Недолгое весеннее солнышко упало за крыши, и из окошка потянуло прохладой. Антонина Карлович, ругаясь на чем свет стоит, завесила оконный проем байковым одеялом, и вызвала стекольщика. Стекольщик явился на следующий же день с утра пораньше, снял размеры, ушел, потом вернулся со стеклом, вставил его в раму и приколотил гвоздиками. Напрасно промаявшись в прихожей лишние десять минут с намеками на благодарность, которая булькает, удалился восвояси.

Утром следующего дня Софья Кузьминична вышла на кухню разогреть овсяный супчик. Чиркнула спичкой, зажгла газ, поставила на плиту мятую алюминиевую кастрюльку, рассеянно посмотрела в окно и обмерла.

Намозоливший глаза старый двор-колодец вдруг заиграл давно забытой новизной. Небо дышало нереальной синевой, как на открытке «С 8 Марта!». В окнах верхнего этажа дрожало такое яркое солнце, какое бывает только ранней весной. А стены засияли свежестью новой краски. По булыжному дворику, раздувая радужный зоб, осанисто топтался красноногий голубь вокруг серенькой голубки. И, пересекая двор, стремительно шла, почти летела, не касаясь ногами земли, тоненькая девушка в белом платье и туфлях-лодочках. В ее уверенной походке и гордом повороте головы Софья Кузьминична вдруг узнала себя молодую, такую же легкую, красивую и счастливую тем, что день хорош, что лет семнадцать, что впереди целая жизнь, и каждый новый день в ней — волшебная шкатулка с сюрпризом.

Наваждение длилось несколько секунд. Девушка скрылась в подъезде напротив, хлопнув тяжелой дверью. Софья Кузьминична распахнула раму и выглянула во двор. Никакой он не булыжный, просто старый асфальт растрескался, как верхняя корка на черством хлебе. И стены также облуплены, как и вчера, а окна как всегда пыльны. Но пережитое волнение не отпускало, и Софья Кузьминична, бывшая когда-то просто Софочкой, позабыв про булькающий на плите суп, как была в тапочках и домашнем платье, вышла из дома, свернула под арку и ушла в неизвестном направлении.

Суп сгорел дотла. На дым и запах гари вышла заспанная Антонина и ликвидировала пожар, сунув кастрюльку под струю воды. «Безобразие!» — возмущалась она, закручивая кран. «Все распоясались! Сперва кот этот, чтоб он пропал, теперь хозяйка его», — шипела она, двигаясь по коридору в сторону комнаты Софьи Кузьминичны.

— Софья Кузьминична, вы про плиту забыли! — зычно прокричала Антонина, сопровождая обращение ударами кулака в дверь. Но дверь отворилась, и старушки в комнате не оказалось. Это уж совсем на Софью Кузьминичну не походило. «Видать, в маразм впадает», — сделала выводы Антонина и поплыла восвояси досматривать субботние сны.

Выспаться в тот день ей было не суждено, следующим поджигателем стал Зудин. Проснувшись от грохота и басовитых выкриков, он посмотрел на часы, лениво потянулся, почесал заросший курчавым волосом живот, сунул ноги в тапочки и отправился на кухню с чайником в руке. Там не спеша закурил, выпустил ровную струйку дыма в форточку, благодушно глянул в окно и застыл, не веря своим глазам.

Снаружи, прямо перед его носом, только руку протянуть, колыхалась на ветру цветущая ветка сакуры. Изломистая, с бугорками на коре, вся в свежих розоватых цветах, точно такая, какая была изображена на японских иллюстрациях к сборнику стихов Басё. Зудин стоял не дыша, опасаясь вспугнуть хрупкое чудо, и чувствовал, как зарождается в груди восторг, разливается истомой по всему телу, подкатывается комком к горлу, наполняя его до краев. Так, что перехватывает дух, и подкатывают сладкие слезы. Ветер качнул ветку, оторвался от сакуры зефирно-розовый лепесток. Плавно переворачиваясь в воздухе, устремился к земле и опустился на замысловатую прическу из черных волос. Женщина в шелковом кимоно, расшитом яркими цветами, разогнула спину, поднимая что-то с земли, и с трогательной, слегка неуклюжей грацией, покачивая бедрами, посеменила на высоких гэта прочь. Лоб Зудина покрылся испариной, он рванул раму на себя и высунулся по пояс в окно, присмотрелся и не поверил своим глазам. Это же мороженщица Зинаида! Точно — она! Зудин чуть не каждый вечер у нее пельмени покупает. («Богатырские, пжалста». «Сдачу возьмите». «Мерси, мадам!»). И ни разу он не замечал в ней женщины. И какой женщины! Которую всю жизнь искал. Сколько раз гнался за миражами, настигал, страдал, добивался взаимности и, разочаровываясь, искал снова. Наросла на душе мозоль, огрубел сам, уже и ждать перестал, и вот ведь — мороженщица! Теперь-то он не упустит, не потеряет больше, чай не мальчик! Через мгновение только оконная рама покачивалась там, где Зудин нашел свое счастье, а сам счастливчик несся вглубь двора, туда, где только что скрылась с полным мусорным ведром известная всему дому скандалистка Зинка Ишмухаметова, прозванная за боевой нрав Чингисхамкой.

Забытый чайник погибал мучительно, истерично захлебывался свистом, пока свисток не протек в носик раскаленной массой. Эмаль вздулась волдырями, растрескалась и почернела. Запах гари вторично поднял Антонину с теплой кровати. Ох, и побушевала же она! Жаль, оценить ее мастерство художественного слова было некому.

Когда зычное соло Антонины под аккомпанемент кастрюльного звона и дверных ударов смолкло, а поднятая ею пыль осела по коммунальным закуткам, и когда через открытую форточку улетучились запахи несостоявшегося пожара, Кот Софьи Кузьминичны решился выглянуть в коридор. Сперва одним глазом, затем, вытянув шею, всей физиономией. Прислушался. Тишина. Выждал для надежности и короткими перебежками, прижимаясь к полу, припустил на кухню. Здесь его ждало разочарование: кроме оплавившегося чайника на плите ничего не стояло. Кот запрыгнул на раковину, похлебал водички из обуглившейся кастрюли. Прошелся по столику Карловичей, ничего съедобного не обнаружил. Вспугнул небольшой табун тараканов из-за помойного ведра. Поскучал. Ощутил томление в кишечнике и задумчиво прошел в туалет (Антонина забыла-таки закрыть дверь на защелку). Осмотрелся. Четыре узкие стены уходили почти в бесконечность, завершаясь в неопределенной выси белым квадратом. Из-под далекого свода свисала, покачиваясь, веревочка с синим пластмассовым солдатиком на конце. Как это типично для людей: украсить висельником шнур для слива канализации! Белый корпус общественного унитаза, словно остов корабля, величаво наплывал на кота, презрительно подчеркивая его ничтожность. Подумать только, столько помпезности! И всего лишь для оправления большой и малой нужды. Не выходя из состояния легкой философской меланхолии, кот присел в углу и использовал туалет по назначению. Развернулся, посмотрел, понюхал. Нашел неэстетичным. Поскреб вокруг теплой кучки лапой. Снова понюхал. Фу! Увидел рулон туалетной бумаги. Подходящий предмет. Достать что-либо, не закрытое на замок, для тренированного животного — дело плевое: на унитаз, затем дотянуться лапой, подцепить когтем хотя бы краешек и готово! Рулон к вашим услугам. Кот обстоятельно укутал угол бумагой и остался собой доволен. Передохнул минуточку и вернулся на кухню. Еще раз проверил плиту и раковину, так, на всякий случай. Как и следовало ожидать — ничего. Опрокинул ведро, вторично разогнав тараканов. Лениво порылся в мусоре. Тоска, ей богу. Засохшие чайные пакетики, мокрые окурки, яичная скорлупа, очистки. Какая гадость! Пятно солнечного света упало коту на спину, придавив теплом. Кот обернулся к окну и зажмурился. Вспрыгнул на подоконник. Взгляд его рассеянно скользнул по раме, зацепился за пятно засохшей краски и направился в глубь двора.

Заоконная картина оказалась достаточно любопытной. Двор был виден, как на ладони, до мельчайших подробностей: вот трещины на асфальте, пробиваются через них чахлые травинки. Вот два жирных голубя идиотического вида сосредоточенно выискивают крошки, причем один из них делает вид, будто интересуется совсем иными материями. Притрусила убогая собачонка, придирчиво понюхала стену, гордо задрала кривую лапу и расписалась. Тотчас на нее сверху выплеснулось ведро воды. Хлопнула рама, обдав кота серией солнечных бликов, мелькнуло напротив довольное лицо Ивана Прохоровича, инвалида войны и известного борца за чистоту. Предназначенная ему бранная тирада стукнулась в закрытое окно и эхом заметалась в колодце. Обиженная собачка, поскуливая, залезла на руки своей возмущенной хозяйке и покинула двор.

Из-под арки появилась баба с помойным ведром, вокруг которой комаром вился лысоватый мужичок в сатиновых трусах. Присмотревшись, кот узнал в нем соседа по квартире. Сосед размахивал руками, норовил встать на колени и поцеловать даме ручку. Баба рефлекторно подтягивала к груди ведро, на ее лице красовалась крайняя степень обеспокоенности. Она осторожно маневрировала вокруг бушевавшего в страсти спутника и мелкими шажками продвигалась к подъезду. Наконец ей удалось достичь двери. Зудин, угадав ее маневр, в отчаянии вцепился в полу ее цветастого халата. Баба замахнулась ведром, обрушила его на голову обожателя, ловко вывернулась и метнулась вверх по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки сразу. Кот видел, как стремительно промелькнули розочки на халате, туго обтянутый материей зад, пухлые колени и голые лодыжки поочередно в каждом окне парадной, пока перепуганная женщина не достигла своей квартиры. А сосед с разбитым вдребезги сердцем остался стоять возле входной двери. То есть, самого сердца кот, конечно, не видел, но он немало лет прожил на белом свете бок о бок со своей старушкой, и волей-неволей пересмотрел такую уйму сериалов и мелодрам, что мог по праву считать себя неплохим экспертом в области человеческих взаимоотношений. Да это бы ладно! Что, в самом деле, не видал он, что ли, подобных сцен. Да только Зудин виделся коту неожиданно маленьким, не больше хомячка, жившего когда-то у Андрюши Карловича в трехлитровой банке. О, то было самое волнующее и блаженное время в аскетичной кошачьей жизни. Кот часами смотрел, как копошится в белой вате мягонький и теплый грызун, как он встает столбиком на задние лапки, прижимая к пухлой груди крохотные ручки, принюхивается и настороженно поводит смятыми, словно клочки пергаментной бумаги, ушами. Кот обожал это хрупкое существо до дрожи, до онемения конечностей. Правда, роман этот был недолог, хомячок слишком быстро кончился. А еще одного завести Андрюше мама не разрешила («Не позволю, и не проси! Чтобы ты потом опять неделю рыдал? Вот когда этот блядский кот сдохнет, тогда пожалуйста!») Так вот, Зудин, стоящий с разбитым сердцем возле входной двери, был точь-в-точь Андрюшин хомячок… Маленький и беззащитный, уши, от волнения розовые, трогательно оттопырены, волоски рыжие вокруг головы разметались. Встал столбиком и тупо уперся взглядом в стену, руки вдоль тела свесил. И как прежде, смотрел на него кот сквозь обманчивую прозрачность стекла и любил соседа в тот момент до исступления, до сладостной неги, до потери обоняния и зрения, словом, до такой степени, что совершенно не заметил появившуюся за спиной Антонину Карлович. А зря. Поскольку Антонина уже успела посетить туалет, найти и оценить по достоинству кошачью икэбану и вооружиться сковородкой. Быть бы ему прибитым насмерть, если бы он не был столь везучим. Во время замаха, Антонина зацепилась сковородкой за полочку с кастрюлями Клары Мосейковой и с грохотом обрушила ее на себя. Кот брызнул с подоконника со скоростью, опережающей звук, и весь произведенный соседкой звон, крик и мат догнал его уже в самом дальнем и темном углу родной комнаты, под кроватью Софьи Ильиничны.

Мы, пожалуй, опустим все подробности сцены уборки произведенного беспорядка, не станем осквернять слух словарным водопадом, извергнутым Антониной, а скажем только, что на сей раз уровень шума настолько превосходил все допустимые и возможные коммунальные децибелы, что очнулся сам Малахитов. Оглушенный Дмитрий Дормидонтович минут десять тяжело ворочал глазными яблоками, пытаясь осознать текущее время и местоположение. Сперва сквозь туман глубокого похмелья узнал родные стены, местами оклеенные пожелтевшими афишами. Затем опознал свое изображение на этих афишах. После чего взгляд его обессиленно упал на грязный пол, по культурным слоям которого наблюдательный посетитель мог проследить бытовые подробности пяти последних лет жизни спившегося баса России.

Набравшись сил, Малахитов осторожно спустил дрожащую ногу с кровати и нашарил ею тапочек. Затем, кряхтя, сел и обнаружил, что окружающий мир не стоит на месте. Тапочки вальсировали, выскальзывая из-под ног, и норовили уползти под кровать. Сама кровать мелко вибрировала, сотрясая тело. Ножки стола извивались, словно водоросли во время прибоя. Пол на невидимых волнах вздымался, как палуба корабля и головокружительно ухался вниз. Хуже всего себя вели стены: они то приближались, грозя раздавить Дмитрия Дормидонтовича, как жука между страниц книги, то стремительно отлетали назад, отпечатывая на сетчатке глаз желтую рябь цветочного орнамента. От качки Малахитова затошнило. Он встал, вернее, не без труда принял вертикальное положение. Пол под ним немедленно прогнулся гамаком. Бедный Малахитов попытался ухватиться за шкаф, но этот, казалось бы, массивный предмет обстановки ловко вывернулся, вильнув ножками, и растопыренная рука Малахитова поймала воздух. Сам же воздух был липок на ощупь. Продираясь сквозь ловушки, расставленные взбесившейся комнатой, Дмитрий Дормидонтович продвигался к выходу. Наконец старые петли двери горнами проскрипели победу человека над стихией, пропуская Малахитова в полумрак коммунального коридора.

Первый этап остался позади, а впереди — еще пять метров пути, т. е. десять шагов, и отважный первопроходец будет сполна вознагражден теплой водой, душистым мылом Карловичей и, если повезет, терпким зудинским хабариком.

Малахитов перевел дух, сориентировался и двинулся дальше. Вот и конец. Странно, вроде бы раньше здесь двери не было, а был поворот налево, ведущий в кухню. Малахитов толкнул приоткрытую дверь и в удивлении замер: прямо напротив него красовался незнакомый тип в синих трусах и застиранной майке. Морда у незнакомца, надо сказать, была пренеприятная: болезненно отечная, поросшая неопрятной щетиной с желто-зеленым синяком на скуле. Незнакомец бесцеремонно уставился на Малахитова. Малахитов смутился и сделал шаг назад, и незнакомец в свою очередь сделал шаг назад. Малахитов растерянно кивнул ему в приветствии головой, и незнакомец кивнул Малахитову. Малахитов подался вперед, и незнакомец подался вперед, словно пытаясь рассмотреть Малахитова получше. Только тогда до Дмитрия Дормидонтовича дошло, что он очутился не в ванной, а в противоположном конце коридора, в комнате Софьи Кузьминичны, как раз перед ее старинным зеркалом. Зеркало это с замысловатой рамой в стиле модерн, будучи высотой от пола до потолка и шириной более метра, как и камин Карловичей, являлось наравне со стенами, лепными потолками и резной входной дверью неотъемлемой частью старой квартиры, и отдельной гордостью Софьи Кузьминичны. Малахитов удовлетворенно хмыкнул и огляделся. Первое, что сразу бросалось в глаза, самой старушки в комнате не было. Второе — колышущиеся желтые занавески на окне и кровать, застеленная белым вязаным покрывалом с бахромой. Третье — пузырек с янтарной жидкостью на трюмо. Расползающиеся мысли тотчас выстроились в четкий ассоциативный ряд: пузырек — одеколон — похмелье. Дмитрий Дормидонтович был человеком совестливым и в глубине души глубоко порядочным, поэтому сразу кинуться к вожделенному пузырьку не смог. Около минуты ушло на внутреннюю борьбу между народным артистом оперной сцены и алкашом Митрюхой, в которой почти без труда победил последний, и Малахитов сделал уверенный шаг к трюмо. Но тут же застопорился, почувствовав чье-то постороннее присутствие. Он еще раз внимательно огляделся и заметил из-под кровати пристальный взгляд. «Это всего лишь кот», — подумал Митрюха. Но совесть Дмитрия Дормидонтовича, казалось, только этого и ждала: моментально проснулась и внесла сумятицу в неблаговидные намерения. Внутренняя борьба вспыхнула с новой силой и побушевала еще минуты три. И снова победа осталась за Митрюхой. Не допуская более никаких возражений, оставшееся до трюмо расстояние он преодолел одним махом, схватил бутылочку, лихорадочно свинтил колпачок и опрокинул содержимое в рот. В нос ударил резкий парфюмерный запах, язык свело от горечи, небо занемело, словно от новокаина, а пищевод, казолось, вовсе парализовало. Желудок вздыбился, выталкивая жидкость наружу, так, что Малахитова согнуло пополам. Но, как известно, целеустремленный человек способен вершить чудеса. Волевым усилием Малахитов подавил сопротивление и, сделав несколько глотательных движений, затолкал одеколон куда следовало. И тотчас по телу разлилось тепло, дрожь в мышцах прошла, а плавающий мир наконец-то приобрел стабильную неподвижность. Митрюха молодцевато расправил плечи, бросил горделивый взгляд в зеркало и уверенной походкой абсолютно свободного человека вышел из комнаты Софьи Кузьминичны. Коммунальный коридор радушно принял гармоничную личность в свои объятия и проводил до ванной. Щелкнул выключатель, загорелся свет. Смеситель, приветливо сияя, легко повернулся округлыми ручками и исторгнул в глянцевую раковину шипящую и тугую струю теплой воды. Мыло Карловичей само прыгнуло в руки и взбилось в нежной пене. Вода материнским прикосновением приласкала щеки. Полотенце Клары заботливо промокнуло лоб. Жизнь была прекрасна. Малахитов, преисполненный благодарностью ко всему, что его окружало, направился на кухню.

Там первым делом заглянул в ведро, поворошил содержимое. И точно! Ну и везло же ему сегодня! Почти сверху, под размотанным рулоном туалетной бумаги, лежал свеженький окурок с золотым ободком по фильтру. Даже можно сказать не окурок, а едва початая сигаретка. Красота, ей богу! Малахитов с наслаждением затянулся и подошел к раскрытой форточке. День был подстать настроению — чудеснейший. Дул в лицо теплые ветерок, цвела под окошком дикая слива, галдели воробьи, бил в глаза солнечный свет. Пожалуй, слишком сильно бил. Малахитов слегка отодвинулся в сторонку, так, чтобы солнечные лучи оказались за оконной крестовиной и остолбенел.

Двор-колодец исчез бесследно, а на его месте раздулся куполом необъятных размеров зрительный зал. Ровные ряды лож с бархатными портьерами раззолоченным кольцом обступили Малахитова слева направо, в глубине каждой белым пятном — чье-то взволнованное лицо. И одно, прямо напротив, даже вроде бы знакомое, в седовласом господине с пенсне проглядывался стародавний приятель и сосед по двору Иван Прохорович. А впрочем, ерунда, показалось. Сверху, с небесно-голубого потолка лила торжественный свет изумительной красоты хрустальная люстра. И звенела тишина ожидания. Та самая, известная каждому артисту, напряженная тишина, от которой сдавливает волненьем горло и вылетают из головы слова арий и заученных ролей. И, похоже, именно эта анекдотическая беда и случилась с Дмитрием Дормидонтовичем. Он совершенно не помнил не только своей партии, но и того, как он здесь оказался, что идет за спектакль и какова его роль. Он беспомощно огляделся: суфлерской будки, по последней моде, не было вовсе, стало быть, подсказок ждать неоткуда. Характерной какофонии настраивающегося оркестра тоже не слыхать, значит, это одна из так называемых и столь нелюбимых Малахитовым авангардных опер — без музыкального сопровождения, рассчитанная только на вокальное мастерство артиста. Костюм на нем тоже странный и на удивление лаконичный: майка и черные трусы. Роль спортсмена? Но хоть убейте, не помнил Малахитов такой постановки. Господи и пресвятыя угодники, хоть бы оркестр был! Сколько раз в своей долгой артистической жизни выручала его слаженная музыкальная тема: ее надо было только подхватить, отдаться ее умному течению и округло выводить послушным и гибким голосом бессловные рулады, благо слова в опере не особо важны и всяко не воспринимаются большей частью зрительного зала. Да, пожалуй, настолько безысходного конфуза у Малахитова еще не было. Зрители ждали. Малахитов стоял в луче прожектора и молчал. Молчал и понимал, что более тянуть нельзя. Надо хоть что-то вспомнить, мало-мальски подходящее к дурацкому костюму (кто только придумал такое убожество — убить бы мерзавца!). Эх, была не была. И Дмитрий Дормидонтович ухнулся в любимую арию, как в ледяную прорубь. «Bravo-bravissimo! Bravo-bravissimo!» С каждым звуком голос наполнялся бархатной глубиной и силой и исторгался наружу сильными, как течение реки, звуками. После того, как растаяла в воздухе последняя нота, зрительный зал еще несколько секунд потрясенно молчал, а после взорвался неслыханной овацией. Водопадом обрушилась на счастливого Малахитова волна рукоплесканий и восторженных выкриков. А после Малахитов раскланивался и пел «на бис». А потом пытался уйти со сцены, но его не отпускали, вызывали снова и снова слаженными аплодисментами. И он снова выходил, и снова кланялся со свойственной ему царственной элегантностью, которую никогда не мог скрыть никакой, даже самый убогий сценический костюм. И господи боже, КАК он был счастлив!

Антонина, разбуженная малахитовскими песнопениями, была уже порядком измучена за это безумное утро, потому лишь засунула голову под подушку и решила из комнаты не выходить: ну их всех, пускай как хотят с ума сходят.

А зря. Может, вмешайся она вовремя, эпидемия повального безумия, охватившая вскоре всех жителей квартиры № 84, была бы задушена еще в зародыше. Но случилось, как случилось. С того дня жизнь в коммуналке перевернулась с ног на голову. Малахитов бросил пить. Совершенно. Он бродил по местам общего пользования с отрешенным видом и взглядом, обращенным внутрь. Днями напролет репетировал в своей комнате. Вечерами же, облачившись в черный фрак и белую манишку, пел на кухне, повернувшись лицом к окну. Когда пел, ничего не слышал, как тетерев, посему даже пытаться его остановить было невозможно. А применять физическую силу к такому рослому и массивному мужчине Антонина находила абсурдным, да и, откровенно говоря, побаивалась. Она было дело пару раз вызывала санитаров, но прилагающийся к ним врач — по совпадению, один и тот же ехидный старикашка — оказался поклонником оперной сцены и никаких патологий в Малахитове не подтвердил. Участковый — туда же, на все Антонинины жалобы только руками разводил: дескать, проживающий имеет право до половины одиннадцатого… Сам возмутитель спокойствия, как на грех, начинал свои концерты ровно в семь вечера и к десяти уже утомлялся. Тишайшая Софья Кузьминична совсем на старости лет утратила разум. Пропадала где-то днями напролет, нарядившись в немыслимую шляпку с шифоновыми розами и вуалеткой. Ну да бог бы с нею, да только заметила Антонина, что хранимая ею в шкафчике ванной комнаты губная помада стала стремительно уменьшаться в размерах. И еще одно обстоятельство, немало беспокоившее Антонину — и смех и грех, а появился у Софьи Кузьминичны кавалер. Посудите сами, до сих пор Софья Кузьминична была совершенно одинокой старухой, занимавшей шикарную комнату с балконом через стенку от Карловичей, и в случае ее кончины Карловичи становились единственными и бесспорными претендентами на освободившуюся площадь. А теперь? Не приведи господи, выйдет старая дура замуж, пропишет к себе своего жениха, а у него, поди, родственников вагон и маленькая тележка, и пиши пропало все прекрасные планы на будущее. А пока этот переспелый ухажер каждый день приходит в гости с букетиком ландышей и удаляется ровно в десять вечера, как того требуют приличия. Сволочной кот остался без должного присмотра и потерял всякий страх. Пользуясь любой возможностью, пулей вылетал на кухню и прилипал к окну, словно ему там валерьянкой накапано. Уж Антонина его и полотенцем лупила, и водой обливала — бесполезно. Кот отсиживался где-то час-другой и снова нарисовывался на прежнем месте. А от него шерсть, глисты и, возможно, блохи. Антисанитария, одним словом. Вообще, во всей истории, похоже, окно играло не последнюю роль. Клара Мосейкова, девица с крайне неустойчивой психикой, именно выглянув в злополучное окошко, вбила себе в голову, что Зудин ни кто иной, как посланный на землю архангел. Это Зудин-то! Этот волосатый грубиян со внешностью орангутанга! Смешно! Но она, Клара, с фанатичным блеском в глазах доказывает, потрясая библией, что близок всемирный потоп и конец света, и Зудин (!) тому самое явное доказательство. Совсем чокнулась. У нее и раньше такие приступы бывали, на всякую круглую дату. Зудин говорит, что Клара, как японский самурай, каждую минуту своей жизни готова к смерти. Антонина хоть и отмахивается от религиозных нелепостей, но в глубине души у нее ох как не спокойно! Да и будет тут неспокойно, когда по всей квартире свечи расставлены и пахнет ладаном, в каждом углу — икона, а над окнами — распятия. Так вот, про окно. Зудин, к примеру, по утрам усаживается перед ним, скрестив ноги, и медитирует. Антонина как первый раз увидела, даже испугалась. Вышла заспанная из своей комнаты на рассвете по малой нужде, а в сумерках напротив окна — неподвижный черный силуэт. А это на фоне паранойи, наведенной Мосейковой, сами понимаете. Хотя, предрассудки все это, конечно, и всеобщее нездоровое влияние, при чем здесь окно. Антонина выглядывала в него пятьдесят раз и ничего необычного не заметила. Ну, весна. Ну, дерево цветет. Детишки с визгом носятся. Травка чахлая сквозь асфальт пробивается. И только.

Да не совсем.

Зудин, например, и есть, и спать перестал. Выглянет в окно, смотрит оттуда на него древняя Япония. Скалы, редкая зелень травинок и земля в трещинах сквозь сиреневую дымку тумана, так и дышит в лицо умиротворением мудрости. Чуть сместится Зудин в сторонку — двор-колодец, грязные стены и кожей ощутимый кислый запах мочи. Серое убожество бытия. Уткнется Зудин разгоряченным лбом в стекло и глотает скупые слезы. За что, Господи? Смотрит сквозь стекло на ветви сакуры, вот они, совсем близко, только руку протянуть, и нет их. Тупик или начало пути? Иллюзия или истина? За что, Господи? И эта запоздалая влюбленность. Наказание или дар? Временами он словно от наркоза отходит, видит перед собой неопрятно стареющую женщину, грубую и мелочную. А иногда так полоснет по сердцу черный взгляд раскосых глаз, словно сама вечность заглянула в душу. Вот так-то. Зудин выбросил догоревший окурок в форточку и пошел одеваться. Сегодня ее смена. Она стоит на углу под сине-белым зонтиком с тележкой мороженого, мимо снуют граждане, подбегают к ней дети, протягивают липкую от сладких ладоней мелочь и на краткий миг прикасаются к огрубевшим теплым рукам большой зудинской любви. И никто не подозревает, что черноволосая мороженщица чей-то воздух и чья-то жизнь. Да и сама она этого не знает и, похоже, не желает знать. Равнодушная и далекая, как галактика.

Так все и было. Зинаида стояла на пересечении двух улиц под сине-белым зонтом, но была на сей раз не одна, с подругой, молодящейся бабой лет сорока пяти. Они, не таясь, трещали на весьма интимные темы так свободно, словно находились где-нибудь на необитаемом острове. Зудин смутился и нерешительно остановился в сторонке, невольно слушая обрывок разговора.

— Зин, а негры у тебя были?

— Негров не было. Боюсь я их, черные они, как собаки. Мне и без них бабьего счастья хватало. И сейчас грех жаловаться. Оську-водопроводчика знаешь? А пенсионера из двадцать первой? Ой, это просто цирк, а не мужик, одной ногой в могиле, а туда же…

— Зин, глянь! Твой воздыхатель нарисовался! В пиджаке! Умереть не встать!

— А, этот-то! Тот еще экземпляр! Интеллигент! Отелло! Да что Отелло, куда там до него неграм. Но скучный, Надь, как диктор новостей. И умный слишком. Все на свете знает, про все читал. Эй, интеллигент, а ты знаешь, что такое «видримасгор»? Ишь ты, не знает! Это вид Рима с гор. Дошло? Вид Рима с гор. Ну, понял, наконец?

Понял. Зудин все понял. Кажущееся сложным на самом деле просто, как детская загадка, как видримасгор. Потрясенный (или просветленный?) этой простой истиной, повернулся и пошел прочь.

Этим же вечером Зудин разбил на кухне стекло, широко замахнувшись стулом. При этом своротил злосчастную полочку с Клариными кастрюлями и деревянное распятие. Свежий вечерний ветер хлестнул по щекам и задул восковые свечечки. Выскочил из своей комнаты перепуганный Малахитов в надетом на одно плечо фраке, увидел пустую оконную раму и замер с широко раскрытыми глазами. Зудин, полуобернувшись, устало сказал.

— Я все понял, Дима. Это все обман. Иллюзии. Видримасгор. Ничего нет. И не будет. Финита ля комедия, Дима…

А после Антонина завесила проем байковым одеяльцем и вызвала стекольщика. Малахитов вышел из дома и вернулся заполночь бесчувственно пьяным. Зудин лег на свой старенький диван и не вставал два дня. Клара, углядевшая «дурной знак» в разбитом окне и опрокинутом распятии, одела длинную юбку, спрятала волосы под черный платок и ушла к вечерне. А Софья Кузьминична напекла ватрушек, накрасила розовой помадой губы и ровно в семь открыла дверь. Сегодня пожилой влюбленный принес ей маленький букет душистых синих фиалок.