночеством тела.

— Кстати, Виктор…

— Я уже знаю, что ты хочешь сказать. Ты пришел посоветоваться насчет своего душевного состояния, которое с некоторых пор стало тревожным, весьма тревожным, не так ли?

— Да.

— Значит, угадал. Так вот, Аугусто, женись, и чем раньше, тем лучше.

— Но на которой?

— Ага, значит, их больше одной?

— Как ты сумел угадать и это?

— Очень просто. Если бы ты спросил: «На ком?» — я не предположил бы, что их больше одной или что есть хотя бы одна. Но твой вопрос «на которой?» подразумевает, на которой из двух, трех, четырех, десяти или энного количества.

— Все правда.

— Женись, женись на любой из энного числа женщин, в которых ты влюблен, на той, которая подвернется. И не слишком раздумывай. Ты же видишь: я женился, не раздумывая; нас просто поженили.

— Я, знаешь, сейчас занимаюсь опытами по женской психологии.

— Единственный опыт по психологии Женщины — это брак. Не женившись, нельзя понять психологию женской души. Единственная лаборатория женской психологии, или гинекопсихологии, — это брак.

— Но ведь это же необратимо!

— Всякий настоящий опыт необратим. Кто желает проделать эксперимент, сохраняя возможность отступления, не сжигая кораблей, ничего толком не узнает. Не доверяй хирургу, если он не ампутировал какой-нибудь орган самому себе, и психиатру, если он сам не сумасшедший. В общем, хочешь познать психологию — женись.

— Выходит, что холостяки…

— У холостяков нет никакой психологии. У них только метафизика, то есть нечто по ту сторону физического, по ту сторону естественного.

— А что это значит?

— Почти то же самое, что происходит с тобой.

— Я впал в метафизику? Да ведь я, дорогой Виктор, стою вовсе не по ту сторону естественного, я и до него-то еще не дошел!

— Это одно и то же.

— Как одно и то же?

— По ту сторону естественного — то же самое, что по эту. Быть по ту сторону пространства означает то же самое, что быть по эту сторону его. Вот линия, — и он начертил ее на бумаге, — продолжи ее в обе стороны до бесконечности, и концы ее встретятся, пересекутся в бесконечности, где все встречается и все связано. Любая прямая — это кривая, отрезок окружности с бесконечным радиусом, и в бесконечности она замыкается. Значит, быть по ту или по эту сторону естественного — это одно и то же. Стало яснее?

— Нет, стало темнее, совсем темно.

— Ну, раз стало совсем темно, женись.

— Да, но столько сомнений одолевает меня!

— Тем лучше, маленький Гамлет, тем лучше. Ты сомневаешься — значит, ты мыслишь; ты мыслишь — значит, ты существуешь.^{74}

— Да, сомневаться — значит мыслить.

— И мыслить — значит сомневаться, и только сомневаться. Верят, познают, воображают — не сомневаясь; ни вера, ни знание, ни воображение не предполагают сомнений, сомнения даже могут разрушить их, но мыслить без сомнений нельзя. Веру и знание, которые сами по себе статичные, спокойные, мертвые, сомнение превращает в мысль, которая динамична, беспокойна, жива.

— А воображение?

— Да, здесь возможно некоторое сомнение. Я испытываю сомнения, когда заставляю действовать или говорить героев моего румана; и даже потом я еще сомневаюсь, хорошо ли получилось и соответствует ли тот или иной поступок их натуре. Но я это преодолеваю. Да, да, воображение — тоже мысль, и сомнение с ним вполне совместимо.

Пока Аугусто и Виктор вели свой руманный разговор, я, автор этого румана, который ты, читатель, держишь сейчас в руках, загадочно усмехался, видя, как персонажи моего румана выступают в мою защиту, оправдывают меня и мои собственные приемы. Я говорил себе: «Бедняги совсем не понимают, что лишь пытаются оправдать то, что я с ними делаю! Когда человек ищет себе оправдание, он на самом деле оправдывает только бога. А я — бог для этих несчастных руманных человечков».

Аугусто направился к Эухении с намерением провести психологический опыт, последний и решительный, хотя боялся, что она откажет ему. Он встретил ее на лестнице; она спускалась, чтобы выйти, а он подымался, чтобы войти.

— Вы к нам, дон Аугусто?

— Да, к вам. Но раз вы уходите, отложим на день, и я пойду домой.

— Почему же? Дома мой дядя.

— Но я хочу поговорить вовсе не с вашим дядей, а с вами. Отложим разговор до другого раза.

— Нет, нет, вернемся. Дела не надо откладывать.

— Но если ваш дядя дома…

— Так он же анархист! Мы не станем его звать.

И она заставила Аугусто пойти вместе с нею наверх. Бедняга, он шел к ней как экспериментатор, а теперь чувствовал себя подопытной лягушкой.

Когда они оказались одни в гостиной, Эухения, не снимая шляпы и плаща, спросила:

— Что же вы собирались сказать мне?

— Ну… ну… — лепетал бедный Аугусто, — ну…

— Да что «ну»?

— Я не могу успокоиться, Эухения, тысячу раз я возвращался к тому, о чем мы говорили в прошлый раз, и, несмотря на все, не могу с этим смириться. Нет, нет, я не могу с этим смириться!

— С чем же вы не можете смириться?

— С этим самым, Эухения, с этим самым!

— С чем «с этим»?

— С тем, что мы будем только друзьями.

— Только друзьями! Вам этого мало, дон Аугусто? Или вы хотите, чтобы мы не были друзьями?

— Нет, Эухения, не в том дело, не в том.

— А в чем же?

— Ради бога, не заставляйте меня страдать.

— Это зависит только от вас.

— Я не могу смириться, не могу!

— Чего же вы хотите?

— Чтобы мы были… мужем и женой!

— Хватит, с этим покончено!

— Чтобы покончить, надо сперва начать.

— Но вы же мне дали слово?

— Я не знал, что говорю.

— А эта Росарио?

— Ради бога, Эухения, не напоминай мне о ней! Не думай о Росарио!

Тогда Эухения сняла шляпу, положила ее на столик, уселась и затем медленно и торжественно сказала:

— Хорошо, Аугусто, раз уж ты, мужчина, считаешь для себя не обязательным держать слово, то и я, всего лишь женщина, тоже не обязана держать свое слово. Кроме того, я хочу избавить тебя от Росарио и всех ей подобных, которые могут тебя завлечь. Чего не смогли сделать ни благодарность за твое бескорыстие, ни отчаяние от разрыва с Маурисио, — ты видишь, как я с тобой откровенна, — то сделало сочувствие. Да, Аугусто, мне жаль тебя, очень жаль! — При этих словах она слегка похлопала правой рукой по его коленке.

— Эухения! — И он протянул руки, чтобы обнять ее.

— Осторожно! — воскликнула она, увертываясь от него. — Осторожно!

— Но в тот, в прошлый раз…

— Да, но тогда было другое дело!

«Я в роли лягушки», — подумал психолог-экспериментатор.

— Да, — продолжала Эухения, — мужчине, который всего-навсего друг, еще можно разрешить известные вольности, но их нельзя допускать с… скажем, с женихом!

— Не понимаю.

— Когда мы поженимся, Аугусто, я объясню тебе. А сейчас будь спокоен, хорошо?

«Дело сделано», — подумал Аугусто, чувствуя себя настоящей, законченной лягушкой.

— Теперь, — сказала Эухения, поднимаясь, — я позову дядю.

— Зачем?

— Как? Чтобы сообщить ему!

— Правильно, — уныло воскликнул Аугусто.

Через минуту она пришла с доном Фермином.

— Дядюшка, послушайте, — сказала Эухения, — вот перед вами дон Аугусто Перес, он просил моей руки. Я дала ему согласие.

— Великолепно, великолепно! — воскликнул дон Фермин. — Иди сюда, дочь моя, я обниму тебя! Великолепно!

— Вас так восхищает, дядюшка, наше решение пожениться?

— Нет, меня восхищает, поражает, покоряет ваш способ решения дела, только вдвоем, без посредников… Да здравствует анархия! Как жаль, как жаль, что вам придется для завершения ваших намерений обращаться к властям. Конечно, не испытывая в душе никакого к ним уважения. Pro formula[15], только pro formula. Я уверен, вы считаете себя уже мужем и женой. Во всяком случае, я сам, во имя бога анархии, женю вас! И этого достаточно. Великолепно! Великолепно! Дон Аугусто, отныне этот дом — ваш дом.

— Отныне?

— Да, вы правы, он был ваш всегда. Мой дом… Мой? Дом, где я живу, всегда был вашим, как и всех моих братьев, но отныне… Вы меня понимаете?

— Да, он вас понимает, дядя.

В эту минуту позвонили, и Эухения сказала:

— Тетя!

Войдя в гостиную и увидев их, тетка закричала:

— Уже догадалась! Итак, дело сделано? Я это знала.

Аугусто думал: «Лягушка, настоящая лягушка! И меня выловили среди других».

— Вы останетесь сегодня с нами обедать, конечно, чтобы отпраздновать… — сказала донья Эрмелинда.

— Ничего не поделаешь! — вырвалось у несчастной лягушки.

Отныне началась для Аугусто новая жизнь. Почти все время он проводил теперь у своей невесты, изучая уже не психологию, а эстетику.

А Росарио? Росарио больше не приходила к нему. Глаженое белье в следующий раз принесла уже какая-то другая женщина. Он едва осмелился спросить, почему не пришла Росарио. Зачем было спрашивать, если он догадывался сам? И это презрение, — а ничего иного и быть не могло, — это презрение было ему хорошо знакомо, совсем не обидно и даже доставило удовольствие. Уж он отыграется на Эухении. А та, конечно, по-прежнему говорила: «Успокойся и убери руки!» В этих делах она ему воли не давала!

Эухения держала его на голодном пайке, — смотри, но не больше, — разжигая в нем аппетит. Однажды он сказал:

— Мне очень хочется сочинить стихи о твоих глазах!

И она ответила:

— Сочиняй!

— Но для этого, — добавил он, — мне нужно, чтобы ты поиграла на пианино. Слушая твою игру, я буду вдохновляться.

— Но ты же знаешь, Аугусто, с тех пор как твоя щедрость позволила мне бросить уроки, я больше не садилась за пианино. Я его ненавижу. Сколько я с ним намучилась!

— Все равно, Эухения, сыграй, чтобы я мог сочинить стихи.

— Хорошо, это в последний раз!

Эухения села играть, и под ее аккомпанемент Аугусто написал стихи:

— Как тебе нравится? — спросил Аугусто, прочитав стихи вслух.

— Как мое пианино, почти совсем не музыкальные. А это «говорят»…

— Я вставил это слово, чтобы придать простоту.

— «О Эухения», по-моему, напыщенно.

— Что? Твое имя — напыщенное?

— Ах, конечно, в твоих стихах. И потом, все это мне кажется очень… очень…

— Скажем, очень руманическим.

— Что это такое?

— Ничего, наша с Виктором шутка.

— Послушай, Аугусто, после нашей свадьбы я в своем доме не потерплю шуток, понятно? Ни шуток, ни собак. Так что можешь уже подумать, куда денешь Орфея.

— Но, ради бога, Эухения, ведь ты знаешь, как я нашел этого несчастного щенка! Кроме того, он мой наперсник! Ему я произношу свои монологи!

— Когда мы поженимся, в моем доме не должно быть монологов. Собака будет совершенно лишней!

— Ради бога, Эухения, хотя бы пока мы не заведем ребенка!

— Если он у нас будет.

— Конечно, если он у нас будет. А если нет, почему не иметь собаку? Почему не держать собаку, про которую столь справедливо сказано, что она была бы лучшим другом человека, будь у нее деньги?

— Нет, будь у нее деньги, собака не была бы другом человека, я в этом совершенно уверена. Потому она и друг, что денег у нее нету.

На другой день Эухения сказала Аугусто:

— Послушай, я должна с тобой поговорить об одном серьезном деле, очень серьезном, и заранее прошу прощения, если мои слова…

— Бога ради, Эухения, говори!

— Ты знаешь, у меня был жених…

— Да, Маурисио.

— Но ты не знаешь, почему мне пришлось прогнать этого бесстыдника.

— И знать не желаю.

— Это делает тебе честь. Так вот, мне пришлось прогнать этого лентяя и бесстыдника, но…

— Он все еще к тебе пристает?

— Да!

— Ах, попадется он мне в руки!

— Да нет, дело не в том. Он пристает ко мне совсем с другими намерениями.

— Что такое?

— Не волнуйся, Аугусто, не волнуйся. Бедный Маурисио не кусается, он только лает.

— А-а, тогда поступи так, как советует арабская пословица: «Если будешь останавливаться перед каждым псом, который залает, тебе никогда не увидеть конца пути». Не стоит кидать в него камни. Не обращай на него внимания.

— Мне кажется, есть средство получше.

— Какое?

— Держать в кармане корки хлеба и бросать их собакам, которые лают, ведь они лают от голода.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Теперь Маурисио только просит тебя подыскать ему любую работу и говорит, что тогда он оставит меня в покое, если же нет…

— А если нет?

— Грозит скомпрометировать меня.

— Бессовестная скотина!

— Не волнуйся. Я думаю, лучше всего убрать его с дороги, подыскав работенку, которая даст ему пропитание, но где-нибудь подальше. Кроме того, я сохранила к нему некоторое сочувствие, такая уж у этого бедняги натура и…

— Быть может, ты права, Эухения. И мне кажется, я смогу все уладить. Завтра же поговорю с одним приятелем, и мы, наверное, найдем для него местечко.

И он действительно нашел работу для Маурисио и добился, чтобы его назначили как можно дальше.

Когда однажды утром Лидувина доложила Аугусто, что его ожидает молодой человек, он поморщился. Это был Маурисио. Аугусто отказал бы ему без разговоров, но его интересовал этот человек, еще так недавно бывший женихом Эухении. Она его любила и, быть может, отчасти любит даже сейчас; Маурисио, наверное, знал о будущей жене Аугусто такие подробности, которые ему еще не были известны; этот человек… Было нечто объединявшее их.

— Сеньор, я пришел, — смиренно начал Маурисио, — поблагодарить вас за бесценную услугу, которую вы мне по просьбе Эухении оказали.

— Вам не за что благодарить меня, сеньор, и надеюсь, вы впредь оставите в покое мою будущую супругу.

— Но ведь я ни в малейшей степени не беспокоил ее!

— Я знаю, о чем говорю.

— С тех пор как она мне отказала, — и хорошо сделала, что отказала, потому что я вовсе не гожусь ей в супруги, — я старался, как мог, утешиться в несчастье и, разумеется, уважать решения вашей невесты. Если же она вам сказала что-нибудь иное…

— Прошу вас не упоминать мою будущую супругу и тем более не измышлять намеков, которые хоть в малейшей степени грешат против истины. Утешайтесь, как вам угодно, и оставьте нас в покое.

— Вы совершенно правы. Еще раз благодарю вас обоих за работу, которую вы нашли для меня. Я поеду служить и буду утешаться, как смогу. Кстати, я решил взять с собой одну девушку.

— А какое мне дело до этого, сеньор?

— Мне кажется, вы с нею знакомы.

— Как? Что? Вы шутите?

— Нет, нет. Это некая Росарио, работающая в прачечной, она, кажется, обычно приносила вам белье.

Аугусто побледнел: «Неужели ему все известно?» — подумал он, и это смутило его еще больше, чем прежние подозрения насчет отношений Эухении с этим человеком. Но он быстро оправился и воскликнул:

— Зачем вы мне это говорите?

— Мне кажется, — продолжал Маурисио, как будто ничего не слышал, — что нам, отвергнутым, позволительно утешать друг друга.

— Но что вы хотите этим сказать? — И Аугусто подумал, а не задушить ли Маурисио на том самом месте, где разыгралось его последнее приключение с Росарио.

— Не волнуйтесь так, дон Аугусто, не волнуйтесь! Я хотел сказать только то, что сказал. Она… та, имя которой вы запрещаете мне упоминать, меня отвергла, прогнала меня, и я встретился с этой бедной девочкой, которую отверг другой, и…

Аугусто не мог больше сдерживаться; сначала он побледнел, потом вспыхнул, поднялся, схватил обеими руками Маурисио, поднял его и бросил на диван, не понимая толком, что делает, словно собираясь задушить его. И тогда Маурисио, очутившись на диване, сказал весьма хладнокровно:

— Посмотрите теперь, дон Аугусто, мне в глаза и увидите, какой вы маленький…

Бедный Аугусто готов был провалиться сквозь землю. Руки его бессильно опустились, туман поплыл перед глазами, он подумал: «Я сплю?» — и увидел, что Маурисио уже стоит напротив него и говорит с саркастической ухмылкой:

— Всего этого не было, дон Аугусто, ничего не было! Простите меня, это приступ… я не знал, что делаю… не понимал… И спасибо, большое спасибо, еще раз спасибо! Благодарю вас и… ее! Прощайте!

Едва Маурисио вышел, Аугусто позвал Лидувину.

— Скажи, Лидувина, кто здесь был со мной?

— Молодой человек.

— Как он выглядел?

— Вам надо, чтобы я это сказала?

— Нет, на самом деле был здесь кто-нибудь со мной?

— Сеньорито!

— Нет, нет, поклянись мне, что здесь был молодой человек, с виду именно такой — высокий, блондин, не так ли? С усами, скорее толстый, чем худой, с горбатым носом… Был он здесь?

— Да вы здоровы ли, дон Аугусто?

— Это был не сон?

— Не вдвоем же мы его видели во сне.

— Нет, два человека не могут видеть во сне одно и то же. Именно так и выясняется, сон это или не сон.

— Ну, так будьте спокойны! Да, здесь был человек, о котором вы говорите.

— Что он сказал, уходя?

— Мне он ничего не сказал. Да я его и не видела.

— А ты, Лидувина, знаешь, кто он?

— Да, знаю. Он был женихом.

— Правильно. А теперь чей он?

— Ну, уж этого я не могу знать.

— Да ведь вы, женщины, знаете много такого, чему вас не учили.

— И наоборот, никак не можем выучить то, чему нас хотят научить.

— Но скажи правду, Лидувина, ты не знаешь, за кем теперь ухаживает этот… тип?

— Нет, но я догадываюсь.

— Каким образом?

— Да потому, что вы об этом спрашиваете.

— Хорошо, позови Доминго.

— Зачем?

— Чтоб узнать, сплю я еще или нет и правда ли это ты — его жена Лидувина и…

— Не спит ли также и Доминго? Но мне пришла в голову идея поинтереснее.

— Какая?

— Пусть войдет Орфей.

— Ты права, уж он-то не грезит!

Вскоре после того, как Лидувина вышла, появился пес.

— Иди сюда, Орфей, — сказал ему хозяин, — иди сюда! Бедненький! Как мало времени осталось тебе жить со мной! Она не желает держать тебя в доме. Куда я отдам тебя? Что мне с тобой делать? Что с тобой без меня будет? Ты способен умереть, я знаю. Только пес способен умереть, лишившись хозяина. Я был для тебя больше чем хозяином, я был твоим отцом, богом! Она не желает держать тебя в доме, она прогоняет тебя! Ты, символ верности, будешь мешать ей? Как это понять?! Быть может, собака угадывает самые тайные мысли людей, живущих с ней рядом, и хотя она молчит… А я должен жениться, у меня нет другого выхода, кроме женитьбы… Если я не женюсь, то никогда не вырвусь из снов! Мне надо проснуться. Но почему ты так на меня смотришь, Орфей? Похоже, будто ты плачешь без слез! Ты хочешь мне что-то сказать? Я вижу, ты страдаешь от своей немоты. Зря я сказал, что ты не грезишь! Конечно, ты грезишь, Орфей! Разве могли бы люди быть людьми, если бы не было собак, кошек, лошадей, волов, овец и других животных, особенно домашних? Разве без домашних животных, принимающих на себя всю животную тяжесть жизни, смог бы человек достигнуть своей человечности? Если бы человек не приручил лошадь, разве ездила бы одна половина нашего рода верхом на другой? Да, вам обязана своим существованием цивилизация. И еще женщинам. Но, быть может, женщина — это тоже домашнее животное? И без женщин — был бы человек человеком? Ах, Орфей, скоро придет женщина и тебя прогонит!

И он прижал Орфея к груди, а пес, который, казалось, на самом деле плакал, лизнул его в подбородок.

Все уже было готово для свадьбы. Аугусто хотел отпраздновать ее скромно и уединенно, но будущая его супруга, казалось, хотела устроить более роскошное и шумное торжество.

С приближением дня свадьбы жених все с большим пылом добивался маленьких привилегий и доверия, а Эухения держалась все более чопорно.

— Но ведь через несколько дней мы уже будем принадлежать друг другу, Эухения!

— Именно поэтому. Необходимо уже сейчас уважать друг друга.

— Уважать, уважать… Уважение исключает любовь.

— Это ты так считаешь. В общем, прекрати!

И Аугусто замечал в ней иногда нечто странное, какую-то натянутость. Иной раз казалось, что она избегает его взгляда. И он вспомнил о своей матери, о своей бедной матери, о ее страстном желании, чтобы сын женился счастливо. Но сейчас, в преддверии женитьбы на Эухении, его больше всего мучили слова Маурисио, что тот возьмет с собой Росарио. Он ревновал, ревновал страстно и бесился, что пропустил такой случай, что показался смешным этой девчонке. «Теперь они вдвоем надо мной смеются, — говорил он про себя, — а он смеется вдвойне, потому что увозит от меня Росарио». Иногда у него возникало нестерпимое желание разорвать опутавшие его узы и снова завоевать Росарио, отнять ее у Маурисио.

— А что стало с той девочкой, с Росарио? — спросила его Эухения за несколько дней до свадьбы.

— Зачем ты мне напоминаешь о ней сейчас?

— Если тебе неприятно, я не буду!

— Нет, нет. Но…

— Просто она однажды прервала наше свидание. Ты больше ничего о ней не слышал? — И она посмотрела на него пронизывающим взглядом.

— Нет, ничего не слышал.

— Кто покоряет ее сердце или уже покорил его? — И, отведя взгляд от Аугусто, она устремила его в пространство, куда-то очень далеко.

В голове жениха мелькнуло странное предчувствие. «Она, наверное, что-то знает», — сказал он себе и потом вслух:

— Ты что-нибудь знаешь?

— Я? — ответила она, притворяясь безразличной, и снова посмотрела на него.

Между ними пролегла тень тайны.

— Надеюсь, ты ее уже забыл.

— Почему ты так упорно все говоришь о ней?

— Не знаю! Но если уж говорить о другом, скажи, что происходит с мужчиной, когда другой увозит женщину, на которую он претендовал?

Волна крови прилила к голове Аугусто, когда он услышал это. У него возникло желание выскочить, побежать, найти Росарио, вернуть ее и привести к Эухении, чтобы сказать: «Вот она, она моя, а не… твоего Маурисио!»

До свадьбы оставалось три дня. Аугусто вышел из дома невесты, тяжело задумавшись. В эту ночь ему едва удалось заснуть. Утром, едва он проснулся, Лидувина вошла к нему в комнату.

— Тут вам письмо, сеньорито, только что принесли. Мне кажется, от сеньориты Эухении.

— Письмо? От нее? От нее письмо? Оставь здесь и иди!

Лидувина ушла. Аугусто бросило в дрожь. Странная тревога проникла в сердце. Он вспомнил Росарио, потом Маурисио. Но ему не хотелось трогать письмо, и он с ужасом смотрел на конверт. Он встал, умылся, оделся, велел подать завтрак, съел его. «Нет, нет, я не хочу читать здесь», — сказал он. Аугусто вышел из дома, направился в ближайшую церковь и там, возле людей, слушавших мессу, распечатал письмо. «Здесь я должен буду сдерживаться, — сказал он себе, — ах, в сердце у меня ужасные предчувствия». В письме говорилось:

«Уважаемый Аугусто!

Когда ты станешь читать эти строки, я уже буду ехать вместе с Маурисио туда, где он получил работу благодаря твоей доброте, которая также вернула мне ренту; вместе с его заработком это позволит нам жить не слишком бедно. Я не прошу у тебя прощения, ибо после этого, я уверена, ты убедишься, что ни я не могла тебя сделать счастливым, ни, уж конечно, ты — меня. Когда у тебя пройдет первое потрясение, я напишу тебе, почему я совершила этот шаг теперь и в такой форме. Маурисио хотел, чтобы мы бежали в самый день свадьбы, сразу после венчания; но план его был слишком сложен и показался мне, кроме того, ненужной жестокостью. Как я уже говорила тебе когда-то, надеюсь, мы останемся друзьями. Твой друг

Эухения Доминго дель Арко.

Р. S. Росарио с нами не едет. Она остается тебе, и можешь с нею утешиться».

Когда Виктор вошел к Аугусто, тот сидел на диване, забившись в угол, и смотрел в пол.

— Что с тобой? — спросил Виктор, кладя руку ему на плечо.

— И ты еще спрашиваешь? Разве ты не знаешь, что со мной случилось?

— Знаю, но я знаю о случившемся извне, то есть я знаю, что сделала она; а вот что произошло с тобой, изнутри, так сказать, этого я не знаю; не знаю, почему ты так сидишь.

— Да, это невероятно!

— Тебя бросила любимая, обозначим ее буквой «а», но разве не осталась тебе «б», или «в», или любая другая из энного числа?

— По-моему, не время шутить.

— Напротив, самое время пошутить.

— Меня мучит вовсе не любовь, а эта злая шутка, злая, злая. Они надо мной подшутили, высмеяли, выставили меня дурачком; они хотели доказать мне, что я… что я не существую.

— Тебе неприятно?

— Не шути, Виктор.

— Почему это я не должен шутить? Дорогой мой экспериментатор, ты хотел поступить с нею, как с лягушкой, а она сделала лягушкой тебя. Ну, так прыгай в лужу — квакать и жить!

— Умоляю!

— Не шутить? А я буду шутить. Шутка и существует для таких ситуаций.

— Но это так сбивает с толку.

— И надо, чтобы сбивало. Надо все смешать. Главное — смешать: сон — с явью, выдумку — с жизнью, правду — с ложью, смешать все в сплошном тумане. Если шутка не путает и не сбивает с толку, она никуда не годится. Ребенок смеется над трагедией, а старик плачет на водевиле. Ты хотел сделать ее лягушкой, а она сделала лягушкой тебя; пусть так — стань лягушкой для самого себя.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Поставь опыт на самом себе.

— Покончить самоубийством?

— Не стану говорить ни да, ни нет. Одно решение равно другому, ни одно не лучше.

— Тогда найти их обоих и убить?

— Убийство ради убийства — безумие. Правда, это лучший способ освободиться от ненависти, которая только разъедает душу. Ведь не один злодей успокоил свою злобу и почувствовал жалость и даже любовь к своей жертве, как только выместил на ней свою ненависть. Дурной поступок освобождает от дурного чувства. И потому закон порождает грех.

— Так что же мне делать?

— А разве ты не слышал, что в нашем мире так заведено: либо ты сожрешь, либо тебя сожрут.

— Понятно, либо ты дурачишь других, либо тебя дурачат.

— Нет. Есть и третий выход: сожрать самого себя, одурачить самого себя. Сожри себя! Тот, кто жрет, наслаждается, но его не покидает мысль о конце его наслаждений, и он становится пессимистом; тот, кого жрут, страдает, и его не покидает надежда освободиться от страданий, потому он тоже становится пессимистом. Сожри самого себя, тогда наслаждение смешается со страданием и нейтрализует его, ты достигнешь полного равновесия духа, атараксии, ты станешь исключительно зрелищем для самого себя.

— И это ты, Виктор, приходишь ко мне с такими идеями?

— Да, я, Аугусто, я!

— Но раньше ты не думал так… путано.

— Тогда я еще не был отцом.

— Ну, а став отцом…

— У любого отца, если он не безумен и не глуп, просыпается самое страшное человеческое чувство — чувство ответственности! Я вручаю своему сыну бессмертные заветы человечества. Размышляя о таинстве отцовства, можно потерять разум. И если большинство отцов не сходят с ума, то лишь потому, что они глупы или… непричастны к отцовству. Можешь радоваться, Аугусто, ведь бегство твоей Эухении избавило тебя от прелестей отцовства. Я уговаривал тебя жениться, но не уговаривал становиться отцом. Брак — это эксперимент, скажем… психологический, а отцовство — патологический.

— Но я уже стал отцом, Виктор!

— Как? Чьим отцом?

— Да, да, я стал отцом для самого себя. И таким образом родился по-настоящему. Чтобы страдать, чтобы умереть.

— Второе рождение, подлинное, — это рождение благодаря страданию, когда мы осознаем, что смерть непрерывна, что мы постоянно умираем. Но если ты стал своим собственным отцом, значит, ты стал и своим собственным сыном.

— Мне кажется невероятным, Виктор, просто невероятным, что в моем состоянии, после всего, что она со мной сделала, я еще способен спокойно выслушивать твои парадоксы, твои словесные выверты, макабрические шутки. Но еще хуже другое…

— Что же?

— Что они меня забавляют и я злюсь на самого себя!

— Все — комедия, Аугусто, комедия, которую мы разыгрываем сами перед собою, перед судом совести, на подмостках нашего сознания, мы одновременно и актеры и зрители. В сцене горя мы представляем горе, и нам кажется фальшивой нотой возникающее вдруг желание посмеяться. А смех душит нас особенно в этой сцене. Комедия, комедия горя!

— А если комедия горя приводит к самоубийству?

— Тогда это комедия самоубийства!

— Но умирают-то на самом деле!

— И это комедия!

— Но где же тогда реальное, истинное, переживаемое?

— Кто тебе сказал, что комедия не бывает истинной, реальной и переживаемой?

— Что ты хочешь сказать?

— Что все едино и тождественно: надо перемешивать, Аугусто, надо путать. А кто не путает, запутывается сам.

— И кто путает, тоже запутывается.

— Возможно.

— Что же тогда делать?

— А то самое: болтать, острить, играть словами и понятиями… проводить хорошо время!

— Вот они его действительно хорошо проводят!

— Ты тоже! Разве ты был когда-нибудь так интересен самому себе, как сейчас? Может ли человек ощутить любую часть своего тела, пока она не заболит?

— Да, но что же мне теперь делать?

— Делать, делать, делать! Ну вот, ты уже почувствовал себя героем драмы или романа! Будем довольны, оставаясь героями… румана! Тебе кажется, мы мало делаем, когда разговариваем? У тебя мания действия, то есть мания пантомимы. Считается, будто в драме много действия, когда актеры там могут всячески жестикулировать, расхаживать, изображать дуэли, прыгать и прочее. Пантомима! Пантомима! В других случаях замечают: «Слишком много разговоров!» Как будто говорить не значит делать. Вначале было Слово, и из Слова возникло все. И если бы, например, сейчас какой-нибудь руманист спрятался за этим шкафом и застенографировал все, что мы говорим, а потом опубликовал, вполне вероятно, что читатели сказали бы: «Там ничего не происходит», — и, однако…

— О, если бы они могли заглянуть в мою душу, Виктор, уверяю тебя, они бы так не сказали!

— Душу? Чью душу? Твою? Мою? У нас нет души. Они смогут это сказать только тогда, когда увидят свою душу, душу тех, кто читает. Душа героя драмы, романа или румана наполнена только тем, что в нее вкладывает…

— Автор.

— Нет. Читатель.

— Но я уверяю тебя, Виктор…

— Не уверяй, а пожирай самого себя, так будет вернее.

— Я пожираю, пожираю. Я начал свой путь, Виктор, как тень, как выдумка; много лет я бродил, как призрак, как туманная марионетка, — не веря в свое собственное существование, воображая себя фантастическим персонажем, изобретенным каким-то тайным гением для своего утешения или развлечения судьбы. Но теперь, после всего, что со мной сделали, после этой насмешки, после этой жестокой насмешки, — теперь я чувствую себя, осязаю себя и не сомневаюсь в реальности моего существования.

— Комедия! Комедия! Комедия!

— То есть?

— Ну да! Ведь в комедии играющий короля мнит себя королем.

— Что же ты мне предлагаешь?

— Развлекайся. И, кроме того, я уже тебе говорил, что если бы какой-то руманист, подслушивая нас, все записал и опубликовал, то читатель его румана в конце концов хоть на один миг да усомнился бы в своей собственной реальности и, в свою очередь, подумал бы, что и он не более как персонаж румана, подобный нам с тобой.

— Но зачем это ему?

— Чтобы освободить и его.

— Да, я слышал, что освободительная сила искусства главным образом в том, что оно заставляет человека забыть о своем существовании. Некоторые погружаются в чтение романов, чтобы отвлечься от самих себя, забыть свои горести.

— Нет, освободительная сила искусства главным образом в том, что оно заставляет человека усомниться в своем существовании.

— А что такое — существовать?

— Видишь, ты уже начал выздоравливать: уже начал пожирать себя. Доказательство — твой вопрос. Быть или не быть? — как сказал Гамлет, один из тех, кто придумал Шекспира.

— Ну а мне, Виктор, эти слова «быть или не быть» всегда казались высокопарной пустышкой.

— Чем глубже изречение, тем оно пустее. Самый глубокий колодец — без дна. Что тебе кажется самой великой истиной?

— Ну… слова Декарта: «Мыслю — следовательно, существую».

— Вовсе нет, самое истинное: «А равно А».

— Но в этом ничего нет!

— И потому это самая великая истина, потому что в ней ничего нет. Но считаешь ли ты эту пустую фразу Декарта столь непререкаемой?

— Ну, знаешь ли!

— Ты уверен, что это сказал Декарт?

— Да!

— Но это же неправда. Ведь сам Декарт только выдуманное существо, вымысел истории, стало быть, он не существовал и не мыслил!

— А кто же это сказал?

— Никто, само сказалось.

— Значит, существовала и мыслила сама мысль?

— Конечно! И пойми, это все равно что сказать: существовать — значит мыслить, а кто не мыслит — не существует.

— Я понял!

— Потому не думай, Аугусто, не думай! А если примешься размышлять…

— Что тогда?

— Сожри сам себя!

— То есть покончить самоубийством?

— Ну, это уж тебе решать. Прощай!

И Виктор ушел, оставив растерянного Аугусто наедине с его размышлениями.

Буря в душе Аугусто улеглась, за нею, словно грозный штиль, пришло решение покончить с собой. Так он решил, ибо в себе видел источник своих несчастий. Но прежде чем осуществить роковое намерение, он, подобно утопающему, схватился за соломинку: ему вздумалось посоветоваться со мной, автором этого повествования. Как раз в ту пору Аугусто прочел одно эссе, где я, хотя и мельком, писал о самоубийстве. И впечатление от этого эссе, как и от других моих вещей, было, видимо, таким сильным, что он решил не отправляться к праотцам, пока не познакомится и не поговорит со мной. С этой целью Аугусто приехал в Саламанку, где я живу уже более двадцати лет.

Когда мне доложили о нем, я загадочно улыбнулся и велел проводить гостя в кабинет. Словно призрак, вошел Аугусто, посмотрел на мой портрет, написанный маслом, который висит над книжными полками, и, по моему приглашению, сел напротив меня.

Он начал говорить о моих литературных и философских произведениях, обнаружив достаточное с ними знакомство, что — ясное дело! — мне польстило. Потом Аугусто стал рассказывать о своих несчастьях, но я прервал его, посоветовав не тратить попусту времени, потому что о превратностях его жизни я, мол, знаю столько же, сколько он сам, что я тут же доказал, сообщив ему некоторые интимные детали его биографии, которые он считал своей тайной. Аугусто смотрел на меня с искренним ужасом, будто увидел василиска. Мне показалось даже, что цвет и черты его лица изменились, он весь дрожал, не сводя с меня глаз, словно завороженный.

— Этого не может быть! — повторял он. — Не может быть. Если б я сам не видел вас, то никогда бы не поверил. Сплю я или бодрствую?..

— Не спите и не бодрствуете, — отвечал я.

— Не могу понять, не могу понять… Но раз уж вы знаете обо мне столько же, сколько я сам, быть может, вы угадаете мое будущее.

— Да, угадаю, — ответил я. — Ты, — я постарался властным тоном подчеркнуть это обращение, — ты, удрученный своими несчастьями, внушил себе дьявольскую мысль о самоубийстве. Но прежде чем исполнить это решение, ты приехал ко мне посоветоваться, потому что тебя привлекла некая идея в моей статье.

Бедняга глядел на меня безумными глазами и дрожал, как отравленный ртутью. Он попытался подняться, наверное, чтобы убежать, но не смог. Он уже не владел собой.

— Не двигайся! — приказал я.

— Но я… я… — лепетал он.

— Ты не можешь покончить с собой, даже если захочешь.

— Почему? — воскликнул Аугусто, поняв, до какой степени унижен.

— Очень просто. Что нужно человеку для самоубийства?

— Мужество, — отвечал он.

— Нет, прежде он должен быть живым!

— Естественно!

— А ты разве живой?

— Что же, я умер, что ли? — И он машинально стал ощупывать себя.

— Нет, конечно, нет, приятель! Раньше я сказал тебе, что ты не спишь и не бодрствуешь, а теперь говорю, что ты ни живой и ни мертвый.

— Объяснитесь же наконец, ради бога! — молил он в отчаянии. — Ведь я сейчас вижу и слышу такое, от чего можно сойти с ума.

— Хорошо, дорогой Аугусто, — сказал я самым мягким тоном. — Дело в том, что ты не можешь покончить с собой, ибо не живешь — ты не живой и не мертвый, ибо не существуешь.

— Как это я не существую? — воскликнул он.

— Потому что ты — выдуманное существо, бедный Аугусто. Ты — только плод моей фантазии и фантазии читателей моего повествования о твоих вымышленных приключениях и злосчастьях. Ты — всего лишь герой романа или румана — называй мою книгу, как тебе угодно. Ну вот, теперь ты знаешь свой секрет.

Услышав эти слова, бедняга некоторое время смотрел как будто сквозь меня, потом перевел взгляд на портрет, висевший над книжными полками, лицо его снова приобрело нормальный цвет, дыхание стало ровным. Он явно приходил в себя — облокотился на столик, за которым сидел напротив меня, и, зажав голову ладонями, поглядел на меня, улыбаясь глазами и медленно произнес:

— Послушайте, дон Мигель, не ошибаетесь ли вы? Быть может, происходит совершенно противоположное тому, что вы думаете и говорите?

— Что — противоположное? — спросил я с тревогой, видя, что он обретает самостоятельность.

— А может быть, мой дорогой дон Мигель, вовсе не я, а вы — вымышленный персонаж, которого нет в действительности, этот ни живой, ни мертвый… Может быть, вы — всего лишь предлог для того, чтобы моя история стала известна миру…

— Этого только не хватало! — запротестовал я не слишком уверенно.

— Не горячитесь так, сеньор Унамуно, — заметил он. — Будьте спокойнее. Вы ведь выразили сомнение в моем существовании…

— Сомнение? — перебил я его. — Да я совершенно уверен, что ты не существуешь вне моей фантазии!

— Тогда не обижайтесь, если я, в свою очередь, усомнюсь в вашем существовании, а не в своем. Сведем счеты: разве не вы повторяли много раз, что Дон Кихот и Санчо гораздо реальнее Сервантеса?

— Не отрицаю, но это было сказано в ином смысле…

— Не будем спорить о смысле, поговорим о другом. Когда спящий человек лежит без движенья в постели и видит сон, что реальнее: он, как грезящее сознание, или его сон?

— А если он видит во сне свое существование, самого себя?

— В таком случае я вас спрашиваю, дон Мигель, как существует человек: как спящий, который грезит, или как нечто, увиденное им самим во сне? Заметьте, кстати, что, затеяв со мной спор, вы признаете тем самым мое независимое существование.

— Ну нет уж! — ответил я с горячностью. — Мне просто необходимо спорить, без споров и противоречий я жить не могу. И когда мне не с кем поспорить, я придумываю себе оппонента. Мои монологи — всегда диалоги.

— И, наверное, диалоги, написанные вами, — это монологи?

— Может быть. Но я говорю и повторяю, ты не существуешь вне меня.

— А я все же хочу убедить вас, что это вы не существуете вне моего сознания и сознания других ваших персонажей, которых, по вашему мнению, вы выдумали. Не сомневаюсь, со мной согласятся и дон Авито Карраскаль, и великий дон Фульхенсио.

— Не упоминай этого…

— Хорошо, не буду, и вы тоже не оскорбляйте его. Скажите лучше, что вы думаете о моем самоубийстве?

— Повторяю, что ты не существуешь вне моей фантазии и потому не должен, да и не можешь делать ничего, кроме того, что я пожелаю, а я как раз не желаю, чтобы ты кончал с собой. Значит, нечего и говорить о самоубийстве. Я сказал!

— Желаю, не желаю — это так по-испански, дон Мигель, и так невежливо. Кроме того, даже если принять вашу странную теорию, будто я на самом деле не существую, а вы существуете, будто я всего лишь выдуманный персонаж, плод романической или руманической вашей фантазии, даже в этом случае я не обязан подчиняться вашему желанию, вашему капризу. Ведь так называемые вымышленные существа тоже имеют свою внутреннюю логику.

— Да, да, слыхали и мы эти песенки.

— Романист, драматург не могут поступать абсолютно произвольно с вымышленными героями; по законам искусства, вымышленный персонаж романа не может поступить так, как не ожидает ни один читатель…

— От романического персонажа. Возможно.

— Стало быть?

— Но персонаж руманический…

— Оставим эти шутки, они меня оскорбляют, задевают за живое. По моей воле, как я считаю, или по вашей, как считаете вы, но я все-таки наделен своим характером, образом жизни, внутренней логикой, и эта логика требует, чтобы я покончил с собой.

— Это ты так считаешь, но ты ошибаешься!

— Почему ошибаюсь? В чем ошибаюсь? Покажите, в чем моя ошибка. Поскольку самая трудная наука — это самопознание, я, весьма возможно, ошибаюсь, и вовсе не самоубийство самое логическое завершение моих несчастий, но докажите это. Конечно, дон Мигель, познать самого себя трудно, но не менее трудно, мне кажется, познать…

— Что именно? — спросил я.

Он посмотрел на меня с загадочной и лукавой усмешкой и медленно произнес:

— Трудно познать самого себя, но еще труднее романисту или драматургу познать героев, которых он выдумывает или считает, будто выдумывает.

Выходки Аугусто внушали мне тревогу, и я начал терять терпение.

— Я стою на своем, — добавил он, — пусть вы дали мне бытие, вымышленное бытие, все равно вы не можете просто так, по своему желанию, как вы говорите, помешать моему самоубийству.

— Довольно! Хватит! — ударил я кулаком по столику. — Замолчи! Я не желаю больше выслушивать такие дерзости! Да еще от моего собственного создания! Раз уж ты меня взбесил и, кроме того, я не знаю, что с тобой делать, я решаю так: ты не покончишь самоубийством, но я убью тебя. Ты умрешь, и очень скоро! Очень скоро!

— Как? — вздрогнул Аугусто. — Вы позволите мне умереть, заставите меня умереть, вы убьете меня?

— Да, я сделаю так, что ты умрешь!

— Ни за что! Никогда! Никогда! — крикнул он.

— Ах так! — сказал я, глядя на него с жалостью и гневом. — Ты готов был убить себя сам, но не хочешь, чтобы я тебя убил? Ты хотел лишить себя жизни, но сопротивляешься моему желанию отнять ее у тебя?

— Но это не одно и то же.

— Согласен, я слышал несколько аналогичных историй. Например, о человеке, который вышел ночью из дому с револьвером, чтобы покончить с собой. На него напали воры, он защищался, убил одного, остальные бежали, и, когда он увидел, что купил себе жизнь ценой жизни другого, у него пропала охота стреляться.

— Это понятно, — заметил Аугусто, — ему надо было кого-нибудь лишить жизни, убить человека. И когда он убил другого, зачем было убивать себя? Большинство самоубийц — это неудавшиеся убийцы; они убивают себя из-за того, что им недостает мужества убить других…

— Ага! Мне понятна твоя мысль, Аугусто! Ты хочешь сказать, что, если б у тебя хватило мужества убить Эухению, или Маурисио, или их обоих, ты не думал бы о самоубийстве?

— Да нет, вовсе не их!

— Кого же тогда?

— Вас! — И он посмотрел мне в глаза.

— Как? — воскликнул я, вскочив на ноги. — Значит, в твоем воображении родилась мысль убить меня, меня самого?

— Сядьте и успокойтесь. Неужто вы думаете, друг мой дон Мигель, что это будет первый случай, когда вымышленный персонаж, как вы меня называете, убьет того, кто вообразил, будто дал ему вымышленное бытие?

— Это уж слишком! — повторял я, бегая по кабинету. — Это переходит всякие границы! Это бывает только…

— Только в руманах, — заключил он ехидно.

— Довольно! Хватит! Хватит! Нет сил больше терпеть! Ты приехал посоветоваться со мной, а начинаешь оспаривать мое собственное существование, потом — мое право делать с тобой все, что мне придет в голову, да, именно так, поступать с тобой по моему желанию!

— Ах, какой вы испанец, дон Мигель!

— Ты опять за свое, глупец! Да! Я — испанец, испанец по рождению, воспитанию, испанец телом и душой, по языку, профессии и по занятиям, испанец прежде всего и несмотря ни на что; испанизм — это моя религия. И небо, в которое я хочу верить, — это вечная и звездная Испания, и мой бог — это испанский бог нашего сеньора Дон Кихота, бог, который думает по-испански и по-испански сказал: «Да будет свет!» — и его Слово было испанским!

— Ну, и что из этого? — прервал он, возвращая меня к реальности.

— Кроме того, ты задумал убить меня. Убить меня? Меня? Ты? Чтоб я умер от руки одного из моих собственных созданий! Этого я не потерплю. Чтобы наказать тебя за дерзость и разрушительные идеи, экстравагантные и анархические идеи, с которыми ты приехал ко мне, я решаю и подписываю: ты умрешь. Как только приедешь домой, так и умрешь. Ты умрешь, говорю тебе, умрешь!

— Но, ради бога, дон Мигель! — воскликнул Аугусто уже умоляющим голосом, бледный и дрожащий от страха.

— Никакой бог тебе не поможет. Ты умрешь!

— Да ведь я хочу жить, дон Мигель, хочу жить, хочу жить…

— Разве ты не собирался покончить с собой?

— О, если в этом дело, клянусь вам, сеньор Унамуно, что я не буду самоубийцей, я не лишу себя жизни, которую мне дал бог или вы; клянусь вам! Сейчас, когда вы решили убить меня, мне хочется жить, жить, жить!

— Тоже мне жизнь! — воскликнул я.

— Какая б она ни была. Я хочу жить, пусть надо мной снова смеются, пусть другая Эухения и другой Маурисио терзают мне сердце. Я хочу жить, жить…

— Это уже невозможно, невозможно.

— Я хочу жить, жить… и быть самим собой, самим собой.

— Да ведь ты не можешь быть ничем другим, помимо моего желания.

— Хочу быть самим собой, самим собой! Хочу жить! — И в его голосе послышались слезы.

— Невозможно, невозможно.

— Послушайте, дон Мигель, ради ваших детей и жены, ради всего, что вы любите! Ведь вы тоже перестанете быть самим собой и тоже умрете.

Он упал на колени к моим ногам и взмолился:

— Дон Мигель! Ради бога! Я хочу жить, хочу быть самим собой!

— Это невозможно, бедный Аугусто. — Я взял его за руку и поднял. — Невозможно! Так у меня написано и обжалованию не подлежит; ты не можешь больше жить. Что с тобой делать, я уже не знаю. Когда господь не знает, что с нами делать, он убивает нас. И я, кроме того, не могу забыть о твоем намерении убить меня.

— Но ведь я, дон Мигель…

— Это не важно, я знаю, что говорю. Если я тебя не убью, да побыстрей, боюсь, как бы ты в конце концов не убил меня.

— Но разве мы не договорились?

— Это невозможно, Аугусто, невозможно. Пришел твой час. Все уже написано, я не могу отступать. Ты умрешь. Да и что хорошего осталось тебе в жизни?

— Но умоляю вас! Ради бога!

— Никакой бог тебе уже не поможет. Уходи!

— Так, значит, нет? — сказал он мне. — Значит, нет? Вы не хотите оставить мне мое «я», не дадите мне выйти из тумана, жить, жить, видеть себя, слышать себя, осязать, ощущать себя, страдать, жить. Значит, вы этого не хотите? Значит, я должен умереть выдуманным персонажем? Хорошо же, дорогой мой создатель, дон Мигель, вы тоже умрете, вы тоже. И вернетесь в ничто, откуда вышли… Бог перестанет видеть вас во сне! Вы умрете, да, умрете, хотя и не желаете того; умрете вы и все, кто читает мою историю, все, все до единого! Вымышленные существа, как и я, такие же, как я! Умрете все, все, все! Это говорю вам я, Аугусто Перес, вымышленный персонаж, как и вы, руманический герой, как и вы. Ибо вы, дон Мигель, мой создатель, тоже не что иное, как руманическое существо, и руманические существа все ваши читатели, как и я, как Аугусто Перес, ваша жертва.

— Жертва? — воскликнул я.

— Да, жертва! Придумали меня, чтобы затем убить! Вы тоже умрете! Тот, кто выдумывает, выдуман сам, а кто выдуман, тот умрет. Вы умрете, дон Мигель! Умрете вы и все, кто обо мне думает. Раз так — умрем все!

Такой мощный порыв страсти к жизни, жажды бессмертия обессилил несчастного Аугусто.

Я подтолкнул его к выходу, и он понуро повиновался. В дверях он вдруг ощупал себя, как будто уже сомневаясь в своем существовании. И я смахнул набежавшую слезу.

Той же ночью Аугусто покинул Саламанку, где произошла наша встреча. Он уезжал со смертным приговором в сердце и был убежден, что, даже если он попытается покончить с собой, это ему не удастся. Бедняга, вспоминая о приговоре, старался оттянуть возвращение домой, но некое таинственное влечение, внутренний импульс, подгоняло его туда. Путешествие было печальным. В поезде он буквально считал минуты: одна, две, три, четыре… Все его несчастья, весь печальный сон о любви к Эухении и к Росарио, вся трагикомическая история с неудавшимся браком стерлись в его памяти или, вернее, растворились в тумане. Вряд ли он ощущал поверхность скамьи, на которой сидел, вряд ли чувствовал тяжесть собственного тела. «Быть может, я и вправду не существую? — говорил он себе. — Быть может, этот человек прав, и я действительно всего лишь плод его фантазии, чистый вымысел?»

Такой печальной и горестной была его жизнь в последнее время, но еще печальней, еще горше была мысль, что все это был лишь сон, и сон не его, а мой. Небытие казалось ему страшнее, чем горе. Видеть самому во сне, будто живешь, — куда ни шло, но чтобы это был сон другого!..

«А почему я не должен существовать? — говорил он себе. — Почему? Предположим, этот человек действительно меня выдумал, увидел меня во сне, вообразил меня; но разве я теперь не живу в воображении других людей, тех, кто читает сейчас рассказ о моей жизни? И если я живу в сознании многих, быть может, реально то, что думают многие, а не один? И раз уж я возник на страницах книги, где изложен рассказ о моей выдуманной жизни, или в мозгу тех, кто ее читает, — в вашем мозгу, если вы читаете сейчас эту книгу, — почему бы мне не существовать, подобно вечной и вечно страдающей душе? Почему?»

Бедняга не мог даже отдохнуть. Пробегали перед его взором кастильские степи, дубравы, сосновые леса; он созерцал заснеженные вершины горных цепей, и, глядя назад, поворачивая голову, он видел во мгле образы своих спутников и спутниц в жизни и чувствовал, как притягивает его смерть.

Он подъехал к дому, позвонил, и вышедшая ему навстречу Лидувина побледнела, увидев его.

— Что случилось, Лидувина, чего ты испугалась?

— Господи Иисусе! Сеньорито, да вы похожи больше на мертвеца, чем на живого! У вас лицо, будто вы с того света.

— С того света я пришел, Лидувина, и туда уйду. Я не живой и не мертвый.

— Да вы с ума сошли? Доминго! Доминго!

— Не надо звать его, Лидувина. Я не сумасшедший, нет! Я повторяю тебе, я не мертвый, хотя скоро умру, и не живой.

— Что вы говорите?

— Что я не существую, не существую; я — только выдумка, как герой романа…

— Ба! Книжные штучки! Примите что-нибудь подкрепляющее, ложитесь, хорошенько укройтесь и не думайте об этих бреднях.

— Отвечай мне, Лидувина, ты веришь, что я существую?

— Бросьте эти умствования, сеньорито, поужинайте — и в кровать! А завтра наступит новый день!

«Я мыслю — следовательно, существую, — проговорил про себя Аугусто и добавил: — Все, что мыслит, существует, и все, что существует, мыслит. Да, все существующее мыслит. Я существую — следовательно мыслю».

Неожиданно у него пропал аппетит, только по привычке и уступая настояниям верных слуг он попросил два яйца всмятку, самую легкую еду, и больше ничего. Но когда он начал есть, у него появился необычайный голод — ел бы и ел без конца. Он попросил еще пару яиц, а потом — бифштекс.

— Вот давно бы так, — приговаривала Лидувина. — Ешьте побольше; у вас, наверное, просто слабость. Кто не ест, умирает.

— Кто ест — тоже, Лидувина, — грустно заметил Аугусто.

— Да, но не от голода.

— Какая разница, умереть от голода или от другой напасти?

Потом он подумал: «Но нет, нет! Я не могу умереть; умереть может тот, кто живет, кто существует, а я, раз меня нет, умереть не могу — я бессмертен! Нет лучшего бессмертия, чем то, которое дано нерожденному и несуществующему, вроде меня. Выдуманное существо — это идея, а идея всегда бессмертна».

— Я бессмертен! Я бессмертен! — воскликнул Аугусто.

— Что вы сказали? — спохватилась Лидувина.

— Чтоб ты мне принесла сейчас же… что-нибудь такое… Ветчины, холодных закусок, foie gras[16], все, что найдется… У меня волчий аппетит!

— Вот теперь вы мне правитесь, сеньорито. Ешьте, ешьте, ведь у кого аппетит — тот здоров, а кто здоров, тот и жив!

— Но я, Лидувина, вовсе не живу!

— Что вы говорите?

— Конечно, я не живу. Мы, бессмертные, не живем, и я не живу, но переживу всех. Я — идея, идея!

Он принялся за ветчину и паштет. «Но если я ем, — говорил он себе, — как же я не живу? Ем — следовательно, существую! Нет никакого сомнения. Edo ergo sum. Откуда у меня такой зверский аппетит?» И тогда он вспомнил, что, судя по книгам, приговоренные к смерти накануне казни очень много едят. «Вот этого, — думал он, — я никогда не мог понять. Другое, о чем рассказал Ренан в «Аббатисе Жуарре»^{75}, это мне понятно. У парочки, приговоренной к смерти, пробуждается инстинкт продолжения рода. Но есть?.. Хотя да, это тело защищает себя. Душа, узнав про предстоящую смерть, чувствует грусть или возбуждение; но тело, если только оно здоровое, ощущает бешеный аппетит. Потому что тело тоже предчувствует близость смерти. Да, мое тело защищает себя. Я жру ненасытно, потом умру!»

— Лидувина, подай мне сыр и вермишель и… фрукты.

— Мне кажется, это чересчур, это уж слишком много. Вам будет плохо, сеньорито.

— Разве ты не говорила: кто ест — будет жить?

— Да, но не так, как вы сейчас едите. Вы ведь знаете, сеньорито, пословицу: «Ужин убил больше людей, чем вылечил Авиценна^{76}».

— Меня ужин убить не может.

— Почему?

— Потому что я не живу, меня нет; ведь я тебе это уже говорил.

Лидувина пошла за своим мужем и сказала ему:

— Доминго, мне кажется, сеньорито сошел с ума. Он говорит странные вещи, все из книг, будто он не существует… Бог знает что!

— Что с вами, сеньорито? — спросил его Доминго, входя в столовую. — Что с вами?

— Ох, Доминго! — отвечал Аугусто замогильным голосом. — Не могу с собой справиться, мне страшно ложиться в постель!

— Ну так не ложитесь.

— Нет, я должен лечь, я не держусь на ногах.

— Я думаю, вам следует после ужина погулять. Вы слишком много съели.

Аугусто попытался встать на ноги.

— Ты видишь, Доминго, ты видишь? Я не могу стоять на ногах.

— Еще бы, вы так набили себе желудок.

— Наоборот, с балластом больше устойчивости, Дело в том, что я не существую. Послушай, сейчас, во время ужина, мне казалось, будто вся еда через мой рот проваливалась в бездонную трубу. Кто ест, тот живет — Лидувина права; но кто ест так, как только что поел я, ест с отчаяния, тот не существует. Меня нет…

— Да полно, бросьте вы эти глупости; выпейте кофе, потом — рюмочку, чтобы вся пища хорошенько улеглась, и пойдем гулять. Я вам составлю компанию.

— Нет, нет, я не могу стоять. Ты же видишь?

— И вправду.

— Иди, я обопрусь на тебя. Я хочу, чтоб ты сегодня спал в моей комнате, положим для тебя матрас, ты будешь прислушиваться.

— Лучше будет, сеньорито, мне не спать, а посидеть возле вас в кресле.

— Нет, нет, я хочу, чтоб ты лег и заснул; я хочу чувствовать твой сон, слышать твой храп, так будет лучше.

— Как вам угодно.

— Еще вот что, принеси мне листок бумаги. Я напишу телеграмму, ты пошлешь ее по адресу, как только я умру.

— Да что вы, сеньорито!

— Делай, как сказано!

Доминго повиновался. Он принес бумагу, чернила, и Аугусто написал:

После того как пришла телеграмма с известием о смерти несчастного Аугусто и я узнал все обстоятельства его кончины, я серьезно задумался. Хорошо ли было с моей стороны говорить ему в тот вечер, когда он приехал обсудить со мной идею самоубийства, такие жестокие слова. Я даже пожалел, что убил его. Я подумал, что прав был Аугусто и следовало позволить ему поступить по-своему, покончить самоубийством. Потом мне пришла в голову мысль воскресить его.

— Да, — сказал я, — надо его воскресить, и пусть делает, что хочет, пусть кончает с собой, раз уж такова его воля.

Решив воскресить Аугусто, я заснул.

Чуть только сон коснулся меня, Аугусто сам явился ко мне, белый, как облако, и весь как бы освещенный заходящим солнцем. Он пристально посмотрел на меня и сказал:

— Я снова здесь.

— Зачем пришел?

— Попрощаться с вами, дон Мигель, попрощаться до встречи в вечности и приказать, — да, приказать вам, а не умолять, — чтоб вы написали руман о моих похождениях.

— Он уже написан.

— Я знаю, все уже написано. И еще я пришел сказать вам, что идея воскресить меня, с тем чтобы я сам лишил себя жизни, это ерунда; более того, это невозможно.

— Невозможно? — спросил я, конечно, во сне.

— Да! В тот вечер, когда мы беседовали у вас в кабинете, — помните? — вы тогда не спали и не грезили, а бодрствовали, и я вам объяснил тогда, что мы, вымышленные существа, обладаем своей собственной логикой, и если те, кто нас придумывают, будут с нами делать все, что пожелают, ничего хорошего не выйдет. Припоминаете?

— Припоминаю.

— И теперь я уверен, что, хотя вы самый настоящий испанец, у вас нет никаких желаний, не правда ли, дон Мигель?

— Да, сейчас у меня нет никаких желаний.

— Кто спит и видит сны, тот ничего не желает. И вы, и ваши соотечественники спите и видите сны; вам снится, будто у вас есть желания, но на самом деле никаких желаний у вас нет.

— Скажи спасибо, что я сплю, — заявил я, — а то бы я…

— Неважно. А насчет вашей идеи воскресить меня, должен сказать, это неосуществимо; вы не можете этого сделать, даже если хотите или вам снится, что вы хотите.

— Но, дорогой!..

— Да, да, вымышленное существо, как и человека из плоти и крови, — то, что вы называете человеком из плоти и крови, а не из выдуманной плоти и выдуманной крови, — можно породить и можно его убить. Но раз уж вы его убили, то воскресить нельзя, нельзя! Создать человека из плоти и крови, обычного смертного, который дышит воздухом, — это легко, очень легко, слишком легко, к сожалению. Убить человека из плоти и крови, обычного смертного, который дышит воздухом, тоже легко, очень легко, слишком легко, к сожалению… но воскресить его — невозможно!

— Действительно, — сказал я ему, — это невозможно.

— Ну, так то же самое, — отвечал он, — то же самое и с нами, теми, кого вы называете вымышленными существами; легко дать нам жизнь, быть может, даже слишком легко, и совсем легко лишить нас жизни, наверное, чересчур легко; но воскресить нас? Дудки! Еще никому не удавалось по-настоящему воскресить вымышленное существо, если оно по-настоящему умерло. Как по-вашему, можно воскресить Дон Кихота? — спросил он.

— Невозможно, — отвечал я.

— Ну, так все мы, вымышленные существа, находимся в том же положении.

— А если я снова увижу тебя во сне?

— Два раза нельзя увидеть один сон. Тот, кто вам приснится и покажется мною, на самом деле будет другой человек. А теперь, теперь, дорогой дон Мигель, когда вы спите и грезите, когда вы сами признаете, что спите и грезите, признаете, что я — сон, и я признаю, что я — сон, теперь я повторю столь возмутившие вас слова: глядите, дорогой дон Мигель, как бы вам не стать вымышленным персонажем, не существующим в действительности, ни живым, ни мертвым; как бы вам не оказаться только предлогом, для того чтобы моя история и другие подобные истории пошли гулять по свету. А то потом, когда вы совсем умрете, мы унесем с собой вашу душу. Нет, нет, не волнуйтесь! Хотя я сплю и вижу сны, я еще жив. А теперь — прощайте!

И он растворился в черном тумане.

Потом мне привиделось, будто я умираю, и в тот миг, когда мне снилось, что я испускаю последний вздох, я проснулся с некоторым стеснением в груди.

Такова история Аугусто Переса.

По обычаю, в конце романа, после того как герой, или протагонист, умирает либо женится, полагается рассказать о судьбе остальных персонажей. Мы не собираемся следовать этому обычаю и не станем сообщать, что случилось потом с Эухенией и Маурисио, с Росарио, с Лидувиной и Доминго, с доном Фермином и доньей Эрмелиндой, с Виктором и его супругой и со всеми другими людьми, которые предстали перед нами вместе с Аугусто; мы даже не расскажем, что подумали они и почувствовали в связи с его необычной смертью. За одним исключением, и оно коснется того, кто глубже и искренней всех горевал о смерти Аугусто, — речь идет о его собаке Орфее.

Орфей, тот на самом деле осиротел. Когда, вспрыгнув на постель, он понюхал своего мертвого хозяина, когда он учуял смерть своего хозяина, собачью душу окутал густой черный туман. Орфею уже приходилось встречаться со смертью, он нюхал и видел мертвых собак и кошек, сам убивал иногда крыс, слышал запах мертвых людей, но своего хозяина он считал бессмертным. Ибо хозяин был для него почти богом. И, увидев теперь его смерть, пес почувствовал, что в душе его пошатнулись самые основы веры в жизнь и представлений о мире. Страшное отчаяние наполнило собачью грудь.

Свернувшись у ног покойного хозяина, пес думал так: «Бедный хозяин! Несчастный мой хозяин! Он умер, умер! Все умирает, все, все, все, все умирает! Когда все вокруг меня умирают, это хуже, чем если бы я умер для всех. Бедный мой хозяин! Несчастный хозяин! То, что лежит здесь, белое и холодное, уже слегка пахнущее гниением, мясом, которое съедят, это уже не мой хозяин. Нет, нет, это не он. Куда же ушел мой хозяин? Где сейчас тот, кто ласкал меня и говорил со мной? Какое странное животное человек! Никогда не вникнет в то, что перед ним. Он ласкает нас, а мы не знаем — почему, и ласкает не тогда, когда мы сами больше всего к нему ластимся; когда же мы больше всего ему покоряемся, он нас либо отталкивает, либо наказывает. И никак не поймешь, чего же он хочет, да и знает ли он это сам. Всегда кажется, он думает не о том, о чем думает, и смотрит не туда, куда смотрит. Как будто для него существует другой мир. Ну и, естественно, если есть другой мир, то нет этого.

Кроме того, он лает, или говорит, очень сложно. Мы скулим, а чтобы подражать ему, учимся говорить, но даже после этого не можем его понять. Мы его понимаем только тогда, когда он сам скулит. Когда человек скулит, кричит или угрожает, мы, остальные животные, очень хорошо его понимаем. Еще бы, ведь тогда он не погружен в свой другой мир!.. Но лает он на свой манер, он говорит, и это помогает ему выдумывать вещи, которых нет, и не замечать того, что есть. Стоит ему дать какой-то вещи имя, он уже ее не видит, он только слышит ее имя или видит его написанным. Язык помогает ему лгать, выдумывать то, чего нет, и запутывать самого себя. И все для него — только предлог, чтобы поговорить с другими или с самим собой. Он даже нас, собак, заразил своей болезнью.

Нет сомнения, человек — больное животное. Он болен всегда! Лишь во сне, кажется, он становится чуть здоровей, и то не всегда: иной раз даже во сне разговаривает. И нас этим тоже заразил! Он заразил нас столькими болезнями!

Кроме того, он нас оскорбляет! Цинизмом, то есть собачизмом или псивостью, он называет наглость и бесстыдство, он — это животное лицемерное по преимуществу. Речь превратила его в лицемера. Если уж бесстыдство называть цинизмом, то лицемерие стоило бы назвать антропизмом. Он и нас хотел превратить в лицемеров, нас, собак, сделать комиками и шутами! А ведь мы не были укрощены и приручены человеком, как бык или лошадь, мы объединились с ним добровольно, к обоюдной выгоде, чтобы вместе охотиться. Мы находили для него добычу, он убивал ее и отдавал нам нашу часть. Вот так, в общественном договоре, родилось наше содружество. А он отплатил нам, развращая нас и оскорбляя! Захотел сделать нас шутами, обезьянами, учеными собаками! Учеными собаками называют тех, которые обучены разыгрывать штуки; для этого собак одевают и обучают ходить неподобным образом — на задних лапах, стоймя! Ученые собаки! И это у людей называется ученостью: кривляться и ходить на двух ногах.

Ну и, естественно, собака, которая ходит на двух ногах, бесстыдно и цинически показывает всем свою срамоту! Так было и с человеком, когда он встал на ноги и превратился в прямоходящее млекопитающее; он тут же почувствовал стыд и моральную потребность прикрыть свою срамоту. И потому написано в его Библии, слышал я, что первый человек, то есть первый вставший на две ноги, ощутил стыд и не смог предстать нагим перед своим богом. Тогда они изобрели одежду, чтобы прикрыть свои половые признаки. Но потом стали одеваться одинаково и мужчины и женщины, и они уже не могли различить, где кто, какого кто пола, и отсюда тысячи человеческих гадостей, которые люди называют канальством или цинизмом. Люди сами развратили собак, это они сделали нас канальями и циниками, что и есть лицемерие в среде собак. Ибо цинизм в собаке — это лицемерие, так же как лицемерие в человеке — это цинизм. Мы заразили друг друга.

Сначала люди одевались одинаково и мужчины и женщины; но из-за путаницы им пришлось изобрести различия в мужской и женской одежде. Штаны — это прямое последствие того, что человек встал на ноги.

Что за странное животное человек! Он всегда отсутствует там, где ему следует находиться, то есть там, где находится его тело; речь ему служит для лжи, и он еще носит одежду!

Бедный хозяин! Скоро его зароют в особом, предназначенном для этого месте. Люди сохраняют или прячут своих мертвецов, не позволяя собакам и воронам сожрать их! А потом остается только то, что остается от всякого животного, начиная с человека, — горстка костей. Они сохраняют своих мертвецов! Животное, которое говорит, одевается и сохраняет мертвецов! Несчастный человек!

Бедный мой хозяин, бедняга! Он был человеком, да-да, он был всего лишь человеком! Но он был моим хозяином! И скольким, сам того не подозревая, скольким он мне обязан! Очень многим! Сколь многому я научил его тем, что молчал или лизал его, пока он говорил, говорил, говорил… «Поймешь ли ты меня?» — спрашивал он. Да, я его понимал, все понимал, пока он, говоря с собой, говорил со мной, все говорил, говорил, говорил… Говоря со мной, а на самом деле с собой, он говорил с собакой, сидевшей внутри него самого. Я не давал уснуть его цинизму. Собачью жизнь он вел, одно слово, собачью! И преподлые собаки, или, лучше сказать, преподлые люди, те двое, что проделали с ним такую штуку! Мужскую подлость с ним проделал Маурисио, женскую — Эухения! Бедный мой хозяин!

И вот теперь он здесь, белый и холодный, неподвижный и одетый, и уже ничего не говорит ни другим, ни себе. Тебе уже нечего сказать Орфею. И Орфею нечего сказать тебе своим молчанием.

Бедный мой хозяин! Что с ним теперь будет? Куда денется то, что в нем говорило и мечтало? Быть может, вознесется ввысь, в чистый мир высочайших сфер, где все окрашено только в чистые цвета, как видел это Платон^{77}, прозванный среди людей божественным; он вознесется под самую оболочку мира, откуда падают к нам драгоценные камни, где обитают только чистые и очищенные люди, они пьют воздух и вдыхают эфир. Еще там живут чистые собаки, псы святого Губерта, покровителя охотников, псы святого Доминика де Гусмана, у которого факел в зубах, и псы святого Роке, о котором говорил один проповедник, указывая на его изображение: «Здесь перед вами святой Роке с его собачкой и прочее!» Там, в чистом платоническом мире, мире воплощенных идей, находится истинная собака, собака поистине циническая. И там сейчас мой хозяин!

Я чувствую, душа моя очищается, соприкасаясь с этой смертью, с этим очищением моего хозяина, она стремится в туман, в котором он растворился, в туман, откуда он возник и куда вернулся…»

На Орфея нахлынул сумеречный туман… И вот он уже спешит к своему хозяину, прыгая и махая хвостом. «Мой хозяин! Бедный человек!»

Доминго и Лидувина подобрали несчастного мертвого песика, он лежал у ног хозяина, такой же чистый и окутанный сумеречным облаком. А бедный Доминго, глядя на них, умилился и заплакал, неизвестно, правда, то ли из-за смерти хозяина, то ли из-за смерти собаки. Хотя, вероятнее всего, он плакал от зрелища столь великолепной верности и преданности. И он сказал:

— А еще говорят, что горе не убивает!

Мои читатели уже привыкли к моим вольностям и персонализму, порождению моей личности. Поэтому они читают меня, а не кого-нибудь другого. Кроме того, мои читатели знают, что, защищая и превознося столь настойчиво собственную личность, я защищаю и превозношу всякую личность: личность каждого, кто меня читает, и личности всех тех, кто меня не читает. Все мы наделены своим «я»; каждый из вас, читатели, имеет свое «я», а потому эготизм является самой всеобъемлющей и альтруистической позицией в мире. Я не защищаю и не проповедую чистое «я», как это делал Фихте^{78}, апостол германизма, — у него «я» — не более чем «я», между тем как я защищаю и проповедую «я» смешанное, включающее наравне со мною всех остальных людей. Ибо я жажду — о мои читатели! — быть собой и вами одновременно, быть чем-то и в то же время быть каждым из вас. Ведь если б я был только самим собой, Мигелем де Унамуно, каждый из вас, читающих мои книги, меня бы не читал. Ведь если я не скажу вам нечто, уже записанное в глубине души вашей, хотя сами вы этого и не знаете, вряд ли вы станете меня читать. Итак, я желаю придать форму темным и смутным мыслям ваших душ. И если иногда вы раздражаетесь против сказанного мною и негодуете, значит, я нащупал нечто, глубоко спрятанное в изгибах и складках вашего сознания, что вас мучает.

«Зачем, собственно, такое предисловие?» — спросит кто-нибудь из читателей. Я ему отвечу: а почему всей моей книге не быть всего лишь предисловием? Почему нельзя написать произведение, которое будет только предисловием или прологом? Разве большинство написанных книг не являются попросту прологами? Лучшие книги — это всегда лишь пролог. Пролог к другой книге, которую, к счастью, никогда не напишут.

Не знаю, известен ли вам, дорогой читатель, опубликованный несколько месяцев назад роман или руман под названием «Туман». «Э! — скажете вы. — Так вы просто рекламируете свой роман!» Я предпочитаю скорее прослыть циником, чем лицемером, и ненавижу всяческое притворство, а потому отвечу: «Да!» По правде говоря, раз уж завзятые критики, истые критики, по доброте или по злобе, ничего не сказали о моем романе, так я сам его прокомментирую. А почему бы и нет?

Этот роман или руман — насчет румана я уже все объяснил в самой книге — тоже лишь пролог, пролог к другой книге, которую я, слава богу, никогда не напишу.

Дело в том, что однажды внутри меня возникло несчастное вымышленное существо, истинный персонаж для романа, гомункулус^{79}, просивший жизни. Бедняжка жаждал быть, существовать. А я не очень-то знал, как удовлетворить его жажду. Мне вспомнилась идея Шопенгауэра, что двух любовников заставляет отдаваться друг другу потенциальный человек, будущий человек. Гений рода порождает любовь, и точно так же гений вымысла побуждает нас писать. Пером Сервантеса водил Дон Кихот. И мой бедный гомункулус, мой Аугусто Перес, — так я его назвал, или окрестил, — возник в глубинах моего мозга, вымаливая у меня жизнь. И началась наша борьба.

В своем романе я объясняю, как этот несчастный литературный персонаж догадался в конце концов, что он всего лишь вымышленное существо, плод моей фантазии, как охватило его трагическое чувство, когда он очнулся от своего заблуждения, — а также всю дальнейшую трагедию. И когда он плакал, мне тоже хотелось плакать, и чтоб меня не увидели в слезах, я смеялся над ним, и даже над самим собой, и над своим смехом.

Когда этот бедный Аугусто Перес увидел освободительную силу искусства в том, что оно заставляет человека забыть о своем существовании, — ведь погружаются многие в чтение романов, чтобы отвлечься от самих себя и забыть свои горести, — ему ответил его приятель Виктор Готи, автор пролога к моему «Туману»: «Наивысшая освободительная сила искусства в том, что оно заставляет человека усомниться в своем существовании». Я думаю, он был прав. Мне кажется, человек, никогда не сомневавшийся в своем материальном существовании и в том, что он нечто большее, чем вымысел, тень, сон или сон некоей тени, как сказал Пиндар, такой человек не достиг освобождения. И, наверное, бедный Аугусто был весьма близок к истине, когда, узнав от меня о неизбежной своей смерти, воскликнул, что все, прочитавшие его историю, тоже всего лишь вымышленные существа. Ибо ужасен человек, слишком уверенный в своей материальной реальности.

Ну, так вот, Аугусто Перес снова стал появляться в моих снах. Когда я говорю, что он явился ко мне во сне, как ангел господень явился Иосифу (Матф., I, 20), я хочу сказать, я грезил, будто он ко мне явился. И он сказал, обращаясь теперь на «ты»:

— Вот и снова я перед тобой. Я пришел помочь тебе. Я знаю, что после путешествия на родину ты вернулся умственно опустошенный и тебе ничего не приходит в голову. Я знаю, тебя так осаждают мысли о войне, что ни о чем другом ты и не думаешь, и почти все, что ты пишешь, превращается в размышления о войне.

— А каково тебе живется на том свете? — спросил я.

— Где — на том свете? — спросил он. — Который тот, а который этот? Что мы называем тем светом? Ты думаешь, их больше одного?

— На том, где ты оказался после похорон, — сказал я.

— А это тот же самый, что и до моего рождения. Но давай оставим философию. Я пришел рассказать тебе, как умножились на вашей земле вымышленные персонажи, туманные, руманные герои. Похоже, будто большинство из вас живет уже вне реальности.

— А где реальность? — осмелился я спросить.

— Ты прав, — отвечал он. — Кто разберет, где реальное, а где идеальное! Особенно сейчас, когда столько людей повторяет, что надо отказаться от сантиментов и думать о выгоде, будь то выгода индивидуума или коллектива, человека или народа, нации. Поверь мне, чувство — поводырь куда надежнее, чем так называемая выгода. Человек гораздо лучше знает, что он чувствует, любит или ненавидит, и гораздо хуже, что ему выгодней. Сейчас большинство европейских народов ведут кровавую борьбу, и некоторые считают, будто их привела к ней защита своей выгоды. А я говорю, люди не знают своей выгоды, зато чувствуют страсти. И даже когда они думают, что повинуются выгоде, они повинуются страсти…

— К счастью! — отважился я вставить.

— Конечно, к счастью! Всегда ошибается гораздо больше тот, кто думает, будто руководствуется своей выгодой. Кто знает, что ему выгодно? И напротив, любой человек знает, что он любит или ненавидит. Но здесь, у тебя на родине… Мы-то, вымышленные существа, вряд ли имеем родину…

— Имеете. Вымышленную родину, — перебил я.

— Любая родина — вымышленная. Ну хорошо: здесь, у тебя на родине, нашлись нейтралы или, лучше сказать, бесполые, утверждающие, что надо не поддаваться симпатиям или антипатиям, а думать только о выгодах родины. Как будто есть выгода более высокая, чем симпатия или антипатия! Как будто симпатия или антипатия не лучший плод выгоды, не высшее ее проявление! И, оказывается, те, кто в основном стоят на этой точке зрения и день и ночь толкуют о выгоде, сами больше всего движимы страстями, и вдобавок дурными, они — чистые дураки, или дураки положительные и агрессивные…

— А что это такое? — спросил я.

— Ты же изучал немецкую философию, ты должен знать идею чистоты, которую немцы взяли у Платона, — Reinheit, не так ли ее называют? Есть чистые идеи, чистая наука, чистый разум… А есть еще чистые дураки, дураки исключительные, дураки по преимуществу, без примеси какого-либо другого качества, кроме дурости. Сущность чистого дурака в том, что он нисколько не подозревает о своей дурости, он искренне считает себя умным, и чем большую глупость он повторяет — а глупости не просто говорят, но повторяют, — тем искреннее он верит, что высказывает глубочайшую мысль. Поэтому чистый дурак — это дурак положительный, агрессивный и наступательный, в противоположность дураку нечистому, который не выходит за пределы отрицания и обороны.

— А в чем суть нечистых дураков?

— Сейчас поймешь. У тебя на родине, как и во всех остальных странах мира, дураки были, есть и будут; но до сих пор все считали, что они в огромном большинстве дураки нечистые, негативные и обороняющиеся, дураки, знающие про свою дурость и старающиеся поумнеть, чтобы защититься…

— Но разве есть дурак, знающий о своей дурости? — прервал я.

— Ну конечно! Есть много, очень много дураков, знающих, что все считают их таковыми, и даже сами они, наедине с собой, перед зеркалом своей совести, признают себя дураками. Вовсе не так уж верно, что человек не знает самого себя. Я склонен думать, что человек перед судом своей совести скорее недооценивает себя. Но перед всеми остальными он свою глупость скрывает, и если чувствует себя дураком, то притворяется умным — а вдруг удастся кого-нибудь обмануть. И порой, убеждая других в том, что он не дурак, он под конец и сам убеждается в том же. Ведь человек верит в себя постольку, поскольку в него верят другие. Ты слышал когда-нибудь о ящерице, которую зоологи называют Moloch horridus?

— Да, — промолвил я, — такое безобидное животное, которое, мимикрируя, притворяется хищником; она задирает хвост, напускает на себя свирепый вид, когда на нее нападают, и старается напугать других своим страхом.

— Правильно. Так вот: ей подобен дурак негативный, или обороняющийся. Когда ему в голову приходит глупость и он знает, что это глупость, когда он собирается повторить одно из общих мест здравого смысла, этого зеркала пошлости, он произносит свою глупость торжественно и напыщенно, словно изрекает глубокий афоризм или открывает блистательный принцип, полный нового смысла: все это ради того, чтобы какой-нибудь глупец, равный ему, попал в ловушку. «Вы считаете меня дураком? Ну а я, обороняясь, притворюсь умным или, еще лучше, человеком со здравым смыслом». И он это делает превосходно. Таков дурак обороняющийся, или негативный.

А теперь у вас в Испании стали появляться дураки положительные и агрессивные, чистые дураки, дураки, которые не просто притворяются умными, но искренне в это верят. И поверь мне, агрессивность нынче вошла в моду.

Я помню, задолго до начала войны, когда никто в Испании еще не говорил о Трейчке^{80}, ты часто цитировал его…

— И правда, — ответил я. — Я не ждал начала войны, чтобы прочитать Трейчке, как не ждал войны, чтобы предупредить своих соотечественников об опасностях, которыми для нас чревата «Kultur»[17] с четырехконечной буквой К. В начале тысяча девятьсот тринадцатого года я уже забил тревогу.

— Тогда ты, вероятно, читал в «Политике» этого Трейчке строки, посвященные дуракам. А уж он-то их знал. В одном месте из пятидесятой главы первой книги он говорит, что, по всей видимости, пределы человеческой глупости в девятнадцатом веке намного расширились, а в семидесятой главе — что девятнадцатый век продемонстрировал широчайшую глупость — Stupidität, сохраняя его слово, — в среде ученых людей. И добавляет: «Никогда раньше люди не были столь глупы, как в наше время». Потом он говорит о партиях глупости, Partein der Dummheit. Насчет партий глупости — это восхитительно! И после этого утверждают, будто пруссаки лишены психологического чутья! Правда, Вундт^{81} со всей его экспериментальной или физиологической психологией — чистой психологией! — не додумался до партии глупости, зато додумался Трейчке, такой же немец, как и Вундт. Говорю тебе, термин «партия глупости» — просто находка!

— И ты думаешь, у нас уже есть или начала образовываться такая партия?

— Что-то вроде нее уже есть. У дураков появилось самосознание. Все жалкие вымышленные существа, не подозревающие о своей ирреальности, все те, кто ни разу не усомнился не только в своем существовании, но даже в своей значительности; все чистые дураки, или дураки положительные и агрессивные, собираются под знаменем глупости, которую они называют здравым смыслом. Пароль и заповедь этой глупости: национальная выгода превыше всего! Но в чем эта выгода, они не знают и именуют так всего лишь одну из дурных страстей глупости.

— То есть зависть, — закончил я его мысль.

— Именно. Чистого дурака раздражает прежде всего чужая личность, все субъективное. Естественно! Ведь сам дурак может быть только объектом, и вдобавок объектом весьма удобным для классификации, нумерации и организации с ему подобными. У этих людей нынче заклятием служит магическое слово «организация»!

— А что же им, беднягам, остается? — спросил я.

— Как что? Самоубийство!

— Самоубийство! — воскликнул я, припомнив, как не позволил покончить с собой Аугусто Пересу и заставил его умереть по моей авторской воле.

— Да, самоубийство! Но не такое, какого жаждал я, а ты мне не позволил. Их должны прикончить их собственные безнадежные усилия выбраться из глупости. Моральный долг дурака, поскольку он человек, — перестать быть дураком, или, иначе говоря, превратить принципы здравого смысла в выводы собственного разума; продумать самостоятельно общие места, которые тогда перестанут быть общими; подвергнуть критике всяческие пошлости. Дурак силится все это одолеть, но груз слишком тяжел для него, и кончает дурак не только со своей глупостью, но и со своим умом и даже с жизнью, то есть кончает самоубийством. С ним происходит то же, что с лягушкой из басни, которая хотела превзойти вола и лопнула. Вот и дураки должны так же лопнуть.

Совсем недавно сюда, в наш мир замогильных вымыслов, принесли книгу Папини^{82} «Мужественность». Ты ведь знаешь, я, сын твоей фантазии или воображения, питаю большую склонность к мастерам парадоксов, иначе говоря, к людям, культивирующим самостоятельность мышления. Папини меня чарует и развлекает. В его книге я прочел следующее: «Серьезно говоря, мне очень жаль, что так мало людей стараются быть гениями». Прекрасно сказано! Каждый человек должен стремиться к гениальности.

— Но такой, как ты… — отважился я намекнуть.

— Так считаешь ты, полагая, будто создал меня как вымышленное существо. Но ведь ты сам не раз утверждал, что Дон Кихот заставил писать Сервантеса, который так и не понял до конца своего героя, по крайней мере, не понял Санчо; вот и я, Аугусто Перес, утверждаю, что ты, Мигель де Унамуно, уверенный, будто создал меня, плохо меня знаешь…

— А сам-то ты хорошо себя знаешь? — прервал я его.

— Куда там! Я еще не настолько чистый дурак, чтобы уверять, будто познал самого себя. Можешь думать иначе, но и я в своем бренном, вымышленном существовании, тобою дарованном, я тоже стремился к гениальности, старался на свой лад обрести гений. И именно из-за этого меня настигла смерть. Тебе пришлось убить меня, потому что ты не нашел другого способа наделить меня гениальностью. Вместо человека ты создал гомункулуса, а мое стремление к совершенству, к человечности привело меня к смерти. Смерть была для меня самоутверждением. И только так должны утверждать себя дураки. Им следовало бы не подавлять чужую личность, а стараться раздуть свою собственную, пока она не лопнет. По любому поводу они болтают о романской анархичности, но о себе забывают. Кто умеет организовать самого себя, тот не станет призывать к насильственной организации, навязанной извне. Мы верим в чудеса случая и импровизации и потому ненавидим эту внешнюю механическую организацию. Я, как тебе известно, всегда доверялся случаю…

— Да я и хотел сделать из тебя дитя случая, — сказал я. — Ведь когда моя фантазия рождала тебя, я размышлял над философией случая и читал Курно^{83}.

— Оставь ты свои книги! Верь в случай, а стало быть, верь в провидение, ведь случай и провидение — это одно и то же. Случай провиденциален, а провидение — случайно. И верь в импровизацию! Если какой-нибудь чистый дурак добрых сорок лет готовился нанести тебе удар, и упражнялся, и примерялся, думая, будто ты не способен сымпровизировать защиту, встречай его смехом. В любом случае он провел эти сорок лет рабом своей собственной глупости и глупости вообще, а ты, ни о чем не заботясь, жил по-настоящему. И пусть ему удастся нанести тебе удар, он все равно останется чистым дураком.

— Но выйдет все так, как он задумал! — воскликнул я.

— Задумал? А что он задумал? Что мог он задумать вообще? Ах, как мало ты в себя веришь! Если бы я, которого ты считаешь выдуманным существом, порождением твоей юмористической фантазии, мог внушить тебе столько же веры в свои силы, сколько есть у меня! Какой вред нанесли тебе занятия философией чистоты и идеализма! И как ты веришь, несчастный, в метафизические победы!

— Что ты там несешь о метафизических победах? — спросил я.

— Как, ты разве не знаешь? Не так давно в «Берлинер Тагеблатт» писали: «Немецкая победа — это не вопрос случая, это метафизическая необходимость. Если силы, управляющие судьбой народов, действительно зависят от высшей воли, способной проводить различие, мы можем и должны верить, что провидение уготовило нам великие свершения». Прелестный текст, только надо уметь его толковать. Ведь здесь говорится, что Германия уготовила провидению великую роль, поскольку провидение, видимо, принялось изучать кантовскую философию; с другой стороны, слова про метафизическую необходимость победы немцев означают лишь, что для немцев необходима метафизическая победа. А метафизическая победа — это вера в то, что ты победил.

— А разве неверно изречение, приписываемое одному генералу, что победа — это вера в то, что ты победил? — спросил я.

— Вот это и есть генеральная глупость. Наоборот, победа часто состоит в том, чтобы вообразить себя побежденным. Только дурак считает себя непобедимым. Вспомни, как здесь, у тебя на родине, во времена гражданских войн все эти жалкие безумцы прежде всего объявляли себя непобедимыми, ибо против веры, говорили они, не устоит никто, а потом, потерпев поражение, они вопили: «Предательство!» — или уверяли, будто морально они вышли победителями. «Если бы не…» — говорили они. Если бы да кабы, то во рту б росли грибы. Готовься к тому, что все чистые дураки запоют скоро на этот манер. И не забывай, теперь дураков уже не легион, но партия.

И опять Аугусто Перес растворился в черном облаке. И, проснувшись, я спросил себя: «Кто вносит порядок, логику и связь, то есть организует все это?»

Саламанка, октябрь 1915 г.

^{84}

После смерти Хоакина Монегро в бумагах покойного были обнаружены записи о темной, душераздирающей страсти, которою он терзался всю жизнь. Предлагаемая читателю история перемежается извлечениями из «Исповеди» — как озаглавил автор эти свои записи. Приводимые отрывки являются своего рода авторским комментарием Хоакина к одолевавшему его недугу. Отрывки из «Исповеди» выделены кавычками. «Исповедь» была обращена к дочери покойного.

Уж и не помнили Авель Санчес и Хоакин Монегро, когда они познакомились. А познакомились они в раннем детстве, почти в колыбели, когда кормилицы их сходились посудачить и сосунки лежали рядом, не умея еще сказать ни слова. Постепенно узнавая друг друга, они научились познавать себя. Так, с младенческих лет, росли они вместе, стали закадычными друзьями, почти молочными братьями.

В играх, прогулках, любых совместных затеях заводилой и верховодом был, казалось, более волевой Хоакин; однако ж на поверку все неизменно выходило по Авелю. И случалось это так потому, что важнее ему было не подпасть под влияние, чем приказывать. Они почти никогда не ссорились. «По мне, как хочешь!..» — говорил Авель Хоакину. И это «как хочешь», пресекавшее возможные споры, порой приводило Хоакина прямо-таки в бешенство.

— Почему ты никогда не скажешь «нет»? — злился Хоакин.

— А зачем? — отвечал его друг.

Однажды, когда компания ребят собралась на прогулку, Хоакин сказал:

— Прекрасно, но он не хочет идти в лес.

— Я? Почему не хочу? — воскликнул Авель. — Раз ты хочешь… Я готов…

— Э, нет, при чем тут хочу я или не хочу! Мне надоело! Хватит с меня этих «как хочешь»! Признайся, что ты не желаешь идти!

— Отчего же? Я вовсе не против…

— Зато я против…

— Ну что ж, тогда, пожалуй, и я не пойду…

— Этак я не желаю! — не выдержав, вскипел Хоакин. — Кто хочет — пусть идет с ним, кто хочет — остается со мной!

И все отправились с Авелем, оставив Хоакина одного.

Вспоминая этот случай из детства, Хоакин писал в своей «Исповеди»: «С тех самых пор, уж не знаю почему, все признали его милым и славным, а меня — противным и неприятным. Так я и рос в одиночестве. Товарищи избегали меня».

В институте, на подготовительных курсах, которые они посещали вместе, готовясь к сдаче экзаменов на бакалавра^{85}, Хоакин отличался усидчивостью, стремлением к наградам и похвалам — словом, был первым в аудитории. Зато за пределами аудиторий первенствовал Авель: он был первым в университетском дворе, на улицах, на прогулках, на бое быков, в кругу товарищей. Авель смешил друзей своими милыми шутками, особенным же успехом пользовались его карикатуры на профессоров. «Хоакин прилежнее, но Авель куда способнее… Если бы он не ленился…» Это общее суждение товарищей, хорошо известное Хоакину, переполняло его сердце горечью. У Хоакина даже закралось желание забросить учение и посостязаться со своим соперником на том поприще, где Авель одерживал столь блистательные победы. Однако, поразмыслив здраво, — «ах, стоит ли считаться с глупцами!» — он решил твердо следовать врожденной своей склонности. К тому же, как Хоакин ни старался превзойти своего соперника в выдумках, остроумии и веселости, ничего у него не получалось. Шутки его не вызывали смеха, да и сам он продолжал слыть человеком на редкость угрюмым. «Твой юмор, — часто говаривал ему Федерико Куадрадо, — юмор висельника».

Когда оба они сдали бакалаврские экзамены, пути их разошлись. Авель решил посвятить себя живописи. Хоакин поступил на медицинский факультет. Виделись они по-прежнему часто и любили поболтать о своих успехах. Хоакин нередко пытался втолковать Авелю, что медицина — тоже искусство, и даже изящное искусство, требующее поэтического вдохновения. Порой же пускался в очернение изящных искусств, как расслабляющих разум, и восхвалял науку, которая возвышает, укрепляет и облагораживает человеческий дух истиной.

— Но ведь и медицина — сомнительная наука, — возражал тогда Авель. — Скорее это тоже искусство — искусство применять на практике выводы научных исследований.

— Но я вовсе не собираюсь заниматься лечением больных, — парировал Хоакин.

— А почему? Ведь это такое благородное и полезное занятие…

— Ты прав, конечно, но занятие это не для меня. Пусть оно будет самим благородством и самой пользой, но я презираю и это благородство, и эту пользу. Быть может, для иных щупать пульс, смотреть язык и выписывать рецепты — недурной способ зарабатывать деньги. Я же мечу на большее…

— На большее?

— Да, я надеюсь проторить новые пути. Хочу посвятить себя научным занятиям. Подлинная слава в медицине принадлежит тем, кто открывает секрет какой-нибудь болезни, а не тем, кто с большим или меньшим успехом применяет на практике это открытие…

— Мне нравится твоя одержимость.

— А ты думал, только вы, художники, живописцы, грезите о славе?

— Чудак, кто тебе сказал, что я мечтаю о славе?..

— Как кто сказал? А для чего же ты в таком случае занялся живописью?

— Видишь ли, овладей я достаточно этой профессией, она даст мне…

— Что она тебе даст?

— Приличный достаток.

— Другим рассказывай сказки, Авель. Тебя-то я знаю еще с пеленок. Меня не проведешь! Я тебя знаю.

— А разве я когда-нибудь пытался тебя обмануть?

— Нет, но можно обманывать и бессознательно. Ты ведь только делаешь вид, будто тебя ничто не касается, будто жизнь для тебя — игрушка, будто ты поплевываешь на все. На самом же деле ты чудовищно честолюбив…

— Я — честолюбив?

— Да, да, честолюбив! Ты обожаешь славу, успех, похвалы… Ты сызмальства был честолюбив. Но только ты скрытничал и лицемерил.

— Послушай, Хоакин, и скажи по совести: разве я оспаривал у тебя награды? Разве ты не был всегда первым в классе? Мальчиком, подающим надежды?..

— Это правда, но всеобщим любимцем, которого все готовы были на руках носить, был ты, а не я…

— А разве в этом моя вина?..

— Неужели ты хочешь заставить меня поверить, будто ты не искал популярности?..

— Уж если на то пошло, то это ты ее домогался…

— Я? Я? Я презираю людей, а потому презираю и успех!

— Ну будет, будет тебе! Давай оставим этот глупый разговор. Лучше расскажи мне о своей невесте.

— Невесте?

— Ну да, о твоей кузине, которую ты хотел бы видеть своей невестой.

Хоакин, желая овладеть сердцем Елены, вкладывал в свои домогательства весь пыл своей целеустремленной и подозрительной души. И вполне понятно, что неизбежными в таких случаях душевными излияниями он делился со своим другом Авелем.

Любовь была мучительной. Елена заставляла его так страдать!

— С каждым днем я все меньше понимаю ее, — жаловался он Авелю. — Эта девушка для меня — сфинкс…

— А знаешь, что говорил в подобных случаях Оскар Уайльд^{86}? Да, кажется, он. Всякая женщина — это сфинкс без загадки.

— А вот в Елене есть загадка. Похоже на то, что она тайно в кого-то влюблена. Убежден, что она любит другого.

— Почему ты так думаешь?

— Иначе я не могу объяснить ее поведения со мной…

— То есть только потому, что она не хочет тебя любить… любить как жениха, хотя как кузена она, быть может, и любит тебя…

— Оставь свои шуточки!

— Но рассуди сам: лишь только потому, что она не хочет полюбить тебя как жениха, или, точнее, как мужа, она непременно должна быть влюблена в кого-то другого? Хороша логика!

— Я знаю, что говорю!

— Зато я знаю тебя.

— Ты?

— Конечно! Разве ты не претендуешь на то, что знаешь меня лучше всех? Так что же удивительного, если и я думаю, что знаю тебя? Мы ведь знаем друг друга одинаково давно.

— Говорю тебе, что эта женщина сводит меня с ума, испытывает мое терпение. Она играет со мной! Если б с самого начала она сказала «нет» — ладно; но держать меня так, в неведении, говорить, что еще «видно будет», что она «подумает»… Чего тут думать?.. Кокетка!

— А может, она присматривается к тебе.

— Присматривается ко мне? Она? А что, скажи на милость, во мне такого, чтобы присматриваться? К чему она может присматриваться?

— Эх, Хоакин, Хоакин, зачем ты принижаешь себя и ее!.. Или ты полагаешь, что достаточно девушке на тебя взглянуть, послушать тебя да знать, что ты ее любишь, как уж и спешить с согласием?

— Я знаю, что всегда был ей неприятен…

— Зря, Хоакин, не надо так говорить…

— Эта женщина просто играет со мной! Неблагородно играть с таким человеком, как я, искренним, правдивым, открытым… Но если б ты знал, как она красива! И чем холоднее и презрительнее она держится, тем она красивее! Временами я даже не знаю, чего у меня в сердце больше: любви или ненависти! Хочешь, я тебя познакомлю с ней?..

— Конечно, если только…

— Хорошо, я познакомлю вас.

— И если она захочет…

— Захочет — чего?

— Я напишу ее портрет.

— Конечно, ей это будет очень приятно.

Вот и еще одну ночь Хоакин плохо спал, размышляя о том, что Авель Санчес, столь обаятельный — без всяких к тому стараний, избалованный всеобщим вниманием и любовью, будет писать портрет Елены…

Чем кончатся эти сеансы? Быть может, и Елена, подобно многим другим их общим знакомым и друзьям, предпочтет Авеля? Подумал он даже отказаться от этого знакомства, но поскольку слово было дано…

— Ну, как тебе понравилась моя кузина? — спросил Хоакин на следующий день после того, как знакомство состоялось и Авель предложил Елене написать ее портрет, на что она, зардевшись от удовольствия, ответила согласием.

— Хочешь, чтобы я сказал правду?

— Только правду, Авель! Если бы мы всегда говорили правду, одну только правду, на земле бы уже давно наступил рай.

— Да вдобавок еще — если б каждый говорил правду самому себе…

— Итак, выкладывай правду!

— Видишь ли, твоя кузина и будущая невеста, а может быть, и жена, Елена, кажется мне королевским павлином… павой… Ты понимаешь…

— Понимаю, Авель.

— Я не сумею тебе объяснить, мне проще выразить это кистью…

— И ты напишешь ее павой, или самкой королевского павлина, с крохотной головкой…

— Лучше модели не сыщешь! Просто великолепная! Какие глаза! Какой рот! Чувственный и в то же время плотно сжатый… Глаза, которые смотрят и словно не видят тебя… Какая шея! А этот бронзовый оттенок кожи! Если ты не обидишься…

— А на что я должен обижаться?

— Можно подумать, что в жилах ее течет индейская кровь. Да, да, есть в ней что-то от непокорной индианки или скорее дикого, неприрученного зверя, что-то от пантеры, в лучшем смысле этого слова. И в то же время вся она — сама бесстрастность.

— И еще какая!

— Так или иначе, но я надеюсь, милый, сделать для тебя прекрасный портрет.

— Почему же для меня? Для нее!

— Нет, портрет с нее, но предназначается он тебе.

— Ни в коем случае! Пусть ее портрет ей и принадлежит!

— Хорошо, пусть он принадлежит вам обоим. Кто знает… быть может, именно он вас соединит.

— Ладно, ладно! Видно, ты из портретиста хочешь переквалифицироваться…

— В кого угодно, Хоакин, хоть в сводника! Лишь бы ты перестал мучиться. Мне больно видеть тебя в таком состоянии.

Начались сеансы, которые сводили их всех троих вместе. Елена располагалась на помосте, величавая и надменная, словно богиня, склоняющаяся перед велением рока. Гордое и холодное лицо ее, казалось, излучало презрение.

— Можно мне разговаривать? — спросила она на первом же сеансе у Авеля.

— Да, конечно, прошу вас… И двигаться тоже можете; мне даже лучше, если вы будете двигаться и говорить, — оживает ваше лицо… Я ведь не фотографией занимаюсь, да и вообще, признаюсь, мне бы ужасно не хотелось писать статую…

И она принялась болтать, болтать без умолку. Но двигалась Елена мало, боясь потерять назначенную ей позу. О чем она болтала? Друзья затруднились бы сказать. Они буквально пожирали ее глазами, но слов не слышали.

А она все болтала и болтала, полагая, вероятно, что молчание может быть сочтено за отсутствие светскости. Но, болтая, она не упускала случая поддеть Хоакина.

— Везет ли тебе на пациентов, кузен? — спрашивала она его.

— А разве тебя это интересует?..

— Почему же я не могу поинтересоваться!.. Представь, например…

— Не представляю.

— Если ты можешь интересоваться моими делами, то почему же я не могу интересоваться твоими? Да и, кроме того, кто знает…

— Как понять это «кто знает»?

— Будет вам, — прервал их пикировку Авель, — только и знаете подкусывать друг друга.

— Между родственниками так и должно быть, — сказала Елена. — Да и к тому же, говорят, что так всегда начинается…

— Что начинается? — спросил Хоакин.

— Ты начал, тебе и знать, чем это должно кончиться.

— Будь уверена, что я сумею и кончить.

— Есть разные способы кончать, кузен.

— И разные — начинать.

— Бесспорно, Авель, а это словесное фехтование с кузеном не мешает вам работать?

— Нет, нет, напротив! Это, как вы его называете, фехтование придает вашему взгляду и вашим жестам больше живости. Но, впрочем…

Через два дня Елена и Авель говорили уже друг другу «ты» — так пожелал Хоакин, который на третий сеанс не пришел вообще.

— Посмотрим, посмотрим, как подвигается портрет, — сказала Елена, подходя к мольберту.

— Ну как, нравится?

— Сама не пойму, да и откуда мне знать — похожа я или нет?

— Как? У тебя нет зеркала? Ты никогда не гляделась в него?

— Да, но…

— Что значит «но»?

— Разве могу я судить…

— А тебе не кажется, что вот в этом зеркале ты довольно красива?

— Оказывается, ты еще и льстец!

— Хорошо, спросим у Хоакина.

— Только не упоминай о нем, прошу тебя. Он просто невыносим!

— А я как раз хотел поговорить о нем.

— В таком случае я ухожу!

— Нет, подожди и выслушай меня. Зачем ты заставляешь беднягу страдать?

— А, так ты еще и адвокатствуешь за него? Уж не плата ли это за портрет?

— Понимаешь, Елена, может быть, ты зря так играешь с кузеном. Конечно, в нем есть…

— Что-то на редкость тяжелое!

— Нет, он просто очень замкнут, немного высокомерен, резок, слишком поглощен своими переживаниями, но он хороший, безупречно честный, талантливый. Его ждет блестящее будущее, он любит тебя до безумия…

— А если, несмотря на все, я не люблю его?

— Тогда не нужно его обнадеживать.

— Да разве я его обнадеживаю? Мне уже надоело твердить ему, что он славный малый, но именно потому, что он славный малый, превосходный кузен, — и это я говорю серьезно, — я не желаю терпеть его в качестве поклонника и тем более — жениха.

— Но Хоакин утверждает…

— Если он утверждает что-либо другое, то он лжет, Авель. Ведь не могу же я запретить кузену разговаривать со мной? Вот свалился же этот «кузен» на мою голову!

— Не надо так, Елена!

— Все это до того опротивело мне…

— Хоакин подозревает — он просто убежден, — что раз ты его не любишь, значит, ты втайне влюблена в другого.

— Он тебе это сказал?

— Да, сказал.

Елена сердито поджала губы, смутилась и на мгновение замолчала.

— Да, он мне сказал, — повторил художник, не снимая правой руки с муштабеля, и пристально взглянул на Елену, словно желая разгадать тайные ее мысли.

— Ну, если он так твердо убежден, что я влюблена в кого-то, тогда…

— Тогда что?..

— Тогда я постараюсь оправдать его подозрения…

В тот вечер Авель уже не писал портрет. Из дома они вышли женихом и невестой.

Успех портрета, написанного Авелем, превзошел все ожидания. Перед стендом, где он был выставлен, всегда толпился народ. «Одним великим художником больше», — говорили в толпе. А Елена при всяком удобном случае норовила пройти мимо выставочного зала, чтобы послушать разговоры публики. Она прогуливалась по улицам города, словно ожившее изображение, словно произведение искусства, по волшебству вышедшее на прогулку. Разве не для этого она родилась?

Хоакин потерял сон.

— Она обращается со мной хуже, чем когда-либо, — жаловался он Авелю. — Играет со мной в кошки-мышки. Она хочет моей смерти!

— Еще бы! Теперь она чувствует себя профессиональной красавицей…

— Ты же ее обессмертил! Новая Джоконда^{87}!

— Но ты как медик можешь продлить ей подлинную жизнь…

— Или приблизить ее смерть.

— Зачем же так трагично?

— Что мне делать, Авель, что мне делать?..

— Набраться терпения…

— Между прочим, из ее слов я понял, что ты рассказал ей, будто я считаю ее влюбленной в кого-то…

— Я хотел тебе помочь…

— Мне помочь?.. Ах, Авель, ты с ней заодно… Вы вместе меня обманываете…

— Обманываем тебя? В чем мы тебя обманываем? Она тебе обещала что-нибудь?

— А тебе?

— Разве она твоя невеста?

— Может быть, она стала твоей?

Изменившись в лице, Авель промолчал.

— Вот видишь! — воскликнул Хоакин дрожащим голосом. — Вот видишь!

— Что я должен видеть?

— И ты еще будешь отпираться? У тебя хватает совести смотреть мне в глаза?

— Хорошо, Хоакин, давай начистоту. Ведь мы с тобой давнишние друзья, почти братья…

— А брату — первый кинжал, не правда ли?

— Не горячись, Хоакин, наберись терпения…

— Терпения? А что такое вся моя жизнь, как не непрерывное терпение, непрерывное страдание?.. Ты всем симпатичный, всеми обласканный, ты победитель, ты художник… А я…

Слезы помешали ему закончить.

— Что я мог поделать, Хоакин? Как, по-твоему, должен был я поступить?

— Не домогаться ее, раз уж ты знал про мои чувства к ней!..

— Но ведь это она, Хоакин, она сама…

— Еще бы! Ты художник, ты счастливчик, ты баловень судьбы. Конечно, все женщины тебя домогаются. Словом, ты ее покорил…

— Даю слово, это она покорила меня, а не я ее покорил.

— Да, да! Она сама покорила тебя, эта королевская пава, профессиональная красавица, Джоконда… Ты будешь ее придворным художником… Будешь писать ее во всех видах, во всех позах, при любом освещении, одетую и раздетую.

— Хоакин!

— И так обессмертишь ее! Она будет жить столько, сколько будут жить твои холсты! То есть не жить, а существовать!.. Она будет существовать, как существует мрамор, из которого она сотворена. Она из камня, холодная и жестокая, как холоден и жесток ты сам. Она… Она просто кусок бездушной плоти!..

— Я прошу тебя, Хоакин, успокойся!

— И у тебя хватает совести просить меня успокоиться! Ты же поступил подло, бесчестно!

Тут Хоакин почувствовал себя обессиленным и умолк, словно раздиравшая его страсть убила способность говорить.

— Подойди сюда, послушай, — сказал Авель тем мягким тоном, который сейчас был для Хоакина всего страшнее, — послушай и подумай сам. Разве я мог заставить ее полюбить тебя, если она не любит? Она о тебе и слышать не хотела как о женихе…

— Я знаю, я всем противен. Я родился отверженным.

— Клянусь тебе, Хоакин…

— Не клянись!

— Клянусь, что если бы это зависело только от меня, то Елена уже сегодня была б твоей невестой, а завтра женой. Если бы я мог переуступить ее…

— Ты бы ее продал за чечевичную похлебку, не так ли?

— Нет, Хоакин, я бы не продал ее! Уступил бы безвозмездно и был бы рад видеть вас счастливыми, но если…

— Тебя она любит, а меня не любит! Это ты хотел сказать?

— Это самое!

— Она отвергла меня — меня, который так ее домогался, и сама домогается тебя, хотя ты и отвергал ее…

— Правильно, и зря ты мне не веришь. В этом деле я был стороной пассивной.

— Противно слушать, уж помолчал бы!

— Противно?

— Именно противно. Вести себя так — куда хуже, чем быть соблазнителем. Подумаешь, несчастная жертва! Ведь бабы из-за тебя дерутся…

— Не выводи меня из терпения, Хоакин…

— Тебя? Да ведь ты совершил подлость, бесчестность, преступление… Между нами все кончено!

И вдруг, изменив тон, со слезами в голосе он проговорил:

— Пожалей меня, Авель, пожалей! Пойми, что все смотрят на меня косо, враждебно, все отворачиваются от меня… Ты молод, счастлив, избалован… Тебя обожают женщины… Оставь мне Елену… Пойми, что к другой меня никогда не потянет… Оставь мне Елену…

— Но если я и оставлю ее…

— Постарайся устроить так, чтобы она выслушала меня, чтобы узнала меня лучше; скажи, что я умираю по ней, что без нее я не проживу и дня…

— Ты не знаешь Елены…

— Знаю вас обоих! Поклянись богом, что не женишься на ней…

— Кто тебе говорил о женитьбе?

— Ах, так все это, значит, только для того, чтобы заставить меня ревновать? Если так, то она всего-навсего записная кокетка… Хуже, чем кокетка, она просто…

— Замолчи! — рявкнул Авель.

Интонация была такой, что Хоакин невольно замолк, удивленно уставившись на друга.

— Так нельзя, Хоакин, ты решительно невменяем!

И Авель ушел.

В «Исповеди» у Хоакина записано: «Я провел ужасную ночь, ворочаясь с боку на бок, кусая подушку, поминутно вскакивая пить, — вода была в кувшине на умывальном столике. Меня трясла лихорадка. Временами я забывался, погружаясь в кошмарные сны. Я хотел убить их обоих и обдумывал это убийство, словно схему новой пьесы или романа, изобретая все новые детали ужасной, кровавой своей мести, разговаривая со своими жертвами. Временами мне казалось, что Елена просто хотела насолить мне и вскружила голову Авелю, чтобы посмеяться надо мной, а в действительности она никого не могла любить. Ведь она была всего-навсего куском бездушной, самовлюбленной плоти. И я мечтал о ней более, чем когда-либо, с большей страстностью и вожделением, чем когда-либо. В одном из кошмаров мне приснилось, что я овладел ею, а рядом лежало распростертое, бездыханное тело Авеля. Ночь превратилась в нескончаемый ураган кровавых замыслов, бессильной ярости, грязных вожделений. Под утро, измучившись вконец, я принялся рассуждать и понял, что на Елену не имею никаких прав, но Авеля возненавидел всей душой, решив, однако, что буду таить эту ненависть в себе, лелеять ее, пестовать, растить. Ненависть? Тогда я еще не решался дать название этому чувству, не хотел признаться, что оно родилось вместе со мною, что оно было предопределено… Той ночью я породил в своей душе ад».

— Елена, — говорил Авель, — мне не дает покоя мысль о Хоакине.

— А что такое?

— Когда я сообщу ему, что мы собираемся пожениться, не знаю, что он станет делать. Хоть сейчас и кажется, что он успокоился и как будто примирился с нашими отношениями…

— Спасибо ему и на том.

— Но ведь, по правде говоря, с нашей стороны это было не совсем хорошо.

— Как? И ты тоже? Да разве мы, женщины, должны превращаться в покорных животных, которых можно брать и одалживать, нанимать и продавать?

— Нет, но…

— Что — но?

— Ведь это он познакомил меня с тобой, чтобы я написал твой портрет, и вот выходит, что я воспользовался…

— И очень хорошо, что так случилось! Разве у меня были какие-то обязательства по отношению к нему? А даже если б и были! Каждый стремится к своей цели.

— Да, но…

— Как? Ты жалеешь? Послушай… Даже если теперь ты бросишь меня, теперь, когда все знают, что ты ухаживаешь за мной, что мы почти жених и невеста и что со дня на день ты должен просить моей руки, я все равно не пойду за Хоакина. Ни за что! Он мне противен более, чем когда-либо! У меня хватит искателей — их у меня вот столько, сколько пальцев на обеих руках. — И с этими словами она воздела крупные свои руки с удлиненными, веретенообразными пальцами, те самые руки, которые с такой любовью писал Авель, и потрясла ими перед его лицом.

Авель взял эти руки своими жесткими ладонями, поднес их к губам и приник к ним долгим поцелуем. Затем поцеловал ее в губы…

— Успокойся, Авель!

— Ты права, Елена, не будем омрачать наше счастье мыслями о том, что чувствует и из-за чего страдает несчастный Хоакин…

— Несчастный! Он всего лишь завистник!

— Но есть сорт зависти, Елена…

— Ничего, пусть погрустит!

И после минутного недоброго молчания она добавила:

— Утешим его тем, что позовем на свадьбу…

— Елена!

— А чего же тут плохого? Он мой кузен и твой ближайший приятель, друг детства; ему мы обязаны нашим знакомством. Если ты его не пригласишь, приглашу я. Если он не придет — хорошо. Если придет? Тем лучше!..

Когда Авель сообщил Хоакину о своей женитьбе, тот ответил:

— Так и должно было случиться. Другого я не ожидал.

— Ты ведь хорошо понимаешь…

— Да, да, я понимаю, уж не считаешь ли ты меня безумцем или завистником? Я все понимаю и желаю вам счастья… Сам уж я не смогу быть счастлив…

— Ради бога, Хоакин, только не об этом…

— Ладно, поставим точку. Сделай Елену счастливой, и пусть она сделает счастливым тебя. Я вам уже простил…

— Правда?

— Святая правда. Хочу вас простить. Попробую как-нибудь устроить свою жизнь иначе.

— А если я отважусь пригласить тебя на свадьбу от своего…

— И от ее имени, не правда ли?

— Да, и от ее тоже.

— Понимаю. Я приду умножить ваше счастье. Приду непременно.

В день свадьбы Хоакин прислал Авелю в подарок пару великолепных пистолетов с богатой золотой насечкой. Прислал как художнику.

— Он прислал их для того, чтобы ты мог пристрелить меня, когда я тебе надоем, — заметила Елена будущему своему супругу.

— Что ты говоришь, Елена?

— Кто разгадает его мысли… Он всю жизнь что-то замышляет…

«В дни, которые последовали за днем, когда он сообщил о женитьбе, — записал в своей «Исповеди» Хоакин, — я себя чувствовал так, словно душа моя превратилась в лед. И лед сковывал сердце. Меня сжигали языки ледяного пламени. Я с трудом дышал. Ненависть, холодная ненависть к Елене и в особенности к Авелю каменила меня, холодная ненависть, корни которой обвивали мою душу. Она выросла во мне, эта ненависть, как злой плевел, и корни ее оплели мою душу. Но нет, даже не плевелом была она во мне: она вошла в мою душу, холодная и огромная, как айсберг, или, вернее, моя душа вмерзла в этот айсберг ненависти. И был тот айсберг настолько кристально чистым, что я видел все сквозь его жуткую прозрачность. Я полностью, например, сознавал, что по-своему они совершенно правы, в том смысле, по крайней мере, в каком люди понимают свою правоту; я понимал, что никаких прав на нее не имел; что не позволено и невозможно силой расположить к себе женщину; что раз они любят друг друга, они должны пожениться. Но в то же время я очень хорошо ощущал, что это именно я их подвигнул не только на знакомство, но и на любовь; что именно презрение ко мне толкнуло их в объятия друг друга, что решение Елены во многом объяснялось желанием заставить меня пояриться и пострадать, вызвать во мне зависть, унизить меня до Авеля — до удивительного его эгоизма, который никогда не позволял ему взволноваться чужими страданиями. Непроизвольно и незаметно для самого себя он просто не отдавал себе отчета в том, что существовали другие люди. Все мы существовали для него в лучшем случае на правах модели. Он даже и ненавидеть-то не умел — настолько был полон самим собой.

На свадьбе душу мою сжигала ненависть, сердце обратилось в лед, да и весь я был охвачен смертельным страхом в ожидании, что, услышав «да» новобрачных, лед расколется на тысячу кусков, сердце мое разорвется и я паду мертвым или сойду с ума. Я шел на свадьбу, как осужденный — на эшафот. И то, что там произошло со мной, было ужаснее самой смерти; нет, лучше, куда лучше было бы умереть!

Она была прекрасна. Когда она поклонилась мне, я почувствовал, как ледяной клинок — ледяной даже по сравнению со льдом, в который превратилось мое сердце, — пронзил меня; это была ее улыбка, улыбка презрительного сострадания. «Спасибо», — сказала она. Для меня это звучало как «бедный Хоакин!». Что касается Авеля, то даже не знаю, заметил ли он меня. «Я ценю твою жертву», — продолжала она, чтобы хоть что-то сказать еще. «Нет, жертва тут ни при чем, — ответил я, — я сказал, что приду, и пришел. Видишь, я человек здравомыслящий, не мог же я отказать старому моему другу, моему брату». Вероятно, ей показалась забавной эта моя новая и, увы, не слишком-то завидная позиция. Скорее всего я походил там на каменного гостя.

Церемония приближалась к фатальному моменту, и я считал секунды. «Сейчас для меня все кончится», — говорил я себе. Мне казалось, что сердце мое остановилось. Я услыхал их ясные и отчетливые «да» — ее и его. Произнося «да», она смотрела на меня. Я чувствовал, как холод сковывал меня все сильнее, но я не вздрогнул, не сказал ни слова, будто не слышал ничего такого, что бы меня касалось. И это наполнило все мое существо адским страхом. Я ощутил себя хуже любого чудовища, мне показалось, будто я перестал существовать, будто я окончательно превратился в глыбу льда. Тогда я начал щипать себя, ощупывать, считать пульс. «Но ведь я жив!» — подумал я.

Не хочу вспоминать все, что произошло в тот день. Они попрощались со мной и уехали в свадебное путешествие — справлять свой медовый месяц. Я погрузился в книги, опыты, занялся пациентами, которых к тому времени у меня появилось достаточно. Умственное раскрепощение, которое принес мне этот удар, уже непоправимый, открытие в себе самом отсутствия души побудили меня искать в научных занятиях не утешения — в утешении я не нуждался, да и не желал его, — но возможности для достижения беспредельных своих честолюбивых замыслов. Я жаждал славой своего имени затмить поднимающуюся славу Авеля; мои научные открытия, шедевры врачебного искусства, плоды подлинного вдохновения должны были затмить холсты Авеля. Пусть однажды Елена поймет, что именно я, медик, такой антипатичный, мог дать ей настоящую славу, а вовсе не он, художник. Я погрузился в науку. Мне стало казаться даже, что я начинаю их забывать! Я пожелал сделать из науки наркотик и одновременно стимулирующее средство!»

Вскоре после возвращения молодоженов из свадебного путешествия Авель захворал какой-то непонятной тяжелой болезнью, и тогда позвали Хоакина, чтобы он осмотрел его и взялся лечить.

— Я очень боюсь, Хоакин, — сказала Елена, — всю ночь он бредил и в бреду все время звал тебя.

Хоакин осмотрел своего друга со всевозможным тщанием, а затем, взглянув кузине в глаза, сказал:

— Положение серьезно, но думаю, что спасу его. Вот для меня спасения нет…

— Спаси его! — воскликнула Елена. — Знаешь…

— Я все знаю! — ответил Хоакин и вышел.

Елена подошла к постели мужа, положила ладонь на его пылавший от жара лоб; ее самое колотила лихорадка. «Хоакин, Хоакин! — восклицал в бреду Авель. — Прости нас, прости меня!»

— Успокойся, — прошептала ему на ухо Елена, — успокойся; он приходил осмотреть тебя и сказал, что вылечит… Сказал, чтобы ты успокоился…

— Сказал, что вылечит меня?.. — машинально переспросил больной.

Хоакин вернулся домой; его тоже била лихорадка, но это была какая-то леденящая лихорадка. «А что, если он умрет?..» — размышлял он. Хоакин, не раздеваясь, бросился на кровать. В его воспаленном воображении проносились картины того, что произошло бы в случае смерти Авеля; траур Елены, свидания с вдовой, ее угрызения совести и неожиданное открытие, которое она совершит однажды, когда вдруг откроет, кто такой он, Хоакин, какое безысходное отчаяние владеет им и как сильно нуждается он в возмещении утраченного счастья, нуждается в ней, Елене, и как она в конце концов бросится ему в объятия и признает, что тот, другой, был лишь случайной изменой, мимолетным увлечением, минутным капризом кокетки; что на самом деле она всегда любила только его, Хоакина, и никого другого. «Но он не умрет! Я не допущу, чтобы он умер, не должен допустить, здесь поставлена на карту моя честь, и, кроме того… мне нужно, чтобы он жил!..»

При этих словах: «Мне нужно, чтобы он жил!» — душа его затрепетала, как трепещет листва дуба, сотрясаемого бурей.

«То были ужасные дни, дни болезни Авеля, — записывал в своей «Исповеди» Хоакин, — дни, исполненные невыразимых мучений. Жизнь его была в моих руках. Я мог просто оставить его умирать, а мог и ускорить его смерть, причем ни одна живая душа не заподозрила бы меня, да я бы и не оставил следов, по которым можно было бы меня уличить. В своей медицинской практике я знавал случаи странных, подозрительных смертей, причины которых освещались для меня трагическим светом последующих событий — например, поспешной свадьбой вдовы и другими подобными фактами. Я начал бороться — как еще никогда не боролся с самим собой — с этой ядовитой гидрой, которая отравляла и омрачала мне жизнь. Здесь были замешаны моя честь врача, честь человека, мое умственное здоровье, мой разум. Я понял, что меня терзают когти подкравшегося безумия; я уже чувствовал его жало, вонзившееся в мое сердце. Но я победил. Я спас Авеля от смерти. Никогда еще не был я так счастлив, так душевно спокоен. Избыток несчастья обернулся к моей же пользе. Успех сделал меня счастливейшим человеком».

— Он… твой муж… вне опасности, — объявил в один прекрасный день Хоакин.

— Спасибо, Хоакин, спасибо тебе. — И она взяла его за руку, которую он оставил в ее ладонях. — Ты даже не подозреваешь, как мы тебе обязаны…

— Вы тоже не знаете, скольким я вам обязан…

— Ради бога, не надо, Хоакин… Теперь, когда мы так тебе признательны, не надо ворошить прошлое…

— Да я и не ворошу его. Я очень обязан вам. Болезнь Авеля многому меня научила…

— Ах, так ты рассматриваешь ее как особо интересный случай!

— Нет, Елена, нет, — только как случай со мной!

— Не понимаю тебя.

— Я и сам не понимаю. Просто я хотел сказать, что, борясь эти дни за жизнь твоего мужа…

— Называй его лучше Авелем!

— Хорошо. Так вот, борясь с его болезнью, я одновременно изучал свою. И, глядя на ваше счастье, решил… жениться!

— У тебя есть невеста?

— Нет, пока еще нет, но я решил искать. Мне нужно свое гнездо. Поэтому я хочу жениться. Или ты считаешь, Елена, что я не найду женщины, которая бы меня полюбила?

— Конечно, найдешь, почему же не найти?..

— Я имею в виду женщину, которая бы меня полюбила…

— Конечно, я так и поняла, конечно, — женщину, которая бы тебя любила…

— Видишь ли, как партия…

— Ну, разумеется, ты очень хорошая партия… молодой, с достатком, впереди у тебя хорошая карьера, скоро ты станешь знаменитостью, ты добр…

— Добр… Но при этом не слишком симпатичен, верно, Елена?

— Почему же, Хоакин?.. Откуда ты взял, что не симпатичен?

— Ах, Елена, Елена, где мне найти такую женщину?..

— Которая бы тебя полюбила?

— Нет, хотя бы такую, которая не обманывала меня, говорила мне правду, не смеялась надо мной; Елена, не смеялась бы надо мной… Которая вышла бы за меня с отчаяния, чтобы я ее содержал, и она сама бы это понимала…

— Ты и в самом деле болен, Хоакин. Женись!

— А ты думаешь, Елена, что найдется какой-нибудь человек, который смог бы полюбить меня?

— На свете нет ничего такого, чего нельзя было бы добиться. Каждый человек может найти кого-то, кто его полюбит.

— А я буду любить свою жену? Смогу я ее полюбить? Скажи…

— Странный ты человек, еще бы не хватало…

— Видишь ли, Елена, не быть любимым или не уметь добиться любви — это еще не самое страшное, самое страшное — не уметь любить.

— Вот и дон Матео, наш приходский священник, говорит, что дьявол не умеет любить.

— А дьявол, как известно, бродит по земле, Елена.

— Замолчи, не говори мне об этом.

— Хуже, что я постоянно твержу об этом себе.

— Замолчи, Хоакин!

Пытаясь найти убежище, спастись от терзавшей его страсти, Хоакин отдался поискам жены, заботливой супруги, в чьих матерински нежных объятиях он нашел бы защиту от бушевавшей в нем самом ненависти и на чьей груди он, как ребенок, испугавшийся буки, мог бы спрятать голову, чтобы не видеть адских, леденящих глаз дракона.

Бедная Антония!

Антония, казалось, родилась для материнства: была она самой нежностью, самим состраданием. Каким-то непостижимым чутьем она угадала в Хоакине страждущего душевного инвалида, одержимого, и безотчетно полюбила Хоакина за несчастливую его долю. Она чувствовала какую-то таинственную притягательность в острых, обжигающих холодом словах этого медика, не верившего в человеческую добродетель.

Антония была единственной дочерью вдовы, которую пользовал Хоакин.

— Вы думаете, она сумеет выкарабкаться? — спрашивала Антония у Хоакина.

— Мало шансов, очень мало. Бедняжка слишком измучена, совсем измождена… Видно, ей много пришлось перестрадать… Уж очень слабое у нее сердце…

— Спасите ее, дон Хоакин, спасите ее, ради бога! Если бы я только могла, я бы жизнь отдала за нее!

— Увы, такие вещи невозможны. Да и, кроме того, кто знает? Быть может, ваша жизнь, Антония, кому-то кажется еще нужнее…

— Моя жизнь? Кому? Зачем?

— Кто знает!..

Вскоре несчастная больная умерла.

— Так должно было случиться, Антония, — сказал Хоакин, — наука тут бессильна!

— Да, видно, так судил господь!

— Господь?

— Ах! — И глаза Антонии, наполненные слезами, впились в глаза Хоакина, сухие и жесткие. — Как, разве вы не верите в бога?

— Я?.. Не знаю!..

Чувство благочестивого сострадания к врачу, которое возникло в этот момент в душе Антонии, заставило ее на минуту забыть о смерти матери.

— Что сталось бы теперь со мной, если бы я не верила в бога?

— Жизнь всемогуща, Антония.

— Думаю, что смерть еще более могущественна! Вот теперь… совсем одна… без близких…

— Я тебя понимаю, Антония, одиночество ужасно. Но у тебя хоть осталось святое воспоминание о матери, ты можешь молить за нее господа… А ведь есть одиночество другого рода, куда более страшное!

— Какое же?

— Одиночество человека, которого все презирают, над которым все потешаются… Одиночество человека, которому никто никогда не скажет слова правды…

— А какую правду вы хотели бы услышать?

— Вот ты можешь сказать мне правду, здесь, рядом с еще не остывшим телом твоей матери? Ты клянешься сказать мне правду?

— Конечно, скажу.

— Отлично. Скажи, я ведь малоприятный человек, правда?

— Нет, неправда!

— Правда, Антония…

— Нет, неправда!

— Так какой же я человек в таком случае?..

— Вы? Вы несчастный человек, страдалец…

Лед в душе Хоакина растопился, и на глаза навернулись слезы. Душа его будто встряхнулась, радостно затрепетав.

Вскоре Хоакин и сирота решили узаконить свои отношения и пожениться, когда пройдет срок траура.

«Несчастная моя женушка, — записывал много лет спустя Хоакин в своей «Исповеди», — должна была не только любить меня и лечить, но и бороться с отвращением, которое я, без сомнения, ей внушал. Она никогда не жаловалась, никогда не давала мне это понять. Но как я мог не вызывать у нее отвращения, особенно после того, как я признался в зачумленности своей души, в гангрене своей ненависти? Она вышла за меня, как вышла бы за прокаженного, — я в этом не сомневаюсь, — только по велению божественной своей благостности, христианской жертвенности и духа самоотречения. Она жаждала спасти мою душу, а тем самым и свою через героизм святости. И она поистине была святой! И тем не менее она не излечила меня ни от Елены, ни от Авеля! Мало того — ее святость обернулась для меня новым поводом для угрызений совести, стала для меня вечным укором.

Ее кротость выводила меня из себя. Иной раз — да простит мне бог! — я предпочел бы видеть ее злой, разгневанной, презирающей».

Между тем слава Авеля продолжала расти и распространяться. Он стал одним из самых почитаемых художников Испании, молва о нем перешагнула границы. И эта растущая слава отзывалась в душе Хоакина острой болью. «Да, Авель очень рассудочный художник, отлично владеет техникой, эрудит, превосходно знает свое ремесло», — говаривал он о своем друге тоном, смахивавшим на змеиное шипение. Восхваляя Авеля, он стремился опорочить его.

Хоакин считал себя художником, настоящим поэтом в медицине, гениальным экспериментатором, творцом, человеком редчайшей интуиции и потому мечтал оставить клиентуру, чтобы всецело отдаться чистой науке — теоретической патологии, исследованию. Но ведь клиентура давала ему столько денег!..

«И тем не менее вовсе не заработки, — говорится в «Исповеди», — были главным препятствием на пути к научному исследованию. К науке тянуло меня желание славы и почета, стремление завоевать имя ученого, которое бы затмило имя художника Авеля! В сущности, мной руководило стремление наказать Елену, отомстить за себя, отомстить им обоим, а заодно и всем прочим; так завязался узел самых безумных моих мечтаний. Но, с другой стороны, эта нечистая страсть, избыток злобы и ненависти лишали меня спокойствия духа. Нет, душа моя не была подготовлена для научных штудий, которые требуют ее всю целиком, чистой и уравновешенной. Клиентура отвлекала меня.

Клиентура отвлекала меня, но подчас я вздрагивал при мысли о том, что состояние рассеяния и беспокойства, в котором держала меня моя страсть, помешает мне оказать должную помощь моим несчастным пациентам.

Как-то произошел со мной случай, который буквально перевернул мне душу. Я лечил одну даму, заболевшую серьезной болезнью, далеко, однако, не смертельной. По какому-то совпадению вышло так, что с этой дамы Авель сделал портрет, портрет превосходный, один из лучших его портретов — из тех, что наверняка войдут в число самых удачных его вещей. Так вот, портрет этот был первым, что бросилось мне в глаза, едва я вошел в дом этой дамы. На портрете она была совершенно живой — куда более живой, чем та страдающая плоть, что лежала в постели. Портрет, казалось, говорил мне: «Взгляни! Он дал мне вечную жизнь. А вот посмотрим, сумеешь ли ты продлить жизнь моего двойника, там внизу, подо мною». И, сидя рядом с больной, выслушивая ее и считая пульс, я видел перед собой только другую — ту, что на портрете. Я был глух и слеп ко всему, и больная вскоре умерла; я позволил ей умереть; всему виной была моя слепота, моя преступная невнимательность. Я почувствовал ужас и отвращение к самому себе, к своему ничтожеству.

Через несколько дней после смерти этой дамы я отправился с визитом в тот же дом, к другому больному. Я вошел, заранее решив не смотреть на портрет. Но все было напрасно, ибо портрет сам смотрел на меня и притягивал мой взор. Распрощавшись, я направился домой. До дверей меня пошел проводить вдовец, хозяин дома. Возле портрета мы задержались, и я, словно подталкиваемый какой-то непреодолимой силой, воскликнул:

— Какой портрет! Это лучшее из того, что написал Авель!

— Да, — ответил вдовец, — этот портрет — величайшее мое утешение. Я провожу долгие часы, разглядывая его. И мне кажется, что она вот-вот заговорит со мной.

— Да, да, — прибавил я, — Авель удивительный художник.

По выходе я сказал себе: «Я позволил ей умереть, а вот он воскресил ее!»

Мучился Хоакин всякий раз, когда умирал кто-либо из его больных, особенно детей, но смерть чужих пациентов оставляла его почти равнодушным. «Да и зачем, собственно, было ему жить?.. — говаривал он в таких случаях. — Ведь смерть для него — настоящее благодеяние…»

Собственное душевное состояние до того обострило его способности психолога-наблюдателя, что он легко мог распознавать самые потаенные нравственные недуги. Маска внешней благопристойности вовсе не мешала Хоакину разглядеть, что мужья без особой печали — если не без восторга — предвкушают смерть своих жен, а жены ждут не дождутся смерти своих мужей, лишь бы побыстрее заполучить заранее намеченного избранника. Когда в годовщину смерти его пациента Альвареса вдова вышла замуж за Менендеса, ближайшего друга усопшего, Хоакин подумал: «То-то странной мне показалась эта смерть… Теперь понятно… Вряд ли на земле есть животное более омерзительнее, чем человек! Взять, к примеру, эту добродетельную госпожу. Такая благородная дама!..»

— Доктор, — сказал ему однажды один из его больных, — прикончите меня, ради бога, прикончите меня, я больше не могу… Дайте чего-нибудь такого, что разом прекратило бы мои страдания…

«А почему бы и в самом деле не сделать того, что просит этот несчастный, — размышлял Хоакин, — если он только мучится? Мне жаль его! Ну и свински же устроен мир!»

И нередко случалось, что в судьбах больных он узнавал самого себя.

Однажды явилась к нему соседка, бедная женщина, сломленная годами и заботами, муж которой на двадцать пятом году совместной жизни вдруг спутался с какой-то уличной девкой. Покинутая жена пришла поведать ему свои горести.

— Дон Хоакин! — умоляла она. — Ведь вы, говорят, знаете все: можете ли вы дать средство, чтобы излечить бедного моего мужа от зелья, которым опоила его эта вертихвостка?

— О каком зелье ты говоришь?

— Да раз он бросил меня, прожив целых двадцать пять лет и перебрался к ней, то рассудите сами…

— Знаешь, ведь куда хуже было бы, если б он бросил тебя, когда вы только поженились и ты была молода…

— Ах нет, господин доктор! Она наверняка опоила его каким-то приворотным зельем, которое вскружило ему голову; иначе ничего подобного не могло бы случиться… не могло бы быть…

— Зельем… зельем… — пробормотал Хоакин.

— Именно, дон Хоакин, именно зельем… Вы же человек ученый; дайте мне средство против этого зелья!

— Эх, милая! Еще далекие наши предки тщетно пытались отыскать живительную влагу, которая бы возвращала молодость.

И когда несчастная ушла, погруженная в свое горе, Хоакин подумал: «Неужели бедняжке не придет в голову хотя бы разок взглянуть на себя в зеркало? То-то бы она увидела, что сделали из нее долгие годы тяжких трудов! Простонародье, оно все приписывает колдовскому зелью, дурному глазу, зависти… Работы не найдут — виновата зависть… Случается что-то дурное? Зависть. Тот, кто все свои неудачи приписывает чужой зависти, сам завистник. А разве мы все не завистники? Разве меня, например, не опоили зельем?»

Еще много дней он думал только о зелье. И в конце концов заключил: «Это и есть первородный грех!»

Хоакин женился на Антонии в надежде обрести тихую гавань, и бедняжка сразу же поняла свое место и назначение в сердце супруга. Она должна была стать щитом, возможным утешением. Антония получила в мужья человека больного, неизлечимого душевного инвалида. Ее судьба — быть сиделкой при нем. И она смиренно согласилась на это, движимая состраданием, преисполненная жалостливой любви к тому, кто пожелал соединить с ней свою жизнь.

Антония и сама чувствовала, что между нею и ее Хоакином воздвигнута как бы незримая перегородка, как бы кристально прозрачная ледяная стена. Этот человек не мог принадлежать своей жене, ибо этот безумец, этот одержимый не принадлежал даже самому себе. Вдруг в самых интимных порывах супружеской жизни какая-то незримая тень возникала между ними. Ей казалось, что она похищает у него поцелуи или отбирает силой.

При жене Хоакин избегал говорить об Елене, и Антония, заметив это, словно нарочно поминала ее при каждом удобном случае в разговорах за столом.

Но так было только вначале; впоследствии она избегала заговаривать об Елене.

Как-то раз Елене понадобились услуги Хоакина как врача. Осмотрев ее, Хоакин убедился, что Елена зачала. Мысль о том, что собственная его супруга, Антония, все еще бесплодна, привела беднягу в отчаяние, и он пережил минуту постыднейшего унижения, вогнавшего его в краску, ибо искушающий голос дьявола нашептывал ему: «Вот видишь? Он и как мужчина-то не чета тебе! Он, он, который своим искусством может воскресить и обессмертить тех, кому ты позволил умереть из-за твоей преступной глупости, он вскоре будет иметь сына, подарит миру нового живого человека, плоть от плоти и кровь от крови своей, а ты… Быть может, ты и не способен на это… Он и как мужчина-то не чета тебе!»

Грустный и мрачный вернулся Хоакин в тихую гавань своего домашнего очага.

— Ты был у Авеля? — спросила жена.

— Да. А как это ты догадалась?

— По выражению твоего лица. Этот дом — сущее мучение для тебя. Ты не должен был туда ходить…

— А что я мог сделать?

— Извиниться и сказать, что не можешь! Пойми, что главное — это твое здоровье и спокойствие…

— Тебе просто мерещится…

— Нет, Хоакин, зачем ты скрываешь от меня?.. — Слезы помешали ей говорить.

Несчастная Антония опустилась на стул. Рыдания сотрясали ее.

— Что с тобой, Антония, чего ты?..

— Лучше сам скажи, что с тобой происходит, Хоакин, откройся, расскажи мне…

— Мне не в чем себя винить…

— Уж будто, Хоакин! Признайся, расскажи мне всю правду!

Хоакин некоторое время колебался, словно борясь с каким-то невидимым врагом, какой-то нечистой силой, стоящей за его спиной, затем прерывистым голосом, с отчаянием, срываясь на крик, выговорил:

— Да, я расскажу тебе всю правду, одну лишь правду!

— Ты любишь Елену, ты все еще влюблен в Елену!

— Нет, я вовсе не влюблен! Вовсе не влюблен! Я был влюблен, но теперь уже не влюблен! Нет, нет!

— Так в чем же дело?..

— В чем дело?

— Я спрашиваю, в чем же тогда причина всех твоих страданий? Я же вижу, что этот дом, дом Елены, — единственная причина мрачного твоего настроения, этот дом не дает тебе спокойно жить, значит, Елена…

— При чем тут Елена! Все дело в Авеле!

— Ты ревнуешь ее к Авелю?

— Да, я ревную к Авелю, я ненавижу его, ненавижу, ненавижу, — сквозь зубы выдавил Хоакин, потрясая кулаками.

— Ты ревнуешь к Авелю… Значит, ты любишь Елену.

— Нет, я не люблю Елену. Если бы она вышла замуж за другого, я бы ее не ревновал. Нет, я вовсе не люблю Елену, я презираю ее, презираю эту королевскую паву, эту профессиональную красавицу, эту натурщицу модного художника, эту возлюбленную Авеля…

— О боже, Хоакин, подумай, что ты говоришь!..

— Да, да, возлюбленную… пусть признанную законом. Неужели ты воображаешь, будто благословение священника что-нибудь меняет в существе брака?

— Но посуди сам, Хоакин, ведь и мы с тобой поженились, как они…

— Нет, вовсе не как они, Антония, вовсе не как они! Они поженились для того, чтобы унизить меня, втоптать в грязь, плюнуть мне в лицо, чтобы ославить меня, они женились только для того, чтобы насмеяться надо мной… Словом, они женились, только чтоб мне насолить…

И Хоакин разразился рыданиями, которые душили его и не давали говорить. Ему показалось, что он умирает.

— Антония… Антония… — едва слышно прошептал он.

— Бедный мой мальчик! — воскликнула Антония, обнимая его.

И она прижала его к себе, словно больного ребенка, приговаривая:

— Успокойся, мой Хоакин, успокойся… Я здесь, твоя женушка, твоя и только твоя. Теперь, когда я все знаю, я еще больше твоя, чем раньше, и люблю тебя больше, чем раньше… Забудь их… Не обращай на них внимания, они не стоят того… Было бы куда хуже, если бы подобная женщина полюбила тебя…

— Да ведь дело в нем, а не в ней, Антония…

— Забудь и его!

— Не могу я забыть его… Он преследует меня… Его слава, его громкое имя преследуют меня по пятам…

— Работай, и такая же слава и имя придут к тебе, ведь ты стоишь не меньшего! Брось своих пациентов, мы в них не нуждаемся, уедем в Ренаду, поселимся в доме моих родителей, и там ты отдашься любимому своему делу, науке, займешься открытиями, которые заставят о тебе говорить… Я буду тебе помогать во всем, в чем смогу… Я сделаю так, что никто не будет тебе мешать… И ты станешь еще более знаменитым, чем он…

— Не могу, Антония, не могу, его успехи лишают меня сна и все равно не дадут работать спокойно… Призрак его удивительных холстов будет стоять перед моим взором, между моими глазами и микроскопом, и не даст мне увидеть того, чего не видели бы до меня другие… Не могу, не могу…

И, понизив голос до шепота, как ребенок, поверяющий свою тайну, запинаясь, словно оглушенный унижением, в бездну которого он был низвергнут, Хоакин всхлипнул:

— А еще у них будет ребенок, Антония…

— И у нас тоже когда-нибудь будет ребенок, — шепнула она ему на ухо, запечатав свои слова поцелуем. — Пречистая дева не откажет мне в этом: ведь тому, кто просит каждодневно… Да к тому же святая лурдская вода…

— Неужто и ты веришь в приворотные зелья да святую воду, Антония?

— Я верю во всемогущество господа нашего!

«Господа! — повторил Хоакин, оставшись один — один на один со своим вторым я. — Что значит верить в бога? Где он, бог? А что, если попробовать его найти?»

«Когда у Авеля родился сын, — записывал в своей «Исповеди» Хоакин, — я почувствовал, что ненависть моя достигла предела. Авель позвал меня помочь при родах Елены, но я извинился под предлогом того, что мне никогда не приходилось принимать, — что, кстати, соответствовало истине, — и потому я не сумею сохранить надлежащее хладнокровие (я мог бы сказать: холодность моего заледенелого сердца) при виде опасности, которая может угрожать моей кузине. Однако дьявол, стоящий за моей спиной, стал внушать мне дикое искушение пойти и незаметно удушить младенца. Но я поборол эту чудовищную мысль.

Новый триумф Авеля — на этот раз уже мужчины, а не художника, — ребенок был образцом красоты, шедевром здоровья и силы, сущий ангелочек, как называли его все, — сильнее привязал меня к моей Антонии, от которой я ждал своего ребенка. Я жаждал, чтобы несчастная жертва моей слепой ненависти — а этой жертвой была моя супруга — стала матерью моих детей, моей собственной плоти, раздираемой демоном. Антония должна была стать матерью моих детей, и уже только поэтому она должна была стать выше всех других матерей. Ведь бедняжка предпочла меня, такого антипатичного, всеми презираемого, отверженного; она взяла то, что та, другая, отбросила с презрением и насмешкой. И при этом Антония еще говорила о них с теплотой!

Сын Авеля, Авелин, — ему дали имя отца, словно нарочно для того, чтобы он продолжил род и славу отца, — так вот, этот сын Авеля, которому предстояло со временем стать орудием моей мести, был просто чудо-ребенком. И я нуждался в таком же, только еще более красивом и милом».

Однажды Хоакин пришел навестить сына Авеля. Встретившись в мастерской с его отцом, Хоакин спросил:

— Над чем ты сейчас работаешь?

— Собираюсь писать картину на исторический сюжет, или, лучше сказать, на сюжет Ветхого завета, и вот сейчас собираю материалы…

— Что? Ты разыскиваешь модели, относящиеся к той эпохе?

— Нет, я просто читаю Библию и комментарии к ней.

— Вот видишь, я же говорил, что ты рассудочный художник…

— А ты врач-художник, не правда ли?

— Нет, ты хуже, чем рассудочный художник… Ты литератор! Смотри, как бы твоя кисть не превратилась в перо!

— Спасибо за предостережение.

— И какой же именно сюжет ты выбрал?

— Смерть Авеля от руки Каина, первого братоубийцы.

Хоакин побледнел и, пристально глядя на своего лучшего друга, спросил вполголоса:

— Почему тебе пришло это в голову?

— Очень просто, — ответил Авель, не обратив внимания на волнение друга, — совпадение имен. Ведь и меня зовут Авелем… Два эскиза обнаженной натуры…

— Просто два обнаженных тела?..

— Нет, прежде всего мне бы хотелось обнажить их души…

— Ты что — думаешь написать их души?

— Конечно! Душу Каина — зависть, и душу Авеля…

— А что же будет выражать его душа?

— Вот над этим я и бьюсь сейчас. У меня еще нет определенного решения. Я хочу написать его умирающим, повергнутым наземь родным братом. Вот тут, под рукой у меня, «Книга Бытия» и «Каин» лорда Байрона. Читал?

— Нет, «Каина» лорда Байрона я не читал. А что ты выудил из Библии?

— Очень немного… Суди сам. — И, взяв со стола книгу, он прочел: «Адам познал Еву, жену свою; и она зачала, и родила Каина, и сказала: приобрела я человека от господа. И еще родила брата его, Авеля. И был Авель пастырь овец; а Каин был земледелец. Спустя несколько времени Каин принес от плодов земли дар господу. И Авель также принес от первородных стада своего и от тука их. И призрел господь на Авеля и на дар его. А на Каина и на дар его не призрел…»

— А это почему? — прервал его Хоакин. — Почему господь одобрительно взглянул на дар Авеля и с пренебрежением — на дар Каина?

— Здесь не объясняется…

— А тебя самого это не заинтересовало, раз уж ты принялся за свою картину?

— Да как-то нет… Ну, может, оттого, что господь сразу увидел в Каине будущего убийцу Авеля… увидел завистника…

— Так, значит, это он сам создал его завистником, значит, он сам опоил его каким-то зельем… Ну, читай дальше.

— «И сказал господь Каину: почему ты огорчился? И отчего поникло лицо твое? Если делаешь доброе, то не поднимешь ли лица? А если не делаешь доброго, то у дверей грех лежит; он влечет тебя к себе, но ты господствуй над ним…»

— И грех победил, — прервал его Хоакин, — ибо господь сам попустил это. Читай дальше!

— «И сказал Каин Авелю, брату своему: пойдем в поле. И когда они были в поле, восстал Каин на Авеля, брата своего, и убил его. И сказал господь Каину…»

— Хватит! Дальше не продолжай. Меня не интересует, что сказал Иегова Каину после того, как было уже поздно.

Хоакин положил локти на стол, подпер руками голову и, пристально глядя своим ледяным, сверлящим взором в глаза почему-то встревожившегося Авеля, сказал:

— Ты знаешь шутку, которую проделывают над школьниками, зазубривающими наизусть Священную историю? Их спрашивают: «Кто убил Каина?»

— Нет, не знаю!

— Так вот, когда их так спрашивают, дети без запинки отвечают: «Его брат Авель».

— Первый раз слышу.

— Так вот, знай теперь. И скажи сам, раз уж ты вознамерился писать эту библейскую сцену… Тебе не приходило в голову, что если бы Каин не убил Авеля, то, вполне возможно, Авель убил бы Каина?

— Что за чепуха!

— Ягнята Авеля были угодны богу, и тем самым Авель, пастырь овец, попал к всевышнему в милость, но плоды земли, которые возделывал Каин, землепашец, не пришлись ему по душе, и Каину нечего было рассчитывать на милость всевышнего. Обласканным, приближенным был у бога Авель… Лишенным милости — Каин…

— А разве Авель виноват в этом?

— Так ты полагаешь, что счастливчики, взысканные судьбой любимчики совсем в этом неповинны? Они повинны уже в том, что не скрывают своего незаслуженного успеха, своего преимущества, не подтвержденного собственными заслугами. Мало того, что они не скрывают ниспосланных им милостей, — а их нужно было бы скрывать, как самый тяжкий позор, — они еще хвастают ими, выставляют их напоказ. Я, например, лично не сомневаюсь в том, что Авель здорово намозолил Каину глаза, похваляясь перед ним милостью божьей, дразнил его дымом костров, когда приносил ягнят в жертву господу. Тот, кто полагает себя добродетельным и справедливым, на поверку оказывается высокомерным и нетерпимым. Показной своей добродетелью он стремится посрамить других. Кто-то уже сказал, что нет больших каналий, чем так называемые порядочные люди…

— А ты уверен, — спросил его Авель, захваченный серьезностью разговора, — что Авель похвалялся своим успехом, милостью, в которую он попал?

— Ни на минуту не сомневаюсь! Он никогда не выказывал требуемого почтения к старшему своему брату, никогда не просил у господа милости для него. Мало того, все эти последователи Авеля, все эти маленькие авельчики, выдумали ад и адские мучения для маленьких каинчиков только потому, что без этого их собственная слава казалась им бессмысленной. Высшая радость авельчиков, свободных от страданий, заключается в созерцании того, как страдают другие…

— Ах, Хоакин, Хоакин, какой же ты, право, жестокий!

— Ну, от подобного недуга, как и от всякого другого, сам себя никто исцелить не может. А теперь дай мне этого байроновского «Каина», я хочу его прочитать.

— Вот, возьми!

— А между прочим, Авель, твоя жена ничего тебе не подсказывает для этой картины? Не пробуждает в тебе никаких ассоциаций?

— Моя жена? Но ведь в этой трагедии женщина не участвовала.

— Она участвует в любой трагедии, Авель.

— Ну, разве Ева…

— Вот именно… Ева, которая вскормила их одним молоком. Зельем…

Хоакин прочитал «Каина» лорда Байрона, и в «Исповеди» его появилась такая запись:

«Впечатление от этой книги было жутким. Я почувствовал настоятельную потребность излить свою душу и тогда же сделал некоторые записи, которые я сохранил, и вот сейчас они здесь, передо мной. Впрочем, только ли излить душу? Нет, я сделал эти записи с целью воспользоваться ими впоследствии, полагая, что они смогут послужить мне материалом для какого-нибудь замечательного произведения. Все мы снедаемы тщеславием. Самые сокровенные и постыдные наши язвы мы готовы выставлять на всеобщее обозрение. Я убежден, что легко может найтись человек, который пожелал бы покрыться самыми чудовищными струпьями, каких еще никто не видывал, лишь бы обратить на себя внимание. Да, впрочем, разве сама эта «Исповедь» не есть нечто большее, чем простое желание излить душу?

Иной раз я подумывал разорвать свою «Исповедь», освободиться от нее. Но разве это освободило бы меня? Нет! Сто раз нет! Уж лучше выставить себя на всеобщее обозрение, взобраться на подмостки, чем мучиться от неудовлетворенного тщеславия. Ведь в конце-то концов вся наша жизнь — это подмостки, спектакль.

Байроновский «Каин» потряс меня. Подумать только, с какой правотой Каин обвинял своих родителей в том, что они вкусили плода от древа познания, вместо того чтобы вкусить плода от древа жизни! Что касается меня, например, то научные занятия лишь еще сильнее разбередили мою рану.

— Да, по мне бы, хоть и вовсе не родиться на свет! — восклицаю я вместе с Каином. — Зачем они меня породили? Зачем мне жить? А вот чего я не могу понять — как это Каин не отважился на самоубийство? Это было бы самым подходящим началом для истории человеческого рода. Впрочем, почему же после грехопадения не покончили с собой Адам и Ева? По крайней мере, не было бы ни Каина, ни Авеля!.. Ах, все равно Иегова создал бы тогда другого Каина и другого Авеля! Интересно, не повторится ли эта трагедия в иных мирах, на других планетах других звездных систем. Быть может, трагедия эта имеет и другие постановки, отличные от земной? Да, впрочем, постановкой ли это было?

Когда я дошел до места, где Люцифер объясняет Каину, что он, Каин, бессмертен, я с ужасом подумал, что вот если и я буду бессмертным, то будет ли бессмертной во мне моя ненависть? «Неужели у меня есть душа, — сказал я себе, — и неужели этой душой является моя ненависть?» И тогда я подумал, что иначе и быть не может, что подобная ненависть не простая функция тела. То, чего я не смог обнаружить в других с помощью скальпеля, теперь я обнаруживал в самом себе. Бренный организм не мог бы ненавидеть так, как ненавидел я. Люцифер хотел свергнуть бога и занять его престол, а я, разве не стремился я еще с самых младенческих лет к первенству среди своих сверстников? И как мог бы я стать таким несчастным, если бы не воля всевышнего, создателя всякого несчастья?

Насколько легко и просто было Авелю пасти своих овец, настолько же легко и просто было нынешнему Авелю писать свои картины. А мне? Мне недешево обходились диагнозы недугов моих больных.

Каин сетовал, что даже Ада, столь любезная его сердцу Ада, жена его и сестра, не понимала гнетущих его мыслей. Но моя Ада, моя бедная Ада, понимала душевные мои муки. И это потому, что она была верующей. Но, подобно Каину, не находил и я в сердце жены созвучия своим страстям.

Пока я, видевший столько предсмертных судорог и столько смертей, не прочитал и не перечитал байроновского «Каина», до тех пор я никогда не думал о смерти, никогда не понимал ее. А вот теперь я думал: умрет ли вместе со мною моя ненависть или переживет меня; думал о том, может ли пережить ненависть носителя этой ненависти, есть ли в ней что-нибудь субстанциальное, что передается потомству; я спрашивал себя: быть может, ненависть — это и есть душа, самая сущность души? И я начал верить и в ад и в то, что смерть есть некое существо, есть Демон, есть олицетворенная Ненависть, есть бог души. Всему, чему не научило меня знание, научила меня страшная поэма этого величайшего ненавистника, лорда Байрона.

И моя Ада тоже нежно упрекала меня, когда я не работал, когда я не мог работать. И Люцифер так же стоял между мной и моей Адой. «Нет, не ходи за ним — за этим Духом!» — восклицала моя Ада. Бедная Антония! И она тоже просила, чтобы я уберег ее от этого Духа. Бедная моя Ада так и не научилась ненавидеть их с тою же силою, с какой ненавидел их я. Но вот стал ли я любить мою Антонию по-настоящему? Ах, если б я был способен на это, я был бы спасен! Но я видел в ней всего-навсего орудие мести. Я любил ее только как будущую мать моего сына или дочери, которые отомстят за меня. А ведь я, безумец, надеялся, что, став отцом, я смогу излечиться от ненависти. Но, быть может, я и женился лишь только затем, чтобы стать отцом подобных же ненавистников, чтобы передать им свою ненависть, обессмертить ее?

Сцена эта между Каином и Люцифером, происходившая в бездне пространства, опалила мою душу, словно огнем. Неожиданно наука, которой я занимался, представилась мне в свете моего греха, и я понял всю тщету спасения жизни тех, кто все равно обречен на страдание и гибель. Понял я и то, что бессмертная ненависть, терзавшая меня, и была, в сущности, моей душой. Ненависть эта, которая, как я был убежден, наверняка предшествовала моему рождению, переживет меня и после смерти. Я холодел при мысли о бессмертии, которое бы сопровождалось вечной ненавистью. Ведь это и был ад! А я-то столько потешался над верой в него! Ведь это и был ад!

Когда я прочитал разговор Ады и Каина об их сыне Енохе, я подумал о будущем своем сыне или о будущей своей дочери. Подумал о тебе, дочь моя, мое искупление, мое единственное утешение; подумал о том, что однажды ты появишься на свет, чтобы спасти меня. А читая то, что Каин говорил спящему невинному сыну, не ведавшему своей наготы, я подумал: уж не преступление ли я совершаю, зачав тебя, несчастная моя дочь! Простишь ли ты меня за то, что я породил тебя? А прочитав то, что Ада говорила своему Капну, я вспомнил блаженные годы, когда я еще не гнался за наградами, когда я еще не стремился превзойти всех своих сверстников. Нет, дочь моя, нет, я не поверг свои научные искания к стопам всевышнего с чистым сердцем; я не искал правды и знания, но искал славы и наград и стремился превзойти его, Авеля.

Он, Авель, любил свое искусство и лелеял его, руководствуясь самыми чистыми помыслами, никогда не стремясь с помощью своего искусства вознестись надо мной. Нет, это не он отнял у меня славу, нет! А я-то, безумец, возмечтал поколебать алтарь Авеля! Боже, как я ошибался! И все оттого, что никогда не думал ни о ком, кроме себя.

Рассказ о смерти Авеля в байроновском изложении меня ошеломил. Все перевернулось во мне. И с того самого дня благодаря безбожному Байрону я обрел веру».

Антония родила Хоакину дочь. «Дочь, — сказал он себе, — а у него — сын!» Но тут же отогнал от себя дурные мысли, которые принялся нашептывать ему злокозненный дух. И Хоакин возлюбил свою дочь со всей силой присущей ему страсти, а с дочерью вместе и мать. «Она отомстит за меня», — решил он, вначале даже не зная, кому, собственно, должна она будет мстить, но затем передумал: «Нет, поможет духовному моему обновлению».

«Впоследствии я начал записывать все это, — рассказано в «Исповеди», — для моей дочери, чтобы после моей смерти она могла узнать правду о несчастном своем отце, могла пожалеть его и полюбить его. Глядя, как она спит в колыбели, такая невинная и безгрешная, я размышлял о том, чтобы вырастить ее незапятнанно чистой. А для этого мне надо самому очиститься от своей скверны, излечить зачумленную свою душу. И вот я решил сделать так, чтобы она любила всех и прежде всего их. Тут-то, над безгрешною ее колыбелью, я поклялся освободиться от адских своих цепей. Я должен был стать глашатаем славы Авеля».

Закончив свою картину, Авель Санчес отнес ее на выставку, где она завоевала всеобщее признание и где ею восторгались, как великим произведением. Авелю была присуждена медаль.

Хоакин ходил на выставку и подолгу простаивал перед картиной. Он смотрел на нее, словно гляделся в зеркало, стремясь перехватить пытливые взоры посетителей, которые, как ему казалось, злорадно смаковали сходство между ним, Хоакином, и тем Каином, что был изображен на холсте.

«Меня мучило подозрение, — записал он в своей «Исповеди», — что, создавая своего Каина, Авель Санчес думал обо мне, припоминал самые неуловимые оттенки давнего нашего разговора, состоявшегося в его мастерской, когда он поведал мне о своем желании писать эту картину и когда он прочел мне отрывки из «Книги Бытия», а я, забыв про библейского Каина, настолько погрузился в себя, что обнажил перед ним свою больную душу. Но нет! Не было в Авелевом Каине даже малейшего сходства со мной, он вовсе не думал обо мне, когда работал! А значит, он вовсе и не презирал меня, не писал его, презирая меня, и Елена тоже ничего не говорила ему обо мне. С них довольно было и того, что они заранее предвкушали триумф. Они и думать-то не думали обо мне!

И мысль о том, что они даже не думали обо мне, даже не ненавидели меня, всего более заставляла меня страдать. Я бы предпочел, чтобы он ненавидел меня с той же силой, с какой ненавидел его я. Это уже было бы что-то. И это «что-то» даже могло стать моим спасением».

После мучительных раздумий Хоакин измыслил наконец хитроумный план. Он предложил почтить триумф Авеля банкетом. На правах стариннейшего друга все хлопоты по его устройству Хоакин взял на себя.

Как оратор Хоакин пользовался некоторой славой. В медицинской академии он превосходил всех своих коллег острым, рассудочным словом, точным и, как правило, саркастическим. Его выступления нередко бывали для увлекающихся неофитов холодным душем, запоминающимся уроком пессимистического скептицизма. Обычно он развивал ту мысль, что в медицине нет ничего точного, что все в ней построено на одних лишь гипотезах, более или менее остроумных догадках, что единственно серьезный подход — это сомнение. И потому, когда разнесся слух, что устроителем банкета будет Хоакин, большинство ожидало услышать язвительную, двусмысленную речь, саркастическое восхваление сухой, рассудочной живописи, заранее предвкушая удовольствие от того, какому безжалостному, хотя и облеченному в лестную форму, анатомированию эта живопись подвергнется. И какая-то ехидная ухмылка появлялась на лицах тех, кто хоть однажды слышал отзыв Хоакина о живописи Авеля. О возможной опасности дали понять Авелю.

— Вы ошибаетесь, — ответил Авель. — Я знаю Хоакина и не верю, что он способен на гадость. Знаю некоторые его чудачества, но у него настоящее художественное чутье, и он скажет такое, что стоит послушать. Кстати, я собираюсь написать его портрет.

— Портрет?

— Да, да, вы ведь не знаете его так, как я. У Хоакина огненная, мятущаяся душа.

— Более холодного человека…

— Так только кажется. И под холодным покровом может полыхать такой внутренний огонь, который сжигает…

Суждение Авеля дошло до ушей Хоакина и внесло в его душу еще больше сомнений и колебаний. «Действительно, каково его мнение обо мне? — рассуждал Хоакин. — Неужто и вправду он принимает меня за человека с огненной, мятущейся душой? Быть может, он и впрямь считает меня жертвой капризов судьбы?»

И тут он совершил то, что заставило его впоследствии глубоко устыдиться. Произошло это так: к ним в дом поступила прислуга, ранее служившая у Авеля. Хоакин стал обхаживать ее, делать какие-то двусмысленные намеки, — впрочем, не компрометирующие его, — и все это только для того, чтобы выведать у нее, что говорили о нем, Хоакине, в доме Авеля.

— Ну не стесняйся, скажи: разве ты не слышала, что они там говорили обо мне?

— Ничего не слышала, хозяин.

— Неужели они никогда обо мне не говорили?

— Да нет, упоминать-то, кажется, упоминали, но ничего особенного не говорили.

— Так-таки ничего и не говорили?

— Я, по крайней мере, ничего не слыхала. За столом они разговаривают мало, а если и говорят, так все обыкновенное… Да еще про картины хозяина…

— Понятно. Так, значит, обо мне ни слова?

— Я, по крайней мере, не вспомню.

Расставшись со служанкой, Хоакин почувствовал к себе непреодолимое отвращение. «Должно быть, я выгляжу совершенным идиотом, — решил он. — Что подумает обо мне эта девчонка?» И так стала его угнетать эта мысль, что он настоял на том, чтобы под первым же благовидным предлогом служанка была уволена. «А что, если, — спохватился Хоакин вскоре после того, как ее уволили, — она вернется к Авелю и все расскажет?» И он уже готов был просить жену, чтобы она вернула служанку. Но так и не решился. И теперь он с опаской выходил на улицу, боясь ее повстречать.

Наступил день банкета. Накануне Хоакин не спал всю ночь.

— Иду давать бой, Антония, — сказал он жене, прощаясь.

— Да просветит тебя господь, и да не оставит он тебя советом, Хоакин.

— Только взгляну на дочку, на бедную мою Хоакиниту…

— Да, да, пойди взгляни на нее… Она спит…

— Бедняжка! Она еще не знает, что значит быть одержимым! Но я клянусь тебе, Антония, что сумею изгнать беса, вселившегося в меня. Я его вырву, задушу и брошу к ногам Авеля… С какой радостью я поцеловал бы ее, если б не боялся разбудить…

— Не бойся, Хоакин! Поцелуй ее!

Отец наклонился и поцеловал спящую дочь, а она ответила ему во сне сладкой улыбкой.

— Видишь, Хоакин, она тоже благословляет тебя.

— До свидания, жена! — И он поцеловал ее долгим-долгим поцелуем.

А когда он ушел, Антония опустилась на колени перед изображением богоматери.

За обычной банкетной болтовней угадывалось злорадное ожидание. Хоакин, сидевший по правую руку от Авеля, был очень бледен. Он почти не ел и все время молчал. Сам Авель начал мало-помалу чего-то опасаться.

После десерта послышалось шиканье, и начала устанавливаться тишина. Кто-то сказал: «Пусть скажет речь!» Хоакин поднялся. Он начал дрожащим, глухим голосом, но постепенно голос окреп и зазвучал с какой-то совершенно новой, неожиданной интонацией. В тишине, заполнившей зал, был слышен только его голос. Удивление было всеобщим. Еще никогда не произносилась хвала столь зажигательная, столь пылкая, преисполненная такой восторженности и тепла к произведению и его автору. Когда же Хоакин стал вспоминать о годах детства, проведенных вместе с Авелем, о годах, когда еще ни тот, ни другой не подозревали, что им сулит грядущее, многие почувствовали, как на глаза у них навертываются слезы…

— Никто не знает его лучше, чем я, — говорил Хоакин. — Мне кажется, что тебя, Авель, я постиг глубже, чем самого себя, во всяком случае — объективнее, а тем самым и чище, ибо, копаясь в себе, мы замечаем лишь грязь, прах, из которого мы сотворены. Только в других мы способны заметить то лучшее, что заключено в нас самих, способны полюбить его. И способность эта выражается в преклонении и восторге. В своем искусстве он достиг того, чего я хотел достигнуть в своем. Уже по одному этому он для меня великий образец; его слава служит мне стимулом в работе и утешает меня, когда я думаю о той славе, которой сам я добиться не смог. Он принадлежит нам всем; но мне — больше других, и я, восторгаясь его картиной, тем самым присваиваю ее себе, делаю ее настолько же своей, насколько она принадлежит ему, ее создателю. И в этом я нахожу утешение для своей посредственности…

Его голос временами звучал как стон. Присутствующие были подавлены, смутно прозревая гигантскую драму этой души, пребывающей в борении с демоном.

— Взгляните на фигуру Каина, — продолжал Хоакин, как бы по капле роняя рдеющие от жара слова, — трагического Каина, странствующего землепашца, первого градостроителя, отца всякого ремесла, прародителя зависти и гражданского общежития! Взгляните на эту фигуру! Взгляните, с какой нежностью, с каким состраданием, с какой любовью к несчастному написана эта картина. Бедный Каин! Наш Авель Санчес любуется Каином, подобно тому как Мильтон любовался Сатаной^{88}, он влюблен в своего Каина, как Мильтон был влюблен в своего Сатану, ибо любование означает любовь, а любовь означает сострадание. Наш Авель проникся пониманием катастрофы, незаслуженного несчастья того, кто убил первого Авеля. А ведь, согласно библейской легенде, с убийством Авеля на землю ступила смерть. Наш Авель дает нам понять вину Каина, — ибо он был виновен, — но в то же время он вызывает сочувствие к нему, заставляет его полюбить… Эта картина — акт великой любви!

Когда Хоакин кончил, в зале воцарилось молчание, которое сменилось шквалом аплодисментов. И тогда поднялся Авель и, бледный, смущенный, взволнованный, со слезами на глазах, сказал своему другу:

— Хоакин, то, что ты сейчас сказал, куда выше моей картины, всех картин, которые я написал, всех, которые я напишу… Твоя речь — вот, вот подлинное произведение искусства, творение великой души. А ведь до сих пор я и сам не подозревал, что у меня вышло. Не я, а ты истинный создатель этой картины, только ты!

Закадычные друзья, зарыдав, обнялись под грохот аплодисментов и приветственные возгласы собравшихся, которые от избытка чувств повскакали со своих мест. И пока они обнимались, дьявол шептал Хоакину: «Если бы ты мог задушить его в своих объятиях…»

— Изумительно! — раздавалось со всех сторон. — Какой оратор! Какая речь! Кто бы мог ожидать? Как жаль, что никто не догадался пригласить стенографов.

— Это необыкновенно! — восклицал один из гостей. — Наверное, мне уже никогда не доведется услышать ничего подобного.

— У меня, — восклицал другой, — по телу мурашки бегали!

— Но смотрите, смотрите, как он, однако, побледнел!

И это была правда. Хоакин почувствовал себя после победы побежденным, почувствовал, как погружается в бездну грусти. Нет, дьявол его не покинул. Эта речь была таким успехом, какого он никогда не испытывал и какого он никогда не испытает. Успех пробудил в нем искушение целиком отдаться ораторскому искусству, чтобы на этом поприще снискать славу, которая бы затмила славу Авеля-живописца.

— Ты видел, как плакал Авель? — спрашивал уже при выходе один из присутствовавших.

— Это оттого, что речь Хоакина стоит всех его картин. Своей речью он создал эту картину. Надо будет так и назвать ее: «Картина на мотив речи…» Отбрось речь — и что останется от картины? Ровнехонько ничего, за исключением первой премии!

Когда Хоакин вернулся домой, Антония поспешила ему навстречу и обняла его:

— Мне уже все известно, мне рассказали. Вот видишь! Теперь ты убедился, кто стоит большего! Пусть знает, что если его картина чего-нибудь да стоит, то только благодаря твоей речи.

— Верно, Антония, верно, но…

— Какое же «но»? И ты все еще…

— Да, я все еще… Не хочу рассказывать вещи, которые злой демон нашептывал мне, пока мы обнимались…

— Нет, нет, лучше не рассказывай, молчи!

— Так закрой мне рот.

И Антония закрыла ему рот долгим, жадным, влажным поцелуем; глаза ее были затуманены слезами.

— Что ж, может быть, так тебе и удастся изгнать злого демона, выпить его из меня поцелуями…

— Чтобы он вселился в меня, не так ли? — попыталась отшутиться бедняжка.

— Да, попробуй высосать его из меня, тебе он не принесет вреда, в тебе он наверняка умрет — утонет в твоей крови, как в святой воде.

Когда же Авель, вернувшись домой, остался наедине с Еленой, она сказала:

— Ко мне заходили и рассказывали о речи Хоакина. Он чуть было не испортил твое торжество… чуть было не затмил тебя!..

— Не говори так, жена, раз ты сама не слышала.

— Какая разница? Мне же все рассказали.

— Он говорил от чистого сердца. Он потряс меня. Даю слово, что я сам не подозревал, что я пишу, пока не услышал его объяснений.

— Не верь Хоакину… Не верь ему… Если он хвалит, значит, он что-то задумал…

— А почему он не мог сказать то, что чувствует?

— Ты сам знаешь, что он просто лопается от зависти к тебе…

— Замолчи!

— Да, да, лопается, подыхает от зависти…

— Замолчи, немедленно замолчи, Елена!

— И это вовсе не из ревности — он меня уже не любит, если только он вообще когда-нибудь меня любил… а из простой зависти… зависти…

— Замолчи! Немедленно замолчи! — прорычал Авель.

— Хорошо, я замолчу, но ты сам увидишь…

— Я уже видел, слышал, и хватит с меня. Замолчи, говорю я тебе!

Но увы! Героическое усилие на банкете не излечило несчастного Хоакина.

«Я начал раскаиваться в своей речи, — записал он в «Исповеди», — сожалеть о том, что не дал выхода затаенной своей страсти и не попытался таким образом от нее избавиться, — сожалеть, что не решился покончить с ним как художником, обнажив всю фальшивую нарочитость его искусства, его подражательность, его холодную, рассудочную технику, отсутствие в нем подлинной души и человеческого тепла. Одним словом, я раскаивался в том, что не убил его славу художника. Сказав правду, определив его заслуги по справедливой цене, я бы мог избавиться от снедающей меня ненависти. Кто знает, быть может, Каин — тот, библейский, убивший другого Авеля, — быть может, он даже возлюбил своего брата, когда увидел его поверженным. Но, так или иначе, речь на банкете дослужила причиной моего обращения. С того времени я обрел веру».

То, что Хоакин назвал в своей «Исповеди» обращением, было вот чем: Антония, его супруга, видя, что речь на банкете исцеления не принесла, и опасаясь, что исцеление тут вообще невозможно, стала склонять Хоакина к религии предков, к собственной ее религии, к религии его дочери, к молитве.

— Ты должен сходить на исповедь…

— Ты же знаешь, что вот уже много лет я не бывал в церкви…

— Тем более.

— Но если я не верю во все это…

— Так тебе кажется. Святой отец говорил мне, что все вы, люди науки, воображаете, будто не верите, а на самом деле верите. Я знаю, что вера, которой тебя обучала мать, которой я обучу нашу дочь…

— Хорошо, хорошо, оставь меня!

— Нет, не оставлю. Сходи на исповедь, прошу тебя.

— А что скажут те, кто знает мой образ мыслей?

— Ах, вот в чем дело! Давно ли ты стал считаться с чужим мнением!

Разговор этот, однако, запал Хоакину в душу, и он стал вопрошать себя, действительно ли он не верит, а если и не верит, то не попробовать ли все же обратиться за исцелением к церкви. И он начал посещать храм, подчас даже демонстративно, как бы бравируя перед теми, кто знал его далеко не религиозные настроения. Так в конце концов отправился он к исповеднику. И там, в исповедальне, он обнажил свою душу.

— Я ненавижу его, отец, ненавижу всей душой, и, не верь я, как верю, не желай я верить, как хочу верить, я убил бы его…

— Но согласитесь, сын мой, это не есть ненависть: это же зависть…

— Всякая ненависть есть зависть, отец; всякая ненависть есть зависть.

— Вот и надо вместо нее воспитать в себе дух благородного соревнования, попытаться достичь совершенства в своей профессии и, служа господу, служить ей как можно лучше…

— Не могу, не могу я работать! Его слава не дает мне покоя.

— Надо сделать над собой усилие… Для этого-то и дарована человеку свобода…

— Я не верю в свободу воли, отец. Я врач.

— Однако…

— В чем провинился я, что бог создал меня таким злобным, завистливым, скверным? Что за отравленную кровь передал мне отец?

— Сын мой… сын мой…

— Нет, не верю я в человеческую свободу, а тот, кто не верит в свободу, не бывает свободен. Нет, я не свободен! Быть свободным — значит верить в то, что ты свободен!

— Вы злой, потому что не верите в бога.

— А разве неверие в бога есть злоба, отец?

— Я не хочу этою сказать, но то, что ваша злобная страсть проистекает от неверия в бога…

— Но тогда я снова могу спросить: разве неверие в бога есть злоба?

— Да, злоба.

— Но я ведь разочаровался в боге потом, оттого что он сотворил меня злым, подобно тому как он сотворил злым и Каина. Сам бог сотворил меня неверующим…

— Он сотворил вас свободным…

— Да, свободным для зла.

— Но и для добра!

— Зачем я родился, отец?

— Спросите-ка лучше, для чего вы живете…

Авель написал деву Марию с ребенком. Это был точный портрет Елены с маленьким Авелем на руках. Картина имела успех, с нее были сделаны фоторепродукции, и вот перед одной из таких роскошных фоторепродукций стоял на коленях Хоакин и восклицал, обращаясь к богородице:

— Спаси и помилуй мя!

Но в то время как он так молился, бормоча вполголоса какие-то слова, словно прислушиваясь к ним, другой голос, более глубокий, шедший откуда-то изнутри, нашептывал ему: «Если бы он умер! Если бы он оставил ее свободной!» И слова молитвы не могли заглушить этот голос.

— Ты что — решил заделаться мракобесом? — однажды спросил Хоакина Авель.

— Я?

— Да, да, ты! Я слышал, будто ты бросился в объятия церкви, ходишь ежедневно к обедне… Ну, а поскольку ты никогда не верил ни в бога, ни в черта, да и вообще так просто обращения не совершаются, то вот я и решил, что ты заделался мракобесом!

— А тебе что?

— Ничего, я вовсе не требую отчета, но… скажи, ты действительно веришь?

— Мне необходимо верить.

— Тогда другое дело. Но веришь ли ты в самом деле?

— Я тебе ответил, что мне необходимо верить, а потому лучше не спрашивай.

— А вот мне так хватает своего искусства; в нем и заключается моя вера.

— То-то ты пишешь пречистых дев…

— Да, я написал Елену.

— Ну, такой, пожалуй, ее не назовешь…

— Для меня она именно такая. Она мать моего сына…

— И только?

— Всякая мать — пречистая дева, поскольку она мать.

— Ты, кажется, ударился в теологию?

— Черт его знает, но я ненавижу мракобесие и ханжество. Мне сдается, что все это — порождение зависти, и меня, признаться, очень удивляет, что и ты вырядился в общий мундир, ты, который так отличаешься от толпы жалких посредственностей.

— Интересно, интересно, объясни-ка это получше, Авель!

— Все очень просто. Умы примитивные, вульгарные, не могущие возвыситься над посредственностью, не переносят успеха других и стремятся поэтому напялить и на них мундир общепринятой догмы, скроенный по единому образцу, лишь бы те ничем не выделялись. В основе всякой ортодоксии, поверь, будь то в религии, будь то в искусстве, лежит зависть. Все мы имеем возможность одеваться, как нам заблагорассудится, но один шьет себе наряд оттеняющий природное изящество фигуры его владельца, и таким образом привлекает к себе внимание женщин, — другому же человеку, вульгарному и безвкусному, вздумай он подражать, тот же костюм пошел бы как корове седло. Потому-то люди вульгарные, бездарные и безвкусные — а это все завистники — и измыслили некое подобие мундира, некую единообразную моду, а мода — один из видов ортодоксии. Не обманывайся, Хоакин: то, что именуют опасными, безбожными, неправедными идеями, — это лишь те идеи, которые не подходят для нищих разумом, для тех, кто не имеет ничего своего, ни капли оригинальности, а разве только обычный так называемый здравый смысл да запас общепринятых суждений. Всего больше ненавидят они воображение, ибо сами отродясь его не имели.

— А даже если бы так оно и было на самом деле, — воскликнул Хоакин, — разве те, кого презрительно называют вульгарными, примитивными посредственностями, разве не имеют они права на самозащиту?

— А ты помнишь, как в прошлый раз ты защищал в моем доме Каина, этого великого завистника, а потом еще в своей незабываемой речи, которую я и умирая буду помнить, в той речи, которой я так обязан своей репутацией, разве ты не учил нас, не учил меня понимать душу Каина? Но ведь Каин уж ни в коем случае не был примитивным, не был вульгарным, не был посредственностью…

— Зато он был отцом всех завистников…

— Да, но это была совсем иная зависть, ничего не имеющая общего с завистью этих людишек… В зависти Каина было величие; зависть же фанатичного инквизитора — нечто ублюдочно жалкое, ничтожное. И мне грустно видеть тебя среди подобных инквизиторов.

«А ведь он, — размышлял по его уходе Хоакин, — просто читает в моей душе! И притом, кажется, вовсе не подозревает того, что происходит во мне. Он размышляет и говорит, как рисует, не зная, что говорит и что рисует. Он весь — интуиция, хоть я и пытаюсь усмотреть в нем рассудочного ремесленника…»

Хоакину стало известно, что Авель завел интрижку с одной своей натурщицей, и это еще больше утвердило его в прежнем мнении, что женился он на Елене вовсе не по любви. «Они поженились, — рассуждал Хоакин, — нарочно, чтобы унизить меня. Ведь совершенно очевидно, — продолжал он рассуждать, — что Елена не любит его и не может любить… Она никого не любит, она не способна на нежные чувства; она всего лишь красивый футлярчик для тщеславия… Только из тщеславия и презрения ко мне она вышла за него замуж, из тщеславия или просто из каприза она способна и изменить мужу… Пожалуй, даже со мной, Хоакином, руку которого она когда-то отвергла…» И в нем снова вспыхнуло прежнее чувство к Елене, которое, казалось, и не тлело уже под слоем давно остывшего пепла, которое, казалось, давно заморозил лед ненависти. Да, да, несмотря на все, он продолжал оставаться влюбленным в эту королевскую паву, кокетку, натурщицу своего мужа. Конечно, Антония была во всех отношениях достойнее ее, но Елена осталась Еленой… К тому же месть… Что может быть сладостней мести? Ничто так не согрело бы заледенелое сердце!

И как-то, улучив час, когда Авель отсутствовал, Хоакин отправился к нему домой. Его встретила Елена, та самая Елена, перед обожествленным ликом которой он столь тщетно молил о защите и спасении.

— Авель мне говорил, — сказала ему кузина, — что ты ударился в религию. Это Антония склонила тебя к религии или, наоборот, религия помогает тебе избегать Антонию?

— Не понимаю.

— Дело в том, что мужчины часто становятся благочестивыми либо по наущению своих супруг, либо стремясь под любым предлогом видеться с ними пореже…

— Есть и такие, которые бегут от своих супруг вовсе не для того, чтобы посещать церковь.

— Есть и такие.

— Да, есть. Впрочем, твой муж, который наболтал тебе обо мне, кое-что мог бы по этому поводу порассказать… Да и, кроме того, молюсь я не только в церкви…

— Еще бы! Всякий благочестивый человек должен молиться прежде всего дома.

— Я и молюсь дома. Главные свои молитвы я обращаю к пресвятой деве, которую прошу защитить и спасти меня.

— Мне очень нравится это твое благочестие.

— А ты знаешь, перед чьим образом я возношу свои молитвы?

— Откуда же мне знать…

— Перед образом, который написал твой муж…

Зардевшись, Елена как-то беспокойно взглянула на сына, спавшего в углу кабинета. Внезапность атаки обескуражила ее. Но, несколько оправившись от своего смущения, Елена ответила:

— Знаешь, Хоакин, поступок твой кажется мне бесстыдным и лишь доказывает, что все твое благочестие — всего-навсего непристойный фарс, а может быть, и хуже…

— Клянусь богом, Елена…

— Вторая заповедь гласит: не произноси имя господне всуе.

— И тем не менее я клянусь, Елена, что мое обращение было истинным, я искренне пожелал верить, пожелал защитить себя верой от пожирающей меня страсти…

— Знаю я твою страсть!

— Нет, ты не знаешь ее!

— Отлично знаю. Ты просто ненавидишь Авеля.

— Почему же ненавижу?

— Тебе лучше знать. Ты всегда его терпеть не мог, даже еще до того, как познакомил нас.

— Неправда!.. Неправда!

— Нет, правда, святая правда!

— Но все же почему я должен был его ненавидеть?

— Потому что у него имя, успех… А разве у тебя нет клиентуры? Разве ты мало зарабатываешь на ней?

— Видишь ли, Елена, я открою тебе всю правду, без утайки. Мне этого мало! Я мечтал о настоящей славе, о науке, о том, чтобы имя мое было связано с каким-нибудь необычайным научным открытием…

— Так займись наукой! Чего-чего, а таланта тебе не занимать.

— Займись наукой… займись наукой… Да, Елена, я бы занялся наукой, если бы свою славу я смог сложить к твоим ногам…

— А почему не к ногам Антонии?

— Не будем говорить о ней.

— А, так вот до чего ты докатился! Ты подстерегал, пока мой Авель, — Елена сделала особое ударение на слове мой, — уйдет из дома, чтобы прийти сюда с гнусными объяснениями?

— Твой Авель… твой Авель… Да твой Авель на тебя плюет, если хочешь знать!

— Как? Вдобавок ко всему ты еще и сплетник, наушник, соглядатай?

— У твоего Авеля есть и другие натурщицы, кроме тебя.

— Ну и что из этого? — взорвалась Елена. — Что из того, что у него есть другие? Значит, он умеет их завоевать! Может, ты и в этом завидуешь ему? Уж не оттого ли, что ничего другого тебе не остается, кроме как довольствоваться своей Антонией? А, теперь я понимаю! Только потому, что он сумел найти другую, ты тоже поспешил сюда в надежде получить другую? И ты явился сюда с грязными сплетнями? Тебе не стыдно, Хоакин? Уходи, уходи прочь, Хоакин, меня тошнит от одного твоего вида!

— Ради бога, Елена, пожалей меня… не обрекай на смерть!

— Уходи, уходи, отправляйся в церковь, лицемер, жалкий завистник! Иди, пусть Антония полечит тебя, если тебе так плохо!

— Елена, Елена, ты одна можешь меня вылечить! Поступай как знаешь, Елена, но подумай только, что ты навсегда теряешь человека…

— Неужели ты хочешь, чтобы ради твоего спасения я навсегда потеряла мужа?

— Ну, этого тебе нечего терять; его ты уже потеряла. От тебя ему ничего не нужно. Он не способен тебя любить. Я, только я один люблю тебя, люблю всей душой, люблю с нежностью, о какой ты даже не могла мечтать.

Елена поднялась, подошла к сыну и, разбудив его, взяла на руки; затем, обращаясь к Хоакину, сказала:

— Уходи! Сын Авеля приказывает тебе уйти! Убирайся!

Хоакин захандрил еще пуще. Злость на то, что он обнажил свою душу перед Еленой, позор, который довелось ему претерпеть в доме Елены, когда его просто выставили за дверь, из чего он с очевидностью усмотрел, что она всегда его презирала, еще больше разбередили ему душу. Но и тут он сумел взять себя в руки, стремясь обрести в супруге и дочери утешение и поддержку. Однако домашняя жизнь стала казаться ему еще более мрачной, да и сам он стал более желчным и раздражительным.

В то время служила у них в доме горничной одна очень богобоязненная женщина, которая старалась не пропустить ни одной обедни, а все свободное от работы время проводила на молитве у себя в комнате. Ходила она всегда не поднимая глаз и отвечала на все вопросы с необычайной кротостью, каким-то чуть гнусавым голосом. Хоакин не переносил ее и старался выговаривать ей всякий раз, едва представлялся к тому случай. «Вы правы, хозяин», — отвечала она, по обыкновению.

— Как это я прав? — воскликнул однажды потерявший терпение хозяин. — Вот уж на этот раз я вовсе не прав!

— Хорошо, хорошо, не сердитесь: значит, вы не правы.

— И все?

— Не понимаю вас.

— Как это не понимаешь, лицемерка, ханжа ты этакая? Почему ты не защищаешься? Почему не возразишь мне? Почему не бунтуешь?

— Бунтовать? Господь и пречистая дева запрещают мне это.

— Ты хочешь большего, — вмешалась в разговор Антония, — чем простого признания в своих ошибках?

— Нет, она их не признает. Она преисполнена гордыни!

— Я преисполнена гордыни?

— Вот видишь? Это и есть гордыня, и притом самая лицемерная, — не признавать ее. Тебе хочется упражняться в долготерпении и кротости. И ты решила проделывать это за мой счет? Ведь ты каждый мой приступ раздражительности и гнева принимаешь как некую власяницу, которая дает тебе удобную возможность поупражняться в собственной добродетели и смирении. Но за мой счет — спасибо! Нет, нет и нет! За мой счет — слуга покорный! Напрасно ты думаешь, что я буду для тебя лестницей, по которой ты сможешь взобраться на небо! Это и есть ханжество!

Бедная служанка рыдала, бормоча между всхлипываниями какие-то молитвы.

— Но что же делать, Хоакин, — сказала Антония, — если она и в самом деле такая безответная… Зачем же ей восставать? Если бы она восстала, ты бы осердился еще сильнее.

— Нет! Ни за что на свете! Ведь это же бесчестно использовать слабости своего ближнего с целью поупражняться в собственной добродетели. Пусть спорит, пусть не будет покорной, пусть будет человеком… — а не рабой…

— Я же говорю, Хоакин, что это привело бы тебя в еще большее раздражение.

— Нет, что и в самом деле меня раздражает, так это претензии на высшее совершенство.

— Вы ошибаетесь, хозяин, — сказала служанка, не подымая глаз, — я не считаю себя лучше кого бы то ни было.

— Нет? А я вот считаю себя лучше! И тот, кто не считает себя лучше других, — просто безмозглый тупица. Скажи, вот ты согласилась бы, например, считать себя самой большой грешницей среди женщин! Ответь-ка, пожалуйста!

— Таких вещей не спрашивают.

— Нет, изволь ответить; ведь говорят же, что даже святой Луиджи Гонзага считал себя величайшим грешником среди мужчин. Так что не увиливай и отвечай: считаешь ли ты себя самой большой грешницей среди женщин?

— Грехи других меня не касаются.

— Идиотка, хуже чем идиотка! Убирайся отсюда вон!

— Да простит вам бог, как я вам прощаю.

— Прощаешь? Скажи, в чем ты меня прощаешь? За что меня должен прощать господь? Скажи-ка!

— Что ж, хозяин, мне очень жаль покидать вас, но я не могу служить в вашем доме.

— Вот с этого ты и должна была начать, — заключил Хоакин.

Оставшись наедине с женой, Хоакин сказал:

— А разве эта ханжа не будет теперь повсюду рассказывать, что я рехнулся? А может быть, я и в самом деле рехнулся, Антония? Скажи, я сошел с ума или нет?

— Ради бога, Хоакин, прекрати этот разговор…

— Да, да! Я сам чувствую, что рехнулся… Запри меня. Ведь я непременно сойду с ума!

— Возьми себя в руки, Хоакин!

Он сосредоточил все свои помыслы на единственной дочери, на ее воспитании и обучении, на ограждении ее от грязи и пороков человеческого рода.

— Гляди, — нередко говаривал он жене, — ведь это счастье, что она у нас одна, что больше у нас нет детей.

— А разве тебе не хотелось бы сына?

— Нет, нет, лучше дочь: ведь ее куда легче держать в стороне от дрязг и непристойностей этого мира. Да и потом, будь у нас двое, непременно явилась бы между ними зависть…

— Ну нет!

— Да, да, непременно явилась бы! Ведь никак невозможно поделить между ними ласку поровну: то, что дается одному, неизбежно отнимается от другого. Каждый просит все для себя, и только для себя. Нет, нет, я бы нипочем не хотел очутиться в положении господа бога…

— В каком положении?

— Иметь такое количество детей. Разве не говорят, что все мы — божьи дети?

— Пожалуйста, не богохульствуй, Хоакин…

— Одни здоровы только для того, чтобы другие были больны… Стоило бы присмотреться к распределению недугов!

Хоакин не пожелал, чтобы его дочь училась вместе с другими детьми. Поэтому он пригласил учительницу домой, а иногда и сам в свободные минуты занимался с дочерью.

Бедняжка Хоакинита быстро угадала в своем отце страдальца. От него же она восприняла горькую концепцию жизни и мироустройства.

— Говорю тебе, — твердил Хоакин жене, — что, имея одного ребенка, нам не нужно распылять ласку…

— А говорят, что чем больше распылять, тем лучше урожай…

— Пустые россказни! Помнишь этого несчастного Рамиреса, того, что занимал должность прокурадора^{89}? Так вот, отец его имел двух сыновей, двух дочерей и почти пустой карман. В доме — хоть шаром покати, второго блюда за обедом не знали; только Рамирес-отец получал второе, от которого он иной раз давал отведать одному из сыновей и одной из дочерей, и при этом всегда одним и тем же. Иногда же, по праздничным дням, давали две порции второго на всех и еще одну — специально для него, главы дома, который должен же был чем-то отличаться от остальных. Иерархию нужно соблюдать. Вечером, отходя ко сну, Рамирес-отец всегда целовал одного сына и одну дочь, но никогда не двух других.

— Какой ужас! И почему же?

— Откуда я знаю?.. Видно, они казались ему красивее, лучше…

— Вроде как Карвахаль, который не переносит даже вида своей младшей дочери…

— Это потому, что она родилась поздно, через шесть лет после предыдущей, когда дела его пошатнулись. И вот вдруг новая обуза, да к тому же еще и неожиданная. Поэтому-то ее и называют втирушей.

— Боже, какой ужас!

— Такова жизнь, Антония, рассадник всевозможных ужасов. Так восславим господа, что он ниспослал нам только одного ребенка.

— Замолчи!

— Заставь меня замолчать.

И она заставила его замолчать.

Сын Авеля пошел по медицинской части, и отец его часто рассказывал Хоакину об успехах молодого человека. Иногда беседовал Хоакин и с самим юношей и даже проникся к нему известной симпатией: настолько ничтожным показался ему этот юноша.

— И как это ты решил пустить его по медицине, а не приохотил к живописи? — спросил он Авеля.

— Не я решил пустить его по медицине, он сам этого захотел. К искусству у него нет склонности.

— Понятно, для занятий медициной, конечно, не требуется никакой склонности…

— Я этого не сказал. Уж больно ты любишь все выворачивать наизнанку. К живописи у него нет не только склонности, но даже простого любопытства. Хорошо, если он на секунду задержится, чтобы хоть краешком глаза взглянуть на мою работу. Он даже не спрашивает, над чем я работаю.

— А может, это и лучше, что он не интересуется живописью…

— Почему?

— Представь себе, что он занялся живописью, и тогда одно из двух: или он будет писать лучше тебя, или хуже. Если хуже, то это значит быть Авелем Санчесом-сыном, которого все будут называть Авелем Санчесом Плохим, или просто Санчесом Плохим, или, наконец, Авелем Плохим. А ведь согласись, что попасть в такое положение и в самом деле не слишком приятно…

— А если бы он превзошел меня?

— Тогда бы ты этого не потерпел.

— Не нужно мерить на свой аршин.

— Кому-кому, а мне-то уж не рассказывай эти бредни. Ни один художник не переносит славы другого, особенно когда дело касается сына или брата. Уж лучше пусть это будет посторонний. Одна мысль о том, что кто-то твоей же собственной крови превосходит тебя… Только не это! Чем это объяснить? Нет, ты разумно сделал, что пустил его по медицинской части.

Да, пожалуй, это и выгоднее в смысле денег.

— Уж не хочешь ли ты меня уверить, что живопись тебя плохо кормит?

— Да нет, кое-что она, конечно, дает.

— А славу ты ни в грош не ставишь?

Славу? Пока она держится…

— Деньги еще меньше держатся.

— Но все же они надежнее.

— Брось комедию ломать, Авель, не прикидывайся безразличным к славе.

— Даю тебе слово, что сейчас меня заботит одно — оставить сыну наследство.

— Ты оставишь ему громкое имя.

— В наше время это небольшая ценность.

— Твое имя — ценность!

— Моя подпись, пожалуй… Санчес! Хорошо еще, что не надо подписываться Авель С. Пуиг! — чтобы все принимали его за маркиза из дома Санчесов. Да и, кроме того, имя Авель снимает двусмысленность с фамилии Санчес, Авель Санчес — звучит неплохо.

Стремясь бежать от самого себя, изгнать из своих мыслей вечно присутствовавшего в них Авеля и тем самым освободить свое сознание от всего мучительного и больного, что было в нем, Хоакин зачастил в одну компанию, постоянно собиравшуюся в казино. Ему казалось, что царившая там атмосфера беспечности и непринужденной беседы послужит ему чем-то вроде наркотика, будет пьянить его. Разве не бывает людей, которые в вине ищут забвения от иссушающей страсти, топят в нем безнадежную любовь? Вот и он, Хоакин, решил потопить свою страсть в застольных разговорах, предпочитая, правда, больше слушать, чем принимать в них активное участие. Но оказалось, что лекарство было хуже самой болезни.

Шел он туда всегда с твердой решимостью не давать воли скверному настроению, смеяться, шутить, словно невзначай вставлять свои замечания, разыгрывать незаинтересованного стороннего наблюдателя жизни, добродушного, как и всякий профессиональный скептик, и вполне согласного с тем, что понимать — это и значит прощать; во всяком случае, Хоакин собирался и виду не подавать, что душу и волю его подтачивает рак. И тем не менее болезнь срывалась, можно сказать, у него прямо с языка, она обнаруживалась в словах его в момент, когда этого меньше всего можно было бы ожидать, и все присутствующие мигом улавливали в них гнилостный запах тяжелого недуга. А Хоакин возвращался домой раздраженный самим собою, упрекая себя в трусости, в неумении владеть собой и решая, что никогда в жизни он больше не пойдет в эту компанию. «Нет, — твердил себе Хоакин, — нет, больше я туда ни ногой, я не должен туда ходить; эти разговоры только ухудшают мое самочувствие, заставляют больше страдать, подливают масла в огонь. Атмосфера там ядовитая, насквозь пропитанная всякими темными страстями и страстишками; нет, эти сборища не для меня! Единственно в чем я нуждаюсь — это в одиночестве, и только в одиночестве! Благодатном одиночестве!»

И Хоакин снова и снова возвращался в казино.

Возвращался оттого, что не мог снести одиночества. Ведь, оставаясь один, он никогда не оставался наедине с собой, неизменно присутствовал и тот, другой. Другой! Однажды Хоакин даже поймал себя на том, что ведет самый настоящий диалог с тем, другим! И вот тот, другой, в этих одиночных диалогах, в этих диалогизированных монологах, говорил ему вещи безразличные или необязательные, не выказывал никакого недружелюбия. «Интересно, почему он не ненавидит меня, боже ты мой! — спрашивал себя Хоакин. — Почему он не ненавидит меня?»

Однажды он сам поймал себя на том, что в какой-то гнусной, дьявольской молитве просил бога вселить в душу Авеля ненависть к нему, Хоакину. Как-то в другой раз у него вырвалось: «Ах, если бы он стал завидовать мне… Если бы он стал завидовать мне!..» И при этой мысли, которая, подобно белой молнии, прорезала сумрак его души, он почувствовал радость, словно в душе его все потеплело и оттаяло… радость, которая заставила трепетать все его существо, до мозга костей. «Внушать зависть!.. Внушать зависть!..»

«А вдруг дело совсем не в этом, — тут же подумал Хоакин, — вдруг я ненавижу самого себя, завидую самому себе?..» Он подошел к двери, запер ее на ключ, огляделся вокруг и, убедившись, что никого нет, опустился на колени и сквозь слезы забормотал жаркую молитву: «Господи, господи! Ты же сам говорил: возлюби своего ближнего, как самого себя! А я не люблю своего ближнего, не могу его любить, ибо не люблю самого себя, не умею любить себя, не могу любить себя. Что ты сотворил со мной, господи?»

Затем он взял Библию и раскрыл ее на том месте, где сказано: «И сказал господь Каину: где твой брат Авель?» Затем медленно закрыл ее, пробормотав: «А где я?» Вдруг снаружи он услышал какой-то шум и поспешил отпереть дверь. «Папа, папочка!» — защебетала его дочка, вбегая в комнату. Ее чистый детский голосочек, казалось, вернул его к жизни. Хоакин поцеловал девочку и, склонившись к ней, прошептал на ухо: «Молись за своего отца!»

— Папа! Папа! — жалобно воскликнула девочка, крепко обнимая его за шею.

Уткнувшись головой в плечо дочери, Хоакин зарыдал.

— Что с тобой, папа, ты болен?

— Да, я болен. Но лучше оставь меня в покое и не спрашивай.

И Хоакин снова вернулся в казино. Упорствовать было бесполезно. Каждый раз он измысливал всевозможные предлоги, чтобы пойти туда. И мельница этой компании продолжала перемалывать его.

Наведывался туда и язвительный Федерико Куадрадо, который, слыша, например, что кто-то кого-то хвалит, неизменно спрашивал:

— А интересно, против кого направлена эта хвала? Я, например, твердо знаю, — говорил он своим бесстрастным, режущим голоском, — ведь стреляного воробья на мякине не проведешь, что, если хвалят одного, значит, непременно имеют в виду другого, кого хотят этой хвалой унизить. Это еще в том случае, когда восхваляют без недобрых намерений… С чистыми помыслами никто не хвалит.

— Ну, как сказать! — подхватил Леон Гомес, которому правилось подыгрывать цинику Куадрадо. — Вот здесь, среди нас, находится дон Леовихильдо, из уст которого еще никто не слышал хулы по адресу ближнего…

— Эка невидаль! — вмешался депутат местной провинции. — Все дело в том, что дон Леовихильдо — политик, а политики вынуждены со всеми поддерживать добрые отношения. А ты что скажешь, Федерико?

— Скажу, что дон Леовихильдо хотя ни о ком и не говорит плохо, зато обо всех плохо думает… Разумеется, он никогда не столкнет ближнего своего в яму, более того — не подтолкнет его к ней даже в том случае, если этого никто не увидит, ибо дон Леовихильдо не только боится уголовного кодекса, но и сильно побаивается ада. Но если кто-нибудь упадет в эту яму сам и проломит себе череп, дон Леовихильдо будет визжать от восторга. А чтобы в полной мере насладиться зрелищем проломанного черепа, он первым явится выразить свое соболезнование и «искреннее» сочувствие.

— Не понимаю, как можно жить с такими воззрениями, — сказал Хоакин.

— С какими воззрениями? — немедленно отпарировал Федерико. — Какие есть у Леовихильдо, у меня и у тебя?

— Обо мне никто не говорил! И мне не хотелось бы подливать масла в огонь.

— Но зато я говорю, сын мой, ведь здесь мы все знаем друг друга отлично…

Хоакин почувствовал, что бледнеет. Это «сын мой», которое употребил Федерико, его черный ангел, и которое он всегда употреблял, когда собирался наложить на кого-нибудь лапу, пронзило Хоакина, словно ледяной кинжал.

— Не пойму, откуда у тебя такая ненависть к дону Леовихильдо, — прибавил Хоакин, впрочем, тут же раскаявшись, едва он это произнес, ибо почувствовал, что сам способствует обострению спора.

— Ненависть? У меня к нему ненависть? Ненависть к этому ничтожеству?

— Да, да, не понимаю, чего он тебе дался…

— Во-первых, сын мой, возненавидеть человека можно и без того, чтобы он причинил тебе зло. В сущности, стоит человека возненавидеть, как ты уже без всякого труда можешь вообразить все то зло, которое он мог бы тебе причинить… Я вовсе не питаю к дону Леовихильдо ненависти больше, чем к кому-либо другому. Он человек, и этого довольно. К тому же еще порядочный человек!

— Ну, знаешь, для тебя, профессионального человеконенавистника… — начал было депутат местной провинции.

— Я уже сотню раз имел случай заметить вам, что человек, — это самое непристойное и испорченное животное на свете. А порядочный человек — это худший из людей.

— Ну, сел на своего конька! А ты что скажешь, ты, который прошлый раз разглагольствовал тут о честном политике и приводил в пример дона Леовихильдо? — обратился Леон Гомес к депутату.

— О честном политике! — взорвался Федерико. — Вот уж чего не бывает!

— Почему это? — разом спросили три голоса.

— Как почему? Да он же сам ответил на этот вопрос. Ведь он сам в своей речи имел нахальство назвать себя честным. Разве это честно давать такие эпитеты самому себе? Ибо сказано в Евангелии, что Христос, господь наш…

— Прошу, хоть Христа-то не приплетай сюда! — оборвал его Хоакин.

— Как? Тебе и имя Христа тоже неприятно, сын мой?

На миг установилась тишина, мрачная и холодная.

— Иисус Христос, — отчеканил Федерико, — наказал, чтобы его не называли милосердным, ибо милосерден один только предвечный. А вот среди христиан встречаются свиньи, которые имеют нахальство сами себя величать порядочными и благородными.

— Но ведь порядочность и благородство — это не то же, что милосердие, — вставил словечко дон Висенте, чиновник местного самоуправления.

— Браво, дон Висенте. Счастлив слышать от должностного лица хоть одно справедливое и разумное суждение.

— Следовательно, — заметил Хоакин, — никто не должен признаваться в своей порядочности и благородстве. А в бесчестности?

— Нет нужды, это и так очевидно.

— А сеньору Куадрадо хотелось бы, — сказал дон Висенте, — чтобы люди признавали свою подлость, но не думали меняться в лучшую сторону, не правда ли?

— Точнее не выразишь! — воскликнул депутат.

— А я вам скажу, сын мой, — протянул Федерико, выгадывая время на ответ. — Вы должны знать, чем замечательно таинство исповеди в нашей благомудрой матери церкви…

— Обычная дикость, — прервал его чиновник.

— Почему же дикость? Напротив, весьма мудрое учреждение. Исповедь дает возможность грешить безбоязненно, поскольку любой согрешивший заранее знает, что грех ему будет прощен. Разве не так, Хоакин?

— Понятно, если человек не покается, то и не…

— Да, да, сын мой, человек покается, затем согрешит, снова покается и снова согрешит, а так как он знает, что, согрешив, покается и, покаявшись, снова согрешит, то вот он и начинает каяться и грешить одновременно. Правильно?

— Человеческая душа — потемки, — наставительно произнес Леон Гомес.

— Сделай милость, не говори пошлостей! — перебил его Федерико.

— Почему же я говорю пошлости?

— Всякая философическая сентенция, всякая аксиома, всякое напыщенное обобщение, да еще облеченное в форму афоризма, — пошлость.

— А что же в таком случае представляет собой сама философия?

— Нет никакой философии, кроме той, что мы тут разводим…

— И заключается она в перемывании косточек своего ближнего.

— Правильно. Зато ничто другое и не идет ему так на пользу.

Когда пришла пора расходиться, Федерико подошел к Хоакину и спросил, не собирается ли тот домой, потому что он с удовольствием бы его проводил хотя бы часть пути. Когда же Хоакин ответил, что ему еще нужно нанести визит тут, совсем неподалеку, Федерико сказал:

— Понятно, ты просто хочешь отделаться от меня. Хочешь остаться один. Понимаю тебя.

— Что же тут понятного?

— Одиночество — это лучшее, что может быть на свете. Но когда одиночество станет тебе невмоготу, приходи ко мне. Никто не сумеет отвлечь тебя от твоих горестей лучше меня.

— А как же собственные твои горести? — поддел его Хоакин.

— Вздор! Кого они могут интересовать?..

И они расстались.

Бродил по городу один бедный-пребедный человек, родом из Арагона, отец пятерых детей; зарабатывал он на жизнь чем мог, когда — перепиской, когда — чем придется. Бедняга частенько обращался в своим друзьям и знакомым, — если, конечно, предположить, что таковые могут быть у подобного человека, — выклянчивая у них под различными предлогами два-три дуро в долг. Или, что было самое грустное, посылал кого-нибудь из своих сыновей, а то и жену с просительными записочками. Хоакин иной раз оказывал ему помощь, чаще всего тогда, когда его просили осмотреть кого-либо из заболевших членов этого семейства. Хоакин получал какое-то особенное удовольствие, оказывая помощь этому несчастному человеку. Он угадывал в нем жертву человеческой несправедливости.

Однажды он заговорил о нем с Авелем.

— Да, я знаю его, — ответил Авель, — некоторое время я даже давал ему работу. Но ведь он лодырь, бездельник. Под предлогом того, что ему необходимо отвлечься от своих горестей, он ежедневно шляется в кафе, хотя дома в это время нет ни крошки. Он не может отказать себе даже в ежедневной коробочке сигар. Горести свои он превращает в сигарный дым и выпускает кольцами к потолку.

— Это еще ничего не значит, Авель. На это дело нужно взглянуть поглубже, вникнуть в самую суть…

— Все это одни красивые слова. Надоело постоянное его вранье и кривлянье — берет деньги и непременно добавит: «При первом же удобном случае верну…» Уж лучше просить милостыню. Это куда честнее и благороднее. Прошлый раз он попросил у меня три дуро в долг; я дал ему три песеты и сказал: «Отдавать не нужно!» Нет, что ни говори, а он просто бездельник!

— Но разве он виноват?

— Ну, начинается: чем виноват да его ли это вина…

— Вот именно. Кто первопричина всякой вины?

— Лучше бросим этот разговор. Если хочешь помогать ему — помогай, я не возражаю. Да, пожалуй, я и сам при случае дам ему денег.

— Это-то я знаю, ибо внутренне ты…

— Что мы такое внутренне — говорить не будем. Я художник и мало интересуюсь тем, что там у человека внутри. Более того, скажу тебе прямо, я убежден в том, что внешность любого человека — это точный сколок того, что человек являет собой внутренне.

— Ну еще бы! Давно известно, что для тебя человек — всего лишь натура, модель…

— Тебе кажется, этого мало? А для тебя каждый человек — всего лишь клинический случай. Тебе приходится изучать, выслушивать, выстукивать людей, пытаясь проникнуть к ним внутрь…

— Незавидное занятие…

— Почему?

— Потому что, привыкнув разбираться во внутренней сути других людей, понемногу начинаешь прислушиваться к самому себе, ощупывать, изучать себя…

— Рассматривай это как преимущество. По мне, так и простого зеркала достаточно…

— А ты и правда смотришься иногда в зеркало?

— Конечно! А разве ты не знаешь, что я написал автопортрет?

— Разумеется, настоящий шедевр…

— Он и в самом деле недурен… А ты, ты хорошо изучил себя изнутри?

На следующий день после этого разговора Хоакин вышел из казино вместе с Федерико, которого он хотел расспросить об этом бесстыдном нищем попрошайке.

— Только скажи мне правду и, прошу тебя, на время оставь свой цинизм — ведь нас никто не слышит.

— Видишь ли, этому беспорточнику место в тюрьме, — там, по крайней мере, он бы и питался лучше, да и жил бы куда спокойнее.

— А что он такого натворил?

— Ничего не натворил; но должен был бы натворить, потому я и говорю, что место ему в тюрьме.

— А что он должен был бы натворить?

— Убить своего брата.

— Ну, опять ты сел на своего конька!

— Обожди, сейчас поясню. Этот бедняга, как ты знаешь, родом из Арагона. А там, в Арагоне, существует полнейшая свобода в праве наследования. Он имел несчастье родиться первенцем, быть главным наследником, а затем еще имел несчастье полюбить одну девицу, бедную, красивую и, по-видимому, порядочную. Отец воспротивился браку всеми силами и пригрозил сыну лишением наследства, если тот женится на своей возлюбленной. А сын, ослепленный любовью, сперва сильно скомпрометировал свою зазнобу, полагая таким образом вынудить отца дать согласие на брак и заодно отделиться от дома. И так продолжал он жить в селе, работал у тестя и тещи, надеясь со временем умаслить отца. А этот, как истый твердолобый арагонец, даже и ухом не повел. Так и умер старик, оставив все свое состояние младшему сыну, а состояньице вполне приличное. Когда же умерли родители жены нашего попрошайки, то побежал он к брату своему просить работы и помощи, а братец-то ему и откажи наотрез! Так вот, чтобы не убить своего братца, как того требовало сердце, он и переселился сюда клянчить милостыню да подаяние. История, как видишь, куда как поучительная.

— Да, тут есть над чем задуматься!

— Если бы он убил своего братца, эту разновидность Иакова^{90}, было бы плохо, но то, что он его не убил, тоже, как видишь, не лучше…

— А быть может, и хуже…

— Да, да, именно так! Ведь дело не только в том, что он живет презренной, позорной жизнью попрошайки, но он живет, ненавидя своего брата.

— А если бы он убил его?

— Тогда, по крайней мере, он излечился бы от ненависти, и теперь, раскаявшись в своем преступлении, он бы боготворил его память. Действие излечивает от дурных чувств, а ведь именно дурные чувства отравляют душу. Поверь мне, Хоакин, я-то знаю это очень хорошо…

Хоакин пронзительно взглянул на него и спросил:

— Уж не по собственному ли опыту?

— Знаешь, дорогой, лучше не спрашивай о том, что тебя не касается. Довольно будет с тебя, если я скажу, что весь мой цинизм — вещь чисто оборонительная. Я вовсе не сын того, кого вы все считаете моим отцом; я появился на свет от любовной связи моей матери и никого в мире не ненавижу так, как своего отца — отца по крови, который был настоящим палачом того, другого, чье имя из подлости и трусости было передано мне… Проклятое имя, которое я ношу и поныне…

— Но ведь отец не тот, кто зачинает, а тот, кто воспитывает…

— Тот, который, как ты полагаешь, воспитал меня, вовсе меня не воспитал, но лишь заразил ядом ненависти к зачавшему меня — тому, кто заставил его жениться на моей матери.

Когда Авелин завершил свое образование, отец попросил Хоакина взять сына ассистентом, дабы тот работал с ним бок о бок. Хоакин согласился.

«Я взял его, — записывал позднее Хоакин в своей «Исповеди», обращенной к дочери, — из странной смеси любопытства, отвращения к отцу, симпатии к юноше, который казался мне тогда посредственностью, из желания разделаться таким образом с сжигавшей меня скверной. Где-то в тайниках души злой дух нашептывал мне, что поражение сына с лихвой оплатит непомерную славу отца. Мне хотелось, с одной стороны, вниманием к сыну искупить свою ненависть к отцу, а с другой — я заранее предвкушал удовольствие видеть поражение Авеля Санчеса младшего в медицине, поражение, которое было бы равно триумфу, одержанному в живописи его отцом. Тогда я еще не мог предположить в себе глубочайшей нежности к сыну того, кто всегда омрачал и отравлял жизнь моего сердца».

Случилось же так, что Хоакин и сын Авеля почувствовали друг к другу необыкновенное влечение. Авелин оказался на редкость сообразительным, проявил глубокий интерес к занятиям с Хоакином, которого он вскоре стал называть учителем. И вот учитель вознамерился воспитать из Авелина превосходного медика, передать ему весь огромный опыт, накопленный им в клиниках. «Помогу ему, — размышлял Хоакин, — сделать те открытия, которые проклятая моя душевная смятенность помешала сделать мне самому».

— Учитель, — спросил его однажды Авелин, — почему вы не соберете воедино все эти разрозненные наблюдения, все эти данные и заметки, которые вы мне показывали, и не напишете книгу? Это была бы интереснейшая и полезнейшая книга. Ведь там есть вещи почти гениальные, необычайные по своей научной прозорливости.

— Видишь ли, сынок, — ответил Хоакин, — я просто не могу, не могу… Для этого мне недостает спокойствия духа, не хватает целеустремленности, мужества, выдержки, уж не знаю, чего еще…

— Надо погрузиться в работу с головой…

— Да, да, сынок. — С некоторых пор Хоакин стал называть Авелина сыном. — Конечно, надо погрузиться в нее с головой; сколько раз я и сам уже думал об этом, но все как-то не решусь. Засесть за книгу… У нас, в Испании… О медицине!.. Пустое дело! Ничего путного из этого не выйдет…

— Нет, учитель, у кого-кого, а у вас-то получится наверняка, я вам ручаюсь, учитель.

— То, что должен был сделать я, сделаешь ты: надо бросить эту несносную клиентуру и посвятить себя чистому исследованию, настоящей науке, физиологии, гистологии, патологии, а не ставить диагнозы за плату. У тебя есть кое-какое состояние, — ведь отцовские картины, несомненно, должны были принести доход, — посвяти себя целиком науке.

— Возможно, вы и правы, учитель; но ведь это вовсе не отменяет того, что вы сами обязаны обобщить опыт своей работы в клинике.

— Послушай, если хочешь, мы можем сделать так: я отдам тебе все свои заметки, дополню их некоторыми объяснениями. Я буду помогать тебе всем, чем смогу, и ты опубликуешь книгу. Согласен?

— Прекрасно, учитель! С тех пор как вы стали моим руководителем, я записываю все ваши слова, все ваши замечания.

— Вот и отлично, сынок, отлично! — И взволнованный Хоакин обнял юношу.

После этого разговора Хоакин подумал: «Вот, вот кто явится подлинным моим творением! Моим, и только моим, а вовсе не своего родного отца. Он станет боготворить меня и в конце концов поймет, насколько большего я стою, чем его отец, и насколько больше искусства в моей медицинской практике, чем в живописи его отца. А в довершение всего я отниму у Авеля сына; он отнял у меня Елену, а я у него — сына. Он будет моим, и кто знает, быть может, он даже и вовсе отвернется от своего отца, когда хорошенько узнает его и поймет его губительную роль в моей судьбе».

— Скажи, пожалуйста, — спросил однажды Хоакин своего ученика, — почему ты решил заняться медициной?

— Да, в общем, я и сам не знаю…

— Было бы куда естественнее, если бы ты обнаружил склонность к живописи. Дети часто испытывают тягу к профессии своих отцов; тут сказывается дух подражания и среда…

— А вот меня живопись никогда не интересовала, учитель.

— Знаю, знаю, еще твой отец жаловался…

— И менее всего — отцовская живопись.

— Вот это уж странно! Почему же?

— Я не чувствую ее и не убежден, что сам он ее чувствует…

— Интересно, интересно! Объясни-ка почему.

— Мы тут вдвоем, никто нас не слышит… Вы, учитель, для меня как бы второй отец… второй… Ну так вот. Кроме того, вы ведь самый старый друг отца, я часто слышал от него, что вы всегда, всю жизнь были его другом, еще с пеленок… как родные братья.

— Да, да, мы с Авелем — братья… Продолжай, продолжай.

— Сегодня мне хочется открыть вам свое сердце, учитель.

— Все, что бы ты ни сказал, канет в бездонный колодец. Никто не узнает о нашем разговоре!

— Ну так вот, я сомневаюсь, чтобы отец чувствовал живопись или вообще искусство. Он пишет словно машина, просто у него природный дар… Но чувствовать — дело другое!

— Я всегда это подозревал.

— Кроме того, как говорят, громкой своей славой отец обязан именно вам, учитель, вашей знаменитой речи, о которой все еще продолжают вспоминать.

— А что я мог еще сказать?

— Не знаю, но, так или иначе, мой отец решительно ничего не чувствует — ни в живописи, ни в чем-либо другом! Иногда мне начинает казаться, учитель, что отец сделан из каменного дуба.

— Ну, это уж ты слишком!

— Да, да, именно из каменного дуба! Слава — это единственное, что его прельщает в жизни. При этом он прикидывается, что терпеть не может славы, однако это все притворство, чистое притворство… На самом же деле он ищет только рукоплесканий. Он эгоист, законченный эгоист. Никого он не любит…

— Будто уж никого?..

— Никого, никого на свете, даю вам слово, учитель! Я до сих пор не понимаю, как это он женился на матери. Сомневаюсь, что это было по любви.

Хоакин побледнел.

— Да, — продолжал Авелин, — у него были всякие там интрижки с натурщицами; но и это все одна сплошная прихоть, отчасти рисовка… Никого он не любит.

— Но мне кажется, что именно тебе следовало бы…

— На меня он никогда не обращал внимания. Он содержал меня, платил за обучение, никогда не жалел денег, да не жалеет их и теперь, но если говорить всерьез, то я едва ли для него даже существую… Когда, бывало, я задавал ему какой-нибудь вопрос, связанный с живописью ли, историей, наукой или собственными его путешествиями, он неизменно отвечал: «Оставь меня в покое!» А однажды он даже прикрикнул на меня: «Учись по книгам, как это делал я!» Какая большая разница между ним и вами, учитель!

— А быть может, ему просто нечего было ответить. Видишь ли, случается иной раз так, что отцы грубо отталкивают своих детей, лишь бы только не обнаружить перед ними своего невежества, не выставить себя в смешном свете.

— Нет, вы ошибаетесь. За этим стоит кое-что похуже.

— Похуже? Интересно, что же может быть хуже?

— Хуже, куда хуже. Он, например, никогда не выговаривал мне, что бы я ни вытворял. Я не кутила и не вертопрах какой-нибудь и никогда не был кутилой и вертопрахом, но с кем из нас не приключалось ошибок и падений? Так вот он никогда не замечал моих провинностей, а если даже и замечал, то никогда о них не заикался.

— Но ведь это можно рассматривать и как знак уважения к твоей личности, знак доверия к тебе… Быть может, полное доверие — это и есть наиболее великодушный и благородный способ воспитать сына…

— Нет, учитель, дело тут не в великодушии и благородстве, а в самом обыкновенном безразличии к людям.

— А по моему, не стоит преувеличивать, Авелин… Да и что, собственно, он мог тебе сказать, чего бы ты сам не знал? Ведь отец не должен быть судьей…

— Но товарищем, советником, другом, наставником, как вы, например, он должен быть!

— Однако есть вещи, о которых стыд мешает разговаривать даже отцу с сыном.

— Я понимаю, конечно, что вы, стариннейший и самый близкий друг отца, почти брат его, берете его под защиту, хотя…

— Что «хотя»?

— Могу я ничего не скрывать?

— Конечно, говори, не бойся.

— Так вот, о вас, например, я слышал его высказывания только самые хорошие, даже чрезмерно хорошие, и вместе с тем…

— Что «вместе с тем»?

— Он всегда говорил о вас даже чрезмерно хорошо.

— Что значит «чрезмерно хорошо»?

— Дело в том, что до того, как я познакомился с вами, я думал о вас совсем иначе.

— Поясни свою мысль.

— Для моего отца вы какой-то трагический персонаж, раздираемый глубоко сокрытыми страстями… «Ах, если бы я мог написать душу Хоакина!» — часто восклицал он. Он говорил о вас всегда в таком тоне, будто между вами существует какая-то тайна…

— Просто тебе так показалось…

— Нет, мне не показалось.

— А твоя мать?

— Мать…

— Знаешь, Хоакин, — сказала однажды Антония мужу, — мне кажется, что в один прекрасный день дочка покинет нас или кто-нибудь ее похитит…

— Хоакина? Нас покинет?

— Да, уйдет в монастырь!

— Ну, этого быть не может!

— Очень даже может. Ты настолько погрузился в свои дела, столько возишься с этим Авелином, которого ты вроде как усыновил… Можно подумать, что его ты любишь больше, чем родную дочь…

— Это оттого, что я хочу спасти Авелина, избавить от дурного влияния его домашних…

— Нет, ты озабочен только тем, как отомстить. Ты такой мстительный! Ничего-то ты не можешь забыть и простить! Боюсь, что господь накажет тебя, накажет всех нас…

— А, так уж не потому ли Хоакина решила уйти в монастырь?

— Я этого не сказала.

— Зато я говорю. Уж не из ревности ли к Авелину собралась она в монастырь? Неужели она боится, что его я полюблю больше, чем ее? Если так…

— Нет, нет.

— Так в чем же дело?

— Почем я знаю? Уверяет, что таково ее призвание, предназначение свыше…

— Предназначение свыше… Господня воля… Наверное, это все штучки ее исповедника. Кто ее исповедник?

— Отец Эчеварриа.

— Тот, что и меня исповедовал?

— Тот самый!

После этого разговора Хоакин еще долго сидел печальный, понурив голову, а на следующий день он позвал жену и с глазу на глаз сказал ей:

— Я как будто доискался причины, почему Хоакина хочет уйти в монастырь, вернее — понял, почему отец Эчеварриа настаивает на ее монашеском призвании. Помнишь, как я искал в религии утешения и помощи против проклятого наваждения, которое опутало мою душу, против того отчаяния, которое с годами все черствело, становилось неподатливым, непреодолимым, и как, несмотря на все мои старания, так ничего из этого и не вышло. Нет, не дал мне утешения отец Эчеварриа, не мог мне его дать. Против подобного зла есть лишь одно средство, одноединственное.

На минуту Хоакин остановился, как бы выжидая, но так как жена молчала, он продолжал:

— Против этого зла есть только одно средство — смерть. Кто знает… возможно, я с ним и родился, с ним и умру. А этот жалкий исповедничек, который не смог помочь мне и даже не смог облегчить мои страдания, теперь — я в этом убежден — толкает мою дочь, твою дочь, пашу дочь в монастырь, чтобы там она молилась за меня, чтобы своим самопожертвованием спасла меня…

— Но при чем же тут самопожертвование… Она говорит, что в этом заключается ее призвание…

— Это ложь, Антония, уверяю тебя, чистейшая ложь. Большинство из тех, кто идет в монашки, идет туда, чтобы не работать и вести жизнь хотя и бедную, но беспечную, предаваться отдохновению и мистическим грезам… Есть и такие, которые стремятся туда, чтобы вырваться из опостылевшего им дома. И вот наша дочь тоже бежит, бежит от нас.

— От тебя бежит…

— Да, бежит от меня! Она разгадала мою душу!

— К тому же теперь, когда у тебя появилась новая привязанность, этот…

— Ты хочешь сказать, что она бежит от него?

— Нет, просто от твоего очередного каприза…

— Каприза? Каприза, говоришь? Обо мне можно сказать все, что угодно, кроме того, что я капризен, Антония. Я все принимаю всерьез, Антония, все — абсолютно всерьез!

— Да и, может быть, даже слишком всерьез, — прибавила его жена, заливаясь слезами.

— Будет, не надо плакать, Антония, святая моя, мой добрый гений… Прости, если я что-нибудь сказал не так…

— Нет, нет, Хоакин, во сто крат хуже, когда ты просто молчишь.

— Ради бога, Антония, ради всего святого, сделай так, чтобы дочь не покидала нас; если она уйдет в монастырь, это меня убьет, наверняка убьет. Если она останется, я сделаю все, что она пожелает… Если она захочет, чтобы я расстался с Авелином, я расстанусь с ним.

— Я помню, как ты радовался, что у нас всего одна дочь и что нам не надо распылять свою любовь…

— Да ведь я и не распыляю ее!

— Тогда еще хуже…

— Да, Антония, наша дочь хочет пожертвовать собой ради меня и не знает, что, если она уйдет в монастырь, она доведет меня до отчаяния, погубит меня. Ее монастырь — здесь, в этом доме!

Два дня спустя в кабинете Хоакина состоялся разговор с женой и дочерью.

— Отец, так хочет господь! — решительно воскликнула дочь, прямо глядя в глаза Хоакину.

— Неправда! Вовсе не господь, а этот твой исповедничек, — ответил отец. — Откуда тебе, желторотому цыпленку, знать, чего хочет или не хочет господь? Когда это ты успела побеседовать с ним?

— Я причащаюсь, отец, каждую неделю.

— За господние откровения ты принимаешь фантазии, которые приходят тебе в голову оттого, что твой желудок иссушен постом.

— Когда постом иссушено сердце, то приходят фантазии и похуже.

— Нет, нет, этого не может быть; этого господь не требует и не может требовать… Говорю тебе — не может требовать!

— Странно. Выходит, что я, отец, не знаю, чего желает господь, а ты знаешь, чего он не может желать! Как же это получается? Во всем, что касается вещей, связанных с плотью, ты, отец, разбираешься отлично, но как только речь заходит о боге, о душе…

— Душе? Так, значит, ты полагаешь, что я ничего не смыслю в человеческой душе?

— Как тебе сказать, но, быть может, для тебя было бы лучше вовсе не разбираться в ней.

— Ты в чем-то обвиняешь меня?

— Нет, отец, это ты сам обвиняешь себя.

— Видишь, Антония, видишь? Разве я тебе не говорил?

— А что он тебе говорил, мама?

— Ничего, дочка, ровным счетом ничего; просто мнительность, душевные колебания твоего отца…

— Отлично! — воскликнул Хоакин, как человек, на что-то наконец решившийся. — Ты уходишь в монастырь, чтобы спасти меня, разве не так?

— Возможно.

— От чего же ты хочешь спасти меня?

— Я и сама еще хорошо не знаю.

— Давай выясним! От чего? От кого?

— От кого, отец, от кого? Да от твоего же злого гения, от тебя самого, наконец.

— Что ты можешь об этом знать?

— Ради бога, Хоакин, ради бога! — взмолилась со слезами на глазах Антония, которую взгляд и тон ее супруга преисполнили страха.

— Оставь нас, Антония, мы сами решим этот спор. Тебя он не касается!

— Как это — не касается? Кажется, она моя дочь…

— Прежде всего она моя дочь! Оставь нас вдвоем! Она Монегро, и я Монегро. Ты не разбираешься и не можешь разбираться в подобных вещах…

— Отец, если ты будешь при мне так обращаться с матерью, я уйду. Не плачь, мама!

— Однако скажи, дочка, ты и в самом деле веришь?

— Сейчас я верю только в одно — в то, что я настолько же твоя дочь, насколько и ее.

— Настолько же?

— Нет, пожалуй, больше ее, чем твоя.

— Ради бога, не смей так говорить, — воскликнула мать, заливаясь слезами, — иначе я уйду!

— Это было бы самое лучшее, — поддержала ее Хоакина. — С глазу на глаз нам, Монегро, легче разговаривать друг с другом, легче понять друг друга.

Мать поцеловала дочь и вышла из кабинета.

— Ну-с, — холодно начал отец, как только они остались наедине, — так от чего или от кого ты собираешься меня спасать в своем монастыре?

— Видишь, отец, я не знаю точно, от чего или от кого, но знаю, что тебя нужно спасти. Я не знаю, что происходит у нас тут в доме, что происходит между тобой и матерью, не знаю, что происходит в тебе самом, знаю только, что происходит что-то плохое…

— Это тебе нашептал твой исповедничек?..

— Нет, исповедничек тут ни при чем, он даже не заикался об этом; мне вообще никто ничего не говорил, но я с самого рождения чувствовала, что происходит что-то неладное. Здесь, в этом доме, бродишь, как в духовных потемках!

— Все эти бредни ты вычитала из своих книг…

— Равно как и ты свои бредни почерпнул из своих книг. Неужели ты думаешь, что только книги, которые говорят о том, что происходит в нашем теле, под бренной человеческой оболочкой, эти твои книги с такими уродливыми картинками, разными там скелетами, костями да кишками способны научить истине?

— Нет, прежде скажи, что ты называешь духовными потемками?

— Ты это знаешь лучше, чем я, отец; ты ведь не будешь отрицать, что в доме у нас что-то происходит, что здесь как бы сгустился какой-то туман, какая-то грусть, которая заполнила все, расползлась по всем щелям, что ты никогда не бываешь доволен, что ты страдаешь, словно над тобой тяготеет тяжкий грех…

— Первородный грех! — саркастически добавил Хоакин.

— Вот, вот, — воскликнула дочь, — он самый, от которого ты так и не избавился!

— Но ведь раз меня крестили!..

— Это не имеет значения.

— И для того чтобы излечить меня, ты собираешься постричься в монахини, не так ли? Так вот, прежде чем давать лекарство, нужно поставить точный диагноз, установить происхождение болезни…

— Да избавит меня господь от этого, отец, меньше всего бы я хотела быть твоим судьей.

— Однако осуждать меня можно? Разве не так?

— Осуждать тебя?

— Да, да! Осуждать… Вот так взять и уйти в монастырь — это и значит осудить меня…

— Ну, а если бы я вышла замуж? Если бы я бросила тебя ради мужа?..

— Смотря ради какого мужа.

Наступила короткая пауза.

— Так вот, дочка, — продолжал Хоакин, — со мной и в самом деле творится что-то неладное; я страдаю, страдаю уже давно, почти всю свою жизнь. Многое из того, о чем ты догадалась, — правда. Но своим решением постричься в монахини ты прикончишь меня, доведешь меня до отчаяния. Имей сострадание к своему отцу, несчастному отцу…

— Именно из сострадания…

— Нет, из чистого эгоизма. Ты видишь, как я страдаю, и тем не менее бежишь. Желание ничего не видеть и не слышать влечет тебя в монастырь. Разве это не есть чистейший эгоизм? Представь себе, что я заболел тяжелой, затяжной болезнью — ну, к примеру, проказой, что ли; разве ты ушла бы от меня в монастырь под предлогом вымолить мне у бога здоровья? Ответь, бросила бы ты меня?

— Нет, конечно, я бы тебя не бросила. Ведь я твоя единственная дочь.

— Так вот считай, что я болен проказой. Останься ухаживать за мной. Я перейду под твою опеку, буду делать все, что ты пожелаешь.

— Ну, если так…

Отец поднялся и, глядя на дочь увлажнившимися от слез глазами, обнял ее и прошептал на ухо:

— Хочешь вылечить меня?

— Конечно, отец.

— Выйди замуж за Авелина.

— Что? — воскликнула Хоакина, высвобождаясь из отцовских объятий и оторопело глядя на Хоакина.

— А что… что, собственно, тебя удивляет? — несколько смущенно пробормотал отец.

— За Авелина? За сына твоего врага?

— Кто тебе сказал, что его отец — мой враг?

— Твое упорное молчание на протяжении многих лет.

— Так вот именно потому, что он сын того, кого ты называешь моим врагом…

— Я не знаю, что происходит между вами, и не хочу знать, но последнее время ты так обхаживаешь его сына, что меня обуял страх… Я боюсь… даже сама не знаю, чего боюсь. Твоя привязанность к Авелину показалась мне чудовищной, какой-то зловещей…

— Да нет же, Хоакина, нет! В Авелине я думал найти искупление. И поверь, что, если бы тебе удалось навсегда привести его в наш дом, если бы удалось сделать его моим сыном, для меня это было бы спасением, обновлением души…

— Неужели ты, мой отец, хочешь, чтобы я искала его любви, стремилась завлечь его?

— Нет, я вовсе не это имел в виду.

— А что же?

— Ну, если он сам, например…

— Уж не сговорились ли вы оба за моей спиной, даже не потрудившись справиться о моих чувствах?

— Нет, нет, это только я, твой несчастный отец, посмел подумать…

— Мне очень жаль, отец.

— Мне тоже. Все теперь оборачивается против меня… Но разве ты не хотела пожертвовать собой ради моего спасения?

— Конечно, ради тебя я готова на любую жертву! Располагай мною, как хочешь!

Отец хотел поцеловать ее, но она, высвободившись из его объятий, воскликнула:

— Нет, только не теперь! Тогда, когда ты этого заслужишь. Или, быть может, ты хочешь, чтобы и я тоже заставила тебя замолчать своими поцелуями?

— Откуда ты этому научилась, дочка?

— И стены имеют уши, отец.

— И обвиняют!

— Эх, если б я мог стать вами, дон Хоакин, — сказал однажды, получив от Хоакина очередную денежную подачку, бедняга арагонец, тот самый, которого лишили наследства, отец пятерых детей.

— Неужели моя судьба так завидна?

— Да я отдал бы все на свете, чтобы очутиться на вашем месте, дон Хоакин.

— Ну, что бы, например, вы отдали, чтобы очутиться на моем месте?

— Все, что у меня есть.

— А что у вас есть?

— Жизнь!

— Отдать свою жизнь, чтобы стать мною! — А сам про себя Хоакин добавил: «Быть может, и я бы отдал свою, чтобы перевоплотиться кое в кого!»

— Да, я отдал бы жизнь, чтобы стать вами.

— В ваших словах я не понимаю одного, друг мой: не понимаю того, как человек может отдать жизнь за то, чтобы превратиться в другого; еще менее понимаю я, как это человек может пожелать расстаться с самим собой; превратиться в другого — значит перестать быть самим собой, отказаться от себя.

— Конечно.

— А это значит — перестать существовать.

— Бесспорно.

— Но не для того, чтобы стать другим…

— Правильно. Я хочу сказать, дон Хоакин, что я охотно перестал бы существовать или, скажу яснее, всадил бы себе пулю в лоб либо утопился в реке, если б точно знал, что дети мои, которые одни только и привязывают меня к этой собачьей жизни, одни только и удерживают меня от самоубийства, найдут в вас второго отца. Теперь понятно?

— Понятно. Так, значит…

— Значит, мне осточертела эта жизнь, и я с радостью бы с ней расчелся и навсегда избавился от тяжких своих воспоминаний, когда б не мои близкие. Да, пожалуй, удерживает меня и еще одна вещь…

— Какая?

— Боязнь того, что воспоминания о пережитом будут проследовать меня и после смерти. Эх, если бы я мог стать вами, дон Хоакин!

— А что, друг мой, если меня привязывают к жизни причины того же сорта, что и вас?

— Не может этого быть! Вы же человек богатый.

— Богатый… богатый…

— А человек богатый никогда не имеет причин жаловаться. Ваша жизнь — полная чаша. У вас есть все: жена, дочь, хорошая клиентура, громкое имя… Чего еще желать? Отец не лишал вас наследства, родной брат не вышвыривал вас из отчего дома и не вынуждал просить милостыню… Никто не доводил вас до необходимости протягивать руку за подаянием. Да, если бы я мог стать вами, дон Хоакин!

Оставшись один, Хоакин подумал: «Если бы он мог стать мною! Этот человек завидует мне, завидует! А я, кем бы я хотел стать?»

Вскоре состоялась помолвка Авелина и Хоакины. В «Исповеди», обращенной к дочери, имеется по этому случаю такая запись:

«Теперь мне боязно объяснить, каким образом удалось мне склонить Авеля, ставшего ныне твоим супругом, на то, чтобы он попросил твоей руки. Пришлось дать ему понять, что ты влюблена в него или по меньшей мере что тебе было бы приятно видеть его у своих ног; при этом я ни словом не выдал нашего с тобой разговора с глазу на глаз, который произошел у нас после того, как Антония открыла, что из-за меня ты собираешься уйти в монастырь. В этом ты видела мое спасение. Я же надеялся обрести спасение, только соединив твою судьбу с судьбой единственного отпрыска того, кто отравил мне самый источник жизни, только породнившись и смешав нашу кровь с их кровью. Я думал, что, быть может, однажды твои дети, мои внуки, дети его сына, тем самым и его внуки, унаследовав мою и его кровь, окажутся в борении с самими собой, столкнутся с ненавистью к самим себе. Разве ненависть к себе, к собственной своей крови не есть единственное средство против ненависти к другим? В Писании сказано, что Исав начал свою распрю с Иаковом еще во чреве Ревекки. Кто знает, не зачнешь ли ты однажды близнецов, в жилах одного из которых будет течь моя кровь, а в жилах другого — его кровь, и вот эти близнецы станут драться и ненавидеть друг друга еще в твоем чреве, еще до того, как родятся на свет и обретут сознание? Ибо это и есть человеческая трагедия, и всякий человек, подобно Иову, всего лишь порождение противоречия^{91}.

Я содрогался при мысли, что вдруг я соединил вас вовсе не для того, чтобы слить враждующую кровь воедино, но, напротив, еще больше разделить ее, увековечить ненависть. Прости меня! Я брежу.

Нет, не только нашу кровь, его и мою, — еще и ее кровь, кровь Елены. Кровь Елены! Вот что более всего смущает меня; кровь, которая окрашивает ее щеки, лоб, губы, кровь, сияние которой ослепило меня.

И еще кровь Антонии — многострадальной Антонии, твоей святой матери. Ее кровь — как вода для крещения, кровь искупительная. Лишь кровь твоей матери, Хоакина, может спасти твоих детей, наших внуков. Только эта незапятнанная кровь и может принести искупление.

И пусть Антония никогда не увидит этой «Исповеди» — никогда! И если ей суждено пережить меня, пусть покинет этот мир, так и не узнав всей правды о нашей постыдной тайне…»

Молодые люди быстро поняли друг друга и прониклись взаимной симпатией. В задушевных беседах выяснили они, что оба стали жертвами домашнего своего воспитания: он — легкомысленного бесстрастия, она — глубоко упрятанной, леденящей душу страсти. У Антонии молодые нашли полную поддержку. Они призваны были возжечь настоящий домашний очаг, свить гнездо безмятежной, чистой любви, живущей в себе самой, никому не завидующей и никому не мешающей, построить замок любовного уединения, в котором бы нашли приют и покой два несчастливых дотоле семейства.

Авелю должны они были доказать, что интимная домашняя жизнь всегда будет ценностью непреходящей, а искусство — всего лишь тусклым ее отблеском, если не тенью. Елене — что вечная молодость заключена в душе, умеющей самозабвенно отдаваться семье, погружаться в ее радости и заботы. Хоакину — что имя наше исчезает со смертью, для того, однако, чтобы возродиться в именах и жизнях наших потомков. Антонии же ничего не нужно было доказывать, ибо она сама словно родилась для сладостной семейной жизни, уюта и домашнего тепла.

Хоакин чувствовал, что возрождается к жизни. О своем закадычном друге Авеле говорил он теперь с нежностью, а однажды даже признался в том, что сейчас он просто счастлив, что из-за Авеля он не связал свою жизнь с Еленой.

— Ну вот, — сказал как-то Хоакин своей дочери, оставшись с ней наедине, — теперь, когда все приняло другой оборот, я могу тебе признаться. Я был влюблен в Елену или, по крайней мере, думал, что влюблен, даже домогался взаимности — правда, без всякого успеха. Справедливость требует заметить, что она никогда не давала поводов для малейшей надежды. И вот тогда-то я познакомил ее с Авелем, будущим твоим свекром… твоим вторым отцом… и они мигом столковались. Я воспринял это как оскорбление, как пренебрежение к себе… А какое, собственно, право я имел на нее?

— Верно, отец, но ведь вы, мужчины, так уж устроены.

— Правда твоя, дочка, правда. С тех пор я жил словно в бреду, все пережевывая и передумывая то, что казалось мне личным оскорблением, предательством…

— И это все, отец?

— Как — все?

— И больше ничего не было, только это?

— Сколько знаю… больше ничего!

Однако, произнося эти слова, бедняга как-то странно зажмурился и не мог сдержать сердцебиения.

— Теперь вы поженитесь, — продолжал он, — и будете жить со мной… Да, да… Будете жить со мной, и из твоего мужа, нового моего сына, я сделаю великого медика, мастера врачевального искусства, настоящего художника, который наверняка сравняется славой со своим отцом.

— И он допишет твой труд, отец, он мне это сам сказал.

— Да, тот самый труд, который я так и не сумел написать…

— Он говорил мне, что ты в своей медицинской практике сделал гениальные находки, что твои открытия…

— Ну, уж это ты приукрашиваешь…

— Нет, нет, он мне именно так и сказал. Он считает, что ты заслуживаешь большей известности, что надо рассказать о твоей работе, и тогда тебя оценят по достоинству. Он говорит, что напишет книгу, которая принесет тебе всеобщее признание.

— Теперь уже поздно…

— Никогда не бывает поздно.

— Ах, дочка, дочка, если б вместо того чтобы заниматься этой своей дурацкой клиентурой, этой отупляющей практикой, которая не оставляет времени ни поразмыслить, ни позаниматься… если б вместо этого я всецело посвятил бы себя чистой науке, исследованию!.. То, что открыл доктор Альварес-и-Гарсиа, — а смотри, как за это его превозносят! — я, твой отец, мог открыть куда раньше, я бы мог легко сделать это открытие, я ведь стоял на пороге его… Но мне приходилось трудиться, чтобы зарабатывать на жизнь…

— А разве мы так уж нуждались в деньгах?

— Нет, конечно… Но видишь ли… Однако теперь уж все это безвозвратно миновало, и начинается новая жизнь… Теперь-то уж я брошу свою клиентуру.

— Правда, отец?

— Да, когда вы поженитесь, я передам всю практику твоему будущему мужу. Конечно, на первых порах он будет работать под моим руководством. Я буду его направлять и заниматься своим делом! И мы будем жить все вместе, и у нас наступит совсем новая жизнь… совсем новая… Теперь-то я только и начну жить по-настоящему! И я буду совсем другим… другим…

— Ах, отец, как бы это было чудесно! Как я рада слышать от тебя такие слова! Наконец-то!

— Ты даже не представляешь, зачем я к тебе пришел, — сказал Хоакину Авель, появившись в дверях его кабинета.

— Представляю. Твой сын уже известил меня о твоем визите.

— Не только мой, но скоро и твой тоже. Ты не представляешь, как я рад! Именно так и должна была увенчаться наша дружба! Мой сын теперь уже почти твой сын; он уже и сейчас любит тебя как отца, а не только как учителя. Я бы даже сказал, что тебя он любит больше, чем меня…

— Ну, это уж ты хватил!.. Нет… нет… не говори так.

— Почему? Неужели ты думаешь, я ревную? Нет, я не ревнив. Видишь ли, Хоакин, если между нами и пробежало что-то…

— Не будем об этом, Авель, заклинаю тебя, не надо…

— Нет, Хоакин, надо. Именно теперь, когда мы должны породниться, теперь, когда мой сын станет твоим сыном, а твоя дочь станет моей дочерью, именно теперь мы должны совершенно искренне и откровенно объясниться друг с другом.

— Нет, ни в коем случае! Если ты только заговоришь об этом, я немедленно ухожу!

— Ну ладно, будь по-твоему! Не думай только, что я забыл или когда-нибудь забуду ту твою речь на банкете о моей картине.

— Не хочу, чтобы ты и об этом вспоминал.

— Почему же, Хоакин?

— Я так хочу уйти от прошлого! Давай говорить только о будущем…

— Но если в нашем возрасте не говорить о прошлом — о чем же тогда говорить? Ведь у нас с тобой, кроме прошлого, ничего не осталось!

— Ты не прав! — почти выкрикнул Хоакин.

— Нет, теперь мы можем жить только воспоминаниями!

— Замолчи, Авель, замолчи!

— А если правду тебе сказать, уж лучше жить воспоминаниями, чем надеждами. То, что было, — то было, а что должно быть, еще сбудется ли?

— Нет, нет, никаких воспоминаний!

— В таком случае, поговорим о наших детях; в них вся наша надежда.

— Вот о них — с радостью!

— Он получит в тебе разом отца и учителя…

— Да, я думаю передать ему свою клиентуру, по крайней мере, ту ее часть, которая пожелает у него лечиться и которую я уже подготовил к этому. В самых тяжелых случаях я буду ему помогать.

— Спасибо, Хоакин, спасибо.

— В сущности, это и есть приданое, которое я могу дать за своей дочерью. Но жить они будут со мной.

— Сын уже сказал мне об этом. И тем не менее я думаю, что они должны обзавестись своим домом; знаешь поговорку: женился — отделился.

— Нет, с дочерью я не могу расстаться.

— Но ведь и нам не хотелось бы расставаться с сыном, как ты думаешь?

— Однако вы же так редко с ним виделись… Сам знаешь, мужчина не очень-то сидит дома, а женщина почти всегда. Дочь мне необходима.

— Пусть будет по-твоему. Видишь, я человек покладистый.

— Нечего и говорить, дом этот, конечно, будет и твоим домом… твоим и Елены…

— Спасибо, Хоакин. Иного я и не ожидал.

После длительных переговоров, в ходе которых было обговорено все, что касалось будущего устройства детей, уже расставаясь, Авель посмотрел на Хоакина открытым, искренним взглядом, протянул ему руку и задушевным голосом, звучащим как эхо их далеких детских лет, прошептал: «Хоакин!» Хоакин пожал протянутую руку, и на глаза его навернулись слезы неподдельного волнения.

— Я знаю тебя с колыбели и еще ни разу не видел, чтобы ты плакал.

— Больше мы уже не будем детьми, Авель.

— Да, и это самое грустное.

На этом они расстались.

Казалось, что с замужеством дочери когда-то такой пронзительно холодный домашний очаг Хоакина начало согревать запоздалое осеннее солнце, и Хоакин зажил настоящей жизнью. Он передал врачебную практику зятю, приходя в особо тяжелых случаях на помощь ему в качестве консультанта. Впрочем, он охотно давал понять, что зять работает под его руководством.

Авелин, пользуясь записями тестя, которого он уже величал отцом и называл на «ты», а также некоторыми устными его разъяснениями и указаниями, работал над книгой, обобщающей медицинскую практику доктора Хоакина Монегро. В свою книгу Авелин вносил оттенок восторженного преклонения перед учителем, чего, разумеется, не было бы в ней, если бы книгу написал сам Хоакин. «Быть может, оно и лучше, — размышлял иногда Хоакин, — гораздо лучше, что книгу пишет другой. Ведь в конце концов именно Платону, а не самому Сократу удалось так исчерпывающе убедительно изложить сократовское учение^{92}». И в самом деле, не ему же со всей надлежащей свободой — тут всегда есть риск оказаться претенциозным и нескромным — браться за такой труд; ведь не мог же он сам восхвалять собственный опыт и знания. Свой писательский дар он берег для иного труда.

Именно в ту пору он и засел за написание своей «Исповеди», как он ее называл, обращенной к дочери. Дочь должна была вскрыть рукопись только после его смерти. Эта «Исповедь» должна была стать повестью о том непрерывном борении со страстью, которым была вся его жизнь, борении с тем демоном, с которым он сражался почти с малолетства и вплоть до момента, когда приступил к работе над «Исповедью». Хоакин писал «Исповедь» для своей дочери, но он был глубоко проникнут сознанием высокого трагического смысла собственной жизни, прожитой им под знаком одной страсти, страсти, ставшей единственным содержанием его жизни, и это сознание заставляло его лелеять надежду, что однажды дочь или внуки предадут «Исповедь» печатному станку, дабы читатель преисполнился восхищения и ужаса перед ее многострадальным героем, этим мрачным страстотерпцем, который не был достаточно распознан своими современниками. Хоакин полагал себя личностью исключительной, а потому и более подверженной мукам и страданиям, душой, от рождения отмеченной божественной печатью высокого предопределения.

«Вся моя жизнь, — писал он в «Исповеди», обращаясь к дочери, — была одним непрестанно сжигавшим меня огнем, но я не променял бы ее ни на чью другую. Я ненавидел, как никто другой не сумел бы ненавидеть, и это потому только, что я, как никто другой, чувствовал высшую несправедливость мирской славы и милостей, раздаваемых судьбой. Нет, нет, то, что причинили мне родители твоего супруга, не было ни гуманно, ни благородно, это было подло; но еще сто крат хуже было то, что причиняли мне другие, с чем я столкнулся уже в детстве, когда, будучи доверчивым ребенком, я искал поддержки и любви у своих сверстников. Почему они отворачивались от меня, избегали, гнали меня? Почему они так холодно меня встречали, будто кто-то их к тому принуждал? Почему они предпочитали мне мальчишку легковесного, непостоянного, эгоистичного? Все, все они отравляли мне жизнь. И тогда я понял, что мир несправедлив по изначальной своей природе и что родился я среди людей мне чуждых. В этом — в невозможности родиться среди своих — и заключалось мое несчастье. Пресмыкательство, неприкрытая грубость окружающих сгубили меня».

Одновременно с «Исповедью» Хоакин подготавливал другое сочинение, — на случай, если «Исповедь» не удалась бы, — которое могло бы открыть ему двери в пантеон бессмертных его соотечественников. Труд этот должен был называться «Воспоминания старого врача» и служить сгустком знания мира, его будней, открытых и скрытых преступлений, людских радостей и горестей, — словом, всего того, что в изобилии поставляла ему долголетняя медицинская практика. «Воспоминания» должны были явиться зеркалом жизни, отражающим сокровенные ее глубины, да при этом еще наиболее темные, исследованием человеческой подлости. Это должна была быть книга высокой литературы и одновременно самой горькой философии. В нее он вложит всю свою душу, нигде не говоря о себе прямо. Но чтобы обнажить души других, он обнажит и свою душу. Он отомстит подлому миру, в котором вынужден был жить. Люди, увидев себя изображенными без всяких прикрас, сначала придут в изумление, а затем станут благодарить того, кто сумел так обнажить их. Он навсегда — разумеется, под вымышленными именами — запечатлеет Елену и Авеля. Его портреты превзойдут все портреты, написанные самим Авелем. И Хоакин упивался мыслью о том, что, сумей он завершить литературный портрет Авеля Санчеса, он обессмертит его больше, чем обессмертили бы Авеля все собственные его творения, ибо несомненно, что будущие комментаторы и исследователи откроют под легким покровом вымысла подлинный исторический прототип. «Да, да, Авель, — рассуждал сам с собой Хоакин, — тебе просто повезло, ведь это самое верное средство достичь того, чего ты так домогался всю жизнь, того, чего, в сущности, ты единственно домогался, что единственно тебя занимало и почему ты всегда презирал меня или, еще хуже, попросту не замечал, — да, самое верное для тебя средство утвердить свою славу в веках вовсе не твои полотна, дорогой, а именно моя попытка написать подлинный твой портрет. И я сумею его написать, ибо хорошо знаю тебя, ибо из-за тебя настрадался, ибо всю жизнь ты стоял у меня поперек дороги. Я тебя увековечу, не волнуйся, но будешь ты славен уже не под именем Авеля Санчеса, но под тем именем, которое я тебе дам. И даже когда о тебе будут говорить как об авторе тех или иных картин, люди будут неизменно прибавлять: «Ах, это тот, которого изобразил Хоакин Монегро!» Будь спокоен, тебя будут воспринимать на мой манер, и таким ты будешь жить в веках, покуда будет жива моя книга, и твое имя будет влачиться по земле, по грязи, вслед за моим… подобно тому как за Данте влачились имена тех, которыми он населил Ад. И превратишься ты в символ зависти!»

Зависти!.. Хоакин уверил себя в том, что истинной страстью, которой руководился Авель, несмотря на покров эгоистической бесстрастности, была зависть, зависть к нему, Хоакину, и что, именно руководимый завистью, он еще в детстве старался оттолкнуть от Хоакина товарищей, а потом из-за одной только зависти отнял у него Елену. «Но как же в таком случае Авель решился отдать мне сына?» — «Ах да, — говорил себе Хоакин, — это все оттого, что он вовсе не озабочен своим сыном, его заботит лишь молва, собственная слава; он не верит, что жизнь его будет продолжена в потомках, и полагает истинными своими наследниками тех, кто будет восторгаться его холстами! Он отдает мне сына, чтобы безмятежнее упиваться своей славой! Но я выставлю его перед людьми во всей его наготе!»

Сперва Хоакина несколько смущал возраст, в котором он засел за написание своих записок, — ему стукнуло уже пятьдесят пять… Но разве Сервантес не принялся за своего «Дон Кихота» в пятьдесят семь? И тогда он стал искать подтверждений тому, что величайшие произведения авторы создавали в возрасте после пятидесяти пяти лет. Отыскав их, он почувствовал уверенность в своих силах, основанную на богатстве опыта и зрелости суждений и к тому же одушевленную бурной страстью, которая вызревала в нем столько лет подспудно.

Теперь, чтобы завершить книгу, он приложит все усилия. Бедный Авель! Его ожидала такая книга!.. И Хоакин даже начал испытывать к Авелю сострадание, смешанное с презрением. Он стал относиться к нему как к модели, как к жертве, наблюдать за ним, изучать его. Правда, не так часто, как того бы хотелось, ибо Авель не баловал сыновний дом посещениями.

— Видно, твой отец слишком занят, — говаривал Хоакин зятю, — он почти не заходит. Быть может, он чем-то обижен? Может, я, или Антония, или дочь обидели его? Если это так, то я очень сожалею…

— Нет, нет, отец, — так называл его Авелин, — ничего подобного! Он и домой-то является редко! Разве я не говорил тебе, что его заботят только собственные дела? Кроме живописи, он ничего…

— Нет, сынок, нет. Это уж ты зря… Думаю, что, кроме живописи, и еще что-нибудь…

— Ровнехонько ничего.

Но Хоакин продолжал настаивать на своем, однако для того только, чтобы еще раз насладиться негодующим протестом сына.

— А почему нас совсем забыл Авель? — спрашивал он у Елены.

— Да он так со всеми поступает! — отвечала Елена. Сама она часто навещала молодых.

— Скажи, — спросил однажды Хоакин зятя, — как это случилось, что отец не пожелал приохотить тебя к живописи?

— Меня к ней никогда не тянуло.

— Неважно; было бы так естественно, чтобы он пожелал приобщить тебя к своему искусству…

— Вовсе нет, даже наоборот: когда я в детстве пытался рисовать, его это только раздражало. Он никогда не поощрял меня, когда я, как и полагается всякому ребенку, лепил фигурки или пачкал бумагу…

— Странно… странно… Впрочем…

Авелин почувствовал какую-то тревогу при виде выражения лица тестя, зловещего блеска его глаз. Он почувствовал, что Хоакина что-то подтачивает изнутри, переполняет что-то зловредное, что он хотел бы выплеснуть наружу, — какой-то тайный яд. Наступило тягостное молчание. Нарушил его Хоакин:

— И все-таки я не могу понять, почему он не пожелал приобщить тебя к живописи…

— Он не хотел, чтобы я занимался тем, чем занимается он…

И снова воцарилось молчание, которое, как и в прошлый раз, нарушил Хоакин. Как человек, вдруг решившийся на исповедь, он воскликнул:

— Знаешь, я понимаю его!

Уловив выражение, с которым были произнесены эти слова, Авелин испуганно вздрогнул.

— Понимаешь? — с удивлением переспросил он.

— Да нет… я так просто… — Хоакин снова замкнулся в себе.

— Нет, ты скажи! — умоляюще произнес зять, который по просьбе Хоакина давно уже говорил ему «ты», как другу-отцу, «другу и единомышленнику». — Скажи! — настаивал молодой человек, хотя и трепетал при мысли о возможном ответе.

— Нет, нет! Мне бы не хотелось, чтобы ты думал потом, будто я…

— А мне кажется, отец, что уж лучше сказать прямо, пусть самое страшное, чем вот так намекать… Впрочем, кажется, я догадываюсь…

— О чем ты догадываешься? — спросил тесть, сверля его взглядом.

— Быть может, он боялся, что со временем я смогу затмить его славу…

— Ты угадал, — обрадованно подтвердил Хоакин, — в этом все дело! Авель Санчес сын или Авель Санчес младший? Подумать только! А вдруг люди будут говорить о нем лишь только как о твоем отце? В семьях уже не раз случались подобные трагедии. И все оттого, что сыновья подчас затмевали своих отцов…

— В этом-то все и дело… — робко согласился Авелин, чтобы хоть что-нибудь сказать.

— Это называется завистью, сынок, самой обыкновенной завистью.

— Странно, однако, как это отец может завидовать сыну!..

— Может, и к тому же зависть эта самая естественная. Между людьми, которые едва знают друг друга, зависти быть не может. Никогда не завидуют ни другим землям, ни другим временам. Не завидуют чужестранцам, но лишь своим землякам; не завидуют другим поколениям, но лишь своим сверстникам, своим товарищам. Однако величайшая зависть существует между братьями. Не случайно возникла легенда об Авеле и Каине… Самая ужасная ревность, поверь, возникает тогда, когда один из братьев вообразит, будто брат покушается на его жену. Да еще, пожалуй, между отцами и детьми…

— Ну, а как быть с разницей в возрасте в этом случае?

— Здесь это не имеет значения! Тут уж возникает недоброжелательство к тому, кого мы сами породили…

— А между учителем и учеником? — спросил Авелин.

Хоакин замолчал на мгновение, уставился в землю и затем, словно обращаясь к ней, произнес:

— Без сомнения, зависть — это одна из форм существования родства. — И затем: — Давай поговорим о чем-нибудь другом, а о нашем разговоре забудь, как если бы обо всем этом ничего не было сказано вовсе. Хорошо?

— Конечно…

— Что — конечно?..

— Я ничего не слышал, ты мне ничего не говорил…

— Я тоже! — Голос Хоакина дрогнул.

Елена часто навещала детей. Она старалась благоустроить дом, где жил теперь ее сын, внести в этот незатейливый буржуазный домашний очаг недостающее ему изящество, придать ему элегантность. Словом, желала исподволь влиять на Хоакину, которая, как она считала, была дурно воспитана отцом, исполненным неоправданной гордыни, и несчастной, забитой матерью, вынужденной терпеть человека, которым когда-то сама Елена пренебрегла. В каждое свое посещение она преподносила урок хорошего тона и изящных манер.

— Хорошо, пусть будет так, — обычно соглашалась Антония.

А Хоакина, хотя и недовольная, тоже подчинялась. Но однажды ее чуть было не прорвало, и, если бы не уговоры мужа, она наверняка устроила бы скандал.

— Вам виднее, — сказала Хоакина, делая особое ударение на обращении «вам», отказаться от которого ее не могли заставить никакие уговоры, — в этом я ничего не смыслю, да, впрочем, мне все равно. Достаточно того, что это соответствует вашему вкусу…

— При чем тут мой вкус? Это вкус…

— Какая разница! Меня воспитали в доме врача, и во всем, что касается гигиены, здоровья и того, что нужно будет, когда у нас родится ребенок, я отлично разбираюсь; но в том, что вы называете вкусом, изяществом и благородством манер, я всецело готова подчиниться тому, кто провел всю свою жизнь в доме художника, артиста.

— Не нужно сердиться, дочка…

— Да я не сержусь. Только зачем вы попрекаете нас тем, что и то не так и се не так… А ведь мы не собираемся устраивать ни раутов, ни вечерних приемов.

— Не понимаю, откуда у тебя, дочка, это деланное презрение… Да, да, именно деланное…

— Но ведь я же ничего такого не сказала…

— Деланное презрение к изяществу, к светским условностям, без которых нам было бы куда как трудно, без которых в жизни не обойдешься.

Отец и муж настояли, чтобы Хоакина больше гуляла, как можно больше дышала свежим воздухом, грелась на солнышке. Они считали это необходимым для будущего ребенка. Но поскольку сами они не всегда могли сопровождать ее в этих прогулках, а Антония вообще не любила выходить из дому, то чаще всего случалось так, что Хоакину сопровождала Елена, свекровь. Елене нравилось прогуливаться с невесткой, словно с младшей сестрой, — а прохожие неизменно принимали их за сестер, — затмевать ее зрелым великолепием своей красоты, почти не тронутой годами. Рядом с ней в глазах прохожих невестка меркла. В красоте Хоакины не было ничего броского, обаяние молодой женщины раскрывалось лишь пристальному и внимательному взгляду, между тем как у Елены самый наряд уже был рассчитан на то, чтобы привлекать к ней взоры всех и каждого. «Я бы предпочел мать!» — услышала она однажды игривое восклицание какого-то молодого повесы, отпущенное им, когда, проходя мимо, он услыхал, как Елена назвала Хоакину дочерью. При этом замечании Елена даже задышала чаще и кончиком языка увлажнила губы.

— Послушай, дочка, — не раз говаривала она Хоакине, — старайся скрывать свое положение. Молоденькая женщина не должна выставлять свою беременность напоказ… Это выглядит вызывающе нескромно…

— Скромно или нескромно, но я забочусь только о том, чтобы мне было удобно, а что обо мне подумают — меня не волнует… Находясь в положении, которое люди называют «интересным», я вовсе не намерена, подобно некоторым, скрывать то, что есть. Поверьте, все это нисколько меня не занимает.

— А надо бы, чтоб занимало! Ведь мы живем в обществе…

— Ну и что из того? Пусть люди знают… Вы, например, разве так уж боитесь стать бабушкой? — прибавила она не без ехидства.

Елену даже передернуло при этом неприятном слове «бабушка»; тем не менее она сдержалась.

— Видишь ли, по возрасту я… — сказала она, вспыхнув.

— Конечно, по возрасту вы вполне могли бы стать матерью еще разок, — съязвила невестка.

— Конечно, конечно, — растерянно пробормотала Елена, обезоруженная столь неожиданной атакой. — Я ведь только потому так сказала, что на тебя все смотрят…

— Нет, уж будьте спокойны, если и смотрят, то на вас. Вероятно, вспоминают тот великолепный портрет, то великое произведение искусства…

— Я бы на твоем месте… — начала было свекровь.

— Вы на моем месте, мама? То ость если бы вы были в таком положении? Так что же тогда?

— Если ты будешь, дочка, продолжать в том же духе, то лучше давай вернемся домой, и я больше никогда не буду ни гулять с тобой, ни даже посещать твой дом… вернее — дом твоего отца.

— Именно мой дом, мой и моего мужа, хотя, между прочим, это и ваш дом тоже…

— Интересно, с каких это пор ты стала так умничать?

— Умничать? Ах да, настоящим умом наделены, конечно, другие!

— Какова тихоня! А еще в монахини собиралась, покамест отец не выловил для нее моего сына…

— Я уже просила вас, не касаться этой темы. Мне лучше знать, как мы поженились.

— Но мой сын тоже об этом кое-что знает.

— Да, он тоже знает. И впредь, прошу, об этом ни слова.

У Авелина и Хоакины родился сын, в жилах которого смешалась кровь Авеля Санчеса и Хоакина Монегро.

Первая же распря разгорелась из-за имени, которым надлежало его наречь; молодая мать хотела, чтобы он звался Хоакином. Елена настаивала, чтобы его назвали Авелем, а Авель, Авелин и Антония решили в выборе имени положиться на решение Хоакина. И в душе Монегро разгорелась борьба. Столь простое, казалось бы, дело, как выбор имени новому человеку, разрослось у Хоакина до размеров какого-то таинства, какой-то вещей ворожбы, словно речь шла о будущей судьбе новорожденного, о его душе.

«Если назвать его Хоакином, — рассуждал он. — Хоакином, как я, затем он будет называться просто Хоакином С. Монегро, а потом постепенно исчезнет и эта буква С, к которой сведется ненавистная фамилия Санчес… Затем, уже у его сына, имя это и вовсе исчезнет, и потомство Авеля Санчеса растворится в моем… Но, быть может, лучше назвать его Авелем Монегро, Авелем С. Монегро и, таким образом, окончательно искупить имя Авеля? Его деда, врага моего, зовут Авель, но ведь Авелем зовут и отца ребенка, моего зятя, моего сына, и это уже новый, дорогой мне Авель, теперь целиком принадлежащий мне, созданный моими руками… Что из того, что он будет называться Авелем, если тот, другой, его дед, уже не будет Авелем, по крайней мере, никто не будет его знать под этим именем, а будут знать лишь только под тем, под которым я выведу его в своих записках, под тем, которое я запечатлею на его лбу огненными письменами? Однако, с другой стороны…»

И вот пока он так колебался, не кто иной, как сам Авель Санчес, художник, неожиданно разрешил этот вопрос. Он сказал:

— Наречем его Хоакином. Авель — дед, Авель — отец, Авель — сын… Целых три Авеля… Это слишком. Да и помимо всего мне не нравится это имя… Это — имя жертвы…

— Почему же ты разрешил дать его своему сыну? — запротестовала Елена.

— Это было твое желание, и я, чтобы не спорить… Хотя, представь себе, например, что, вместо того чтобы посвятить себя медицине, он вдруг занялся бы живописью… И были бы Авель Санчес отец и Авель Санчес сын…

— В то время как может быть только один Авель Санчес, — добавил с едва заметной издевкой Хоакин.

— Но мне, так пусть будет их целая сотня, — ответил художник. — Я всегда останусь самим собой.

— Кто же в этом сомневается! — отозвался его друг.

— Да, да, назовем его Хоакином и покончим с этим.

— И пусть только не посвящает себя живописи, не правда ли?

— Или медицине, — заключил Авель, делая вид, что подхватывает шутку.

И мальчика нарекли Хоакином.

Первое время ребенка выхаживала Антония. Она часто брала его на руки, горячо прижимала к груди, словно стремясь защитить его от какой-то неведомой напасти, которую она будто предчувствовала, и приговаривала:

— Спи, мой маленький, спи. Чем больше ты будешь спать, тем лучше. Вырастешь сильным и здоровым. Да и всегда лучше спать, чем бодрствовать, особенно в этом доме. Что-то сулит тебе жизнь? Дай бог, чтобы в тебе не взыграла кровь родителей, не стали в тебе бороться Санчесы и Монегро!

И даже когда ребенок засыпал, она продолжала держать его на руках и молилась, молилась.

И ребенок рос, по мере того как росли «Исповедь» и «Воспоминания» его деда с материнской стороны и слава его второго деда — художника. А слава Авеля еще никогда не была столь громкой, как в ту пору. Казалось, что Авель Санчес очень мало интересовался всем, что не было связано с его репутацией художника.

Но однажды он вгляделся внимательнее в своего внука. Как-то утром, увидев его спящим, Авель воскликнул:

— Какая прелесть! — И, схватив альбом, начал делать набросок со спящего ребенка. — Как жалко, что со мной нет палитры и красок! Чего стоит только эта игра света на его щечке, так похожей на персик! А цвет волос! Локончики — прямо как лучики солнца!

— Скажи, — спросил его Хоакин, — как бы ты назвал свое полотно? «Невинность»?

— Пусть названия картинам дают критики, подобно тому как медики дают названия болезням, впрочем, не излечивая их.

— А кто тебе сказал, Авель, что делом медицины является лечение болезней?

— Так в чем же тогда заключается ее дело?

— Знать их. Целью любой науки является знание.

— А я-то полагал, что знание это только и нужно для того, чтобы лечить. Для чего же нужно было нам отведывать от плода познания добра и зла, если не для освобождения от зла?

— А в чем заключается конечная цель искусства? Какова цель этого наброска с нашего внука, который ты сейчас закончил?

— Конечная цель заключена в себе. Достаточно того, что это красиво!

— Что красиво? Рисунок или наш внук?

— И тот и другой!

— Ты, быть может, воображаешь, что твой рисунок красивее нашего Хоакинито?

— Опять ты за свое! Эх, Хоакин, Хоакин!

В этот момент вошла Антония, бабушка, вынула ребенка из колыбельки, прижала его к груди, словно желая защитить от дедов, и запричитала:

— Ах ты, мой сыночек, сынуленька, миленький ты мой ягненочек, солнышко этого дома, безвинный ангелочек! Пусть тебя не рисуют, пусть тебя не лечат, не для портретов и лечения ты родился… Брось, брось их с их искусством и с их наукой и пойдем со мной, твоей бабуленькой, жизнь моя, радость моя, котеночек мой! Ты моя жизнь, ты наша жизнь, ты солнышко этого дома! Я научу тебя молиться за твоих дедов, и господь услышит тебя. Пойдем со мной, жизнь ты моя, невинный ягненочек, ягненочек божий! — И Антония даже не пожелала взглянуть на рисунок Авеля.

Хоакин следил с болезненной тревогой за телесным и духовным развитием своего внука Хоакинито. Что из него выйдет? На кого он будет похож? Чья кровь возьмет верх? Особенно стал он пристально следить за ним, когда тот начал лепетать.

Тревожило Хоакина и то, что другой дед, Авель, с тех пор как родился внук, зачастил к ним в дом и даже нередко забирал малыша к себе. Этот величайший эгоист, — а именно таковым считали его собственный сын и Хоакин, — казалось, смягчился сердцем и в присутствии внука, играя с ним, сам делался похож на ребенка. Он часто рисовал внуку картинки, чем приводил того в неописуемый восторг. «Авелито, нарисуй что-нибудь!» — клянчил он. И Авель без устали рисовал ему собак, кошек, лошадей, быков на арене, человечков. То он просил деда нарисовать человечка на лошади, то дерущихся ребятишек, то собачку, которая гонится за мальчишкой, и так без конца.

— Никогда в жизни не рисовал с таким удовольствием, — признавался Авель. — Вот это и есть чистое искусство, а все остальное — тлен!

— Ты можешь издать целый альбом рисунков для детей, — заметил Хоакин.

— Нет, если для альбома — тогда это неинтересно! Вот еще, стану я рисовать альбомы для детей! Это уже будет не искусством, а…

— Педагогикой.

— Педагогикой или чем другим — не знаю, но только не искусством. Искусство — вот оно, в этих рисунках, которые через полчаса наш внук изорвет в клочья.

— А если я сохраню эти рисунки? — спросил Хоакин.

— Сохранишь? Чего ради?

— Ради твоей славы. Мне доводилось слышать, уж не помню о каком знаменитом художнике, что, когда опубликовали рисунки, которые он делал своим детям так, для забавы, это оказалось лучшим из всего, что он оставил.

— Я их делаю не для того, чтобы потом их публиковали, понятно? Что же касается славы, к которой, судя по твоим постоянным намекам, я будто бы стремлюсь, то знай, Хоакин, я за нее ломаного гроша не дам.

— Лицемер! Что же еще, кроме славы, тебя заботит?..

— Что меня заботит?.. То, что ты сейчас говоришь, — просто невероятная нелепость. Теперь меня интересует только этот малыш. Поверь мне, он станет великим художником!

— Конечно, унаследовав твою гениальность, не так ли?

— И твою тоже!

Ребенок непонимающе взирал на эту пикировку дедов, лишь смутно, по их внешнему виду, догадываясь о какой-то размолвке.

— Не пойму, что происходит с отцом, — сказал однажды Хоакину зять, — он так нянчится с внуком, он, который не обращал на меня почти никакого внимания. Когда я был ребенком, я не помню, чтобы он сделал для меня хотя бы один рисунок…

— Просто дело идет к старости, сынок, — отвечал Хоакин, — а старость многому научает.

— Вот вчера, например, уж и не знаю, какой вопрос задал ему Хоакинито, — он вдруг расплакался. На глазах у него выступили слезы. Первые слезы, которые я у него видел.

— Похоже, что у него что-то не в порядке с сердцем.

— Не может быть!

— Увы, организм твоего отца подточен годами, работой, постоянным горением творческого темперамента, чувствами. Понятно, что все это, вместе взятое, очень повлияло на работу сердечной мышцы, и однажды, совсем неожиданно…

— Что — совсем неожиданно?

— Это может принести вам, вернее — всем нам, большие огорчения. Я рад, что подвернулся случай сказать тебе об этом, я уже не раз подумывал… Предупреди мать.

— Теперь понятно. То-то он часто жалуется на усталость, на одышку. Так, значит, это…

— Именно это. Он попросил осмотреть его, но тебе ничего не говорить. Ему требуются полный покой и уход.

И теперь часто случалось так, что, когда портилась погода, Авель не выходил из дома и требовал внука к себе. А это на весь день портило настроение другому деду. «Он хочет отучить его от меня, — размышлял Хоакин, — хочет отнять его любовь, хочет быть первым в его сердце, хочет отомстить за сына. Да, да, все это только из мести, только из мести. Он хочет отнять последнее мое утешение. Он снова становится тем Авелем, который еще в детстве отбивал у меня всех друзей».

А в это время Авель не уставал повторять внучонку, чтобы тот любил своего дедушку Хоакина.

— А я все равно люблю тебя больше, — сказал ему однажды внук.

— Вот уж нехорошо! Ты не должен любить меня больше других: надо всех любить одинаково. Прежде всего папу и маму, а потом дедушек и бабушек, и всех их одинаково. Твой дедушка Хоакин очень хороший, он тебя любит, покупает столько игрушек…

— Ты тоже покупаешь…

— Он рассказывает тебе сказки…

— А я люблю больше твои рисунки, чем его сказки. Ладно, нарисуй-ка мне лучше быка, лошадку и на ней пикадора!

— Послушай, Авель, — торжественно начал Хоакин, когда они как-то раз остались наедине, — я хочу поговорить с тобой об одной важной, очень важной вещи… Это вопрос жизни и смерти.

— Хочешь поговорить о моей болезни?

— Нет, но если угодно, — о своей.

— Твоей?

— Да, моей! Хочу поговорить о нашем внуке. И чтобы не бродить вокруг да около, скажу: прошу, умоляю тебя, уходи отсюда, не возвращайся, забудь нас!

— Я? Да ты с ума сошел, Хоакин? С чего вдруг?

— Ребенок тебя любит больше, чем меня. Это ясно. Я не знаю, как ты этого добился… и не желаю знать…

— Считай, что я приворожил его или опоил каким-нибудь зельем…

— Не знаю. Ты делаешь для него рисунки — эти проклятые рисунки! — искусно завлекаешь его с помощью своего дьявольского искусства…

— А что ж тут плохого? Нет, Хоакин, ты больной, больной человек!

— Быть может, я и больной человек, но не в этом сейчас дело. Мне уже поздно лечиться. Но если я и в самом деле больной, как ты говоришь, ты должен пожалеть меня. Ведь это ты, Авель, отравил мне детство, ты преследовал меня всю жизнь…

— Я?

— Да, да, ты, и никто другой.

— А я и, не подозревал об этом.

— Не притворяйся. Ты всегда меня презирал.

— Послушай, Хоакин, если ты будешь продолжать, я и в самом деле уйду, потому что ты делаешь мне больно. Ты знаешь лучше всякого другого, что я не из тех, кто способен выслушивать подобные сумасбродные речи. Сходи в психиатрическую лечебницу, подлечись, а пока оставь нас в покое.

— Вспомни, Авель, ты отнял у меня Елену только для того, чтобы унизить меня, оскорбить…

— А разве ты не женился на Антонии?..

— Нет, дело не в этом! Ты женился на Елене, чтобы унизить меня, оскорбить, насмеяться надо мной.

— Ты болен, Хоакин, говорю тебе, ты болен…

— Но ты еще хуже.

— Да, здоровьем я куда хуже. Я знаю, что мне осталось жить совсем недолго.

— Достаточно…

— Значит, ты желаешь моей смерти?

— Нет, Авель, нет, я вовсе не то хотел сказать… — И переходя на жалобно-просительный тон: — Уходи, уезжай отсюда, поселись где-нибудь в другом месте, оставь меня с ним… Не разлучай нас… Ведь тебе остается еще…

— Вот на тот небольшой срок, который мне еще отпущен, оставь меня с ним.

— Нет, ты отравляешь его своим лукавством, отучаешь от меня, учишь презирать меня…

— Ложь, ложь, чистая ложь! Никогда он не слыхал и не услышит от меня ни одного дурного слова о тебе.

— Довольно и того, что ты опутал его своей лестью.

— И ты думаешь, что, если я уйду, перестану его видеть, он станет больше тебя любить? Нет, Хоакин, даже если кто и захотел бы — никогда бы не смог тебя полюбить… Ты отталкиваешь людей…

— Вот видишь, видишь…

— И если ребенок не любит тебя так, как тебе бы хотелось, — а тебе хотелось бы, чтобы, кроме тебя, он никого не признавал, — это значит, что он что-то чувствует, чего-то боится…

— Чего он может бояться? — спросил Хоакин, побледнев.

— Заразиться твоей отравленной кровью.

Тогда Хоакин поднялся, бледный, дрожащий, подошел к Авелю и обеими руками, словно двумя когтистыми лапами, схватил его за горло, прорычав:

— Негодяй!

Но ему тут же пришлось разжать пальцы: Авель вскрикнул, схватился руками за грудь и, едва успев прошептать: «Я умираю», испустил дух. Хоакин автоматически поставил диагноз: «Приступ грудной жабы, спасти невозможно, он уже кончился!»

И в этот момент он услыхал голос внука: «Дедушка! Дедушка!» Хоакин обернулся:

— Кого ты? Какого дедушку? Меня?

И поскольку ребенок молчал, пораженный увиденным таинством, Хоакин продолжал допытываться:

— Так какого же дедушку? Меня?

— Нет, дедушку Авеля.

— Авеля? Вот он… мертвый. Ты знаешь, что значит — мертвый?

Устроив безгласное тело Авеля в кресле, Хоакин снова повернулся к внуку и замогильным голосом сказал:

— Он умер! И убил его я. Твой дед Каин убил Авеля. Теперь, если хочешь, можешь убить меня. Он хотел похитить тебя у меня; хотел отнять твою любовь. И отнял ее у меня. Это он во всем виноват. — И, зарыдав, добавил: — Он хотел похитить тебя, тебя, единственное утешение, которое еще оставалось несчастному Каину! Неужели Каину ничего не останется? Подойди обними меня.

Ребенок убежал, ничего не поняв, как убегают от умалишенных. На бегу он звал Елену:

— Бабушка, бабушка!

— Да, я убил его, — бормотал в каком-то бреду Хоакин, — но ведь он сам… вот уже более сорока лет он медленно убивал меня… Он отравил мне жизнь своим счастьем, своими успехами. Он хотел отнять у меня внука…

Заслышав поспешные шаги, Хоакин очнулся. Вошла Елена.

— Что случилось?.. Что тут происходит?.. О чем это ребенок?..

— О том, что болезнь твоего мужа привела к фатальной развязке, — холодно произнес Хоакин.

— И ты?..

— Помочь я уже не мог. В таких случаях помощь всегда запаздывает.

Елена пристально посмотрела на него и сказала:

— Ты… ты виноват…

И затем, бледная, подавленная, но не теряя горделивой осанки, она склонилась над телом мужа.

Прошел год, как Хоакин впал в глубокую меланхолию. Он забросил свои «Записки» и избегал видеться с людьми, не исключая собственных детей. Смерть Авеля казалась естественным разрешением его душевного недуга, известного дочери. Однако густая завеса тайны опустилась на дом. Елена вскоре убедилась, что траурное платье очень ей к лицу, и деловито принялась за распродажу мужниных работ. Казалось, что к внуку она не только охладела, но даже стала испытывать какое-то отвращение. Между тем у мальчика появилась и маленькая сестренка.

Наконец непонятная, таинственная болезнь уложила Хоакина в постель. Почувствовав приближение смерти, он вызвал однажды детей, жену и Елену.

— Ребенок сказал вам правду, — начал Хоакин, — это я убил его деда.

— Не говори таких вещей, отец, — умоляюще перебил его Авель-зять.

— Сейчас не время для споров, пора вам знать правду. Я убил его. Или все равно что убил, ибо умер он в моих руках…

— Это совсем другое дело.

— Он умер в тот момент, когда я схватил его за горло. Произошло это как во сне. Да и вся моя жизнь была сплошным сном, каким-то ужасным кошмаром, которые иногда одолевают нас незадолго до пробуждения, на рассвете, между сном и бодрствованием. Я не жил и не спал… Увы! Но нет мне и пробуждения. Я не помню своих родителей, не хочу их вспоминать и верю, что, умерев, и они забыли меня. Интересно, забудет ли меня господь? Быть может, вечное забвение было бы лучшим исходом. Забудьте меня, дети!

— Никогда! — воскликнул Авель, целуя ему руку.

— Брось руку! Она сжимала горло твоего отца в минуту его смерти. Брось ее! Но меня не бросайте. Молитесь за меня.

— Отец, отец! — горестно шептала дочь.

— Почему я был таким завистливым, таким злым? В чем я провинился? Каким молоком был вскормлен? Уж не было ли оно эликсиром ненависти? Кровавым зельем? Кто догадал меня родиться на земле ненависти? На земле, девизом которой является: «Возненавидь ближнего своего, как самого себя». Я жил, вечно ненавидя самого себя; здесь мы все ненавидим друг друга. Однако… Позовите ребенка.

— Отец!

— Позовите ребенка!

Когда прибежал внук, умирающий попросил его подойти поближе.

— Ты прощаешь меня? — спросил Хоакин.

— Не за что тебя прощать, — вмешался Авель.

— Подойди к дедушке и скажи «да», — приказала мать.

— Да, — прошептал ребенок.

— Скажи ясно, отчетливо, прощаешь ли ты меня?

— Прощаю.

— Только твое, одно твое, — хоть ты и не знаешь пока, что такое разум, — только твое прощение мне и нужно, прощение невинного существа. И никогда не забывай своего дедушку Авеля, который делал тебе столько рисунков. Не забудешь его?

— Нет!

— Никогда не забывай его, сынок, никогда. А ты, Елена…

Елена, потупив глаза, молчала.

— А ты, Елена?..

— Я, Хоакин, уже давно простила тебя.

— Я не об этом. Я только хотел посмотреть на тебя рядом с Антонией. Антония…

Несчастная женщина с мокрыми от слез глазами обняла мужа, словно желая защитить его.

— Во всей этой истории ты была главной жертвой. Ты не могла меня излечить, не могла сделать меня добрым…

— Но ведь ты был добрым, Хоакин… Ты столько перенес!..

— Да, перенес чахотку души. Но ты не могла сделать меня добрым, потому что я не любил тебя.

— Не надо, Хоакин, умоляю тебя!

— Нет, я скажу, я должен сказать и скажу здесь, перед всеми: я не любил тебя. Если бы я любил тебя, я излечился бы. Но я не любил тебя. И теперь мне очень жаль, что не любил. Ах, если бы можно было начать все сначала…

— Хоакин, Хоакин! — причитала убитая горем жена. — Не говори так. Пожалей меня, пожалей детей, внука, который слышит тебя… Сейчас он вроде не понимает, но, наверное, завтра уже…

— Именно жалея вас всех, я и говорю. Да, я не любил тебя, не захотел полюбить. Если бы можно было начать все сначала! Но теперь, теперь, когда…

Жена не дала ему закончить, прильнув устами к устам умирающего, словно хотела вдохнуть в него свое дыхание.

— Желание начать все сначала спасет тебя, Хоакин!

— Спасет! Что ты называешь спасением?

— Если ты захочешь, ты сможешь прожить еще несколько лет.

— Чего ради? Чтобы превратиться в развалину? Впасть в старческий маразм? Нет, только не старость! Эгоистическая старость подобна детству, в котором присутствует сознание обреченности. Старик — всего лишь ребенок, знающий, что умрет. Нет, не хочу я дожидаться старости. Чего доброго, начну по пустякам ссориться с внуками, возненавижу их… Нет, нет и нет… Хватит ненависти! Я мог тебя полюбить, должен был полюбить, — в этом заключалось единственное мое спасение, которое я сам отверг.

Хоакин умолк. Продолжать он не захотел или не смог. По очереди расцеловался с родными. Через несколько часов истомленная душа его отлетела вместе с последним усталым вздохом.

СУДИТЕ САМИ!

Сплошные пески, агавы, мангровые заросли, кактусы… Это — Санта-Фе-де-Тьерра-Фирме, или, на старых картах, — Пунта-де-лас-Серпьентес.

На вершине поросшего пальмами и гранатовыми деревьями холма, уставившись в бескрайние морские дали, словно провожая заходящее солнце, пламенел изразцами круглых своих куполов Сан-Мартин-де-лос-Мостенсес. На колокольне без колоколов ощерился блеском штыка часовой. Бывший монастырь Сан-Мартин-де-лос-Мостенсес, из которого первая революция изгнала монахов, нынче, по иронии судьбы, превратился в ставку президента дона Сантоса Бандераса, или просто — тирана Бандераса.

Доблестный вояка только что вернулся с несколькими батальонами индейцев из карательной экспедиции в Самальпоа, где он расстреливал восставших. Неподвижно и молчаливо, словно картонный манекен, стоит он у окна, пристально наблюдая за сменой караула на выжженном монастырском поле. В черных защитных очках и священническом галстуке-ошейнике он смахивает на выставленный на обозрение череп. Когда-то Бандерас воевал в Перу против испанцев и оттуда вывез привычку жевать коку^{97}, отчего в уголках его рта всегда скапливалась ядовитая зеленая пена. Сейчас, с высоты далекого от земли окна, смотрит он на ряды индейских стражников, столь очевидно равнодушных к человеческому страданию и смерти. По рядам сновали солдатки и местные молодки. На ходу они рылись в карманах своих передников, пытаясь отыскать среди хлебных крошек и образков щепотку табаку или несколько медяков для уплаты долга в игорном притоне. В небесной сини над полем, залитым густой лиловой тенью, отбрасываемой монастырской громадой, полыхал разноцветный огненный шар. Несколько солдат, жителей дикой сельвы, задрав головы, глазели на него. Санта-Фе торжественно справляла день поминовения усопших. А там, высоко над землей, в далеком окне, хищным филином сторожил свои владения тиран Бандерас.

В широкие монастырские ворота влился строй солдат с примкнутыми к черным стволам штыками. Солдаты вели какого-то окровавленного оборванца. Впереди строя, на правом фланге, сверкала обнаженная сабля майора Абилио дель Валье. Завитки бурых усов придавали и без того волчьему оскалу его зубов, которыми он покусывал шнурок соломенной шляпы, особенно хищный вид.

— Стой!

Поглядывая на монастырские окна, майор выстроил роту. Вперед вышли два капрала; вместо ремней на груди у них крест-накрест висели плети с вплетенным в «хвост» металлическим жалом. Капралы содрали с виновного жалкие лохмотья, прикрывавшие его тело. С безропотной покорностью, с обнаженной спиной, обращенной солнцу, краснокожий опустился в предусмотренную дисциплинарным уставом метровую яму. Капралы закидали ее землей и тщательно утрамбовали; теперь над притоптанным пятачком трагически маячили обнаженный торс, всклокоченная голова и скованные цепями руки. Уткнувшись клином бороды в грудь, истязаемый метал злобные взгляды на капралов, отвязывавших плети. Барабанная дробь возвестила начало привычной казарменной экзекуции:

— Раз! Два! Три!

Лохматый беззвучно извивался на руках, скованных цепью, терявшейся в углублении впалой его груди. Из боков несчастного сочились струйки крови, а капралы, приноравливаясь к барабанной дроби, продолжали хлестать:

— Семь! Восемь! Девять!

Ниньо Сантос покинул свой пост у окна, чтобы принять по-воскресному разодетую депутацию испанской колонии. Бакалейщик, ростовщик, похотливый сутенер, горластый патриот, врач-самозванец, краснобай-газетчик, темный делец-богатей поочередно склонялись перед безмолвной мумией с застывшей зеленоватой пеной в углах губ. Дон Селестино Галиндо, пузатое чванливое ничтожество, взял слово от имени колонии и в льстиво-витиеватых выражениях так приветствовал прославленного замирителя Самальпоа:

— Испанская колония почитает для себя честью воздать должное великому патрицию, зерцалу доблести и расторопности, реставратору порядка и законности, сумевшему подвергнуть примерной каре революционных бунтарей и демагогов. Испанская колония, неизменно движимая чувством великодушия и сострадания, всегда найдет слово утешения, найдет слезы для оплакивания жертв пагубного заблуждения, зараженных вирусом бунтарской чумы! Но в то же время испанская колония не может не заявить, что единственной гарантией порядка и процветания республики является неукоснительное соблюдение законности.

Одобрительный шепот прокатился по пестрой толпе гачупинов^{98}: некоторые из них были плотного сложения, с обветренными загорелыми лицами; другие — смахивали на старых лавочников, физиономии их были желчные и недоверчивые, третьи — толстобрюхие, с мясистыми пальцами, унизанными перстнями, лица их излучали тупое самодовольство. Всех роднило одно: неудобство, причиняемое собственными руками, затянутыми в перчатки. Тиран Бандерас, словно проповедник перед приходом, пробормотал несколько наперед заученных фраз:

— Приятно слышать, что укоренившиеся на нашей земле братья по крови, подтверждая свою неколебимую веру в идеалы прогресса и порядка, тем самым следуют заветам матери-родины. Меня бесконечно радует эта моральная поддержка со стороны испанской колонии. Сантос Бандерас отнюдь не одержим жаждой власти, в чем его любят обвинять противники. Сантос Бандерас заверяет вас, что счастливейшим днем его жизни станет день, когда он, подобно Цинциннату, сможет почить от дел своих^{99} и удалиться в частную жизнь, дабы обрабатывать свой клочок земли. Поверьте, друзья, для немощного старца президентские обязанности — ноша непомерная. Как часто правитель вынужден подавлять человеческие свои чувства во имя закона, который является единственным гарантом для честных и трудолюбивых граждан. Правитель, вынужденный подписать смертный приговор, может обливаться горючими слезами, но руке его не позволено дрогнуть. Это трагедия правителей, и, как я сказал, она уже не по силам такому старцу, как я. Верным друзьям вроде вас я могу открыться в своей слабости… поверьте, что сердце мое разрывалось на части, когда я подписывал в Самальпоа смертные приговоры. Три ночи я не мог сомкнуть глаз!

— Ого!

Шеренга гачупинов колыхнулась. Массивные ноги, обутые в тесные лакированные башмаки, зашаркали по изразцовым плиткам пола, придвинулись ближе к диктатору. Неуклюжие руки, затянутые в перчатки, заходили, не находя себе места. Словно по невидимой команде гачупины принялись теребить бразильского золота цепочки от карманных часов. Зеленая мумия многозначительно подчеркнула:

— Три дня и три ночи кряду в посте и бдении!

— Боже!

Бесхитростные эти восклицания принадлежали черномазому коренастому горцу-виноделу с торчащими ежиком волосами и бычьей шеей, туго перехваченной целлулоидным воротничком. Его захлебывающийся от угодливости голос чем-то напоминал истеричные выкрики театрального клакера. Тиран Бандерас раскрыл табакерку и предложил присутствующим крошеного виргинского табаку:

— Так вот, как я уже говорил, сердце мое обливается кровью и тяготы правления становятся непосильной ношей. Подыщите человека, который сумел бы укрепить финансы и поддержать жизнеспособные силы страны. Государство, безусловно, располагает людьми, способными управлять с большим умением, чем стоящая перед вами развалина. Надо лишь привести к согласию все представительные силы нашего общества без разделения на иностранцев и местных…

Так распространялся Бандерас, покачивая в такт словам пергаментной своей головой. За темными стеклами защитных очков глаз его не было видно. По кольцу гачупинов прокатился приглушенный ропот, свидетельствующий о льстивом несогласии. Петухом ворвался голос дона Селестино:

— Божьи избранники могут быть заменены лишь такими же избранниками!

Словно стадо, потревоженное слепнями, гачупины засучили ногами по изразцовым плитам и бурно зааплодировали. Тиран Бандерас квакерским жестом демонстративно пожал руку велеречивому гачупину:

— Останьтесь, дон Селес, сыграем партийку в лягушку^{100}.

— С радостью!

Тиран Бандерас, просветлев при упоминании о лягушке, холодно и строго обратился к остальным гачупинам:

— А вас, друзья, я не хочу более отвлекать от ваших обязанностей. Желаю успеха!

Седеющая босая мулатка, подрагивая на ходу отвислыми грудями, внесла на подносе холодный лимонад и горячий шоколад — излюбленные напитки церковнослужителей и государственных чиновников времен вице-королевства. Держа в смуглых руках позвякивающий хрусталем серебряный поднос, служанка с робким вопросом взглянула на хозяина. Ниньо Сантос кивком ощерившегося черепа указал ей на складной походный столик, раскинувший в углублении арки свои паучьи ножки. Мулатка безмолвно повиновалась: покорная, взмокшая от пота, она извивающейся походкой проковыляла к столику. Омочив в лимонаде губы, Ниньо Сантос заметил:

— Вот уже добрых пятьдесят лет я пью этот напиток и нахожу его крайне целебным… Рекомендую, дон Селес.

Дон Селес натужно осклабился:

— Это же мой любимый напиток! Я счастлив, я горд тем, что у нас общие вкусы! Еще бы!

Тиран Бандерас махнул рукой, как бы развеивая дымок лести, завитки велеречия, которые воскурил ему гость. Лицо тирана исказилось привычной гримасой: в уголках рта появилась зеленая пена.

— Друг мой Селес, — сказал Ниньо Сантос, — чтобы убить революцию наповал, нужны серебряные пули.

Гачупин подобострастно поддакнул:

— Которые бьют без треска и наверняка.

Мумия загадочно ухмыльнулась:

— Бесшумное оружие, друг мой, надежнее всякого другого. В любой революции есть два критических момента: момент молниеносного удара и момент, когда требуются серебряные пули. Дружище Селес, вот эти-то пули и должны помочь нам выиграть главные битвы. Сегодня мы должны строить нашу политику на привлечении революционеров в наш лагерь. Я уважаю своих врагов и считаюсь с тем, что у них много сторонников в соседних республиках. Среди революционеров немало ученых. Их знания вполне могут быть использованы на благо родины. Интеллигенция заслуживает уважения, не так ли, дон Селес?

Дон Селес поспешил выразить согласие. Со слащавой улыбкой он воскликнул:

— Целиком с вами согласен. Еще бы!

— Стало быть, для этих-то ученых мне и нужны серебряные пули. Среди наших ученых есть светлые головы, могущие поспорить с крупнейшими европейскими светилами. Находясь в Европе, эти светлые головы могли бы принести нам больше пользы, нежели находясь здесь: их место на дипломатической службе… на научных конгрессах… во всякого рода миссиях, которые создаются для поездок за границу.

Богатей гачупин закивал головой:

— Вот что значит вести умную политику!

Бандерас доверительно прошептал:

— Но для такой политики, дон Селес, мне потребуется достаточное серебряное обеспечение. Вы меня поняли, друг мой? Я полагаюсь на вас и верю, что все сказанное останется строго между нами. Высоко ценя ваш опыт и ум, я выбрал вас в свои главные советники.

Дон Селес подул на свои напомаженные бриллиантином усы и с наслаждением втянул носом источаемое ими парикмахерское благовоние. Его лысая макушка лоснилась, словно живот будды, и перед мысленным взором Селеса уже проносились видения из восточных сказок: ему мерещился контракт на поставку продовольствия Освободительной армии.

Очарование нарушил голос тирана Бандераса:

— Вы правильно сделали, что задумались всерьез. Дело стоит того.

Приложив руку к толстому животу, гачупин ответил:

— Все мое состояние, всегда, впрочем, скудное, а нынче и вовсе подорванное, я ставлю на службу правительству. Вклад мой беден, но он плод бескорыстного труда на этой великодушной земле, которую я полюбил и которая по велению сердца стала для меня второй родиной.

Бандерас прервал гостя нетерпеливым жестом, словно отгоняя назойливую муху:

— А могла бы испанская колония предоставить нам необходимый заем?

— В последнее время испанская колония понесла большие убытки, но тем не менее, учитывая ее связи с республикой…

Генерал, поглощенный своей мыслью, процедил сквозь зубы:

— А понимает испанская колония, как пострадали бы ее интересы, победи у нас революция? Если понимает, то обработайте ее в нужном смысле. В деле восстановления порядка мое правительство рассчитывает только на испанскую колонию. Страна находится во власти анархии, вызванной зловредной пропагандой.

Дон Селес напыжился:

— Индеец, хозяин земли, — не более чем утопия университетских педантов.

— Согласен. Потому-то я и говорил, что всем этим дипломированным дядям нужно предоставить места за границей. Там их способности вреда республике не принесут. Дон Селестино, серебряные боеприпасы нужны нам позарез, и я поручаю вам принять все необходимые меры. Повидайтесь с государственным секретарем по финансам. Не откладывайте. Лисенсиат изучил этот вопрос и введет вас в курс дела. Обсудите с ним, как быть с гарантией, и не тяните. Помните, что повстанцы должны быть расстреляны серебром, и как можно скорее! За границей верят небылицам, которые распространяют всевозможные газетные агентства! Мы уже протестовали дипломатическим путем, требуя прекращения клеветнической кампании, но этого мало. Дорогой Селес, вашему острому перу надлежит составить документ за подписями виднейших членов испанской колонии, документ, который объяснит правительству нашей общей матери-родины истинное положение вещей. Долг колонии — ориентировать свое правительство, раскрыть глаза вашим соплеменным государственным деятелям на то, что революционные идеи для Америки ничуть не пользительнее желтой лихорадки. Революция означала бы для испанских колонистов полное разорение. Пусть там знают об этом и не заблуждаются. Положение чрезвычайно серьезное, дон Селестино! По дошедшим до меня слухам дипломатический корпус намеревается предпринять какую-то акцию. Поговаривают о коллективном протесте в связи с расстрелами в Самальпоа. Известно ли вам, что этот протест собирается подписать сам испанский посланник?

Лысина богатея гачупина побагровела.

— Это же пощечина всей нашей колонии!

— И, по-вашему, полномочный представитель Испании будет способен ее нанести?

— Человек он смирный… Делает только то, что не требует никакого труда. Не шибко умный…

— Вы полагаете, что он вообще ничего не делает?

— Делает, конечно… но делает преимущественно долги, которые никогда не возвращает. Какого дела вы еще хотите от него? Ведь свое пребывание здесь он рассматривает как ссылку.

— Значит, полагаться на него нельзя?

— Боюсь, что нет.

— Стало быть, надо что-то предпринять.

Гачупин, изображая внезапно сошедшее на него озарение, хлопнул себя по шишковатому лбу:

— Колония может на него повлиять.

Зеленую индейскую маску дона Сантоса прочертила улыбка:

— В картах это называется «очко». Действовать надо незамедлительно. Интересы обосновавшихся здесь испанцев не имеют ничего общего с утопиями дипломатов. Все ихние протокольные слезы означают полное неведение наших американских дел. Человечность для американских стран, говоря словами Аристотеля, не более чем энтелехия^{101} о трех головах: креол, индеец и негр. Три рода человечности. Всякая другая политика — чистейшая ахинея.

С манерно преувеличенной торжественностью гачупин протянул руку:

— С каждым вашим словом мое восхищение вами все растет и растет!

— Не мешкайте же, дон Селес. Партию в лягушку давайте перенесем на завтра. Вам нравится эта игра? Лично меня ничто так не приводит в душевное равновесие, я полюбил ее с самого детства и играю в нее каждый вечер, прежде чем отойти ко сну. Очень, очень полезная вещь, в отличие от других игр, которые вредят здоровью и преждевременно старят.

Богатей зарумянился:

— Диву даюсь, как сходятся наши вкусы!

— До скорой-скорой встречи, дон Селито!

Гачупин спросил:

— И это «скоро-скоро» будет завтра?

Дон Сантос кивнул головой:

— А быть может, и раньше, даже сегодня. Ведь я не сплю вовсе.

Дон Селес рассыпался мелким бисером:

— Недаром в нашей газете вас величают профессором железной воли и неутомимого творческого начала!

Тиран церемонно простился с гостем, перейдя к концу фразы на петушиный фальцет.

Погруженный в пустоту окна, тиран Бандерас казался хищной ночной птицей. С этой высоты он обозревал равнину, где продолжали учения отряды индейцев, вооруженных устаревшими ружьями. Изумрудная морская гладь загоралась отсветами городских огней. Ветерок благоухал померанцами и тамариндами; в высоком пустом небе плавали карнавальные шары с огненными хвостами. Санта-Фе справляла свой осенний праздник, введенный еще в эпоху испанских вице-королей. По монастырской площади, подпрыгивая на ходу, будто щеголь на прогулке, катилась коляска дона Селестино. Пестрея шахматной доской белых и розоватых крыш, мерцал своими огнями город, походивший на крепость, сторожащую изгиб залива. Море было в белых барашках, и в беспросветной синеве угасающего вечера красными сигналами загорались газовые рожки казарм. Коляска гачупина вприпрыжку, черным пауком, пробегала по опаленной солнцем окраине Куэста-Мостенсес.

Неподвижно, в полном отрешении, застывший у окна тиран Бандерас все более напоминал таинственную ночную птицу. Куэста-Мостенсес плыла в сиянии морского заката, а под смоковницей рябой слепец бренчал на гитаре. Гигантские тени, отбрасываемые ее ветвями, походили на роскошные восточные канделябры. Голос певца раздирал напоенную жаром тишину:

С давних пор испанская миссия размещалась в огромном особняке с деревянными резными балконами и порталом, выложенным изразцами, неподалеку от запущенного французского пруда, называвшегося по галантной традиции «Зеркальцем вице-королевы». Личность барона де Беникарлеса, чрезвычайного и полномочного представителя его католического величества, была окутана той же таинственной и не всегда пристойной легендой, что и личность знаменитой вице-королевы, когда-то глядевшейся в зеркало своего пруда с печатью вожделения на челе. Превосходительнейший сеньор Дон Мариано Исавель Кристино Керальт-и-Рока де Тогорес, барон де Беникарлес и магистр ордена Ронды, неизменно напомаженный, долговязый, долгорукий и зобастый, дурашливый, охочий до всякого рода интриг и сплетен, обладал голосом старой девы и походкой танцора. Во всем облике его сквозила какая-то слащавость и фальшь. Говорил он в нос, на французский манер, и под тяжелыми его веками, казалось, непрерывной чередою проносились соблазнительные видения из запретной литературы. Словом, то был хилый паяц, сноб, любитель предосудительных вечеринок, устраиваемых по канонам лучших французских оргий. Призрак пылкой вице-королевы, витавший в саду, не раз сгорал от стыда, гнева и ревности, глядя на эти любовные турниры без женщин.

II

День поминовения святых и усопших. Проспект Вице-королевы, как всегда в этот день, пестрел и гремел всевозможными аттракционами, лотками и палатками. Коляска гачупина, бежавшая вприпрыжку, напоминая походку щеголеватого повесы, остановилась перед зданием испанской миссии. Согбенный китаец с косой, рассекавшей надвое его спину, опрыскивал из лейки каменный пол вестибюля. Дон Селес поднялся по широкой каменной лестнице и прошел через галерею, украшенную висящими в полумраке картинами, резьбой, позолотой и шелками. При виде всей этой роскоши гачупином овладевали противоборствующие чувства: неуемной гордости и смиренной почтительности. В мозгу дона Селеса звучными колоколами гремели исторические имена, и перед затуманившимся взором проплывали победоносные знамена и пушки. Его беспочвенный самодовольный патриотизм расплескивался крикливыми ритмами ревущей где-то в подсознании громоподобной музыки. В конце галереи дон Селес остановился. Сквозь распахнутые настежь двери ударила в глаза сияющая огромность безмолвной приемной: напыщенность гачупина мгновенно улетучилась, и мысли, подобно испуганному табуну диких жеребцов, шарахнулись врассыпную. Ослепительный фейерверк недавних мечтаний враз потух, и богатей растерялся: сникший, угасший, он робко, словно нищий, шагнул в пустынную залу, сразу нарушив жалкой своей особой золоченую симметрию зеркал и консолей.

III

Барон де Беникарлес, в роскошном кимоно китайского мандарина, возлежал в соседней комнате на канапе и сосредоточенно вычесывал у своей собачки блох. Дон Селес, с трудом восстановив на участке между сверкавшей лысиной и коричного цвета бакенбардами некое подобие уверенности в себе, переступил порог. Со стороны можно было подумать, что от напряжения у него ослаб широкий пояс на штанах: так он втянул живот.

— Господин министр, если я не вовремя, то покорнейше прошу меня извинить, я сейчас же удалюсь.

— Прошу, прошу вас, почтеннейший дон Селестино!

Собачонка затявкала, и дипломатическое чучело, осклабившись, подергало ее за ухо.

— Тубо, Мерлин! Вы стали бывать у нас так редко, что мой личный секретарь перестал вас узнавать.

Припухлые дряблые губы дипломатического чучела исказились усталой и одновременно ехидной и светски-придурковатой улыбкой. Но дон Селес завороженно смотрел на Мерлина, а Мерлин продолжал скалить на дона Селеса зубы. Министр его католического величества, рассеянный, уклончивый и загадочный, продолжал варьировать на своем лице улыбки с невообразимой неуловимостью дипломатии нейтральных стран в годы войны. Дон Селес испытывал прямо-таки ребячливый страх перед гримасами дипломатического чучела, с одной стороны, и перед заостренной собачьей мордочкой — с другой. Льстиво, с нарочитой почтительностью дон Селес склонился над собачонкой:

— Не хочешь со мной дружить?

Собачонка с тявканьем вскарабкалась на колени к хозяину, выпуклые, белесые, лишь чуть подернутые синевой глаза которого, безразличные, как два стеклянных шарика, вот-вот готовы были сомкнуться в дреме. Глаза эти на редкость гармонировали с неясностью улыбки, выражавшей лишь деланную, протокольную любезность. Пухлая, в ямочках рука, рука одалиски, нежила шелковистую шерсть собачонки:

— Мерлин, веди себя благородно!

— Он объявил мне войну!

Барон де Беникарлес, устало развалившись на канапе грузным, обрюзгшим телом, предоставил собачонке облизывать свое лицо. Дон Селес, коего личное пространство между двумя бакенбардами цвета гвоздики слегка порозовело, начал понемногу снова надуваться, однако же сохраняя где-то глубоко запрятанную робость освистанного клоуна. Сквозь звуки собачьего лизания, донесся невнятный носовой голос дипломатического шута:

— По каким святым местам паломничаете, дон Селесте? Какую новую блистательную идею шлет мне через вас испанская колония? Разве вы явились сюда не для переговоров?.. Милости просим, почтеннейший дон Селес.

Покорно, как бы вверяя себя судьбе, дон Селес махнул в знак согласия рукой. Он явно чувствовал себя не в своей тарелке, а нахмуренный шишковатый лоб, апоплексический подбородок и нависающий над широким поясом живот лишь отчасти скрадывали его смущение. Притворно засмеявшись, гачупин сказал:

— Пресловутая ваша проницательность, дорогой барон, только лишний раз подтвердилась.

Мерлин залаял, и чучело погрозило ему пальцем.

— Не суйся, Мерлин. Простите ему эту невоспитанность, дражайший Селес, и продолжайте.

Чтобы собраться с духом, дон Селес мысленно прочитал молитву, попутно пытаясь припомнить, сколько в точности баронских векселей он учел. Напрягаясь изо всех сил, дон Селес старался сохранить хорошую мину при плохой игре. Закатив глаза, он начал:

— В силу старинных своих связей наша колония не может оставаться сторонней к политике этой страны. Сотрудничество наше давнее, и плоды его налицо. Лично я, будучи пацифистом по убеждению и решительным сторонником либерального режима при ответственном, серьезном правительстве, я нахожусь в положении несколько двусмысленном: с одной стороны — революционные принципы, с другой — авторитарные методы генерала Бандераса! И тем не менее испанское землячество почти убедило меня в том, что лучшая гарантия порядка все же дон Сантос Бандерас. Победа революции означала бы хаос и разорение!

— Не забывайте, однако, что в конце концов все победившие революции становятся благоразумными.

— Но не надо забывать и о происходящем нынче торговом кризисе! Доходы падают, финансы трещат, в деревне возрождается бандитизм.

Министр веско заметил:

— В период гражданской войны, как, например, сейчас, это неизбежно.

— Гражданская война! Да мы, живущие здесь уже не первый год, смотрим на нее как на неизбежное зло. Революционные принципы будут куда пострашнее, ибо они подрывают священные принципы собственности. Индеец, хозяин земли, — это демагогическая химера, с которой нормальный здравый смысл никак не может примириться. В этом колония единодушна. Я, хоть и с некоторыми оговорками, присоединяюсь к другим колонистам. Я — реалист, и для меня очевидно, что революционный дух враждебен интересам испанского капитала.

Посланник его католического величества откинулся на канапе, прикрыв плечом морду собачонки:

— Скажите, дон Селес, ваши слова надо рассматривать как официальный ультиматум колонии?

— Нет, господин министр, это не ультиматум. Колония только просит занять определенную позицию.

— Просит или обязывает ее занять?

— Видимо, я не сумел точно изъяснить суть дела. Я торговец и потому не шибко сведущ во всяких там словесных тонкостях. Но ежели из моих слов возможно заключить, будто я выступаю тут официально, то я просил бы господина министра для моей же пользы поскорее рассеять это подозрение.

Блеклая голубизна взора барона де Беникарлеса оживилась иронией. Погрузив пальцы в шелковистую шерсть собачонки, он скривил раздраженно-брезгливый мясистый, с отпечатком порочной усталости, рот:

— Почтеннейший дон Селестино, без всякого сомнения, вы одна из самых представительных торговых, интеллектуальных и общественных фигур испанской колонии… Ваши мнения весьма и весьма ценимы… И тем не менее вы все же не испанский посланник! Убежден, что это печальное недоразумение! Но его можно исправить: добейтесь по телеграфу моего перевода в Европу. Вашу просьбу я поддержу, да еще в придачу продам вам всю свою мебель.

С явным самодовольством богатей съязвил:

— Вместе с Мерлином в качестве советника?

Дипломатический шут с ледяным спокойствием парировал выпад собеседника:

— Посоветуйте нашим испанцам не встревать в политику этой страны и держаться строго нейтралитета, дабы своею несдержанностью не повредить усилиям дипломатического корпуса. А теперь, почтеннейший друг, я вас больше не задерживаю, ибо мне необходимо одеться и ехать на переговоры в английскую миссию…

И горделивым, не терпящим возражений жестом хилый старикашка отпустил своего строптивого гостя.

IV

Проходя по толстому, заглушающему шаги ковру приемной, дон Селес пуще прежнего пыжился придать своей осанке достоинство и солидность. В вестибюле все тот же старый китаец с заплетенной косичкой в каком-то исступленном самозабвении продолжал опрыскивать каменные плиты. Дон Селес обрушился на него со всей силой презрения, на которое только способен белый по отношению к цветному:

— Прочь с дороги! Да гляди не попачкай мне сапоги, паршивый пьяница!

Приподнявшись на цыпочки и смешно подрагивая складками перетянутого поясом толстого живота, гачупин подошел к двери и кликнул кучера-негра, который вместе с другими неграми и индейцами играл под растущими у трактира лаврами в шары, наслаждаясь звуками шарманки:

— Живее, бездельник, поехали!

V

Проспект Вице-королевы пестрел ярким светом разноцветных фонарей, гремел выкриками зазывал, полнился переборами гитар. Санта-Фе купалась в веселье, билась в лихорадке света и мрака: водка и нож индейца, драка и сладострастный танец сменялись в сумбурном калейдоскопическом вихре. Мрачное бешеное клокотание жизни на краю разверстой могилы. Санта-Фе с трагическим, мятежным неистовством страстей, пожирающим время, бежала от ужаса повседневной спячки.

В зареве заката над чащей гранатовых и пальмовых деревьев пылали изразцы круглых колониальных куполов Сан-Мартин-де-лос-Мостенсес.

Восстав от трудов праведных, тиран Бандерас вышел через открытую галерею во внутренний монастырский сад. За ним следовали его приспешники и адъютанты:

— Сделал дело — гуляй смело! Теперь, друзья, мы можем, с вашего разрешения, немножко и поразвлечься, сыграть разочек-другой в лягушку.

Произнес он это вкрадчиво-добродушным голосом, не теряя, однако, обычного уксусно-кислого выражения лица и отирая свой лысый череп домотканым носовым платком, какие водятся обыкновенно у сельских учителей и монастырских служек.

Из монастырского садика правильной геометрической формы, поросшего кактусами и лаврами, открывался вид на море. По замшелым стенам юрко сновали желтые ящерицы. Вот здесь-то, в этом саду, и темнела в опускающихся сумерках свежевыкрашенная в зеленую краску лягушка. Ежевечерне за этой игрой тиран развеивал одолевавшую его скуку. Тщательно целясь и не переставая жевать листья коки, кидал он монету, и если промахивался, то зеленый от ядовитой слюны рот его кривился в кислой гримасе. Со всевозможным вниманием и усердием следил он за игрой, нимало не отвлекаясь ружейными залпами, от которых над далеким морским берегом вздымались облачка белого дыма. Смертные приговоры всегда приводились в исполнение на закате. Так было и сегодня. Расстреливали очередную группу революционеров. Непреклонно жестокий тиран Бандерас, словно непричастный к этим расстрелам, целился, крепко сжав губы. Над морем плыли облачка белого дыма.

— Лягушка!

Выигрыш не развлек его. С прежней угрюмостью Бандерас вытащил из кармана свой платок монастырского служки и, отирая им лысый череп, обратился к партнерам:

— Учитесь не отвлекаться от игры по пустякам!

Тяжелый туман, духота и звериный запах, разлившиеся в воздухе, напомнили о близости зарослей, в которых одновременно со звездами загораются глаза ягуаров.

Старая индианка, сидевшая на корточках у столика с лимонадом и водкой, по знаку тирана вскочила и почтительно засуетилась:

— Сию минуточку, хозяин!

Донья Лупита скрестила на груди маленькие ручки, какие бывают у восточных женщин, прижав ими концы платка, наспех наброшенного на всклокоченные волосы. Улыбка и раскосые глаза делали рабыню похожей на мудрую змею. Босые ноги были столь же ухожены, как и руки, голос вкрадчивый и медоточивый.

— Только прикажите, ваша милость!

Генерал Бандерас тщательно, с достоинством складывал свой носовой платок:

— Ну, Лупита, как зарабатываешь?

— Зарабатываю, ваша милость, зарабатываю! Да ведь что зарабатываю? Нынче одним лишь трудом да терпением только и можно заработать небесное блаженство! Прошлую пятницу купила себе веревку, чтобы повеситься, да спасибо господнему ангелу, выручил меня: подходящего крюка не нашлось!

Тиран Бандерас, любивший бережливость, жевал листья коки; челюсти его ходили, как жернова, кадык выдавался вперед:

— Скажи мне, старая, как же ты поступила с веревкой?

— Украсила ею образ Лимской божьей матери.

— Что же ты хочешь от нее получить?

— Я молю, Ниньо Сантос, чтобы ты правил нами еще тысячу лет.

— Не строй из меня шута, Лупита! Скажи лучше, сколько лет этим твоим лепешкам?

— Да они только-только остыли, хозяин!

— А еще чем можешь угостить?

— Кокосовыми орехами, водкой для избранных, водкой для простых смертных.

— Поспрошай-ка, старая, гостей и подай им то, чего они пожелают.

Сплетая пальцами кончики платка, Лупита опросила гостей, сгрудившихся возле лягушки и с льстивым подобострастием взиравших на мумию тирана.

— Чего прикажете подать, милостивые мои государи? Только наперед знайте, что тут у меня осталось всего три бокала. Забегал тут недавно один пьяненький начальничек, перебил всю посуду и, ничегошеньки не заплатив, убег.

Тиран отрывисто бросил:

— Заяви об этом по форме, и с него взыщут сполна.

— Ваша честь! Да разве сыщется нынче какой крючкотвор, который бы обмакнул перо в чернила, не получив прежде на лапу!

Дрогнула клиноподобная бородка тирана:

— Тем больше причин жаловаться. Мое правосудие не остается глухим к жалобам последнего из наших подданных. Лисенсиат Состенес Каррильо, поручаю вам начать следствие по делу о предполагаемом преступлении…

Донья Лупита поспешила, семеня ножками, за кокосовыми орехами, сваленными в кучу на влажной, политой водой земле под навесом из пальмовых листьев. Тиран сидел на каменной скамье, ранее служившей монахам наблюдательным пунктом, и обремененная заботами душа его отдыхала: сложенные крест-накрест восковые кисти рук покоились на золотом набалдашнике трости, украшенной бахромой. Вдруг бородка его дрогнула, зеленоватый рот скривился в двусмысленной уксусно-кислой усмешке:

— А неглупа эта наша молодка, лисенсиат?

— Да, генерал, на прямой ее не объедешь.

— Незаменима для всяких проделок, мать ее так! Вот уж с полвека знаю ее, с тех самых пор, как вступил в Седьмой легкокавалерийский… она была у нас маркитанткой.

Суетясь под навесом, Лупита чутко прислушивалась к разговору. Лисенсиат пошутил:

— Бабка, смотри не проболтайся!

— В закрытый рот и муха не залетит, благодетель.

— Помни, что против петли на шее никакие заговоры не помогут.

— С нами крестная сила!

— А кто этот начальничек, что разорил твою лавку?

— Я вот скажу, а коли он возьмет, да и отомстит мне?

— Волков бояться — в лес не ходить.

— А все своя рубашка ближе к телу.

Лисенсиат был счастлив тем, что, поддразнивая старуху, ему удалось слегка развеселить скучающего диктатора. Лупита, вся какая-то деланно суетливая, принесла ножи и несколько кокосовых плодов вместе с листьями. Майор Абилио дель Валье, кичившийся тем, что на своем веку порубил много голов, изъявил желание лично колоть орехи. Милостивое разрешение было ему даровано, и он совершил это и в самом деле с поразительным умением. С победоносным, торжествующим видом — словно то был скальпированный череп индейского вождя — он поднес первый орех самому Бандерасу. Желтая мумия бережно, обеими руками, приняла подношение:

— Майор, остатки пусть выпьет старая хрычовка. Коли орех отравлен — подохнем оба.

Лупита взяла протянутую ей меньшую долю и под пристальным взглядом тирана выпила содержимое залпом:

— Хозяин, поверь, что под этой старой шкурой бьется преданнейшее тебе сердце, и да пребудут в том свидетелями святой Петр и вся небесная братия!

Тиран Бандерас, безмолвно сидевший на каменной скамье под сенью деревьев, походил на черный силуэт филина. Вдруг черный силуэт колыхнулся и глухой, словно из бочки, голос повелительно произнес:

— Лупита, если ты и впрямь любишь меня, то назови имя пьяного мерзавца… И ты увидишь, что Сантос Бандерас тоже любит тебя. Дай руку, старая…

— Позвольте, позвольте, благодетель, поцеловать вашу!

Тиран Бандерас недвижно, с непроницаемым лицом выслушал имя, которое старуха прошептала ему в самое ухо. Дружки и сподручные тирана, стоявшие около лягушки, навострили слух, украдкой делали друг другу какие-то знаки. Индейская мумия продолжала чавкать:

— Чав-чав!

В сопровождении дружков и подручных тиран Бандерас покинул площадку для игры в лягушку. Офицеры, шушукавшиеся в глубине монастырского садика, при виде приближавшегося крысиной походкой диктатора разом замолчали. Проходя мимо, мумия испытующе оглядела стоявших и кивком головы подозвала полковника-лисенсиата Лопеса де Саламанка, начальника полиции:

— На который час назначено собрание союза Демократической молодежи?

— На десять.

— В цирке Харриса?

— Так оповещают афиши.

— Кто просил о разрешении?

— Дон Роке Сепеда.

— Чинили ему препятствия?

— Ни малейших.

— Точно ли соблюдены мои указания?

— Полагаю…

— Пропаганда политических идеалов, если она происходит в рамках существующих законов, является неотъемлемым правом всякого гражданина и заслуживает уважения со стороны правительства.

Губы тирана скривились в коварной улыбке. Начальник полиции, полковник-лисенсиат Лопес де Саламанка, с игривой иронией спросил:

— Как прикажете поступить, в случае если они уж очень расшумятся? Разогнать?

— Законы о поддержании общественного порядка избавят вас от всяких сомнений.

Полковник-лисенсиат с притворным вздохом поддакнул:

— Господин президент, точное соблюдение законов станет единственным мерилом моего поведения.

— В случае если вы даже проявите чрезмерное усердие, — что, замечу, всегда похвально, — вы рискуете немногим: всегда можно подать в отставку, и если отставка будет принята, то правительство, вне всякого сомнения, найдет способ правильно оценить ваши заслуги.

Полковник-лисенсиат вытянулся в струнку:

— Будут ли еще приказания?

— Нет ли новых данных о распущенности и порочных нравах в среде почтеннейшего дипломатического корпуса?

— Есть, и совершенно сенсационные.

— Доложите во всех подробностях во время ночной аудиенции.

Полковник-лисенсиат откланялся:

— Слушаюсь, господин генерал!

Индейская мумия, однако же, не сразу отпустила начальника полиции. Пережевывая зеленые листья, Бандерас наставительно добавил:

— Моя политика зиждется на уважении к закону. Долг жандармов обеспечить в цирке Харриса порядок. (Чав! Чав!) Демократическая молодежь должна явить этим вечером пример гражданского действа.

Начальник полиции не удержался от остроты:

— Гражданского и акробатического.

Тиран скривился в зелено-слюнявой ухмылке и двусмысленно произнес:

— Быть может… (Чав! Чав!)

Тиран Бандерас молча двинулся дальше. Друзья и подручные последовали за ним, мрачные и безмолвные, как на похоронах. Монастырский сумрак охранялся бдительным часовым, который, стоя на колокольне без колоколов, дырявил своим штыком доверчивую луну. Тиран остановился полюбоваться звездным небом. Он любил ночь и ночные светила. Тайна прекрасных загадок снимала с его заскорузлой души черную боль. Он умел определять время по звездам. Сияющая магия звездных чисел повергала его в восхищение. Нетленность астральных законов наполняла религиозным экстазом его стоическую жестокость индейца. Он переступил ворота монастыря под ночной окрик часового на башне. Расступившаяся стража взяла на караул. Проходя вдоль строя солдат, Бандерас подозрительно всматривался в их смуглые лица.

Грязно-желтые и грязно-красные нависали балконы испанского казино. У ярко освещенного подъезда надменно красовалась коляска дона Селеса.

— Смерть гачупинам!

— Смерть!

В глубине парка, под зеленым от высыпавших звезд небом, светился своим прозрачным парусиновым куполом цирк Харриса. Ревущая толпа в мерцании фонарей теснилась у ворот. На перекрестках близлежащих улиц стояли наготове конные патрули; замешавшись в толпу, рыскали шпики. Появление ораторов было встречено восторженными возгласами и рукоплесканиями. Они шли группой в окружении студентов, несших флаги и транспаранты. Бледные, исполненные театрального драматизма и героики, они приветственно размахивали шляпами. Людское море бушевало. Полицейские дубинки чувствительно напомнили о законе, и толпа перед воротами расступилась. Внутреннее освещение придавало парусиновому куполу коричневатую прозрачность. Группки людей, сменяя друг друга, со знаменами и бенгальскими огнями, под аплодисменты выкрикивали возмутительные призывы перед испанским казино:

— Да здравствует дон Роке Сепеда!

— Да здравствует освободитель индейцев!

— Да здравству-е-ет!..

— Смерть диктатуре!

— Смерть!..

— Смерть гачупинам!

— Смерть!..

Испанское казино — яркие многоцветные обои, золоченые канделябры, пышные лепные украшения — сотрясалось и готово было взлететь на воздух от оглашавших его хвастливых выкриков и угроз. Директивный совет заканчивал краткое свое заседание; на сей раз не велось никакого протокола и решения принимались только устные и совершенно секретные. В залах, соперничая с хвастливыми выкриками, нарастал таинственный шепот. Тут же созрел неразумный заговор: бежать на улицу и разогнать митинг палками. Патриотический рев потряс стены. Лысые картежники побросали банк; игроки в домино принялись стучать костяшками и сифонами для газированной воды; бильярдисты высыпали на балконы, воинственно размахивая киями. Несколько ханжеских голосов, принадлежащих лавочникам и ростовщикам, призывали к благоразумию и советовали призвать для восстановления порядка отряды жандармов. Суета и страсти придали нелепо и пышно разукрашенным, на манер министерских кабинетов матери-родины, залам несвойственный им накал политических сборищ. Толпы гачупинов устремились на балконы. Оттуда понеслись выкрики и рукоплескания:

— Да здравствует Испания!

— Да здравствует генерал Бандерас!

— Да здравствует латинское племя!

— Да здравствует генерал-президент!

— Да здравствует дон Пелайо!

— Да здравствует столп и опора Сарагосы!

— Да здравствует дон Исаак Пераль^{103}!

— Да процветает честная торговля!

— Да здравствует герой Самальпоа!

А на улице конная жандармерия рубила саблями мирных, закутанных в плащи индейцев, которые обращались в бегство, даже не успевая извлечь для самообороны ножи.

Под защитой жандармов крикливая толпа гачупинов высыпала на террасу и расселась по столикам. И воздух наполнился угрозами, хвастливыми выкриками, аплодисментами. Дон Селес сосал толстую сигару, сидя между двумя похожими на него субъектами: мистером Контумом, американским горнопромышленником-авантюристом, и испанским помещиком, известным своим богатством, умственно весьма ограниченным, грубым и фанатичным, уроженцем Алавы, слепо держащимся принципа сильной, построенной на кнуте и решетке власти, доном Теодосио дель Арако, железным иберийцем, неуклонно продолжавшим худшие традиции испанского наместничества. Дон Селес бормотал что-то с самовлюбленностью богатея, поражая пустопорожним своим красноречием воображение лакея, подававшего кофе.

Улица бурлила. Индейцы группками собирались вокруг фонарей и тумб с афишами, возвещавшими предстоящий митинг. Дон Теодосио с ядовитой усмешкой отрывисто заметил:

— Кому только нужен этот парад шутов?

Дон Селес, натужно крякнув, наставительно произнес:

— Правительство генерала Бандераса, разрешая эту пропаганду, тем самым как бы свидетельствует свое уважение к любым политическим мнениям. Это акт, который подымает престиж правительства! Генерал Бандерас не боится дискуссий, он охотно поощряет любые споры и обсуждения. Следует напомнить то, что он произнес, разрешая сегодняшний митинг: «Лишь неукоснительное следование закону гарантирует гражданам соблюдение всех их священных прав». Согласитесь, что так мог высказаться только истинно великий правитель! Слова замечательные, и они прочно войдут в историю.

Дон Теодосио дель Арако коротко поддакнул:

— Они того заслуживают!

Мистер Контум взглянул на часы:

— Очень интересно иметь послушать речи. Завтра, конечно, я буду их узнавать. Узнавать других людей — плохо. Свои уши слушать надо.

Дон Селес напыщенно произнес:

— Не стоит вдыхать отравленный воздух демагогических митингов.

— Мне очень интересно слышать дона Роке Сепеда.

Дон Теодосио поспешил желчно заметить:

— Да ведь он безумец! Сумасброд! Кто бы поверил, что человек при таком богатстве мог примкнуть ко всему этому революционному сброду, людям без положения и надежд на будущее.

Дон Селес с напускным сожалением проронил:

— Роке Сепеда — идеалист.

— Значит, его место за решеткой!

— Отнюдь нет: чем больше будет разглагольствовать — тем быстрее скомпрометирует себя!

Дон Теодосио отрицательно завертел головой:

— Вы забываете о той сумятице, которую вызвали в умах крестьян-индейцев проповеди этих подстрекателей. Индеец по природе своей неблагодарен: добро, которое он видит от своего хозяина, он никак не ценит; выражая внешнюю покорность — за пазухой всегда держит нож. Без кнута с ним не обойтись. Поверьте мне, индеец куда ленивее, работает куда меньше и пьет куда больше антильского негра! У меня были негры, и я вас уверяю, что по всем статьям они превосходят индейцев тихоокеанских республик.

Мистер Контум не удержался от могильного юмора:

— Когда б индеец был так ленивый, черт лысый белые кожи знали такой безопасность, как этот рай Пунта-де-Серпьентес.

Обмахиваясь шляпой, дон Селес заметил:

— Правильно! Но из вашей посылки следует, что индеец решительно непригоден для участия в политической жизни.

Дон Теодосио кипятился:

— Ленивца и пропойцу индейца может заставить работать и приносить пользу обществу только кнут белого.

В разговор снова вступил американский горнопромышленник:

— Мистер Арако, если желтый опасность существует, то существует он тут, эти республики.

Дон Селес так стремительно выпятил патриотическое свое брюхо, что подпрыгнула и забренчала всеми своими звеньями массивная золотая цепочка, провисшим мостом соединявшая два жилетных кармана:

— Чтобы не сбиться с пути цивилизации, тихоокеанские республики должны обратить свои взоры к матери-родине! Там, там найдут свою историческую судьбу двадцать латиноамериканских наций!

Мистер Контум скорчил презрительную гримасу:

— Если креол и дальше останется у власти, то пусть говорит спасибо пушкам и кораблям Соединенных Штатов.

Скосив глаз, янки поглядел на изгиб своего носа, походившего на тяжелый клюв попугая ара. А толпа индейцев, ожидавших митинга, бушевала:

— Смерть дяде Сэму!

— Смерть гачупинам!

— Смерть захватчикам!

За соседним столиком сидел редактор «Испанского критерия» и потягивал освежающий напиток из ананаса, водки и содовой, который так прославил содержателя заведения «Метрополь рум». Дон Селес, толстый и неизменно напыщенный, вышел на середину террасы, обмахиваясь шляпой:

— Поздравляю вас с блестящей передовицей! Целиком согласен с главным вашим тезисом.

Редактор, владелец «Испанского критерия», обладал на редкость возвышенным стилем, несколько старомодным, но зато изобиловавшим патриотическими оборотами и формулами, прямо-таки дышащими преданностью богатеям-гачупинам. Дон Николас Диас дель Риверо, человек осторожный и увертливый по натуре, прикрывал свою фальшь грубоватым просторечием жителя долины Эбро. В Испании он слыл карлистом^{104}, покамест не присвоил себе кассу седьмого Наваррского полка. За океаном защищал дело монархической реставрации. Имел два орденских креста, громкий графский титул, собственную ссудную кассу и был начисто лишен каких-либо признаков порядочности.

Дон Селес, вынув изо рта сигару и прижав шляпу к толстому животу, по-приятельски подошел к нему, демонстративно простирая руку:

— Что скажете о сегодняшнем спектакле? Надеюсь, завтра мы прочитаем в вашей газете полный отчет?

— В меру того, что оставит красный карандаш. Да присядьте же, дон Селес: я уже отрядил своих следопытов, и вскоре кто-нибудь из них примчится с новостями. Только бы не пришлось сожалеть о каком-нибудь безрассудном нарушении порядка! На этих революционных сходках страсти, знаете ли, так накаляются…

Дон Селес придвинул кресло-качалку и уселся в нее, продолжая овевать себя шляпой:

— Если чернь взбунтуется, то всю ответственность за это я бы возложил на дона Роке Сепеда. Вы видели этого безумного красавца? Не вредно было бы ему посидеть немного в Санта-Монике.

Редактор «Испанского критерия» доверительно склонился к собеседнику и зашептал, стараясь скрыть волнение за широким таинственным жестом:

— Не исключено, что мышеловка уже для него готова. Какое впечатление произвел на вас визит к генералу?

— Генерала беспокоит позиция дипломатического корпуса. Ему не хотелось бы выходить за рамки законности, и этим, на мой взгляд, объясняется разрешение, которое он дал на устройство митинга… или, быть может, на устройство того, что вы назвали… «мышеловкой»!

— А вам не кажется, что это было бы виртуозным ходом? А вдруг подмеченная вами обеспокоенность президента… Кстати, вот и наш газетный бард Ларраньяга. Сюда, Ларраньяга, сюда…

Газетный бард Ларраньяга был тщедушным безбородым парнем с романтической шевелюрой, в небрежно повязанном шарфе и кольцами на грязных пальцах. Нежное и наивное выражение лица его свидетельствовало о пылкой душе. С застенчивым поклоном он подошел к столу:

— Только что начал говорить лисенсиат Санчес Оканья.

Редактор оборвал его:

— У вас есть записи? Будьте добры: я просмотрю их и отправлю в редакцию. Какое впечатление он произвел на публику?

— На широкую публику — огромное. Были, правда, жиденькие протесты на галерке, но они потонули в рукоплесканиях. Публика ему покорилась.

Дон Селес, попыхивая сигарой, разглядывал звезды:

— А что, лисенсиат Санчес Оканья в самом деле такой замечательный оратор? За те немногие разы, что я слышал его, у меня создалось о нем впечатление как о посредственности.

Газетный бард застенчиво улыбнулся, избегая оценки. Дон Николас Диас де Риверо устремил сверкающие стеклышки своего пенсне на разложенные перед ним листки. Газетный бард Ларраньяга понуро ожидал приговора патрона. Редактор поднял голову.

— Вы лишены политической дальновидности. Как можем мы писать о том, что публика встретила рукоплесканиями выступление лисенсиата Ортиса? Надобно написать так: «Явно пристрастные аплодисменты некоторых близких друзей оратора не могли приглушить общего недоумения, которое вызвало это отнюдь не цицероновское словоизвержение». Чего проще и яснее? Вот так и пишите. Эх, Ларраньяга, с каждым днем вы выказываете все меньше и меньше журналистской прыти!

Газетный бард Ларраньяга робко улыбнулся:

— А я боялся, что малость переборщил в критике!

Редактор продолжал свои замечания:

— «Имел место» — явный галлицизм.

Бард поспешил исправить:

— «Состоялся».

— С точки зрения высокого газетного стиля — это плохо.

Ветер доносил приглушенные выкрики и аплодисменты.

Дон Селес не преминул ворчливо посетовать:

— Везде-то чернь поддается на словесные погремушки!

Редактор-владелец газеты с упреком взглянул на потупившегося покорного репортера:

— Что означают эти аплодисменты? Вы знаете, кто там сейчас говорит?

— Возможно, что лисенсиат еще не кончил своей речи.

— Так какого же черта вы здесь? Возвращайтесь и помогите своему коллеге. Послушайте, стихоплет: могу подать вам идею. Если вы сумеете ее осуществить, то журналистский успех вам обеспечен: напишите отчет в форме репортажа с арены цирка… ну, скажем, выступают дрессированные попугаи. Подчеркните комичность номера… Начните с развернутых комплиментов затее братьев Харрис.

Дон Селес наставительно заметил:

— Вот что значит прирожденный журналист!

Редактор кислой усмешкой и легким движением бровей отклонил дешевый комплимент Селеса. Обращаясь к худющему стихотворцу, он продолжил:

— Кто там с тобой?

— Фрай Мочо.

— Присмотри, чтоб этот мерзавец не напился!

Ларраньяга обошел этот приказ молчанием и только смущенно пролепетал:

— Всего вам доброго.

Снова донеслась волна оваций.

Сверкающий тротуар полнится выкриками уличных торговцев, мечутся руки нубийцев — чистильщиков сапог; дребезжат подносы на вытянутых над головой руках слуг из американских баров; проплывают вихляющие бедрами девушки-мулатки, сопровождаемые старухами в строгих мантильях. Формы, тени, огни причудливо сплетаются в дурманящем, словно опиум и марихуана, восточном мираже.

Над густой зеленой листвой, подсвеченной огнями фонарей, раскинул свой прозрачный коричневый зонт цирк Харриса. Перед освещенными дверьми мерным шагом разгуливали патрульные жандармы, их щетинистые усы и квадратные массивные подбородки, схваченные ремешками касок, пугающе напоминали древние китайские маски. В парковых аллеях собирались шумные толпы людей. Попадались тут и пастухи в традиционных пончо и с непременными мачете, и креолы в широкополых с низкой тульей шляпах, и полунищие оборванцы, и местные горцы. А в глубине парка, подсвеченным треугольником, рвался в звездное зеленое небо купол грохочущего цирка.

Газетный бард Ларраньяга, делая круги, словно ястреб, преодолел стальные цепи жандармов и в конце концов проник под парусиновый купол, сотрясаемый овациями. Еще тянул свою теноровую арию лисенсиат Санчес Оканья. Взмыленный бард, отирая струившийся по лбу пот, размотал шарф и уселся рядом с коллегой Фраем Мочо, неопрятной опустившейся развалиной, перепачканной чернилами, с изрытым оспой лицом и свисающим сливой носом. Дохнув перегаром, развалина произнесла:

— Вот это оратория!

— Вы записали?

— Куда там! Попробуй запиши этакое словоизвержение!

— Конца-края не видно!

— Еще бы… Если начинать с ледникового периода.

Оратор распустил таблетку в стакане воды, отпил глоток, одернул крахмальные манжеты и, приняв позу, начал:

— Бывшие испанские колонии, чтобы вернуться на уготованный им исторический путь, должны вслушаться в отдаленные голоса исконных наших американских цивилизаций. Только так мы сможем когда-нибудь в будущем вырваться из духовного плена Старого Света. Католицизм и разлагающее беззаконие лежат в основе так называемой цивилизаторской деятельности латинского мира у нас в Америке. Католицизм и разлагающее беззаконие — вот те цепи, которые приковывают нас к насквозь прогнившей, лживой и эгоистичной европейской цивилизации. Но если мы отвергаем это религиозное и правовое порабощение, то только во имя создания нового порядка, при котором возродятся тысячелетние традиции нашего общежития, во имя будущей человеческой солидарности, во имя того светлого грядущего, которое, пусть через ужасающие катаклизмы, сотрясет чрево…

Чей-то голос подсказал:

— …твоей матери!

Поднялся невообразимый шум: ругань, свалка, вскинутые вверх руки. Жандармы поволокли какого-то индейца, голова которого была в кровь рассечена хлыстом. Побледневший лисенсиат Санчес Оканья театрально улыбался, помешивая ложечкой в стакане. Газетный бард, наклонившись к уху Фрая Мочо, взволнованно зашептал:

— Попробуй напиши тут бесстрастно! А патрон требует холодного сарказма…

Фрай Мочо извлек из внутреннего кармана фляжку и припал к ней. Поцеловав горлышко, объявил:

— Вот это красноречие!

— Гнусно все же продавать свою совесть!

— Совесть тут ни при чем! Вы не ее продаете, вы продаете свое перо, а это разные вещи.

— Тридцать сребреников за гнусное свинство!

— Ерунда! Надо только оставаться поэтом! Хотите выпить?

— А что там?

— Чича^{105}!

— Нет, это не по мне.

Оратор одернул манжеты, сверкнул запонками и подошел к сверкающей рампе. Гром рукоплесканий встретил его. Жестом тенора поблагодарив публику, лисенсиат продолжил свою арию:

— Креольское население сохраняет все привилегии, все преимущества, дарованные им старым колониальным законодательством. Первые наши освободители не сумели уничтожить это законодательство, и потому туземная раса, как в худшие дни вице-королевства, находится в рабстве энкомьенды^{106}. Наша новая Америка освободилась от испанской опеки, но не от предрассудков, фарисейски узаконенных правом и католицизмом. Разве делались попытки освободить индейца? Безгласный, беззащитный, работает он на полях латифундиста и в рудниках под бичом надсмотрщика. И потому обязательство освободить его должно стать символом нашей революционной веры, идеалом справедливости более сильным и манящим, чем просто патриотический долг, ибо в этом обязательстве и заключается общечеловеческая солидарность. Тихий океан — гнездилище наших национальных судеб. Возьмите любую его самую отдаленную точку, и вы увидите, что люди там и протестуют так же, как мы, и испытывают те же самые чувства братской солидарности. Люди желтой расы повсеместно пробуждаются, но пробуждаются не для мести за перенесенные обиды и утеснения, а для того, чтобы навсегда разрушить узаконенную деспотию капитализма, эту основу прогнивших европейских государств. Ритму отливов и приливов Тихого океана вторит согласный хор азиатских и американских пародов, которые в своих тревожных вековых сновидениях взлелеяли идеал нового сознания, идеал этот был выкован ценою таких неслыханных жертв, порабощения и упорнейшей борьбы, что поневоле европейской цивилизации, замаранной всеми пороками и эгоизмом частнособственничества, он представляется наваждением браминов^{107}. Европейские государства, зачатые войной и обманом, не сознают позора исторического своего рождения, не замалчивают своих преступлений, не стыдятся кровавых своих грабежей. Напротив, на протяжении вот уже многих веков они кичатся своею бесчестностью, хвастаются вероломством и цинизмом. И эту свою низость и полную аморальность они выдают в школьных аудиториях за бронзу немеркнущей славы и беспримерного подвига. Нападки европейских государств на наши идеалы живо напоминают нападки римского общества на христианство. Обожравшийся римский патриций, рыгавший за пиршественным столом, исходил примерно из тех же соображений: раз он владелец рабов, значит, он должен защищать свое имущество. В самом деле, измаравшись в следствиях своего обжорства, он мог представить себе общественное устройство и возможность наслаждения богатством только на принципе рабовладения: рабы пахали землю и жали хлеб, рабы трудились на рудниках, рабы гребли на триремах^{108}. Земледелие, добыча металлов, морская торговля не могли бы существовать без рабства — рассуждал патриций античного Рима. Стало быть, клеймо хозяина на теле раба возводилось в этический принцип, без которого немыслимо ни общественное благо, ни процветание империи. Мы все не просто политики-революционеры, не просто граждане определенной конкретной страны, мы сторонники определенного религиозного учения. Озаренные светом нового сознания, мы собрались на этом крохотном пространстве, подобно рабам в катакомбах, для того, чтобы создать Всемирную Родину. Мы хотим превратить каменный хаос мира в небесный алтарь для отправления культа всеобразующей любви, культа вечной гармонии, достижимого только при равенстве всех людей. Так давайте же жить свободно и бескорыстно, подобно небесным светилам, давайте свяжем себя единою целью всеобщего братства, давайте отрешимся от эгоизма, порождающего разделение на «мое» и «твое», давайте разобьем цепи жадности и лихоимства.

Тут снова началось смятение. Разнуздавшиеся гачупины, остервенившись, перешли на брань:

— Проходимец!

— Болван!

— Голодранец!

— Прощелыга!

— Висельник!

— Революционных смутьянов к стенке!

Находясь под защитой жандармов, гачупины безбоязненно выкрикивали оскорбления и размахивали палками. Переодетые шпики шныряли по рядам, подстрекая по тайному указанию толпу. Страсти накалялись. Градом сыпались взаимные оскорбления:

— Проходимцы!

— Долой тиранию!

— Голодранцы!

— Живодеры!

— Висельники!

— Живодеры!

— Анархисты!

— Да здравствует генерал Бандерас!

— Революционных смутьянов к стенке!

Ступеньки, занятые закутанными в пончо индейцами, забушевали:

— Да здравствует дон Рокито!

— Да здравствует апостол свободы!

— Смерть тирании!

— Смерть чужестранцам!

Жандармы пустили в ход сабли: фонари вдребезги, истошные крики, поднятые руки, окровавленные лица. Один за другим гасли в судорогах осветительные огни. Кривились, искажались борта арены. Цирк Харриса глазами художника-кубиста.

Принюхиваясь, словно полевая крыса, тиран Бандерас прорвал кольцо льстивых своих куманьков и пересек внутренний дворик. Полковнику-лисенсиату Лопесу де Саламанка, инспектору государственной полиции, только-только там появившемуся, он подал знак следовать за собой. Через приемную, куда проследовали и гости, мумия, продолжая принюхиваться, направилась в келью, где обычно принимала тайных своих агентов. Уже в дверях Бандерас с квакерской учтивостью сказал дону Селесу:

— Извините, любезнейший, но я должен вас на минутку покинуть! — И обращаясь к инспектору: — Господин инспектор, прошу!

Инспектор протиснулся сквозь толпу гостей, на ходу перемигиваясь с одним, обмениваясь шуточкой или соленым словцом с другим. Когда генерал Бандерас вошел в келью, вернее, переступил ее порог, то, обернись он в этот момент на мгновение, он наверняка застал бы врасплох шутовскую толпу, паясничающих за его спиной чиновных гостей.

Полковнику-лисенсиату Лопесу де Саламанка, инспектору государственной полиции, едва перевалило за тридцать. Остроумный, довольно образованный, весельчак, он унаследовал от своих предков, испанских наместников, гордыню и нелепые кастовые предрассудки. Впрочем, презрением к индейцам отличаются все креолы, подлинные хозяева здешней земли, дворянская элита, именуемая в американских республиках патрициатом. Когда полковник-инспектор вошел, то он уже успел придать своему лицу маску значительности и достоинства.

— Явился по вашему приказанию, господин генерал!

Тиран Бандерас знаком приказал оставить дверь открытой.

Пауза затянулась. Наконец Бандерас прервал ее. Веско роняя слова, он спросил:

— Вкратце: как прошли молодежные посиделки? Кто из попугаев выступал?

— Начал лисенсиат Санчес Оканья. Весьма пылко.

— В чем суть его речи?

— Освобождение индейцев… Доколумбовский коммунизм… Тихоокеанская Марсельеза… Братство желтых рас… Словом, чушь!

— Кто еще из попугаев выступал?

— Другие не успели. Началась драка между гачупинами и националистами, пришлось вмешаться жандармам.

— Есть арестованные?

— Дон Роке и еще кое-кто. Я приказал отвести их в мою канцелярию, дабы уберечь от расправы толпы.

— Благоразумно. Черт с ними, что они мои идейные противники! Люди они достойные, и было бы жаль отдать их на растерзание толпы. Если ее гнев будет усиливаться, переведите арестованных в Санта-Монику. Переусердствовать не бойтесь. Завтра, если потребуется, я сам приеду в тюрьму освободить их и принести им личные и официальные извинения. А что слышно о почтеннейшем дипломатическом корпусе? Вы не забыли мою просьбу относительно испанского посланника? Недурственно было бы подстраховать себя подходящим залогом или заложником.

— Сегодня кое-что уже предпринято в этом направлении.

— Прекрасно, поздравляю вас! Что же вы предприняли?

— Отвел покойную спаленку некоему андалусскому пареньку, полубабе-полуторреро, по кличке «Куррито Душенька».

— Что за личность?

— Смазливый парнишка, порхающий по испанской миссии на правах ручной канарейки. В светской газетной хронике уже писалось о нем довольно двусмысленно…

Тоном праведника тиран заметил:

— Ох уж эти мне сплетники! Продолжайте.

— Так вот, этого торреро сегодня вечером задержали по обвинению в оскорблении нравов. Его поведение вызвало некоторое подозрение, и было решено произвести домашний обыск.

— Так, превосходно. И каковы результаты?

— Могу ознакомить с перечнем изъятых предметов.

— Подойдите поближе к свету и читайте.

Полковник-лисенсиат начал зачитывать инвентарный список, подделываясь под гнусавую монахиню-ханжу:

— Связка писем. Две фотографии с посвящениями. Трость с золотым набалдашником и монограммой. Портсигар с монограммой и изображением короны. Ожерелье, два браслета. Парик из белокурых волос и парик из каштановых. Коробка с мушками. Два женских платья. Нижнее шелковое белье, отделанное лентами.

Тиран Бандерас, брезгливо поморщившись, гневно воскликнул:

— Гнусный развратник!

Открытое забранное решеткой окно выходило на залитые лунным светом аркады. Черные треугольники летучих мышей тревожили своими силуэтами ночную белизну стен. Полковник-лисенсиат с игривой серьезностью фокусника извлекал из многочисленных своих карманов драгоценности, фотографии и письма, раскладывая их в ряд перед тираном.

— Особый интерес представляют письма. Случай, прямо скажем, патологический.

— Сплошное бесстыдство! Полковник, уберите всё это в архив. Родина-мать заслуживает в моих глазах величайшего благоговения, и потому мне особенно хотелось бы не порочить барона де Беникарлеса. Прошу вас принять меры к освобождению этого болвана Куррито. Само собой разумеется, что происшедшее должно дойти до слуха испанского посланника. Тогда, быть может, он поймет, как смешно плясать под дудку английского министра. Что вы знаете о совещании дипломатического корпуса?

— Его перенесли на другой день.

— Мне бы не хотелось, чтобы испанский посланник слишком себя скомпрометировал.

— Полагаю, что, повидавшись со своей Душенькой Куррито, посланник будет осмотрительнее.

Тиран Бандерас поддакнул кивком головы: вспыхнул и погас блик лампы на его черепе слоновой кости и в круглых стекляшках его очков. Тиран взглянул на часы — серебряную луковицу — и завел их ключиком.

— Дону Селесу очень не хотелось идти к испанскому посланнику, поведение которого его глубоко возмущает, и тем не менее он решился. Не знаете, свиделись они?

— Свиделись. Он только что мне рассказывал.

— Если у вас, полковник, больше нет ничего срочного, то давайте прервемся. Хотелось бы узнать подробности встречи дона Селеса с испанским посланником. Попросите его ко мне и останьтесь сами.

Поглядывая на кабинет тирана, почтенный дон Селес Галиндо мял в руках шляпу и нервно поигрывал тростью. В расфуфыренности его округлой смешной фигурки, терявшейся в глубине скупо освещенной громадной приемной, было что-то от тщеславной озабоченности комика, дожидающегося за кулисами своего выхода. Когда в дверях появился кого-то высматривавший полковник-лисенсиат, дон Селестино, дабы привлечь к себе внимание, помахал ему тростью и шляпой. Он предчувствовал приближение своего часа и потому смотрел гоголем, сознавая ответственность выпавшей ему роли. Возвысив голос и по-свойски подмигнув другим присутствующим, полковник-лисенсиат нарочито торжественно выкрикнул:

— Не угодно ли будет господину Селесу проследовать в кабинет?

Дон Селес вошел. Тиран встретил его с обычной своей церемонностью:

— Весьма сожалею, что заставил вас ждать, и нижайше прошу принять самые искренние мои извинения. Не истолкуйте это отсутствием интереса к вашему сообщению. Виделись вы с посланником? Говорили с ним?

Дон Селес с досадой поморщился:

— Я видел Беникарлеса. Мы обсудили возможную политику, которой должна придерживаться родина-мать в отношении здешней республики. К сожалению, во мнениях мы разошлись окончательно.

Мумия церемонно заметила:

— Весьма сожалею. В особенности же мне было бы прискорбно, если бы во всем этом была частица моей вины.

Дон Селес скривил рот и закатил глаза, что, по-видимому, должно было означать: «Не волнуйтесь, какие пустяки!»

— Чтобы укрепить свою позицию, я переговорил с некоторыми видными представителями нашей колонии.

— Расскажите мне о его превосходительстве полномочном министре Испании. Какие дипломатические обязательства он принял на себя? Чем вызвано его противодействие интересам здешних испанских переселенцев? Неужели он не понимает, что победа индейцев означала бы конец для испанских колонистов? В этом случае помещикам пришлось бы столкнуться здесь с теми же аграрными проблемами, которые стоят у них на родине и которые их правители не в состоянии разрешить.

Дон Селес грубо польстил:

— Беникарлес не относится к той категории людей, которые видят вещи с такой ясностью и дальновидностью!

— А как он аргументирует свою точку зрения, хотелось бы знать?

— Аргументов он не приводит.

— Так на чем же он основывает свое мнение?

— Ни на чем.

— Да ведь хоть что-то он говорил вам?

— С его точки зрения, нужно ни в чем не отступать от позиции, занятой дипломатическим корпусом. Я приводил ему всевозможные доводы и в конце концов сказал, что он рискует вовлечь себя в серьезный конфликт с испанской колонией… Что он рискует своей карьерой, наконец. Впустую! Мои слова наталкивались на стену равнодушия. Его занимала только его собачка! Я был в ярости!

Тиран Бандерас перебил его нарочито церемонным тоном:

— Дон Селес, вам придется преодолеть отвращение и еще раз отправиться к господину министру. Твердо стойте на прежних позициях, присовокупив, однако, некоторые дополнительные доводы, и, быть может, вам удастся отвратить его от пагубного влияния британского посланника. У господина инспектора полиции имеются сведения о том, что причиной нынешних наших трудностей является заговор лондонского евангелического общества. Не так ли, инспектор?

— Именно так, ваше превосходительство! Гуманность, к которой взывают воинствующие английские пуритане, не более чем простая игра слов, дымовая завеса. Чтобы прибрать к рукам финансы и угольную промышленность, они прибегают к Библии.

В знак согласия дон Селес кивнул головой:

— Именно так! Я тоже…

Неуклюже склонившись к своему собеседнику, мумия, не дослушав ответа, продолжала внушать:

— Испанец, достойный этого имени, не может оставаться в стороне, когда речь идет о дружественных отношениях между нашей республикой и испанской прародиной. Есть тут, правда, еще одна гнусненькая история. Впрочем, суть дела изложит господин инспектор.

Инспектор полиции, скосив с мрачной насмешливостью глаз, сказал дон Селесу:

— Так называемые принципы гуманности, к которым взывает дипломатический корпус, не должны возобладать над животрепещущими требованиями момента.

Мумия процедила сквозь зубы:

— Да и пора понять наконец, что интересы переселившихся сюда испанцев противоречат этим дурацким принципам. Стало быть, послать к черту принципы! У обосновавшихся здесь испанцев интересы в корне другие. И пусть господин министр зарубит это себе на носу. Пусть поднатужится! А коли он будет упорствовать слишком, то намекните ему, что в полицейских архивах имеется некий документик, в котором рассказывается о самых настоящих римских оргиях, и в частности об одном случае, когда некий извращенный парнишка изображал там роды. Предоставляю слово инспектору полиции.

Дон Селес потупился. Полковник-лисенсиат съязвил:

— А повитухой был испанский полномочный министр.

Дон Селес простонал:

— Не нахожу слов…

Тиран Бандерас скорчил презрительную гримасу:

— Случается, что Испанию порой представляют совершеннейшие подонки.

Дон Селес вздохнул:

— Я поговорю с бароном.

— Поговорите и дайте ему понять, что репутация его в наших руках. Полагаю, что посланник взвесит свои поступки. А заодно передайте ему сердечнейший привет от генерала Бандераса.

Тиран сделал легкий кивок — на какие только способны деревянные истуканы — и на прощание сказал:

— Дипломаты обожают всякие проволочки, и потому ясно, что проку от первого заседания не будет никакого. Посмотрим, что принесет нам завтрашний день. Республика может погибнуть от междоусобиц, но никогда не согласится на иноземный диктат.

Тиран Бандерас вышел на галерею и, склонившись над походным столиком, стоя начал подписывать стремительным росчерком приказы и приговоры, которые секретарь трибунала лисенсиат Каррильо извлекал из папки и подсовывал хозяину. Белые стены были размалеваны страхолюдными изображениями пыток, адских мучений, погребений и зеленых чертей. Подписав последнюю бумагу, тиран с нарочитой внятностью заговорил. Огромную индейскую пасть его искривила скорбная зеленая гримаса:

— Чав-чав! Милейший лисенсиат, у нас есть некоторый должок перед старой маркитанткой Седьмого легкокавалерийского. Чтобы оказать ей должное, правосудию следует примерно проучить одного доблестного военачальничка за учиненный им дебош. И это одного из наиболее уважаемых моих друзей! Скажу больше — моего приятеля полковника Домисьяно де ла Гандара! Если я прикажу высечь этого разбойника, то он, и без того заигрывающий с повстанцами, мигом переметнется к ним и будет на всех перекрестках обзывать меня деспотом. А не защитить старуху, отказаться от слова, которое я ей дал, значило бы запятнать себя. Что бы вы посоветовали, лисенсиат?

— Это гордиев узел, хозяин.

Тиран Бандерас, все с той же зеленой гримасой, обратился к толпе прихлебателей:

— Друзья, прошу не расходиться. Останьтесь и выскажите свое суждение. Вы поняли, о чем я говорил с господином лисенсиатом? Вы все хорошо знаете моего приятеля. Отличный парень, и мы все его высоко ценим! Но высечь его как дебошира — значило бы разъярить его и толкнуть в объятия революционеров. Наказать и оставить на свободе? Он будет мстить. Должен ли тиран Бандерас — как именует меня презренная чернь — быть в этом случае великодушным или он должен быть осторожным? Подумайте, друзья, ваше мнение мне чрезвычайно ценно. Создайте трибунал и решите дело по совести.

Раздвинув состоящую из трех колен подзорную трубу, тиран прислонился к арке, за которой расстилался сад, и погрузился в созерцание звездного неба.

Прихлебатели собрались в кружок в другом конце галереи, чтобы «решить по совести» тот вопрос, который тиран Бандерас бросил им, как бросают собакам кость. Лисенсиат Каррильо с хитрой ухмылкой судейской лисы задает вопрос:

— Интересно, что думает по этому поводу сам хозяин?

Лисенсиат Начо Вегильяс разевает рот, таращит глаза и вместо ответа квакает:

— Ква-ква!

Майор Абилио дель Валье, пощипывая козлиную бородку, с презрением смотрит на него.

— На этой струне сейчас не сыграешь!

— Придется поломать голову, майор!

Лисенсиат Каррильо гнул свое:

— Хорошо бы угадать мнение хозяина и высказаться соответственно.

Начо Вегильяс, продолжая паясничать:

— Ква-ква! Буду следовать вашим озарениям, милый мой лисенсиатик.

Майор дель Валье пробормотал:

— Чтобы не попасть впросак, пусть каждый поставит себя на место генерала.

— Начнем с вас, майор?

— Между чем и чем я должен выбирать, лисенсиат?

— Либо не сдержать слова, данного старой ведьме, либо вздрючить незадачливого полковника де ла Гандара.

Майор Абилио дель Валье, продолжая пощипывать козлиную свою бородку, отшутился:

— Мой совет — сначала расстрелять Домисьяно, а потом высечь.

Лисенсиат Начо Вегильяс вдруг по-человечески пожалел несчастного полковника:

— А вдруг хозяин посчитается со старой дружбой, и бывшая духовная близость умерит строгость наказания?

Лисенсиат Каррильо, обращаясь к майору дель Валье, напыщенно заметил:

— Майор, вы разрубили этот гордиев узел, подобно Александру Великому.

Вегильяс поморщился:

— Скандал в питейном заведении не должен караться смертью! Я снимаю с себя ответственность! Не хочу, чтобы по ночам мне являлся призрак Домисьяно. Вы видели вчерашний спектакль Пепе Валеро? «Пепе Обреченного»? Стоит посмотреть! В основе лежит эпизод из испанской истории.

— Сегодня такого не случается!

— Случается, и притом каждодневно, дорогой майор.

— Я, по крайней мере, не слыхал.

— И понятно, что не слыхали, так как случается это не с коронованными особами, а с людьми мелкими, ничтожными.

— А может, дурной глаз? Я что-то в это не верю.

— Хотите верьте, хотите нет, но я лично знавал человека, который без потухшей сигары в руке неизменно проигрывал.

Лисенсиат Каррильо, ухмыльнувшись, обратился к собравшимся:

— Господа, позволю себе привлечь ваше внимание к порученному нам делу. Лично мне кажется, что против полковника де ла Гандара имеется еще и другое обвинение. Этот наш приятель и прежде не вызывал особого доверия, а в нынешних скверных обстоятельствах не исключено, что он подумывает, как бы переметнуться к повстанцам.

Голоса присутствующих смешались в один общий гул:

— Всем известно, что он участвовал в заговоре.

— А между прочим, он всем обязан хозяину.

— Как и все мы.

— Свой священный долг перед хозяином я сознаю, как никто.

— Уплатить его я смогу только собственной жизнью.

— А вот Домисьяно отплатил хозяину самой черной неблагодарностью.

Все на этом сошлись, и, словно в знак примирения, майор делье Валье протянул присутствующим свою табакерку.

Тиран шарил по небу подзорной трубой. Лунный свет серебрил его голову.

Еще пять суток, и мы увидим комету, появление которой предсказывают европейские астрономы. Не предупреди чужестранные ученые, мы бы ничего не знали об этом важном событии. Вполне допускаю, что в астральных мирах так же мало осведомлены о наших революциях. Тут мы квиты. И тем не менее наше отставание в науке просто нетерпимо! Вегильяс, прошу вас подготовить приказ об оснащении школы мореплавания и астрономии приличным телескопом.

Лисенсиат Вегильяс вытянулся на кривых, циркулем, ножках, выпятил грудь и с ораторским жестом отчеканил:

— Забота о родине начинается с заботы о ее культуре! Тиран Бандерас насмешливым кивком голого своего черепа отблагодарил несчастного прихлебателя за пьяную лесть и снова уставился в ночное небо. В таинственную лунную геометрию сада ворвался танцующий рой светлячков.

Вдруг, с пронзительными криками, вращая безумными, как у перепуганного зверька, глазами, к гостям вылетела простоволосая, в одной нижней рубашке девица. Разговоры разом оборвались, и воцарилось молчание. Тиран Бандерас, оправившись от испуга, гневно топнул ногой и выругался. В дверях застыли от страха перед неминуемым наказанием гнавшиеся за полураздетой горничная и лакей. Тиран рявкнул:

— Хорошо же ты смотришь за ребенком, свинья ты паршивая! Да и ты, собачий сын, не мог ее устеречь!

Лакей и служанка, что-то бормоча, в ужасе отступили за порог. В темной глубине дверного проема лишь неясно проступали их силуэты. Тиран Бандерас подошел к полураздетой девице, которая с яростью умалишенных вцепилась скрюченными пальцами в свои волосы и с истошными криками порывалась забиться в угол.

— Манолита, тебя никто не обидит! Иди к себе в комнату.

Простоволосая девица была дочерью тирана Бандераса.

Юная, цветущая, с блестящей бронзовой кожей, почти еще девочка, она неподвижно в испуге уставилась на гостей. В этот момент лицо ее походило на маску идола, хранящую печать какой-то ужасной тайны. Боязливо согнувшись, она метнулась под защиту своей горничной и лакея, застывших в дверном проеме. Они уговорили ее уйти, и все трое быстро скрылись в темноте. Тиран Бандерас, бормоча что-то себе под нос, зашагал взад и вперед. Наконец, словно отыскав нужное решение, он любезным кивком простился с гостями и стал подниматься по лестнице. Обернувшись, бросил майору дель Валье:

— А этого мерзавца, моего дружка, следовало бы сцапать сегодня же ночью.

Надолго врежутся в память эти празднества в день поминовения святых и усопших! Оружейная площадь, Монотомбо, Аркильо-де-Мадрес наводнены палатками, лотками, карточными и рулеточными столами. К Порталитос-де-Пенитентес сбегается народ, чтобы поглазеть на «огненного быка». Гася по дороге фонари иллюминации, мчатся толпы весельчаков: они хотят, чтобы бык светился еще ярче. В бескрайнем небе одолевает мрак задорная, насмешливая луна. Под навесами и у входов в балаганы и палатки коптят керосиновые лампы. Толпы бедняков окружают слепцов, поющих под гитары. Креолы-ранчеро — пончо, широкополые шляпы и сверкающие ножи — облепляют столики с азартными играми, уповая на изменчивое счастье. Волнами накатывается беднота, краснокожая, лохматая, босая. На каменных приступках церковных папертей горшечники-индейцы торгуют глиняными колокольчиками, расписанными кричаще-драматическими рисунками. Набожные женщины и дети покупают эти зловещие глиняные изделия, жалобным своим звоном напоминающие и стадную овцу, и странствующего монаха одновременно. На каждом шагу вспыхивает то бурное веселье, то яростная ссора. В галереях, палатках метисов и индейцев бренчат гитары и разливаются песни о чудесах и разбойниках:

Внутренний дворик публичного дома Кукарачиты был расцвечен пестрыми фонариками, а в Зеленой его гостиной были возжены поминальные лампады: в дни празднеств такое соседство неизбежно.

Лупита Романтик в пеньюаре с бантами и с растрепанной прической, провалившись в магнетический сон, тяжко вздыхала под взглядом и пассами доктора Поляка. Обессиленная, покорная, вся во власти видений, она только вскрикивала:

— Ах!

— Отвечайте, сеньорита медиум!

— Ах! Он весь светится и сейчас подымается по высокой лестнице… Не могу. Он пропал… Растаял…

— Еще, напрягитесь еще, пока он снова не явится вам!

— Он входит в дверь… возле нее стоит часовой.

— Они разговаривают?

— Да… Вот он опять пропал. Не вижу… Ах!

— Сосредоточьтесь, сеньорита медиум!

— Не могу.

— Приказываю вам!

— Ах!

— Сосредоточьтесь! Что вы видите вокруг?

— Ах! Огромные, словно луны, звезды… Они мчатся по небу…

— Вы еще на земле?

— Не знаю.

— Знаете! Отвечайте. Где вы сейчас?

— Я умерла!

— Я воскрешаю вас, медиум.

И с этими словами шарлатан коснулся перстнем ее лба. Потом стал делать какие-то пассы руками и дуть на веки спящей дайфы^{109}.

— Ах!

— Сейчас вы проснетесь веселой, со свежей головой… Проснетесь бодрой, здоровой, словно ничего не было.

Монотонно бормотал он какие-то фразы, будто священник привычную проповедь. В коридоре бушевала рассерженная хозяйка, а во дворе, где танцы, попойка и игра слились в общий гул, куражился полковник Домисьяно де ла Гандара.

Полковник Домисьяно де ла Гандара бренчит на гитаре. В распахе выбившейся из штанов рубахи круглится сияющее брюшко тибетского божка. Домашние туфли на босу ногу, на голове широкополая шляпа, из-под которой выглядывают красный платок и ухо с серьгой. Подмигивая одним глазом и машинально настраивая гитару, он обменивается непристойными шуточками с девицами легкого поведения в сильно декольтированных халатиках и с длинными распущенными волосами. Смуглый, коренастый, кудрявый, полковник одет в пропахшую потом индейскую куртку и восточные шаровары, стянутые ремнем с крупной серебряной пряжкой. Непристойные, грубые шутки он сопровождает заливистым пьяным смехом. Ниньо Домисьяно никогда не бывал трезв и всю свою жизнь таскался по притонам и публичным домам, к концу же праздников он допивался до безобразия и начинал буянить. В креслах-качалках томно возлежали презрительно молчавшие блудницы: их присутствие угадывалось по лениво раскачивающимся огонькам сигар. Полковник, в последний раз проверив настройку, затянул на шутливый лад популярную в те времена песню о Диего Педерналесе. Тень его руки и отблески украшавших ее массивных перстней и колец световым узором вплелись в звуковой узор гитары:

А в зале, которую называли Зеленой гостиной, уныло тренькало пианино. Зарешеченные окна гостиной, прикрытые трепетавшими на ветру легкими муслиновыми занавесками, выходили во внутренний дворик. От лившихся оттуда грохота оргии и света стены гостиной, казалось, раздвинулись и часто мигали яркими бликами. «Слепой Сыч» — таково было шутливое прозвище тапера — барабанил по мертвенно-белым клавишам, аккомпанируя чахлой певичке, некрасивой, унылой девице из местного приюта. Приклеившись к решетке окна, оплакивали свою злую картежную судьбу две куклы-мулатки. Темная глина их лиц умягчалась изяществом и раскраской их черного дерева головок, причудливо убранных высокими гребнями и перьями и напоминавших восточную миниатюру, выдержанную в зеленовато-коричневых тонах. Слепой Сыч тренькал на пианино, которое днем, подобно сове, дремало под чехлом из черной фланели. Девушка пела, теребя шнуровку убогого своего корсажа; лицо ее было неподвижно, словно сковано смертью, и на груди скорбно мерцал медный подносик для сбора пожертвований:

Мертвенный голос в мертвенном освещении пустынной залы взвивался на невероятную высоту:

Несколько парочек кружились во дворе, увлекаемые ритмом песни. В тесном объятии проплывали они в ленивой истоме перед решетками окон. Полковник, напившись в стельку, сучил одну и ту же струну, подтягивая дрожащим голосом:

Ветром вздувается зеленая атласная занавеска, отделяющая нишу от остальной части гостиной. В глубине ниши зеркало, в котором отражается пышное ложе любви. По временам оно качается в мигании лампадных светильников. Лупита вздыхает:

— Не приведи господь, какой тяжкий сон мне приснился! Ух, как трещит голова!

Шарлатан поспешил ее успокоить:

— Еще немного — и все пройдет.

— Скорее черепаха взовьется соколом, чем я еще раз дам себя усыпить!

Чтобы переменить разговор, доктор Поляк с шутовской церемонностью льстит дайфе:

— Вы представляете собой любопытнейший случай метампсихоза. Со всей ответственностью могу гарантировать вам контракт с одним из берлинских театров. Наш номер пользовался бы гигантским успехом. Проведенный сейчас опыт представляет совершенно исключительный интерес!

Дайфа до боли сдавила себе виски, вонзив сверкающие каменьями пальцы в иссиня-черные пряди волос:

— Теперь я всю ночь не избавлюсь от проклятой мигрени!

— Выпейте чашечку кофе — и мигрень как рукой… А если капнуть туда еще чуточку сильно тонизирующего эфира, то можно будет хоть сейчас поставить еще один опыт.

— Хватит и первого!

— А разве вам не хотелось бы выступать перед публикой? При умелом руководстве вы очень скоро приобретете достаточное имя, чтобы выступать даже в Нью-Йорке. Я гарантирую вам приличный процент от сбора. Менее чем через год вы сможете получить аттестаты самых известных европейских академий. Полковник рассказывал мне об одном случае с вами — пусть очень давнем, — который представляет весьма крупный научный интерес… Случай, действительно, очень давний! И вы должны непременно посвятить себя науке, работать с людьми, проникшими в тайны магнетизма.

— Да никогда в жизни… даже за самый тугой кошелек! Чтобы подохнуть во время опыта? Да пропади все пропадом!..

— Если подходить научно, то тут нет никакого риска.

— А говорят, что блондинка, с которой вы прежде работали, умерла прямо на сцене?

— И что меня посадили за это в тюрьму? Очевидная чепуха. Как видите, я на свободе.

— А может, вы подпилили тюремную решетку?

— Вы полагаете, что я и это могу?

— А разве вы не колдун?

— Изучение магнетических эффектов не может рассматриваться как колдовство. Ну как, прошла голова?

— Кажется, проходит.

Из коридора донесся голос хозяйки:

— Лупита, к тебе гости.

— Кто там?

— Твой дружок. Поторопись!

— Бегу! Когда бы я не так нуждалась, я бы провела эту ночь в молитвах по усопшим праведницам.

— Лупита, подумай, какой успех ты могла бы иметь на сцене!

— Черт с ним, с успехом, я очень боюсь!

Шурша юбками, она выскользнула из гостиной, а вслед за ней и доктор Поляк. Бродячий маг, державший на ярмарке балаган, был всегда желанным гостем в публичном доме Кукарачиты.

В Зеленой гостиной, освещенной масляными светильниками и свечами, укрепленными на небольшом алтаре, тихо переговаривались двое заматерелых грешников. До их слуха доносился романс, исполняемый под гитару. На алтаре перешептывались огненные бабочки масляных светильников, на подушке — любовная парочка.

Шептала дайфа:

— Скверный он человек!

Ее напарник:

— Безбожник!

— Нынешней ночью этот романс о жертвах и палачах кажется мне мрачнее катафалка.

— Так уж заведено: жизнь весела, смерть печальна!

— Типун тебе на язык! Да не каркай ты, как ворон! Скажи лучше, Вегильяс, вот когда наступит твой смертный час, ты исповедуешься, как положено доброму христианину?

— Конечно! Я ведь не отрицаю существование души!

— Начито, мы с тобой дух и материя разом, не правда ли? Тебя не должен смущать вид моей плоти… Ведь я при всем том самый что ни на есть романтик! Не была бы я такой нищей, я б непременно праздновала этот день. Но я кругом в долгу у хозяйки. Можешь ли ты назвать хоть одного человека, у которого не было бы близких покойников? Разве кого из приютских, да и то потому только, что они не знают своих родных. Праздник этот следовало бы чтить больше других. Ведь с ним связано столько воспоминаний! Вот была б у тебя романтическая душа, ты бы мигом заугрызался совестью, уплатил бы мне должное и ушел восвояси.

— А если бы я ушел, не заплатив?

— Один черт. Деньги для меня ерунда… Я романтик… Я же тебе сказала, что, когда бы не долг хозяйке…

— Хочешь, чтобы я кредитовал тебя?

— А пояснее выразиться не можешь?

— Хочешь, чтобы я уплатил твой долг?

— Не строй из меня дурочку, Начито.

— Ты ей много должна?

— Тридцать золотых! Пятнадцать я ей вернула еще в майский праздник, но эта стерва уверяет, будто ничего с меня не получала. Уплати мой долг и возьми меня на содержание! Преданнее рабыни не найдешь!

— Уж не принимаешь ли ты меня за рабовладельца?

Уставясь на блеск фальшивых своих перстней, дайфа задумалась, что-то вспоминая. Крашеные ее губы прошептали:

— Когда-то у нас уже был с тобой такой разговор… Помнишь, Вегильяс? Слово в слово.

И, не услышав ответа, несчастная грешница ушла в себя и, словно оцепенев, тупо уставилась на стекляшки своих дешевых колец.

Доносились приглушенные звуки гитары, пение, взрывы смеха, шарканье туфель и хлопки в ладоши, которыми сопровождали свой танец веселящиеся девицы. Слышались крики, беготня, хлопанье дверей. Потом тяжелые хрипы и звук шагов в коридоре. Стук в дверь и голос Тарасены:

— Дверь на задвижку! Сюда ломится Домисьяно со своими песнями! Скорее на задвижку! Он мечется по комнатам и скандалит.

Все еще погруженная в созерцание призрачного богатства на пальцах своих рук, Лупита Романтик вздохнула:

— А вот Домисьяно относится к жизни так, как она того заслуживает!

— Посмотрим, что он скажет, когда наступит пробуждение!

— Боже! Да разве мы не говорили об этом минуту назад, когда ты сам предсказал полковнику ла Гандара скверный конец?

Вегильяс вскричал:

— Никогда я не выдавал тебе этого секрета!

— Неужто мне примерещилось? Уж верно, нечистый принял тогда твое обличье, Начито!

— Ты ошиблась, Лупита, тебе показалось.

Пение, звон гитары, возгласы и хлопки в ладоши в коридоре приближались. На мотив песни, популярной у жителей равнин, гуляка выводил:

— Господи! Да ведь эту самую песню мы уже слышали с тобой однажды, когда вот так же, как сегодня, валялись в постели!

Истерично — видимо, от душившего его страха — хохотнув, Начо Вегильяс шлепнул свою подругу по заду:

— Лупита, это нарочно для тебя поется… чтобы выбить дурь, которую ты забрала себе в голову!

— Отстань, Вегильяс!

— Это ты отстань…

Пение и перебор гитары раздались под самой дверью. Огни на алтаре заколебались, на крестах и распятьях запрыгали световые блики. Лупита прошептала:

— Начито, ты в добрых отношениях с ла Гандарой?

— Друзья — не разлей водой.

— Так спаси его, скажи, чтобы он бежал, и как можно быстрее!

— Ты-то откуда знаешь, что ему грозит опасность?

— Да мы ведь только что об этом говорили!

— Ничего подобного!

— Можешь в этом поклясться?

— Клянусь!

— Что мы об этом не говорили? Пусть не говорили, значит, ты думал об этом!

От страха глаза у Начо Вегильяса полезли на лоб. Прикрывши руками срам, он соскочил на пол:

— Лупита, уж не водишься ли ты с самим дьяволом?

— Заткнись!

— Отвечай!

— Ничего не пойму! Стало быть, ты хочешь меня уверить, будто мы не говорили о злом конце, который ожидает полковника?

Кто-то заколошматил в дверь, и снова начался шум-гам, и снова песня под гитару:

Дверь от удара ногой распахнулась, и на пороге, бренча на прижатой к круглому животу гитаре, появился полковник. Начо Вегильяс, прикидываясь этаким шаловливым дурачком, присел на корточки и, несколько раз подпрыгнув, проквакал:

— Ква-ква!

Во внутреннем дворике публичного дома в ту ночь все смешалось: поминальные огни и карты, водка и сладкие пончики.

Интерес к картам уже иссякал: уменьшался банк. Он как бы таял на блеклом травянистом сукне в желтых пятнах света, лениво отбрасываемого сальными свечами. Учуяв, что хилые кучки монет больше уже не согревают души игроков, Тарасена поспешила вынести им тростниковой водки и чичи. Начо Вегильяс, радостно встреченный гостями, полураздетый, в расстегнутом жилете, с волочащимися по земле подтяжками, уморительно скакал, изображая в лицах дуэт жабы и лягушки. (Этой «классикой» любил услаждать свой слух тиран Бандерас, когда хотел развеять мрачное свое настроение.) Начито, подобно заправскому бродячему актеру, с увлажненными от избытка чувств глазами, принимал поздравления, жал руки, кидался в широко раскрытые объятия. Доктор Поляк, снедаемый завистью к успеху лисенсиата, утешался тем, что показывал обступившим его девицам какие-то карточные фокусы. Эта пестрая тропическая гирлянда изукрашенных бантами обитательниц публичного дома, восторженно перешептываясь, внимала разглагольствованиям велеречивого шарлатана. Девица со скорбным, похоронным выражением лица обходила гостей с подносиком для пожертвований, поправляя на ходу распахнутое на тощей, жалкой груди платьице; и без того увядшая, без кровинки в лице, она казалась еще более жалкой в своем корсажике из блеклого голубого муслина, этой роскоши нищих похорон. Начито прыгал за ней на корточках и квакал:

— Ква-ква!

На рассвете под аркой Мадрес-Португалес показалась грустная парочка — Слепой Сыч и девица со скорбным лицом. Гасли огни иллюминации. В Порталитос замирали последние всплески празднества: карусель, залитая ярким светом фонарей, совершала последний круг. Слепой Сыч и девица со скорбным лицом, спотыкаясь на каждом шагу, устало переговаривались:

— Более паскудных времен я еще не видывал!

Девица, все с тем же похоронным выражением на лице, невпопад ответила:

— Когда-то наступят еще праздники?!

Слепой Сыч покачал головой:

— Пора Кукарачите принанять новеньких, иначе не удержать ей клиентов. Кстати, девица, что приехала из Панамы, имеет успех?

— Для новенькой — никакого. Она ведь, знаешь, из этих… мочалес, одним словом.

— Что значит «мочалес»?

— Словечко придумала одна из заведения Кукарачиты, по прозвищу «Малагенья». Это про тех, кто любит всякие странные выкрутасы…

— Не смей повторять гадости!

Скорбная девица с грустью уставилась на меркнущие звезды:

— А заметно было, как я хрипела?

— Только первые такты. Потом все пошло великолепно. Сегодня ты была в ударе и пела, как настоящая артистка. Поверь, это не просто отцовская похвала! Ручаюсь, что и на настоящей концертной сцене ты имела бы большой успех. Ты так замечательно вытянула: «Пощади меня, надежда…» — просто диво! Нет, нет, ты должна петь в настоящей опере! Разом кончились бы и мои невзгоды. Я бы стал дирижером…

— Как, слепой?

— Ну, сперва я, конечно, сделал бы глазную операцию!

— Ах, папочка, как мы размечтались!

— Неужели мы никогда не доживем до такого счастья?

— Кто знает!

— Ты не веришь?

— Нет, просто не хочу гадать.

— Иной жизни ты не знала и потому так покорна судьбе.

— Так ведь и вы, отец, не знаете другой, более счастливой жизни!

— Я видел чужое счастье и потому хоть чуточку могу представить себе, что это такое.

— В жизни не испытывала чувства зависти, но одному, знаю точно, я бы не завидовала никогда — богатству.

— А чему бы ты завидовала?

— Птичкам! Сидела бы на ветке и пела.

— Полно молоть вздор!

— А вот мы и дома.

В прихожей, укрывшись одной тряпкой, спали на полу индеец с индианкой. Скорбная девица и Слепой Сыч тихо проскользнули мимо. Колокол женской обители призывал верующих к заутрене.

Начо Вегильяс совсем раскис от выпитого: глаза увлажнились, язык заплетается. Склонив голову на грудь дайфы, он оглашает Зеленую гостиную арией:

— … Любовь свою мне подари, о лилия, упавшая в болото!

Блудница чувствительно вздыхает:

— Чудесно! А еще уверяешь, будто ты не романтик!

— Чистый ангел любви! Богиня! Я вызволю тебя из бездны и спасу девственную твою душу!.. Тарасена! Тарасена!

— Не скандаль, Начито! Оставь при себе свои шуточки и лучше не задирай хозяйку.

С этими словами Лупита приложила к его губам пальцы, унизанные дешевыми кольцами. Начито вскочил:

— Тарасена! Я уплачу долг этой лилии, втоптанной в грязь гнусного твоего заведения!

— Замолчи! Не мели чепухи!

Начито, нос которого в этот момент напоминал капельницу, патетически обратился к своей подруге:

— О мой ангел с перебитыми крыльями! Утоли, насыть мою тоску по прекрасному идеалу! Прикоснись рукой к моему лбу, и ты почувствуешь, как он пылает от бушующего в нем океана огненной лавы!

— Я уже слышала эти пьяные песни! Вот тут, Начито, на этой самой постели, мне их однажды уже напевали!

Начито вдруг приревновал:

— Поди, напевал какой-нибудь проходимец?

— А может, и не слышала… Мне кажется, этой ночью происходит то, что когда-то уже произошло. Прямо наваждение, да и только!.. Мерещится, будто все свершилось до того, как и в самом деле свершилось…

— Я устремлялся к тебе в своих одиноких снах! Магнит твоего взгляда притягивает меня! Поцелуй меня, женщина!

— Начито, не приставай, дай помолиться, пока не кончился благовест.

— Поцелуй меня, Харифа! Поцелуй, бесстыжая невинность! Подари мне чистое и девственное твое лобзанье! Один скитался я по безбрежной пустыне жизни, и вдруг открылся мне оазис любви, где наконец-то я смогу приклонить сирую свою голову!

Начито всхлипывал, и грешная подруга, дабы утешить своего милого, запечатала его хнычущие уста своими губками, сложенными сердечком, наподобие тех, что украшают обложки дешевых романтических бредней:

— Дурачок мой!

Заколыхались огни поминальных светильников, заплясали блики на стенах Зеленой гостиной. С треском распахнулась дверь, и в залу бесцеремонно ввалился полковник ла Гандара. Вегильяс шмыгнул носом и уставился на незваного гостя бараньими глазами:

— Домисьяно, не мешай счастью двух родственных душ!

— Лисенсиат, нюхни нашатырного спирта и, как я, очистишься от винных паров. Гвадалупе, почему ты не опрыскаешь его святой водицей?

От шагов полковника ла Гандара заколебались алтарные светильники. Развязный звон серебряных его шпор нашел еретический отзвук в медном перезвоне висюлек на поминальных лампадах. Бросалась в глаза разительная перемена, происшедшая в одежде и во всем облике полковника: штаны заправлены в сапоги, на боку — мачете, свежевыбритое лицо, черные волосы тщательно причесаны и напомажены.

— Вегильяс, друг мой, одолжи двадцать соль, ведь сегодня ты в выигрыше. Завтра тебе верну.

— Завтра?!

Выкрикнутое Вегильясом «завтра» взвилось на высокой ноте и испарилось в зеленоватом полумраке, а сам Начито так и остался стоять с разинутым от удивления ртом. Доносился звон далекого колокола. В мелком ознобе бились напуганные алтарные огни. Смуглотелая блудница в розовой ночной рубашке крестилась за занавеской. Полковник ла Гандара гнул свое:

— Только до завтра! В крайнем случае получишь на моих похоронах!

Начито всхлипнул:

— Смерть всегда крадется за нами. Возьмись за ум, Домисьяно, деньги тебе не помогут.

Из-за занавески показалась дайфа — груди наружу, руки на шнуровке корсета, подвязки на высоко подтянутых чулках:

— Домисьяно, спасайся! Этот трус знает, что ты в черных списках генерала Бандераса, да боится тебе сказать.

Полковник грозно уставился на Начито. Вегильяс всплеснул руками и подавленно пискнул:

— Злой ангел! Биомагнетический змей! Своими пьянящими поцелуями ты высосала мои мысли!

Полковник одним прыжком подскочил к двери, выглянул в коридор, прислушался, запер дверь на задвижку, выхватил мачете и, расставив словно для прыжка ноги, крикнул:

— Тащи таз, Лупита! Сейчас мы пустим кровь этому квакающему докторишке!

Дайфа, как была в расшнурованном корсете, бросилась между ними.

— Не глупи, Домисьяно. Только через мой труп! Чего ты медлишь? Беги! Спасайся!

Расправив пальцем усы, ла Гандара спросил:

— Вегильяс, кто предал меня? Что мне грозит? Коли сию минуту не скажешь, то, клянусь, мигом выправлю тебе пропуск к праотцам. Давай выкладывай все начистоту!

Прислонившись к стене, Вегильяс дрожащими от страха руками, пытался натянуть на себя штаны. В ответ он только простонал:

— Донесла старая маркитантка… та, которая продает напитки там, где играют в лягушку… Она донесла!

— Старая потаскуха!

— Тебя погубила глупая привычка куражиться, стоит тебе немного выпить…

— Натяну гнусную ее шкуру на барабан!

— Ниньо Сантос дал ей слово проучить тебя.

Дайфа торопила:

— Не теряй времени, Домисьяно!

— Молчи, Лупита! Сейчас мой дружок расскажет, кто судил меня и на что осудил!

Вегильяс взмолился:

— Домисьяно, побойся бога, ты же не иностранец, какой тут может быть суд!

Полковник в ярости размахивал сверкающим мачете. Дайфа в розовой ночной сорочке жмурилась и закрывалась руками. Вегильяс в одной нательной рубахе со штанами в руках, стоял, прижавшись к стене, и дрожал мелкой дрожью. Полковник, вырвав из его рук штаны, свирепо орал:

— Задушу тебя вот этими самыми штанами! А ну, к чему меня приговорили?

Начито шмыгал носом и, корчась от ужаса, умолял:

— Не спрашивай, дружище! За каждое слово — пуля… Это же самоубийство! Твой приговор станет моим!

— Что за приговор? Кем он вынесен?

На коленях перед алтарем билась в истерике Лупита:

— Спасайся! Беги быстрее, сейчас тут будет майор дель Валье!

Онемевший от страха Начито только и смог выдавить:

— Злодейка!

Присев на колени, он натянул рубаху до самых пят. Полковник поднял его за волосы. Вися в воздухе, в задравшейся выше пупа рубахе, Вегильяс смешно размахивал руками. Полковник рычал:

— Майор дель Валье получил приказ схватить меня? Отвечай!

Вегильяс пролепетал:

— Я погиб!

Все произошло как в лучшей мелодраме! Не успел полковник ла Гандара выскочить на улицу, как под Аркильо-де-лас-Португесас сверкнули ружейные дула полицейской стражи. Это майор дель Валье шел его арестовывать.

Опасность придает полковнику утроенную силу: молниеносно бросается он на землю и по-пластунски переползает в дверь, которую приоткрывает ему полуголый индеец, увешанный амулетами. Вегильяс, увлеченный фатальной цепью нелепых событий, следует за ним. Словно всадник, пригнувшийся к луке седла, полковник несется вверх по лестнице. За ним, носом в ступеньки, семенит Начито. Блеск полковничьих шпор освещает ему дорогу. На последней площадке, уже под самой крышей, полковник стучится в первую попавшуюся дверь. Отворяет служанка с метелкой в руке: в ужасе отшатывается при виде двух запыхавшихся беглецов, которые, ни слова не говоря, устремляются в коридор. Служанка пытается было кричать, но ослепительный блеск кинжала сковывает ей язык.

Комната студента в конце коридора. За столом бледный от переутомления юноша; подперев голову руками, он корпит над раскрытыми книгами. Коптит лампа. В распахнутое окно заглядывает утренняя звезда. Ворвавшись в комнату, полковник, кивнув на окно, отрывисто бросает:

— Куда выходит?

Побелевший от внезапного испуга, студент поворачивается к окну. Полковник, не дожидаясь ответа, вскакивает на подоконник и, подзадоривая Вегильяса, кричит:

— Давай, жалкий трусище!

Начито в ужасе:

— Мать его…

— Гоп!

Полковник с бранью кидается в пустоту, прочерчивает кривую, с грохотом падает на черепичный навес и с проворством кошки исчезает. Шмыгая носом, Начито опасливо выглядывает из окна; сведенное страхом лицо его напоминает печеное яблоко:

— Нет, я не кошка!

А по комнатам публичного дома, звеня шпорами, мечется с обнаженным сверкающим палашом майор дель Валье; в сопровождении наряда солдат он заглядывает во все помещения. Рядом с ним, виляя задом, в низких сапожках и с цветком за ухом, семенит лепечущая оправдания хозяйка:

— Ваша милость, поверьте уроженке Кадиса, я никогда не вру! Мое слово — все равно что слово испанского короля! Буквально минуту назад полковник ла Гандара сказал: «Я ухожу!» И ушел! Только что! Удивительно, как это вы не столкнулись при входе! Он, поди, и трех шагов не успел сделать, как нагрянули вы!

— А куда он пошел, полковник не сказал?

— Куда там! Вылетел бомбой! Думаю, если по дороге не ввяжется в какую-нибудь драку, то прямехонько домой, спать.

Майор искоса взглянул на хозяйку притона и подозвал сержанта:

— Обыскать дом! Смотри, Кукарачита, если обнаружу контрабанду, влеплю тебе сотню ударов.

— Не найдешь, милый, ничего не найдешь.

Хозяйка загремела ключами. Раздосадованный майор, пощипывая козлиную свою бородку, направился в Зеленую гостиную, где решил обождать окончания обыска. Испуганные крики, суматошная беготня, ругательства и умоляющие возгласы заполнили тихий предрассветный сумрак, в который было погрузился публичный дом. Из ниши Зеленой гостиной, стуча каблучками, со свежей мушкой на щеке, выглянула Лупита. Крашеное сердечко ее губ попыхивало сигарой:

— Абилио, ты в моем вкусе!

— Тем хуже для меня!

— Послушай, неужели ты думаешь, что Домисьяно скрывается здесь? Приди ты минутой раньше — и мышеловка захлопнулась бы! Теперь ищи-свищи!

А в комнате студента, перед распахнутым окном, все еще стоит ошарашенный Начито Вегильяс. Казалось, что время законсервировало недавно пережитые мгновения, так нелепо оборвавшиеся в какую-то долю секунды: они застыли в его сознании с той четкостью, ясностью и отрешенностью, как это бывает у курильщиков опиума или гашиша. Из-за заваленного книгами письменного стола растерянно выглядывает растрепанный полусонный студент. Перед ним, схватившись за голову, с отвисшей дрожащей челюстью Начито:

— Я погиб!

Студент, бледнея все больше и больше:

— Вы бежали из Санта-Моники?

Начито, протирая глаза:

— Боюсь, наоборот… Я, приятель, ни от кого не бегу. Я стою тут… Взгляните на меня… Стою и ни от кого не бегу… Бежит преступник. А я всего-навсего бежал за ним… Если вы спросите, почему я оказался здесь, мне трудно будет ответить… Ведь я и в самом деле не знаю, где я нахожусь! Здесь, у вас, я оказался совсем случайно, слепо поддавшись примеру человека, которого вы сейчас видели. Даю слово, что я и сам не пойму, как все случилось. Биомагнетические токи!

Пораженный студент смотрит на него, ничего не соображая… Все плывет в каком-то кошмаре… Перед глазами стоит еще физиономия человека, только что сгинувшего в предрассветном сумраке окна, которое, в силу странных сцеплений жизненных обстоятельств, оставалось всю ночь открытым, словно нарочно подготовленное для столь мелодраматической развязки. Начито всхлипывает, пьяно и трусливо:

— Я тут, перед вами, милый юноша. Помогите, ради всего святого, дайте глоток воды… Я хочу очнуться… Ведь это все сон, жуткий сон!..

Начито срывается на петушиный крик. Из коридора доносится шум голосов и бряцание оружия. На пороге распахнутой двери появляется с револьвером в руке майор Абилио дель Валье. За ним — солдаты с винтовками:

— Руки вверх!

Через другую дверь врывается в комнату огромного роста женщина, босая, в нижней юбке и накидке: развевается грива золотистых волос, глаза и брови иссиня-черные, и потому на очень смуглом ее лице они кажутся угольками на фоне пепла. Мощью фигуры она напоминает античную Ниобею, а подчеркнутой мускулистостью рук — барочную статую. Донья Росита Пинтадо врывается подобно урагану, испуская гневные вопли и отчаянно жестикулируя:

— Чего вам здесь надо? Уж не хотите ли вы забрать моего ребенка? Кто вас прислал? Хотите его арестовать? Куда смотрит закон!

Майор дель Валье пытается уговаривать:

— Не сердитесь, донья Росита. Ваш сын должен дать показания. Даю вам слово, что, как только он это сделает, докажет свою непричастность, он тут же вернется домой. Ничто ему не грозит. Так уж сложились обстоятельства. Если ваш сын не виновен, он будет тут же отпущен, верьте моему слову.

Юноша взглянул исподлобья на мать. Взволнованная, перепуганная великанша, раскрыв объятия, бросилась к сыну. Сын властно остановил ее:

— Замолчи, мать, и успокойся. Скандалить тут бесполезно.

Мать вскрикнула:

— Я не переживу!

— Пойми, мне нечего опасаться, я ни в чем не виноват!

Великанша продолжала мучиться сомнениями:

— Майор дель Валье, скажите, что же все-таки произошло?

Вмешался студент:

— Кто-то, спасаясь от преследования, сюда вбежал и тут же выпрыгнул в окно.

— А ты ему что сказал?

— Я даже не успел хорошенько его разглядеть…

Майор дель Валье его прервал:

— Соответствующие показания вы дадите там, где положено, и, надеюсь, вопрос будет исчерпан.

Великанша, скрестив на груди руки, спросила:

— А известно, кто был этот бежавший?

Сквозь пары перегара подал голос Начито:

— Полковник ла Гандара!

Зажатый между двумя солдатами, Начито всхлипывал; лицо его блестело от обильных слез, нос походил на капельницу. Ничего не понимая, донья Росита с изумлением спросила:

— Как? И вы тоже плачете?

— Я погиб.

Майор дель Валье взмахивает палашом, и конвой уводит студента и Начито.

Приклеившись к зарешеченным окнам, растрепанные, с ввалившимися от бессонной ночи глазами, следили питомицы Тарасены за проходившим мимо конвоем. Они силились разглядеть арестантов, безмолвные силуэты которых угадывались за серой решеткой стволов. Из-под арки звонницы женской обители выглядывал пономарь. В фортах и казармах трубили зорю рожки дневальных. Индейцы, перевозящие по ночам грузы, вступали в город, ведя за собой караваны лам, навьюченных кустарными изделиями и плодами из окрестных горных селений. Дыхание разгоряченных животных разгоняло холодный туман. В блуждающем звоне корабельных склянок просыпалась гавань. Конвой, уводящий арестованных, таял под Аркильо-де-лас-Португесас. В публичном доме бушевала хозяйка, загоняя своих питомиц спать на чердак, а хозяин тем временем с цветком за ухом перестилал белье на ложах продажной любви. Лупита Романтик, в розовой ночной сорочке, молилась перед алтарем, установленным в Зеленой гостиной. Хозяин, держа в зубах булавку и расправляя складки на одеяле, процедил:

— До сих пор не очухаюсь от страха!

В роковую для себя минуту полковник ла Гандара вспомнил об одном индейце, который был сильно ему обязан за ряд оказанных в свое время благодеяний. Пройдя Аркильо-де-Мадрес, полковник, чтобы не вызывать подозрений, замедлил шаг и вышел на Кампо-дель-Перулеро.

Из-за шрама на лице Сакариаса Сан Хосе окрестили Сакариасом Крестоносцем. Хижина его находилась посреди топкой равнины, покрытой камышом и наносными песками и называвшейся Кампо-дель-Перулеро. На заболоченных местах ее клевали свою добычу крупные коршуны, которых в Андах называли «аурас», а в Мексике — «сопилотес». Лошади мирно пощипывали траву, буйно растущую вдоль оросительных каналов. Сакариас расписывал глиняную посуду изображениями диковинных чудовищ из древних легенд. Нескончаемые заросли камышей и песчаные дюны тонули в раннем тумане. Свиньи рылись в болоте за хижиной, а гончар, сидя на корточках, в одной рубашке и индейской шляпе на голове, старательно выводил узоры на чашках и кувшинах. Не обращая внимания на тучи мошкары, Крестоносец работал, лишь время от времени поглядывая на тростниковые заросли, где валялась дохлая лошадь. Настроение у Крестоносца было подавленное: коршун, сидевший на крыше и взмахивавший черными крыльями, казался ему явно дурным предзнаменованием. Портила настроение и другая зловещая примета: смазались краски на росписи. Желтый цвет — обещание бед и огорчений, черный — тюрьма, а то и смерть! Ему вдруг вспомнилось, что прошлой ночью, гася огонь, его жена обнаружила под каменной ступкой для толчения маиса саламандру… С неторопливой осторожностью работая кистью, горшечник никак не мог отделаться от мешавших ему мучительных мыслей.

В глубине хижины индианка, жена Сакариаса, прячет в рубашку грудь, отстраняя малыша, который в истерике заваливается на земляной пол. Мать шлепком поднимает его и за ухо выводит из хижины. Подойдя к мужу, она внимательно разглядывает работу.

— Сакариас, чего ты все молчишь да молчишь!

— Чего тебе?

— Дома — шаром покати.

— Сегодня обожгу посуду.

— А пока что мы будем есть?

С горькой усмешкой Сакариас отшучивается:

— Не морочь голову! Говорят, что в пост надо поститься… Сакариас не договорил, рука с кистью застыла в воздухе:

на пороге хижины он увидел полковника ла Гандара, который, приложив палец к губам, выразительно смотрел на него.

Легко перебирая босыми ногами, индеец подбегает к полковнику, оба отходят к растущей неподалеку агаве и начинают оживленно шептаться:

— Сакариас, хочешь помочь мне в одном трудном деле?

— Вы же знаете, хозяин, что я всегда к вашим услугам!

— Речь идет о петле, дружище. Мой куманек, Сантос Бандерас, хочет сыграть со мной злую шутку. Ты мне поможешь?

— Приказывайте, хозяин.

— Можно раздобыть коня?

— Можно тремя способами: купить, попросить у друга либо украсть.

— Без денег не купишь, подходящего друга нет, украсть тоже не у кого… За мной по пятам гонится свора мерзавцев! Скоро они будут здесь! Я все продумал: ты перевезешь меня на лодке в Потреро-Негрете.

— Тогда поспешим, хозяин. Моя лодка тут неподалеку в камышах.

— Только предупреждаю тебя, Сакариас, ты рискуешь головой.

— Много ли она стоит, хозяин?

Кружится, обнюхивает землю вокруг агавы собака, а под навесом из пальмовых листьев, стоя возле матери, клянчит грудь хнычущий голодный малыш. Сакариас кивком подзывает жену:

— Я ухожу с хозяином!

Индианка шепотом спрашивает:

— А это очень опасно?

— Если верить приметам!

— Помни, что в доме у нас ни гроша!

— Ничего не попишешь, родная! Придется что-нибудь заложить!

— Не последнюю ли тряпку?

— Заложи часы.

— С разбитым стеклом за них гроша ломаного не дадут.

Крестоносец отстегнул никелевые часы-луковицу на проржавевшей цепочке. Но прежде чем индианка успела их взять, их перехватил полковник ла Гандара:

— Так плохи дела, Сакариас?

Индианка вздохнула:

— Все в карты спускает! Вот уж проклятая страсть!

— Да, за эти часы и в самом деле гроша ломаного не дадут!

И с этими словами полковник ла Гандара раскручивает часы за цепочку и со смехом зашвыривает в болото, где роются свиньи.

— Кормилец ты наш!

В глубине души индианка одобряет поступок полковника: она приметила, куда упали часы, и, конечно, подберет их потом. Сейчас важно другое: доказать мужу, что они дрянь, за которую ничего не дадут. Полковник снимает с пальца перстень и протягивает ей:

— Возьми, он выручит тебя.

Индианка рухнула на колени, целуя руки благодетеля.

Крестоносец вошел в хижину, чтобы переодеть штаны и нацепить пояс с пистолетом и мачете. Жена потянулась за ним:

— Обидно будет, если колечко окажется фальшивым!

— Еще бы!

Индианка вытягивает руку с переливающим всеми цветами радуги перстнем:

— Прямо огнем горит! Надо сходить в ссудную кассу, проверить.

— В одну мало: вдруг тебя обманут?

— Зайду в несколько. Если по-честному, то перстенек должен стоить около ста песо.

— А я тебе говорю, что он либо ничего не стоит, либо стоит не меньше пятисот.

— А может, мне сбегать прямо сейчас?

— Гляди, чтоб не подменили!

— Типун тебе на язык!

Стоя на пороге хижины, полковник обозревает Кампо-дель-Перулеро.

— Поторопись, дружище!

Индеец выходит с малышом на руках, рядом — жена. Умоляюще, мужу:

— Когда ты вернешься?

— Кто его знает! Поставь свечку мадонне Гваделупской.

— Целых две поставлю!

— Тем лучше!

Прижавшись густыми усами, Сакариас поцеловал сына и передал его индианке.

Берегом большого оросительного канала полковник и Сакариас дошли до Посо-дель-Сольдадо. Там Сакариас столкнул в воду свою пирогу, увязшую в тине, и под прикрытием высокого камыша и цветущих лиан беглецы поднялись вверх по каналу.

«Ссудная касса Кинтина Переды». Индианка застыла перед витриной, сверкавшей серьгами, булавками и браслетами и задрапированной домотканым холстом и сарапе, с развешанными на них пистолетами и кинжалами. Как завороженная, разглядывала она это великолепие. За ее спиной, в складках шали, как в гамаке, качался ребенок. Рукой она стирала со лба пот, подбирала и приглаживала спутанные волосы. Робко протиснувшись в дверь, искательно затараторила:

— Добренького вам здоровья, хозяин! Шли мимо и думаем: дай зайдем? Пусть хозяин немножко заработает. Уж больно вы славный и хороший человек! Взгляните на этот чудесный перстенек!

Положив смуглую руку на прилавок, индианка пошевелила пальцем, на котором было кольцо. Кинтин Переда, почтенный гачупин, опустил на колени газету, которую перед этим читал, и вздел очки на лысину:

— Хочешь заложить?

— А сколько дадите? Редкий перстенек! Глядите, как сверкает!

— Уж не хочешь ли, чтобы я оценил его на твоем пальце?

— Вижу, вижу, хозяин, что вы не промах!

— Кольцо надо испытать царской водкой, а камешек взвесить и измерить!

Индианка сняла кольцо и почтительно передала его в цепкие когти гачупина:

— Посмотрите и назначьте цену, господин Передита.

Облокотившись на край прилавка, она внимательно следила за действиями ростовщика, который, повернувшись к свету, разглядывал кольцо в лупу.

— Кажется, я уже видел этот перстенек.

Индианка встревожилась:

— Кольцо не мое. Меня попросили одни знакомые… они попали в беду и…

Ростовщик, притворно хихикнув, снова принялся разглядывать перстень.

— Так, так, колечко это бывало тут, и не однажды! Уж не подтибрила ли ты его?

— Зря вы возводите на меня напраслину, хозяин!

Ростовщик спустил очки на переносицу и с иудиным смешком сказал:

— Сейчас проверим по книгам, на чье имя оно было заложено прежде.

Сняв с этажерки толстую тетрадь, гачупин принялся ее листать. Это был злобный старикашка, сотканный из слащавости и коварства, лжи и трусливой недоверчивости. В ранней юности он покинул родину и природную свою жестокость быстро приукрасил профессиональной подозрительностью и креольским притворством. Сдвинув очки на лоб, он поднял голову:

— Полковник Гандарита заложил этот камень в августе… выкупил — седьмого октября. Если хочешь, можешь получить за него пять соль.

От неожиданности индианка запричитала, прикрывши рукою рот:

— Хозяин должен дать мне столько, сколько он давал полковнику.

— Не валяй дурака! Даю тебе пять соль только для того, чтобы ты хоть что-нибудь заработала на этом. Говоря же по чести, я должен был бы немедленно позвать сюда полицию.

— Этого еще не хватало!

— Кольцо тебе не принадлежит. Не исключено еще, что я вынужден буду вернуть его хозяину, который может потребовать его по суду, а стало быть, плакали мои пять соль. Как видишь, оказывая тебе услугу, сам я могу остаться в дураках. Бери-ка лучше три соль и мотай отсюда.

— Да вы, хозяин, смеетесь надо мной?

Ростовщик, облокотившись на прилавок, раздельно и внушительно произнес:

— Послушай, я могу арестовать тебя немедленно.

Индианка с ребенком за спиной отшатнулась от стойки, схватилась за голову и, пронзительно глядя на ростовщика, воскликнула:

— О, мадонна Гваделупская! Да я ведь сказала, что кольцо не мое. Меня прислал сам полковник.

— Это еще надо доказать! А пока возьми-ка свои три соль и беги отсюда.

— Верните мне кольцо, хозяин.

— И не подумаю! Забирай деньги и уходи, а если я ошибся и ты не воровка, то пусть явится сюда хозяин кольца, и мы договоримся. Кольцо же пусть покамест побудет у меня. Фирма моя надежная, и кольцо не пропадет. Вот деньги и чтобы духу твоего тут не было!

— Вы издеваетесь надо мной, хозяин!

— Издеваюсь? Да знаешь ли, что я обязан задержать тебя и препроводить в тюрьму!

— Зря вы оговариваете меня, хозяин. Полковник сейчас в нужде и ждет меня с деньгами. Коли не верите, то давайте кольцо обратно. Христом-богом прошу, хозяин, верните кольцо… вы же справедливый человек…

— Не вынуждай меня поступать по закону! Либо бери свои деньги и убирайся, либо я немедленно зову полицию!

Индианка, не выдержав, взорвалась:

— Гачупин и есть гачупин!

— Да, я гачупин и горжусь этим! Гачупин не может потворствовать воровству!

— Когда не ворует сам!

— Ох, допляшешься ты у меня!

— Обманщик!

— Видно, придется спустить с тебя свинячую твою шкуру!

— Ну и рождает же земля таких проходимцев!

— Не смей порочить мою родину, вот я тебя!

И с этими словами ростовщик поднырнул под прилавок и предстал перед индианкой с хлыстом в руке.

Стесняясь и робея, к дверям заведения почтенного гачупина подошла парочка: Слепой Сыч и его поводырь, бледная, понурая девушка. На красной дорожке остекленного тамбура они остановились. Слепец спросил:

— Кажется, там кто-то скандалит?

— Какая-то индианка.

— Видать, некстати мы попали!

— Как знать!

— Зайдем-ка лучше попозже.

— А если снова нарвемся на скандал?

— Давай подождем.

На их голоса вышел хозяин.

— Проходите, проходите, прошу вас! Наконец-то принесли должок за пианино? Пора, пора! За вами уже три взноса.

Слепой шепнул:

— Солита, объясни хозяину наше положение и чего мы от него хотим.

Понурая девица грустно вздохнула:

— Мы хотим узнать, сколько мы задолжали, чтобы расплатиться…

Гачупин ехидно усмехнулся:

— Одно дело расплатиться, другое — желание расплатиться. Вы и так замешкались с уплатой. Конечно, я всегда почитал своим долгом входить в положение клиентов, даже тогда, когда это мне самому шло в ущерб. Таковы были и будут мои принципы, но теперь, когда с этой революцией все пошло шиворот-навыворот и торговля пришла в упадок — уж извините! Обстоятельства никак не позволяют пойти вам навстречу и отсрочить уплату. Хотите представить новый залог?

Слепой Сыч наклонился к дочке:

— Объясни же ему наше положение, Солита! Постарайся уговорить его.

Глотая слезы, Солита начала:

— Не смогли мы собрать нужных денег! Мы очень просим вас подождать еще полмесяца…

— И не проси, красавица!

— Только пятнадцать дней!

— Мне жаль, но больше ждать я не могу. Надо и о себе подумать, дочь моя, своя рубашка ближе к телу. Если не заплатите, то, как мне ни жаль, я буду вынужден инструментик отобрать. Быть может, вы все же должок вернете? Взвесьте, обдумайте все хорошенько!

Слепой схватился за плечо Солиты:

— Значит, мы потеряем и то, что уплатили ранее?

Медоточивым голосом ростовщик подтвердил:

— Разумеется! Мне же придется раскошелиться на перевозку да на настройку.

Слепой потерянно пролепетал:

— Обождите, хозяин, еще деньков пятнадцать!

Все с той же медоточивостью ростовщик упорствовал:

— Никак не могу! Доброта и так меня губит! Хватит! Я вынужден растоптать добрые чувства во имя спасения торгового своего детища! Стоит разжалобиться — и я нищий… пойду с протянутой рукой! До завтрашнего утречка я еще могу подождать, но больше — увольте. Постарайтесь обернуться. Идите и не теряйте попусту времени.

Солита взмолилась:

— Господин Передита, прошу вас, дайте нам еще всего две недели!

— Не могу, красавица! А уж как бы я хотел тебе услужить!

— Не подражайте вашим землякам, господин Передита!

— Сперва начисти язык наждаком, а потом уж берись рассуждать о моих земляках! Заруби себе на носу, голубушка, что если вас еще не ощипали догола, то только благодаря Испании.

Дернув за рукав дочку, чтобы она поскорее его увела, слепой гневно бросил гачупину:

— Быть может, сама по себе Испания и очень хороша, но образчики, которые она нам поставляет, омерзительны.

Ростовщик хлопнул хлыстом по прилавку:

— Вон отсюда! Родина-мать и мы, любящие ее дети, плюем на слова не помнящих родства оборванцев! Убирайтесь!

Горемычная Солита дергала отца за рукав, умоляя его поскорее уйти:

— Папочка, не надо, пошли скорее!

Слепой тыкал в порог железным наконечником палки, приговаривая:

— Эта собака гачупин хочет нас распять! Подумать только: отобрать у нас пианино в то самое время, когда ты стала делать такие успехи!

Из затемненного угла с боязливой осторожностью высовывается индианка с ребенком за спиной:

— Дон Кинтинито, будьте добреньки! Отдайте перстенек!

И с этими словами она умоляюще протягивает одну руку к ростовщику, а другой рукой подает несчастной парочке знак остаться, как бы призывая в свидетели. Ростовщик ударяет хлыстом по прилавку:

— Отстань, мерзавка, и не думай меня разжалобить!

— Отдайте перстенек!

— Вот вернется приказчик, и я отправлю его повидаться с настоящим владельцем кольца. Немного терпения — и все выяснится. Волноваться тебе нечего: моя фирма — гарантия предостаточная. А пока колечко полежит здесь. Стало быть, хватит распускать тут вшей, убирайся-ка отсюда подобру-поздорову!

Индианка подбегает к порогу и жалобно взывает к несчастной парочке:

— Поглядите, люди добрые, на этого грабителя!

Гачупин, роясь в кассе, подзывает индианку:

— Перестань дурить. Вот тебе пять соль!

— Оставьте деньги себе, а мне верните перстенек.

— Не морочь голову!

— Господин Передита, одумайтесь! Не доводите до того, чтобы сюда, за перстнем, примчался мой петух! Помните, что шпоры у него острые да и клюв не промах!

Складывая на прилавке пять соль столбиком, ростовщик ответил:

— Ну а тебе советую помнить, что существуют законы, существует полиция, существует тюрьма и, наконец, существует свинцовая пуля. Уплачу штраф, зато избавлю общество от опасного негодяя.

— Учтите, хозяин, что муж мой не из тех простаков, что легко подставляют свой лоб под пули.

— Еще раз говорю — бери деньги. А коли после положенной по закону проверки тебе будет причитаться что-нибудь еще, ты, разумеется, получишь все сполна. А теперь забирай свои деньги. Если же у тебя найдется какая не оплаченная в срок квитанция, то приноси ее, и я, так уж и быть, сделаю тебе отсрочку.

— Хозяин, не принимайте меня за дурочку! Уплатите мне полную стоимость. Полковник Гандарита вынужден был внезапно уехать и поручил мне рассчитаться с кое-какими его долгами. Поэтому не будем спорить, деньги на бочку!

— Нет, красавица, и не проси! Полагается давать не больше пятидесяти процентов. Кольцо стоит девять соль… можешь справиться по книге. Я же тебе даю пять соль — стало быть, больше пятидесяти!

— Господин Передита, вы, кажется, проглотили по ошибке нули!

— Ладно, пойду тебе навстречу, вот тебе ровно девять соль. Только перестань канючить и действовать мне на нервы! Учти, что в случае обмана с твоей стороны законный владелец может подать на меня в суд.

Пока почтенный гачупин распинался в своем добросердечии, индианка подобрала с прилавка деньги, тщательно пересчитала их и завязала в уголок шали. Согнувшись, с ребенком за плечами, она направилась к двери, бросив на прощанье:

— Хозяин, напрасно вы губите свою душу!

— Вот уж племя неблагодарных!

Ростовщик повесил хлыст на гвоздь, обмахнул метелочкой из птичьих перьев конторские книги и с наслаждением погрузился в чтение газетенки, которую присылали ему из родного астурийского городка. «Эхо Авилы» вполне отвечало нежным патриотическим чувствам почтенного гачупина. Извещения о смертях, бракосочетаниях и крестинах живо напоминали ему о вечеринках под аккордеоны и о пирушках с неизменной анисовой водкой и печеными каштанами. Судебные постановления, в которых определялись размеры и границы земельных наделов, наполняли его душу трепетным восторгом, воскрешая в памяти влажный пейзаж далекой Астурии: радугу, затяжные дожди, редкое вёдро, мрак горных ущелий, зелень моря.

Вошел Мелькиадес, приказчик и племянник гачупина. За ним ввалилась ватага ребятишек, трезвонивших в глиняные, расписанные погребальными мотивами колокольчики, которыми торгуют в день поминовения усопших на церковных папертях. Мелькиадес — невзрачный, небольшого росточка человечек с дерзко-упрямой физиономией эмигранта, процветающего обиралы и лихоимца. Орава сопливых ребятишек, сгрудившаяся у прилавка, продолжает оглушительно трезвонить.

— Дети! В чем дело? Марш домой, там вы сможете услаждать слух своей мамочки! Кстати, пусть переоденет вас в будничное! Мелькиадес, зачем ты портишь детей, позволяя им расходовать подаренные им жалкие гроши? Одного колокольчика на четверых вполне бы достало! Ведь не будут же ссориться любящие друг друга братья из-за такого пустяка! Идите и скажите маме, чтобы она переменила вам костюмчики.

Мелькиадес отвел отпрысков почтенного гачупина к лесенке, которая вела наверх в жилые комнаты.

— А колокольчики-то подарил им дон Селес Галиндо! — сказал он, обращаясь к патрону.

— Отличный подарок! Дети, скажите мамочке, пусть спрячет игрушки подальше. Ведь это вам на добрую память, и их нужно хранить много-много лет. И не капризничать!

Мелькиадес, стоя внизу, присматривал за тем, чтобы расшалившаяся детвора, подымаясь, не попортила новые костюмчики. А детворе хотелось взобраться непременно ползком. Одним глазом наблюдая за детьми, Мелькиадес продолжал расхваливать щедрость дона Селеса:

— Он купил самые дорогие колокольчики. Возле Аркильо-де-Мадрес он построил ребят попарно и повел их выбирать. Шалуны, понятно, набросились на самые дорогие. Не сморгнув глазом, дон Селес вытащил деньги и расплатился. Меня же просил передать вам, чтобы вы непременно были на собрании в «Испанском казино».

— Вот, значит, какова цена этим колокольчикам! Уже и первый взнос требуют! Обязательно воткнут в какую-нибудь комиссию, нужно будет то и дело отлучаться из лавки, потом, того и гляди, придется добровольно пожертвовать некую сумму… Наперед известно, что все эти собрания неизбежно кончаются подписными листами. Казино словно забыло свое назначение и свой устав… Вместо того чтобы развлекать своих членов, оно занимается вымогательством.

— Меняется самая роль колонии!

— Еще бы не меняться!.. Знаешь, пока суть да дело, вытащи-ка из этого кольца камешек, надо, чтобы его не могли узнать.

Мелькиадес присел к прилавку и, роясь в ящике в поисках щипчиков, заметил:

— «Критерий» выступил против закрытия винных лавок, на котором настаивают иностранные представительства.

— Конечно, под предлогом того, что страдают интересы их соплеменников? Между тем продажа спиртных напитков разрешена законом и облагается высоким налогом. Дон Селестино ничего не говорил по этому поводу?

— Дон Селес считает, что все испанские торговцы должны поддерживать друг друга и в знак солидарности прекратить всякую торговлю вообще. Для того-то и собирается сегодняшнее собрание в казино.

— Хорошенькое дело! Такое предложение не может встретить поддержки. Я сам пойду на собрание и буду протестовать. Ведь очевидно, что пострадают прежде всего интересы нашей колонии. Во всех странах торговля серьезно влияет на общественную жизнь, но прекращение торговли в одностороннем порядке может привести только к потере постоянных наших клиентов. Если испанский посланник присоединится к тем, кто требует прекращения винной торговли, то как пить дать восстановит против себя колонию. Что думает об этом дон Селестино?

— О посланнике он слова не сказал.

— Собрание нотаблей должно оградить нас от произвола этого горохового шута. Необходимо выдвинуть перед ним ряд четких требований, а если он откажется их принять, то потребовать каблограммой его смещения. Вот для достижения такой важной цели я готов и раскошелиться.

— Тут уж каждый бы раскошелился!

— Кто же тебе мешает?

— Передайте мне ваше дело — и увидите!

— Эх, Мелькиадес, Мелькиадес! Вечно-то ты норовишь всех обскакать!.. Между прочим, каблограмма мигом бы разрешила щекотливое положение, в которое попал наш посланник: содомит, ставший притчей во языцех решительно во всех слоях местного общества, да еще с любовничком, упрятанным в тюрьму!

— Его уже выпустили. А вместо него туда только что ввергли Кукарачиту. Вот крику-то было!

— Во всем виновато наше консульство! Зачем было давать такому отребью вид на жительство? Своим безнравственным ремеслом Кукарачита только позорит доброе имя нашей дорогой отчизны.

— Против бедняжки выдвинуто тяжкое обвинение. Говорят, что она замешана в побеге полковника Гандариты.

— Как? Полковник Гандарита бежал? Оставь в покое кольцо!.. Ну и дела! Бежал из Санта-Моники?

— Не из Санта-Моники, а из борделя Кукарачиты, когда его поутру хотели там схватить!

— Бежал! Значит, эта мерзавка оставила меня в дураках! Брось к черту щипцы! Бежал! Полковник Гандарита всегда был подонком, и от него можно было ожидать чего угодно. Так вот о каком внезапном путешествии напела мне эта продувная бестия! Мелькиадес, камень, который ты выковыривал, принадлежал полковнику Гандарите! Проклятый пьяница, даже в последнюю минуту исхитрился поймать меня на аркан! Он выудил у меня целых девять соль!

Мелькиадес ухмыльнулся:

— И подарил вам пятьсот!

Почтенный гачупин состроил кислую гримасу:

— Как бы не так! Лучше уж потерять деньги, чем влипнуть в грязную эту историю. Сию же минуту бегу в полицию заявить о случившемся. Возможно, там потребуют с меня это колечко и приобщат его к делу.

И, размышляя о том, сколь призрачен мир и сколь преходящи его радости, ростовщик горестно покачал головой.

V

Согнувшись за прилавком, почтенный гачупин скинул домашние туфли и напялил новые сапоги. Затем тщательно запер ящики на ключ и снял с гвоздя сюртук:

— Ну, я пошел!

Мелькиадес недовольно проворчал:

— Лучше держать язык за зубами и не лезть на рожон.

— А ну как нагрянут сюда жандармы? Чепуху ты порешь, Мелькиадес! В серьезных делах ты плохой советчик! Вполне вероятно, что мерзавку посредницу уже схватили и полиции все известно. В таком случае, если я сам не донесу о случившемся и, стало быть, не выполню приказ генерала Бандераса, меня смогут обвинить в соучастии. Ты бы, например, посмел нарушить его приказ? Эх, всему виною распроклятая моя доверчивость! Обошлась мне она в целых девять соль! Вот прекрасный пример того, какую выгоду приносит торговля даже опытнейшему торговцу, если он не в состоянии упрятать свою совесть подальше! Ведь мог же я дать этой индианке, которая так ловко обвела меня вокруг пальца, всего три соль, вместо того чтобы собственноручно всучать ей девять? Запомни, милый мой племянничек, что для мало-мальски успешного ведения такого дела, как наше, надо быть очень прозорливым, и при этом ты все равно никогда не достигнешь настоящего благополучия. Это там, в Испании, вам снится, будто в здешних республиках стоит лишь копнуть, как в руках уже золотые россыпи! Хочешь не хочешь, а чтобы не нажить неприятностей покрупнее, придется и от колечка отказаться, и потерять девять соль.

Лицо Мелькиадеса расплылось в хитрой улыбке астурийского крестьянина:

— К заявлению можно приложить колечко и подешевле.

Почтенный гачупин уставился на племянника. Внезапный спасительный свет озарил душу мерзкого старикашки:

— Колечко и подешевле?..

Густыми камышами Сакариас вывел лодку в лагуну Тикомайпу. Праздничное утро полнилось веселыми возгласами, взрывами ракет, шумом и гамом. Индейцы праздновали день поминовения всех святых и усопших. Гремели колокола. Сакариас втащил весла в лодку и, отталкиваясь багром, причалил к илистому берегу и подтянул лодку под укрытие разлапистых опунций, окружавших живой изгородью скотный двор, по которому разгуливали свиньи, куры и индюшки.

Сакариас буркнул:

— Мы во владениях Ниньо Филомено.

— Вот и прекрасно… Взгляни, нет ли его тут, поблизости!

— Думаю, что сейчас он скорее всего вместе со всеми где-нибудь веселится.

— Отыщи его.

— А если он испугается и не захочет вас видеть?

— Филомено не трус.

— А вдруг струсит и прикажет нас схватить?

— Чепуха, на такое Филомено не способен.

— Знаете, хозяин, всегда лучше быть готовым к самому худшему! Впрочем, я всегда готов вам служить, даже если б мне грозили тюрьма и колодки. Вот и сейчас я постараюсь сделать все…

Полковник радостно встрепенулся:

— Голову даю, что ты уже что-то придумал. Давай выкладывай, и если мысль хороша, то можешь рассчитывать на полную мою благодарность.

Индеец покосился на живую изгородь.

— Если Ниньо Филомено нет дома, то нужно выкрасть его лошадей и поскорее мотать отсюда.

— Куда?

— К повстанцам.

— Без денег никуда не денешься.

Полковник выпрыгнул из лодки на илистый берег и, подойдя к индейцу, тоже глянул поверх ограды. Вдалеке торчала колокольня, украшенная трехцветным флагом. Земли Ниньо Филомено, расчерченные каналами и живыми изгородями на зеленые квадраты всходов и красные квадраты свежей пахоты, уходили куда-то за горизонт. В отдалении паслось стадо коров. По берегам каналов лошади мирно щипали траву. По одному каналу плыла лодка; отчетливо доносились всплески весел, на которых сидел седоватый индеец в широкополой шляпе и холщовой рубахе. На корме расположился Ниньо Филомено. Лодка причалила у ограды, где притаились наши беглецы. Полковник шагнул навстречу спрыгнувшему на землю Ниньо Филомено:

— А я-то спешил к тебе на завтрак, старина! Не знал, что ты такую рань уже на ногах!

Филомено окинул подозрительным взглядом непрошеного гостя:

— Я ночевал в городе и все еще не могу прийти в себя от вчерашней речи дона Роке Сепеды. — Хозяин и гость расцеловались и, как добрые друзья, в обнимку направились к дому.

По дорожке, обсаженной апельсиновыми и лимонными деревьями, они подошли к усадебному дому. Взошли на просторную террасу под сводчатым беленым потолком и с полом, выложенным каменными плитками карминного цвета. С потолка свешивались клетки с разнообразными птицами, и в прохладной тени покачивался гамак хозяина. Стены были увиты голубой ипомеей. Гость и хозяин опустились отдохнуть в просторные хинокалы, стоявшие на сквозняке, у занавески японского шелка. Хинокалами называются низкие кресла из тростника и пальмовых ветвей, которые плетут индейцы, жители низин. Филомено приказал старому индейцу, украшенному перьями, подать на завтрак жаркое, а служанке, негритянке из Судана, заварить мате^{110}. Чино Вьехо вскоре вернулся с большим куском постной баранины и на языке племени кутумай сообщил, что жены и детей хозяина нет дома, что все они отправились с самого утра на церковный праздник. Хозяин молча выслушал доклад слуги и предложил гостю мяса. Вытащив из-за пояса нож, полковник оттяпал себе добрую половину, положил ее на тарелку и поднял бутыль с чичей. Отпив три здоровенных глотка и обретя наконец дар речи, он выпалил:

— Ну и вляпался же я в историю, друг мой!

— В какую же?

— Представь себе, что этому подлецу Бандерасу втемяшилось в лысую голову непременно расстрелять меня! Вообрази мое положеньице! Хуже не придумаешь даже для будущего святого! Спасаясь от ищеек тирана, я продрался к тебе без полушки денег. Ты должен мне помочь, Филомено, я перехожу к повстанцам и буду сражаться за свободу. Я знаю, что ты осуждаешь гнусную деспотию Сантоса Бандераса. Ведь ты не откажешь мне в помощи, друг мой?

Своими черными глазами Филомено испытующе уставился на полковника ла Гандару:

— А ведь ты заслужил свою участь! Гнусности, про которые ты тут толкуешь, длятся уже целых пятнадцать лет. И чем же все это время ты был занят? Будучи в милости у тирана Бандераса, ты и не вспоминал про свою страну и народ, да, может, и теперь ты мне врешь и приехал сюда с единственной целью что-нибудь выведать да разнюхать. Тиран Бандерас сделал всех вас лгунами и доносчиками.

Полковник вскочил на ноги:

— Филомено, убей меня, но не марай мое имя. Даже у самого последнего мерзавца бывают минуты просветления. Наступили они и для меня. Во искупление прошлого я готов отдать жизнь за свободу нашего отечества.

— Домисьяно, если ты и на этот раз врешь, то пусть это будет на твоей совести. Особого вреда ты мне принести не можешь. Я уже решил спалить свою усадьбу и двинуться в поход с моими пеонами. Вчера вечером я был на митинге и видел собственными глазами, как надели наручники на дона Роке Сепеду и под конвоем конных солдат куда-то увели. Я видел, как издевались над этим праведником жандармы.

Полковник посмотрел на Филомено блестящими лукавыми глазами. Розовые его щеки раздулись в широкой улыбке восточного идола, пузатого, прожорливого и хмельного.

— А неужто ты всерьез верил в право личной неприкосновенности? Еще могу прибавить одно: если дона Роке засадят в Санта-Монику, то солнечный свет он увидит ох как не скоро! То, что народ за него, — ничего еще не решает. В армии у него сторонников мало, а победить на президентских выборах с помощью одних индейцев нельзя. Я решил перейти на сторону революции, и об этом пронюхали. Вот почему, не дожидаясь ареста и расстрела, я срываю с себя маску. С тобой вместе мы можем свернуть шею Бандерасу! В военном деле ты профан, и советы специалиста тебе пригодятся. Хочешь быть моим адъютантом? Распорядись, чтобы служанка мигом нашила тебе галуны капитана.

Филомено Куэвас ухмыльнулся. На смуглом его лице резко выделялся орлиный нос, зубы по-волчьи оскалились, топорщились черно-бурые усы, на переносице срослись густые брови. Роста он был высокого, фигура дюжая и складная.

— А что, Домисьяно, если мои пеоны не пожелают признать в тебе начальника и, вместо того чтобы подчиниться, еще возьмут да расстреляют тебя?

Полковник отпил отце глоток и грустно поморщился:

— В твоем положении, Филомено, легко издеваться над несчастным беглецом, и это нехорошо.

Филомено продолжал озорничать:

— Домисьяно, я готов признать твои заслуги и назначить трубачом, если, конечно, ты хоть капельку знаком с нотами.

— Брось свои шутки, друг мой! Легко обижать беглеца. Но подчиненным твоим я никогда не стану. Давай уж лучше простимся! Надеюсь, что хоть коня и опытного проводника ты мне дашь? Да и немножко денег не мешало бы на дорогу!

Продолжая улыбаться, Филомено Куэвас дружески положил руку на плечо полковника:

— Не сердись, Домисьяно. Поговори-ка сперва с моими пеонами: если они захотят тебя своим командиром, пусть будет по-ихнему. Я уступлю. Договоримся так: первые походы совершаем вместе, а там видно будет, вдруг поссоримся.

Полковник ла Гандара расставил ноги, напыжился и, подражая тону Филомено, насмешливо проговорил:

— Как могу я оспаривать у такого благодетеля пулю индейца? Ты их хозяин, ты платишь им деньги, и потому только ты вправе вести их на самоубийство. Оставь же свои шуточки, вели дать мне коня, и я поскакал, ибо если меня тут настигнут — не миновать нам обоим Санта-Моники! Люди Бандераса уже напали на мой след!

— Пусть только сунутся сюда! Найдется кому нас предупредить. Выступая против тирана, я знаю, на что иду, и врасплох захватить себя не дам.

Полковник одобрительно улыбнулся:

— Значит, можно еще раз глотнуть? Расставить дозорных в нужных местах — признак настоящего вояки. Поздравляю, Филомено!..

Проговорил он все это с бутылкой у рта, беззаботно вытянувшись в хинокале и выпятив круглый живот тибетского божка.

Прохладный полумрак дома огласился веселыми звонкими детскими голосами. Расстегивая на ходу пряжку мантильи и все еще пребывая под впечатлением только что виденного таинства, на террасе появилась жена Филомено в окружении стайки ребятишек. Полковник ла Гандара, широко раздвинув ноги, храпел в хинокале. Его шарообразный живот античного Вакха содрогался в торжественном ритме испускаемого им трубного храпа. Хозяйка удивленно взглянула на мужа:

— А это что еще за архангел?

— Бежал сюда от властей. Если верить ему, то попал он в немилость к Бандерасу и его разыскивают жандармы.

— А сам где ты был? Я глаз не сомкнула, ожидая твоего возвращения.

Филомено напустил было на себя суровость, но уже через секунду его оливково-черные блестящие глаза озарились ласковым мягким светом.

— Знаешь, Лаурита, из-за тебя и из-за наших детей я стал плохим патриотом! Последний индеец в лагере повстанцев больше любит и куда больше делает для своей родины, чем Фило-мено Куэвас. Вместо того чтобы на время пожертвовать интересами семьи, я довольствуюсь жалкой ролью сочувствующего противникам тирании. И все оттого, что я боюсь ваших слез. Самый ничтожный борец, открыто перешедший к повстанцам, может служить мне укором. Защищая свободу, они рискуют имуществом и жизнью, я же вместо того зарабатываю деньги выгодной торговлей. Вчера ночью я видел, как вели в наручниках дона Роке. И если теперь я не возьмусь за оружие и останусь в стороне, то, значит, я презренный, бессовестный трус. Я решился, Лаурита. Не надо плакать!

Филомено умолк, и черные его глава снова засверкали орлиным блеском. Лаурита, прикрыв глаза платком, безвольно припала к плечу мужа. Полковник, вытянув вперед руки, зевал. Алкогольный туман еще не развеялся, и ла Гандара не сознавал тяжести предстоящего похмелья. Увидев хозяйку, он вскочил с плетеного кресла и, шутливо вытянувшись во фрунт, приветствовал ее нетвердым жестом новоявленного Марса и Вакха одновременно.

Чино Вьехо, старый индеец, управляющий, подал знак своему хозяину. С террасы, из-за забора виднелись головы двух взнузданных лошадей. Обменявшись какими-то словами, хозяин и слуга вскочили верхом и рысью направились в поле.

Не мешкая долго, почтенный гачупин отправился в полицию. Там, следуя практическому совету племянника, он скрепил свой донос кольцом низкопробного золота с фальшивым камнем, которое по самой щедрой оценке не стоило и десяти соль. Полковник-лисенсиат Лопес де Саламанка поблагодарил гачупина за верность гражданскому долгу:

— Ваше доброхотное содействие нашему сыску, дон Кинтин, весьма трогает меня. Благодарю вас за достойнейший поступок, за то, что вы соблаговолили явиться сюда и сообщить нам весьма ценные сведения. Надеюсь, вам не трудно будет еще кое-что уточнить. Знавали вы раньше женщину, которая принесла вам кольцо? Любое указание, касающееся ее местопребывания, очень бы облегчило ее поимку. Кажется несомненным, что бежавший виделся с этой женщиной уже после того, как узнал про ордер на свой арест. Как вы думаете, он прямо отправился к ней?

— Возможно!

— Или вы допускаете, что встреча была случайной?

— Трудно сказать!

— Где живет индианка, вы знаете?

Почтенный гачупин притворно задумался:

— Нет, где она живет, мне неизвестно.

Стремясь обезопасить себя от возможных неприятностей, почтенный гачупин явно хитрил. Он боялся, что, если он будет запутываться все больше и больше, в конце концов откроется его проделка с заложенным кольцом. Полковник-лисенсиат пристально, с подозрительной и ехидной улыбкой разглядывал его в упор — неизменная уловка всех полицейских дознавателей истины. Ростовщик струхнул и уже внутренне проклинал Мелькиадеса за его совет:

— В приходо-расходную книгу всегда заносятся какие-нибудь данные. Справлюсь непременно, хотя и не уверен, что мэй работник заполнил все честь по чести. Этот бездельник недавно приехал из Испании и ничему еще порядочному не обучился.

Перегнувшись всем корпусом через стол и заглядывая прямо в глаза гачупину, начальник полиции наставительно заметил:

— Мне было бы весьма неприятно, если б из-за небрежности вашего работника пришлось наложить на вас крупный штраф.

Ростовщик поспешил скрыть свое огорчение:

— Господин полковник, пусть даже мой работник ошибся, но у ваших-то людей, уж верно, достанет средств исправить его ошибку. Индианка живет с одним голодранцем, который бывал в моем заведении, а вот о нем сведения у вас наверняка должны быть, поскольку он отнюдь не всегда отличался гражданским послушанием. Это один из тех бандитов, получивших прощение, когда с вождями повстанцев было заключено соглашение и они были приняты на службу в армию. Теперь он занимается гончарным ремеслом.

— А как зовут этого субъекта, вы знаете?

— Быть может, попозже вспомню.

— А особые приметы?

— Шрам на лице.

— Уж не Сакариас ли это Крестоносец?

— Боюсь навести вас на ложный след, но подозреваю, что это именно он.

— Господин Передита, ваши показания чрезвычайно для нас ценны, и я еще раз вас благодарю. Полагаю, что мы напали на верный след. Вы свободны, господин Переда.

Гачупин робко заметил:

— А кольцо?

— Придется приложить его к вашим показаниям.

— Стало быть, я теряю девять соль?

— Почему же теряете? Подайте прошение в судебную палату. Конечно, придется подождать, но возмещение будет вам, безусловно, выплачено. Подайте прошение. До свидания, господин Передита!

Инспектор полиции позвонил. Тут же явился секретарь — замызганный, потный, при грязном мятом воротничке, сползшем набок галстуке, с пером за ухом, в саржевой с черными нарукавниками, запятнанной чернилами куртке. Полковник-лисенсиат нацарапал что-то на листке бумаги, приложил печать и протянул листок секретарю:

— Немедленно принять меры к задержанию этой пары, да скажите, чтобы агенты действовали со всей осторожностью. Отберите людей посмелее, знакомых с пулями, и объясните им, что за бандит этот Сакариас Крестоносец. Если отыщется кто-либо его знающий — берите в первую очередь. В картотеке подозрительных лиц найдите карточку этого злодея. Господин Передита, всего вам доброго. Ваше сообщение оказалось весьма и весьма важным для нас!

И, загадочно улыбнувшись, инспектор распрощался с ростовщиком. Почтенный гачупин понуро удалился, бросив взгляд побитой собаки на стол, где безвозвратно канул в бумажной пене всевозможных дел злосчастный перстенек. Дав последние наставления секретарю, инспектор подошел к зарешеченному окну, выходившему во двор. Вскоре со двора ускоренным шагом выступил отряд жандармов во главе с капралом. Капрал, метис с раздвоенной бородкой, был ветераном бандитского отряда, которым когда-то командовал полковник Иринео Кастаньон по прозвищу «Деревянная Нога».

Дойдя до хижины в Кампо-дель-Перулеро, капрал перестроил свой отряд, разбив людей на пары. Держа револьвер наизготовке, капрал подошел к двери:

— Сакариас, сдавайся!

Изнутри раздался испуганный голос индианки:

— Этот мерзавец бросил меня! Искать его здесь — напрасный труд! Сейчас, поди, у него другое местечко на уме!

Женщина, склонившаяся над ручным жерновом, принялась нарочито жалобно причитать. Жандармы с нацеленными внутрь хижины револьверами столпились на пороге. Капрал скомандовал:

— Выходи!

— Чего вам от меня надо?

— Хотим приколоть к твоей прическе цветок! — паясничал капрал, думая подбодрить зубоскальством своих людей. Из темноты безропотно возникла босая, с распущенными волосами индианка с ребенком за спиной.

— Можете обшарить дом: этот бродяга сгинул, оставив в наследство своему сынишке пару старых ременных сандалий.

— Мы, кумушка, тоже не лыком шиты и тоже любим пошутить. Нас больше интересует перстенек полковника ла Гандары, который ты заложила ростовщику!

— Ко мне он попал по чистой случайности: так, простая находка!

— Так вот, из-за этой находки ты мигом отправишься к моему начальнику полковнику Лопесу де Саламанка. Оставь ребенка — и шагом марш!

— А можно взять ребенка с собой?

— Уж не принимаешь ли ты полицейское управление за детский сад?

— А на кого я оставлю сына?

— Не беспокойся, его отправят в приют.

Мальчонка на четвереньках пролез между ног жандармов и побежал к болоту. Перепуганная мать крикнула:

— А ну вернись, негодник!

Тыча револьвером в темноту, капрал переступил порог хижины:

— Внимание! Охотники обыскать дом — вперед! Учтите, этот бандюга способен перестрелять нас всех! Вдруг он там прячется? Сдавайся, Крестоносец! Не валяй дурака, тебе же будет хуже!

И, размахивая револьвером поверх голов обступивших его жандармов, капрал отважился наконец шагнуть в дом.

Обыскав дом, капрал подошел к закутанной в короткий плащ пригорюнившейся на пороге индианке и надел наручники. Пинком заставил ее подняться. С болота доносился плач ребенка и хрюканье окруживших его свиней. Мать, подталкиваемая жандармами, то и дело оборачивалась, истошно призывая сына:

— Иди домой! Не бойся! Скорее беги домой!

Ребенок бросился было бежать, но потом вдруг остановился и позвал мать: его напугал погрозивший ему кулаком жандарм. Ребенок стоял как вкопанный и плакал, царапая в страхе лицо. Мать хриплым голосом кричала:

— Скорее беги домой!

Но ребенок не двигался. Он стоял у самой кромки воды и плакал, глядя вслед удалявшейся матери.

Филомено Куэвас и Чино Вьехо привязывают лошадей у дверей хакала^{111} и укрываются в тень отдохнуть. Мало-помалу начинают подъезжать верхами и другие землевладельцы в расшитых серебром широкополых шляпах и серебряной насечкой на сбруе. Это владельцы соседних имений, тайные приверженцы дела революция. Сбор им назначил Филомено Куэвас. Соседи помогали ему собирать винтовки и патроны для батраков. Собранное оружие было заблаговременно припрятано в Потреро-Негрете. Филомено спешил забрать его оттуда и поскорее раздать индейцам. Постепенно, через определенные промежутки времени, подтягивались управляющие и старшие пастухи, индейцы, проводники и охотники из соседних владений. Филомено Куэвас с шутками и прибаутками составил список собравшихся и заявил, что лично он является сторонником немедленного выступления. Втайне он уже давно решил сегодняшней же ночью вооружить своих батраков винтовками, спрятанными в кустарнике, но пущей осторожности ради до поры до времени свое намерение скрывал. Завязался ожесточенный спор: креолы-помещики поочередно высказывали свои опасения. Но, видя непреклонность Куэваса, в конце концов согласились помочь лошадьми, батраками и деньгами при условии сохранения величайшей секретности, дабы не навлечь на себя гнев тирана Бандераса. Впрочем, под влиянием кофе и винных паров Доситео Веласко, самый богатый из прибывших гостей, вначале менее других склонный очертя голову пускаться на риск, придя в восторженное исступление, начал поливать бранью тирана:

— Гнусный тиран, мы разбросаем твои потроха по дорогам республики!

Кофе, чича и острая еда вскоре настроили хор революционеров на один лад, и все воспылали одним общим желанием. Которые были повеселее и пошумливей — вовсю сквернословили; которые посдержаннее — тоже поносили тирана, но извинялись за крепость выражений. Словом, воцарилось полное единодушие, отовсюду только и неслось:

— Дружище!

— Старик!

— До скорой встречи!

— До скорого!

Последними приветствиями обменивались уже в седлах, пришпоривая коней, перед тем как разлететься по бескрайним равнинам в разные стороны.

Утреннее солнце затопляло своими лучами народившиеся всходы и красную свежевспаханную землю, чащобы каменных дубов и величественные заросли могучего кустарника, в тени которого возлежали быки, окутанные облаком поднимавшегося от них пара. Лагуна Тикомайпу, обрамленная палатками, казалась зеркалом, в котором отражаются горящие факелы. Хозяин скачет на резвом гнедом по берегу канала, за ним тяжело трясется на низкорослой своей лошаденке управляющий. Колокольный звон и птицы оживляют знойное утро. Флотилии лодок, разукрашенных флагами, ветками и цветочными эмблемами, поднимаются по каналам по случаю индейского праздника. Легкие суденышки кажется вот-вот пойдут ко дну от разгула музыки и танцев. Бродячая труппа — картонные маски, ленты, пики, щиты — исполняет шутливо-воинственный танец под навесом капитанской лодки. Он танцуется под трубу и барабан. Вдали виднеется помещичья усадьба. На густо-зеленой листве апельсиновых деревьев играют отблески изразцов и стекол. Почуяв близость конюшни, лошади ускоряют бег. Управляющий исчезает за оградой, а хозяин, сдерживая коня, приподнимается на стременах, чтобы заглянуть под аркаду. Развалившись в гамаке, полковник перебирает струны гитары, вокруг пляшут дети. Две медно-красные служанки в расстегнутых блузках смеются и перешучиваются за зарешеченным кухонным окном, уставленным геранями. Филомено Куэвас гарцует на гнедом, жаля его копчиком хлыста: скачок — и Куэвас во дворе.

— Лихо играешь, дружище! Этак станешь отбивать хлеб у самого Сантоса Вега!

— Спасибо на добром слове… Но что же все-таки происходит? Уж не хочешь ли, старичок, чтобы меня схватили? Ты что-нибудь решил?

Спешившись, хозяин вошел на террасу. Серебряные шпоры его звенели, с плеча ниспадал кончик сарапе. Расшитые поля шляпы оставляли в тени орлиное его лицо с козлиной бородкой.

— Домисьяно, я ссужу тебя пятьюдесятью боливарами, дам проводника и коня, только беги отсюда поскорее. Давеча, поддавшись твоей болтовне, я согласился выступить вместе. Теперь я передумал. Пятьдесят боливаров будут тебе вручены, как только ты пересечешь наши границы. Отправишься без оружия, проводник получил приказ стрелять при малейшем подозрительном движении с твоей стороны. Советую, старина, не распространяться на этот счет. Никто ничего не должен знать.

Полковник выпрыгнул из гамака и, погасив ладонью жалобный стон гитары, сказал:

— Филомено, оставь свои шутки! Тебе ли не знать, что гордость не позволит мне подписать такую позорную капитуляцию. Вот уж, Филомено, от тебя я этого не ожидал! Был другом-приятелем, а стал собакой-надсмотрщиком!

Филомено Куэвас не спеша, изящным жестом скинул на плетеное кресло сарапе и шляпу, потом извлек из кармана штанов богато расшитый шелковый платок и отер им разгоряченный смуглый лоб, эффектно выделявшийся на фоне темных кудрей.

— Домисьяно, не ломайся! В твоем положении условий лучше не ставить.

Полковник покорно развел руками:

— Филомено, великодушие, как видно, покинуло тебя!

Полковник говорил с пьяным надрывом, с тем сентиментальным и в то же время болтливым красноречием, которое свойственно жителям тропических равнин. Хозяин растянулся в гамаке, взял гитару и, настраивая ее, продолжал в том же насмешливом токе:

— Домисьяно, жизнь твою я, конечно, хочу спасти! Но нет у меня убеждения, что ты ею и в самом деле рискуешь, а потому я вынужден принять меры предосторожности. Коли ты подослан ко мне, то будь уверен, тебе это дорого обойдется. Чино Вьехо без помех доставит тебя к повстанцам, а там уж пусть сами решают, как с тобой поступить. Случилось так, что мне необходимо послать срочное донесение повстанческому отряду, вот ты вместе с Чино Вьехо и доставишь его. Господь свидетель, как мне хотелось оставить тебя у нас трубачом, да, видно, судьба распорядилась иначе.

Подбоченившись, полковник принял воинственную осанку:

— Филомено, я твой пленник, но унижаться до спора об условиях я не буду. Моя жизнь в твоих руках и, если совесть тебе позволяет, можешь отпять ее. Однако хороший же пример гостеприимства показываешь ты своим малышам! Постойте, дети, подойдите поближе! Вот смотрите и учитесь, как надо принимать беззащитного друга, который, спасаясь от казни, хотел найти здесь пристанище!

Дети кольцом окружили взрослых и вовсю таращили на них свои наивные испуганные глазенки. Вдруг младшая из сестренок, присевшая в своей пышной юбочке подле оцепенело застывших старших, вскочила и зарыдала, словно угадав трагедию полковника. Мигом влетела перепуганная бабушка, старуха итальянка с оливково-смуглым лицом, белоснежной косичкой, глазками-угольками и дантовским орлиным профилем:

— Что с тобой, крошка?

Полковник подхватил девочку на руки и осыпал поцелуями, царапая своей бородкой ее нежное личико. Раздувшаяся от обжорства фигура полковника, держащего в руках плачущего ребенка, уморительно напоминала Сатурна, пожирающего своих детей^{112}. Вырываясь, девочка заплакала еще сильнее, и стоявшая у японской занавески бабушка в наспех накинутой на плечи накидке разволновалась пуще прежнего. С пьяным озорством полковник поддразнивал ее:

— Не ерепеньтесь, мамаша, этак можно печень вконец испортить!

— А вы, старый сатир, не пугайте ребенка!

— Филомено, ну объясни же своей теще, в чем дело! Ты получил урок от собственной дщери. Этот ангелочек показал тебе пример сострадания. Объясни, успокой мамашу! Не будь трусом, надо уметь отвечать за свои поступки!

Все пятеро малышей явно на стороне полковника. Они единодушно поддерживают его. Полковник стоит посреди них, широко расставив ноги и растопырив руки, гримасничает, театрально вздыхает. Его грудная клетка работает, как кузнечный мех:

— Милые мои детки, вы являете своим родителям образец гражданской доблести! Когда вы станете взрослыми и вам самим придется отвечать за свои поступки, всегда помните сегодняшний урок. Пусть, Филомено, послужат тебе эти нежные создания вечным укором за скверное твое со мной обращение! Подумать только, что Домисьяно де ла Гандара, твой искренний друг, не нашел у тебя ни защиты, ни просто доброго слова! Он-то надеялся, что будет встречен с распростертыми объятиями, а встретили его, как злейшего врага. Не только оружия ему не доверяют, но даже честному его слову. Скажи, Филомено, разве так обращаются со своими братьями?

Хозяин, лежа в гамаке и продолжая настраивать гитару, знаком приказал теще увести детей. Старая итальянка собрала маленькое свое стадо и выпроводила его вон. Филомено Куэвас обхватил руками гриф гитары и с невозмутимой улыбкой на устах пристально взглянул на полковника.

— Домисьяно, ты выбрал не ту профессию. Раз уж ты так любишь аплодисменты — надо было тебе идти не в военные, а в записные парламентские ораторы. Но я груб и потому не способен всерьез оценить твои достоинства. Продолжаю настаивать на условиях моего ультиматума.

В этот момент на террасу проскользнул длинноволосый, закутанный в плащ индеец. Под широкими полями шляпы лица его не было видно. Он подошел к хозяину и что-то шепнул ему на ухо. Вздрогнув, Филомено бросил полковнику:

— Мы попались! Правительственные войска приближаются к усадьбе.

Полковник сплюнул через плечо:

— Как? Значит, ты предал меня и такой ценой хочешь получить прощение Бандераса? Филомено, ты себя обесчестил!

— Давай без оскорблений! Ты прекрасно знаешь, что я никогда не бросал своих друзей в беде. Пойми, что причина моей осторожности — в тебе. Как мог я с ходу довериться человеку, обласканному тираном? А вот теперь, когда искренность твоя доказана, я головой ручаюсь за твое спасение.

— Дай мне коня и денег!

— Думать о бегстве теперь уже поздно!

— На хорошем коне я и в открытом поле спасусь!

— До наступления ночи ты останешься здесь!

— Не хочешь дать мне коня?

— Не хочу, ради твоего же спасения. До ночи ты пробудешь в таком месте, где сам черт не сыщет тебя.

И, обняв полковника, хозяин повел его за собой.

Перекрестившись на пороге террасы, появился другой индеец. Осторожно ступая босыми ногами, он приблизился к хозяину.

— Надо спешить. Меня чуть не накрыло лассо. В Кампо-де-ла-Иглесиа уже слышны барабаны.

Филомено усмехнулся и, хлопнув индейца по плечу:

— Придется и тебя спрятать, дружище.

Вытащив лодку на поросший камышами берег, Сакариас Крестоносец взобрался на нее и стал высматривать свою хижину.

Равнина, покрытая лагунами и песками и изрезанная оросительными каналами, терялась вдали среди лугов и зарослей, сверкая огненно-рыжими пятнышками пасущихся волов и лошадей и оглашаемая гомоном птиц. В бездонной глубине небесного купола тонули отголоски хлопотливой сельской жизни. В бирюзовом сиянии дня хрюкали свиньи. Жалобно выла собака. Сакариас подозвал ее свистом. Дрожа всем телом, охваченная не собачьей тоской, она мигом примчалась на свист. Уткнувшись лапами в грудь хозяина, она тыкалась в нее мордой, вцеплялась зубами в рубашку, тащила из лодки. Крестоносец зарядил револьвер и с тяжелым предчувствием пошел вслед за собакой… Вот и пустая безмолвная хижина… Вот болото… Собака настойчиво тянет дальше, принюхивается, шерсть становится дыбом… Она повизгивает, бросается из стороны в сторону… Сакариас следует за ней… В болоте хрюкают свиньи… В панике разлетаются куры, дремавшие в тени агавы… Стая черных коршунов, спустившихся к луже, взвивается в небо, спасаясь от собаки… Сакариас подходит и в ужасе, с исказившимся лицом, поднимает кровавые останки… Это все, что осталось от его малыша! Свиньи обглодали лицо и руки ребенка, а крылатые черные хищники — стервятники выклевали из груди его сердце. Индеец воротился в хижину, уложил в мешок останки и, присев на пороге с мешком в ногах, погрузился в горькие раздумья. Долго он сидел неподвижно, не замечая ни мух, облепивших его, ни ящериц, мирно дремавших на солнышке с ним по соседству.

Вдруг еще одно недоброе предчувствие кольнуло его. Подойдя к каменной ступке для размола маиса, он сдвинул камень и заметил слабый металлический блеск. Там лежали деньги и под ними сложенная вчетверо бумажка. Все с тем же бесстрастным, словно индейская маска, лицом Сакариас насчитал девять монет, завязал деньги в пояс и по складам разобрал: «Кинтин Переда. Ссудная касса. Покупка и продажа вещей». Сакариас поднял мешок, перекинул его через плечо и направился в город. За ним, виляя хвостом и мелко потряхивая головой, увязалась собака. Пройдя улицу, сплошь состоящую из приземистых домиков с неизменными балконами и яркой росписью, Сакариас окунулся в разгульный шум и блеск ярмарки. Отыскав картежный столик, он поставил на карту все девять соль. Удвоив ставку, выиграл три раза кряду. Вдруг его кольнула жуткая нелепая мысль, своего рода страшное предчувствие: что, если мешок, болтавшийся у него за спиной, приносит счастье? Бросив игру, Сакариас вошел в трактир, собака за ним. Сев за столик и положив мешок в ногах, он спросил чичи. За соседним столиком сидел слепой и его дочь. В трактир поминутно входили и выходили люди — индейцы, индианки, крестьяне, древние старухи, приходившие купить на сентаво тмину для лепешек. Сакариас потребовал порцию жареной индейки и сразу же отделил от нее кусок для собаки. Накормив пса, он надвинул шляпу на лоб и снова налил себе чичи. Какой-то голос нашептывал ему, что останки сына предохраняют его от всех опасностей. Оттого-то он был бесстрастно спокоен, хотя и знал, что его разыскивают, чтобы арестовать. Словом, он не испытывал ни малейшей тревоги: уверенность делала его хладнокровным. Закинув мешок за плечо, Сакариас ударом ноги поднял собаку:

— Порфирио, пошли навестим гачупина!

Шепот за соседним столиком, где сидела грустная парочка, заставил Сакариаса остановиться. Он снова сел.

— А вдруг господин Передита возьмет и продлит срок?

— Нет, отец, и думать не думай!

— Когда бы его не вывела из себя индианка, он, быть может, стал бы чуточку посговорчивее.

Сакариас надвинул шляпу глубже на лоб и, не спуская мешка с колен, весь превратился в слух. Слепой вытащил из кармана бумажник с квитанциями и начал перебирать их, словно пальцы с траурной каймой заменяли ему зрение.

— Ну-ка, напомни мне условия договора. Не может быть, чтобы там не было хоть крошечной зацепки для нас.

С этими словами старик протянул дочери квитанцию, испещренную всевозможными знаками и печатями.

— Отец, какие тут могут быть зацепки! Гачупин накинул нам петлю на шею!

— Все равно, прочитай еще разок!

— Да я наизусть ее помню. Все потеряно, разве только чудом сыщется какой-нибудь выход!

— Сколько мы задолжали?

— Семь песо.

— Ну и времена наступили! Прежде заработать на ярмарке семь песо было раз плюнуть. Вот взять хоть вчерашнюю ночь: да когда-то в такую ночь можно было получить трижды семь песо!

— А вот на моей памяти заработки всегда были такие же крошечные.

— Ты помнишь! Лет-то тебе сколько?

— Ничего, успею еще состариться.

— А что, если мы еще разок попросим господина Передиту? Расскажем ему о наших планах, о том, что скоро ты сможешь выступать в концертах! Может, сходим к нему еще?

— Ну давай.

— Ты не веришь?

— Конечно, не верю.

— Эх, дочка, дочка, ну хоть словом бы меня утешила! Неужто Передита совсем бессердечный!

— Он — гачупин, и этим все сказано!

— А разве среди гачупинов нет совестливых?

— Передита из тех, кто затянет веревку на шее и даже глазом не сморгнет. Это зверь, а не человек!

— Но ведь прежде случалось ему делать добро. Не иначе, как причина тут в индианке. Он на нее страшно зол, и, видно, за дело, раз ее схватили.

— Всему виной Домисьяно! И Тарасена и индианка пострадали из-за него.

Сакариас подошел к убогой парочке. Слепой, догадавшись, что дочка не смотрит квитанцию, снова засунул ее в черный клеенчатый бумажник. Теперь слепой совсем загрустил, на лице его выразилась усталая покорность. Девушка протянула свою тарелку собаке Сакариаса. Велонес упорствовал:

— Это Домисьяно во всем виноват! Не будь его, Тарасену бы не схватили и она наверняка одолжила бы нам денег или поручилась за нас.

— Или отказала бы.

— Ох, дочка, дочка, зачем ты лишаешь меня последней надежды! Если позволишь — возьму-ка я бутылочку чичи. Пожалуйста! Захватим ее домой, и, прихлебывая, я, может статься, закончу наконец вальс, который я посвящаю генералу Бандерасу.

— Ты же опять напьешься!

— Дочка, мне необходимо утешиться.

Сакариас схватил свою бутылку и наполнил стаканы слепого Велонеса и девушки:

— Пейте! Только так и можно скоротать сволочную эту жизнь. Что там произошло с индианкой? На нее донесли?

— Конечно!

— И донес этот гнусный гачупин?

— Чтобы самому не влипнуть в историю.

— Так! Будьте покойны, я уж поквитаюсь за вас с господином Передитой.

Сакариас перекинул мешок через плечо, надвинул поглубже шляпу и, свистнув собаку, вышел.

Медленно лавируя между сгрудившимися у дверей таверны конными пастухами и крестьянами, которые пили тут же, не слезая с коней, Крестоносец, с неподвижно застывшей гримасой на зеленоватом лице, угрюмый, злой, с гудящими от боли висками, выбрался в грохочущую многоголосицу конской ярмарки. Кедры и пальмы служили опорой для лотков с всевозможными шорными изделиями, тесаками, скребницами. Он вышел на широкую, пыльную дорогу, запруженную крытыми повозками с фуражом и съестными припасами. Молодцеватые всадники гарцевали на своих конях, бились об заклад, безбожно врали в надежде обмануть друг друга при продаже. Сакариас, в запыленных башмаках, прислонившись спиной к кедру, внимательно разглядывал гнедого, которого прогонял старик крестьянин. Нащупав в поясе выигрыш, Сакариас подозвал крестьянина:

— Продаешь?

— Продаю.

— Сколько же ты за него хочешь, дружище?

— Много дешевле того, что стоит.

— Давай без дураков! Даю пятьдесят боливаров.

— За каждую подкову.

Сакариас упорно стоял на своем:

— Если хочешь продать — вот тебе пятьдесят монет.

— Это не цена!

— Другой не будет.

Не меняя ни голоса, ни выражения лица, Сакариас монотонно, словно роняя каплю за каплей, твердил свою цену. Крестьянин поворотил коня, заставляя его проделывать всякие замысловатые курбеты.

— Видал, он и мизинца слушается! А ну-ка взгляни в зубы — и увидишь, что конь еще совсем молодой.

Сакариас упрямо стоял на своем:

— Больше пятидесяти дать не могу. Шестьдесят вместе со сбруей.

Крестьянин, пригибаясь к луке, осадил коня и похлопал его по шее:

— Семьдесят боливаров, приятель, и выпивка за мой счет.

— Шестьдесят вместе с седлом и в придачу уздечка и шпоры.

Продавец оживился, надеясь сойтись в цене:

— Шестьдесят пять! Это же клад, а не конь!

Сакариас опустил мешок на землю, расстегнул пояс и, усевшись под кедром, пересчитал деньги на краешке своего пончо. Тучи мух облепили мешок, густо пропитанный кровью. Собака с слезящимися глазами крутилась возле коня, что-то вынюхивая. Крестьянин спрыгнул на землю. Сакариас завязал деньги в угол пончо и, медля с заключением сделки, принялся разглядывать ноги и зубы коня. Затем вскочил в седло и пустил его рысью, резко осаживая на всем скаку, как это делают перед броском лассо. Крестьянин, стоя на краю пыльной дороги, из-под ладони следил за испытанием. Натягивая поводья, Сакариас подъехал к владельцу.

— Покупаю.

— Чудо конь!

Сакариас развязал угол пончо и монету за монетой отсчитал их в ладонь крестьянина.

— Ну, бывай здоров, дружище!

— Как, а пропустить по стаканчику ради такой покупки?

— Спешу, дружище, срочное дело!

— Ну и ну!

— Должен заплатить по счету. Выпивка за тобой, еще увидимся, приятель!

— Увидимся! Смотри береги гнедого!

Ярхмарочная площадь искрилась трепетным разноцветием огней. По тонущим в предвечерних сумерках красноземным дорогам проплывали караваны лам, стада коров, отряды всадников, на серебряном шитье сомбреро которых играли блики последних лучей заходящего солнца. Пришпорив коня, Сакариас выбрался из сутолоки и поскакал через Аркильо-де-Мадрес.

Сакариас Крестоносец надвинул шляпу на лоб. Отчаянная решимость, неотвязная мысль, сверлящей болью отдававшаяся в висках, терзали его душу. И мысленно с почти детской настырностью он облекал эту мысль в связную словесную форму:

— Господин Передита, уж я о тебе позабочусь! Уж так позабочусь, господин Передита!

Проезжая мимо церквей, Сакариас набожно крестился. Зажигались рекламные фонари паноптикумов. Поравнявшись со зверинцем, Сакариас почувствовал, как заходили бока его коня: почуяв запах крови и мяса, заметался в своей клетке тигр; поднявшись на задние лапы, он с ревом бросался на решетку, глаза его хищно сверкали, хвост яростно колотился. Крестоносец пришпорил коня. Зверинец остался позади. Зловещую поклажу, притороченную к луке седла, он прикрыл пончо. Убаюкиваемый монотонной назойливостью своей мысли, Крестоносец продолжал мысленно твердить ее до полного изнеможения, до боли в висках, пульсировавших, словно ткацкий челнок:

— Господин Передита, уж я о тебе позабочусь! Уж так позабочусь, господин Передита!

Улицы полнились переборами гитар, песнями и выкриками, пестрели фонарями и флагами. В расплывчатом сумбуре усыпляющих музыкальных мелодий внезапно, подобно ракетам, взметались вопли испуга и смятения. Крестоносец объезжал веселящиеся группки. Под цветными фонарями резвилась разномастная толпа, люди скапливались возле питейных лавок и стоек со съестным. Человеческие фигуры, подстрекаемые разгулом красок и света, сливались в однообразный и одновременно выразительный синтез. Танцы, музыка, гирлянды фонарей — все это казалось какой-то нелепостью, приводящим в ярость кошмаром. Сакариас, целиком погруженный в свои мрачные мстительные помыслы, ощущал лишь трепет неотвязной мысли, с почти детской настырностью про себя повторяемой:

— Господин Передита, уж я о тебе позабочусь! Уж так позабочусь, господин Передита!

Улицу освещал фонарь с рекламой на боковых стеклах: «Ссудная касса дона Кинтина». Одно боковое стекло было повреждено, и надпись была неразборчива. Над входной дверью «Ссудной кассы дона Кинтина» красовался желто-красный испанский флаг. Лампа с зеленым абажуром освещала прилавок. Ростовщик гладил старого рыжего кота мальтийской породы; который, казалось, догадывался о своем странном сходстве с хозяином. Вдруг кот и хозяин как-то оба разом вздрогнули и тревожно уставились на дверь. Кот, сидевший у гачупина на коленях, выгнулся дугой, упершись бархатными своими лапками в симметричные заплаты из новой материи. Господин Передита был в нарукавниках, за ухом у него торчало перо, а на голове красовалась засаленная шапочка, которую еще в далекие юные годы вышила его супруга:

— Добрый вечер, хозяин!

Сакариас Крестоносец, в пончо, широкополой шляпе и в юфтяных сапогах со шпорами, пригнувшись к луке седла, почти въехал на своем гнедом в лавку. Почтенный гачупин с вороватой подозрительностью взглянул на нежданного гостя:

— Вам кого?

— Вас, на пару слов.

— Привяжи коня и возвращайся.

— Он без уздечки, хозяин.

Господин Передита вышел из-за прилавка.

— Ну, что у тебя за дело?

— Хочу познакомиться с вами, хозяин! В округе вас все хорошо знают. Вот и я решил познакомиться! Только ради вас я и приехал на ярмарку, господин Передита.

— Э, да ты, я вижу, лишнего хлебнул и решил поиздеваться над стариком, который тебе в отцы годится. Уходи-ка ты лучше отсюда, покуда я стражу не кликнул.

— Не пугайтесь, господин Передита. Я пришел всего-навсего за залогом.

— А залоговая квитанция у тебя есть?

— Вот, прошу!

Крестоносец въехал внутрь и положил на прилавок окровавленный мешок. Гачупин отшатнулся:

— Грязный пропойца! Натрескался как свинья, вот и шляешься и хулиганишь. Забирай мешок — и марш отсюда!

Крестоносец доставал головой почти до потолка; грудь и лицо его оставались в тени, только руки и лука седла освещались стоящей на прилавке лампой.

— Господин Передита, ведь вы же сами потребовали от меня доказательства?

— Ах, ты еще издеваться?

— Развяжите мешок.

— Прекрати дурить и убирайся!

Крестоносец угрюмо повторил. В приглушенном голосе его проступал еле сдерживаемый гнев:

— Хозяин, развяжите — и вам все будет ясно.

— Плевать я хотел! Коза там или свинья — лопай сам!

Гачупин втянул голову в плечи, видя, как над ним изогнулась тень Крестоносца.

— Господин Передита, я заставлю тебя развязать мешок зубами!

— Голодранец, я вижу, ты ищешь ссоры. Если хочешь, чтобы я чем-нибудь тебе помог, приходи, когда протрезвеешь.

— Хозяин, мы уладим наше дельце сейчас же! Помнишь индианку, которая заложила перстень за девять боливаров?

Почтенный гачупин скорчил наивную мину:

— Индианку? Нет, не помню. Надо взглянуть в закладную книгу. Девять боливаров? Значит, больше оно не стоило. В моей кассе расценки самые высокие.

— Ты хочешь сказать, что существуют еще большие мошенники? Но я пришел не только для этого. Вы, хозяин, донесли на индианку.

Гачупин истошно завопил:

— Разве могу я помнить все, что я переделал в тот день? Вон отсюда! Когда очухаешься, тогда и приходи! Потом посмотрим, нельзя ли увеличить цену!

— Э, нет, дельце это мы уладим сейчас же, тут на месте. Ты донес на индианку, так давай-ка объяснимся теперь же.

— Приходи, когда протрезвеешь.

— Хозяин, все мы смертны, а твоя жизнь, быть может, не много надежнее света вот этой коптилки. Хозяин, ну-ка скажи, кто засадил индианку в тюрьму? Неужто ты не знаешь, что ранчо ее опустело? Ничего, сейчас узнаешь! А мешок ты так и не раскрыл? Давай, господин Передита, да поживее!

— Ладно, ладно, только отвяжись, проклятый пьянчуга!

И с этими словами почтенный гачупин принялся развязывать мешок. Вид у старикашки был самый безразличный. В самом деле, какая разница, что там в мешке, козленок или поросенок? Когда же он увидел изгрызенную голову мертвого ребенка, лицо его исказилось ужасом:

— Убийца! Хочешь, чтобы я покрыл твое преступление? Вон отсюда, не впутывай меня в грязные свои дела! Вон! Я ничего не скажу! Но и ты не черни меня! Что ты можешь предложить мне? Горстку жалких монет? Человек моего положения не станет мараться из-за горстки жалких монет!

Тогда, задыхаясь от гнева, заговорил Сакариас:

— Перед тобой останки моего сынишки! Твой гнусный донос лишил его матери! Ее упрятали в тюрьму. Несчастного малыша бросили свиньям на поживу!

— Обвинения твои не по адресу! Что и говорить, зрелище жуткое! Вот уж беда, так беда! Но при чем тут Кинтин Переда? Колечко я тебе верну… Пусть пропадают деньги, что я за него заплатил… Распорядись ими по своему усмотрению… Похорони ребенка… Я понимаю, что ты напился, чтобы хоть как-то утешиться… Иди. Завтра придешь за перстеньком… Предай сперва христианскому погребению эти останки.

— Нет, мерзавец, сперва ты пойдешь со мной!

Крестоносец яростным рывком вздыбливает коня, лассо захлестывает шею насмерть перепуганного гачупина. Судорожные взмахи рук, поворот коня… и все сливается в неясном бешеном вихре. Сакариас мчится по улице, волоча за собой тело гачупина. Звенят подковы, подпрыгивает и извивается на конце натянутой веревки гачупин. Пригнувшись в седле, вонзив шпоры в конские бока, всадник чувствует по напряжению веревки сопротивление подпрыгивающего на камнях тела. И с бегом коня стоическая индейская скорбь Сакариаса Крестоносца постепенно умеривается.

Ранчо Тикомайпу. Стоят оседланные для бегства кони. Полковник ла Гандара ужинает с Ниньо Филомено. Отужинав, Филомено велит позвать детей. Нинья Лаурита, сдерживая волнение, идет за детьми. Ребята вбегают вприпрыжку, не обращая внимания на мать, которая делает строгое лицо и прижимает палец к губам. Не весел и хозяин, взор его овеян облаком грусти. На детей и жену он взглянуть не решается. Наконец, совладав с собой и преисполнившись твердой решимости, он поднимает голову.

Дети, сбившиеся гурьбой в светлом круге, отбрасываемом висячей лампой, вдруг притихли, словно почувствовав дуновение какого-то таинственного, исходящего от родителей ветерка.

— Дети, — начал Филомено, — всю жизнь я трудился для того, чтобы оставить вам состояние и избавить вас от горечи нищеты. Сам я познал ее и не пожелал бы познать ее вам. До сих пор это было главной заботой моей жизни, но теперь цель жизни представляется мне иной. Мой отец не оставил мне богатства. Вместо богатства он оставил мне честное имя, которое я хочу завещать и вам. Крепко надеюсь, что вы будете его ценить дороже всего золота мира, иначе мне будет стыдно за вас.

Всхлипнула Лаурита, жена ранчеро:

— Ты покидаешь нас, Филомено…

Жестом руки Филомено прервал ее. Столпившиеся вокруг дети взволнованно сверкали глазенками, но крепились. Никто не плакал.

— Прошу вашу мамочку спокойно выслушать то, что мне осталось еще сказать. До сих пор я полагал, что можно быть хорошим гражданином, работая не покладая рук для умножения семейного благосостояния и не принося ничего на алтарь отечества. Теперь совесть моя возроптала, и я хочу, чтобы завтра вам не пришлось бы краснеть за отца.

Лаурита разрыдалась:

— Стало быть, ты бежишь к революционерам?

— Вместе с этим моим другом.

Полковник ла Гандара горделиво поднялся, протягивая ему руки:

— Друг мой, ты спартанский патриций, и я всегда буду с тобой!

Лаурита вздохнула:

— А если тебя убьют, Филомено?

— Ты воспитаешь наших детей и будешь напоминать им, что отец их умер за родину.

Воображению несчастной жены явились бурные сцены революции: убийства, пожары, казни, а в отдалении, надо всем, подобно неумолимому божеству, свирепый лик тирана.

Перед зарешеченным, окутанным мраком окном, благоухавшим уставленными на нем цветами, Сакариас Крестоносец осадил своего скакуна. Он подскакал внезапно, вспугнув цокотом копыт деревенскую ночную тишь.

— Беги быстрее, полковник! На индианку донесли. Собака гачупин уже поплатился за это. Скорее, скорее! — прохрипел срывающимся голосом Сакариас, сдерживая пляшущего под ним коня и стараясь просунуть взволнованное свое лицо между железными прутьями решетки. Все присутствующие в зале разом бросились к окну. Полковник спросил:

— Толком объясни, что случилось?

— Самое страшное в моей жизни. Зловещей звездой сверкнул ваш перстенек! Беги, беги, полковник, по моему следу пущены гончие псы!

За окном, в зале, Лаурита обнимает мужа; уцепившись за материнскую юбку, хнычут дети. Врывается с хриплым криком старая итальянка:

— Вы что? С ума посходили! Если Филомено повезет — он сможет стать новым Гарибальди^{113}. Нечего пугать детей!

За зарешеченным окном темь, и Крестоносца, припавшего к прутьям решетки, не видно. Только иногда свет лампы, колеблемой общей суматохой, вырывает из этой густой тьмы огромный сверкающий глаз взмыленного от бега коня. Сакариас все еще держит на седле мешок с трупом ребенка. В зале прощается с семьей хозяин. Мать поочередно поднимает детей, протягивая их отцу. Наблюдающий эту сцену Сакариас горестно шепчет:

— Дети — частицы сердца!

Чино Вьехо подвел коней, и эхо галопа прокатилось по ночному полю. Когда всадники подскакали к броду и остановились, Сакариас поравнялся с полковником.

— Конец Бандеритасу! У нас такая подмога… она тут, со мной!

Полковник в недоумении взглянул на Сакариаса, полагая, что тот в стельку пьян.

— Ты о чем, дружище?

— Об останках моего сынишки… куске мяса, который оставили мне дикие свиньи… вот, в этом мешке…

Полковник протянул руку:

— Я очень тебе сочувствую, Сакариас. Но почему же ты не похоронил его останки?

— Придет время.

— По-моему, ты дурно поступил.

— Пусть они послужат нам талисманом.

— Не будь суеверным.

— Об этом спросите-ка лучше сволочь гачупина!

— А с ним что ты сделал?

— Удавил. Дешевле взять за труп моего сынишки я не мог.

— И все же надо похоронить малыша.

— Когда уйдем от погони.

— Смышленый был малыш!

— Смышленее и лучше для отца не бывало!

Форт Санта-Моника, который в годы революционных битв столько раз служил тюрьмой для политических заключенных, пользовался самой жуткой славой. Ходили легенды о его отравленных колодцах, кишащих гадами подвалах, кандалах, самых изощренных орудиях пыток. Легенды эти, возникшие еще во времена испанского владычества, получили особенное распространение с установлением тирании генерала Сантоса Бандераса. Каждый вечер во рву бастиона, под звуки боевых фанфар, расстреливали революционеров. Расстреливали без суда, по тайному приказу тирана.

В сопровождении все того же наряда солдат Начито и студент перешагнули порог потайной двери и очутились в крепости. Комендант принял их без всякого ордера и других, с его точки зрения, дурацких формальностей, единственно на основании устного рапорта сержанта, который продиктовал ему майор дель Валье, застрявший по дороге в трактире. Перед тем как перешагнуть порог крепостной двери, оба арестанта с тоской взглянули на такую теперь призрачную синь далекого неба. Комендант Санта-Моники полковник Иринео Кастаньон справедливо изображается в летописях того времени как один из самых жестоких палачей эпохи Бандераса. Это был кровожадный старик, страдавший грыжей, волочивший деревянную ногу, с неизменно дымящейся трубкой во рту. В расстегнутых штанах, насмешливый и жестокий, он принял арестованных:

— Счастлив приветствовать столь высокопоставленных постояльцев!

Начито с фальшивой улыбкой проглотил сарказм и поспешил объяснить:

— Тут, кажется, произошло какое-то недоразумение, полковник!

Полковник Иринео Костаньон выбил трубку о деревянную свою ногу:

— Меня это никак не касается. Вашим делом, если будет нужда, займется лисенсиат Карбальеда. Пока же приказ только о задержании. Наша тюрьма — к вашим услугам.

Начито поблагодарил его подобострастной улыбкой и, сморкаясь, добавил:

— Редкий случай чистого сомнамбулизма!

Тюремщик, возникший в темном проеме двери, загремел связкой ключей; это был грязно одетый мулат, двигавшийся как заводная кукла. На голове его красовалось форменное французское кепи, одет он был в куцую пропотевшую куртку и цветные форменные брюки. Когда-то лакированные старые башмаки протерлись на всех суставах. Комендант буркнул ему с насмешкой:

— Дон Трини, отведите-ка этим двум свистунам комнатку для почетных гостей.

— Будьте покойны, жаловаться не будут. Если они тут временные, то получат люнет^{114} в крепостной стене.

Дон Трини, произведя обыск по принятой форме, повел арестованных по сводчатым переходам, где в шкафах хранилось оружие, отпер наконец решетку и втолкнул их в узкий двор между двумя стенами:

— Прогуливайтесь себе на здоровье!

Начито с привычным подобострастием и угодливостью скривил рот:

— Чувствительно благодарны, дон Трини!

Дон Трини, с полнейшим равнодушием захлопнул решетку и запер ее на засов и на ключ. Уходя, крикнул:

— Если что потребуется и есть деньги — имеется лавчонка.

То и дело тяжко вздыхая, Начито читал настенные надписи, изукрашенные фаллическими изображениями. За его спиной неразговорчивый студент свертывал сигарету. В глазах его искрились насмешливые огоньки, а в уголках темных губ, цвета недозрелой тутовой ягоды, затаилась снисходительная улыбка. Там и сям прогуливались в одиночку заключенные. Отчетливо доносилось шипение бурлящих воли, которые, казалось, подтачивали фундамент. В тенистых углах росла крапива, а в прозрачной синеве неба кружилась стая черных зловещих стервятников. Стоя подбоченившись на кривых, расставленных циркулем ножках, Начито с упреком взглянул на студента:

— Ваша замкнутость не только не придает бодрости товарищу по несчастью, но может быть даже сочтена за невежливость и отсутствие должного великодушия. Как вас зовут, друг мой?

— Марко Аурелио.

— Что-то нас ждет, Маркито?

— Кто знает!

— А неплохо бы знать! Вон как шумят волны!.. Можно подумать, будто мы на корабле.

Форт Санта-Моника, бутафорский замок постройки эпохи вице-королей, возвышался на прибрежных скалах, обращенных к бескрайнему южному морю, чреватому циклонами и штилями. На парапете выстроились в ряд несколько старых мортир, словно проказой изъеденных селитрой; они пестрели арестантским бельем, развешенным на них для просушки. Сидящий на опрокинутом светильнике лицом к морю какой-то старик латал ветхое и жалкое свое одеяло. На самом высоком бастионе приблудная кошка охотилась за ящерицами, а на Пунта-Серпьентес солдаты проводили учения.

Прямо под крепостной стеной, на линии прибоя, пенистые валы раскачивали человеческие трупы. Вздутые животы, черные кровоподтеки. Несколько заключенных, выкрикивая проклятия, взбирались на бастион. Волны раскачивали трупы, прибивая их к основанию стены, а высоко в небе, в холодном безразличии его бирюзы, парили стервятники. Старик, латавший жалкое свое одеяло, перекусил нитку и, смачивая языком ее кончик, зло выругался:

— Вот, мать его так!.. Проклятым акулам и тем обрыдло жрать революционное мясо, а этому шакалу Бандерасу все мало! Чтоб ему пусто было!

На пергаментном лице старика, испещренном глубокими морщинами, лежал отпечаток мудрого стоицизма. Пепельно-серая щетина давно не бритого подбородка придавала его обычно строгим и одухотворенным чертам какое-то нездешнее, грустное, потустороннее выражение. Начито и Марко Аурелио робко двинулись к бастиону, словно заплутавшиеся путники. Сталкиваясь с другими арестантами, Начито предупредительно уступал дорогу и дружелюбно улыбался. Они подошли к бастиону, чтобы взглянуть на море, которое весело резвилось в сиянии утренних лучей, раскачивая на пенистых зеленоватых волнах прибоя траурную гирлянду. Среди арестантов, столпившихся на бастионе, нарастали негодующие возгласы, сопровождаемые гневными жестами. Начито оцепенел от ужаса:

— Это жертвы кораблекрушения?

Старик, латавший одеяло, презрительно взглянул на него:

— Это борцы за свободу, которых только что прикончили в Фосо-Пальмитос.

Студент спросил:

— А разве их не хоронят?

— Еще чего! Их выбрасывают в море. Но поскольку акул уже рвет от революционного мяса, то тех, кто на очереди, вроде нас с вами, начальству, как видно, придется закапывать в землю.

И старик зло и горестно рассмеялся. Начито зажмурился:

— А вы, папаша, приговорены к смерти?

— Да разве этот бешеный тигр из Самальпоа приговаривает к меньшей мере наказания? Только к смерти! Но я плюю на это! Долой тирана!

Заключенные, переполнившие бастион, вглядывались в зелень прибоя, бурлившего между контрфорсами крепостной стены. Всех охватило нервное возбуждение, люди были готовы реветь, вопить, выть. Доктор Альфредо Санчес Оканья, поэт и памфлетист, знаменитый революционный трибун, вышел вперед, вытянув по-ораторски руку. Часовой, прохаживавшийся с винтовкой наперевес у крепостных ворот, подозрительно уставился на смельчака.

— Героические борцы за свободу! — начал Оканья. — Мученики благороднейшего дела! Ваши имена будут вписаны золотыми буквами на скрижали нашей истории! Братья! Те, кто завтра будет расстрелян, шлют вам привет и склоняют пред вами головы!

Широким жестом он сорвал с себя шапку. Все последовали его примеру. Часовой щелкнул затвором:

— Назад! На бастионе стоять не велено!

В ответ раздался голос Санчеса Оканья:

— Презренный раб!

Лодка под парусом с морской полицией на борту вылавливала трупы. Один… два… три… четыре… пять… шесть… семь… Толпа на бастионе пришла в неистовство, никто не желал уходить. И тогда затрубили тревогу — и выбежала стража.

Охваченный нервной дрожью Начито повис на руке студента:

— Всем нам конец!

Старик, латавший одеяло, спокойно воззрился на него и со смешком заметил:

— Не стоит так цепляться за эту дерьмовую жизнь!

Тоненьким, прерывающимся голоском Начито всхлипнул:

— Не хочу умирать! За мной нет никакой вины. Меня сгубили ложные улики!

— Как! Вы не за революцию пострадали? Стало быть, вы разделите участь честных людей, не имея на то должных прав.

Начито, вконец ослабевший от страха и безысходной тоски, умоляюще уставился на старика заключенного, который, нахмурив сурово брови, погрузился в этот момент в тщательное изучение геометрии одной из заплат на разложенном у его ног одеяле. Начито сделал попытку заручиться благорасположением пергаментного старика. Случай свел их под смоковницей в углу внутреннего двора-коридора.

— Я никогда не сочувствовал революционным идеям и теперь очень об этом сожалею. Вот вы настоящие герои, и вам обеспечено место в анналах истории. Мученики за идею. Знаете, друг мой, доктор Санчес Оканья так проникновенно говорил!

Слова Начито подхватил с мрачным воодушевлением студент:

— Лучшие головы республики на стороне революции!

Начито льстиво поддакнул:

— Самые лучшие головы!

Латавший одеяло старик, вдевая нитку в иголку, с угрюмой презрительностью отрезал:

— Значит, для того чтобы это уразуметь, надо самому побывать в Санта-Монике? По всему видно, молодой человек, что и вы тоже далеко не революционер.

С металлом в голосе Марко Аурелио отчеканил:

— Теперь раскаиваюсь, что я им не был, но, если только выйду отсюда, непременно стану.

Делая узел на нитке, старик заметил со смешком:

— Благими намерениями ад вымощен!

Марко Аурелио внимательно посмотрел на старого конспиратора и нашел его слова столь глубокомысленными и справедливыми, что даже не обиделся. В тюрьме для политических заключенных, бестрепетно ожидавших смерти, они казались ему неоспоримой истиной.

VI

Морские валы били в крепостную стену, гобои волн славили триумф смерти. Черные птицы кружили в небесной синеве, их тени бороздили каменные плиты тюремного двора. Марко Аурелио впервые почувствовал унизительность всей прежней своей жизни, пришпиленной к материнской юбке, жизни пустой, нелепой, как движения марионеток, о которых забывают, едва лишь кончается представление. Теперь его мучило былое политическое безразличие. Эти стены, эта темница, где томились страстные борцы-революционеры, усиливали в нем презрение к своей прожитой напрасно жизни, прожитой в младенческом бездействии среди домашнего уюта и схоластических занятий ради школьных и университетских поощрений и наград. В смущении внимал он старику, ловко орудовавшему иглой:

— Вы угодили сюда по несчастной случайности или вас подослали нарочно, чтобы подслушивать здешние разговоры? Тут, приятель, надо бы сразу внести полную ясность. Пройдитесь по загородкам и поищите, авось найдется какой-нибудь поручитель. Вы утверждаете, что вы студент? Здесь полно университетских. Если хотите сыскать друзей в этой клоаке, постарайтесь поскорее подтвердить это делом. Платонические революционеры особого доверия не внушают.

Студент сильно побледнел. Начито, глядя на старика с умильной собачьей преданностью, взывал к милосердию:

— Ведь и меня тиран Бандерас держал в постоянном страхе. Это такой кровопийца! Но нелегко было вырваться из его цепей. Для полезного дела я не пригоден, да и кому я нужен, коли я куска хлеба не умею заработать? Генерал бросал мне со стола кости, и я должен был терпеть все его насмешки. Для него я был чем-то вроде шута горохового. По-своему он, быть может, даже ценил меня. Вы скажете, что это плохо, что я отпетый подонок, что ниже пасть уже невозможно, что свое человеческое достоинство нельзя втаптывать в грязь? Верно. Но подумайте только, что может представлять собой человек, свободная воля которого ограничена законом наследственности? Отец мой — алкоголик! Мать — истеричная психопатка! Генерал хоть и презирал меня и потешался надо мной, но выходки мои его развлекали. У меня были даже завистники. И вот теперь я низвергнут в такую пропасть!

Марко Аурелио и старый конспиратор слушали молча, изредка переглядываясь. Старик подытожил:

— Да, есть субъекты почище любой уличной девки!

Начито, захлебываясь, продолжал:

— Теперь всему конец! Последняя его издевка переполнила чашу. До этого он еще не доходил! Подумать только, расстрелять несчастного сироту! Да ведь сам Нерон в гробу бы перевернулся! Маркито и вы, друг мой, Христом-богом прошу, прикончите меня, пожалуйста! Я так страдаю! Черта ли мне в нескольких лишних часах, если этот проклятый страх отбивает у меня всякую охоту жить! Я знаю свой конец, о нем мне поведали духи: в этом проклятом деле замешаны души праведников. Маркито, пристукни меня, избавь меня от мучительных терзаний. Я не хочу ждать, лучше умереть сейчас, на месте! Старина, пустите мне кровь вот этой вашей иглой, чего вам стоит? Продырявьте меня насквозь! Друзья! Умоляю вас! А если боитесь, то хоть чем-нибудь утешьте меня!

VII

Малодушные и жалкие причитания этого идиотика вызывали в его собеседниках двойственное чувство презрения и сострадания, что легко можно было прочесть и на скорбном лице старого конспиратора, и на бледном от бессонницы лице студента. В страданиях этого опального скомороха была своего рода гротескная величественность, свойственная шутовским похоронам, которыми заканчиваются карнавалы. Стервятники, хлопая пятнистыми крыльями, низко кружились над смоковницей.

Камера помер три представляла собой просторную комнату с зарешеченными окошками под самым потолком, насквозь провонявшую скверной водкой, потом и табаком. Вдоль боковых стен висели гамаки заключенных, по большей части политических, хотя тут можно было встретить и закоренелого уголовника, и убийцу-маньяка, и отважного бродягу, и бездушного лицемера. Чтобы сделать жизнь политических как можно несноснее, полковник Иринео Кастаньон нарочно подселил к ним всю эту публику. Пыльные лучи света, падавшие сверху, скользили по обшарпанной штукатурке, грубо выхватывая из царившего полумрака изможденные тоскливые лица заключенных. Доктор Санчес Оканья, велеречивый и напыщенный, эффектно, как заправский трибун, размахивал рукой с вылезшим из-под рукава манжетом, обрушивая на тиранию громы и молнии:

— Зловещий феникс колониального абсолютизма возрождается из развеянного на все четыре стороны пепла, тревожа тени светозарных наших освободителей. Да, да, я не оговорился, именно светозарных! Их жизненный пример должен стать для всех нас тем светочем, который озарит последние, быть может, часы, нам еще отпущенные. Море возвращает земле ее героев. Прожорливые чудовища голубых бездн оказываются милосерднее генерала Бандераса… Наши глаза…

Оратор осекся. Из коридора донесся стук деревянной ноги. Попыхивая трубкой, мимо камеры проковылял комендант. Вскоре звуки его шагов замерли в отдалении.

Один из заключенных, который, вытянувшись в своем гамаке, читал книгу и спрятал ее при подходе коменданта, снова принялся за чтение. С соседнего гамака к нему обратилась тень дона Роке Сепеда:

— «Знаменитые побеги» почитываете?

— Классиков надо знать.

— Больно занимает вас это чтение! Уж не бежать ли собрались?

— Возможно.

— А ведь и в самом деле недурно было бы сыграть такую шутку с этой пакостной Деревяшкой!

Читавший со вздохом закрыл книгу:

— Пустые мечты! Быть может, нас с вами уже сегодня вечером пустят в расход.

Дон Роке с горячностью возразил:

— Вас — не знаю… Что касается меня, то до победы революции я надеюсь еще дожить. Дальше не загадываю, быть может, и погибну. Возможно. От судьбы не уйдешь.

— Это уж как пить дать. А свою судьбу вы знаете?

— Знаю или нет, но умереть в Санта-Монике мне не суждено. Вот прожил я полвека, а, собственно, что я совершил? Проходил в мечтателях? Нет, чтобы переродиться, надобно слиться с народом, быть с ним заодно, а потом и умереть не тяжко.

Говорил он это с проникновенностью умирающего, который причастился святых тайн и укрепился в вере. Смуглое его лицо, лицо деревенского пастыря, покоилось на подушке, словно в момент воскресения, а простыня, укутывавшая его тело, напоминала плащаницу. Его собеседник дружелюбно и вместе с тем с сомнением в голосе сказал:

— Мне бы вашу веру, дон Роке! Боюсь, однако, что в Фосо-Пальмитос нас ждет один конец.

— Нет, моя судьба иная! А вам советую отвлечься от мрачных своих мыслей. Уж лучше мечтайте о побеге.

— Разные мы с вами люди, дон Роке. Вы безропотно ждете вмешательства неведомой силы, которая бы выручила вас из этого узилища. Я мечтаю о побеге, хотя предчувствие близкого конца меня не оставляет ни на секунду. Вернее даже, не я мечтаю, а мечта, мысль о побеге меня преследует. И вот чтобы совсем не пасть духом, я строю планы и выжидаю подходящий случай, на который вовсе не надеюсь.

— Судьбу осилить можно, стоит лишь напрячься духом и собрать всю волю. В нас скрыты такие силы, о которых сами мы не подозреваем. Чтобы побороть гнетущее вас душевное смятение, я предложил бы вам чтение поодухотвореннее «Знаменитых побегов». Хотите, я раздобуду вам «Дорогой теософии»? Она откроет вам иные горизонты.

— Я говорил, что разные мы с вами люди. Головоломки ваших любимых авторов не трогают меня. Пусть оттого, что религиозное сознание мне чуждо. Наверное, так оно и есть. После Фосо-Пальмитос для меня ничего нет.

— А знаете ли вы, друг мой, что без религиозного сознания настоящим революционером стать нельзя? Жизнь следует рассматривать как священное семя, данное нам для возделывания плодов на благо всего человечества. Революционер должен быть прежде всего ясновидцем.

— До сих пор я с вами полностью согласен.

— А кто дает нам эту жизнь, смысл которой предопределен? Кто устанавливает эту предопределенность? Разве мы можем безнаказанно изменять ее по своему произволу? Или вы полагаете, что такого предопределения не существует?

— После смерти?

— Да, после смерти.

— От ответа я хотел бы воздержаться.

— Не потому ли, что вы не даете себе труда задать себе эти вопросы?

— Быть может.

— И вас не тревожит даже самая загадка жизни?

— Предпочитаю об ней не думать.

— Вам это удается?

— Когда-то удавалось.

— А теперь?

— Знаете, тюремная жизнь действует заразительно. Если вы будете продолжать в том же духе, то не исключено, что в конце концов и я обрету веру.

— Если вам скучно, давайте переменим разговор.

— Дон Роке, ваши поучения мне и приятны и полезны. Не скрою, впрочем, что розы вашей учености все же не без шипов. На основании чего вы сомневаетесь в истинности моей революционности? Какая связь, по-вашему, имеется между религиозным сознанием и политическими устремлениями?

— Старина, это же решительно одно и то же!

— Одно и то же? Пусть так. Но я этой связи не вижу.

— Погрузитесь глубже в созерцание — и вы уловите множество истин, которые только таким способом и могут вам открыться.

— Каждый человек — это целый мир, а мы с вами люди очень разные. Вы, дон Роке, высоко воспаряете над землей, я плетусь по земле шажком, и тем не менее ваше сомнение в моей революционности я отношу к разряду ваших заблуждений. Религия не имеет ничего общего с нашей политической борьбой.

— Ни одному из наших действий не может быть чужда интуиция вечности. Лишь те, кто неизменно освещает свой путь этим факелом, достигают признания истории. Постижение трансцендентной вечности и есть религиозное сознание. Краеугольным камнем наших идейных устремлений является освобождение индейцев, и чувство это глубоко христианское по своей сути.

— Свобода, равенство, братство: разве это не лозунги французской революции? Дон Роке, мы с вами добрые друзья, но понять друг друга не можем. Разве французская революция не проповедовала атеизм? Марат, Дантон, Робеспьер…

— Насквозь религиозные души, хотя сами они не всегда это сознавали.

— О, святая простота! Дои Роке, прошу вас и меня зачислить в ряды этих религиозных безбожников! Этак вы избавите меня от того шипа, который сами в меня вонзили.

— Охотно, лишь бы вы не обижались на меня.

Спорщики обменялись рукопожатием и на некоторое время затихли в своих гамаках. В центре камеры, в окружении арестантов, продолжал витийствовать Санчес Оканья. Плавное течение вычурных словесных фигур и метафор резко контрастировало с затхлым, удушливым запахом пота, водки и табака, наполнявшим камеру номер три.

Вокруг гамака Роке Сепеда собралась группа слушателей, которая зачарованно внимала мечтательным обнадеживающим проповедям сладкогласного утешителя. Дон Роке был человеком насквозь религиозным; в вере его чудесным образом сливались мистические прозрения с индийскими заповедями. Он пребывал в вечном горении, и его странствие по земным весям представлялось ему исполненным сокровенных обязательств, непреложных, как звездные орбиты. Сторонник теософского учения^{115}, он отыскивал в тайниках своего сознания связь с сознанием вселенной. Вековечная ответственность человеческих действий связывалась у него с постоянным ощущением божественного присутствия. В представлении дона Роке люди являлись чем-то вроде падших ангелов. Виновные в небесном отступничестве, они искупали свою теологическую вину хождением по дорогам времени, дорогам мира. Человеческие жизни на каждом своем шагу, в каждое отдельное мгновение пробуждали отголоски вечности, которые смерть очерчивала кругом бесконечных ответственностей. Души, покинув земную оболочку, завершали свое мирское прошлое в ясном и непроницаемом созерцании чистого сознания. И этот круг вечного созерцания — сладостного или скорбного — являлся конечной недвижимой целью человеческих судеб и искуплением для падшего ангела. Странствование по дебрям превращений запечатлевало какое-нибудь священное число. Любая жизнь, самая ничтожная, была зиждительницей целостного мира, и по прохождении через врата смерти циклическое сознание этого творчества овладевало душой, и душа, заключенная, подобно узнице, в его центре, становилась созерцательной и статичной. Дон Роке был необыкновенно, хотя и беспорядочно начитан в области теософии и близкой к ней кабалистике, оккультных науках и александрийской философии. Было ему чуть за пятьдесят. Чернущие брови, широкий лоб и сверкающая лысина средневекового аскета придавали его внешности отпечаток суровой энергии. Тело отличалось прочным строением, какой-то драматической силой масличного дерева и виноградной лозы. Его революционная проповедь сияла умилительным светом Млечного Пути.

При тусклом свете, падавшем сквозь решетку, человек восемь или десять заключенных играли в карты. Сдавал Чучо Оборванец, вор, бандит, знаменитый конокрад, похититель богатых помещиков, славившийся ограблением почтовых дилижансов, вымогательством, драками, любовными похождениями, которые нередко заканчивались кровавыми сценами ревности. Сдавал он спокойно, неторопливо. Руки худые, на лице шрам от ножевой раны, три передних зуба выбиты. Компания игроков подобралась пестрая: были тут и крестьяне, и люди ученого звания, партизаны и бывшие тюремщики. Среди зевак находился Начито Вегильяс. Он внимательно следил за игрой, на ощупь пересчитывая оставшиеся в кошельке монеты. Выпал валет. Начито радостно воскликнул:

— Снова угадал!

И улыбнулся стоявшему рядом тихому, безразличному к происходящему игроку, сильно смахивающему на скелет, на котором, словно на вешалке, болталась грязная куртка из грубой парусины. Начито снова погрузился в созерцание карточной колоды в руках банкомета. Вдруг решившись, он вытащил горстку монет и бросил их на грязное одеяло, которое в тюрьмах заменяет зеленое сукно:

— Ставлю десять соль на его мерзопакостное королевское величество!

Оборванец заметил:

— Удваиваю.

— Открой!

— Любуйся!

Чучо открыл карту: выпал король треф. Начито, воодушевленный удачей, сгреб деньги и целиком отдался игре. Временами в компании игроков подымался шум: обсуждалась ставка на ту или иную карту. Начито непрерывно срывал банк, словно ему сам бог ворожил. Глядя на эту редкостную удачу, обтянутый кожей меланхолический скелет застенчиво улыбался Вегильясу, будто извиняясь за собственное свое невезение. В ответ Начито поведал соседу снедавшую его душу тоску:

— В плачевном нашем положении выиграть или проиграть не имеет ровным счетом никакого значения. Фосо-Пальмитос нас всех уравняет.

Сосед отрицательно затряс головой и, устало наморщив желтое свое лицо, смахивающее на проткнутый пузырь, из которого вытекает воздух, сказал:

— Покуда человек жив, деньги всегда имеют значение. Иначе и быть не может!

Начито вздохнул:

— Какое утешение могут дать деньги приговоренному к смерти?

— Выигрыш помогает, по крайней мере, забыться… Стало быть, деньги полезны человеку до самого последнего его вздоха.

— А ты, братец, тоже приговорен к смерти?

— Откуда мне знать!

— Ты протягиваешь мне соломинку. Ставлю пятьдесят соль на шестерку.

Карта Начито взяла, сосед снова наморщился:

— Вам всегда так везет?

— Пожаловаться не могу.

— А что, если я войду с вами в долю и к вашим прибавлю свои пять соль? Я вмешиваться не буду.

— Играем до пяти раз.

— Игру ведете вы, по своему усмотрению.

— Ставим на валета.

— Вашу любимую карту?

— Она возьмет.

— Не слишком ли часто вы на нее ставите?

— И все-таки ставим на валета.

Чучо медленно метал, держа колоду на виду, чтобы все видели ее. Перед тем как сдать карту Вегильясу, он на мгновение задержал свободную руку в воздухе. Выпал валет. Начито сгреб банк, разделил столбик монет на две части, шепнув скелетоподобному соседу:

— Ну, что я говорил?

— Можно подумать, что вы видите колоду насквозь!

— Теперь поставим на семерку.

— Почему? Странная какая-то игра!

— Вовсе не странная. Называется она «за и против». Сначала я ставил на карту, которую люблю, и в благодарность она отвечала мне взаимностью, теперь же хочу поставить на семерку, к которой я равнодушен, и она в отместку может сыграть «против».

— Вы называете эту игру «за и против»? Я что-то о такой игре не слыхивал!

— Не мудрено, я только что ее придумал.

— Стало быть, сейчас мы проиграем?

— Ан выпала семерка!

— В жизни своей не видывал такого везения!..

— Теперь попробуем сыграть на даму? Идет?

— Воля ваша… Мы выиграли! Разделим…

— Еще два раза.

— Теперь мы наверняка проиграем.

— Или выиграем. Карта «за» — пятерка. Поставим на ту, которая «против».

— Вот это игра! Отделите половину банка.

— Ничего не буду отделять. Восемьдесят соль на тройку!

— Зря.

— Не вечно же выигрывать!

— Пасуйте!

Чучо Оборванец, скосив один глаз, оценивает сданные две карты. Презрительно присвистнул:

— Пссс… Пока на равных.

Он положил колоду на одеяло и отер лоб нарядным шелковым платком. Затаив дыхание, игроки сгрудились вокруг. Чучо с наигранным равнодушием, которое не могло, однако, скрыть тайного напряжения, начал сдавать. Выпала тройка, на которую поставил Начито. Сидевший рядом с ним «Скелет» затрепетал:

— Выиграли!

Посучив костяшками пальцев об одеяло, Начито потребовал:

— Сто шестьдесят соль.

Чучо Оборванец отсчитал деньги и, уставившись на него с издевкой, сказал:

— Другой бы, чуточку похрабрее, при этаком везении уже давно бы сорвал банк. А этому хоть кол на голове теши! Трусливый осел!

Начито, добродушно улыбаясь, собрал деньги и радостно воскликнул:

— Ква! Ква!

Некто, прозываемый капитаном Вигури, сердито пробурчал:

— Везет же придуркам!

А в это время обтянутый кожей скелет нашептывал Начито:

— Поделим деньги — и баста…

Печально нахмурившись, Начито покачал головой:

— Еще раз сыграем, тогда!

— Глупо! Зачем искушать судьбу!

— Если проиграем в карты, выиграем в другом. Кто знает? А вдруг нас, в награду, не расстреляют? А коли выиграем, нас уж наверняка шлепнут!

— Бросьте молоть чепуху и искушать провидение.

— Поставим на валета.

— Гиблое дело!

— С валета начали, с валетом и в могилу. Дружище банкомет, сто шестьдесят соль на валета!

Оборванец оживился:

— Идет!

Начито залебезил:

— Спасибо! Очень мило с вашей стороны!

Скривившись, шулер проворчал:

— Знаю я твои «спасибо»! Ими я сыт по горло!

Он перевернул колоду: внизу оказался валет. Среди игроков пронесся шепот. Начито побледнел, руки его дрожали:

— Уж лучше бы эта карта была бита! Значит, та, которая «против», тянет нас за собой в Фосо-Пальмитос!

Замогильным голосом Скелет выдохнул:

— Всё. Банк сорван.

— Значит, по сто двадцать семь монет на брата.

— Первая карта нас едва не сгубила.

— И жаль! Сейчас для нас нет худшей приметы, чем выигрыш!

— Так отдайте деньги Оборванцу.

— Это не совсем то!

— Хотите еще сыграть?

— Покамест не проиграю. Только проигрыш может меня успокоить.

— Ну а я пойду подышу свежим воздухом. Большое спасибо за помощь. Всегда ваш Бернардино Ариас.

И Бернардино ушел. Начито дрожащими руками укладывал деньги в аккуратные стопки. Его наполняла жутким страхом та зловещая удача, которая по воле провидения приговаривала его к неизбежной смерти. Он чувствовал себя во власти невидимых сил, ощущал их, таких враждебных и злокозненных. Он взял пригоршню монет и поставил на первую выпавшую наудачу карту. Ему хотелось и выиграть и проиграть одновременно. Он закрыл глаза и тут же открыл их. Чучо Оборванец опрокинул колоду, показал нижнюю карту, сдал. Начито окончательно скис. Он снова выиграл. Виновато улыбнулся, почувствовав на себе злобный взгляд бандита-шулера:

— Сегодня вечером меня наверняка прикончат!

В другом конце камеры несколько заключенных слушали бесконечный, пересыпаемый всякими «стало быть» и «значит» рассказ кривого солдата. Сидя на корточках, он бесцветным голосом повествовал о разгроме революционных войск под Куропайтито. Человек пять слушали его, развалившись прямо на голом полу.

В то время, значит, я еще был в отряде Доротео Рохаса. Служба, стало быть, самая собачья: с ружьем не расстаешься даже во сне, всегда в сырости, ни просохнуть, ни пожрать. Ну, а седьмого июля выдался самый страшный денек. Перли мы, значит, через болото, а тут солдаты давай палить по нам, будто по зверью. Сидят за кустами по обе стороны болота и палят… Только по милости божьей и пронесло. Ну, как выскочили мы из болота, то, значит, и им спуску не дали. Постреляли мы, стало быть, маленько — и ходу. А дорога все степью, конца-краю не видно… Солнце жгет, песок в сковородку превратился, а мы все прем и прем. Бежим мы, стало быть, так быстро, что и волк за нами не угнался бы, а солдаты за нами. Потом поотстали они; пуль, значит, ихних уже не слышно, а мы все прем и прем.

Голос индейца, изобиловавший гортанными и свистящими звуками, звучал на одной и той же ноте, без повышения и понижения. Доктор Атле, знаменитый оратор из революционной партии, бледнолицый, с романтической гривой волос, сидел в крепости уже много месяцев. Скрючившись на своем гамаке, он прислушивался к рассказу с необыкновенным вниманием. Временами он что-то быстро записывал в свою тетрадь и снова обращался в слух. Солдат, словно засыпая, продолжал бубнить:

— Стало быть, прем, прем и прем. Так весь день мы бежали почти, значит, рысью, покуда не наткнулись на обгорелую ферму. Решили укрыться. Не тут-то было. Нас выбили и оттуда. Пришлось бежать дальше, до самой водокачки. Опять пальба, пули падали, что твой град. И тут упадет пуля и там. Земля кипела от пуль. Солдаты хотели нас прикончить и, стало быть, обсыпали нас пулями. Они шипят, шипят и подпрыгивают так, как прыгают маисовые зерна, когда их поджаривает моя старуха. Приятель, который был вместе со мной, мечется и мечется из стороны в сторону. Я говорю ему: «Не дразни их, хуже будет». А он, дурак, не слушается. Вот, значит, и всадили ему пулю в череп. Так и остался он там глазеть на звезды. К рассвету добежали мы до ближних гор, а там дело известное — ни воды, ни маиса. Кусить и глотнуть, стало быть, нечего.

Солдат кончил. Слушатели его молча курили, не задавая рассказчику никаких вопросов, словно рассказано это было кому-то другому, не им. Доктор Атле, проглядев тетрадные свои записи, приложил карандаш к губам и спросил:

— Как тебя зовут?

— Индалесио.

— А фамилия?

— Сантана.

— Откуда родом?

— Родился в имении Чамульпо. Но еще мальчишкой меня отправили с партией пеонов в Льянос-де-Самальпоа. Когда началась заварушка, мы все бежали с рудников этого иуды гачупина в партизанский отряд Доротео.

Доктор Атле записал в свою тетрадь что-то еще и снова вытянулся в своем гамаке, покусывая карандаш и горько усмехаясь.

С наступлением утра солнечные лучи, проскальзывая сквозь тюремные решетки, раскраивали стены и пол камеры на солнечные квадраты и треугольники. В эти утренние часы воздух бывал особенно спертым, напоенным густым запахом табака и человеческого пота. Большинство заключенных еще дремали в гамаках и, ворочаясь, вздымали тучи мух, которые снова опускались на свои жертвы, едва те впадали в прежнюю свою неподвижность. Другие заключенные безмолвными группками разбредались в разные углы огромной камеры в поисках не освещенных солнцем уголков. Разговоров почти не было слышно, а если беседа и возникала, то текла вяло, отрывисто, с неизменным налетом покорности обманчивой судьбе. Души узников предчувствовали конец своих мирских скитаний, и это никогда не покидающее их предчувствие накладывало на них какое-то особенное стоическое спокойствие. Нечастые здесь разговоры походили на забытые улыбки, на конвульсивные вспышки вот-вот готовых потухнуть масляных светильников. Мысль о смерти придавала глазам узников, глядящих на мир сквозь дымку воспоминаний о прежней жизни, особенно покорное и грустное выражение. Они чувствовали себя словно на необитаемом острове, и их сникшие, безвольные фигуры, резко выделявшиеся на фоне высветленных на полу камеры треугольников, читались как самоновейшая кубистическая живопись.

Нищие, обездоленные индейцы разносят по трактирам рассказы о казнях, свирепости и дьявольской силе Ниньо Сантоса… Это сам дракон Святого Михаила раскрывал ему тайны заговоров и наставлял его! Вот и покумились они! Заключили сделку! Сам генерал Бандерас бахвалился тем, что нечистый оберегает его от пуль. Перед этой злой силой, незримой и недремлющей, краснокожие всегда испытывали необоримый суеверный страх, чувство фатальной неотвратимости, всегда соединенной в их сознании с сонмом всевозможных ужасов.

В Сан-Мартин-де-лос-Мостенсес происходила смена караула. Домашний брадобрей мылил лицо тирана. В дверях спальни, вытянувшись по-военному, каменным истуканом застыл майор дель Валье. Тиран Бандерас, сидя к нему спиной, безучастно, словно все ему было уже известно, выслушал доклад майора.

— Нечего сказать, славным малым оказался этот наш лисенсиатик Вегильяс! Хорош, хорош! Майор, вы заслужили орден.

Самая ироничность генеральского зачина уже не сулила ничего хорошего. Майору так и мерещилось злое дожевывание его губ. Инстинктивно он переглянулся с двумя адъютантами, которые, подобно ящерицам, притаились в углах комнаты в блестящих своих мундирах с аксельбантами и в треуголках, украшенных перьями. Комната представляла собой просторную прохладную келью, вымощенную пыльными красными плитами; в стропилах гнездились голуби. Тиран Бандерас повернул к дель Валье свое неподвижное намыленное лицо. Майор стоял в дверях все в той же застывшей позе, приложив руку к виску. Перед докладом он хлебнул для храбрости четыре стаканчика, и теперь все плыло перед ним, словно в тревожном сне. Лица казались ему какими-то чужими, незнакомыми, искаженными. Тиран молча взглянул на него, пожевывая губами. Затем жестом приказал цирюльнику продолжать бритье. Дон Крус — так звали слугу-брадобрея — старый, бронзовый негр, с курчавой седеющей шерстью на голове, чем-то живо напоминал макаку. Выражением же глаз, всегда слезящихся и напуганных, походил на побитую собаку. С подобострастными поклонами суетился он вокруг тирана:

— Ну, как бритвенные ножи, хозяин?

— Ими только покойника брить!

— А между прочим, ножи английские!

— Дон Крус, значит, вы их скверно направили.

— Хозяин, виновато здешнее солнце. Оно сделало вашу кожу слишком нежной.

Майор продолжал стоять, вытянувшись в струнку. Ниньо Сантос, искоса поглядывая в висевшее перед ним зеркало, видел отражение двери и часть кельи в искаженной перспективе.

— Я сожалею, что полковник ла Гандара поставил себя вне закона. Терять друга всегда обидно, даже если он сам в этом повинен. Вот к чему приводят расхлябанность и своеволие! Не скрою, я хотел проявить к нему милосердие, но наш лисенсиатик все испортил. Он, видите ли, так чувствителен, что не может видеть чужих страданий. Что ж, за свою сострадательность он тоже заслужил награду: крест и вечный покой. Майор дель Валье, распорядитесь, чтобы эта чистейшая душа была доставлена сюда для допроса. А за что арестовали студента?

Майор дель Валье, застывший в дверях, словно истукан, попытался объяснить:

— Дает сбивчивые показания… да еще открытое окно.

Голос майора звучал неестественно, откуда-то издалека, будто чужой. Тиран Бандерас зашевелил губами:

— Тонко замечено! Опоздай вы еще немного, и вам самому пришлось бы прыгать на соседнюю крышу. Кто этот молодчик?

— Сын покойного доктора Росалеса.

— А склонность его к революционным утопиям доказана? Запросите полицию. Возьмите на себя этот труд, майор. Лейтенант Морсильо, прошу вас отдать все необходимые распоряжения относительно немедленного задержания полковника ла Гандары. Пусть начальник гарнизона не мешкая отрядит нужные силы для прочесывания местности. Надо действовать быстро и решительно. Если мы не изловим полковника сегодня, завтра он будет в лагере повстанцев. Лейтенант Вальдивия, взгляните, много ли народу в приемной.

Покончив с бритьем, подобострастный слуга помог хозяину облачиться в длиннополый, церковного покроя сюртук. Адъютанты, словно немецкие заводные куклы, щелкнув каблуками, сделали пол-оборота и, звеня шпорами и придерживая на ходу сабли, выпорхнули в разные стороны.

— Чав! Чав!

Тиран, сверкая озаренной солнечным лучом лысиной, что-то высматривал в окне. Трубили фанфары, и на выжженном поле перед монастырскими воротами эскорт драгун гарцевал вокруг допотопного ландо, запряженного мулами, в котором совершал свои торжественные выезды Ниньо Сантос.

Мелкими шажками принюхивающейся крысы, в глухо запахнутом церковного покроя сюртуке, в приемную залу вошел тиран Бандерас.

— Salutem plurimam![18]

Донья Росита Пинтадо, откинув мантилью, театрально упала к ногам тирана:

— Генерал, с моим мальчиком поступили несправедливо!

Индейскую мумию передернуло, словно от кислого:

— Встаньте, донья Росита, приемная первого сановника нации не шутовской балаган. Изложите вашу жалобу спокойно. Что случилось с сыном блаженной памяти доктора Росалеса? Этот выдающийся патриций сегодня был бы надежным союзником в поддержании порядка в стране! Донья Росита, в чем состоит ваша жалоба?

— Ваше превосходительство, сегодня утром арестовали моего мальчика!

— Расскажите подробнее, как это произошло.

— Майор дель Валье преследовал одного беглеца…

— А вы укрывали его у себя?

— И не думала! Насколько я могла понять, майор преследовал вашего кума Домисьяно.

— Моего кума Домисьяно? Полковника Домисьяно де ла Гандара, хотите вы сказать?

— Стоит ли придираться к словам, ваше превосходительство!

— Запомните, донья Росита, раз и навсегда: первый сановник нации не может иметь кумовьев. Странно, однако, каким образом полковник ла Гандара мог забрести к вам в такой неурочный час?

— Он пробыл у нас буквально одно мгновение! Вошел в дверь и выскочил в окно! Он даже сказать ничего не успел.

— А почему он выбрал именно ваш дом, донья Росита?

— А чем вообще руководствуется судьба, управляющая всей нашей жизнью?

— Вот и уповайте на судьбу, согласно вашей теории! Вне этого естественного закона с вашим сыном ничего не может случиться. Ваш покорный слуга, донья Росита! Мне было в высшей степени приятно снова повидать вас и вспомнить те далекие времена, когда блаженной памяти Лауренсьо Росалес за вами ухаживал. Когда я смотрю на вас, мне кажется, что у меня перед глазами все еще та прелестная наездница из ранчо Талапачи! Идите и утешьтесь, сударыня, памятуя, что человеческая воля ограничена и что нет такой силы, которая могла бы изменить назначенное судьбой.

— Ваше превосходительство, вы говорите со мной какими-то загадками!

— Прошу вас выслушать меня внимательно. Полковник ла Гандара, спасаясь от закона через окно, так запутал следствие, что нет решительно никакой возможности изъять из его дела хоть какое-нибудь, пусть самое незначительное звено. Согласитесь, сударыня, что положение наше в жизни сильно напоминает положение непослушных детей, которые ходят со спеленатыми руками. Ни мы, ни они не властны отвратить рок событий. Почему полковник ла Гандара выбрал именно ваш дом? Извините, но я тороплюсь и задерживаться больше не могу. Заверяю, однако, что все дальнейшее будет происходить в рамках законности. Ни один подследственный своей судьбы не избежит. До новой встречи, сударыня!

Выпрямившись, словно проглотив аршин, он отошел от доньи Роситы и суровым жестом руки подозвал застывшего в дверях адъютанта:

— Объявите, что прием окончен. Сейчас мы отправляемся с вами в Санта-Монику.

В блеске тропического солнца яростным огнем полыхал хаос плоских крыш, нагроможденных над излучиной порта. Бескрайнее южное море, чреватое штилями и бурями, простиралось невозмутимой слепящей равниной от молов до далекого горизонта. Каменные крепостные парапеты и башни выделялись своей грубой военной геометрией. Они походили на сторожевых бульдогов, начерченных в математической проекции. Шумный и красочный военный оркестрик в павильоне на Пласа-де-Армас услаждал городскую толпу. Металлический его скрежет кощунственно возмущал покой застывшего в немом отчаянии безжалостно раскаленного неба. Толпы индейцев, укутанных в свои накидки, кто теснясь на тротуарах и в подворотнях, кто на церковных папертях, коленопреклоненно приветствовали проезжавшего тирана Бандераса. Мумия в длинно-полом сюртуке скорчила насмешливую гримасу:

— Чав! Чав! С виду такое послушание, а вот поди с ними управься! Правы, пожалуй, те ученые, которые утверждают, будто исконная общинная организация индейцев была порушена испанским индивидуализмом, этим источником нашего вождизма. Креольский вождизм, индейское безразличие, пьянство метиса и колониальная теократия — вот те язвы, которыми корят нас североамериканские дельцы и дипломаты из европейского обезьяньего питомника. Поддерживая здешних революционных флибустьеров, они хотят обесценить нашу валюту, прибрать к рукам наши железные дороги, таможню, вырвать концессии на рудники… Но мы выбьем у них козыри из рук, вытащив со всеми почестями из тюрьмы будущего президента республики!

Генерал фальшиво расхохотался. Подобострастно осклабились подобравшиеся на сиденьях адъютанты. Драгунский конвой, блистая начищенными кирасами и воинственно бряцая оружием, тесным кольцом окружал ландо. Зеваки, опасаясь конной охраны, рассеялись. Опустевшая улица затихла. Лишь какой-то индеец в накидке и широкополой шляпе, стоя на коленях, отбивал на краю тротуара земные поклоны, да бильярдисты, высыпавшие на балкон «Испанского казино», шумно аплодировали. Мумия в длиннополом сюртуке отвечала с квакерской солидностью, приподнимая шляпу. Адъютанты по-военному брали под козырек.

На фоне лучезарной морской чаши драматично громоздился форт Санта-Моника. У его ворот выстроился караул. В ответ на приветствие полковника Иринео Кастаньона Деревянной Ноги на бесстрастном, словно индейская маска, лице тирана не дрогнул ни один мускул. С надменностью восточного идола он только бросил отрывисто:

— В какую камеру помещен дон Роке Сепеда?

— Номер три.

— Надеюсь, полковник, вы оказали должное уважение знаменитому нашему патрицию и его друзьям? Политические разногласия в рамках закона заслуживают со стороны властей всяческого признания. По всей строгости законы должны применяться только к тем, кто захвачен с оружием в руках. В дальнейшем вы должны будете придерживаться этих инструкций, а сейчас мы намерены повидаться с кандидатом в президенты от оппозиции. Полковник Кастаньон, ведите нас.

Полковник, козырнув, сделал поворот, причем деревянная нога его, неподвижно вытянувшись, описала в воздухе полукруг. Под звяканье ключей группа двинулась дальше. Полковник Кастаньон зычно скомандовал:

— Дон Тринидад, идите вперед!

Дон Трини в протертых на суставах башмаках помчался по переходам. Заскрежетали засовы и дверные петли. Отперев железную решетку, он побежал дальше, ритмично позвякивая связкой ключей. Как канатный плясун, он вскидывал ножками, щеголяя своими потертыми, когда-то лаковыми башмаками. Полковник Иринео Кастаньон возглавляет шествие, чеканя шаг. Так! Так! Хромоногий ритм шагов Деревянной Ноги усиливало эхо, разносившееся по переходам и галереям. Так! Так! Тиран, помесь церковника с лисой, хищно ощерясь, вышагивал среди своих ящероподобных адъютантов. Комендант-полковник громко отрапортовал:

— Камера номер три!

Шагнув через порог, Бандерас снял в знак приветствия шляпу и сощурился, пытаясь разглядеть среди толпы арестантов дона Роке. Заключенные обернулись к дверям и замерли в немом испуге. Освоившись с царившим в камере полумраком, тиран прошел между рядами гамаков. С преувеличенной церемонностью он отвесил почтительный поклон группе, в центре которой находился дон Роке Сепеда:

— Дон Роке, я лишь недавно узнал о вашем аресте. Сообщение это глубоко меня возмутило! Со всей искренностью прошу вас принять уверения в полной моей непричастности к этому печальному недоразумению. Сантос Бандерас, смею вас заверить, преисполнен глубочайшего уважения к столь выдающемуся политическому деятелю и полагает, что наши идеологические разногласия не так уж непримиримы, как, может быть, считаете вы, досточтимый дон Роке. Как бы там ни было, в области политики вы являетесь для меня тем противником, который, сознавая гражданский свой долг, действует лояльно, никогда не позволяя себе нарушать букву и дух нашей конституции. Как известно, я действовал со всей строгостью, когда судили авантюристов, пойманных с оружием в руках и, стало быть, поставивших себя вне закона. К таким авантюристам, которые не останавливаются даже перед провоцированием иностранного вмешательства, я всегда буду беспощаден, но эта моя позиция вовсе не исключает уважения, больше того, симпатии к тем, кто борется против меня, соблюдая установленные в нашей стране правовые нормы. Вас, дон Роке, я хотел бы всегда видеть стоящим на стезе закона и хотел бы заверить вас в том, что весьма ценю ваш патриотизм и что меня восхищает ваше благородное стремление пробудить гражданское самосознание у туземной расы. Об этом мы еще будем иметь случай потолковать с вами, а сейчас я хочу еще раз принести свои извинения за прискорбную полицейскую ошибку, благодаря, впрочем, которой это пристанище порока и разврата было возвеличено присутствием доблестного мужа, как сказал бы поэт Гораций.

Лицо дона Роке, который стоял в окружении недоверчиво все это выслушавших людей, озарилось кроткой улыбкой сельского пастыря, мягко контрастирующей с бороздившими его щеки темными морщинками:

— Простите, генерал, за откровенность. Слушая вас, мне казалось, что я слушаю библейского змия.

Взгляд и улыбка на его морщинистом лице были исполнены такой наивной прямоты, что полностью искупали излишнюю резкость ответа. Зеленая усмешка застыла на устах тирана Бандераса:

— Досточтимый дон Раке, я, признаться, не ожидал от вас подобной иронии. Со своей стороны, я хотел предложить вам искреннюю свою дружбу и протянуть вам руку, но поскольку вы подозреваете меня в лицемерии, то я ограничусь повторением моих извинений.

С этими словами он приподнял шляпу и в сопровождении двух адъютантов направился к двери.

В пространство между двумя рядами гамаков с шутовскими ужимками выскочил лисенсиат Вегильяс. Плаксивым голосом он проквакал:

— Ква! Ква!

Мумия пожевала губами:

— Жалкий плут!

— Ква! Ква!

— Брось паясничать!

— Ква! Ква!

— Побереги свои шутки для других.

— Ква! Ква!

— Кажется, придется прогнать тебя пинком в зад.

— Ква! Ква!

Лисенсиат, подвязав поясом болтавшийся на нем жилет, с умильным выражением на распухшем от слез лице прыгал на корточках, пытаясь разжалобить недавнего своего покровителя.

— Противно на тебя смотреть! Свою болтливость ты не искупишь лягушачьим кваканьем.

— Ваша милость, всему виной магнетическая ошибка.

Носком сапога тиран Бандерас отшвырнул Вегильяса к часовому, стоявшему навытяжку в дверях камеры.

— Я подарю тебе колпак с бубенцами.

— Зачем беспокоиться, ваша милость?

— В этом колпаке ты предстанешь перед апостолом Петром. Давай собирайся, я отвезу тебя в моей карете в Лос-Мостенсес. Мне бы не хотелось, чтобы ты отправился на тот свет, затаив на меня зло. Раз уж нам придется скоро расстаться с тобой навсегда, то, так уж и быть, давай проведем денек в дружеской беседе. Ведь не исключено, что тебя приговорят к смертной казни. Жалкое ты чучело, почему ты так подло поступил со мной? Кто подучил тебя разбалтывать президентские секреты? Что тебя толкнуло на этот мерзкий поступок? Кто твои соучастники? А ну, пожалуй-ка в мой экипаж. Там сядешь по правую от меня руку. Приговор еще не вынесен, и предрешать твою виновность я сейчас не стану.

Дон Мариано Исабель Кристино Керальт-и-Рока де Тогорес, полномочный министр его католического величества в Санта-Фе-де-Тьерра-Фирме, барон де Беникарлес и кавалер Ронды, обладатель стольких орденов, скольких побрякушек не имел ни один цыганский осел в праздничный день, в полдень еще нежился в постели в кружевном чепце и ночной рубашке из розового шелка. Мерлин, любимец хозяина, слизывал с его щек румяна, размазывая их по лицу барона своим языком. На мордочке собачки читались изнеженность и кокетливое жеманство.

Без всякого доклада в спальню приплясывающей походкой вошел Куррито Душенька. Юный андалусец задержался у двери, провел накрашенными ногтями по тулье своей кордовской шляпы и, хлопнув по ней, сдвинул ее набекрень. Таким же небрежным жестом сунул сигару в рот и заговорил шепелявым сан-лукарским говорком, пересыпая речь блестками севильского красноречия:

— Ну и мордашка! Да ты что, решил раскрасить себя к страстной неделе? Мерлин расписал тебя под кающуюся Магдалину.

Его превосходительство с негодованием повернулся спиной к испорченному юнцу:

— Ты решительно неисправим! Вчера ты даже на минуту не соизволил показаться.

— Составь ноту по всем правилам дипломатического искусства. Всего какой-нибудь час назад я вырвался из узилища, как говорим мы, классики.

— Брось шутки, Курро. Я чертовски сердит.

— Разрази меня бог, Исабелита.

— Ты неисправим! Поди, учинил какой-нибудь скандал?

— Нет, лопни мои глаза! Меня устроили на ночевку в застенке, на грубой циновке, и это еще далеко не самое гнусное из того, что они со мной натворили. Шпики заинтересовались моим жильем и перетасовали всю мою переписку.

Полномочный представитель его католического величества приподнялся на подушках и, схватив собачонку за загривок, в сердцах швырнул ее на ковер:

— Не может быть!

Курро посерьезнел:

— Исабелита, берегись, приклеят тебе горчичник на одно место!

— Где ты хранил мои письма?

— В сундуке за семью замками.

— Знаю я тебя, Курро! Ты явился с этими идиотскими россказнями для того, чтобы выудить из меня деньги.

— Увы, это не россказни, Исабелита!

— Тебе не кажется, что ты перешел все границы бесстыдства?

— Спасибо на добром слове, Исабелита, но в данном случае все это целиком дело рук лисенсиата Лопеса де Саламанка.

— Куррито, ты мерзавец!

— Пусть бык меня забодает и растопчет!

— Такие письма приличные люди сжигают! Должны сжигать!

— И тем не менее всегда сохраняют!

— А что, если тут замешана рука тирана? Страшно подумать! Положение чрезвычайно сложное и деликатное!

— Уж не хочешь ли ты меня уверить, что впервые попадаешь в такое?

— Не береди мою рану! В нынешних обстоятельствах все это может стоить мне карьеры.

— Постарайся отвести удар!

— Я не в ладах с правительством.

— Если нельзя на прямой, то нельзя ли объехать его на кривой? Не мне тебя учить, душа моя!

Полномочный представитель его католического величества выпростал ноги из постели и схватился за голову:

— Если все это просочится в газеты, положение мое станет совершенно невозможным! И без того молчание газет обошлось мне очень и очень дорого!

— Попробуй перехитрить тирана Бандераса.

— Я готов удушить тебя!

— Желание вполне тебя достойное.

— Ты мерзавец, Куррито! Все эти шуточки ты выдумал, чтобы выудить у меня побольше денег! Зачем ты мучишь меня?

— Исабелита, видишь этот крест? Клянусь тебе всем самым для меня святым!

Барон упорно повторял:

— Ты мерзавец, Куррито!

— Брось дурака валять! Клянусь тебе ладанкой, которую моя бедная мать надела мне на шею в тот день, когда я покидал любимую Андалусию!

Сентиментальный отзвук покинутой родины увлажнил глаза Куррито. В тусклых голубоватых яйцевидных глазах его превосходительства вспыхнули иронические искорки.

— Будет об этом! Замени-ка мне лучше горничную.

— Бесстыдница!

Полномочный представитель его католического величества, надушенный и напомаженный, вышел в зал, где его ожидал дон Селес. Чувственный и упадочный скептицизм с литературными сентенциями и афоризмами расцвечивал, подобно румянам, психологический профиль дипломатической развалины, которая в тайниках своего сознания увенчивала врожденное свое любострастие классическими лаврами. Бывая в обществе, он любил при случае, щегольнуть своими извращенными вкусами с откровенным цинизмом римского патриция. На языке у него всегда вертелась какая-нибудь галантная двусмысленная эпиграмма, которой он готов был огорошить своих молодых неискушенных коллег, лишенных фантазии и классической образованности. С нескромной откровенностью он интригующе называл себя жрецом Гебы и Ганимеда^{116}. Под маской фривольного цинизма таился, в сущности, обман, ибо никогда он не был жрецом Гебы. Барон де Беникарлес афишировал эту показную свою склонность, флиртуя в дамском обществе, рассыпая направо и налево каламбуры, острые словечки, нашептывая интимные любезности. Женщины его круга находили очаровательным этот ходячий скептицизм в дипломатическом мундире, эти красноречивые параболические орбиты рук, затянутых в лондонские перчатки, сдобренные острословием и улыбками, которые своим великолепием живо напоминали о ювелирном искусстве зубных золотых дел мастеров. Его словечки мигом подхватывались и разносились по городу достигшими осенней спелости матронами: жизнь могла бы быть милостивее к нам, раз уж мы взяли на себя труд родиться. Сколь упростилась бы наша жизнь, если б на свете было поменьше дураков, если б не болели зубы, если б банкиры прощали нам наши долги. Год смерти должен быть установлен единым для всех, как срок призыва на военную службу. Но реформы эти являются, увы, несбыточными: по сравнению с достижениями современной техники Великий Архитектор явно поотстал. Его нужно было бы заменить административным советом из современных немецких и американских дельцов… Словом, полномочный министр его католического величества пользовался в глазах дам славой остроумца и философа. Впрочем, ни их восторженная лесть, ни нежные взгляды не могли совратить этого верного жреца Ганимеда.

— Дражайший Селес!

Войдя в зал, министр деланно улыбнулся, пытаясь не выдать волнения своей растревоженной подозрениями души. Дон Селес! Письма! Ухмылка Бандераса! Эта триада моментально возникла в его мозгу. Она вызвала в памяти еще одну, теперь уже давнюю неприятность при одном европейском дворе, причиной которой также послужили нескромные любовные письма. Досточтимый гачупин ждал стоя, держа шляпу и перчатки на выдававшемся вперед животе, словно на подставке. Бочкообразный и нелепый, он вышел было из золотистого полумрака с протянутой для приветствия рукой и как вкопанный остановился, напуганный избалованной собачонкой, которая, путаясь в ногах его превосходительства, заливалась пронзительным лаем:

— Никак не признает меня своим другом!

Дон Селес, словно сожалея об этом неприятном для него обстоятельстве, усердно тряс руку дряхлой развалины, которая взирала на него с успокоительной благосклонностью:

— Ваше лицо, дражайший Селес, говорит о каких-то серьезных новостях!

— К сожалению, дорогой друг, я и впрямь пришел с серьезными и малоприятными новостями.

Барон де Беникарлес с актерской наигранностью вопросительно взглянул на Селеса:

— Что случилось?

— Дорогой Мариано, мне было чрезвычайно прискорбно решиться на этот шаг. Но тяжелые финансовые обстоятельства, в которых оказалась наша страна, вынуждают меня просить вас вернуть одолженные у меня деньги.

Министр его католического величества с величавой напыщенностью пожал руку досточтимого гачупина:

— Селес, вы добрейший человек на свете! Разве я не чувствую, что вы испытываете, прося возвратить долг? Только сегодня я смог оценить в полной мере величие вашего сердца. Вы в курсе последних испанских событий?

— Разве прибыла почта?

— Я сношусь с Мадридом прямо по кабелю.

— Какие-нибудь политические изменения?

— Поссибилисты одержали верх.

— Да ну? Впрочем, это не удивляет меня. Я так и предполагал, но события развернулись быстрее, чем я думал.

— Селес, вы будете назначены министром финансов. И уж тогда вспомните меня, несчастного изгнанника. Разрешите обнять вас?

— Дорогой Мариано!

— Жизнь достойно увенчала вас, Селестино!

С деланной предусмотрительностью усадил он на диван пузатого богатея, придвинул кресло и с молодцеватым видом уселся рядом. Брюхо гачупина заходило от прилива счастья. Подумать только: Эмилио вызовет его телеграммой… Родина-мать!.. Смутное предвкушение новых высоких обязанностей, ожидающего его почета и грядущего величия захлестнуло его. Он испытывал странное ощущение безмерного роста собственного духа и одновременно усушения плоти. Дон Селес погрузился в нирвану^{117}. Неземной музыкой звучали скандируемые слова: священные обязанности… доклад, парламент… алтарь отечества. Лозунг «Все для родины!» наполнял его восторженным трепетом. Дебелая эта матрона с короной на голове, щитом и мечом в руках рисовалась ему сейчас прекрасной актрисой, декламирующей на залитых светом подмостках чудесные звучные стихи. Дон Селес видел себя облаченным в священные ризы, тщеславное воображение возносило его на крыльях расшитого золотом форменного фрака в заоблачные высоты. Так павлин распускает веер сказочного своего хвоста. Призрачные видения и расчетливые торгашеские выкладки проносились перед его взором в стремительном полете, образуя причудливые арабески. Досточтимый гачупин побаивался сокращения своих доходов: перед ним стоял выбор — эксплуатация индейцев и негров или служение матери-родине. Со вздохом расстегнул он камзол и достал бумажник:

— Дорогой Мариано, признаюсь вам как на духу, что в создавшихся в этой стране тяжелых финансовых обстоятельствах переезд в Испанию чреват для меня серьезными потрясениями. Вы знаете меня, знаете причины, побуждающие торопить вас, и потому, приняв во внимание добрую мою волю, вы не станете, надеюсь, ставить меня в затруднительное положение!..

Барон де Беникарлес, пряча улыбку, трепал уши своего Мерлина.

— Разлюбезнейший Селестино, мы напрасно поменялись ролями! Все ваши извинения, все ваши слова я рассматриваю как мне принадлежащие. Не вам их подобало произносить. Разлюбезнейший Селестино, не пугайте меня вашим бумажником, который для меня страшнее любого пистолета! Спрячьте его поскорее, и продолжим наш разговор! Я продаю в Аликанте усадьбу. Почему бы вам не приобрести ее? Это будет роскошным подарком другу и красноречивейшему трибуну! Решайтесь, я отдам вам ее почти задаром.

Дон Селес Галиндо закатил глаза. Лицо, окаймленное бурыми бакенбардами, озарилось загадочной улыбкой.

Усилием воли досточтимый гачупин вознес свою мысль до самых возвышенных пределов: чувство исторической ответственности и надуманного патриотизма побуждало его рассматривать переписку посла его католического величества с Куррито из Севильи как прямое поношение желто-красного знамени. «Извращения!» — и сразу откуда-то из глухого далека возникла перед ним улыбающаяся маска тирана Бандераса. «Извращения!» — проскандировала слог за слогом ядовито-зеленая челюсть. И дон Селес, как подобает возлюбленному сыну, тут же дал себе обет принести в жертву матери-родине охвативший его стыд, который красным пятном выступил на шишкообразной его лысине. Поползновение прикрыть позорные деяния посланника его католического величества показалось ему в этот момент неслыханным патриотическим актом. Брюхо богатея, волнуемое приступами великодушия, запрыгало, подобно речному поплавку. Барон, примостившись на краю дивана, испытующе смотрел на него с двусмысленно-сладенькой протокольной улыбкой. Дон Селестино с участливым состраданием протянул ему руку. Так, вероятно, Мария Вероника протягивала свое покрывало Иисусу Христу^{118}.

— Я достаточно пожил на этом свете. А когда человек поживет с мое, он вырабатывает определенную философию в отношении к людским слабостям. Вы понимаете меня, дорогой Мариано?

— Нет, признаться, не понимаю.

Барон де Беникарлес прищурился. Его голубоватые яйцевидные глаза сузились. Выражение лица дона Селеса вдруг совершенно изменилось. Насупившись, он вкрадчиво, доверительным тоном начал:

— Вчера полиция, превысив, с моей точки зрения, свои полномочия, задержала одного испанского подданного и произвела обыск в его доме… Повторяю: превысив свои полномочия.

Дипломатическое чучело понимающе кивнуло головой, проворчав:

— Знаю. Только что забегал ко мне с этой печальной новостью Куррито Душенька.

Полномочный министр его католического величества улыбался. Расплывшиеся по жирному лицу румяна придавали ему выражение сплюснутой саркастической маски. Дон Селес был поражен выдержкой посланника:

— Мариано, дело слишком серьезно! Нам надо условиться, как бы замять его.

— Разлюбезнейший Селестино, вы же сама невинность! Все это не имеет ровным счетом никакого значения.

Саркастическая маска полномочного министра сменилась сладострастной, отчего слой румян покрылся новыми трещинками. Селес заговорил еще более вкрадчиво и доверительно:

— Дорогой Мариано, мой долг предупредить вас. Письма находятся в руках генерала Бандераса. Быть может, я разглашаю политическую тайну, но вы, наша дружба, родина… Словом, дорогой Мариано, мы не можем, мы не должны забывать о престиже нашей страны! Письма в руках Бандераса…

— Мне приятно это слышать. Уверен, что господин президент сумеет их сберечь.

Тонко рассчитанная циничность барона де Беникарлеса несколько обескуражила Селеса, но он продолжал настаивать:

— Дорогой Мариано, я не хочу судить о содержании писем, но почитаю долгом предупредить вас о возможной опасности.

— Весьма вам признателен. Не советую, впрочем, поддаваться слишком смелым догадкам. Поверьте, что письма эти не имеют ни малейшего значения.

— Хотел бы надеяться. И все же, дорогой Мариано, я опасаюсь скандала.

— Неужто здешнее общество столь невежественно? Ведь это же смешно и глупо придавать значение подобным пустякам!

Дон Селес кивнул головой, поддакнув:

— Безусловно, и все-таки скандал надо предотвратить.

Барон де Беникарлес презрительно сощурился:

— Какая чепуха! Конечно, не буду от вас скрывать, что этот Куррито меня заинтересовал. Вы с ним знакомы? Советую, между прочим, познакомиться!

Посланник говорил с такой любезной улыбкой, с налетом такой элегантной чисто британской невозмутимости, что у сбитого с толку гачупина не хватило духу продолжать высокопарные свои наставления. Поняв, что они не достигают цели, он пробормотал, теребя перчатки:

— Нет, с ним я не знаком. Но вам, Мариано, я советую заручиться дружбой генерала.

— А вы полагаете, он плохо ко мне относится?

— Полагаю, что вам следовало бы с ним повидаться.

— Это верно. Повидаюсь непременно.

— Умоляю вас сделать это во имя матери-родины, во имя всей нашей колонии. Бы ведь хорошо представляете себе ее состав: по большей части люди грубые, прямолинейные, лишенные какой бы то ни было культуры… Если же вдруг по телеграфу придут свежие политические новости…

— Не премину тотчас сообщить! Желаю всяческих успехов! Воистину, вы великий человек, достойный нового Плутарха^{119}. С богом, дорогой Селес!

— Повидайтесь с президентом республики.

— Сегодня же вечером.

— Ухожу с радостной надеждой.

Отдернув занавеску, Куррито Душенька вылетел из своего тайника словно оглашенный:

— Исабелита! Ты была просто гениальна!

Барон де Беникарлес остановил его величественным жестом, исполненным благородного негодования:

— Подобный шпионаж кажется мне возмутительным!

— Посмотри мне в глаза!

— Я говорю серьезно.

— Будет придуриваться!

Нежный зеленоватый полумрак от кедров и миртов, росших в саду, обтекал занавески, едва волнуемые ветерком, пропахшим нардом. Сад вице-королевы расстилался внизу изящной геометрией фонтанов и миртов, прудов и ухоженных дорожек. Черные зеркала прудов среди кипарисных колонн походили на великолепные архитектурные клаузулы. Министр его католического величества с искрой высокомерия в голубом фарфоре глаз повернулся спиной к шкодливому юнцу и, выйдя на выбеленный крытый балкон, какие встречаются только в домах колониальной постройки, вставил в глаз монокль. Из сада устремлялись вверх по балкону сочные стебли вьюнков, а за окнами темнела густая зелень сада. Барон де Беникарлес приник лбом к витражу. Его долговязая, жеманная, энглизированная фигура выражала озабоченность. Куррито и Мерлин, не трогаясь со своих мест, созерцали разобиженную Исабелиту, погруженную в акварельный сумрак балкона, любовались причудливыми линиями его конструкции, сработанной из разных сортов пахучего дерева. Невольно приходили на память восточные и бурбонские лаки и менуэты, которые когда-то танцевали вице-короли и принцессы с поэтическим именем «Цветок миндаля». Очарование нарушил Куррито, смачно сплюнувший в сторону:

— Исабелита, сокровище мое, не испорти прическу! Или ты отыскиваешь на своей голове шишку лжи в предвидении вечернего визита? Придется-таки тебе пошевелить задом и сбегать на пару слов к тирану Бандерасу!

— Мерзавец!

— Исабелита, перестань ругаться! Подумаем лучше о спасении.

Его превосходительство полномочный министр Испании заказал карету на половину седьмого. Барон де Беникарлес, надушенный, нарумяненный, при всех орденах и регалиях, одетый с женственным изяществом, положил на столик в приемной свою шляпу, трость и перчатки. Ослабив стеснявший его пояс, он вернулся в спальню, аккуратно, чтобы не помять, задрал штанину и впрыснул морфий. Слегка прихрамывая, он снова подошел к столику и, встав перед зеркалом, надел шляпу и перчатки. В яйцевидных глазах и усталых складках у рта отражалось течение его мысли. Когда он надевал свои перчатки, ему явно вспомнились желтые перчатки дона Селеса. На смену перчаткам явились другие образы, замелькав со скоростью молодых бычков на арене. В сумбурном гуле обрывков фраз и неясных мыслей несколько слов все же связались в прочную цепь, полную эпиграфической силы: подонок… выродок… содомит! И с этого умопомрачительного трамплина мысль делает сальто-мортале и снова повисает в безвоздушном пространстве, невесомая, газообразная: «Дон Селес! Осел ты потешный! Чудо глупости!» Мысль, растворясь в смутно-радостном ощущении, преобразовывается в последовательно сменяющие друг друга пластические видения поразительной логической стройности и абсурдной конкретности сновидения. Дон Селес в пестром шутовском наряде откалывает номера на цирковой арене. «Это он, он, пузатенький гачупин! Вот шут гороховый! Моя выдумка про Кастелара удалась на славу. Этот болван Селес и впрямь вообразил себя министром финансов».

Отойдя от зеркала, барон прошел приемную и галерею, отдал какое-то распоряжение своему камердинеру и спустился вниз. Его оглушил грохот ослепительного водяного потока. Карета катилась, почти касаясь воды. Кучер, раздув от натуги щеки, с трудом сдерживал лошадей. У дверцы кареты застыл в почтительной позе лакей. В зеленом лунном сиянии, струившемся сквозь редкие облачка, фигуры приобрели отрешенный характер, какую-то бледную жестокую рельефность. Испанский полномочный министр, занеся ногу на подножку, вдруг поймал нужную, но никак не дававшуюся ему прежде мысль: «Если возникнет определенный казус, я не должен ставить себя в нелепое положение; отношение каких-нибудь четырех лавочников меня не спасет. Глупо восставать против мнения всего дипломатического корпуса. Глупо!» Карета катилась. Барон безотчетно приподнял шляпу. И только потом спохватился: «Кажется, кто-то со мной поздоровался. Интересно, кто?» С досадой взглянул на оглушенную музыкой, залитую светом, веселящуюся улицу. Испанские флаги развевались над лавками и ссудными кассами. Выглянув из кареты еще разок, вспомнил почему-то пьяное застолье в «Испанском казино». Затем по крутой спирали опустился на самое дно своего сознания, целиком отдавшись во власть изысканного, щекочущего нервы чувства отъединенности от мира. Замелькали в акробатическом кружении не связанные логически обрывки мыслей, образов, слов: «Эх, назначили бы меня в Центральную Африку, где, слава богу, нет испанской колонии… А все же шут гороховый этот пузатый Селес!.. Лихо это получилось с Кастеларом!.. Быть может, чуточку зло. Стыдновато, конечно. Шутка не из изящных… Но ведь он наверняка заявился с этими проклятыми векселями. Другого выхода не было. Осенило же меня! Долг, понятно, увеличится… Противно и унизительно. Но разве на жалованье, которое платит Каррера, проживешь? Стало быть, и грех невелик».

Раскачиваясь из стороны в сторону, карета въехала на Ринконада-де-Мадрес. Там шел петушиный бой. Стояла сосредоточенная тишина, изредка взрываемая приступами народного веселья. Барон вставил монокль, чтобы взглянуть на толпу, и тут же выронил его. Его литературное мышление, воспитанное на контрастных ассоциациях, унесло его в те далекие годы, когда он служил еще при европейских дворах. Вдруг он почувствовал, как ласковый ветерок донес запах померанцев. Карета проезжала мимо монастырского сада. Зелень неба напомнила полотна Веронезе^{120}. Луна плыла в ореоле итальянских, английских и французских стихов. Дипломатическая развалина расшивала на канве горестных и сладостных воспоминаний разрозненные контуры скакавших вразброд мыслей. «Объяснения! К чему они? Разве эти чугунные головы могут понять?» По причудливым законам образного мышления, отдельные слова и всплывавшие в памяти наброски сложились вдруг в сказочно-прекрасную картину путешествия по экзотическим странам. Вспомнилась его коллекция мраморов. Улыбающийся голопузый идол напомнил ему дона Селеса. Мелькавшие образы снова обрели конкретно-словесные связи: «Мне будет жаль покинуть эту страну. С ней связано слишком много воспоминаний. Очень дорогие для меня связи. Было все: и мед и перец. Конечно, жизнь повсюду одинакова… Мужчины, понятно, лучше женщин. Вот в Лиссабоне… Среди юношей встречаются настоящие Аполлоны… Возможно, меня уже никогда не покинет тоска по тропическим местам. Во всем тут есть какая-то особенная прелесть обнаженности!» Карета продолжала путь. Порталитос-де-Хесус, Пласа-де-Армас, Монотомбо, Ринконада-де-Мадрес переливались красочными огнями лавок, пестрели серебряными изделиями, индейскими ножами, бусами, столиками с азартными играми.

Перед зданием английской миссии царила праздничная кутерьма. Царапнув край тротуара, подкатила карета. Кучер, надув щеки, осадил лошадей. У дверцы застыл в почтительной позе лакей. Когда барон вылезал из кареты, ему привиделась какая-то женщина в мантилье. Раскрыв черные щупальца рук, она как будто просила его о чем-то. Видение исчезло. Быть может, старуха так и не смогла пробраться к карете. Задержавшись мгновение на подножке, барон окинул взглядом праздничную веселящуюся толпу. Вошел в здание посольства. Ему показалось, что кто-то его окликнул. Так и есть, кто-то окликнул. Но повернуться не успел. Два посланника, два оракула протокола, задержали его. Приветственно взмыли шляпы. Оракулы стояли на первой ступеньке лестницы, под сверкающей яркими огнями люстрой, перед зеркалом, в котором их фигуры отражались в скошенной перспективе. Барон де Беникарлес, рассеянный, погруженный в свои мысли, ответил им, церемонно сняв шляпу. Образ старухи с руками-щупальцами под мантильей опять мелькнул перед ним и снова исчез, оставив в памяти отзвук его имени, голос, который его звал. Он машинально улыбнулся двум фигурам, поджидавшим его под ослепительной люстрой. Обмениваясь светскими любезностями, он поднялся по лестнице, сопровождаемый послами Чили и Бразилии. Картаво пробормотал в нос с протокольным изяществом:

— Полагаю, мы первые?

Со смутным беспокойством оглядел себя: не завернулась ли штанина. Он все еще чувствовал боль от укола морфия… Ослабла одна подвязка. Беда!.. Нелепо, что у бразильского посланника желтые перчатки дона Селеса!

Декан дипломатического корпуса — сэр Джон Г. Скотт, министр всемилостивейшего британского величества — выражал свои пуританские сомнения на бедном французском языке, уснащенном характерным английским придыханием. Росточку он был небольшого, коренастенький, с брюшком бонвивана и крупной лысиной умудренного жизнью старца. Лицо его румянилось невинностью, а синева все еще детских, по-утреннему широко распахнутых глаз прорезывалась искоркой коварства и подозрительности.

— Англия уже выразила в ряде заявлений свое неодобрение по поводу несоблюдения элементарных законов войны. Англия не может оставаться безучастной к расстрелу военнопленных в нарушение норм и соглашений, принятых всеми цивилизованными народами.

Представители латиноамериканской дипломатии одобрительным гулом заполняли паузы, образовывавшиеся в момент, когда досточтимый сэр Джон Г. Скотт отхлебывал из стакана очередной глоток бренди с содовой. Испанский посланник, увлекшись сентиментальным флиртом, не спускал глаз с посланника Эквадора доктора Анибала Ронкали, креола, наэлектризованного, черноволосого, с горящим взором, изящно сложенного, исполненного неги и трепетности китайской тени. Немецкий посланник фон Эструг никак не мог дошептать какое-то неимоверной длины немецкое слово на ухо австрийскому посланнику графу Криспи. Представитель Франции с притворным вниманием вслушивался, поблескивая моноклем, прикрывавшим половину лица. Вытерев губы, досточтимый сэр Джон продолжал:

— Христианское чувство человеческой солидарности побуждает нас испить из одной общей чаши, побуждает нас объединиться и потребовать от здешнего правительства соблюдения международного законодательства, касающегося сохранения жизни и порядка обмена пленными. Вне всякого сомнения, правительство этой республики не может остаться глухим к совместному представлению дипломатического корпуса. Представитель Англии набросал в общих чертах совместную позицию, но, конечно, чрезвычайно важно было бы услышать теперь конкретные мнения членов дипломатического корпуса. Господа министры, вот для этого я и пригласил вас сюда. Приношу вам свои глубочайшие извинения за беспокойство, но долг декана вынудил меня решиться на этот шаг.

Латиноамериканская дипломатия продолжала одобрительно гудеть и приносить поздравления представителю его всемилостивейшего британского величества. Бразильский посланник, коротышка, лицом походивший на азиатского мандарина или бонзу, взял слово, чтобы ответить сэру Джону Г. Скотту. Он жестикулировал, взмахивая зажатыми в руке перчатками. Барон де Беникарлес был глубоко возмущен: снующие перед его носом желтые перчатки отвлекали от флирта. Он встал и со светской улыбкой подошел к посланнику Эквадора.

— Перчатки нашего уважаемого бразильского коллеги просто нестерпимо напоминают яичный желток.

Первый секретарь французской миссии, замещавший отсутствующего посланника, пояснил:

— Это кремовый цвет. Последний крик сент-джемской моды.

Барон де Беникарлес с ироническим удивлением припомнил вдруг дона Селеса. Посланник Эквадора, встав с кресла и встряхивая черного дерева кудрями, напыщенно заговорил. Барон де Беникарлес, большой любитель всех тонкостей протокола, глядел на преувеличенную жестикуляцию своего молодого коллеги, слушал водопад метафор. Страдание, смешанное с явной симпатией, отразилось на лице барона. Анибал Ронкали предлагал испано-американским дипломатам собраться под председательством испанского посланника на свое особое, предварительное заседание. По мысли эквадорского посланника, орлятам, расправляющим крылья для героического полета, сперва надлежало собраться возле матери-орлицы. Другие латиноамериканские дипломаты выразили свое согласие одобрительным гулом. Барон де Беникарлес поклонился: он благодарил за честь от имени матери-родины. Сжимая своими руками одалиски темную руку эквадорца, склонив голову набок, со сладенькой улыбкой монашки и хищным взглядом пройдохи барон жеманно заметил:

— Дорогой коллега, соглашаюсь при условии, что секретарем будете вы!

Анибал Ронкали почувствовал живейшее желание высвободить свою руку из цепких пальцев испанского посланника. Он испытывал гадливость, смешанную даже с некоторым страхом, пережитым еще в ранней юности. Вспомнилась разрумяненная старуха, которая подзывала его из-за угла, когда он шел в лицей. Страшная старуха, настырная, как грамматическое правило! А дипломатическая развалина и не думала выпускать руку и, казалось, даже собиралась похоронить ее на своей груди. Барон говорил с аффектированным увлечением. В глазах его читался циничный призыв. Эквадорский посланник сделал усилие и высвободил руку.

— Извините, господин министр. Я должен поблагодарить английского посланника.

Барон де Беникарлес подтянулся и, вставив монокль, сказал:

— Я жду ответа, дорогой коллега.

Анибал Ронкали поспешил в знак согласия тряхнуть черными своими кудрями и быстро удалился со странным чувством беспокойства, словно слыша за спиной сюсюканье той раскрашенной старухи, что подстерегала его на пути в лицей. Он присоединился к кружку, где благостный полномочный представитель Великобритании с улыбкой принимал поздравления своих коллег. Барон, до боли затянутый в корсет, высоко неся голову, покачивая бедрами, подошел к послу Соединенных Штатов. Ажиотаж, который царил в группе, воскурявшей фимиам британскому дипломату, привлек внимание внушительного фон Эструга, представителя германской империи. За ним, как тень, последовал шафрановолицый граф Криспи, представитель Австро-Венгерской империи. Доверительно заговорил янки:

— Досточтимый сэр Джон Скотт красноречиво выразил гуманные чувства всего дипломатического корпуса. Все это сущая правда. Но разве может быть оправдано вмешательство, даже в порядке совета, во внутренние дела данной республики? Конечно, республика переживает сегодня революционное потрясение, и потому понятны неизбежные, к сожалению, репрессии. Верно, что мы являемся свидетелями казней, слышим винтовочные залпы, затыкаем уши, закрываем глаза, подаем советы… Господа, не слишком ли мы сентиментальны? Правительство генерала Бандераса, сознавая свою ответственность и достаточно трезво оценивая обстановку, признает необходимым действовать со всевозможной строгостью. Разве в подобных обстоятельствах дипломатический корпус имеет право вмешиваться в его компетенцию?

Германский посланник, чистокровный семит, нажившийся на боливийских каучуковых плантациях, с самоуверенностью полиглота выражал свое одобрение на испанском, английском и немецком языках. Граф Криспи, лысый, сурового вида господин, тоже выражал свое одобрение, ублажая свои шафрановые усы чистейшей французской речью. Представитель его католического величества колебался, на зная, к кому примкнуть. Три дипломата, янки, немец и австриец, репетируя трио своего несогласия, заставляли его подозревать о существовании какой-то интриги, и барону стало обидно, что ныне в этом, казалось бы, столь знакомом ему мире все интриги плетутся без его участия. Досточтимый сэр Джон Скотт снова заговорил:

— Да будет мне позволено просить любезнейших моих коллег соблаговолить занять свои места.

Маленькие заговорщицкие группки рассеялись. Господа министры, рассаживаясь по местам, продолжали перешептываться, отчего в зале стоял разноязыкий, хоть и приглушенный гул. Сэр Скотт в словах, исполненных пуританского благочестия, снова предложил почтеннейшему дипломатическому корпусу чашу, наполненную самыми гуманными чувствами. В результате плодотворной дискуссии была составлена нота. Ее подписали представители двадцати семи стран. Это был акт высочайшей мудрости и человеколюбия. Отчеканенный в лаконичном стиле телеграфной депеши, он облетел все крупнейшие газеты мира: «Санта-Фе-де-Тьерра-Фирме. Достопочтенный дипломатический корпус согласился направить ноту правительству республики. Нота, которой придается чрезвычайное значение, рекомендует прекращение торговли спиртными напитками и требует усиления охраны иностранных миссий и банков».

Генерал Бандерас бросил монету. Донья Лупита, изукрашенная перстнями и ожерельями, заправляла игрой, сидя под пестрым зонтом на цветной циновке между кофейной жаровней и ступкой для толчения кукурузной муки.

— Лягушка!

— Ква! Ква!

По злокозненному капризу тирана, льстивый и не в меру суетливый Начито участвовал в игре наряду с другими куманьками. Зеленая маска смаковала яд оскорбления, который со вчерашнего дня разъедал его душу. Скривившись в ядовитой улыбке, тиран прошамкал:

— Лисенсиат Вегильяс приготовьтесь. В следующей партии вы будете моим партнером. Постарайтесь быть на высоте своей репутации, не роняйте ее. Да, никак, вы дрожите? Такой молодец и так разнюнился! Стаканчик лимонада очень вас подкрепит. Милый лисенсиатик, если не возьмете себя в руки, очень и очень повредите своей репутации! Не грустите, лисенсиат! Рекомендую, лимонный напиточек очень веселит душу. Договоритесь со старой ведьмой и устройте отвальную на славу: хорошо покидать этот мир с музыкой, а мы уж помолимся за упокой вашей души.

Начито, с опухшим от слез красным носом, раскачивался на расставленных циркулем ножках и тяжко вздыхал:

— Эта сильфида^{121} из публичного дома погубила меня!

— Вы, кажется, начинаете бредить!

— Генерал, меня погубили призраки, души усопших! Пожалейте меня! Хоть капельку надежды, молю вас! Только одну-единственную капельку! Даже в самой проклятой богом пустыне розовый куст надежды кажет свои цветы! Человек не может жить без надежды. Любая самая ничтожная пташка и та имеет надежду: ветка под ней подламывается, а она поет, ибо знает, что есть крылья и они не дадут ей упасть. Рассветный луч и тот рождается с надеждой. Возьмите какое угодно существо, оно непременно украшает себя зеленым плащом богини надежды! Голос ее звучит во всем сущем! Лучистый ее взгляд проникает в самые страшные тюремные подземелья! Она утешает даже приговоренного к смерти, обещая ему помилование в последний момент!

Ниньо Сантос извлек из кармана сюртука платок монастырского служки и отер им свой череп:

— Чав! Чав! Похоже, милейший лисенсиатик, что вы сильно поднаторели в красноречии. Не иначе как сам доктор Санчес Оканья подзанялся с вами в Санта-Монике. Чав! Чав!

Прихлебатели радостно загоготали.

Донья Лупита, вертлявая и услужливая, обносила гостей прохладительными напитками, которые под лучом солнца светились всеми цветами радуги. Ниньо Сантос то прихлебывал лимонад, то поглядывал на старуху в кораллах, хлопотавшую с улыбчивой рабской угодливостью.

— Чав! Чав! Донья Лупита, порой мне кажется, что ваши чары нисколько не слабее чар царицы Клеопатры. Из-за четырех пустяковых бокалов вы произвели в стране бог знает какой тарарам. Вы усложнили обстановку куда больше, чем почтеннейший дипломатический корпус. Сколько бокалов разбил у вас полковник ла Гандара? Донья Лупита, меньше чем за один боливар вы запродали его революционным смутьянам! Такого и чары египетской царицы не натворили бы. Донья Лупита, судебное расследование, которого вы от меня потребовали, стало причиной множества роковых последствий: во-первых, оно явилось главной причиной измены полковника ла Гандары, во-вторых, ввергло в Санта-Монику сынка доньи Росы Пинтадо; в-третьих, Кукарачита Тарасена протестует против закрытия ее богоугодного заведения; и, в-четвертых, наконец, жалоба ваша послужила причиной дипломатического протеста со стороны министра его католического величества. Подумать только, ведь могут прерваться отношения с матерью-родиной! А вы, моя милая, стоите себе преспокойно и в ус не дуете! И еще, шутка сказать, четыре жалких ваших бокала стоимостью в грош, меньше чем в грош, побудили меня отказаться от упоительных лягушачьих концертов нашего славного лисенсиата Вегильяса.

— Ква! Ква!

Начито, чтобы пуще разжалобить тирана, подхватил насмешку, подражая кваканью и прыжкам лягушки. С пасторским отвращением тиран оборвал его:

— Хватит разыгрывать шута, господин лисенсиат! Ваши жалкие кривлянья никак не подействуют на наших добрых друзей, которым предстоит судить вас. Поймите, что это всё умы просвещенные, каких не сыщешь даже в парламентах дряхлой Европы.

— Ювенал^{122} и Кеведо! — выпалил толстопузый гачупин, поглаживая рыжие свои баки и от избытка чувств работая кадыком, как кузнечными мехами.

Старая ведьма крестилась.

— Пресвятая богородица, а ведь обвел нас нечистый!

— Да уж подгадил, нечего сказать.

— Жизнь такая запутанная штука, что порой и святому из святых не избежать преисподней!

— Отлично сказано, донья Лупита. Но разве собственная ваша душа не содрогается от того, что вы послужили причиной стольких бурных событий, стольких потрясений?

— Хозяин, не нагоняйте на меня страху!

— Донья Лупита, неужели вы не дрожите при мысли о том, что придется держать ответ перед вечностью?

— Про себя я неустанно молюсь!

Тиран Бандерас устремил свой взгляд на дорогу.

— Чав! Чав! Того, у кого зрение поострее, прошу взглянуть и сказать, что это за отряд движется там, вдали? Всадник, который находится впереди, не уважаемый ли это дон Роке Сепеда?

Дон Роке, подъехав в сопровождении четырех конных индейцев, остановился по другую сторону ограды. Смуглое лицо, расшитая золотом шляпа в руке, конская сбруя, покрытая серебряной насечкой, в лучах заходящего солнца придавали всаднику облик средневекового рыцаря-монаха. Тиран Бандерас с квакерской вкрадчивостью разыгрывал фарс душевного приема:

— Счастлив видеть вас в здешних местах! А ведь, в сущности, самому Сантосу Бандерасу надлежало навестить вас. Милостивый государь дон Роке, зачем вы изволили утруждать себя? Это я, ваш покорный слуга, должен был поспешить к вам домой и от имени моего правительства принести вам почтительнейшие извинения. Конечно же, я должен был послать к вам адъютанта с просьбой об аудиенции. Доведя свою любезность до крайности, вы не только утрудили себя, но и поставили в неловкое положение меня, ибо обязанность нанести визит лежала на Сантосе Бандерасе.

Дон Роке спешился. Тиран Бандерас двинулся к нему с широко раскрытыми дружескими объятиями. На монастырской скамеечке, откуда открывался вид на умиротворенное южное море, по которому в широком пожаре заката протянулись солнечные лучи, завязалась неспешная доверительная беседа.

— Чав! Чав! Счастлив вас видеть.

— Господин президент, прежде чем отправиться в деревню, я почел своим долгом повидаться с вами. К акту вежливости присоединяется моя глубокая любовь к республике. Меня посетил ваш адъютант, господин президент, и совсем недавно мой старый товарищ Лауро Мендес, государственный секретарь по иностранным делам. Вот я и начал действовать в духе той беседы, которую мы имели с государственным секретарем и о которой, как я надеюсь, вы уже осведомлены, господин президент.

— Государственный секретарь поступил скверно, не сказав вам, что действует по моему указанию. Я люблю откровенность. Дорогой мой друг, национальная независимость переживает опасный кризис, вызванный грязными махинациями иностранцев. Почтенный дипломатический корпус — эта штаб-квартира бандитствующих колониалистов — старается нанести нам удар в спину, распространяя по телеграфу всевозможные клеветнические измышления. Дипломатия располагает средствами и агентами по распространению клеветы и использует их против республики Санта-Фе. Каучук, рудники, нефть разжигают алчность янки и европейцев. Я предвижу часы высшего напряжения для всех истинных патриотов. Не исключено, что нам грозит военная интервенция. Перед лицом этой опасности я вам хочу предложить перемирие. И вот с этой-то целью я и добивался встречи! Чав! Чав!

Дон Роке переспросил:

— Перемирие?

— Перемирие до разрешения международного конфликта. Выдвиньте ваши условия. Со своей стороны, я предлагаю начать с широкой амнистии всем политическим заключенным, которые не были захвачены с оружием в руках.

Дон Роке пробормотал:

— Амнистия — это акт справедливости, который я приветствую без всяких оговорок. Но как же быть с теми, кто был облыжно обвинен в заговорах?

— Амнистия распространится на всех!

— А предвыборная кампания будет и в самом деле свободной? Правительственные политические агенты не будут вмешиваться?

— Абсолютно свободной и охраняемой законом. Скажу больше: главная моя цель — умиротворение страны, и тут я предлагаю вам честное сотрудничество. Сансот Бандерас не какой-нибудь честолюбец, в чем обвиняют его недовольные. Благо республики для меня превыше всего. Счастливейшим днем моей жизни будет тот, когда я, как Цинциннат, всеми забытый, смогу вернуться к возделыванию своего клочка земли. Стало быть, вы и ваши друзья снова обретаете полную свободу и все гражданские права. Но вы, как человек лояльный и добрый патриот, должны будете направить революцию в русло законности. Если в ходе избирательной борьбы народ предпочтет отдать свои голоса вам, я первый подчинюсь волеизъявлению нации. Дон Роке, я восхищен вашими гуманистическими идеалами, и мне грустно, что не способен разделить ваш столь утешительный оптимизм. В этом трагедия правителя! Вы, креол, принадлежащий к лучшему роду, отрицаете креолизм. Я, чистокровный индеец, решительно не верю в способности и добродетели своей расы. Вы мне представляетесь лучезарным просветителем, идеалистом, ваша вера в предназначение туземного племени напоминает мне блаженной памяти Бартоломе де Лас Касаса^{123}. Вы хотите рассеять тот мрак, которым окутывали душу индейца триста лет колониального владычества. Цель замечательная, не спорю! Поверьте, достижение ее — сокровеннейшее желание Сантоса Бандераса. Дон Роке, тогда минуют нынешние обстоятельства и вы сможете победить меня, повергнуть меня, пробудить своей победой — которой я первый буду радоваться — все дремлющие силы моей расы. Ваше торжество — частный случай моего поражения не в счет — явится торжеством непреходящего влияния индейца на исторические судьбы родины. Дон Роке, усильте вашу пропаганду, добейтесь чуда в рамках законности и верьте, что я первый стану благословлять вас. Дон Роке, благодарю вас за то, что вы меня выслушали, и прошу вас со всей откровенностью высказать свои соображения. Мне бы не хотелось, чтобы вы неосторожно связали себя обещанием, которое потом не в силах будете сдержать. Посоветуйтесь со своими единомышленниками и передайте им от имени Сантоса Бандераса оливковую ветвь.

Дон Роке смотрел на него с таким прямодушием, откровенностью и наивностью, что на его лице трудно было не заметить некоторого сомнения:

— Перемирие!

— Да, перемирие. Священный союз. Дон Роке, мы должны с вами спасти независимость родины.

Тиран Бандерас патетически раскрыл объятия. Порывы ветра нет-нет да доносили до них обрывки веселых восклицаний генеральских прихлебателей, которые в сумеречной глубине площадки измывались над лисенсиатом Вегильясом.

Дон Роке на скаку приветственно помахивал с дороги белым платком. Приникнув к ограде, Ниньо Сантос отвечал ему взмахами шляпы. Конь и всадник уже скрылись в высоких зарослях кукурузных полей, и теперь виднелась только рука с белым платком:

— Чав! Чав! Ишь, голубок!

Мумия, насмешливо скривив и без того ядовитую зеленую гримасу своего рта, воззрилась на подавленную ужасом старуху, которая, сидя на круглой цветной циновке между кофейной жаровней и ступкой для толчения кукурузной муки, перебирала четки, с безысходной тоской думая о наступившей священной ночи. По знаку тирана она встала:

— Ваша милость, мирские козни могут ввергнуть в геенну огненную и самого святого.

— Придется тебе, старуха, сбросить чары Клеопатры.

— Когда бы мир от этого стал лучше, я готова сбросить их хоть сейчас.

— Четыре жалких посудины, разбитых на вашей стойке, вызвали этот дьявольский переполох. Взгляните только на моего друга-меломана, попавшего в беду и обвиненного в государственной измене! Не исключено, что ему вынесут смертный приговор!

— И во всем повинны мои чары?

— Будущие историки в этом разберутся. Лисенсиат Вегильяс, попрощайтесь со старой ведьмой и простите ей невольный ее грех. Явите благородство: облачитесь в рубище и поразите потешающихся над вами друзей великодушным жестом!

— Ювенал и Кеведо разом! — вырвалось у гачупина.

Мумия взглянула на него с нескрываемым презрением:

— Почтеннейший дон Селестино, уж не хотите ли вы, чтобы надо мною начали смеяться? При чем тут Кеведо и при чем тут Ювенал? Сантос Бандерас, хотели вы сказать: единственная фигура на всем континенте. Чав! Чав!

Доктор Карлос Эспарса, посланник Уругвая, с насмешливо светским выражением на лице выслушивал доверительные жалобы своего дорогого коллеги доктора Анибала Ронкали, посланника республики Эквадор. Они ужинали в офицерском клубе.

— Барон де Беникарлес поставил меня в чрезвычайно щекотливое положение. Конечно, в моих мужских качествах никто не сомневается и мне нечего бояться дурацких сплетен, однако поведение испанского посланника становится слишком назойливым и даже неприличным. Посмотрел бы ты на его двусмысленные улыбочки и затуманенные нежностью взгляды!

— Ничего не попишешь, друг мой! Влюбленность есть влюбленность!

Доктор Эспарса, близорукий, лысый, элегантно одетый, вставил в глаз монокль в черепаховой оправе. Анибал Ронкали посмотрел на него с полусердитой улыбкой:

— Тебе лишь бы посмеяться.

Посланник Уругвая извинился с шутливым удивлением:

— Чему уж тут смеяться, Анибал! Смотри, ты дразнишь его своим развевающимся плащом, словно быка. А это, как ты понимаешь, может привести к дипломатическим осложнениям с матерью-родиной!

Посланник Эквадора нетерпеливо тряхнул кудрями:

— Хватит издеваться!

— Что же ты думаешь предпринять?

— Понятия не имею.

— Конечно, откажешься от секретарства, которое тебе предложили, и тем самым устранишься от участия в великом предприятии, о котором ты еще вчера так красочно повествовал?

— Безусловно.

— Чтобы не оказаться в з…..е?

— Оставь свое дешевенькое острословие.

— Я не острю. Повторяю, что у тебя нет серьезных оснований для того, чтобы упускать надежду на скорейшее осуществление столь блистательных замыслов. Орлица и орлята, расправляющие крылья для героического полета! Ты, брат, нашел счастливое выражение! Вот что значит быть великим лириком!

— Не надо смеяться, дружище.

— Лириком, сентиментальным, чувственным и чувствительным, назвал бы тебя Лебедь Никарагуа, наш великий Рубен Дарио^{124}! Вот почему вы не можете провести границу между задачами дипломатии и ухаживаниями испанского посланника.

— Давай поговорим серьезно, дружище. Что ты думаешь об инициативе сэра Джона?

— Это только первый шаг.

— А что последует за этой нотой?

— Трудно сказать! За этой нотой могут последовать другие… Все зависит от позиции, которую займет президент Бандерас. Сэр Джон, такой сердечный, такой благостный, в сущности, добивается двадцатимиллионной компенсации для «Вест компани лимитед». Лишнее доказательство того, что под ангельским покровом нередко таится черная душа.

— Нота, вне всякого сомнения, всего лишь зондаж. А какова, по твоему мнению, будет реакция генерала? Согласится его правительство на такую компенсацию?

— Наша Америка, к сожалению, продолжает оставаться европейской колонией… Возможно, однако, что это на руку правительству Санта-Фе. Оно прекрасно понимает, что устремления революционеров расходятся с интересами иностранных компаний. Тиран Бандерас без труда выдержит удар дипломатического рога. Его поддержат и хозяева земли — креолы, и иностранный капитал. В случае нужды правительство может отказать в компенсациях, зная, что революционный радикализм никогда не встретит поддержки со стороны иностранных держав. Само собой разумеется, что на эмансипацию индейцев мы должны смотреть как на неизбежность. Вряд ли есть смысл закрывать глаза на действительность. Но признание конечной неизбежности не есть еще признание непосредственной опасности. Смерть, к примеру, неизбежна, и тем не менее все мы тужимся оттянуть ее. Дипломатический корпус действует разумно, защищая устарелые политические организмы. Мы являемся костылями для этих хроников, которые, подобно древним этическим учениям, умирают и все никак не могут умереть.

Морской бриз шевелил шторы, а синяя гладь моря, окутанная сумерками, светилась опаловым сиянием маяков и огоньками мачтовых фонарей.

Дымя сигарами, посланники Эквадора и Уругвая вышли на террасу. При их появлении японский посланник Ту Лаг Ти привстал с бамбуковой качалки с деланной любезностью восточного дипломата. Он смаковал кофе, заглядывая время от времени сквозь золотые очки в лежащую перед ним английскую газету. Латиноамериканские посланники подошли к нему: последовал обмен любезностями, улыбками, рукопожатиями, опереточными поклонами, французским щебетанием. Слуга, вертлявый, подвижный мулат, неусыпно стороживший желания дипломатов, услужливо пододвинул им качалки. Анибал Ронкали, потряхивая длинными кудрями, пустился в восторженные рассуждения о красоте ночного неба, прелестях лупы и моря. Ту Лаг Ти, японский посланник, глядя раскосыми, настороженно-подозрительными глазами, слушал его с неуловимо-таинственной усмешкой на сжатых губах, похожих на две темные стрелки, изогнувшиеся вокруг белых зубов. Посланник Эспарса, любитель экзотики, заметил:

— Вот в Японии ночи должны быть особенно хороши.

— О, да!.. Удивительные! Но эта ночь тоже носит на себе отпечаток японского очарования!

Голос у Ту Лаг Ти был слабый, с сходящим на нет пьяниссимо, движения угловаты и отрывисты, как у заводной куклы. Усмехнувшись своей непонятной улыбкой, японец сказал:

— Дорогие коллеги, я до сих пор так и не знаю вашего мнения о выработанной дипломатическим корпусом ноте?

— Это лишь первый шаг!..

Посланник Эспарса подчеркнул свои слова двусмысленной улыбкой. Японский посланник продолжал допытываться:

— Мы все так поняли. Это очевидно. Только первый шаг. Ну а какие будут последующие шаги? Не нарушится ли согласие дипломатического корпуса? Куда мы идем? Английский посланник действует под давлением своих глубоко гуманных чувств, но это благородное побуждение может встретить отпор. Все иностранные колонии без исключения являются носителями интересов, мало согласующихся с идеалами здешней революции. Испанская колония, такая многочисленная, такая влиятельная, и столь связанная с креолизмом в своей повседневной деятельности, в чувствах и понимании социальных проблем, откровенно враждебна той аграрной реформе, которая предусматривается планом Самальпоа. В данный момент — согласно моим сведениям — она замышляет выступление, которое должно сблизить ее позиции с позицией правительства республики. Не случится ли так, что досточтимый сэр Скотт окажется одиноким в своей гуманной, впрочем, деятельности?

Карлос Эспарса хитро прищурил свои близорукие умные глаза:

— Дорогой коллега, согласитесь, что дипломатические отношения не могут регулироваться прекрасными евангельскими нормами.

Ту Лаг Ти жалобно мяукнул:

— Япония подчиняет интересы своих подданных, здесь проживающих, принципам международного права. Хотя сознаюсь, рискуя даже показаться излишне откровенным, я не могу скрыть своего пессимизма относительно той моральной поддержки, которую некоторые из наших коллег оказывают похвальным побуждениям английского представителя. Как человек чести, я не верю инсинуациям и злословию некоторых оборотней, излишне преданных правительству здешней республики. «Вест компании! Какая нелепость!

Последнее восклицание, перешедшее в змеиное шипение, растворилось в едкой неуловимой азиатской улыбке Ту Лаг Ти. Анибал Ронкали нежно поглаживал свои усы и с легкой дрожью на губах напевал про себя какой-то сентиментальный мотивчик. Он говорил с нервной жестикуляцией, от которой подрагивали упругие, как хвосты ящериц, черные его кудри:

— Доктор Бандерас не посмеет закрыть лавки, торгующие спиртными напитками. Если он это сделает — произойдет революция. Праздники вроде сегодняшнего — единственная отрада метисов и индейцев!

Доносились отголоски ярмарочного веселья. Плясали ряды развешанных по улице пестрых фонариков. В конце улицы крутилось чертово колесо. Несшиеся оттуда истерические выкрики гипнотизировали кошек, усеивавших карнизы домов. Улица то и дело озарялась световыми вспышками, сопровождавшими акробатические номера ветра — канатоходца на проволоке, увешанной фонариками. А вдали, над звездной туманностью праздничного города, громоздился черный силуэт крепости Сан-Мартин-де-лос-Мостенсес.

Тиран Бандерас, стоя у окна, направлял подзорную трубу на город Санта-Фе.

— Люблю иллюминацию! Не правда ли, друзья, красиво?

Кольцо прихлебателей окружало подзорную трубу и специально построенную вышку, на которую взобралась зеленая мумия.

— В хлебе и зрелищах народу нельзя отказывать. Ох, до чего же красива сегодня иллюминация!

Морской ветер доносил из Санта-Моники приглушенные выстрелы. Расстреливали революционеров.

— Народ, не зараженный пагубной пропагандой, прекрасен! Строгость ему на пользу!

Шайка прихлебателей, окружавших вышку, жадно внимала тирану.

Сантос Бандерас спустился с наблюдательной вышки и, присоединившись к своим куманькам, схватил за ухо лисенсиата Вегильяса.

— Ну что ж, может, послушаем в последний раз лягушачий концертик? Как ваше драгоценное горлышко? Не желаете ли прополоскать?

Прихлебатели встретили шутку циничным смехом, в котором, однако же, проскальзывали и страх и лесть. Начито всхлипнул:

— Какой чистоты голоса можно требовать от приговоренного к смерти?

— Зря вы отказываетесь смягчить сердца ваших судей музыкой. Господа, старый дружок мой нынче обвиняется в государственной измене. Не будь он разоблачен, он погубил бы нас всех. Вы, конечно, помните, что вчера ночью я доверительно сообщил вам о своем намерении возбудить дело против полковника де ла Гандары в связи с его преступными действиями? Так вот, слова Сантоса Бандераса, сказанные в кругу друзей, стали известны за пределами этих стен. Ваше дело решить, какого наказания заслуживает этот болтун. Мною вызваны свидетели, и, если вы позволите, я велю их ввести для дачи показаний. Сам обвиняемый утверждает, будто одна публичная женщина во сне прочитала его мысли. До встречи с Вегильясом с этой женщиной провел магнетический сеанс некий доктор Поляк. Уж не с романом ли Александра Дюма мы имеем дело! Доктор, который магнетизирует и развивает ясновидение у девиц из публичного дома, разве это по меньшей мере не прямой потомок Жозефа Бальзамо? Помните роман? Вещица презанятная. А теперь мы с вами наяву переживаем этот романчик. Представьте себе нашего бравого лисенсиатика Вегильяса в роли соперника великого мулата! Сейчас он нам объяснит, куда он направлялся в обществе изменника полковника ла Гандары.

Начито запыхтел:

— Мы вышли вместе из одного заведения и дорогой болтали о пустяках.

— Оба были навеселе?

— Ваша милость, да по случаю такого праздника кто в Санта-Фе не был пьян! И вот этот мошенник, когда мы с ним шли и разговаривали, вдруг кинулся к какой-то двери. Кто-то в рубашке ему открыл. Ничего не понимая, я, как борзая, бросился за ним.

— Можете вы назвать заведение, в котором встретились, чтобы гульнуть?

— Генерал, не заставляйте меня краснеть, ибо это не то место, которое прилично называть в зале суда. Находясь перед таким благородным патрицием, как ваша милость, я немею от стыда.

— Отвечайте на вопрос. В каком притоне вы встретились с полковником ла Гандарой и о чем с ним беседовали? Лисенсиат, вы знали об ордере на арест полковника и, будучи в нетрезвом виде, неосторожным словом заронили у беглеца подозрение.

— Неужто моя многолетняя преданность не является достаточной гарантией?

— Возможно, вы сделали это непреднамеренно, однако суд Сантоса Бандераса не признает опьянение смягчающим обстоятельством. Вы пьяница, который проводит разгульные ночи в домах терпимости. Знайте, что каждый ваш шаг отлично известен Сантосу Бандерасу. Предупреждаю вас, что только правдивые показания могут смягчить наказание. Заблудший друг мой, я был бы рад протянуть вам руку и извлечь вас из той пропасти, в которую вы сами ввергли себя. Как вам известно, наш кодекс предусматривает за такого рода деяния самое суровое наказание.

— Господин президент, в жизни встречаются такие переплеты, которые захватывают вас врасплох и валят с ног, переплеты почище любого романа. В ту святую ночь я находился у одной кошечки, которая умеет читать чужие мысли.

— И такая ученая кошечка прозябает в доме терпимости и ждет, чтобы вы за ней поухаживали?

— Так, по крайней мере, случилось прошлой ночью в заведении Кукарачиты. Я расскажу все без утайки и хоть этим облегчу мою совесть. Увы, мы оба грешили. И это в ночь поминовения всех усопших! Клянусь честью, что у этой кошечки была заколдованная свечка, которая раскрывает чужие тайны. Она читала в мыслях.

— Лисенсиат, все это могло примерещиться вам только под действием алкогольных паров. Вчера, когда вы развлекались с индианкой, вы были в доску пьяны. Вы оказались предателем, разгласили мои секреты, находясь в объятиях продажной твари. Для охлаждения вашей чересчур пылкой плоти вас заключили в тюрьму. Отойдите, лисенсиат, в уголок, преклоните колена и попытайтесь вознестись мыслью к всеблагому. Вашими судьями будут наши любезные друзья, хотя и не исключено, что они вынесут вам смертный приговор. Сейчас по вашему делу будут выслушаны свидетели, и, если их показания пойдут вам на пользу, я первый скажу спасибо. Полковник Лопес де Саламанка, распорядитесь немедленно доставить для дачи показаний публичную женщину и доктора Поляка.

Остановившись в дверях, полковник Лопес де Саламанка пропустил вперед доктора Поляка. За ним на цыпочках вошла Лупита Романтик. Доктор Поляк, высокого роста, с густыми бакенбардами, широким лбом и гривой мудреца, был во фраке, с двумя ордепскими лентами на груди и розеткой в петлице. Сняв цилиндр, он отвесил церемонно-театральный поклон:

— Разрешите засвидетельствовать свое глубочайшее почтение высшему сановнику республики: Микаэлис Лухин, доктор каирского университета, знаток оккультных наук и последователь бенгальских брахманов.

— Вы сторонник учения Аллана Кардека^{125}?

— Я всего лишь скромный ученик Месмера^{126}. Кардекианский спиритизм не более чем детское извращение средневековой некромантии^{127}. Вызывание душ усопших было известно еще в глубокой древности. Об этом свидетельствуют египетские папирусы и халдейские таблицы. Слово, обозначающее это явление, состоит из двух греческих слов.

— Уж больно учено вы выражаетесь, разлюбезнейший доктор! Скажите, титул каирского пророка дает вам приличный заработок?

— Господин президент, заслуги мои, если таковые имеются, не в том, что я зарабатываю деньги и скапливаю богатства. На меня возложена миссия распространять теософское учение и готовить народы к будущей эре чудес. Новый Христос грядет по дорогам планеты.

— Вы признаете, что усыпляли эту девицу при помощи магнетических пассов?

— Признаю, что провел с ней несколько опытов. Субъект замечательный!

— Расскажите поподробнее о каждом из них.

— Господин президент, если вы пожелаете, то я познакомлю вас с программами моих опытов в крупнейших колизеях и академических центрах Санкт-Петербурга, Вены, Неаполя, Берлина, Парижа, Лондона, Лиссабона и Рио-де-Жанейро. Совсем недавно мои теории о карме^{128} и биомагнетическом внушении обсуждались в крупнейших газетах Чикаго и Филадельфии. Гаванский клуб «Теософская звезда» присудил мне звание Совершенного брата. Императрица австрийская оказывает мне честь постоянно обращаться ко мне за истолкованием ее снов. Я владею такими тайнами, которые, однако, никогда не открою. Президент Французской республики и король прусский хотели меня подкупить во время моих выступлений в их столицах. Напрасный труд! Теософская стезя отвергает почести и богатства. Если вы позволите, господин президент, я предоставлю в ваше распоряжение мои альбомы с фотографиями и газетными вырезками.

— Как же могло случиться, что, будучи доктором столь возвышенных доктрин и держателем теософского познания, вы закатываете кутежи в домах терпимости? Соблаговолите просветить нас своею премудростью и объяснить очевидную несообразность вашего поведения.

— Разрешите, господин президент, обратиться к свидетельству госпожи медиум. Лупита, прошу вас превозмочь естественный женский стыд и объяснить этим господам, что в наших отношениях не было ничего телесного. Господин президент, моими действиями руководил один только научный интерес к биомагнетизму без всяких побочных соображений. Я посетил это заведение единственно потому, что был много наслышан об этой редкостной натуре. Понятно, что я пожелал познакомиться лично, надеясь перевести ее жизнь в другую, более совершенную сферу. Лупита, я предлагал выкупить вас?

— Погасить мой долг, хотите вы сказать? Ну, нет, с этой глупостью всю ночь напролет приставал ко мне господин лисенсиат.

— Госпожа Гвадалупе, вспомните, что я как отец предлагал вам сопровождать меня в моих скитаниях по свету!

— И показывать меня со сцены!

— Показывать неверующей публике скрытые творческие силы, которые дремлют в человеческой глине. Вы меня отринули, и я должен был скрепя сердце удалиться. Господин президент, надеюсь, я полностью рассеял всякие подозрения относительно чистоты моих поступков? В Европе подобные случаи изучают самые возвышенные умы. Нынче месмеризм достиг наивысшего своего развития в германских университетах.

— Будьте добры повторить со всевозможной точностью те опыты, которые вы прошлой ночью проделали с этой особой.

— Всецело к услугам господина президента! Еще раз повторяю, что готов представить отборную программу подобных опытов.

— Эта особа, из уважения к ее полу, будет допрошена первой. Лисенсиат Вегильяс показал, что в определенной ситуации у него была выпытана мысль путем магнетического воздействия этой девицы.

Лупита опустила взгляд на поддельные перстни, украшавшие ее пальцы:

— Когда бы я обладала такой силой, я бы не была вечной должницей Кукарачи. И вы, лисенсиат, это отлично знаете.

— Лупита, для меня ты оказалась биомагнетическим змием.

— И не стыдно вам возводить на меня поклеп за то только, что я приводила вас в чувство с помощью нашатырного спирта?

— Лупита, признайся, что в прошлую ночь ты находилась в состоянии магнетической истерии! Ты вычитала мои мысли, когда этот поганец Домисьяно бесчинствовал на вечеринке. Разве ты не сказала ему, чтобы он немедленно бежал?

— Лисенсиат, вы оба были в стельку! Я хотела одного: чтобы вы поскорее убрались из моей спальни.

— Вот тогда-то ты и угадала мои мысли! Лупита, ты якшаешься с душами. Не станешь же ты отрицать, что обнаружила способности медиума, когда доктор Поляк усыпил тебя?

Доктор Поляк подтвердил:

— Не скрою! Лупита и в самом деле представляет собой редкий случай магнетического ясновидения. Чтобы уважаемое собрание могло в полной мере оценить этот феномен, госпожа медиум займет сейчас кресло в центре, под лампой. Прошу, Лупита.

Доктор Поляк взял ее за руку и торжественно вывел на середину зала. Девица шла скромно, на цыпочках, не поднимая глаз, слегка касаясь клавиатурой своих ногтей белой перчатки доктора Поляка.

— Чав! Чав!

Зеленой плесенью веяло от перекошенной гримасы индийской мумии. Доктор Поляк извлек из внутреннего кармана фрака магическую палочку, выкованную из семи металлов, и коснулся ею век Лупиты. Затем, как бы приглашая к вниманию, он изысканно помахал этой палочкой перед присутствующими. Тяжело вздыхая, Лупита погрузилась в небытие. Вегильяс, стоя на коленях в своем углу, молил о чуде: вот-вот воссияет свет его невиновности. В этот момент шарлатан и Лупита казались ему героями прекрасной волшебной сказки. В глубине же сознания он надеялся, что эта мистерия вернет ему расположение тирана. Начито вздрогнул. Зеленая маска прервала тягостное для всех молчание:

— Чав! Чав! Потрудитесь воспроизвести шаг за шагом те опыты, которые прошлой ночью вы проделали с этой девицей.

— Господин президент, телепатическое ясновидение знает три преходящие формы: прошедшую, настоящую, будущую. Этот тройной феномен в редчайших случаях встречается в одном медиуме. Чаще он присутствует по частям. Телепатическая потенция госпожи Гвадалупе не выходит за пределы настоящего. Прошедшее и будущее являются для нее дверьми за семью печатями. Но и в пределах феномена ее телепатического видения ближайшее вчера является для нее отдаленным прошлым. Лупита решительно непригодна для воспроизведений предыдущих опытов. На редкость непригодна! Это типичный малоразвитый медиум! Алмаз, не подвергшийся шлифовке! Господин президент, я буду счастлив предложить вашему вниманию отборную программу подобных опытов, но, конечно, в пределах возможного.

Ядовитая усмешка испещрила морщинками маску тирана:

— Господин ученый доктор, не уклоняйтесь от выполнения высказанного мною желания. Я хочу, чтобы вы повторили в том же порядке все те опыты, которые вы провели вчера в публичном доме.

— Господин президент, я могу воспроизвести лишь некоторые их подобия. Наш медиум не владеет ретроспективным зрением. Ее ясновидение весьма лимитировано. Она может прочитать мысль, увидеть что-либо происходящее в данный момент далеко отсюда, отгадать число, которое будет угодно задумать господину президенту.

— И со всеми этими качествами дрессированной собаки она прозябает в публичном доме?

— Современная наука могла бы объяснить этот феномен великим истерическим неврозом. Лупита, господин президент задумает сейчас число. Возьмите его за руку и назовите это число громко, чтобы мы все слышали. Громко и отчетливо, госпожа медиум!

— Семь!

— Верно, как семь кинжалов. Чав! Чав!

Начито простонал из своей ссылки:

— Вчера ты вот так же угадала мою мысль!

Тиран Бандерас повернулся с кислой усмешкой:

— А какого черта надо было шляться по злачным местам, старина?

— Слаб человек!

Тиран, снова напустив на себя обычную свою непроницаемость, вперил подозрительно-испытующий взор в продажную девицу. Во время опыта она растеряла свои гребни, и волосы ее черными змеями рассыпались по плечам. Тиран Бандерас присоединился к группе друзей-прихлебателей.

— В детстве мы любовались подобными чудесами за два реала. Столько дипломов, столько орденов — и так мало толку. Сдается мне, любезный магнетист, что вы просто жулик. Сейчас я прикажу сбрить вам гриву немецкого мудреца. Вы недостойны носить ее.

— Господин президент, я бедный чужеземец. В вашей благородной республике я наконец-то нашел приют. Я учу народ истине, отвращая его от материалистического позитивизма. С помощью моих скромных опытов пролетариат приобретет осязаемое представление о сверхъестественном мире. Когда народ склоняется над бездной тайны, он становится чище.

— Дон Крус! За остроумное слово ты сбреешь этому докторишке только полшевелюры.

Тиран пожевал губами с уксусно-кислым сарказмом, глядя на слугу-брадобрея, который протянул ему волосатый предмет, свешивавшийся с черной грозди его пальцев.

— У него же парик!

С тяжелыми вздохами просыпалась продажная, мертвенно-бледная девица, а на площадке специальной вышки индийская мумия направляла трубу на город. Беспорядочное мигание иллюминации укачивало крикливую кутерьму пороховых вспышек, пожаров, колокольного звона и ратных фанфар.

— Чав! Чав! Началась заварушка! Дон Крус, приготовьте мундир и оружие.

Караульный на башне, вырвав свой штык из лунного диска, выстрелил в растревоженную темноту. Соборные часы звонко раскатились по округе двенадцатью колокольными ударами. Стоя на лестнице, тиран отдавал приказы:

— Майор дель Валье, возьмите несколько человек, прочешите местность и доложите, в каких частях города началась стрельба.

В дверях майор дель Валье столкнулся с брадобреем, несшим на широко расставленных руках огромный поднос с мундиром и лежавшей поверх шпагой генерала Бандераса. Шпага с грохотом соскользнула на пол. Разгневанный тиран с яростным криком так топнул ногой, что вышка и труба закачались:

— Мерзавцы, не смейте к ней прикасаться! Это примета! А ну-ка, маг-чудодей, растолкуйте ее?

Шарлатан с ледяным спокойствием посмотрел на освещенную залу, испуганные лица, на тирана, поддавшегося суеверному страху. Он поклонился:

— В подобных условиях я не могу составить оракул.

— А эта честная девица, которая при других обстоятельствах обнаруживала такое ясновидение, не может ли она пояснить нам, что за суматоха происходит там, в Санта-Фе? Господин доктор, потрудитесь усыпить госпожу медиум. Пойду надену мундир. Шпагу не трогать!

По освещенным луной галереям и дворикам пронесся лязг оружия. Прибыли дополнительные наряды солдат. Лупита Романтик вздыхает под магнетическими пассами лысого шарлатана, устремив к тайне белки своих глаз:

— Что вы видите, госпожа медиум?

Соборные часы смолкают. В воздухе еще плывут двенадцать ударов, а потревоженные петушки на флюгерах уже поднимают свои гребешки. На крышах совещаются кошки, и из смотровых окон выглядывают люди в ночных рубашках. Колокол де-лас-Мадрес надрывается в безумном трезвоне. Через Аркильо, склонив рога, с отчаянным перезвоном бубенцов, проносится стадо быков. Взрывы. Боевые призывы фанфар. Толпа простоволосых монашек, в одних сорочках, с жалобными криками и причитаниями сбегается к оскверненным воротам монастыря. Где-то вдали слышна перестрелка. Носятся кони. Смятение, испуганные крики. Сталкиваются волны людей. Вырвавшиеся из клеток тигры с горящими глазами карабкаются по выступам зданий. На плоской крыше, залитой лунным светом, две хрупкие тени волокут черное пианино. За ними из люка вырываются сквозь густые клубы дыма языки пламени. Тени, в загоревшейся одежде, держась за руки, бегут по карнизу и, не разжимая рук прыгают вниз. А луна в подвенечном уборе из облаков играет в прятки со звездами над восставшей Санта-Фе-де-Тьерра-Фирме.

Лупита Романтик продолжает вздыхать в магнетическом трансе, устремив к тайне белки своих глаз.

^{129}

Каким был город Урбия в последней трети XIX века