Закончив обучение в бизнес-школе в 1968 году, я твердо решил не участвовать во Вьетнамской войне. Мы с Энн недавно поженились. Она тоже была против войны и согласилась вместе со мной на настоящее приключение — вступить в ряды Корпуса мира. Мне было 23 года. Мы прибыли в город Кито, столицу Эквадора, в 1968 году, где мне как волонтеру поручили организовать кредитно-сберегательные товарищества в глуши ливневых лесов Амазонки. Энн обучала местных женщин правилам гигиены и ухода за детьми.

До этого Энн ездила в Европу, а я впервые покинул пределы Северной Америки. Я знал, что Кито расположен на высоте 2850 метров над уровнем моря, это одна из самых высоких столиц мира — и одна из беднейших. Я готовился увидеть нечто совершенно новое для себя, но реальность оказалась шокирующей.

Когда наш самолет из Майами приземлился в местном аэропорту, меня поразили лачуги, облепившие взлетно-посадочную полосу. Показывая на них, я спросил сидевшего рядом бизнесмена из Эквадора:

— Там действительно живут люди?

— Наша страна не самая богатая, — ответил он, мрачно кивнув.

Зрелище, открывшееся перед нами по дороге в город, оказалось еще более удручающим — нищие в лохмотьях, ковылявшие на самодельных костылях вдоль замусоренных улиц, дети с раздувшимися животами, костлявые собаки и трущобы из картонных коробок вместо домов.

Автобус доставил нас в пятизвездочный отель Кито — InterContinental. Настоящий оазис комфорта и роскоши посреди нищеты. Здесь мне и еще 30 волонтерам Корпуса мира предстояло пройти несколько дней инструктажа.

На первой лекции нам рассказали, что Эквадор представляет собой нечто среднее между феодальной Европой и американским Диким Западом. Наши наставники предупредили обо всех опасностях: ядовитые змеи, малярия, анаконды, смертоносные паразиты и враждебно настроенные туземцы, охотящиеся за нашими скальпами. Затем добавили нотку позитива: компания Texaco обнаружила крупные месторождения нефти в ливневых лесах, неподалеку от нашего лагеря. Нас заверили, что нефть превратит Эквадор из беднейшей страны на планете в богатейшую.

Однажды вечером в ожидании лифта я разговорился с высоким блондином, который, судя по манере растягивать слова, был родом из Техаса. Он был сейсмологом, консультантом Texaco. Узнав, что мы с Энн — бедные волонтеры Корпуса мира, которые собираются работать в ливневых лесах, он пригласил нас на ужин в шикарный ресторан на последнем этаже отеля. Я поверить не мог такому везенью. Взглянув на меню, я сразу понял, что ужин обойдется дороже, чем наше месячное пособие.

В тот вечер, когда я глядел из окна ресторана на Пичинча — гигантский вулкан, нависший над столицей Эквадора, и потягивал «Маргариту», меня заворожил этот человек с его образом жизни.

Он рассказал нам, что иногда летал на корпоративном самолете прямо из Хьюстона в джунгли Амазонки, где была прорублена посадочная полоса.

— Нам не приходится мучиться с паспортным контролем и таможней, — хвастался он. — Эквадорское правительство выдало нам особое разрешение.

В ливневых лесах он передвигался исключительно в трейлере с кондиционером, шампанским и бифштексом на фарфоровой посуде.

— Не совсем то, что ждет вас, — добавил он, посмеиваясь.

Затем он рассказал об отчете, в котором писал «об обширных запасах нефти в джунглях». Этот отчет, по его признанию, используют, чтобы оправдать гигантские займы стране от Всемирного банка и убедить Уолл-стрит инвестировать в Texaco и другие компании, которые получат прибыль от нефтяного бума. Когда я выразил удивление, что прогресс может идти такими стремительными темпами, он как-то странно посмотрел на меня.

— Чему вас только учат в бизнес-школах? — спросил он.

Я не нашел, что ответить.

— Слушайте, — продолжал он, — это старая игра. Я видел такое в Азии, на Среднем Востоке и в Африке. Теперь и здесь. Сейсмические отчеты плюс неплохое месторождение нефти, как тот фонтан, на который мы сейчас наткнулись… — Он улыбнулся. — Вот вам и экономический бум!

Энн отметила всеобщее воодушевление эквадорцев тем, что нефть обеспечит им достаток и благополучие.

— Только тем, кто достаточно умен, чтобы играть по правилам, — ответил он.

Я вырос в одном из городков Нью-Гемпшира, названном в честь человека, который построил свой дом на холме, выше всех, на деньги, которые он скопил, продавая лопаты и одеяла калифорнийским золотодобытчикам в 1849 году.

— Коммерсанты, — начал я, — бизнесмены и банкиры.

— Точно. И на сегодняшний день — крупные корпорации. — Он откинулся на спинку стула. — Эта страна принадлежит нам. Мы получили намного больше, чем разрешение прилетать сюда без таможенных формальностей.

— Например?

— Вам многому придется научиться, как видно. — Он поднял свой «Мартини», указывая на город за окном. — Для начала мы контролируем военных. Выдаем им зарплату и оплачиваем всю технику и вооружение. А они защищают нас от индейцев, которым совершенно не нужны буровые вышки на их земле. В Латинской Америке тот, кто контролирует армию, контролирует и президента, и суд. Мы даже законы свои можем писать — сами определяем штраф за утечку нефти, зарплату, то есть все, что касается нас.

— Texaco платит за все это? — спросила Энн.

— Не совсем… — Он нагнулся к ней через стол и погладил по руке. — Вы платите. Или ваш папочка. Американский налогоплательщик. Деньги поступают через Агентство США по международному развитию, Всемирный банк, ЦРУ и Пентагон, но здесь — он махнул рукой в сторону города, видневшегося в окне, — считают, что во главе всего стоит Texaco. Вы ведь помните, что такие страны, как эта, могут похвастаться богатой историей государственных переворотов. Если хорошо покопаться, то станет ясно, что чаще всего это происходит тогда, когда лидеры страны отказываются играть по нашим правилам.

— Вы хотите сказать, что Texaco свергает правительства? — спросил я.

Он рассмеялся.

— В двух словах: правительства, которые не сотрудничают, считаются советскими марионетками. Они угрожают американским интересам и демократии. А ЦРУ это не нравится.

В тот вечер началось мое обучение тому, что позже я назвал системой экономических убийств.

Несколько месяцев мы с Энн прожили в ливневых лесах Амазонки. Затем нас перевели в Анды, где мне поручили помочь кооперативу производителей кирпича повысить производительность их устаревших печей для обжига. Энн обучала людей с физическими и иными отклонениями, чтобы они могли найти работу на местных предприятиях.

В Эквадоре была крайне низкая социальная мобильность. Нескольким богатым семьям, ricos, принадлежало буквально все, включая местный бизнес и политику. Их агенты покупали кирпичи у производителей по самой низкой цене и затем продавали их в десять раз дороже. Один из производителей кирпича пожаловался мэру. Несколько дней спустя его насмерть сбила машина.

Местное сообщество пришло в ужас. Люди убеждали меня, что его убили. Мои подозрения укрепились, когда шеф полиции объявил, что погибший участвовал в кубинском заговоре, нацеленном на установление в Эквадоре коммунистической власти (Че Гевару казнили в Боливии в результате операции ЦРУ почти три года назад). Он намекнул, что любой производитель кирпичей, который нарушит установившийся порядок, будет арестован как мятежник.

Кирпичники умоляли меня пойти к богачам и все уладить. Они были готовы на все, лишь бы умилостивить тех, кого боялись, — веря, что богачи защитят их, если они сдадутся.

Я не знал, как поступить. Не имея никакого влияния на мэра, я решил, что вмешательство 25-летнего иностранца лишь усугубит ситуацию. Так что я просто выслушивал этих людей и сочувствовал им.

Со временем я понял, что богачи — часть системы, запугивавшей андийские народы еще со времен испанских завоевателей. Я понимал, что мое молчаливое сочувствие вредит местным жителям. Им надо было научиться бороться со своими страхами; им надо было дать волю гневу, который они подавляли столько лет; им надо было осознать несправедливость, от которой они страдали; им надо было перестать ждать помощи от меня. Им надо было противостоять богачам.

Однажды вечером я обратился к местным жителям, сказав, что им пора действовать. Необходимо сделать все возможное — даже рискнуть жизнью — чтобы обеспечить процветание и мир своим детям.

Осознание того, что могу вдохновить этих людей, оказалось для меня важным уроком. Я понял, что сами люди стали невольными соучастниками этого заговора, и единственный выход из ситуации — убедить их действовать. И это сработало.

Производители кирпичей организовали кооператив. Каждая семья предоставила определенное количество кирпичей, доход с которых кооператив использовал для аренды грузовика и склада в городе. Богачи бойкотировали кооператив, пока лютеранская миссия из Норвегии не заключила соглашение с кооперативом на строительство школы, заплатив за кирпичи примерно в пять раз больше, чем платили богачи, но при этом в два раза меньше, чем если бы они покупали их у богачей. Кооператив процветал.

Примерно через год мы с Энн завершили свою работу в Корпусе мира. Мне было 26 лет, и я вышел из призывного возраста. Я стал экономическим убийцей.

Впервые вступив в их ряды, я убедил себя, что поступаю правильно. Южный Вьетнам попал под влияние коммунистического Севера, и теперь Советский Союз и Китай стали угрозой для всего мира. В бизнес-школе меня учили, что финансирование инфраструктурных проектов через гигантские займы у Всемирного банка выведет развивающиеся страны из бедности и вырвет их из когтей коммунизма. Эксперты Всемирного банка и Агентства США по международному развитию укрепили мою убежденность в этом.

К тому времени, когда мне стала ясна вся лживость этих басней, я накрепко завяз в системе. Я учился в закрытой школе в Нью-Гемпшире и жил небогато, а теперь стал зарабатывать кучу денег, путешествовал первым классом в страны, о которых мечтал всю жизнь, останавливался в лучших гостиницах, ел в шикарных ресторанах и встречался с главами государств. И всего этого я добился сам. Мне и в голову не приходило все бросить.

А потом начались кошмары.

Я просыпался ночами в номерах шикарных отелей, терзаясь образами увиденных мною реальных картин: безногие больные проказой, привязанные к деревянным ящикам на колесах, катили по улицам Джакарты; мужчины и женщины, купающиеся в желто-зеленых водах канала, куда другие в это же время справляли нужду; труп человека в мусорной куче, кишащий червями и мухами; и дети, ночующие в картонных коробках и воюющие со стаями бродячих собак за объедки. Я понял, что эмоционально отстранился от всего этого. Подобно другим американцам, я даже не считал этих существ за людей; они были «попрошайками», «неудачниками» — «другими».

Однажды мой лимузин, предоставленный индонезийским правительством, остановился на светофоре. Больной проказой протянул ко мне через окно свои окровавленные обрубки. Мой водитель накричал на него. Тот криво ухмыльнулся, обнажив беззубый рот и отошел. Машина тронулась, но его дух словно остался со мной. Казалось, он искал именно меня; его кровавый обрубок был предупреждением, его улыбка — посланием. «Исправься», — будто говорил он. — «Покайся».

Я стал внимательнее смотреть на мир вокруг меня. И на себя. Я осознал, что моя жизнь безрадостна, несмотря на все атрибуты успеха. Я глотал Валиум каждую ночь и слишком много пил. Я просыпался по утрам, накачивался кофе и таблетками и тащился на переговоры, где заключал контракты на сотни миллионов долларов.

Такая жизнь казалась мне абсолютно нормальной. Я верил в то, что делал. Я влез в долги, чтобы не отказываться от привычного комфорта. Мною руководил страх — страх коммунизма, потери работы, неудачи и лишения всех тех материальных благ, в которых, как мне внушали, я нуждался.

Однажды ночью меня разбудил кошмар иного рода.

Я вошел в кабинет руководителя страны, где только что открыли крупное месторождение нефти.

— Наши строительные компании, — начал я, — планируют арендовать оборудование в франшизе «Джон Дир», принадлежащей вашему брату. Мы заплатим в два раза больше текущих цен; ваш брат может поделиться прибылью с вами.

Во сне я продолжал объяснять, что мы собираемся заключить такие же соглашения с его друзьями, владевшими заводом по розливу «Кока-Колы», и с другими поставщиками продуктов питания и напитков, а также с подрядной организацией, которая будет нанимать работников. Все, что ему нужно сделать, — взять кредит во Всемирном банке, который позволит нанять американские корпорации для реализации инфраструктурных проектов в его стране.

Затем я вскользь отметил, что в случае отказа им займутся шакалы.

— Помните, — сказал я, — что стало с… — Я зачитал список имен, таких как Моссадык в Иране, Арбенс в Гватемале, Альенде в Чили, Лумумба в Конго, Зьем во Вьетнаме[5].

— Все они, — продолжал я, — были свергнуты или… — я провел пальцем по шее, — потому что отказались играть по нашим правилам.

Я лежал в холодном поту на кровати и с ужасом понимал, что этот кошмар отражает мою реальность. Именно этим я и занимался.

Мне было нетрудно убедить государственных чиновников, как из моего сна, внушительными данными, которые они могли использовать для оправдания займа перед своим народом. Мой штат экономистов, финансовых экспертов, статистиков и математиков мастерски составлял фальсифицированные эконометрические модели, доказывающие, что подобные инвестиции — в системы энергоснабжения, строительство трасс, портов, аэропортов и промзон — обеспечат экономический рост.

Многие годы я тоже верил во все эти модели и убеждал себя, что мои действия идут на благо той или иной стране. Я оправдывал свою работу тем, что ВВП действительно растет после строительства инфраструктуры. Теперь мне пришлось столкнуться с фактами, скрывающимися за математическими расчетами. Статистические данные были слишком предвзяты; они учитывали лишь интересы семей, владевших промышленностью, банками, торговыми центрами, супермаркетами, гостиницами и другим бизнесом, чье процветание зависело от инфраструктуры, которую мы строили.

Они богатели.

Остальные страдали.

Деньги, выделенные на здравоохранение, образование и другие социальные услуги, шли на оплату процентов по кредитам. Конечно, погасить весь заем не удавалось; долги сковывали страну, словно кандалы. И тогда появлялись «убийцы» Международного валютного фонда и требовали, чтобы правительство продавало нашим корпорациям нефть или другие ресурсы по сниженной цене, чтобы страна приватизировала энергосистемы, водоснабжение, канализацию и другие сферы частного сектора и продала их корпоратократии. Крупный бизнес получал все.

Каждый раз выдвигалось одно неизменное условие займов: все инфраструктурные проекты должны были строить наши проектные и строительные компании. Большая часть денег так и не покидала США; их просто перенаправляли из банков Вашингтона в проектные фирмы Нью-Йорка, Хьюстона или Сан-Франциско. Мы, экономические убийцы, также следили за тем, чтобы страны-должники соглашались покупать самолеты, лекарства, машины, компьютеры и другие товары и услуги у наших корпораций.

Несмотря на то что деньги практически сразу возвращались к членам корпоратократии, страны-должники были обязаны выплатить весь долг плюс проценты. Если ЭУ действовали успешно, кредиты вырастали до таких размеров, что через несколько лет должники были не в состоянии выполнить свои обязательства по выплатам. Когда такое происходило, мы, ЭУ, как мафия, начинали вымогать свой кусок пирога. Обычно это касалось двух пунктов: возможность контролировать голоса в ООН, расположить свои военные базы на территории страны или получить доступ к ценным ресурсам, например, к нефти. При этом долг никто не отменял — просто к нашей глобальной империи добавлялась еще одна страна.

Эти кошмары помогли мне осознать, что я живу не той жизнью, к которой стремился. Я решил, что мне, подобно андийским производителям кирпича, пора нести ответственность за свою жизнь — за то, что я сделал с собой и с другими людьми и странами. Но прежде чем я сумел понять всю значимость своего решения, мне пришлось ответить на важный вопрос: каким образом хороший парень из сельского Нью-Гемпшира впутался в такой грязный бизнес?

Все началось вполне невинно.

Я родился в 1945 году. Единственный ребенок в семье из нижнего слоя среднего класса. Мои предки обосновались в Новой Англии три века назад. Несколько поколений предков пуритан дали себя знать в строгих, моралистических взглядах моих родителей. Они первыми в своих семьях получили образование в колледже — за счет государственных стипендий. Моя мать стала преподавателем латыни в старших классах. Мой отец участвовал во Второй мировой войне. Лейтенант военно-морских сил, он командовал орудийным расчетом на танкере торгового флота в Атлантике. Когда я родился в Ганновере в Нью-Гемпшире, он лечил перелом бедра в техасском госпитале. Я увидел его только тогда, когда мне уже исполнился год.

Отец стал преподавать иностранные языки в школе Тилтон, интернате для мальчиков, в сельском Нью-Гемпшире. Здание интерната располагалось на холме, гордо — некоторые говорили «высокомерно» — возвышаясь над городом-тезкой. Набор в это привилегированное учебное заведение был ограничен пятьюдесятью местами в каждом классе, с девятого по двенадцатый. Ученики были в основном отпрысками состоятельных семей из Буэнос-Айреса, Каракаса, Бостона и Нью-Йорка. В семье не хватало денег, однако мы ни в коем случае не считали себя бедными. Хотя зарплата школьных учителей была весьма скромной, многое мы получали бесплатно: еду, жилье, отопление, воду, услуги рабочих, косивших газон и убиравших снег. Начиная с четвертого года жизни, я питался в столовой подготовительной школы, подавал мячи в футбольной команде, в которой отец был тренером, и выдавал полотенца в раздевалке.

Учителя и их жены свысока относились к местным жителям. Я много раз слышал, как мои родители в шутку говорили, что они лорды в поместье, управляющие крестьянами, — имелись в виду обитатели городка. Я знал, что это не просто шутка.

Когда я учился в начальных и средних классах, моими друзьями были ребята из очень бедных крестьянских семей. Их родители — чернорабочие, трудившиеся на фермах и мельницах, и лесорубы — пренебрежительно относились к «приготовишкам на горе».

В свою очередь, и мои родители не поощряли общения с городскими девчонками, называя их «шлюхами» и «потаскушками». С первого класса я дружил с этими девочками, мы обменивались книгами и мелками; со временем я по очереди влюбился в трех из них: Энн, Присциллу и Джуди. Мне было очень трудно принять точку зрения своих родителей, тем не менее я подчинился их воле.

Каждый год мы проводили летний трехмесячный отпуск отца в коттедже на берегу озера. Его построил мой дед в 1921 году. Дом стоял в лесу, поэтому по ночам до нас доносились крики совы и рык горных львов. У нас не было соседей. Я был единственным ребенком на всю округу. Мне представлялось, что деревья вокруг — это рыцари Круглого стола и прекрасные дамы, которых я от тоски называл в разные годы Энн, Присцилла или Джуди. Мои чувства, без сомнения, ничуть не уступали страсти Ланцелота к Гиневре и были даже еще более потаенными.

В 14 лет я получил право на бесплатное обучение в школе Тилтон. Под давлением родителей я порвал все нити, связывавшие меня с городком, и больше уже никогда не видел своих старых друзей. Когда мои новые одноклассники разъезжались на каникулы в свои особняки и пентхаусы, я оставался в школе один. Их подружки были «дебютантками» — дочерями из родовитых семей. У меня вообще не было подружек. Все мои знакомые девочки были «потаскушками». Я прекратил общение с ними, и они забыли обо мне. Я остался один, что очень огорчало меня.

Мои родители были мастерами манипуляции. Они уверяли меня, что учиться в этой школе — большая честь; со временем я пойму это и буду им благодарен. Я найду прекрасную жену, отвечающую высоким моральным принципам нашей семьи. Внутри я кипел. Я жаждал общения с противоположным полом, и мысль о «потаскушке» была в высшей степени соблазнительной.

Однако вместо того чтобы восстать, я подавил свое негодование. Мое недовольство нашло выражение в стремлении стать лучшим во всем. Я был отличником, капитаном двух школьных команд, редактором школьной газеты. Я был полон решимости выделиться среди своих богатых одноклассников и навсегда оставить школу Тилтон. В выпускном классе мне предложили полную спортивную стипендию для получения образования в Брауне, а также академическую стипендию для обучения в Миддлбери. Я выбрал Браун, прежде всего потому, что мне нравилось заниматься спортом, а также потому, что он находился в городе. Моя мать окончила Миддлбери, отец получил там степень магистра, поэтому родители предпочли Миддлбери, хотя Браун и входил в «Лигу плюща»[6].

— А если ты сломаешь ногу? — спросил отец. — Академическая стипендия лучше.

Я уступил.

В моем понимании Миддлбери был увеличенной копией Тилтона, хотя и находился в Вермонте, а не в Нью-Гемпшире. Да, в нем было совместное обучение. Но я был беден, остальные студенты — богаты. Четыре года я учился в школе с раздельным обучением, где не было ни одной ученицы. Мне не хватало уверенности в себе, и я чувствовал себя жалким отщепенцем. Я умолял отца разрешить мне уйти из колледжа или хотя бы взять годовой отпуск. Мне хотелось уехать в Бостон, где бы я мог больше узнать о жизни и о женщинах. Он даже слушать об этом не хотел.

— Как я смогу готовить учеников к поступлению в колледж, если мой собственный сын не хочет в нем учиться? — спрашивал он.

Я пришел к пониманию, что жизнь есть набор случайных обстоятельств. То, как мы на них реагируем, как мы проявляем свою так называемую свободную волю, — это и есть наша сущность. Выбор, который мы делаем на поворотах судьбы, и определяет, что мы собой представляем. В Миддлбери произошли две случайные встречи, определившие мою судьбу. Одна — с иранцем, сыном генерала, личным советником шаха. Другая — с красивой молодой женщиной по имени Энн.

Иранец, я буду называть его Фархадом, ранее был профессиональным футболистом в Риме. Природа наградила его атлетической статью, черными вьющимися волосами, карими глазами с мягким взглядом. Все это в совокупности с его прошлым и особой харизмой производило неотразимое впечатление на женщин. Во многом он был моей противоположностью. Мне пришлось потрудиться, чтобы завоевать его дружбу. Он научил меня многим вещам, которые впоследствии мне пригодились. Кроме того, я познакомился с Энн. И хотя у нее был молодой человек из другого колледжа, она взяла меня под свое крыло. Наши платонические отношения стали моей первой настоящей любовью.

Общаясь с Фархадом, я начал выпивать, ходить на вечеринки, перестал слушаться родителей. Я сознательно забросил учебу, решив сломать свою «академическую ногу», чтобы отомстить отцу. Оценки ухудшились, меня лишили стипендии. После полутора лет обучения я решил бросить колледж. Отец грозил отречься от меня, Фархад подзадоривал. Я ворвался в кабинет декана и потребовал, чтобы меня отчислили. Это был поворотный момент в моей жизни.

Мы с Фархадом отмечали мой уход из колледжа в местном баре. Пьяный фермер, огромный мужик, решив, что я флиртую с его женой, поднял меня в воздух и швырнул о стену. Фархад бросился на помощь и, выхватив нож, полоснул фермера по щеке. Затем он потащил меня к окну и выпихнул на карниз, высоко нависший над заливом

Выдр. Мы оба спрыгнули на землю и, пробравшись берегом реки, вернулись в общежитие. На следующее утро, когда меня допрашивал полицейский, я наврал, что ничего не знаю о случившемся. Тем не менее Фархада исключили. Мы оба переехали в Бостон, где вместе сняли квартиру. Я нашел работу персонального помощника главного редактора в Record American/S unday Advertiser.

В том же 1965 году нескольких моих коллег по газете призвали в армию. Для того чтобы не попасть под призыв, я поступил в Бостонский университетский колледж делового администрирования. К тому времени Энн уже порвала со своим парнем и теперь часто приезжала ко мне из Миддлбери. Мне было приятно ее внимание. Она окончила колледж в 1967 году, мне же еще оставалось год учиться. Энн категорически отказалась переезжать ко мне до того, как мы поженимся. Хотя я и шутил, что меня шантажируют, действительно обижаясь на подобное, на мой взгляд, устаревшее ханжеское отношение, которое напоминало моральные принципы моих родителей, мне нравилось быть с ней вместе и хотелось большего. Мы поженились.

Отец Энн, прекрасный инженер, в свое время изобрел навигационную систему для важного класса ракет, за что получил высокую должность в военно-морском департаменте. Его лучший друг, которого Энн называла дядей Фрэнком (это вымышленное имя), занимал руководящий пост в высших эшелонах Управления национальной безопасности (УНБ), самой малоизвестной — и, по моим оценкам, самой крупной — шпионской организации в стране.

Вскоре после нашей женитьбы меня как лицо призывного возраста вызвали на медосмотр. Я был признан годным для армейской службы. Передо мной встала перспектива Вьетнама по окончании университета. Сама мысль о том, что придется сражаться в Юго-Восточной Азии, казалась ужасной, хотя война всегда была притягательна для меня. Я воспитывался на рассказах о своих предках — колонизаторах, среди которых были Томас Пейн и Этан Аллен. В Новой Англии и северной части штата Нью-Йорк я прошел по местам сражений всех войн: войны с индейцами и Войны за независимость. Я прочел все исторические романы, которые смог найти. Когда специальные подразделения американской армии только вошли в Юго-Восточную Азию, я мечтал о том, чтобы меня призвали. Но по мере того как средства массовой информации рассказывали о грубых промахах и непоследовательности американской политики, мое отношение к войне менялось. Я задавал себе вопрос: на чьей стороне был бы Пейн? Уверен, что он присоединился бы к нашим врагам — вьетконговцам.

На помощь пришел дядя Фрэнк. Он сообщил мне, что работа в УНБ дает право на отсрочку от армии, и организовал несколько собеседований в своем управлении, включая целый день изнурительных тестов на полиграфе. Мне сообщили, что все эти собеседования и тесты помогут определить мою пригодность для работы в УНБ и выявить мои сильные и слабые стороны, чтобы подобрать наиболее подходящую работу. Учитывая мое отношение к Вьетнамской войне, я был убежден, что провалю эти тесты.

В ходе собеседований я, будучи лояльным гражданином США, высказался против войны и был поражен тем, что мои экзаменаторы не стали углубляться в эту тему. Вместо этого они сосредоточились на моем воспитании, моем отношении к родителям, моих чувствах бедного пуританина, выросшего среди обеспеченных одноклассников, которые вкушали все радости жизни. Они подробно расспрашивали меня о моих переживаниях, вызванных отсутствием сексуальных отношений с женщинами и денег, а также о фантазиях, которые они порождали. Меня поразило внимание, с которым они отнеслись к моим отношениям с Фархадом, особенно к эпизоду в баре с полицейскими, которым я не выдал его.

Поначалу я думал, что все эти вещи, на мой взгляд, говорившие о моих недостатках, не позволят принять меня в УНБ. Но собеседования продолжались, а это свидетельствовало об обратном. Только через несколько лет я понял, что для УНБ мои недостатки были, скорее, достоинствами. Свои оценки они основывали не на моей преданности стране, а на неудовлетворенности, которую вызывали во мне различные жизненные обстоятельства. Злость на родителей, одержимость женщинами, стремление к хорошей жизни оказались тем крючком, на который меня можно было подцепить. Мое желание быть первым в учебе и спорте, мой бунт против отца, мое умение ладить с иностранцами, моя готовность лгать полиции — это было как раз то, что они искали. Позднее я узнал, что отец Фархада сотрудничал с разведкой США в Иране; соответственно, моя дружба с ним была со всей определенностью записана мне в плюс.

Через несколько недель после тестирования в УНБ мне предложили обучаться искусству шпионажа. Занятия должны были начаться спустя несколько месяцев после окончания Бостонского университета. Однако прежде чем официально принять это предложение, я, повинуясь внутреннему порыву, посетил семинар, который проводил в университете рекрутер Корпуса мира. Самым привлекательным моментом было то, что работа в Корпусе мира, как и в УНБ, давала право на отсрочку от армии.

Решение посетить этот семинар, казалось бы, совсем случайное, сыграло важную роль в моей судьбе. Рекрутер рассказал о нескольких районах на земном шаре, где особенно остро требовалась помощь добровольцев. Одним из таких мест были ливневые леса Амазонки, где, по его словам, население вело примерно такой же образ жизни, как коренные жители Северной Америки до появления европейцев. Я всегда мечтал пожить, как абнаки, населявшие Нью-Гемпшир в те времена, когда там впервые появились мои предки. Я знал, что в моих жилах течет и кровь абнаки. Мне хотелось изучить законы леса, которые так хорошо понимали мои предки. После выступления рекрутера я подошел к нему и поинтересовался возможностью получения назначения на Амазонку. Он говорил, что в этом регионе потребность в добровольцах значительна, поэтому у меня есть великолепные шансы туда попасть. Я позвонил дяде Фрэнку.

К моему удивлению, дядя Фрэнк с одобрением отнесся к моей идее насчет Корпуса мира. Он признался мне, что после падения Ханоя, а в те дни люди его ранга уже не сомневались в этом, Амазонка станет горячим местечком.

— Место напичкано нефтью, — сказал он. — Нам понадобятся там хорошие агенты — люди, умеющие общаться с местными.

Он считал, что Корпус мира станет для меня великолепной школой, настоятельно рекомендуя хорошо изучить испанский язык, а также местные диалекты.

— Возможно, — усмехнулся он, — в конечном итоге ты окажешься в частной фирме, а не на государственной службе.

Тогда я не понял, что он имел в виду. Меня переводили из категории шпионов в ЭУ, хотя в то время я не знал этого термина, о котором услышал только через несколько лет. Я не представлял себе, что сотни людей, мужчин и женщин, во всем мире работают на консалтинговые компании, фирмы и другие частные организации. Эти люди никогда не получали ни пенни от государства и тем не менее служили интересам империи. Не мог я представить себе и того, что количество людей, занимающих еще более благозвучные должности, будет исчисляться тысячами к началу XXI века, а я сыграю значительную роль в формировании этой растущей армии.

Мы с Энн написали заявления о приеме на работу в Корпус мира, попросив направить нас в бассейн Амазонки. Когда мы получили уведомление о приеме на работу, нашему разочарованию не было предела. В письме говорилось, что мы будем работать в Эквадоре.

О нет, подумал я. Я же хотел на Амазонку, а не в Африку. Я стал искать Эквадор в атласе. К моему удивлению, на Африканском континенте его не было, но в указателе я обнаружил, что Эквадор действительно находится в Латинской Америке. На карте было видно, что истоки могучей Амазонки берут свое начало в андских ледниках на территории Эквадора. Далее я узнал, что джунгли Эквадора — самые обширные и труднопроходимые в мире, а местные жители ведут сегодня такой же образ жизни, как и их предки тысячелетия назад. Мы приняли это назначение.

Окончив курсы Корпуса мира в Южной Калифорнии, мы в сентябре 1968 года направились в Эквадор и оказались среди людей, которые действительно жили так, как коренное население Северной Америки до колонизации. В Андах мы работали с потомками инков. Я никогда не думал, что подобные места еще сохранились. Ведь до этого единственными латиноамериканцами, с которыми мне доводилось общаться, были состоятельные ученики в школе, где преподавал отец.

Мне понравились туземцы, жившие охотой и земледелием. Я ощущал странное родство с ними. Каким-то образом они напоминали мне друзей-бедняков из городка моего детства.

Однажды на взлетно-посадочной полосе нашей общины появился человек в деловом костюме, Эйнар Грив. Он был вице-президентом Chas.T. Main, Inc. (MAIN), международной консалтинговой фирмы. Эта организация, предпочитавшая оставаться в тени, изучала целесообразность выдачи Всемирным банком миллиардного кредита Эквадору и его соседям на строительство гидроэлектростанций и других объектов инфраструктуры. Эйнар, к тому же, был еще и полковником запаса армии США.

Он начал вести со мной разговоры о преимуществах работы в такой организации, как MAIN. Когда я упомянул, что до вступления в Корпус мира меня приняли в УНБ, поэтому мне предстоит вернуться к ним, он сообщил мне, что иногда выступает как их посредник. Он посмотрел на меня так, как будто оценивал мои возможности. Теперь я понимаю: он занимался обновлением моего досье; особенно его интересовала моя способность к выживанию в условиях, которые большинству жителей Северной Америки показались бы враждебными.

Пару дней мы вместе провели в Эквадоре, а потом поддерживали связь по почте. Он попросил готовить для него отчеты с оценкой экономических перспектив Эквадора. У меня с собой была портативная пишущая машинка, я любил печатать и с удовольствием выполнял его просьбу. За год я послал ему по меньшей мере пятнадцать подробных писем, в которых высказывал свое мнение о политическом и экономическом будущем Эквадора, а также оценивал растущее недовольство туземцев, их попытки противостоять нефтяным компаниям, международным агентствам по развитию и прочим организациям, пытающимся приобщить их к цивилизации.

Когда моя миссия по линии Корпуса мира была выполнена, Эйнар пригласил меня на собеседование в штаб-квартиру MAIN в Бостоне. В беседе он подчеркнул, что основным бизнесом MAIN была инженерия, но крупнейший клиент MAIN, Всемирный банк, недавно потребовал, чтобы они взяли в штат экономистов для составления экономических прогнозов выполнимости и определения важности инженерных проектов. Эйнар посетовал, что нанял трех экономистов очень высокой квалификации с безупречными дипломами: двух — со степенью магистра и одного доктора наук. Они все провалились самым жалким образом.

— Никто из них, — сказал Эйнар, — не в состоянии сделать экономический прогноз по странам, где нет надежной статистики.

Он рассказал мне, что их также не устроили условия контракта, по которому им предстояло выезжать в такие отдаленные страны, как Эквадор, Индонезия, Иран и Египет, чтобы интервьюировать местных руководителей и самим оценивать перспективы экономического развития в этих регионах. С одним случился нервный срыв в отдаленной панамской деревне; панамские полицейские сопроводили его в аэропорт и отправили обратно в Штаты.

— Твои письма свидетельствуют о том, что ты в состоянии работать даже при отсутствии доступа к достоверным данным. А учитывая условия, в которых тебе довелось существовать в Эквадоре, ты, я уверен, сможешь выжить почти везде.

Он сказал, что уже уволил одного экономиста и готов поступить таким же образом с остальными, если я соглашусь на эту работу.

Вот так и получилось, что в январе 1971 года мне предложили должность экономиста в MAIN. Мне исполнилось двадцать шесть — чудесный возраст, когда становишься неинтересным для призывной комиссии. Я посоветовался с семьей Энн. Они поддержали меня в выборе работы. Думаю, в этом сыграло свою роль и мнение дяди Фрэнка. Я вспомнил, что он говорил о моей возможной работе в частной фирме. Об этом никогда не упоминалось, но у меня нет никаких сомнений, что получению должности в MAIN я был обязан не только своему опыту работы в Эквадоре и желанию писать об экономической и политической ситуации в этой стране, но и усилиям дяди Френка, предпринятым им тремя годами раньше.

Голова у меня кружилась еще несколько недель: я очень гордился собой, поскольку моя степень бакалавра Бостонского университета вовсе не гарантировала должность экономиста в такой солидной консалтинговой компании. Я знал, что многие мои университетские сокурсники, избежавшие армии и вернувшиеся в университет для продолжения образования и получения степени магистра, изойдут завистью. Я уже видел себя лихим секретным агентом в экзотической стране, развалившимся в шезлонге у бассейна в отеле с бокалом мартини в руке в окружении шикарных женщин в бикини.

Хотя это были всего лишь фантазии, я вскоре понял, что в них была доля правды. Эйнар нанимал меня экономистом, но очень скоро мне предстояло узнать, что моя настоящая работа выходила далеко за рамки этой должности и на самом деле была гораздо ближе тому, чем занимался Джеймс Бонд, нежели я мог себе представить.

MAIN, выражаясь юридическим языком, была «корпорацией закрытого типа»: компанией владели около пяти процентов сотрудников из двух тысяч. Их называли «партнерами», или «компаньонами», и занять это положение хотели бы многие. Эти люди не только стояли на верху иерархической лестницы, но и делали немалые деньги. Партнеров отличало умение молчать. Они общались с главами государств, с генеральными директорами корпораций, то есть с людьми, которые ожидают от своих консультантов, например адвокатов и психотерапевтов, строжайшей конфиденциальности. Любые контакты с прессой запрещены. Они вообще не допускались. Поэтому понятно, что о нас мало кто знал, кроме самих сотрудников MAIN, хотя имена наших конкурентов были на слуху: Arthur D. Little, Stone&Webster, Brown&Root, Halliburton и Bechtel.

Я говорю «конкуренты» условно, поскольку MAIN уникальна в своем роде. Большинство наших сотрудников были инженерами, при этом фирма не владела никаким оборудованием и не построила даже складского барака. Многие пришли из вооруженных сил, тем не менее мы никогда не заключали контракты с министерством обороны или с другими военными ведомствами. То, чем мы торговали, было настолько своеобразно, что первые несколько месяцев я не мог понять, чем мы вообще занимаемся. Я знал только, что мое первое настоящее задание будет связано с Индонезией, куда мне предстоит поехать в составе группы из одиннадцати человек для разработки генерального плана развития энергетики на острове Ява.

Я заметил, как Эйнар и другие сотрудники, обсуждавшие со мной мою работу, стремились убедить меня в том, что экономика Явы будет процветать, а если я хочу зарекомендовать себя хорошим прогнозистом (и, следовательно, продвигаться по служебной лестнице), мне следует в своих перспективных оценках делать соответствующие выводы.

— Взмоет так, что места на графике не хватит! — любил повторять Эйнар. Он рубил рукой воздух над головой, изображая взлетающий самолет. — Экономика, которая взлетит, как птица!

Эйнар часто уезжал в небольшие командировки на два-три дня. О них не распространялись; похоже, никто и не знал, куда он ездил. Бывая на работе, он часто приглашал меня к себе в кабинет на кофе. Расспрашивал об Энн, о нашей новой квартире, о кошке, которую мы привезли из Эквадора. По мере сближения с ним я становился смелее, пытаясь узнать больше и о нем, и о своей новой работе. Но я никогда не получал вразумительных ответов. Он всегда мастерски уклонялся. Как-то во время одной из таких бесед он посмотрел на меня по-особому.

— Тебе не следует беспокоиться, — сказал он. — Мы многого ожидаем от тебя. Я недавно был в Вашингтоне… — Голос его стал глуше, и он почему-то улыбнулся. — Не важно. Ты знаешь, у нас сейчас большой проект в Кувейте. До поездки в Индонезию у тебя остается время. Мне кажется, имеет смысл потратить его на чтение кое-какой литературы о Кувейте. Очень много материала в Публичной библиотеке Бостона (ПББ), кроме того, мы можем организовать тебе пропуск в библиотеки Массачусетского технологического института и Гарвардского университета.

В результате я стал проводить много часов в этих библиотеках, особенно в Публичной библиотеке Бостона, которая находилась в нескольких кварталах от офиса и рядом с нашим домом в Бэк-Бэй. Я много узнал о Кувейте, прочитал массу книг по экономической статистике, изданных ООН, Международным валютным фондом (МВФ) и Всемирным банком. Я знал, что мне придется разрабатывать эконометрические модели для Индонезии и Явы, и решил, что для начала надо попробовать сделать такую модель для Кувейта.

Однако для этого моей квалификации бакалавра делового администрирования было недостаточно, и мне пришлось потратить немало времени на восполнение этого пробела. Я даже записался на несколько курсов по эконометрике. В процессе обучения я обнаружил, что, манипулируя статистическими данными, можно доказать очень многие положения, включая и те, которые удобны самому аналитику.

MAIN была мужской фирмой. В 1971 году в основном составе работали только четыре женщины. При этом еще около двухсот трудились в качестве секретарей. Персональный секретарь был у каждого из вице-президентов и управляющих департаментами; остальных обслуживала группа стенографисток. Я уже привык к этому перекосу по половому признаку, и поэтому то, что произошло в справочном отделе ПББ, меня сильно удивило.

За столом напротив меня оказалась привлекательная элегантная брюнетка в строгом темно-зеленом костюме. Она выглядела на несколько лет старше меня. Я пытался не замечать ее, сосредоточившись на своем. Через несколько минут, не говоря ни слова, она подтолкнула в мою сторону книгу, раскрытую на той странице, где была как раз информация о Кувейте, которую я искал. В книгу была вложена визитка, на которой значилось: «Клодин Мартин, специальный консультант, Chas.T. Main, Inc.».

Я взглянул в ее мягкие зеленые глаза, и она протянула мне руку.

— Меня попросили помочь вам с обучением, — сказала она.

Я не мог поверить, что это происходит со мной. Начиная со следующего дня мы стали встречаться в ее квартире на Бикон-стрит, в нескольких кварталах от комплекса зданий Prudential Center. Во время первой же встречи она объяснила, что я занимаю необычную должность, и что наше общение с ней исключительно конфиденциально. Она сообщила, что мне не объясняли суть моей работы потому, что никто не был на это уполномочен — никто, кроме нее. Затем она сообщила мне, что ее задача — сделать из меня «экономического убийцу».

Это словосочетание напомнило мои детские мечты о жизни, полной приключений. Мне стало неловко от вырвавшегося смущенного смешка. Улыбнувшись, она заверила меня, что именно юмор определил выбор этого термина.

— Ну кто воспримет это всерьез? — сказала она.

Я признался в полном невежестве относительно роли экономического убийцы.

— Не вы один, — засмеялась она. — Мы относимся к редкой породе людей и работаем в грязном бизнесе. Никто не должен знать о вашей работе, даже жена. — Она стала серьезной. — Я буду с вами совершенно откровенна. В течение нескольких недель я постараюсь научить вас всему, чему смогу. После этого вам придется сделать выбор. Он будет окончательным. Если вы принимаете решение этим заниматься, вы будете заниматься этим всю жизнь.

Впоследствии она редко употребляла словосочетание «экономический убийца», мы стали просто ЭУ.

Сейчас я знаю то, чего не знал тогда. Клодин воспользовалась преимуществами, которые давало ей знание моих слабых сторон, почерпнутое из моего досье УНБ. Не знаю, кто предоставил ей эту информацию — Эйнар, УНБ или отдел кадров MAIN, но использовала она ее мастерски. Ее подход — сочетание физического обольщения и вербального манипулирования — был разработан специально для меня и при этом вполне вписывался в стандартные методы работы, которые, как мне много раз впоследствии доводилось наблюдать, используются фирмами при необходимости срочно завершить выгодную сделку, когда ставки высоки. Она знала с самого начала, что я не поставлю под угрозу свою семейную жизнь, рассказав о нашей тайной деятельности. И она была убийственно откровенна в описаниях теневых сторон моей будущей работы.

Я не знаю, кто платил ей зарплату, хотя у меня нет никаких оснований подозревать, что это не была MAIN, о чем, собственно, и говорила ее визитка. В то время я был слишком наивен, запуган и ослеплен, чтобы задавать вопросы, которые сегодня мне кажутся столь очевидными.

Клодин рассказала, что передо мной ставятся две основные задачи. Во-первых, мне придется обосновывать огромные иностранные займы, с помощью которых деньги будут направляться обратно в MAIN и другие компании США (такие, как Bechtel, Halliburton, Stone&Webster и Brown&Root) через крупные инженерные и строительные проекты.

Во-вторых, моя деятельность будет направлена на банкротство стран-заемщиков (конечно, после того, как они расплатятся с MAIN и другими американскими подрядчиками), чтобы поставить их в вечную зависимость от своих кредиторов. Это поможет с легкостью добиться, когда это потребуется, соответствующих уступок, например размещения военных баз, нужного голосования в ООН, доступа к нефти и другим природным ресурсам.

Моя работа, по ее словам, будет состоять в прогнозировании последствий инвестирования миллиардов долларов в ту или иную страну. В частности, придется производить расчеты, которые показывают экономический рост в ближайшие 20–25 лет и оценивают влияние нескольких проектов.

Например, если выносится решение дать какой-то стране заем в миллиард долларов, чтобы убедить ее правителей не следовать курсом Советского Союза, моя задача — сравнить выгоду от инвестирования этих средств в предприятия энергетики с выгодой от инвестирования в развитие железнодорожного транспорта или телекоммуникационных систем. Или мне нужно будет продемонстрировать некой стране, как предлагаемый ей заем на модернизацию энергосистемы повлияет на ее экономический рост.

В любом случае важнейшим показателем является валовой национальный продукт (ВНП). Выигрывает тот проект, который больше остальных влияет на рост ВНП. Если рассматривается только один проект, мне надо будет показать, что его разработка самым положительным образом скажется на росте ВНП.

О чем умалчивалось, так это о том, что каждый из этих проектов должен был принести солидные прибыли подрядчикам и осчастливить несколько состоятельных и влиятельных семей в соответствующих странах, тогда как правительства стран-заемщиков попадали в долгосрочную финансовую зависимость, которая, соответственно, была залогом их политического послушания. Чем больше будет заем, тем лучше. Тот факт, что долговое бремя страны лишает ее беднейшее население здравоохранения, образования и других социальных услуг на многие десятилетия, не принимается во внимание.

Мы с Клодин открыто обсуждали обманчивую природу такого показателя, как ВНП. Например, ВНП растет, даже если прибыль получает только один человек, допустим, владелец электростанции, и при этом большая часть населения страны отягощена долгом. Таким образом, богатые богатеют, а бедные беднеют. А с точки зрения статистики, это регистрируется как экономический прогресс.

Как и значительная часть граждан США, большинство сотрудников MAIN считали, что мы действуем во благо, сооружая предприятия энергетики, дорожные магистрали, порты. Наша школа и наши СМИ научили нас воспринимать все свои действия как альтруистические. В течение многих лет я постоянно слышу подобные высказывания: «Если они сжигают флаг США и устраивают демонстрации напротив нашего посольства, почему бы нам не убраться из их проклятой страны, и пусть они барахтаются в своей грязи».

Зачастую это говорят люди, имеющие дипломы о высшем образовании. Тем не менее они не представляют, что основная цель, с которой мы размещаем свои посольства во всем мире, — обслуживать наши собственные интересы, которые в течение второй половины XX века предполагали превращение американской республики в глобальную империю. Несмотря на свои дипломы, эти люди так же необразованны, как те колонисты XVIII века, которые считали, что индейцы, сражавшиеся за свои земли, — слуги дьявола.

Через несколько месяцев мне предстояло уехать на остров Ява в Индонезии, который в то время считался одним из самых густонаселенных на планете. Кроме того, Индонезия была богатой нефтью мусульманской страной и потенциальным объектом коммунистической экспансии.

— Это следующая костяшка домино после Вьетнама, — именно так выразилась Клодин. — Нам нужно перехватить индонезийцев. Если они примкнут к коммунистическому блоку, тогда… — Она провела пальцем по шее и сладко улыбнулась. — Скажем так: тебе нужно составить исключительно оптимистичный прогноз развития экономики, продемонстрировать, как она вырвется вперед после ввода в строй всех энергетических предприятий и магистральных линий электропередачи. Это поможет Агентству США по международному развитию и международным банкам обосновать займы. Конечно, ты получишь хорошее вознаграждение и сможешь перейти к другим проектам в экзотических местах. Твоя тележка для покупок — весь мир.

Она предупреждала меня, что мне предстоит нелегкая роль.

— После тебя в дело вступят эксперты из банков. Их работа заключается в том, чтобы раскритиковать твои прогнозы, — за это они получают деньги. Выставить тебя в дурном свете означает для них предстать в хорошем.

Как-то я напомнил Клодин, что MAIN посылает на Яву, помимо меня, еще десять человек, и спросил, прошли ли они такое же обучение, как и я. Она уверила меня, что нет.

— Они инженеры, — сказала она. — Они проектируют электростанции, линии электропередачи и электромагистрали, морские порты и дороги для ввоза топлива. Ты единственный, кто предсказывает будущее. Твои прогнозы определяют масштабы систем, которые они разрабатывают, и величину займов. Так что ты ключевая персона.

Каждый раз, покидая квартиру Клодин, я задумывался, правильными ли вещами я занимаюсь. Где-то в глубине души я подозревал, что нет. Но разочарования прошлого неотступно преследовали меня. MAIN, казалось бы, предлагала мне все, чего не хватало в моей жизни, и тем не менее я продолжал спрашивать себя: а одобрил бы это Том Пейн? В конце концов я убедил себя, что впоследствии, узнав больше, испытав все на практике, я смогу лучше разоблачать это — старое оправдание по принципу «работаю изнутри».

Клодин взглянула на меня озадаченно, когда я поделился с ней этими мыслями.

— Не будь смешным. Если ты уже вошел, ты никогда не сможешь выйти. Ты должен решить все для себя сейчас, пока не залез глубже.

Я понял, и ее слова меня испугали. Выйдя от нее, я прошелся по Коммонуэлт-авеню, свернул на Дартмут-стрит — и уверил себя в том, что стану исключением. Несколько месяцев спустя мы сидели с ней на диване, из окна наблюдая за снегопадом на Бикон-стрит.

— Мы маленький эксклюзивный клуб, — сказала она. — Нам платят, и хорошо платят, за то, что мы обманным путем уводим из разных стран мира миллиарды долларов. Значительная часть твоей работы — побуждать руководителей разных стран мира всемерно способствовать продвижению коммерческих интересов Соединенных Штатов. В конце концов, эти руководители оказываются в долговой яме, которая и обеспечивает их лояльность. При необходимости мы сможем использовать их в своих политических, экономических или военных целях. В свою очередь, они укрепляют собственное политическое положение, поскольку обеспечивают своему народу технопарки, электростанции и аэропорты. А тем временем владельцы инженерных и строительных компаний США становятся сказочно богатыми.

В тот день, в идиллической обстановке квартиры Клодин, лениво наблюдая за кружащимися снежными хлопьями за окном, я познакомился с историей профессии, которой собирался заняться. Клодин рассказала, что веками империи создавались с помощью военной силы или угрозы ее применения. Однако после окончания Второй мировой войны и появления на международной арене Советского Союза, после того как замаячил призрак ядерного Холокоста, силовые решения стали слишком рискованными.

Решающий момент наступил в 1951 году, когда Иран восстал против британской нефтяной компании, эксплуатировавшей и природные ресурсы Ирана, и его народ. Эта компания была предшественницей British Petroleum, сегодняшней ВР. Тогда очень популярный, демократически избранный иранский премьер-министр Мохаммед Моссадык (журнал Time назвал его человеком года в 1951 году) национализировал всю нефтяную промышленность страны. Разъяренные англичане обратились за помощью к США, своему союзнику во Второй мировой войне. Однако оба государства опасались, что военные репрессии спровоцируют Советский Союз на поддержку Ирана.

И тогда вместо морских пехотинцев Вашингтон послал в Иран агента ЦРУ Кермита Рузвельта (внука Теодора). Он великолепно выполнил свою задачу, расположив к себе людей — как взятками, так и угрозами. Затем с его подачи они организовали уличные беспорядки и демонстрации, которые создавали впечатление, что Моссадык был непопулярным и неподходящим лидером. В конечном итоге Моссадык был побежден. Остаток жизни он провел под домашним арестом. Проамерикански настроенный шах Мохаммед Реза стал полновластным диктатором. Кермит Рузвельт положил начало новой профессии, той самой, которой я собирался посвятить жизнь.

Гамбит, разыгранный Рузвельтом, изменил ближневосточную историю и при этом вывел из употребления все старые стратегии построения империй. Он также совпал с началом экспериментов в «ограниченных неядерных военных действиях», которые в конечном итоге закончились унижением США в Корее и Вьетнаме.

К 1968 году, когда я проходил собеседования в УНБ, стало ясно, что для осуществления своей мечты о глобальной империи (как это виделось таким людям, как президенты Джонсон и Никсон) США придется взять на вооружение стратегии, основанные на опыте Рузвельта в Иране. Это был единственный путь победить Советы без ядерной угрозы.

Однако существовала одна проблема. Кермит Рузвельт был сотрудником ЦРУ. Если бы его поймали, последствия были бы ужасны. Он организовал первую операцию США по смене правительства другой страны; ясно было, что за ней последуют другие. Важно было найти подход, при котором Вашингтон не был бы задействован напрямую.

К счастью, в 1960-е годы произошли и другие революционные изменения: усиление многонациональных корпораций и таких международных организаций, как Всемирный банк и Международный валютный фонд, которые финансировались преимущественно Соединенными Штатами и нашими партнерами по созданию империи в Европе. Между правительствами, корпорациями и многонациональными организациями возник симбиоз.

Ко времени моего поступления в Школу бизнеса Бостонского университета решение проблемы «Рузвельт — агент ЦРУ» было найдено. Американские разведывательные организации, включая УНБ, подбирали потенциальных ЭУ, которые потом входили в штат международных корпораций.

Они никогда не состояли на содержании у правительства, получая деньги в частном секторе. Поэтому, если бы их поймали, их грязные делишки списали бы на корпоративную жадность, но никак не на политику правительства. Кроме того, нанимавшие их корпорации, хотя и получали деньги налогоплательщиков от правительственных организаций и их многонациональных банковских партнеров, находились вне зоны контроля конгресса и пристального внимания общественности. Их защищает все возрастающее количество правовых инициатив, включая законодательство о торговой марке, международной торговле и свободе информации.

— Так что, как видишь, — заключила Клодин, — мы лишь очередное поколение, часть гордой традиции, заложенной еще тогда, когда ты учился в первом классе.

Помимо освоения своей новой специальности, я проводил много времени, изучая литературу по Индонезии.

— Чем больше ты узнаешь о стране до своего приезда туда, тем легче тебе будет работать, — советовала Клодин.

Я очень серьезно отнесся к ее словам.

Когда Колумб в 1492 году отправился в плавание, он собирался достичь Индонезии, известной в ту пору как Пряные острова. В колониальную эпоху Индонезия считалась сокровищем более ценным, чем Америка. Ява с ее тканями, легендарными специями, процветающими королевствами была одновременно и жемчужиной в короне, и причиной яростных столкновений между испанскими, голландскими, португальскими и британскими искателями приключений.

В 1750 году Нидерланды победили, но им, хотя они и контролировали Яву, потребовалось еще более 150 лет, чтобы подчинить окружающие острова.

Когда во время Второй мировой войны в Индонезию вторглись японцы, голландцы практически не оказали им сопротивления. В результате индонезийцы, особенно жители Явы, очень сильно пострадали. Когда Япония капитулировала, харизматичный руководитель Явы Сукарно провозгласил независимость. После четырех лет борьбы, 27 декабря 1949 года, Голландия приспустила свой флаг и возвратила суверенитет людям, которые на протяжении трех веков боролись с ее владычеством. Сукарно стал первым президентом новой республики.

Однако управлять Индонезией оказалось сложнее, чем победить голландцев. Архипелаг, состоящий из более чем 17500 островов, представлял собой кипящий котел — межплеменные распри, различные культуры, десятки языков и диалектов, этнические группы, раздираемые вековой враждой. Частые и ожесточенные конфликты вынудили Сукарно зажать страну в тиски. В 1960 году он распустил парламент, а в 1963-м стал пожизненным президентом. Сукарно тесно сотрудничал с коммунистическими правительствами разных стран в обмен на военную технику и помощь в подготовке кадров. Он послал свои войска, вооруженные советским оружием, в соседнюю Малайзию, чтобы содействовать распространению коммунистических идей по всей Юго-Восточной Азии и завоевать одобрение руководителей социалистических стран.

Но в его собственной стране ширилась оппозиция, и в 1965 году произошел переворот. Сукарно избежал гибели только благодаря сообразительности своей любовницы. Многие из высокопоставленных военных и его ближайших соратников оказались менее удачливыми. События напоминали то, что случилось в Иране в 1953 году. В конце концов, ответственность за все возложили на коммунистическую партию, прежде всего, на то ее крыло, которое было ориентировано на Китай. Затем последовала организованная военными резня, были убиты по разным данным от 300 до 500 тысяч человек. В 1968 году президентом стал генерал Сухарто.

К 1971 году укрепилось намерение США изменить прокоммунистическую ориентацию Индонезии, так как исход Вьетнамской войны становился все менее предсказуемым. Летом 1969 года президент Никсон начал частичный вывод войск из Вьетнама. Стратегия США перестраивалась с учетом глобальной перспективы. Теперь стратегическая задача состояла в недопущении эффекта домино, когда страны одна за другой стали бы примыкать к коммунистическому лагерю. Внимание сосредоточилось на нескольких государствах, Индонезии отводилась ключевая роль. Проект электрификации MAIN был частью всеобъемлющего плана установления американского влияния в Юго-Восточной Азии.

Американские внешнеполитические силы предполагали, что Сухарто сыграет для США ту же роль, что и шах Ирана. Кроме того, они надеялись, что Индонезия станет примером для других стран региона. Вашингтон частично основывал свою стратегию на предположении, что успех в Индонезии положительно скажется на всем исламском мире, в частности на взрывоопасном Ближнем Востоке. К тому же, помимо всего прочего, в Индонезии была нефть. Никто не знал размера ее запасов и качества, но эксперты нефтяных компаний предполагали, что там имеются богатейшие залежи.

По мере погружения в тему в Бостонской публичной библиотеке, мое возбуждение нарастало. Я стал представлять себе будущие приключения. Работа в MAIN позволила мне сменить суровый образ жизни во время службы в Корпусе мира на более приятный и даже роскошный. Общение с Клодин уже было реализацией некоторых моих фантазий. Все складывалось слишком хорошо. Моя теперешняя жизнь частично компенсировала годы заключения в школе для мальчиков.

И еще кое-что происходило: у нас с Энн не складывались отношения. Наверное, она чувствовала, что я веду двойную жизнь. Я объяснял это, прежде всего, своей обидой на то, что она вынудила меня жениться. Не важно, что она нянчилась со мной в нелегкие дни нашей работы в Эквадоре: я все еще воспринимал ее как воплощение моего подчинения родительской воле. Конечно, сейчас, с высоты прожитых лет, я понимаю, что все дело было в наших отношениях с Клодин. Я не мог рассказать Энн о них, но она все чувствовала. Так или иначе, мы решили разъехаться.

Однажды в 1971 году, примерно за неделю до моего отъезда в Индонезию, придя к Клодин, я увидел накрытый стол: сыры, хлеб и бутылка «Божоле»[7]. Она подняла бокал.

— Свершилось. Ты смог! — Она улыбнулась, но как-то не вполне искренне. — Теперь ты один из нас.

Мы немного поболтали. Потом она взглянула на меня так, как никогда раньше не смотрела.

— Не говори никому о наших встречах, — сказала она жестко. — Иначе я тебя не прощу никогда. И буду отрицать знакомство с тобой. — Она пристально посмотрела на меня — и это был, наверное, единственный раз, когда я испугался ее, — и затем холодно рассмеялась. — Рассказы о нас могут поставить под угрозу твою жизнь.

Я был ошеломлен. Я чувствовал себя ужасно. Уже позже, возвращаясь от Клодин, я понял, как умно была придумана вся схема. Все наши встречи с ней проходили у нее в квартире. Не существовало никаких доказательств нашего знакомства. Никто из MAIN никоим образом не был вовлечен в наше общение. В чем-то я был благодарен ей за прямоту: она не обманула меня так, как это сделали мои родители, обещавшие райскую жизнь после обучения в Тилтоне и Миддлбери.

У меня было романтическое представление об Индонезии — стране, в которой мне предстояло провести следующие три месяца. В некоторых прочитанных мною книгах мне встречались фотографии красивых женщин в ярких саронгах, экзотических танцовщиц с острова Бали, шаманов, дышащих огнем, воинов, управляющих длинными, выдолбленными из дерева каноэ в изумрудных водах у подножия курящихся вулканов. Особенно впечатляющими были картинки с великолепными галеонами под черными парусами. Они принадлежали пользующимся дурной славой пиратам-бугинезам, которые все еще обитали в морях архипелага и когда-то терроризировали европейских моряков, так что те, возвращаясь домой, пугали ими своих детей: «Веди себя хорошо, а не то бугинез придет». Боже, как эти картинки волновали мое воображение!

История и легенды этой страны изобилуют масштабными фигурами: гневные боги, драконы Комодо, вожди племен. Древние сказания, появившись задолго до рождения Христа, совершили путешествие над горами Азии, над пустынями Персии, над Средиземным морем и глубоко укоренились в нашем коллективном сознании. Уже сами названия островов — Ява, Суматра, Борнео, Сулавеси — будоражат ум. Это была страна мистики, мифов, эротической красоты; ускользающее сокровище, которое искал, но так и не нашел Колумб; принцесса, вожделенная, но не обретенная Испанией, Голландией, Португалией, Японией; земля фантазий и мечты.

Я ожидал слишком многого, думаю, как и те великие первооткрыватели, которые сюда стремились. Однако, подобно Колумбу, мне следовало бы умерить свою фантазию. Возможно, я уже должен был знать, что путеводная звезда не всегда указывает на тот путь, который рисуется нам в воображении. Индонезия обладала сокровищами, но она не была для меня спасительной микстурой, каковой мне представлялась. На самом деле мои первые дни в душной и влажной столице Индонезии, Джакарте, в конце августа 1971 года были ужасными.

Конечно, было красиво. Эффектные женщины в красочных саронгах[8]. Буйные сады, изобилующие тропическими цветами. Экзотические танцовщицы с острова

Бали. Велорикши с причудливо раскрашенными высокими сиденьями, на которых развалились пассажиры. Голландские дома в колониальном стиле, мечети с башенками. Но у города было и другое, ужасающее своим безобразием лицо. Прокаженные, вытягивающие перед собой кровоточащие культи, изъеденные болезнью. Молоденькие девушки, предлагающие себя за гроши. Когда-то великолепные голландские каналы, превратившиеся в сточные канавы. Приткнувшиеся вдоль замусоренных берегов черных рек картонные лачуги, в которых жили целыми семьями. Ревущие гудки машин, удушливый дым. Прекрасная и безобразная, элегантная и вульгарная, духовная и убогая. Такой была Джакарта, где чарующие ароматы гвоздики и орхидей боролись с миазмами открытых сточных канав.

Я видел нищету и раньше. Многие из моих одноклассников в Нью-Гемпшире, обитавшие в холодных лачугах из толя, приходили в школу зимой в тонких куртках и поношенных спортивных тапочках. Их немытые тела распространяли запах пота и навоза. Я жил в глиняных лачугах с андскими крестьянами, которые питались только сушеной кукурузой и картошкой, и иногда казалось, что у новорожденного столько же шансов умереть, сколько дожить до ближайшего дня рождения. Я был знаком с нищетой, но это не подготовило меня к тому, что я увидел в Джакарте.

Конечно, наша команда жила в лучшем местном отеле, InterContinental Indonesia, принадлежавшем авиакомпании Pan American Airways. Как и все отели этой сети, разбросанные по всему миру, он отвечал всем прихотям своих состоятельных иностранных постояльцев, в частности сотрудников нефтяных компаний и их семей. В наш первый вечер в Джакарте менеджер проекта Чарли Иллингворт устроил для нас ужин в элегантном ресторане на крыше отеля.

Чарли был знатоком военной истории; почти все свое свободное время он посвящал чтению книг по истории и исторических романов о великих полководцах и военных сражениях. Он был расхожим образцом прикованного к креслу инвалида — ярого сторонника Вьетнамской войны. В тот вечер, как обычно, на нем были брюки цвета хаки и такого же цвета футболка с погонами, имитирующие военную форму.

Поприветствовав нас, он закурил сигару.

— За хорошую жизнь, — вздохнул он, поднимая бокал с шампанским.

— За хорошую жизнь, — поддержали мы его.

Чарли, весь в клубах сигарного дыма, окинул взглядом комнату.

— Мы встретим здесь прекрасное отношение, — сказал он, одобрительно кивая головой. — Индонезийцы будут хорошо заботиться о нас, так же как и сотрудники американского посольства. Но давайте не забывать, что мы здесь с важным заданием. — Он посмотрел на стопку карточек перед собой. — Да, мы здесь для того, чтобы разработать план электрификации Явы — одного из самых густонаселенных мест в мире. Но это только верхушка айсберга.

Выражение его лица стало серьезным; сейчас он напоминал Джорджа Скотта в роли генерала Паттона[9], одного из своих любимых героев.

— Мы должны, без преувеличения, спасти эту страну от лап коммунизма. Как вы знаете, у Индонезии долгая и трагическая история. Теперь, готовясь войти в XXI век, страна опять оказалась на пути испытаний. Мы должны сделать так, чтобы она не пошла по стопам своих северных соседей — Вьетнама, Камбоджи и Лаоса. И ключевым моментом здесь является интегрированная система электроснабжения. Именно это, более чем любой другой фактор (возможно, за исключением нефти), обеспечит победу капитализма и демократии. Кстати, о нефти. — Он опять затянулся сигарой и перевернул несколько карточек перед собой. — Мы все знаем, насколько наша страна зависит от нефти. В этом отношении Индонезия может стать для нас могущественным союзником. Так что, когда вы приступите к разработке генерального плана, пожалуйста, сделайте все возможное, чтобы нефтяная промышленность и вся инфраструктура — порты, трубопроводы, строительные компании — смогла удовлетворять свои потребности в электроэнергии в период реализации этого 25-летнего плана.

Оторвав взгляд от карточек, он посмотрел прямо на меня.

— Лучше переоценить, чем недооценить. Вы же не хотите, чтобы на ваших руках была кровь индонезийских детей или наша собственная? Вы же не хотите, чтобы они жили под китайским красным флагом?

Той ночью, лежа в своей постели в роскошном номере пятизвездочного отеля, я вспомнил Клодин. Меня преследовали ее рассуждения об иностранном долге. Я пытался успокоить себя, вспоминая лекции по макроэкономике в Школе бизнеса. В конце концов, я нахожусь здесь для того, чтобы помочь Индонезии выйти из Средневековья и занять свое место в современном промышленном мире. Но я знал, что утром, выглянув из окна, за бассейном и цветущими садами отеля увижу нищие лачуги, разбросанные на много миль вокруг; что младенцы будут умирать от недоедания и недостатка питьевой воды, а дети и взрослые страдать от страшных болезней и жить в ужасающих условиях.

Я беспокойно ворочался в постели. Невозможно было отрицать, что Чарли и все остальные члены нашей команды приехали сюда, движимые эгоистическими побуждениями. Мы продвигали внешнюю политику США и защищали корпоративные интересы. Нами руководила, скорее, жадность, чем желание улучшить жизнь местного населения. На ум пришло слово «корпоратократия». Услышал ли я его где-то или изобрел сам, но оно точно подходило для обозначения новой элиты, задумавшей установить господство над всей планетой.

Это было спаянное братство горстки людей, имевших общие цели. Они свободно перемещались с должностей в правлениях корпораций на правительственные посты. Превосходным примером этому был Роберт Макнамара, в то время президент Всемирного банка. Ранее он занимал пост президента Ford Motor Company, во времена правления Кеннеди и Джонсона был министром обороны, а теперь возглавил самую влиятельную финансовую организацию в мире.

Я понял, что профессора в колледже не понимали настоящей природы макроэкономики: во многих случаях помощь в развитии экономики какой-нибудь страны приводит к обогащению нескольких человек на вершине пирамиды и полному обнищанию тех, кто находятся внизу. Развитие капитализма часто приводит к возникновению системы, напоминающей средневековое феодальное общество. Даже если мои профессора и понимали это, они бы ни за что в этом не признались, вероятно, потому, что колледжи спонсируются крупными корпорациями и их руководством. Такое откровение стоило бы этим профессорам их должностей, точно так же, как и мое открытие могло стоить мне потери работы.

Эти мысли не давали мне покоя, пока я жил в InterContinental Indonesia. В конце концов, я нашел способ, как защитить себя от них. Он оправдывал лично меня: я вырвался из Нью-Гемпшира, из подготовительной школы, избежал призыва в армию. Благодаря стечению обстоятельств и упорному труду, я заработал себе хорошее место в жизни. Меня также успокаивало сознание того, что я в глазах общества поступал правильно, становясь успешным экономистом. Я делал то, к чему меня готовили в Школе бизнеса. Я помогал воплотить модель развития, одобренную лучшими умами мира.

И тем не менее по ночам я часто утешал себя мыслью, что когда-нибудь расскажу правду. После этого я вгонял себя в сон, читая романы Луиса Ламора о приключениях метких стрелков-ковбоев на Диком Западе.

Шесть дней мы провели в Джакарте: регистрировались в посольстве США, встречались с различными чиновниками и отдыхали около бассейна. Меня поразило количество американцев, проживавших в InterContinental. Я с удовольствием наблюдал за красивыми молодыми женщинами, женами высокопоставленных сотрудников американских нефтяных и строительных компаний, которые проводили дни около бассейна, а вечера — в шикарных ресторанах недалеко от гостиницы.

Затем Чарли перевез нас в расположенный в горах город Бандунг с более мягким климатом, где нищета не так бросалась в глаза, кроме того, там было меньше отвлекающих факторов. Нас поселили в Wisma — правительственном пансионе с обслуживающим персоналом. Построенный в период голландской колонизации, Wisma был райским местом. Его просторная веранда выходила на чайные плантации, покрывавшие холмы и склоны вулканических гор Явы. Кроме того, мы получили в свое распоряжение одиннадцать внедорожников «Toyota» с водителями и переводчиками. И, наконец, нам предоставили членство в эксклюзивном бандунгском гольф-клубе и офис в местной штаб-квартире Perusahaan Umum Listrik Negara (PLN), государственной электрической компании.

Мои первые дни в Бандунге были заняты встречами с Чарли и Говардом Паркером. Говарду было за семьдесят. Он вышел на пенсию с должности главного прогнозиста загруженности «Энергетических систем Новой Англии». Когда мы познакомились с ним, он прогнозировал количество энергии и генерирующей мощности (нагрузки), которая понадобится острову Ява в последующие 25 лет, а также распределял этот показатель по городам и районам. Поскольку потребности в электроэнергии в значительной степени соотносятся с экономическим ростом, его прогнозы зависели от моих перспективных оценок экономики. Остальные члены команды должны были разработать генеральный план на основе наших прогнозов, определить местосположение и тип заводов, магистральных и распределительных линий электропередачи и систем доставки топлива, чтобы этот план максимально полно отвечал нашим оценкам. Во время наших встреч Чарли постоянно подчеркивал важность моей работы и изводил меня разговорами о том, что я должен быть очень оптимистичным в своих оценках. Клодин была права: я выполнял ключевую для всего проекта работу.

— Первые несколько недель здесь, — объяснял Чарли, — должны быть посвящены сбору информации.

Мы с Говардом сидели в его шикарном кабинете, стены которого украшали батики на темы древнеиндийского эпоса «Рамаяна». Чарли попыхивал сигарой.

— Инженеры составят подробное описание существующей энергосистемы, пропускной способности портов, автодорог, железных дорог и прочего. — Он указал сигарой в мою сторону. — Тебе надо действовать быстро. К концу первого месяца Говард должен получить полное представление о том экономическом чуде, которое обеспечит новая система. К концу второго месяца ему понадобится разбивка по регионам. Последний месяц уйдет на заполнение пробелов. Это будет важнейшим моментом. В этот месяц нам придется поработать совместно. В день отъезда мы должны быть абсолютно уверены, что у нас есть вся необходимая информация. Мой девиз — «Домой ко Дню благодарения!». И никаких возвращений!

Говард казался дружелюбным, добрым дедушкой, но на самом деле это был ожесточившийся человек, чувствовавший себя обманутым жизнью. Он не смог достичь карьерных вершин в «Энергетических системах Новой Англии», и это глубоко его обижало.

— Меня обошли, — повторял он мне, — потому что я отказался купить линию, принадлежавшую компании.

Его выпихнули на пенсию. Не в состоянии сидеть дома с женой, он стал работать консультантом в MAIN. Это — его вторая командировка. Эйнар и Чарли предупредили меня, чтобы я был с ним поосторожнее. Они называли его упрямым, посредственным и мстительным.

Получилось так, что Говард стал одним из самых мудрых моих наставников, хотя в то время я не считал его таковым. Он не прошел такого обучения, как я у Клодин. Возможно, его посчитали слишком старым или слишком упрямым. А может быть, решили, что он недолго задержится на этом месте, пока ему не найдут замену вроде меня. Короче говоря, он представлял собой проблему. Говард совершенно отчетливо понимал ситуацию и то, чего от него ожидали, но не хотел быть пешкой в этой игре. Все эпитеты, которыми его награждали Эйнар и Чарли, соответствовали действительности, однако в какой-то степени его упрямство объяснялось нежеланием прислуживать им. Сомневаюсь, что он когда-либо слышал термин «экономический убийца», но Говард осознавал, что они намерены использовать его для продвижения той формы империализма, которую он не мог принять. После одной из наших встреч с Чарли Говард отвел меня в сторону. Он пользовался слуховым аппаратом и сейчас теребил маленькую коробочку под рубашкой, регулируя громкость.

— Разговор между нами, — сказал он шепотом.

Мы стояли у окна нашего с ним кабинета, глядя на стоячую воду канала, протекавшего мимо здания PLN. Молодая женщина купалась в грязной воде, стараясь прикрыть саронгом обнаженное тело.

— Они попытаются убедить тебя, что экономика собирается взмыть, как ракета, — продолжал он. — Чарли беспощаден. Не дай ему добраться до тебя.

После его слов я почувствовал внезапную слабость — и одновременно желание убедить его, что Чарли был прав; в конце концов, моя карьера зависела от расположения ко мне моих боссов.

— Конечно, экономика будет процветать, — сказал я, не отводя глаз от канала. — Смотри, что происходит.

— Понятно, — пробормотал он, очевидно, не имея представления о происходившем прямо перед нами. — Ты уже принял их линию, не так ли?

Движение на канале привлекло мое внимание. Пожилой человек подошел к берегу, спустил штаны и уселся справлять нужду. Молодая женщина видела это, но, ничуть не смущаясь, продолжала купаться. Я отвернулся от окна и посмотрел Говарду в глаза.

— Я кое-что повидал, — сказал я. — Может быть, я молод, но я только что вернулся из трехгодичной командировки в Южную Америку и знаю, что происходит, когда находят нефть. Все быстро меняется.

— Что ж, я тоже кое-что повидал, — передразнил он меня. — За много лет. И сообщу вам кое-что, молодой человек. Мне наплевать на вашу нефть и все такое. Я прогнозировал нагрузки всю свою жизнь: во времена Великой депрессии, Второй мировой войны, во времена взлетов и провалов. Я видел, что сделала 128-я магистраль, так называемое «массачусетское чудо»[10], с Бостоном. И я знаю наверняка, что нагрузка никогда не возрастала больше чем на 7–9 процентов в год за какой бы то ни было продолжительный период. Это в лучшие времена; 6 процентов в год — более вероятная цифра.

Я пристально посмотрел на него. Какая-то часть меня подозревала, что он прав, но я хотел переубедить его, чтобы успокоить собственную совесть.

— Говард, это не Бостон. Это страна, в которой до сих пор не было электричества. Здесь все по-другому.

Он повернулся на каблуках и взмахнул рукой так, как будто собирался вымести меня из комнаты.

— Давай, вперед, — проворчал он. — Продавайся. Мне наплевать на твои результаты. — Он рывком вытащил стул из-за стола и упал на него. — Я составлю свой прогноз, основываясь на том, что думаю, а не на каких-то высосанных из пальца экономических исследованиях. — Схватив карандаш, он стал что-то писать в блокноте.

Это был вызов, который я не мог проигнорировать. Я подошел к нему и встал перед столом.

— Ты будешь выглядеть довольно глупо, если я выдам всеми ожидаемую оценку — бум, как во времена «золотой лихорадки» в Калифорнии, а ты спрогнозируешь рост электричества, как в Бостоне в 1960-е годы.

Он бросил карандаш и уставился на меня.

— Это бесчестно! Вот как это называется. Вы — все вы, — он обвел рукой кабинет, — вы все продали душу дьяволу. Вы делаете это только ради денег. Ладно, — он выдавил улыбку и потянулся рукой к коробочке под рубашкой, — я отключаю звук и продолжаю работать.

Он потряс меня до глубины души. Я выскочил из кабинета и направился к Чарли, но внезапно остановился: а что я, собственно, собираюсь сделать? Я спустился вниз и вышел на улицу. Молодая женщина выходила из канала. Ее мокрый саронг плотно облегал тело. Пожилой мужчина исчез. Несколько мальчишек с брызгами и криками резвились в канале. Пожилая женщина, стоя в воде, чистила зубы; рядом другая стирала белье.

К горлу подступил ком. Я присел на бетонный обломок, стараясь не замечать резкой вони из канала. Я пытался сдержать слезы: мне надо было понять, почему я чувствую себя таким несчастным. «Вы делаете это только ради денег». Слова Говарда снова и снова звучали у меня в голове. Он наступил на больную мозоль.

Мальчишки продолжали брызгаться. Их веселые голоса наполняли воздух вокруг. Я раздумывал, что же мне делать. Что нужно для того, чтобы стать таким же беззаботным, как они? Этот вопрос не переставал мучить меня, пока я сидел, наблюдая, как они резвятся в своем блаженном неведении, очевидно, не имея ни малейшего понятия о том, какую угрозу представляют собой эти зловонные воды. Вдоль канала шел прихрамывая горбатый старик с кривой жестянкой в руках. Остановившись, он стал наблюдать за мальчишками, и его лицо растянулось в беззубой улыбке.

Может, мне следует довериться Говарду и вместе мы сумеем найти решение? И я сразу же почувствовал облегчение. Подняв с земли маленький камешек, я бросил его в канал. По мере угасания кругов на воде исчезала и моя эйфория. Я знал, что не смогу этого сделать. Говард был стар, разочарован в жизни. Карьерные перспективы остались для него позади. Ясное дело, теперь он не хочет прогибаться. Я был молод, только начинал карьеру и вовсе не собирался заканчивать ее так, как он.

Уставясь в гниющую воду канала, я вспомнил Нью-Гемпшир, школу на холме, где в одиночестве проводил каникулы, в то время как мои одноклассники веселились на балах дебютанток. Постепенно я осознал печальный факт. Мне опять не с кем было поговорить.

В ту ночь, лежа в постели, я думал о людях, встретившихся мне в жизни: Говарде, Чарли, Клодин, Энн, Эйнаре, дяде Фрэнке. Интересно, какой была бы моя жизнь, если бы я их не встретил? Где бы я жил? Уж не в Индонезии, это точно. Я думал о своем будущем, о том, куда иду. Я обдумывал решение, которое мне предстояло принять. Чарли недвусмысленно дал понять, что ожидает от нас с Говардом показателей роста не менее 17 процентов в год. Какой же прогноз должен я составить?

Внезапно мне в голову пришла мысль, которая немного успокоила меня. Почему я раньше до этого не додумался? Решение принадлежало вовсе не мне. Говард сказал, что поступит так, как сочтет правильным, вне зависимости от моих заключений. Я мог порадовать своих боссов высокой оценкой экономического роста, но он все равно поступит по-своему; моя оценка никак не отразится на генеральном плане. Мне все время указывали на важность моей работы, но это было не так. Гора упала с моих плеч. Я провалился в глубокий сон.

Вскоре Говарда свалил сильнейший приступ амебного гепатита. Мы срочно уложили его в госпиталь при католической миссии. Врачи настоятельно посоветовали ему вернуться в Штаты. Говард заверил нас, что уже собрал всю необходимую ему информацию и вполне может закончить отчет в Бостоне. Прощаясь, он повторил мне то, о чем уже предупреждал раньше:

— У тебя нет необходимости химичить с цифрами. Я не буду участвовать в этой афере, и мне все равно, что ты там расскажешь о чудесах экономического роста!

По условиям нашего контракта с правительством Индонезии, Азиатским банком развития и Агентством США по международному развитию кто-то из нас должен был посетить все самые густонаселенные центры территории, охватываемой генеральным планом. Эту обязанность возложили на меня. Чарли сформулировал это так: «Ты выжил на Амазонке; ты знаешь, как обращаться с насекомыми, змеями и грязной водой».

Вместе с водителем и переводчиком я посетил множество красивых мест и жил в довольно мрачных жилищах. Я встречался с местными бизнесменами и политическими лидерами и выслушивал их мнение о перспективах экономического роста страны. Однако я обнаружил, что большинство из них вовсе не стремится поделиться со мной информацией. Казалось, их пугает мое присутствие. Они все как один говорили, что мне надо сначала получить разрешение на встречу либо у руководства, либо в государственных учреждениях, либо в головном офисе фирмы в Джакарте. Иногда мне казалось, что они вступили в какой-то тайный сговор против меня.

Обычно эти поездки были недолгими, не более двух-трех дней. В перерывах я возвращался в Wisma в Бандунге. У женщины, управлявшей пансионом, был сын, моложе меня на несколько лет. Его имя было Расмон, но все, кроме матери, называли его Рейси. Он изучал экономику в местном университете, поэтому сразу же заинтересовался моей работой. Честно говоря, я ждал, что он обратится ко мне с просьбой о работе. Кроме того, он начал обучать меня индонезийскому языку.

После завоевания независимости от голландцев президент Сукарно считал приоритетом создание языка, легкого для изучения. На островах архипелага говорят более чем на 350 языках и диалектах, и Сукарно понял, что государству необходим общий язык, чтобы объединить людей, живущих на разных островах и принадлежащих к различным культурам. Он пригласил команду лингвистов из разных стран, и результатом их в высшей степени успешной работы стал индонезийский язык.

В основе индонезийского языка лежит малайский. В нем нет такого количества времен, неправильных глаголов и прочих сложностей, как во многих других языках. К концу 1970-х большинство индонезийцев уже говорили на нем, хотя люди продолжали использовать яванский и другие диалекты в своих общинах. Рейси был прекрасным учителем, с великолепным чувством юмора, и индонезийский, по сравнению с шуарским или даже испанским языками, показался мне легче легкого.

У Рейси был мотоцикл, и он решил познакомить меня с городом и его жителями.

— Я покажу вам Индонезию, которую вы не видели, — пообещал он как-то вечером и предложил сесть на мотоцикл позади него.

Мы увидели марионеточный театр теней, музыкантов, играющих на традиционных национальных инструментах, огнедышащих фокусников, жонглеров, уличных торговцев, продающих все — от контрабандных американских кассет до редчайших предметов местной культуры. В конце концов, мы оказались в крошечном кафе. Его посетители, молодые женщины и мужчины, своей одеждой и прическами напоминали зрителей на концерте группы «Beatles» в конце 1960-х годов; однако все они явно были индонезийцами. Рейси представил меня группе молодых людей, сидевших за столиком, и мы присоединились к ним.

Они все в той или иной степени владели английским, но оценили и с удовольствием поощряли мои попытки общаться с ними на индонезийском. Они прямо спросили меня, почему американцы никогда не учат их язык? У меня не было ответа на этот вопрос. Не было и объяснений, почему я единственный из американцев или европейцев оказался в этой части города, хотя нас всегда много бывает в гольф-клубе, в шикарных ресторанах, кинотеатрах и дорогих супермаркетах.

Я всегда буду помнить эту ночь. Рейси и его друзья относились ко мне, как к своему. Я почувствовал эйфорию от нахождения там, оттого, что вместе с ними радуюсь этому городу, еде, музыке, запаху гвоздичных сигарет и другим ароматам, которые были частью их жизни, шучу и смеюсь вместе с ними. Как будто я опять оказался в Корпусе мира. Интересно, думал я, почему мне всегда казалось, что я хочу путешествовать первым классом, ограждая себя от этих людей?

Вечер продолжался. Они с возрастающим интересом стали расспрашивать меня. Что я думаю об их стране, о войне, которую вели Соединенные Штаты во Вьетнаме? Шокированные этим, по их словам, «незаконным вторжением», они с облегчением узнали, что я разделяю их чувства.

Мы с Рейси вернулись в пансион поздно, свет уже был потушен. Я горячо поблагодарил его за приглашение в свой мир; он поблагодарил меня за откровенность с его друзьями. Мы решили встретиться еще раз, обнялись и разошлись по комнатам.

Случай с Рейси побудил меня проводить как можно меньше времени с коллегами из MAIN. На следующее утро, беседуя с Чарли, я посетовал, что мне никак не удается получить информацию от местных. Кроме того, большую часть необходимых мне статистических данных можно было получить только в правительственных учреждениях в столице. Мы решили, что мне следует провести одну-две недели в Джакарте.

Он посочувствовал тому, что мне придется сменить Бандунг на душный мегаполис, я же сделал вид, что эта идея не доставляет мне удовольствия. В душе, однако, я ликовал, получив возможность побыть одному, рассмотреть Джакарту, пожить в элегантном InterContinental Indonesia.

Но, оказавшись в Джакарте, я понял, что смотрю на жизнь уже по-другому. Ночь, проведенная с Рейси и его друзьями, и мои поездки по стране изменили меня. Я стал смотреть на своих соотечественников-американцев другими глазами. Молодые жены высокопоставленных сотрудников уже не казались мне такими красивыми. Забор вокруг бассейна, стальные решетки на окнах нижних этажей, незаметные раньше, теперь бросались в глаза. Еда в шикарных ресторанах отеля казалась безвкусной.

И еще кое-что я заметил. Во время моих встреч с местными политическими лидерами и руководством фирм я уловил лукавство по отношению ко мне. Я не ощущал этого раньше, но теперь заметил, что многим из них было неприятно мое присутствие. Например, представляя меня друг другу, они часто употребляли индонезийское слово, которое, согласно моему словарю, означало «инквизитор» и «следователь». Я намеренно не показывал, что знаю их язык, даже мой переводчик был уверен, что я знаю только несколько дежурных фраз. Я купил хороший индонезийско-английский словарь и часто изучал его после таких встреч.

Были ли эти эпитеты случайными? Может, они неправильно переведены в словаре? Я пытался убедить себя, что так оно и было. Но чем больше времени я проводил среди этих людей, тем больше убеждался, что был незваным гостем, что приказ помогать мне спускался им откуда-то сверху, поэтому они не могли ему не подчиниться. Я не представлял, кто мог дать им такой приказ: чиновник из правительства, банкир, генерал или посольство США. Я знал только, что они приглашали меня в свои кабинеты, предлагали чай, вежливо отвечали на вопросы и всеми возможными способами пытались показать, как им приятен мой визит, пряча при этом затаенную вражду.

Это заставило меня задуматься о достоверности их ответов на мои вопросы. Например, я никогда не мог прийти в офис с переводчиком просто так, без предварительной договоренности. В этом не было бы ничего особенного, не уходи на это уйма времени.

Поскольку телефоны работали редко, приходилось ездить в офис по забитым транспортом улицам, которые так причудливо извивались, что иногда нужно было целый час добираться до здания, расположенного всего в нескольких кварталах. Когда мы приходили в офис, нас просили заполнить разные бланки. Наконец, появлялся секретарь — обычно мужчина. Вежливо, с любезной улыбкой, которой славятся яванцы, он спрашивал меня о том, какого рода информация меня интересует, а затем назначал время встречи.

Эти визиты всегда, без исключения, назначались не раньше чем через неделю. Наконец, мне выдавали папку с подготовленными материалами. Владельцы промышленных предприятий давали мне пяти— и десятилетние планы работы — таблицы и графики, а чиновники из правительства — списки проектов, которые вот-вот должны были сойти с чертежных досок и стать двигателями экономического роста.

Материалы, передаваемые мне этими ведущими бизнесменами и высокопоставленными чиновниками из правительства, а также сказанное ими в наших беседах — все это свидетельствовало о том, что Ява находится на пороге величайшего экономического взлета, подобного которому не знала еще ни одна страна мира. Никто из них, ни один человек, ни разу не усомнился в этом или дал какую-либо негативную информацию.

По дороге в Бандунг я размышлял об этих встречах; ощущая беспокойство. Мне подумалось, что все, что я делал в Индонезии, больше походило на игру, чем на реальность. Как будто мы играли в покер. Карты были закрыты. Мы не могли доверять друг другу или полагаться на информацию, которой делились. Но это была смертельная игра, и ее результат будет оказывать влияние на миллионы жизней в течение нескольких десятилетий.

— Я повезу вас сегодня на даланга. — Рейси широко улыбался. — Ну, вы знаете, известные представления индонезийских марионеток. — Он посмотрел мне в глаза. — Сегодня очень важное представление. Мне кажется, вы много узнаете.

Он повез меня через те части Бандунга, о существовании которых я даже не подозревал, через кварталы, застроенные традиционными яванскими домиками кампонг, которые походили на сооруженные для бедных крошечные копии крытых черепицей дворцов. Остались позади величественные голландские дома в колониальном стиле и офисные здания. Люди вокруг были явно бедными, однако вели себя с исключительным достоинством. На них были поношенные, но чистые саронги из батика, яркие рубашки и широкополые соломенные шляпы.

Везде нас приветствовали радостными улыбками. Когда мы останавливались, к нам подбегали дети, чтобы дотронуться до меня и пощупать мои джинсы. Маленькая девочка воткнула мне в волосы душистый цветок.

Мы припарковали мотоцикл недалеко от уличного театра. Там собрались уже сотни человек. Одни стояли, другие сидели на раскладных стульях. Ночь была прозрачной и красивой. В этой старейшей части Бандунга не было уличного освещения, и звезды вовсю сияли над головами. Воздух был наполнен ароматами древесного дыма, арахиса и гвоздики.

Рейси растворился в толпе и вскоре вернулся с друзьями, с которыми я познакомился в кафе. Они угостили меня горячим чаем, крошечными пирожными и сате — маленькими кусочками мяса, приготовленного в арахисовом масле. Видимо, они догадались, что я с сомнением отнесся к сате, потому что одна из женщин, указав на небольшой костер, засмеялась:

— Очень свежее мясо, только что приготовлено.

Потом заиграла музыка: раздались чарующие звуки гамалонга, инструмента, напоминающего звучанием храмовые колокола.

— Даланг исполняет всю музыку сам, — прошептал Рейси. — Он также управляет всеми куклами и говорит их голосами, причем на нескольких языках. Мы вам переведем.

Это было замечательное представление, соединившее в себе местные легенды и современные события. Позже я узнал, что даланг — это шаман, который работает в состоянии транса. У него было более 100 кукол, и каждая говорила особым голосом. Я никогда не забуду этой ночи. Она наложила отпечаток на всю мою дальнейшую жизнь.

После нескольких классических сцен из древней «Рамаяны» даланг достал куклу, изображавшую Ричарда Никсона, с характерным длинным носом и обвисшими щеками. Президент США был одет, как дядя Сэм, — в звездно-полосатый цилиндр и фрак. С ним был еще один персонаж, одетый в полосатую тройку. В одной руке он держал ведро, украшенное долларовыми значками, в другой — американский флаг, которым он обмахивал Никсона, как слуга обмахивает веером своего хозяина. За ними появилась карта Ближнего и Дальнего Востока. Каждая страна на карте была нанизана на свой крючок. Никсон подошел к карте, снял с крючка Вьетнам, а затем запихнул его в рот и закричал что-то. Мне перевели это так: «Горько! Никуда не годится! Нам такого больше не надо!». Он выбросил Вьетнам в ведро и стал проделывать то же самое с другими странами.

Однако я удивился, увидев, что следующими шли не страны Юго-Восточной Азии, а страны Ближнего Востока: Палестина, Кувейт, Саудовская Аравия, Ирак, Сирия и Иран. После этого он подошел к Пакистану и Афганистану. Каждый раз, перед тем как бросить страну в ведро, Никсон выкрикивал какой-нибудь эпитет, содержащий оскорбительные для ислама слова: «мусульманские собаки», «чудовища Мохаммеда», «исламские дьяволы».

Толпа возбудилась, по мере наполнения корзины напряжение росло. Казалось, ее разрывали одновременно смех, шок и ярость. Я чувствовал, что временами слова кукольника их задевали. Я тоже чувствовал себя не в своей тарелке: я выделялся из толпы, был выше остальных и поэтому боялся, что они могут обрушить свой гнев на меня. Потом Никсон сказал такое, что его слова, переведенные Рейси, заставили волосы на моей голове зашевелиться: «А это отдайте Всемирному банку. Посмотрим, сколько он сможет заработать для нас на Индонезии».

Сняв Индонезию с карты, он уже собрался бросить ее в ведро, но в этот момент на сцене появилась другая кукла — индонезиец в рубашке из батика и брюках цвета хаки, на груди которого была табличка с именем.

— Популярный бандунгский политик, — объяснил Рейси.

Кукла встала между Никсоном и человеком с ведром и подняла руку вверх.

— Остановитесь! — закричала она. — Индонезия суверенна!

Толпа разразилась бурными аплодисментами. Человек с ведром внезапно поднял флаг и вонзил его, словно копье, в индонезийца. Тот, покачнувшись, упал. Зрители засвистели, заулюлюкали, закричали, потрясая кулаками. Никсон и человек с ведром некоторое время смотрели на зрителей. Затем, поклонившись, покинули сцену.

— Думаю, мне лучше уйти, — сказал я Рейси.

Рейси положил руку мне на плечо.

— Все нормально, — сказал он. — Это не против вас лично.

Но у меня не было в этом уверенности. Потом мы все собрались в кафе. Рейси и его друзья уверяли меня, что ничего не знали о том, что в спектакле будет сценка о Никсоне и Всемирном банке.

— Никогда не знаешь, чего ожидать от этого кукольника, — сказал кто-то из них.

Я поинтересовался, не было ли это сделано в честь моего присутствия? Кто-то рассмеялся и заметил, что у меня слишком раздутое эго.

— Типично для американцев, — добавил он, дружески похлопав меня по спине.

— Индонезийцы очень чувствительны в отношении политики, — сказал мужчина, сидевший рядом со мной. — А американцы разве не смотрят подобные шоу?

За столом напротив меня сидела красивая женщина, студентка местного университета, изучающая английский язык и литературу.

— Но вы ведь сотрудник Всемирного банка, не так ли? — спросила она.

Я ответил ей, что в настоящее время работаю на Азиатский банк развития и Агентство США по международному развитию.

— А это разве не одно и то же? — спросила она и, не дожидаясь ответа, добавила:

— Разве сегодняшняя пьеска не соответствует действительности? Разве ваше правительство не воспринимает Индонезию и другие страны всего лишь как гроздь… — Она помедлила, подыскивая нужное слово.

— Винограда, — подсказал кто-то из ее друзей.

— Точно. Гроздь винограда. Можно сорвать гроздь и выбрать: оставим Англию, съедим Китай, выбросим Индонезию.

— После того как заберем всю их нефть, — добавила другая женщина.

Сначала я решил защищаться, но оказался не готов к этому. Мне хотелось гордиться тем, что я приехал в эту часть города, посмотрел до конца это антиамериканское представление, которое мог бы расценить как личное оскорбление. Я хотел, чтобы они оценили мою смелость и знали, что я единственный из всей нашей команды, взявший на себя труд изучать индонезийский язык и питавший хоть какой-то интерес к их культуре. Мне хотелось подчеркнуть, что я был единственным иностранцем на этом спектакле. Но потом подумал, что благоразумнее не упоминать ничего такого. Я решил сменить тему разговора и спросил, почему, на их взгляд, даланг говорил только о странах мусульманского мира, если не считать Вьетнам.

Красивая студентка рассмеялась.

— Потому что в этом заключается план.

— Вьетнам всего лишь первый шаг, — вмешался кто-то. — Как Голландия для нацистов. Пробный камень.

— Конечная цель, — продолжала женщина, — мусульманский мир.

Я не мог оставить это без ответа.

— Неужели вы думаете, — возразил я, — что Соединенные Штаты настроены против исламского мира?

— А неужели нет? — спросила она. — С каких это пор? Почитайте своих собственных историков, например Тойнби. Еще в пятидесятые годы прошлого века он предсказал, что настоящее сражение в следующем веке произойдет не между капиталистами и коммунистами, а между христианами и мусульманами.

— Это сказал Арнольд Тойнби? — Я был ошеломлен.

— Да. Почитайте «Цивилизация перед судом истории»[11] и «Мир и Запад».

— Но почему должно возникнуть такое противостояние между христианами и мусульманами?

Сидящие за столом переглянулись. Похоже, им трудно было поверить в то, что я мог задать такой глупый вопрос.

— Потому что, — сказала она медленно, как будто обращаясь к глухому или плохо соображающему, — западные страны, особенно их лидер, США, намерены установить контроль над всем миром, стать величайшей империей в истории человечества. И они очень близки к тому, чтобы преуспеть в этом. Пока что на их пути стоит Советский Союз, но Советы не вечны. Тойнби это понимал. У них нет религии, нет веры, за их идеологией ничего не стоит.

История показывает, что вера — это душа, вера в высшие силы исключительно важна. У нас, мусульман, это есть. У нас этого больше, чем у кого бы то ни было в мире, даже у христиан. Так что мы выжидаем. Мы становимся сильнее.

— Мы выждем, — вмешался один из них, — а затем нападем, как змея.

— Какая ужасная мысль! — Я едва сдерживался. — И что можно сделать, чтобы изменить ситуацию?

Женщина посмотрела мне прямо в глаза.

— Перестать быть такими жадными, — сказала она, — и эгоистичными. Осознать, что в мире есть еще кое-что помимо ваших больших домов и затейливых магазинов. Люди умирают с голоду, а вас волнует только бензин для ваших машин. Дети умирают от жажды, а вы просматриваете журналы мод в поисках новейших фасонов. Страны, подобные нашей, погрязли в нищете, но вы даже не слышите наших криков о помощи. Вы заткнули уши, чтобы до вас не доносились голоса тех, кто пытается рассказать вам об этом. Вы называете их радикалами или коммунистами. Вы должны открыть свои сердца бедным и обездоленным, вместо того чтобы дальше заталкивать их в нищету и рабство. Осталось не так много времени. Если вы не изменитесь, вы обречены.

Через несколько дней популярный бандунгский политик, чья кукла на том представлении спорила с Никсоном и была убита человеком с ведром, погиб в автокатастрофе. Водитель, виновный в этом, скрылся с места происшествия.

Вскоре после этого я вернулся домой.

Мы с Энн встретились в Париже, чтобы помириться. Но ссоры не прекращались. За два дня до отлета она спросила меня, не изменил ли я ей. Когда я признался, она ответила, что давно подозревала это. Не один час просидели мы на скамейке, любуясь Сеной, и разговаривали. Садясь в самолет, мы уже понимали, что столько лет злости, обиды и неприязни — слишком серьезное препятствие для совместной жизни.

Настоящее испытание ожидало меня в MAIN. Утром я отправился в штаб-квартиру и, ожидая вместе с другими сотрудниками лифт, узнал, что Мак Холл, загадочный восьмидесятилетний председатель и главный исполнительный директор MAIN, повысил Эйнара, сделав его главой отделения в Портленде, в Орегоне. Теперь моим начальником стал Бруно Замботти.

Прозванный «серебристым лисом» за цвет волос и сверхъестественную способность переиграть любого, кто пытался тягаться с ним, Бруно своим элегантным видом походил на Кэри Гранта[12]. Он был красноречив и имел два диплома: инженера и магистра делового администрирования. Он разбирался в эконометрике и был вице-президентом MAIN, курирующим отдел электрификации, а также большую часть наших международных проектов. И он являлся наиболее вероятным кандидатом на пост президента корпорации после выхода на пенсию своего наставника, стареющего Джейка Добера. Как и многие сотрудники, я трепетал и благоговел перед Бруно Замботти. Незадолго до обеда он меня вызвал к себе. После доброжелательной беседы об Индонезии он сказал такое, что заставило меня подпрыгнуть на стуле.

— Я увольняю Говарда Паркера. Не вдаваясь в детали, скажу лишь, что он утратил связь с реальностью. — Его приятная улыбка сбивала с толку. Он побарабанил пальцами по стопке бумаг на столе. — Восемь процентов в год. Это прогноз нагрузки. Вы можете в это поверить? В стране с таким потенциалом, как Индонезия!

Улыбка исчезла с его лица. Он посмотрел мне прямо в глаза.

— Чарли Иллингворт сказал мне, что ваш экономический прогноз бьет прямо в цель, и вы дадите обоснование нагрузки в 17–20 процентов. Это так?

Я подтвердил. Он поднялся и подал мне руку.

— Поздравляю. Вы только что получили повышение.

Возможно, в тот вечер мне следовало отметить это повышение где-нибудь в хорошем ресторане, одному или с коллегами. Однако все мои мысли были о Клодин. Мне страшно хотелось рассказать ей о своем повышении и о работе в Индонезии. Она просила не звонить ей из-за границы, и я не звонил. Теперь же я, к своему ужасу, узнал, что ее телефон отключен, и новый номер абонента отсутствует. Я отправился на поиски.

В ее квартиру въехала молодая пара. Было обеденное время, но, похоже, я вытащил их из постели. С недовольным видом они сообщили мне, что ничего не знают о Клодин. Под видом кузена я зашел в агентство по найму жилья. Согласно их документам, они никогда не сдавали квартиры женщине с таким именем; до этого квартира была сдана мужчине, который просил не раскрывать его имени. Вернувшись в комплекс Prudential Center, я зашел в отдел кадров MAIN, но у них она тоже не значилась, разве что в папке «Специальные консультанты», но у меня не было к ней допуска.

К концу дня я был измотан и эмоционально опустошен. К тому же сильно сказывалась перемена часового пояса. Возвратившись в свою пустую квартиру, я почувствовал себя ужасно одиноким и всеми брошенным. Мое повышение казалось мне бессмысленным и даже хуже — символом моей готовности к предательству. Охваченный отчаянием, я бросился на кровать. Клодин использовала меня, а затем выбросила. Стараясь не поддаваться тоске, я перестал прислушиваться к своим эмоциям. Я лежал на кровати, уставясь в голые стены. У меня было ощущение, что это длилось несколько часов.

Наконец мне удалось собраться. Поднявшись, я выпил пива, отбив горлышко бутылки о стол. Потом выглянул в окно. Мне показалось, что я увидел ее — она направлялась к моему дому. Я кинулся к двери, потом опять вернулся к окну. Женщина подошла ближе. Я видел, что она привлекательна, ее походка напоминала походку Клодин, но это была не Клодин. Душа ушла в пятки, а злость и ненависть сменились страхом.

Я представил себе Клодин под градом пуль, Клодин, погибающую от рук наемного убийцы. Стряхнув видение, я принял пару таблеток валиума, а потом пил до тех пор, пока не уснул. Утром звонок из отдела кадров MAIN вывел меня из ступора. Звонил начальник отдела, Пол Мормино. Да, он понимает, что мне нужен отдых, но просит зайти к нему во второй половине дня.

— Хорошие новости, — сказал он. — Это лучшее средство, чтобы догнать самого себя.

В офисе я узнал, что Бруно более чем сдержал слово. Меня не просто перевели на место Говарда; мне дали должность главного экономиста и значительно повысили зарплату. Это меня слегка взбодрило.

Взяв отгул до конца дня, я побрел вдоль Чарльз-Ривер с бутылкой пива в руке. Сидя на берегу, наблюдая за парусниками и пытаясь справиться с последствиями перемены часового пояса и жесточайшим похмельем, я убеждал себя, что Клодин, выполнив свое задание, приступила к новому. Она всегда подчеркивала, что необходимо соблюдать секретность. Она позвонит мне. Мормино был прав. Мое болезненное состояние и душевное волнение постепенно улетучивались.

Я старался не думать о Клодин, сосредоточившись на отчете об Индонезии и переработке прогноза Говарда. У меня получился именно тот отчет, который хотело увидеть мое руководство: рост потребности в электроэнергии 19 процентов в год в течение первых 12 лет после ввода в строй новой системы, затем понижение до 17 процентов в течение последующих восьми лет, а потом 15 процентов до окончания 25-летнего срока.

Я докладывал свои результаты на официальных встречах с международными кредитными организациями. Меня долго и с пристрастием допрашивали их эксперты. К тому времени мои эмоции преобразовались в мрачную решимость, подобно тому, как в школьные времена они заставляли меня стать лучшим, а не сопротивляться. Тем не менее воспоминания о Клодин постоянно присутствовали где-то рядом. Когда бойкий молодой экономист, вознамерившийся заработать очки в Азиатском банке развития, безжалостно допрашивал меня полдня, я вспомнил совет, который дала мне Клодин много месяцев назад.

— Кто может знать, что будет через пять лет? — спросила она тогда. — Твои предположения ничуть не хуже, чем их. Здесь главное — уверенность.

Я убедил себя, что являюсь экспертом, напомнил себе, что мой опыт работы в развивающихся странах значительно больше, чем у многих из тех (хотя некоторые из них были вдвое меня старше), кто сейчас оценивал мой отчет. Я жил в Эквадоре, я посетил те места на Яве, куда никто не хотел ехать. Я прослушал несколько интенсивных курсов, посвященных сложнейшим вопросам эконометрики; я внушал себе, что принадлежу к новой породе разбирающихся в статистике и поклоняющихся эконометрике умненьких деток, которым симпатизировал Роберт Макнамара, всегда закрытый, застегнутый на все пуговицы президент Всемирного банка, бывший президент Ford Motor Company, министр обороны в кабинете Кеннеди. Это был человек, создавший себе репутацию на цифрах, на теории вероятности, на математических моделях и, по моим подозрениям, на показной храбрости своего раздутого эго.

Я пытался подражать одновременно и Макнамаре, и своему боссу, Бруно. У первого я перенял манеру разговаривать, у второго — манеру расхаживать с важным видом. Сейчас, вспоминая все это, я только удивляюсь своей дерзости. На самом же деле мои знания были весьма ограниченными, но недостаток образования и знаний я восполнял нахальством. И это сработало. В конце концов команда экспертов утвердила мои отчеты.

Последующие месяцы были заняты совещаниями в Тегеране, Каракасе, Гватемале, Лондоне, Вене, Вашингтоне. Я познакомился с известными людьми, включая шаха Ирана, бывших президентов нескольких стран и самого Роберта Макнамару. Подобно школе Тилтон, это был мир мужчин. Меня поразило, как мое повышение и слухи о моем успехе в переговорах с финансовыми организациями повлияли на отношение ко мне других людей.

Поначалу это внимание ударило мне в голову. Я вообразил себя Мерлином[13], мановением руки способным оживить страну и заставить промышленность бурно расти, подобно цветам. Затем иллюзии растаяли. Я раздумывал о том, что двигало мною и теми людьми, с которыми я работал. Оказывается, звучное название должности или ученая степень доктора наук (PhD) не помогали его носителю понять положение прокаженного, живущего рядом с открытым коллектором нечистот в Джакарте. Я сомневался, что навык манипулирования статистическими данными давал возможность предвидеть будущее. Чем лучше я узнавал тех, чьи решения влияли на судьбы мира, тем с большим скепсисом относился к их способностям и целям. Глядя на лица сидящих за столами в комнатах для совещаний, я с трудом пытался побороть в себе раздражение.

Но в конце концов я изменил и это мнение. Я понял, что большинство этих людей считали, что они поступают правильно. Они, подобно Чарли, были убеждены в том, что коммунизм и терроризм — это порождение зла, а не предсказуемая реакция на решения, принятые ими и их предшественниками; и поэтому они чувствовали себя обязанными перед своей страной, своими детьми и Богом повернуть мир к капитализму. Кроме того, они руководствовались принципом «выживает сильнейший»: если им посчастливилось родиться в обеспеченной семье, а не в картонной лачуге, они считали своим долгом передать это везение по наследству своим отпрыскам.

Я колебался: воспринимать ли происходящее как заговор членов некоей тайной организации или просто как сплоченное братство людей, несколько «тронувшихся» на стремлении править миром. Все-таки со временем я уподобил их сообществу плантаторов Юга до Гражданской войны. Это была группа людей, разделяющих сходные убеждения и интересы, а не комитет избранных, тайно вынашивающих в укромных местах зловещие замыслы. Плантаторы-деспоты росли в окружении рабов, им внушали, что их право и даже долг — заботиться об этих дикарях, обращать их в свою веру, приучать к образу жизни, угодному хозяевам. Даже осуждая рабство в философском смысле, они, подобно Томасу Джефферсону[14], обосновывали его необходимость, считая, что крах рабовладельческой системы приведет к социальному и экономическому хаосу. Руководители нынешних олигархий (теперь я называл их корпоратократией), похоже, вписывались в этот шаблон.

Кроме того, я раздумывал, кто выигрывает от войн и массового производства оружия, от перегораживания рек, от уничтожения местных культур и их среды обитания. Кому выгодно то, что сотни тысяч людей умирают от недоедания, от зараженной воды, от болезней, которые можно вылечить. Постепенно я пришел к пониманию, что в конечном итоге от этого не выигрывает никто, но в краткосрочной перспективе это выгодно, по меньшей мере, материально, стоящим на вершине пирамиды — моим боссам и мне. Этот вывод поставил передо мной несколько новых вопросов: почему все это продолжается? Почему это длится так долго? Только ли потому, что «прав сильный», согласно старой поговорке, и система оберегается сильными мира сего?

Вряд ли ситуация удерживается только за счет силы. Хотя пословица «сильнейший всегда прав» и объясняла многое, мне казалось, что здесь действовали какие-то более важные силы. Я вспомнил профессора экономики в Школе бизнеса, выходца из Северной Индии. На лекциях он рассказывал об ограниченных ресурсах природы, о потребности человека постоянно развиваться, об использовании рабского труда. Он считал, что все успешные экономические системы основаны на жесткой системе подчинения, начиная с нескольких человек, которые стоят наверху и контролируют приказы, спускаемые подчиненным, и кончая армией рабочих внизу, которых, с позиции экономики, можно назвать рабами. И тогда я понял, почему мы поддерживаем эту систему: корпоратократия убедила нас в том, что Бог дал нам право поднять нескольких избранных на вершину капиталистической пирамиды и экспортировать нашу систему в другие страны.

Конечно, мы не первые. Этот принцип использовали еще древнейшие империи Северной Африки, Ближнего Востока и Азии, а продолжили Персия, Греция, Рим, христианские Крестовые походы и европейские империи постколумбовой эпохи. Имперская экспансия была и продолжает оставаться причиной большинства войн, загрязнения окружающей среды, голода, уничтожения видов, геноцида. Граждане империй платят за эту тягу к власти над миром своей совестью и здоровьем. В итоге мы имеем больное общество, самое богатое в истории человечества, но и самое неблагополучное по числу самоубийств, случаев наркозависимости и актов насилия.

Я постоянно размышлял над этими вопросами, стараясь не касаться мыслей о своей роли во всем этом. Я пытался думать о себе не как об ЭУ, а как о главном экономисте. Это выглядело очень правильным, что подтверждали корешки квитанций, по которым я получал свою зарплату: на них значилась MAIN, частная корпорация. Я не получал ни пенса от УНБ или какой-нибудь другой государственной организации. Я сам себя убедил. Почти.

Однажды Бруно вызвал меня к себе в кабинет. Встав за моим стулом, он похлопал меня по плечу.

— Ты прекрасно справился с работой, — промурлыкал он. — Для того чтобы показать, как мы ценим твою работу, мы даем тебе редкий шанс, на который мало кто может рассчитывать, даже люди вдвое старше тебя.

Я приземлился в международном аэропорту Панамы «Токумен» поздней апрельской ночью 1972 года в период тропических ливней. Как было принято в то время, мы поехали в одном такси вместе с другими сотрудниками, и меня, поскольку я говорил по-испански, усадили на переднее сиденье, рядом с водителем. Я безучастно смотрел в окно. Сквозь потоки дождя виднелись освещенные уличными фонарями портреты красивого мужчины с выдающимся лбом и сверкающим взором. Один край его широкополой шляпы был щегольски заломлен. Я узнал тогдашнего героя Панамы, Омара Торрихоса.

К этой поездке я готовился по своему обыкновению в справочном отделе Бостонской публичной библиотеки. Я знал, что одной из причин популярности Торрихоса была его твердая позиция защитника права Панамы на самоуправление и на владение Панамским каналом. Он стремился не допустить повторения прошлых унизительных ошибок в истории страны.

Когда французский инженер Фердинанд Лессепс, руководивший строительством Суэцкого канала, решил построить его на Центрально-Американском перешейке, соединяющем Атлантический и Тихий океаны, Панама была частью Колумбии. Начиная с 1881 года французы прилагали гигантские усилия, но одна катастрофа следовала за другой. Наконец, в 1889 году проект закончился финансовым крахом. Но идея вдохновила Теодора Рузвельта. В начале XX века Соединенные Штаты стали требовать от Колумбии подписания соглашения, по которому перешеек передавался Северо-Американскому консорциуму. Однако Колумбия отказалась.

В 1903 году президент Рузвельт послал туда военный корабль Nashville. Солдаты американской армии захватили и убили популярного командира местных ополченцев и объявили Панаму независимой. Было назначено марионеточное правительство, которое и подписало первое соглашение по каналу. Оно установило американскую зону по обеим сторонам будущего прохода, узаконило вторжение американской армии и обеспечило контроль США над образованным «независимым» государством.

Интересно, что соглашение было подписано госсекретарем США Хеем и французским инженером Филиппом Бюно-Варильей, давними соратниками по проекту, однако под ним нет ни одной подписи панамца. По сути, Панаму насильно отделили от Колумбии, чтобы использовать в интересах США, в сделке, заключенной американцем и французом. Это ли не знамение для будущего?

Более полувека Панамой управляло несколько состоятельных семей, имеющих сильные связи в Вашингтоне. Будучи диктаторами правого крыла, они принимали все необходимые, по их мнению, меры для обеспечения интересов США их страной. Подобно большинству латиноамериканских диктаторов, действовавших по указке Вашингтона, панамские правители понимали интересы США как борьбу с любым проявлением народных движений, склонных к социализму. Кроме того, они поддерживали ЦРУ и УНБ в их антикоммунистической деятельности в Западном полушарии и помогали крупным американским компаниям, таким как Standard Oil Рокфеллера и United Fruit Company (купленной Джорджем Х.У. Бушем).

Очевидно, эти правительства не сознавали, что интересам США может служить улучшение жизни людей, прозябавших в крайней нищете или эксплуатировавшихся корпорациями. Правящие семьи Панамы были хорошо вознаграждены за свою поддержку; от их лица вооруженные силы США неоднократно вторгались в страну в период между объявлением Панамы независимой и 1968 годом.

Однако в тот год, когда я работал в Эквадоре по линии Корпуса мира, ход истории Панамы внезапно изменился. В результате путча Арнульфо Ариас, последний панамский диктатор, был низвергнут. Страну возглавил Омар Торрихос, хотя он не принимал активного участия в путче.

Торрихоса особенно уважали средние и нижние слои населения Панамы. Он вырос в провинциальном городке Сантьяго, его родители были школьными учителями. Он быстро продвинулся по служебной лестнице Национальной гвардии, главного военного формирования страны. В 1960-е годы она завоевывала все большую поддержку среди бедноты. Торрихос снискал популярность тем, что умел слушать обездоленных. Он приходил к ним в трущобы, проводил митинги в местах, куда другие политики боялись соваться, помогал безработным найти работу, часто жертвовал свои деньги, которых было у него немного, семьям, пострадавшим от болезни или несчастья.

Слухи о его человечном отношении к людям распространились за пределы Панамы. Торрихос хотел сделать свою страну раем для преследуемых, прибежищем для гонимых с обеих сторон политического фронта — от крайних левых противников Пиночета в Чили до правых оппонентов Кастро. Многие воспринимали его как посланца мира — этот образ прославил его во всем полушарии. Кроме того, он приобрел репутацию лидера, посвятившего себя разрешению противоречий между различными группировками, рвавшими на части многие латиноамериканские страны: Гондурас, Гватемалу, Сальвадор, Никарагуа, Кубу, Колумбию, Перу, Аргентину, Чили, Парагвай. Его небольшая страна с населением всего два миллиона человек стала моделью социальных реформ и вдохновила лидеров самых разных стран и направлений — от польских профсоюзных агитаторов, мечтавших о развале Советского Союза, до воинствующих исламистов вроде Муаммара Каддафи в Ливии.

В ту первую ночь в Панаме в ожидании зеленого света на перекрестке я вглядывался в изображение на уличном щите: меня взволновал образ этого человека, улыбавшегося мне с плаката, — красивого, харизматичного, смелого. Из материалов Бостонской библиотеки я знал, что этот человек умеет отстаивать свои убеждения. Впервые за все время своего существования Панама перестала быть марионеткой Вашингтона или кого бы то ни было. Торрихос никогда не уступал соблазнам, предлагаемым Москвой и Пекином; он верил в социальные реформы, в необходимость помогать бедным, но он не был сторонником коммунизма. В отличие от Кастро, Торрихос намеревался завоевать независимость от Соединенных Штатов, не вступая в союз с их врагами.

В каком-то малоизвестном журнале, найденном мною на стеллажах Бостонской библиотеки, мне встретилась статья, которая превозносила Торрихоса как человека, который повернет историю обеих Америк, положив конец давней тенденции к доминированию США. В качестве отправной точки автор ссылался на «Замысел Провидения» — мессианскую доктрину, особенно популярную в 1840-е годы.

Согласно этой доктрине, завоевание Северной Америки было божественно предопределено, и Бог, а не человек приказал уничтожать индейцев, леса, буйволов, осушать болота, перекрывать реки и развивать экономику за счет постоянной эксплуатации людей и расходования природных ресурсов.

Эта статья натолкнула меня на размышления об отношении моей страны к остальному миру. Доктрина Монро, первоначально провозглашенная президентом Джеймсом Монро в 1823 году, развивала далее идеи «Замысла Провидения». В 1850-е — 1860-е годы они использовались в поддержку особых прав Соединенных Штатов во всем Западном полушарии, включая право вторгаться в любую страну в Центральной и Южной Америке, которая отказывалась проводить политику США.

Тедди Рузвельт опирался на доктрину Монро, оправдывая свое вторжение в Доминиканскую республику, в Венесуэлу, а также «освобождение» Панамы от Колумбии.

Все последующие президенты США, особенно примечательны в этом отношении Тафт, Уилсон и Франклин Рузвельт, ссылались на нее, расширяя панамериканскую деятельность Вашингтона вплоть до конца Второй мировой войны. И наконец всю вторую половину XX века Соединенные Штаты использовали коммунистическую угрозу для оправдания распространения положений этой доктрины на весь мир, включая Вьетнам и Индонезию.

Теперь, похоже, один человек встал на пути Вашингтона. Он не был первым: до него были Кастро и Альенде[15]. Но только Торрихос делал это без коммунистической идеологии, не называя свое движение революцией. Он просто говорил, что у Панамы есть собственные права: на суверенитет народа, суверенитет территорий и суверенитет водного пути, разрезавшего его страну на две части, и что эти права столь же действительны и божественно предопределены, сколь и права Соединенных Штатов.

Торрихос также возражал против размещения в зоне Панамского канала двух учреждений — Школы двух Америк и Центра Южного командования армии США, обучающего ведению военных действий в тропиках. В течение многих лет Соединенные Штаты призывали латиноамериканских диктаторов и президентов присылать на обучение своих сыновей и военных руководителей сюда, в эти самые крупные и хорошо оснащенные центры за пределами Северной Америки. Там они учились ведению допросов, навыкам оперативной работы, а также военной тактике противодействия распространению коммунизма и защиты собственности: своей, нефтяных компаний и других частных корпораций. Кроме того, там они общались с высшим военным руководством США.

Латиноамериканцы ненавидели эти центры, за исключением лишь нескольких состоятельных семей, которым они были выгодны. Известно, что в них обучались принадлежащие правым батальоны смерти и палачи, которые во многих странах насадили тоталитарный режим. Торрихос ясно дал понять, что не потерпит тренировочных центров на территории Панамы, и потребовал включения зоны Канала в состав Панамы.

Глядя на портрет красивого генерала на плакате и читая надпись на нем: «Идеал Омара — свобода; еще не изобретена та ракета, которая может убить идею!», я почувствовал холодок, пробежавший по спине. У меня было предчувствие, что история Панамы в XX веке еще далека от завершения, а для Торрихоса наступали трудные и, возможно, трагические времена.

Тропический ливень хлестал в лобовое стекло, загорелся зеленый свет, и водитель посигналил машине впереди. Я раздумывал о своем собственном положении. Меня послали в Панаму для завершения сделки, которая предполагала реализацию первого поистине всеобъемлющего генерального плана развития страны, разработанного MAIN.

Этот план должен был обосновать для Всемирного банка, Межамериканского банка развития и Агентства США по международному развитию миллиардные инвестиции в энергетику, транспорт, связь и сельское хозяйство этой крошечной и такой значимой страны. Конечно, это была хитрость — средство сделать страну вечным должником и таким образом вернуть ее в марионеточное состояние.

Такси тронулось, и я почувствовал укол совести, но быстро подавил его. Да что я волнуюсь? Я уже влез в это на Яве, продал душу дьяволу и теперь мог реализовать единственный шанс в жизни.

Я мог стать богатым, знаменитым и облеченным властью одновременно.

На следующий день правительство Панамы прислало мне сопровождающего, чтобы показать город. Фидель сразу понравился мне. Высокий, стройный, он не скрывал гордости за свою страну. Его прапрапрадед сражался вместе с Боливаром за независимость от Испании.

Я рассказал ему о своем предке — Томе Пейне и с удивлением обнаружил, что он читал «Здравый смысл» в испанском переводе. Он говорил по-английски, но его взволновало то, что я неплохо знаю язык его страны.

— Многие из ваших соотечественников живут здесь годами и не дают себе труда изучить язык, — сказал он.

Фидель повез меня в богатый район города, который он называл Новой Панамой. Когда мы проезжали мимо небоскребов из стекла и стали, он рассказал мне, что в Панаме больше международных банков, чем в любой другой стране к югу от Рио-Гранде.

— Нас иногда называют американской Швейцарией, — сказал он. — Мы не задаем лишних вопросов.

В конце дня, когда солнце клонилось к Тихому океану, мы выехали на проспект, огибавший залив. Вдали виднелась очередь из стоявших на якоре кораблей. Я спросил Фиделя, не случилось ли чего на канале.

— Это обычная картина, — сказал он с улыбкой. — Вереницы кораблей, ожидающих своей очереди. Половина из них возвращается из Японии или идет туда. Даже больше, чем в Штаты.

Я признался, что это было для меня новостью.

— Неудивительно, — ответил он. — Североамериканцы не очень много знают об остальном мире.

Мы остановились у живописного парка. Старинные руины были увиты буген-виллеей. Некогда это был форт, защищавший город от английских пиратов. Какое-то семейство готовилось к пикнику: отец, мать, сын, дочь и пожилой человек, должно быть, дедушка. Внезапно мне захотелось погрузиться в то спокойствие, которое, казалось, окутывало эту семью. Когда мы проходили мимо них, они заулыбались, помахали нам рукой и поздоровались на английском. Я поинтересовался, не туристы ли они. Они рассмеялись. Мужчина подошел к нам.

— Я представитель третьего поколения нашей семьи в зоне Канала, — гордо объяснил он. — Мой прадед приехал сюда через три года после окончания строительства. Он был водителем «мула». Так называли трактора-тягачи, которые тянули корабли через систему шлюзов. — Он указал на пожилого мужчину. — Мой отец уже был инженером, я пошел по его стопам.

Женщина помогала тестю и детям накрывать на стол. Солнце за их спинами погрузилось в голубую воду. Сцена была полна идиллии и напоминала картину Монэ. Я спросил мужчину, были ли они гражданами США.

Он недоверчиво посмотрел на меня.

— Конечно. Зона Канала — это территория США.

В это время мальчик подбежал к отцу сообщить, что ужин готов.

— Ваш сын станет четвертым поколением?

Мужчина молитвенно воздел руки к небу.

— Каждый день молюсь Богу, чтобы Он дал нам эту возможность. Это просто чудесно — жить в зоне Канала. — Опустив руки, он посмотрел на Фиделя. — Надеюсь, что еще лет 50 мы сможем здесь удержаться. Этот деспот Торрихос мутит воду. Опасный человек.

Внезапно я как будто почувствовал толчок.

— До свидания, — сказал я ему по-испански. — Надеюсь, вы и ваша семья хорошо проведете здесь время и много узнаете о культуре Панамы.

Мужчина с отвращением посмотрел на меня.

— Я не говорю по-испански, — сказал он. Резко повернувшись, он направился к своей семье.

Фидель подошел ко мне, положил руку на плечо и крепко его сжал.

— Спасибо, — сказал он.

Когда мы вернулись в город, Фидель повез меня в район трущоб.

— Это у нас не самые страшные, — сказал он, — но и по ним кое о чем можно судить.

Через улицы, застроенные деревянными лачугами, протянулись канавы со стоячей водой. Полуразвалившиеся хибары напоминали сгнившие лодки, затопленные в выгребных ямах. К машине подбежали дети с раздутыми животами, распространяя вокруг запах гнили и нечистот. Когда машина замедлила ход, они сбились на мою сторону и, называя меня дядей, стали просить милостыню. Это моментально напомнило мне Джакарту.

Стены были покрыты граффити. Некоторые из них изображали традиционные сердца с именами влюбленных внутри, однако большая часть представляла собой лозунги, выражавшие в основном ненависть к Соединенным Штатам: «Убирайтесь домой, гринго»[16], «Хватит гадить в наш канал», «Дядя Сэм — рабовладелец» и «Скажите Никсону, что Панама — это не Вьетнам». Однако больше остальных меня заставил поежиться вот этот: «Смерть за свободу — это дорога к Христу». Между лозунгами были наклеены портреты Омара Торрихоса.

— Теперь на другую сторону, — сказал Фидель. — Вы — гражданин США, так что можем ехать.

Под алеющим небом мы въехали в зону Канала. Я считал, что был готов к этому, но роскошь била в глаза: солидные здания, ухоженные газоны, шикарные дома, поля для гольфа, магазины и театры.

— Вот вам сухие факты, — сказал Фидель. — Все здесь — собственность США. Все частные предприятия — супермаркеты, парикмахерские, салоны красоты, рестораны — не подчиняются законам Панамы и не платят налоги. Семь полей для гольфа на восемнадцать лунок, почтовые отделения США, американские суды и школы. Самое настоящее государство в государстве.

— Какое унижение!

Фидель пристально взглянул на меня, как будто оценивая мои слова.

— Да, — согласился он. — Очень точное слово. Вон там, — он указал на город, — на душу населения приходится менее тысячи долларов в год, уровень безработицы — 30 процентов. Конечно, в трущобах, которые мы видели, никто и этого не получает, почти все безработные.

— И что предпринимается?

Обернувшись, он с грустью посмотрел на меня.

— А что можно сделать? — Он покачал головой. — Я не знаю. Но Торрихос пытается что-то делать. Думаю, это для него смерть, но он точно делает все, что в его силах. Этот человек готов погибнуть за свой народ.

Выезжая из зоны Канала, Фидель улыбнулся:

— Вы любите танцевать? — Давайте поужинаем где-нибудь? — продолжил он, не дожидаясь ответа. — Потом я покажу вам еще одно лицо Панамы.

После сочного бифштекса и холодного пива мы вышли из ресторана и поехали по темной улице. Фидель посоветовал мне никогда не ходить здесь пешком.

— Если вам надо сюда приехать, берите такси прямо до двери, — сказал он. — Вон там, за забором, зона Канала.

Мы нашли стоянку, где были свободные места. Фидель припарковал машину. К нам подошел, прихрамывая, пожилой человек. Выйдя из машины, Фидель похлопал его по спине. Затем любовно провел рукой по крылу своей машины.

— Смотри, хорошенько заботься о ней. Это моя леди. — С этими словами он вручил старику долларовую бумажку.

Выйдя с парковки, мы оказались на улице, сверкающей неоновыми огнями. Мимо нас промчались двое мальчишек. Направляя друг на друга палки, они изображали перестрелку. Один из них врезался в Фиделя. Его голова едва доставала тому до бедра. Мальчишка остановился и сделал шаг назад.

— Извините, сэр.

Фидель положил обе руки мальчишке на плечи.

— Ничего страшного, парень, — сказал он. — Скажи-ка мне, в кого вы с твоим другом стреляли?

К нам подошел второй мальчишка и встал рядом с первым, защищая его рукой.

— Это мой брат, — объяснил он. — Пожалуйста, извините нас.

— Все нормально, — мягко улыбнулся Фидель. — Мне не больно. Я просто спросил его, в кого вы стреляли. По-моему, когда-то я играл в такую же игру.

Братья переглянулись. Старший улыбнулся.

— Он — генерал гринго в зоне Канала. Он пытался изнасиловать нашу мать, и я отправил его собирать вещички и уматывать туда, откуда он явился.

Фидель украдкой взглянул на меня.

— А откуда он явился?

— Из Соединенных Штатов.

— Твоя мать здесь работает?

— Вон там. — Парень с гордостью указал рукой на неоновую вывеску ниже по улице. — Барменшей.

— Ну тогда продолжайте. — Фидель вручил каждому по монетке. — Только будьте осторожны. Играйте там, где светло.

— Конечно, сэр. Спасибо. — Они умчались.

Пока мы шли, Фидель объяснил, что закон запрещает панамским женщинам торговать собой.

— Они могут работать барменшами и танцевать, но им нельзя торговать своим телом. Это разрешено только приезжим.

Мы вошли в бар, и нас сразу же оглушила популярная американская мелодия. Потребовалось некоторое время, чтобы глаза и уши привыкли к обстановке. Двое дюжих американских солдат в форме стояли у двери. Повязки на рукавах указывали на их принадлежность к военной полиции.

Фидель провел меня вдоль стойки бара, к сцене. На ней танцевали три молодые женщины. На них не было никакой одежды, кроме головных уборов. На одной — матросская шапочка, на другой — зеленый берет, на третьей — ковбойская шляпа. У них были эффектные фигуры. Они смеялись. Похоже, они играли в какую-то игру, как будто соревновались между собой в танце. Музыка, манера танцевать, сцена — все это очень походило на дискотеку в Бостоне, за исключением лишь того, что девушки были обнаженные.

Мы протиснулись сквозь группу молодых людей, говоривших по-английски. Хотя на них были футболки и джинсы, их стрижки выдавали в них солдат с военной базы в зоне Канала. Фидель похлопал официантку по плечу. Она обернулась и, радостно вскрикнув, обняла его. Группа молодых людей пристально наблюдала за этой сценой, неодобрительно переглядываясь. Интересно, подумал я, может быть, они считали, что «Замысел Провидения» распространялся и на эту панамскую женщину? Официантка отвела нас в уголок зала. Откуда-то появились столик и два стула.

Когда мы уселись, Фидель обменялся приветствиями на испанском с двумя мужчинами, сидевшими за соседним столиком. В отличие от солдат, они были одеты в рубашки и брюки с отутюженными стрелками. Официантка принесла пару бутылок пива Balboa. Когда она повернулась, чтобы уйти, Фидель похлопал ее ниже спины. Обернувшись, женщина послала Фиделю воздушный поцелуй. Я глянул по сторонам и с облегчением увидел, что молодые люди в баре уже не наблюдали за нами, переключив все свое внимание на танцовщиц.

Большинство посетителей — англоговорящие солдаты, однако были и другие, например, двое рядом с нами — явно панамцы. Они выделялись на общем фоне, поскольку были подстрижены не по уставу и не носили футболок и джинсов. Некоторые из них сидели за столиками, другие стояли, прислонясь к стене. Казалось, они все время были настороже, как овчарки, охраняющие стадо овец.

Между столиками перемещались женщины. Они все время двигались, садились на колени посетителям, кричали что-то официанткам, по очереди пели и танцевали на сцене. На них были узкие юбки, футболки, джинсы, обтягивающие платья, туфли на высоких каблуках. Одна была одета в платье Викторианской эпохи с вуалью. На другой оказался только купальник. Разумеется, здесь могли удержаться только самые красивые. Я подумал, сколько же их едет сюда, в Панаму, и до какого отчаяния они должны были дойти, чтобы работать здесь.

— Они все приезжие? — громко спросил я Фиделя, пытаясь перекричать музыку.

Он кивнул.

— Кроме… — Он указал на официанток. — Эти из Панамы.

— А из каких стран?

— Гондурас, Сальвадор, Никарагуа, Гватемала.

— Соседи.

— Не совсем. Наши ближайшие соседи — Коста-Рика и Колумбия.

Официантка, нашедшая для нас столик, подошла к нам и уселась на колено к Фиделю. Он мягко потрепал ее по спине.

— Кларисса, — сказал он, — пожалуйста, расскажи моему североамериканскому другу, почему эти женщины уехали из своей страны. — Он кивнул головой в сторону сцены.

Три новые танцовщицы взяли головные уборы у первых. Те, спрыгнув со сцены, одевались. Заиграла сальса, и новые девушки, танцуя, сбрасывали с себя одежду в ритме музыки.

Кларисса протянула руку.

— Приятно познакомиться, — сказала она.

Затем она встала и потянулась за пустыми бутылками.

— Отвечаю на вопрос Фиделя. Они приехали сюда, чтобы спастись от зверств. Я принесу вам еще пару Balboa.

Когда она ушла, я повернулся к Фиделю.

— Да ладно, — сказал я. — Они приехали сюда за американскими долларами.

— Да, правда. Но почему многие из них именно из тех стран, где правят фашистские диктаторы?

Я снова взглянул на сцену. Девушки со смехом кидали друг другу, как мяч, матросскую шапочку. Я посмотрел Фиделю в глаза.

— Это не шутка?

— Нет, — серьезно ответил Фидель. — Я бы хотел, чтобы это было шуткой. Большинство из этих девушек потеряли свои семьи — отцов, братьев, мужей, женихов. Вокруг них были зверства и смерть. Проституция не кажется им таким уж страшным занятием. Они могут здесь хорошо заработать, а потом уехать и начать жизнь с чистого листа: купить небольшой магазин, открыть кафе…

Его слова прервал шум около стойки бара. Я увидел, как официантка замахнулась кулаком на солдата. Тот перехватил ее руку и стал выкручивать запястье. Женщина закричала и упала на колени. Засмеявшись, он что-то крикнул своим приятелям. Те тоже засмеялись. Она попыталась ударить его свободной рукой. Он стал еще сильнее выкручивать ей руку. Ее лицо исказилось болью.

Стоявшие у двери полицейские спокойно наблюдали эту сцену. Фидель вскочил и направился к бару. Один из мужчин за соседним столиком протянул руку, пытаясь остановить его.

— Tranquilo, hermano, — сказал он. — Спокойней, брат. У Энрике все под контролем.

От сцены из темноты выступил высокий, стройный панамец. Плавностью движений он напоминал кошку. Он в мгновение ока оказался около солдата. Схватив одной рукой солдата за горло, другой он выплеснул ему в лицо стакан воды. Официантка убежала. Несколько панамцев, стоявших у стены, выдвинулись вперед, образовав полукруг позади высокого вышибалы. Подняв солдата в воздух, панамец прислонил его к стойке бара и сказал ему что-то. Затем, перекрывая шум музыки, он громко заговорил по-английски так, чтобы все его слышали.

— Вы не имеете права прикасаться к официанткам, ребята. И не трогаете остальных женщин, пока не заплатите им.

Полицейские, наконец, решили вмешаться. Они подошли к группе панамцев.

— Дальше мы сами, Энрике, — сказали они.

Вышибала опустил солдата на пол и сдавил ему горло так, что его голова откинулась назад и он закричал от боли.

— Ты понял меня? — спросил Энрике. В ответ раздался только слабый стон. — Хорошо. — Он пихнул солдата полицейским: — Уведите его отсюда.

Приглашение было совершенно неожиданным. Как-то утром во время моей первой поездки в 1972 году я сидел у себя в кабинете, предоставленном мне Instituto de Recursos Hidraulicos у Electrification, государственной электроэнергетической компанией. Я корпел над таблицей статистических данных, когда какой-то человек тихонько постучал в открытую дверь кабинета. Я пригласил его войти, обрадовавшись возможности оторваться от цифр. Он назвался водителем генерала и сказал, что ему приказано отвезти меня в одно из генеральских бунгало.

Спустя час я сидел за столом напротив генерала Омара Торрихоса. Вместо формы на нем была обычная панамская одежда: брюки цвета хаки и застегнутая рубашка с короткими рукавами, светло-голубая с тонким зеленым узором. Он был высок, строен и красив. Для человека его ранга он казался удивительно расслабленным. Прядь темных волос падала на его выступающий лоб.

Он расспрашивал меня о моих недавних поездках в Индонезию, Гватемалу и Иран. Его очень интересовали эти страны. Особенно Торрихоса занимал иранский монарх, шах Мохаммед Реза Пехлеви, который пришел к власти в 1941 году, после того как Британия и Советы свергли его отца, обвинив в сотрудничестве с Гитлером.

— Вы можете себе это представить? — спросил Торрихос. — Участвовать в заговоре, чтобы сбросить с трона собственного отца?

Глава Панамы много знал об истории этой далекой страны. Мы беседовали о том, как в 1951 году против шаха использовали то же оружие, а его собственный премьер-министр, Мохаммед Моссадык, отправил своего правителя в ссылку.

Торрихос, как и все в мире, знал, что ЦРУ приклеило премьеру ярлык коммуниста и сделало все, чтобы вернуть шаха к власти. Однако он или не знал, или просто не упоминал о том, что рассказывала мне Клодин: о блестящем маневре Кермита Рузвельта, положившем начало новой эре империализма. И от этой спички разгорелся мировой имперский пожар.

— После восстановления власти шаха, — продолжал Торрихос, — тот запустил несколько революционных реформ, направленных на развитие промышленности и вывод Ирана на современный уровень.

Я спросил у него, почему он так интересуется Ираном.

— Хочу подчеркнуть, — ответил он, — я не слишком высокого мнения о политике шаха, в частности, о его готовности сместить своего отца и стать марионеткой США, но, похоже, он делает добро для своей страны. Возможно, я могу кое-чему у него научиться. Если он выживет.

— Вы думаете, он может погибнуть?

— У него могущественные враги.

— Но и лучшие в мире телохранители.

Торрихос саркастически посмотрел на меня.

— Его тайная полиция, САВАК, имеет репутацию безжалостных головорезов. Этим друзей не завоюешь. Он долго не продержится. — Помолчав, он указал глазами на дверь. — Телохранители? У меня тоже они есть. — Он махнул в сторону двери. — Вы думаете, они спасут мне жизнь, если ваша страна захочет вдруг от меня избавиться?

Я поинтересовался, действительно ли он допускал возможность такого развития событий.

Он в недоумении поднял брови, и я понял, насколько глупо было с моей стороны задавать подобные вопросы.

— У нас есть Канал. Цена вопроса будет побольше, чем в истории Арбенса и United Fruit.

Я занимался Гватемалой, поэтому понял, что он имел в виду. United Fruit Company для Гватемалы была в политическом смысле эквивалентом Канала для Панамы. Основанная в 1800-е годы, United Fruit вскоре стала одной из наиболее влиятельных сил в Центральной Америке.

В начале 1950-х годов реформаторски настроенный кандидат Хакобо Арбенс был избран президентом Гватемалы на выборах, которые все в Западном полушарии славословили как «образец демократического процесса». В те времена менее 3 процентов гватемальцев владели 70 процентами земли в стране. Арбенс обещал помочь беднякам выбраться из пучины голода и после выборов приступил к осуществлению широкомасштабной земельной реформы.

— Беднейшие слои населения и средний класс во всей Латинской Америке рукоплескали Арбенсу, — рассказывал Торрихос. — Для меня лично он был одним из героев. Но мы следили за происходящим, затаив дыхание. Мы знали, что United Fruit настроена против реформ, будучи одним из крупнейших и наиболее жестоких землевладельцев в Гватемале. У них также были огромные плантации в Колумбии, Коста-Рике, на Кубе, Ямайке, в Никарагуа, Санто-Доминго и здесь, в Панаме. Они не могли допустить, чтобы Арбенс подал нам пример.

Я знал развязку: United Fruit начала широкую PR-кампанию в США, стараясь убедить американскую общественность и конгресс в том, что Арбенс состоял в сговоре с русскими, а Гватемала была сателлитом Советского Союза. В1954 году ЦРУ срежиссировало путч. Американские пилоты сбрасывали бомбы на столицу — город Гватемалу. Арбенс был смещен; страну возглавил полковник Карлос Кастильо Армас, безжалостный диктатор правой ориентации.

Новое правительство было всем обязано United Fruit. В знак благодарности оно остановило земельные реформы, отменило налоги на проценты и дивиденды, выплачиваемые иностранным инвесторам, отказалось от тайного голосования и упрятало за решетку тысячи оппозиционеров. Любой, кто осмеливался выступать против Кастильо, подвергался преследованию.

Историки связывают насилие и терроризм, воцарившиеся в Гватемале почти до конца столетия, с альянсом, который не был ни для кого секретом, между United Fruit, ЦРУ и армией Гватемалы под руководством полковника-диктатора.

— Арбенса уничтожили, — продолжал Торрихос. — Уничтожили как политика и как личность. — Помолчав, он нахмурился.

— Как мог ваш народ поверить во всю эту чушь, которую распространяло ЦРУ? Я так легко не сдамся. Армия на моей стороне. Политически меня уничтожить не удастся, — улыбнулся он. — Поэтому ЦРУ придется меня убить.

Несколько мгновений мы сидели в тишине, каждый был погружен в свои мысли. Торрихос заговорил первым.

— А вы знаете, кто владеет United Fruit? — спросил он.

— Zapata Oil, компания Джорджа Буша, нашего представителя в ООН.

— Это человек с амбициями. — Он подался вперед и понизил голос. — А сейчас я в конфликте с его дружками из Bechtel.

Это заставило меня вздрогнуть. Bechtel была самой мощной инженерной фирмой в мире, часто работавшей над реализацией проектов совместно с MAIN. Что же касалось генерального плана развития Панамы, я считал их нашими основными конкурентами в этом проекте.

— Что вы имеете в виду?

— Мы обдумываем возможность строительства нового канала, он будет на уровне моря, без шлюзов. По нему смогут проходить корабли большего водоизмещения. Возможно, японцы заинтересуются финансированием проекта.

— Они — крупнейшие клиенты Канала.

— Совершенно верно. Конечно, если они дадут деньги, они и будут строить.

До меня дошло.

— Bechtel окажется вне игры.

— Крупнейшие строительные работы в современной истории.

Он помолчал.

— Президент Bechtel — Джордж Шульц, при Никсоне — министр финансов. Можете себе представить, какое он имеет влияние — и печально известный характер. В Bechtel полно дружков Никсона, Форда и Буша. Мне говорили, что семья Bechtel дергает за ниточки в Республиканской партии.

Я почувствовал себя очень неловко. Я был одним из тех, кто продвигал презираемую им систему, и был уверен, что ему это известно. Моя работа, которая заключалась в том, чтобы убедить его взять иностранный заем в обмен на привлечение инженерных и строительных фирм, похоже, наткнулась на гигантскую стену. Я решил идти в лобовую:

— Генерал, — спросил я, — зачем вы меня сюда пригласили?

Взглянув на часы, он улыбнулся.

— Да, пора переходить к нашим собственным делам. Панаме очень нужна ваша помощь. Мне нужна ваша помощь.

Я оторопел:

— Моя помощь? Чем я могу помочь?

— Мы заберем Канал назад. Но этого недостаточно. Он откинулся на спинку стула.

— Мы должны стать образцом. Мы должны показать, что заботимся о своих бедных; мы должны показать, причем так, чтобы ни у кого не оставалось и тени сомнения, что наше намерение завоевать независимость не продиктовано СССР, Китаем или Кубой. Мы должны доказать миру, что Панама — это страна справедливости, что мы выступаем не против Соединенных Штатов, а за права бедных.

Он положил ногу на ногу.

— Для этого нам необходимо построить экономическую базу, причем такую, какой нет ни у кого во всем полушарии. Электричество — да, но электричество, которое и дотягивается до бедняков и субсидируется. То же касается транспорта и коммуникаций. И особенно сельского хозяйства. Для этого нужны деньги — ваши, Всемирного банка, Межамериканского банка развития.

Он опять навис над столом. Он смотрел мне прямо в глаза.

— Я понимаю, что ваша компания хочет иметь больше работы и обычно получает ее, раздувая размер проекта: делает автодороги более широкими, электростанции более крупными, порты более глубокими. На этот раз все будет по-другому. Дайте мне то, что больше всего подходит для моего народа, и вы получите подряды на все работы, которые только захотите выполнить.

То, что он предложил, было совершенно неожиданным. Его слова одновременно и шокировали, и заинтересовали меня. Это, безусловно, не соответствовало всему, чему учили меня в колледже и в MAIN. Он, конечно, знал, что игра в иностранные займы — обман и мошенничество.

Не знать этого он не мог. Эта игра велась для того, чтобы сделать богатым его самого, а на страну накинуть долговую удавку. Она велась для того, чтобы Панама навсегда оставалась обязанной Соединенным Штатам и корпоратократии. Она велась для того, чтобы удержать Латинскую Америку на пути «Замысла Провидения» и в подчинении у Вашингтона и Уолл-стрита.

Он наверняка знал, что система основывалась на предполагаемой продажности всех стоящих у власти, а его решение не использовать ее для своей собственной выгоды будет воспринято как угроза — новая форма домино, которая может запустить цепную реакцию и в конечном итоге обрушить всю систему.

Я взглянул через кофейный столик на этого человека, который, безусловно, понимал, что Канал давал ему особую, уникальную силу. И это делало его положение непрочным, шатким. Ему надо было соблюдать осторожность. Он уже завоевал себе репутацию лидера среди руководителей развивающихся стран. Если он, как его герой Арбенс, намерен противостоять системе, за этим будет наблюдать весь мир. Как будет реагировать сама система? В частности, какова будет реакция правительства США? История Латинской Америки усеяна телами павших героев.

Я осознавал, что смотрю на человека, который поставил под вопрос все придуманные мною оправдания моих действий. Конечно, у него были свои недостатки, но ведь он не был пиратом, это не Генри Морган или Фрэнсис Дрейк, хулиганы-авантюристы, которые использовали каперские свидетельства[17] от английских королей как прикрытие для узаконивания пиратства. Картинка на рекламном щите вовсе не была обычным политическим жульничеством. «Идеал Омара — свобода; еще не изобретена ракета, которая может убить идею!» Разве Том Пейн не говорил что-то похожее?

Это заставило меня задуматься. Возможно, идеи не умирают, ну а как насчет людей? Че, Арбенс, Альенде. И сразу возник следующий вопрос: как я буду реагировать, если Торрихосу навяжут роль мученика?

К тому времени, когда мне пора было уходить, мы оба понимали, что MAIN получит контракт на разработку генерального плана, а я прослежу за тем, чтобы указание Торрихоса было выполнено.

Как главный экономист я не только руководил отделом в MAIN и отвечал за исследования, проводимые нами в разных странах мира. Предполагалось, что я должен был разбираться во всех существующих экономических течениях и теориях. Начало 1970-х годов было временем великих перемен в мировой экономике.

В 1960-е годы группа стран сформировала ОПЕК, картель нефтедобывающих государств. Этот шаг был в значительной степени ответом на рост могущества крупных нефтеперерабатывающих компаний. Происшедшее в Иране также было одной из важнейших причин. Поскольку шах был обязан своим положением и, возможно, жизнью тайной интервенции Соединенных Штатов во времена борьбы с Моссадыком, он не сомневался, что и его самого точно так же могут убрать в любое время. Главы других нефтедобывающих государств тоже знали об этом и о связанной с этим его болезненной подозрительности. Им также было известно, что крупнейшие нефтеперерабатывающие компании, так называемые «семь сестер», договаривались о сдерживании роста цен на сырую нефть. Соответственно, уменьшались доходы, получаемые от них нефтедобывающими странами. Нефтеперерабатывающие же компании при этом получали дополнительную прибыль. ОПЕК была создана для того, чтобы нанести ответный удар.

Это все вспомнилось в начале 1970-х, когда ОПЕК поставила промышленных гигантов на колени. Ряд согласованных действий, закончившихся в 1973 году нефтяным эмбарго, символом которого стали длинные очереди на американских бензоколонках, грозили привести к экономической катастрофе, сопоставимой с Великой депрессией. Это было системное потрясение для мирового хозяйства, причем такого масштаба, что его не все могли осознать.

Нефтяной кризис случился в самое неудачное для Соединенных Штатов время. Страна была в тупике, сбита с толку, полна страха и сомнений в себе, потрясенная унизительной войной во Вьетнаме; с президентом, который вот-вот должен был подать в отставку. Проблемы Никсона не ограничивались только Юго-Восточной Азией и Уотергейтом[18]. Он пришел к власти в эпоху, которая в будущем будет восприниматься как порог новой эры в международной политике и экономике. В то время казалось, что «всякая мелюзга», включая страны ОПЕК, вот-вот станет хозяином ситуации.

Я был захвачен всем происходящим в мире. И хотя масло на моем хлебе обеспечивала именно корпоратократия, потаенная часть моего сознания с радостью наблюдала, как моих хозяев ставят на место. Думаю, это немного облегчало мое чувство вины. Мне виделась тень Томаса Пейна, подбадривавшего ОПЕК. Я стоял рядом с ним, но молчал.

Тогда никто из нас не представлял всех последствий эмбарго. Конечно, у нас были свои теории, но в то время мы не могли понять того, что стало ясно теперь. Сегодня, задним числом, мы знаем, что показатели роста экономики после нефтяного кризиса едва достигали половины показателей 1950-х и 1960-х, это при том, что они замерялись на фоне значительно более сильного инфляционного давления. Имевший место рост экономики структурно отличался от того, что было раньше. Он уже не создавал такого множества новых рабочих мест, поэтому безработица процветала. В довершение всех бед удар был нанесен и международной валютной системе: вся система обменных курсов, существовавшая с конца Второй мировой войны, рухнула.

В те времена я часто собирался с друзьями, чтобы обсудить эти вопросы за обедом или за кружкой пива после работы. Одни из них работали у меня в отделе. Среди них были очень умные мужчины и женщины, преимущественно молодые вольнодумцы, во всяком случае по обычным меркам. Другие были сотрудниками научных центров Бостона или профессорами местных колледжей, а один являлся помощником конгрессмена. Иногда на этих встречах присутствовали двое, иногда — не меньше дюжины человек. И всегда им сопутствовала оживленная и непосредственная беседа.

Вспоминая сейчас эти разговоры, я испытываю смущение от чувства превосходства, которое тогда ощущал. Я знал вещи, которыми не мог ни с кем поделиться. Мои друзья иногда с удовольствием упоминали о своих связях на Бикон-Хилл[19]и в Вашингтоне, о профессорстве, о докторских степенях. Я мог ответить на это, что состою в должности главного экономиста ведущей консалтинговой фирмы, разъезжаю по всему свету в салонах первого класса. Но я не мог рассказать им о встречах с такими людьми, как Торрихос, или о том, как мы манипулируем странами на всех континентах. Это было источником одновременно и внутреннего высокомерия, и неудовлетворенности.

Когда мы говорили о власти «всякой мелюзги», мне приходилось сдерживаться изо всех сил. Я знал то, чего не мог знать ни один из них: корпоратократия, ее банда ЭУ и шакалы, притаившиеся в тени, никогда не позволят «мелюзге» получить контроль. Достаточно было вспомнить Арбенса и Моссадыка, а также недавнее свержение с помощью ЦРУ законно избранного президента Чили, Сальвадора Альенде. Я понимал, что хватка глобальной империи становится все сильнее, несмотря на ОПЕК, — или, по моим тогдашним подозрениям, подтвердившимся позже, с помощью ОПЕК.

Мы часто говорили о сходстве начала 1970-х и 1930-х годов. Тридцатые годы XX века представляли собой переломный момент в международной экономике и в том, как она изучалась, анализировалась и понималась. Это десятилетие открыло дверь кейнсианской экономике и идее о том, что правительство должно играть главенствующую роль в управлении рынком, а также участвовать в организации здравоохранения, в выплате компенсаций безработным и других формах социальной помощи. Мы уходили от старых представлений о том, что рынок является саморегулирующейся структурой, поэтому вмешательство государства должно быть минимальным.

Великая депрессия обусловила появление Нового курса, основанного на регулировании экономики, государственных финансовых операциях и широком применении фискальной политики. Кроме того, Великая депрессия и Вторая мировая война привели к созданию таких международных организаций, как Всемирный банк, МВФ, а также Генерального соглашения по тарифам и торговле (ГАТТ). 1960-е стали поворотным десятилетием для этого периода, а также для перехода от неоклассической экономики к кейнсианской. Это произошло в период правления Кеннеди и Джонсона. Не обошлось здесь, наверное, и без влияния такого человека, как Роберт Макнамара.

Макнамара был частым гостем на наших встречах — заочным, конечно. Мы все знали о его стремительном карьерном взлете — от менеджера по планированию и финансовому анализу в Ford Motor Company в 1949 году до президента Ford в 1960-м. Это был первый глава компании, не принадлежавший к семье Фордов. Вскоре после этого Кеннеди назначил его министром обороны.

Макнамара стал ярым сторонником кейнсианского подхода к управлению. Он использовал математические модели и статистические методы для расчета количества военной силы, распределения средств и выработки других стратегий во Вьетнаме. Его пропаганда «агрессивного руководства» была воспринята не только государственными управленцами, но и сотрудниками частных фирм. Она сформировала основу нового философского подхода к преподаванию менеджмента в лучших школах бизнеса и в конечном итоге привела к появлению новой породы руководителей, которые возглавили стремительное продвижение к глобальной империи.

Беседуя о международных событиях, мы часто обсуждали роль Макнамары на посту президента Всемирного банка. Он возглавил его вскоре после увольнения с поста министра обороны. Большинство моих друзей обращали внимание на тот факт, что он был символом того, что тогда называлось военно-промышленным комплексом. Он занимал высокие посты в огромной корпорации, в правительстве, а теперь руководил крупнейшим банком мира. Такое очевидное нарушение принципа разделения власти ужасало многих из моих друзей; наверное, я был единственным, кто совершенно не удивлялся этому.

Теперь я понимаю, что самым весомым и страшным вкладом Макнамары в историю было то, что его усилиями Всемирный банк стал больше, чем когда-либо раньше, действовать в интересах глобальной империи. Кроме того, он установил прецедент. Способность Макнамары быть связующим звеном между главными компонентами корпоратократии впоследствии будет отточена его преемниками. Например, Джордж Шульц был министром финансов и председателем Совета по экономической политике при Никсоне, занимал должность президента Bechtel, а затем получил пост госсекретаря в правительстве Рейгана. Каспар Уайнбергер был вице-президентом Bechtel и генеральным консулом, а при Рейгане стал министром обороны. Ричард Хелмс был директором ЦРУ при Джонсоне, а затем занял должность посла в Иране в правление Никсона. Ричард Чейни занимал пост министра обороны при Джордже Х.У. Буше, затем стал президентом Halliburton, а при Джордже У. Буше — вице-президентом. Даже президент США Джордж X. У. Буш начинал как учредитель Zapata Petroleum Согр., затем был представителем США в ООН в правление Никсона и Форда и при Форде же возглавлял ЦРУ.

Сейчас, оглядываясь назад, я удивляюсь нашей тогдашней невинности. Во многих отношениях мы все еще находились под влиянием старых подходов к построению империи. Кермит Рузвельт, сбросив иранского демократического лидера и заменив его деспотичным монархом, показал нам лучший путь. Мы, ЭУ, выполняли многие свои задачи в таких странах, как Индонезия и Эквадор, и все-таки Вьетнам был ошеломляющим примером того, как легко мы могли вернуться на старые рельсы.

Потребовались усилия ведущего члена ОПЕК, Саудовской Аравии, чтобы это изменить.

В 1974 году дипломат из Саудовской Аравии показал мне фотографии Эр-Рияда, столицы страны. На одной из фотографий я увидел стадо коз, бродивших среди мусорных куч рядом с правительственным зданием. Я поинтересовался, что это за козы; ответ шокировал меня. Он сказал, что это была главная система очистки города.

— Ни один уважающий себя саудовец никогда не станет собирать мусор, — сказал он. — Это делают животные.

Козы! В столице крупнейшего нефтедобывающего королевства мира! Я не мог в это поверить.

В то время я работал в составе группы консультантов. Нам предстояло найти пути разрешения нефтяного кризиса. Эти козы навели меня на мысль о том, как можно было бы разрешить поставленную задачу с учетом специфики развития страны в предыдущие три столетия.

История Саудовской Аравии полна насилия и религиозного фанатизма. В XVIII веке Мохаммед ибн Сауд, местный военачальник, объединил свои силы с фундаменталистами из ультраконсервативной секты ваххабитов. Это был могущественный союз. В течение последующих 200 лет семья Сауда и его ваххабитские союзники завоевали большую часть Аравийского полуострова, включая важнейшие мусульманские святыни — Мекку и Медину.

Саудовское общество отражало пуританский идеализм своих основателей. Насаждалось строгое толкование Корана. Религиозная полиция следила за неукоснительным соблюдением предписания о пятикратной молитве. Женщины должны были быть закутаны с головы до ног. Преступники сурово наказывались. Обычными были публичные казни и забивание камнями. Я поразился, когда в мой первый приезд в Эр-Рияд водитель сказал, что можно оставить камеру, дипломат и даже бумажник на сиденье в незапертой машине, припаркованной около рынка.

— Здесь никому не придет в голову воровать, — сказал он. — Ворам отрубают руки.

В тот же день он спросил меня, не хочу ли я пойти на так называемую площадь

Усекновения посмотреть, как будут отрубать голову преступнику. Приверженность ваххабизма тому, что в нашем понимании является высшим пуританством, помогла избавиться от уличных воров. Она требовала жесточайшей формы физического наказания для нарушителей закона. Я отклонил предложение.

Саудовский взгляд на религию как на важнейший элемент политики и экономики внес свой вклад в установление нефтяного эмбарго, которое потрясло весь Западный мир; 6 октября 1973 года (это был Йом Киппур, самый священный еврейский праздник) Египет и Сирия одновременно атаковали Израиль. Это было начало Октябрьской войны — четвертой и наиболее разрушительной из арабо-израильских войн. Война имела важнейшие для всего мира последствия. Египетский президент Садат оказал давление на короля Саудовской Аравии Фейсала, призвав его ответить на сговор Соединенных Штатов с Израилем, используя, по выражению Садата, «нефтяное оружие»: 16 октября Иран и пять государств Персидского залива, включая Саудовскую Аравию, объявили о 70-процентном повышении официально объявленной цены на нефть.

На встрече в Эль-Кувейте арабские нефтяные министры обсудили дальнейшие шаги. Представитель Ирака яростно настаивал на объединении усилий против Соединенных Штатов. Он призвал делегатов национализировать все американские частные предприятия на территории арабских стран, наложить полное эмбарго на поставки нефти в США и страны, дружественные Израилю, отозвать арабские деньги из всех американских банков. Он подчеркнул, что на арабских счетах этих банкиров имеются значительные средства, поэтому такая акция может вызвать панику, сопоставимую с кризисом 1929 года.

Однако остальные арабские министры воспротивились такому радикальному плану, но 17 октября все-таки решили наложить ограниченное эмбарго с уменьшением поставок нефти на 5 процентов, а затем еще на 5 ежемесячно, пока арабские страны не достигнут своих политических целей. Они согласились с тем, что Соединенные Штаты должны быть наказаны за свою произраильскую политику, поэтому необходимо ввести строжайшее эмбарго на поставки нефти в эту страну.

Представители некоторых стран, присутствовавших на встрече, объявили, что они сократят поставки на 10, а не на 5 процентов.

19 октября президент Никсон запросил у конгресса 2,2 миллиарда долларов на помощь Израилю. На следующий день Саудовская Аравия и другие арабские нефтедобывающие страны наложили полное эмбарго на все поставки нефти в США.

Нефтяное эмбарго было снято 18 марта 1974 года. Продолжалось оно недолго, но имело важнейшие последствия. Продажная цена саудовской нефти подскочила с 1,39 доллара за баррель на 1 января 1970 года до 8,32 доллара на 1 января 1974 года. Политики никогда не забудут уроков, усвоенных в начале и середине семидесятых. В конечном итоге травма, полученная Соединенными Штатами в эти несколько месяцев, привела к укреплению корпоратократии: три ее столпа — крупные корпорации, международные банки и правительство — сплотились, как никогда раньше. И это сплочение сохраняется.

Эмбарго привело также к значительным изменениям в политике. Уолл-стрит и Вашингтон были убеждены, что больше никогда не потерпят такого. Защита наших нефтяных запасов всегда была приоритетом; после 1973 года она стала одержимостью. Эмбарго повысило статус Саудовской Аравии как игрока в международной политике и заставило Вашингтон признать стратегическую важность королевства для нашей экономики. Больше того, оно вдохновило американскую корпоратократию на поиски методов перекачки нефтедолларов обратно в Америку. Помимо этого корпоратократия осознала тот факт, что в саудовском правительстве не было административных структур и учреждений, способных должным образом управлять стремительно растущим богатством страны.

Для Саудовской Аравии дополнительные доходы, полученные в результате взлетевших цен, явились палкой о двух концах. Конечно, они наполнили государственную казну, но и привели к подрыву части строгих религиозных установлений ваххабитов. Состоятельные саудовцы ездили по миру. Они обучались в университетах

Европы и США. Они покупали дорогие машины и обставляли дома в западном стиле. Консервативные религиозные верования были заменены новой формой материализма. В результате именно этот материализм и явился решением проблемы возможного нефтяного кризиса.

Почти сразу после снятия эмбарго Соединенные Штаты начали переговоры с Саудовской Аравией, предлагая ей техническую поддержку, военную технику и обучение, а также возможность ввести страну в XXI век — в обмен на нефтедоллары и, что важнее, на заверения, что эмбарго больше не повторится никогда. В результате переговоров была создана в высшей степени необычная структура — Совместная экономическая комиссия США и Саудовской Аравии, известная как JECOR. Она воплощала новаторскую концепцию, противоположную традиционным программам иностранной помощи: она строилась на том, что на деньги Саудовской Аравии нанимались американские фирмы для работы в этой стране.

Хотя общее руководство и финансовая ответственность возлагались на министерство финансов США, эта комиссия была в высшей степени независимой. В конечном итоге за 25 лет своей деятельности она потратила миллиарды долларов при полнейшем отсутствии какого бы то ни было контроля со стороны конгресса. Поскольку речь не шла об использовании средств США, конгресс не имел права участвовать в этом деле, несмотря на роль, отведенную министерству финансов. Тщательно изучив деятельность JECOR, Дэвид Холден и Ричард Джонс сделали вывод: «Это было наиболее далеко идущее соглашение подобного рода, когда-либо заключенное Соединенными Штатами с развивающейся страной. В нем была заложена возможность для США глубоко внедриться в королевство, укрепляя концепцию взаимной зависимости».

Еще на начальной стадии процесса министерство финансов США пригласило MAIN в качестве консультанта. Мне сказали, что моя работа будет иметь огромное значение, поэтому все, что я сделаю и узнаю, должно расцениваться как исключительно конфиденциальная информация. Глядя на происходящее, я все более воспринимал это как некую секретную операцию. Все было сделано таким образом, чтобы MAIN предстала в моих глазах ведущим консультантом в этом процессе; только позже я узнал, что помимо MAIN в качестве консультантов были приглашены и другие организации.

Поскольку все делалось в обстановке строжайшей секретности, я не был посвящен в то, о чем министерство говорило с другими консультантами, и, соответственно, не могу сегодня быть уверен в своей реальной роли в этой сделке, важной с точки зрения создания прецедента. Однако я точно знаю, что это соглашение установило новые стандарты для ЭУ и открыло новые пути, альтернативные существовавшим традиционным подходам к продвижению интересов империи. Я также знаю, что большая часть сценариев, разработанных на основе моих исследований, в конечном итоге была воплощена в жизнь, при этом MAIN получила один из крупнейших — и исключительно прибыльных — контрактов в Саудовской Аравии, а я в тот год был отмечен солидной премией.

Моя работа заключалась в том, чтобы разработать прогноз тех событий, которые произойдут в Саудовской Аравии при инвестировании в ее инфраструктуру значительных средств, а также наметить варианты их вложения. Короче говоря, меня попросили проявить как можно больше изобретательности при обосновании вброса сотен миллионов долларов в экономику Саудовской Аравии, обусловив эти вливания использованием американских строительных и инженерных компаний.

Мне поручили сделать это самостоятельно, не полагаясь на помощь своих сотрудников. Я уединился в небольшой комнате, находившейся несколькими этажами выше своего отдела. Меня предупредили, что моя работа, во-первых, имела отношение к национальной безопасности и, во-вторых, сулила значительную прибыль для MAIN.

Конечно, я понимал, что главная цель в данном случае отличалась от обычной: надо было не обременить страну долгом, который она никогда не сможет вернуть, а сделать так, чтобы значительное количество нефтедолларов вернулось обратно в Соединенные Штаты. При этом страна будет уже затянута в ловушку, наша экономика переплетется с их экономикой, сделав ее зависимой от нашей. Скорее всего, страна станет более европеизированной и, соответственно, более благожелательной по отношению к нам, интегрируясь в нашу систему.

Начав работу, я понял, что козы, бродившие по улицам Эр-Рияда, были символическим ключом; это был больной вопрос для саудовцев, путешествовавших по всему миру. Эти козы как будто сами просили заменить их чем-то более приличествующим этому пустынному королевству, страстно желавшему войти в современный мир. Я знал, что экономисты ОПЕК подчеркивали необходимость для нефтедобывающих стран повышать уровень переработки добываемой нефти. Экономисты призывали не ограничиваться экспортом сырой нефти, а развивать собственную промышленность, использовать нефть для производства на ее основе продукции, которую они могли бы продавать по более высокой цене, чем сырую нефть.

Осознание этих двух фактов привело меня к разработке выгодной для всех стратегии. Козы были, конечно, просто отправной точкой. На доходы от продажи нефти можно было нанять специализированные американские фирмы, которые сумели бы заменить коз самыми современными системами сбора и переработки мусора, и тогда Саудовская Аравия могла бы гордиться этой новейшей технологией.

Для меня козы стали одной частью уравнения, применимого практически к любому сектору экономики королевства, формулой успеха в глазах королевской семьи, министерства финансов США и моих боссов в MAIN. Согласно этой формуле, деньги шли на создание промышленного сектора для переработки сырой нефти в готовую продукцию для экспорта. В пустыне вырастут огромные нефтехимические комплексы, окруженные технопарками.

Естественно, реализация этого плана требовала строительства электростанций мощностью несколько тысяч мегаватт, линий электропередачи и распределения энергии, автомагистралей, трубопроводов, коммуникационных сетей, транспортных систем, включая новые аэропорты, модернизированные морские порты. Потребуются различные обслуживающие отрасли, а также инфраструктура, которая заставила бы вертеться все шестеренки этого механизма.

Мы все очень надеялись, что этот план станет моделью, демонстрирующей остальному миру, как и что надо делать. Путешествующие по всему свету саудовцы начнут возносить нам хвалы; они будут приглашать лидеров из других стран посетить Саудовскую Аравию и посмотреть своими глазами на свершившееся чудо. Эти лидеры, в свою очередь, обратятся к нам за помощью в разработке аналогичных проектов для их стран; при этом в большинстве случаев эти страны (не члены ОПЕК) будут использовать Всемирный банк или другие варианты финансирования, затягивающие их в долговую яму во благо глобальной империи.

Разрабатывая эти идеи, я думал о козах, и слова моего водителя постоянно звучали у меня в ушах: «Ни один уважающий себя саудовец не станет собирать мусор». Я слышал это неоднократно, в самых разных контекстах. Было очевидно, что саудовцы не намерены направлять своих людей на заводы или стройки. Во-первых, их было для этого слишком мало. Во-вторых, правящий королевский Дом Сауда дал понять, что собирается обеспечить своим подданным такой уровень жизни, который избавит их от тяжелого физического труда. Саудовцы могли бы управлять другими, но сами работать на заводе или стройке не желали. Соответственно, придется импортировать дешевую рабочую силу из других стран, где процветает безработица. Желательно, чтобы она поставлялась из соседних ближневосточных стран или исламских государств, таких как Египет, Палестина, Пакистан и Йемен.

Эта перспектива открывала дополнительные возможности для строительства. Для рабочих придется возводить гигантские жилые комплексы, магазины, больницы, пожарные станции, полицейские участки, заводы по очистке воды и переработке сточных вод, электрические, коммуникационные и транспортные сети. Фактически все это в итоге могло вырасти в современные города на том месте, где некогда была пустыня. Кроме того, здесь открывались возможности для использования новейших технологий, например, при сооружении опреснительных заводов, микроволновых систем и больничных комплексов, а также для внедрения компьютерных технологий.

Такая страна, как Саудовская Аравия, была мечтой любого проектировщика, где могли осуществиться фантазии тех, кто работал в инженерном или строительном бизнесе. Она представляла собой экономическую возможность, не имевшую равных в истории: неразвитая страна с буквально неограниченными финансовыми возможностями и жгучим желанием немедленно стать современной.

Должен сказать, что я наслаждался этой работой. Ни в Саудовской Аравии, ни в Бостонской публичной библиотеке, ни в других местах не было основательных и надежных данных, которые бы оправдывали использование эконометрических моделей в данном случае. Фактически размах работы — полная и немедленная трансформация всей страны в невиданных прежде размерах — означал, что в данном случае, даже если бы такие исторические данные и существовали, они были бы неприложимы.

Никто, собственно, и не ждал подобного количественного анализа, во всяком случае на этой стадии игры. Я просто включил воображение и писал отчеты, в которых предсказывал великолепное будущее королевства. У меня были лишь приблизительные данные для расчетов таких показателей, как стоимость мегаватта электричества, мили дороги или потребность в воде, канализации, размещении, пище и услугах на одного рабочего. От меня не требовалась детализация этих подсчетов или формулировка окончательных выводов. Мне предстояло просто составить план (точнее было бы сказать «видение») того, что было бы возможным, и дать приблизительные подсчеты связанных с этим затрат.

Я все время помнил истинные цели: максимизировать выплаты американским фирмам и сделать Саудовскую Аравию зависимой от Соединенных Штатов. Вскоре стало понятно, насколько эти две цели взаимоувязаны. Почти все новые проекты потребуют в будущем постоянного обслуживания и модернизации, а это в силу технической сложности проектов смогут обеспечить только те компании, которые сами их и создавали. Фактически по ходу работы я стал составлять два списка будущих проектов: один — для инженерных и строительных контрактов, на которые мы могли бы рассчитывать, а другой — для долгосрочных соглашений на обслуживание и управление. MAIN, Bechtel, Brown&Root, Halliburton, Stone&Webster и многим другим американским подрядчикам предстояло получить неплохую прибыль в последующие десятилетия.

Помимо чисто экономической, была и еще одна уловка, направленная на то, чтобы сделать Саудовскую Аравию зависимой от нас, хотя и совсем другим образом. Модернизация этого нефтяного королевства породит немало враждебных реакций. Например, консервативные мусульмане придут в ярость, и Израиль и другие соседние страны почувствуют себя под угрозой.

Экономическое развитие этой страны могло вызвать появление другой точки приложения сил: безопасность Аравийского полуострова. Частные фирмы, специализирующиеся в этой области, а также оборонная и военная промышленность Соединенных Штатов могли ожидать огромных контрактов и, опять же, долгосрочных контрактов на обслуживание и управление. Их присутствие потребовало бы последующих инженерных и строительных контрактов, включая военные аэропорты, ракетные базы, базы для размещения личного состава, а также необходимую инфраструктуру.

Я посылал свои отчеты в запечатанных конвертах служебной почтой, адресуя их проектному менеджеру министерства финансов. Иногда я встречался с некоторыми членами нашей команды — вице-президентом MAIN и своими руководителями. Поскольку этот проект, находящийся в стадии исследований и разработки, не имел официального названия и пока не был частью JECOR, между собой — и шепотом — мы называли его SAMA. Для посвященных эта аббревиатура расшифровывалась примерно следующим образом: «Операция по отмыванию денег Саудовской Аравии». На самом деле это была своего рода «фига в кармане» и одновременно игра слов: центральный банк королевства носил название «Валютное агентство Саудовской Аравии», в английской аббревиатуре — SAMA.

Иногда к нам приходил какой-нибудь представитель министерства финансов США. Во время этих встреч я почти не задавал вопросов. В основном я рассказывал о своей работе, отвечал на комментарии и соглашался делать все то, о чем меня просили. Вице-президента и представителей министерства финансов особенно впечатляли мои соображения насчет соглашений об обслуживании и управлении. Они дали повод одному из вице-президентов сказать фразу, которую мы часто впоследствии использовали, называя королевство «коровой, которую мы можем доить до своего пенсионного заката». У меня эта фраза всегда вызывала ассоциации, скорее, с козами, а не с коровами.

Именно на этих встречах я узнал, что некоторые наши конкуренты выполняют аналогичные задания, надеясь, как и мы, в результате своих усилий получить выгодный контракт. По моим предположениям, MAIN и другие фирмы сами оплачивали эти предварительные работы: они были готовы пойти на краткосрочный риск в надежде вставить ногу в дверь. Мои предположения подкреплялись тем фактом, что время, затраченное мною на работу по этому проекту, оплачивалось по графе «Затраты на общие и административные накладные расходы». Такой подход типичен на этапе проработки технико-экономического обоснования и подготовки предложений для большинства проектов. В данном случае первоначальные затраты, конечно, значительно превосходили обычные, но вице-президенты были абсолютно уверены в том, что они окупятся.

Хотя мы знали, что наши конкуренты тоже трудятся над предложением, однако полагали, что работы хватит всем. Мой опыт позволял предположить, что «призы», которые впоследствии получат фирмы, будут соответствовать оценке нашей работы министерством финансов, а консультанты, чьи проекты примут к исполнению, получат лучшие контракты.

Для меня было вопросом чести вырабатывать сценарии, которые дойдут до фазы проектирования и строительства. Моя звезда в MAIN стремительно восходила. Ключевая роль в SAMA гарантировала ее дальнейший взлет в случае наших успешных действий.

На заседаниях мы открыто обсуждали вероятность того, что SAMA и вообще вся работа JECOR создадут другие прецеденты. Это была новая задача: обеспечить себе выгодную работу в странах, которым не нужны были внешние заимствования. В качестве примеров таких стран на ум немедленно приходили Иран и Ирак. Более того, учитывая человеческую природу, мы думали, что их лидеры захотят превзойти Саудовскую Аравию. Не оставалось сомнений, что нефтяное эмбарго 1973 года, поначалу казавшееся негативным фактом, в конечном итоге обернется неожиданным подарком для инженерного и строительного бизнеса Соединенных Штатов и поможет дальше прокладывать дорогу к глобальной империи.

Я работал над этим планом-мечтой около восьми месяцев, на несколько дней запираясь в своей комнате для совещаний или дома, в квартире, выходящей на Бостон-Коммон. У моих сотрудников были свои задачи, и они в значительной степени оказались предоставлены сами себе, хотя я периодически их навещал. Через какое-то время завеса секретности над нашей работой стала, наконец, приподниматься. Все больше людей узнавали, что вокруг Саудовской Аравии что-то происходит. Возбуждение нарастало, расползались слухи. Вице-президенты и представители министерства финансов США становились все откровеннее — отчасти потому, что сами узнали больше о деталях появившейся остроумной схемы.

Согласно этой схеме, Вашингтон хотел, чтобы саудовцы гарантировали поддержание поставок нефти и цен на нее на уровне, который мог колебаться, при этом оставаясь приемлемым для США и их союзников. Если другие страны, такие как Иран, Ирак, Индонезия или Венесуэла, будут угрожать эмбарго, Саудовская Аравия, с ее огромными нефтяными запасами, восполнит недостающие поставки. Даже просто осознание такой возможности сделает бессмысленной для этих стран саму идею эмбарго. В обмен на эту гарантию Вашингтон предложит саудовскому королевскому дому исключительно привлекательную сделку: обязательство обеспечить полную и недвусмысленную политическую и, если понадобится, военную поддержку, таким образом гарантируя их нахождение у власти.

Это была сделка, от которой Дом Сауда вряд ли смог бы отказаться, учитывая географическое положение страны, недостаток военной силы и вообще уязвимость перед лицом таких соседей, как Иран, Сирия, Ирак и Израиль. Соответственно, Вашингтон использовал свое преимущество, чтобы навязать еще одно важнейшее условие — условие, переопределившее роль ЭУ в мире и ставшее моделью, которую мы позже пытались использовать в других странах, в частности в Ираке. Оглядываясь назад, я все пытаюсь понять, как могла Саудовская Аравия принять это условие. Понятное дело, большинство стран арабского мира, ОПЕК, а также другие мусульманские государства ужаснулись, когда узнали об условиях сделки и о том, как королевский Дом Сауда уступил требованиям Вашингтона.

Условие заключалось в том, что Саудовская Аравия использует нефтедоллары на покупку ценных бумаг правительства Соединенных Штатов. Проценты, полученные от этих ценных бумаг, будут расходоваться министерством финансов США на то, чтобы помочь Саудовской Аравии выбраться из Средневековья и войти в современный индустриальный мир. Иными словами, проценты на полученные саудовцами от продажи нефти миллиарды долларов будут использоваться для оплаты американских компаний, воплощающих разработанный мною и моими конкурентами план-мечту по превращению страны в современную индустриальную державу. Наше собственное министерство финансов будет нанимать нас за счет саудовцев для строительства объектов инфраструктуры и даже целых городов на Аравийском полуострове.

Хотя саудовцы оставили за собой право участвовать в общей разработке проектов, на самом деле будущий облик и экономику Аравийского полуострова предстояло определять командам лучших иностранных специалистов (в основном неверных, по понятиям мусульман). И это происходило в королевстве, основанном на консервативных ваххабитских принципах и управлявшемся согласно этим принципам в течение нескольких веков! Для них это был рискованный шаг, и все же в сложившихся обстоятельствах, учитывая политическое и военное давление со стороны Вашингтона, у Дома Сауда, думаю, не было выбора.

С нашей точки зрения, перспективы для получения огромных прибылей открывались неограниченные. Это была прекрасная сделка, обещавшая создать прецедент.

Еще более привлекательной ее делала возможность обойтись без одобрения конгресса — столь ненавистной процедуры для корпораций, особенно частных, таких как Bechtel и MAIN: они предпочитали держать бухгалтерию в секрете и ни с кем не делиться своими тайнами. Томас У. Липпман, адъюнкт Института Ближнего Востока, в прошлом журналист, красноречиво описывает наиболее важные черты этой сделки:

«Саудовцы, имея много свободных денег, переводили их в министерство финансов, где они и хранились, пока не требовалось оплатить услуги сотрудников или подрядчиков. Эта система гарантировала возвращение саудовских денег обратно в американскую экономику… Она также гарантировала менеджерам комиссии возможность начинать любые проекты, которые они и саудовцы считали необходимыми, без согласования с конгрессом».

Подготовка этого исторического соглашения заняла меньше времени, чем можно было предполагать. Однако после этого необходимо было определить пути реализации соглашения. Для того чтобы начать этот процесс, в Саудовскую Аравию направили доверенное лицо высочайшего правительственного уровня. Это была исключительно конфиденциальная миссия. Я не знаю наверняка, но думаю, что этим посланцем был Генри Киссинджер[20].

Кто бы он ни был, в его задачу входило, прежде всего, напоминание королевской семье о том, что случилось в соседнем Иране, когда Моссадык попытался вытеснить British Petroleum из своей страны. После этого надо было предложить настолько привлекательный план, что его попросту нельзя было бы отклонить; этот план давал бы саудовцам понять, что у них нет лучшего варианта.

Не сомневаюсь, что в конечном итоге саудовцы осознали: либо они принимают наше предложение и тогда получают нашу поддержку, либо отказываются — и отправляются по стопам Моссадыка. Вернувшись в Вашингтон, посланник сообщил о согласии саудовцев принять предложение.

Оставалось одно небольшое препятствие: нам необходимо было убедить ключевых лиц правительства Саудовской Аравии. Как нам сообщили, это было семейным делом. Хотя Саудовская Аравия и не являлась демократическим государством, внутри самого Дома Сауда необходимо было добиться консенсуса.

В 1975 году я был прикреплен к одному из этих ключевых лиц. Я знал, что его зовут принц У., но никогда не думал, что он действительно был наследным принцем. Мне предстояло убедить его в том, что операция по отмыванию денег Саудовской Аравии принесет пользу и этой стране и лично ему.

Это было не так легко, как казалось сначала. Принц повел себя как истинный ваххабит и заявил, что не хочет для своей страны пути западной коммерциализации. Он также заметил, что прекрасно понимает все коварство нашего предложения. По его словам, мы преследовали те же цели, что и рыцари-крестоносцы тысячелетием раньше — христианизацию арабского мира. Фактически в чем-то он был прав. По-моему, различие между нами и крестоносцами было только в названиях.

Средневековые католики заявляли, что их задача — спасти мусульман от чистилища; мы же утверждали, что хотим помочь саудовцам в модернизации их страны. На самом деле, думаю, крестоносцы, как и корпоратократия, прежде всего, жаждали расширения своей империи.

Если забыть о религиозных убеждениях, у принца У. была одна слабость — красивые блондинки. Сегодня упоминание о том, что теперь стало неоправданным стереотипом, кажется почти смехотворным. Следует сказать, что принц У. был единственным из моих многочисленных знакомых саудовцев, кто имел эту склонность; во всяком случае, единственный, кто не стеснялся обнаружить ее при мне.

И все-таки именно его неравнодушие к блондинкам сыграло свою роль в подготовке этой исторической сделки, показав, как далеко я был готов зайти для выполнения своей миссии.

С самого начала принц У. дал мне понять, что каждый раз, когда он приезжает ко мне в Бостон, его должна развлекать женщина, причем именно того типа, который ему нравится. Больше того, ее функции не должны были ограничиваться обычными обязанностями сопровождающей. Но она и не должна быть профессионалкой, девочкой по вызову, которую он или члены его семьи могли случайно встретить на улице или на коктейле.

Наши встречи с принцем У. всегда держались в секрете, что существенно облегчало мою задачу — исполнять его желания.

Салли, красивая голубоглазая блондинка, жила в Бостоне. Ее муж, пилот United Airlines, постоянно находившийся в поездках либо по долгу службы, либо вне службы, почти не скрывал своих измен. Салли спокойно смотрела на эту сторону жизни своего мужа. Ее вполне удовлетворяли его зарплата, шикарная квартира в Бостоне, а также те преимущества, которые в те времена давало ей положение супруги пилота. Десятью годами раньше она была хиппи — тогда случайные связи были для нее привычным делом; идея же секретного источника дохода показалась ей привлекательной. Она согласилась дать шанс принцу У. с одним обязательным условием: дальнейшая судьба их «романа» будет зависеть исключительно от его поведения и отношения к ней.

К счастью для меня, каждый из них соответствовал критериям другого.

«Отношения принца У. и Салли», раздел главы «Операция по отмыванию денег Саудовской Аравии», создали для меня ряд проблем. Правила MAIN строго запрещали партнерам любую противозаконную деятельность. С точки зрения закона, я поставлял женщин, то есть занимался сутенерством — деятельностью, запрещенной законами штата Массачусетс, поэтому основной проблемой был поиск способа оплаты услуг Салли.

К счастью, наша бухгалтерия позволяла мне не ограничивать себя в расходах. Я всегда давал солидные чаевые, благодаря которым мне удавалось уговаривать некоторых официантов в самых шикарных ресторанах Бостона снабжать меня пустыми бланками счетов; в те времена ресторанные счета заполнялись еще не компьютером, а от руки.

Принц У. становился все смелее. В конце концов он попросил меня сделать так, чтобы Салли приехала к нему в Саудовскую Аравию и поселилась там в его частном доме. Это не было неслыханной просьбой в те дни: уже тогда шла оживленная торговля молодыми женщинами между отдельными европейскими странами и Ближним Востоком. С ними заключали контракт на определенный период, по истечении которого они возвращались домой, где их уже ожидал довольно солидный счет в банке.

Роберт Баер, в течение 20 лет служивший оперативником в одном из управлений ЦРУ, специалист по Ближнему Востоку, пишет: «В начале 1970-х, когда начали поступать нефтедоллары, предприимчивые ливанцы стали ввозить в королевство проституток для принцев… Поскольку никто в королевской семье не знает, что такое «подбивать бабки» и как сверять счета в чековой книжке, ливанцы сказочно обогатились».

Я знал об этой ситуации и даже был знаком с людьми, которые могли организовать такие контракты. Однако передо мной стояли два больших препятствия: Салли и оплата. Я был уверен, что в планы Салли не входил переезд из Бостона в домик в пустыне на Ближнем Востоке. Кроме того, совершенно очевидно, что такие затраты не покроет никакая коллекция ресторанных счетов.

Принц У. избавил меня от моего второго затруднения, сообщив, что оплачивать свою любовницу будет сам; от меня требовалось только организовать ее приезд в его страну. Кроме того, я с великим облегчением узнал, что в Саудовскую Аравию должна поехать не обязательно та Салли, с которой он проводил время в Соединенных Штатах. Я обзвонил нескольких знакомых, у которых были контакты с ливанцами в Лондоне и Амстердаме. Через пару недель суррогатная «Салли» подписала контракт.

Принц У. был непростым человеком. Девушка удовлетворяла все его телесные желания, и мое содействие в этом отношении помогло мне завоевать его доверие. Однако оно никоим образом не помогло убедить принца в том, что SAMA — это именно та стратегия, которую ему следует рекомендовать своей стране. Мне пришлось немало потрудиться, чтобы добиться нужного результата. Часами я показывал ему статистические данные, помогал анализировать исследования, проведенные нами для других стран, включая эконометрические модели, разработанные мною для Кувейта во время обучения у Клодин за несколько месяцев до поездки в Индонезию. В конце концов он смягчился.

Я не владею подробной информацией о том, что происходило между моими коллегами ЭУ и ключевыми лицами Саудовской Аравии. Я только знаю, что весь пакет был, в конце концов, принят королевской семьей. MAIN получила за свои услуги один из наиболее выгодных контрактов министерства финансов. Нам дали подряд на полномасштабное исследование состояния электроэнергетической системы, плохо организованной и устаревшей, а также на разработку новой, соответствующей стандартам Соединенных Штатов.

Как обычно, моя работа заключалась в том, чтобы отправить первую группу сотрудников для разработки экономического прогноза и прогноза электрической нагрузки для каждого региона страны. Трое моих сотрудников, имеющих опыт работы в международных проектах, уже собирались вылетать в Эр-Рияд, когда наш юридический отдел сообщил, что по условиям договора мы обязаны уже через несколько недель иметь полностью укомплектованный и работающий офис в Рияде.

Соглашение с министерством финансов предусматривало, что все оборудование должно быть произведено либо в США, либо в Саудовской Аравии. Поскольку в Саудовской Аравии не было соответствующих предприятий, все приходилось присылать из Штатов. К своей досаде мы обнаружили, что длинные вереницы судов подолгу ожидали очереди, чтобы войти в порты Аравийского полуострова. Доставка морем могла занять много месяцев.

MAIN не собиралась терять такой выгодный контракт из-за пары меблированных комнат. Совещание партнеров продолжалось несколько часов. Было решено зафрахтовать «Боинг747», заполнить его оборудованием и мебелью, закупленными в близлежащих магазинах, и послать все это в Саудовскую Аравию. Помню, я подумал, что будет удачным совпадением, если это окажется самолет United Airlines, управляемый пилотом, чья жена сыграла столь важную роль в привлечении Дома Сауда на нашу сторону.

Сделка между США и Саудовской Аравией преобразила страну практически в мгновение ока. Вместо коз появились 200 ярко-желтых американских грузовиков-компакторов для мусора, поставленных по 200-миллионному контракту фирмой Waste Management, Inc. Таким же образом был модернизирован каждый сектор саудовской экономики, от сельского хозяйства и энергетики до образования и связи. В 2003 году Томас Липпман писал:

«Американцы изменили безбрежный и безрадостный облик страны, в котором преобладали палатки кочевников и мазанки крестьян, на свой манер, вплоть до кофейни Starbucks на углу и пандусов для инвалидных колясок в новых зданиях. Сегодня Саудовская Аравия — страна скоростных магистралей, компьютеров, кондиционированных торговых центров с теми же блестящими магазинами, которые можно найти в богатых американских предместьях, элегантных отелей, ресторанов быстрого питания, спутникового телевидения, современных больниц, небоскребов, парков развлечений».

Планы, которые мы создали в 1974 году, установили стандарт для будущих переговоров с нефтяными странами. В каком-то смысле SAMA/JECOR была следующим шагом после достижений Кермита Рузвельта в Иране. Этот проект усовершенствовал арсенал политико-экономического оружия, используемого новым поколением борцов за глобальную империю.

Операция по отмыванию денег Саудовской Аравии и Объединенная комиссия также установили прецеденты международного правосудия. Это стало очевидным на примере дела Иди Амина. Когда в 1979 году печально известного угандийского диктатора выслали из страны, Саудовская Аравия предоставила ему убежище. Хотя он считался деспотом и убийцей, на совести которого была смерть по разным подсчетам от 100 до 300 тысяч человек, он удалился на покой и проживал в роскоши, пользуясь машинами и слугами, предоставленными ему Домом Сауда. США тихо возражали, но решили особо не акцентировать внимание на этом моменте, боясь поставить под угрозу достигнутые с саудовцами соглашения. Амин провел свои последние годы, занимаясь рыбалкой и гуляя по пляжу. В 2003 году он умер в Джидде в возрасте 80 лет: у него отказали почки.

Более сложную и в конечном итоге более опасную роль было позволено играть Саудовской Аравии в финансировании международного терроризма. Соединенные Штаты не скрывали своего желания, чтобы Дом Сауда финансировал войну, которую вел Усама бен-Ладен в Афганистане против Советского Союза в 1980-е. Совместные выплаты Эр-Рияда и Вашингтона моджахедам составили примерно 3,5 миллиарда долларов. Однако участие в этом США и Саудовской Аравии не ограничивалось финансированием.

В конце 2003 года U.S. News&World Report провел всестороннее расследование, назвав его «Саудовские связи». Журналисты просмотрели тысячи страниц судебных стенограмм, отчеты американской и других разведслужб, прочие документы, побеседовали с десятками государственных служащих и специалистов по терроризму и Ближнему Востоку. Они обнаружили, в частности, следующее:

«Это было неоспоримым фактом: Саудовская Аравия, давний союзник США и крупнейший в мире поставщик нефти, каким-то образом стала, по выражению высокопоставленного сотрудника министерства финансов, «эпицентром» финансирования терроризма.

Начиная с конца 1980-х, после двойного шока Иранской революции и войны СССР в Афганистане, якобы официальные благотворительные фонды Саудовской Аравии стали основным источником финансирования быстро набиравшего силу движения джихада. В 20 странах деньги использовались для организации и поддержания учебно-тренировочных лагерей, покупки оружия, а также рекрутирования новых членов.

Саудовская щедрость побуждала чиновников Соединенных Штатов смотреть в другую сторону, считают некоторые ветераны разведки. Миллиарды долларов в контрактах, грантах, зарплатах были выплачены широкому кругу бывших госслужащих США, связанных с саудовцами: послам, сотрудникам ЦРУ, даже министрам…

Перехваты телефонных разговоров свидетельствуют о том, что члены королевской семьи поддерживали не только Аль-Каиду, но и другие террористические группировки».

После атак 2001 года на Всемирный торговый центр и Пентагон появились новые доказательства скрытых отношений между Вашингтоном и Эр-Риядом. В октябре 2003 года журнал Vanity Fair раскрыл ранее недоступную широкой публике информацию в аналитической статье «Спасая саудовцев».

Рассказ о взаимоотношениях семьи Буша, Дома Сауда и семьи бен-Ладена не стал для меня сюрпризом. Я знал, что эти отношения существовали, как минимум, со времени операции по отмыванию денег Саудовской Аравии, которая началась в 1974 году, и периода работы Джорджа Х.У. Буша представителем США при ООН (1971–1973), а затем на посту директора ЦРУ (1976–1977). Меня действительно удивило только то, что правда, в конце концов, вышла наружу. Vanity Fair заключает:

«Семья Буша и Дом Сауда, две наиболее влиятельные династии в мире, имели личные, деловые и политические связи в течение более 20 лет…

В частном секторе саудовцы поддерживали Harken Energy, пробивавшуюся на рынок нефтяную компанию, в которой Джордж У. Буш был инвестором. Недавно бывший президент Джордж Буш и его давний соратник, бывший госсекретарь Джеймс Бейкер III, предстали перед саудовцами как лица, собирающие средства для Carlyle Group, вероятно, крупнейшей в мире частной фирмы, занимающейся ценными бумагами. Сегодня бывший президент Буш остается старшим советником фирмы, в число инвесторов которой входит, как говорят, некий саудовец, обвиненный в связях с группами, поддерживавшими террористов.

Всего несколько дней спустя после 11 сентября богатые саудовцы, включая членов семьи бен-Ладена, покинули Соединенные Штаты на частных самолетах. Неизвестно, кто давал разрешение на вылет; не были опрошены и пассажиры. Не длительные ли отношения семьи Буша с саудовцами помогли этому случиться?».

В Саудовской Аравии было сделано немало карьер. Моя собственная и без того развивалась вполне удачно, а успехи в пустынном королевстве, безусловно, открыли для меня новые перспективы. К1977 году я построил небольшую империю, штаб-квартира которой находилась в бостонском офисе. Она состояла примерно из 20 специалистов и нескольких консультантов из других подразделений MAIN и дочерних структур, разбросанных по всему миру. Я стал самым молодым партнером в фирме, имеющей столетнюю историю.

В дополнение к должности главного экономиста меня еще назначили управляющим по экономике и региональному планированию. Я читал лекции в Гарварде и других учебных заведениях; газеты выпрашивали у меня статьи о текущих событиях. У меня была яхта, стоявшая в бостонской гавани рядом с историческим военным кораблем Constitution, прозванным «Старик железнобокий» и известным победой над берберскими пиратами вскоре после Войны за независимость. Я получал высокую зарплату и владел ценными бумагами, обещавшими сделать меня миллионером задолго до моего сорокалетия. Да, мой брак распался, но я проводил время с очаровательными женщинами на разных континентах.

У Бруно появилась идея нового подхода к прогнозированию: эконометрическая модель, основанная на учении русского математика прошлого века А. Маркова. Модель предполагала придание субъективной вероятности прогнозам, касающимся роста некоторых секторов экономики. Она идеально подходила для обоснования завышенных оценок роста, которые мы так любили показывать в целях получения крупных кредитов. Поэтому Бруно попросил меня посмотреть, как можно использовать эту концепцию.

Я нанял молодого математика из Массачусетского технологического института, доктора Надипурама Прасада, и выделил ему бюджет. Через шесть месяцев он преобразовал метод Маркова для эконометрического моделирования. Затем мы вместе выпустили несколько научных статей, представлявших революционный метод Маркова для прогнозирования влияния инфраструктурных инвестиций на экономическое развитие.

Это было именно то, чего нам не хватало: инструмент, научно «доказывавший», что мы приносим большую пользу странам, втягивая их в долговую ловушку, из которой они никогда не смогут выбраться. На самом деле только высококвалифицированный эконометрист, имея уйму времени и денег, мог бы разобраться во всех сложностях метода Маркова или поставить под сомнение наши выводы. Наши статьи были опубликованы несколькими престижными изданиями, мы официально представляли их на конференциях и в университетах в разных странах. Эти статьи — и мы сами — стали широко известны в нашей отрасли.

Что касается Торрихоса, то мы с ним соблюдали условия нашего тайного соглашения. Я обеспечил достоверность наших исследований, а также то, что наши рекомендации принимали во внимание интересы беднейших слоев. Хотя я и слышал ворчание по поводу того, что мои прогнозы по Панаме не дотягивают до требуемых стандартов и даже попахивают социализмом, факт оставался фактом: MAIN продолжала получать контракты от правительства Торрихоса. Контракты предусматривали создание генеральных планов развития не только традиционного сектора инфраструктуры, но и сельского хозяйства. Кроме того, со стороны я наблюдал за началом переговоров Торрихоса и Джимми Картера о пересмотре соглашения по Каналу.

Переговоры по Каналу вызвали глубочайший интерес во всем мире. Все ждали, как поведут себя Соединенные Штаты: поступят ли так, как, по мнению всего мира, должны были поступить, то есть передать панамцам контроль над Каналом, или попытаются воссоздать общемировой вариант «Замысла Провидения», подорванный поражением во Вьетнаме. Многим казалось, что президентом Соединенных Штатов был избран разумный и способный на сострадание человек, и произошло это как раз вовремя. Однако консервативные бастионы Вашингтона и трибуны религиозных правых гудели от негодования. Как могли мы отдать этот оплот национальной обороны, этот символ американского мастерства, эту полоску воды, которая привязывала судьбы Латинской Америки к прихотям американских коммерческих интересов?

Приезжая в Панаму, я обычно останавливался в отеле «Континенталь». Однако в мой пятый приезд мне пришлось остановиться в отеле «Панама» через дорогу, поскольку в «Континентале» шел ремонт и было очень шумно. Сначала это неудобство меня очень раздражало: я считал «Континенталь» своим домом вдали от дома. Но теперь просторное патио, в котором я сидел, с его ротанговыми креслами и пропеллерами-вентиляторами под деревянным потолком нравилось мне все больше. Обстановка напоминала «Касабланку», казалось, в любую минуту мог войти Хэмфри Богарт. Я положил на стол номер New York Review of Books, в котором только что закончил читать статью о Панаме, и уставился на эти пропеллеры, вспоминая вечер два года назад.

— Форд — слабый президент. Его не переизберут, — предсказывал Омар Торрихос в 1975 году. Он беседовал с группой влиятельных панамцев. Я был одним из немногих иностранцев, приглашенных в этот старинный элегантный клуб с вентиляторами под потолком.

— Именно поэтому я решил ускорить решение вопроса о Канале. Сейчас самое подходящее время для начала политической битвы за его возвращение.

Эта речь вдохновила меня. Я вернулся в отель и написал письмо, которое, в конце концов, отправил в Boston Globe. Мне в офис перезвонил редактор с просьбой написать статью в раздел «Компетентное мнение». Статья «Колониализму в Панаме нет места в 1975 году» заняла почти полстраницы напротив редакционных статей в номере от 19 сентября 1975 года.

В ней назывались три конкретные причины, по которым следовало вернуть Канал Панаме. Во-первых, «Нынешняя ситуация несправедлива — и уже одно это является достаточной причиной для любого решения». Во-вторых, «Существующее соглашение несет в себе куда больше риска в отношении безопасности, чем риск от частичной передачи контроля панамцам». Я сослался на исследование, проведенное Комиссией по Каналу, которое пришло к выводу: «Движение по Каналу может быть остановлено на два года бомбой, заложенной каким-то одиночкой со стороны Гатунской дамбы». Кстати, именно на этой угрозе генерал Торрихос неоднократно публично акцентировал внимание. И, в-третьих, «Нынешняя ситуация создает серьезные проблемы для отношений между Соединенными Штатами и Латинской Америкой». Закончил я следующим:

«Лучший способ обеспечить бесперебойную и эффективную работу Канала — помочь панамцам получить контроль над Каналом. Поступая таким образом, мы могли бы гордиться своей приверженностью курсу самоопределения, в верности которому поклялись 200 лет назад…

Колониализм был в моде в начале века (в начале 1900-х), равно как и в 1775-м. Возможно, ратификация подобного соглашения была правомерной в контексте того времени, но сегодня ей нет оправдания. Колониализму нет места в 1975 году. Отмечая свое двухсотлетие, мы должны это осознавать и действовать соответствующим образом».

С моей стороны довольно смело было писать подобное, особенно учитывая тот факт, что я недавно стал партнером в MAIN. Считалось, что партнеры должны избегать общения с прессой и, уж конечно, воздерживаться от политических обличений, публикуемых на первых страницах самой влиятельной газеты Новой Англии.

По внутренней почте я получил целую кипу неприятных, в основном анонимных, записок, приколотых к копиям газетной статьи. Я уверен, что одна из них была написана рукой Чарли Иллингворта. Мой первый проектный менеджер работал в MAIN уже более десяти лет (а я меньше пяти) и все еще не был партнером. На записке был нарисован череп с костями, а под рисунком была незатейливая подпись: «И этот коммуняка — партнер в нашей фирме?».

Бруно вызвал меня к себе в кабинет.

— У вас будет много бед из-за этой статьи. MAIN — довольно консервативное место. Но хочу, чтобы вы знали мое мнение: вы сообразительны. Торрихосу наверняка понравится эта статья; очень надеюсь, что вы послали ему экземпляр. Хорошо. Так вот, этим ребятам в офисе — тем, кто считает Торрихоса социалистом, — на самом деле абсолютно все равно, кто он; для них главное — чтобы были контракты.

Бруно, как всегда, оказался прав. Шел 1977 год, у власти в США был Картер, велись серьезные переговоры по Каналу. Многие конкуренты MAIN приняли не ту сторону и, соответственно, были вынуждены уйти из Панамы; объем же нашей работы все увеличивался. Я сидел в холле отеля «Панама», только что закончив чтение статьи Грэма Грина в New York Review of Books.

Статья «Страна пяти границ» была довольно дерзкой. Речь в ней шла, в частности, о коррупции среди старших офицеров Национальной гвардии Панамы. Автор подчеркивал: генерал сам признает, что многие его сотрудники пользуются особыми привилегиями, в частности лучшими квартирами, поскольку, «…если я им не заплачу, заплатит ЦРУ». Здесь чувствовался явный намек на то, что разведка США намеревалась действовать вопреки воле президента Картера и, если потребуется, подкупить армейское руководство Панамы, чтобы те саботировали переговоры по соглашению. Я постоянно задавал себе вопрос: не начали ли уже шакалы подбираться к Торрихосу?

В разделе «Люди» журнала Time или Newsweek я видел фотографию Торрихоса и Грина, сидевших рядом. Подпись поясняла, что писатель, личный гость генерала, теперь стал хорошим другом Торрихоса. Мне было интересно, какие чувства испытывал генерал к этому писателю: человек, пользовавшийся его доверием, теперь выступил с такой критикой.

Статья Грэма Грина подняла и еще один вопрос, имевший отношение к тому дню 1972 года, когда я сидел за кофейным столиком с генералом. По моему тогдашнему убеждению, генерал знал, что целью игры в иностранную помощь является его личное обогащение и погружение страны в долговую яму. Я был уверен, что он понимал: вся система построена на презумпции продажности людей, облеченных властью, а его решение не брать ничего лично для себя, но использовать помощь во благо народа в конечном итоге может привести к его свержению. Мир наблюдал за этим человеком; последствия его действий сказывались далеко за пределами Панамы и, соответственно, все, что он делал, воспринималось очень серьезно.

Раньше я задумывался о том, как отреагирует корпоратократия, если займы Панамы пойдут на помощь бедным, не обременяя при этом страну неподъемным долгом. Теперь же я пытался понять, не сожалеет ли Торрихос о заключенной нами в тот день сделке. Я и сам уже не знал, как отношусь к этой сделке. Конечно, я отступил от своей роли ЭУ. Вместо того чтобы вести собственную игру, я стал играть по его правилам и принял его условия: честность в обмен на контракты для MAIN. В чисто экономическом плане для MAIN это было мудрым деловым решением. Тем не менее оно противоречило тому, что заложила во мне Клодин, потому что не способствовало расширению глобальной империи. Не это ли заставило теперь спустить шакалов с цепи?

Я помню, что подумал в тот день, выйдя от Торрихоса: история Латинской Америки усеяна павшими героями. Система, основанная на коррумпировании публичных деятелей, жестоко карает тех, кто отказывается коррумпироваться.

Вдруг мне показалось, что у меня что-то происходит с глазами: через холл медленно двигалась знакомая фигура. Сначала я подумал, что это Хэмфри Богарт, но тот к тому времени уже отошел в мир иной. А потом я узнал его: одна из величайших фигур современной английской литературы, автор романов «Сила и слава», «Комедианты», «Наш человек в Гаване», а также статьи, которую я только что положил на столик перед собой. Поколебавшись минуту, Грэм Грин огляделся вокруг и направился в кафе.

Я хотел окликнуть его или побежать за ним, но сдержал себя. Мне показалось, что он хочет побыть один; кроме того, внутренний голос подсказал, что он может не захотеть общаться со мной. Я оглянулся, взял номер New York Review of Books и минуту спустя, к своему удивлению, оказался в дверях кафе.

Я уже завтракал в тот день, поэтому метрдотель посмотрел на меня с удивлением. Я посмотрел по сторонам. Грэм Грин сидел в одиночестве за столиком около стены. Я указал на столик рядом с ним.

— Вон там, — сказал я метру. — Я могу еще раз позавтракать за тем столиком?

Я никогда не скупился на чаевые. Метр понимающе посмотрел на меня и провел к столику.

Писатель был поглощен своей газетой. Я заказал кофе и круассан с медом. Мне хотелось узнать, что Грин думает о Панаме, Торрихосе, о Канале, но я никак не мог придумать, как начать разговор. Он оторвался от газеты, чтобы сделать глоток кофе.

— Извините, — начал я.

Он пристально — или мне это показалось? — взглянул на меня.

— Да?

— Мне неловко вас беспокоить. Но вы ведь Грэм Грин, не так ли?

— Да, действительно, так. — Он тепло улыбнулся. — Большинство людей в Панаме не узнают меня.

Я заверил его, что он — мой любимый писатель, рассказал ему вкратце о своей жизни, включая работу в MAIN и встречи с Торрихосом. Он спросил, не я ли тот консультант, который опубликовал статью о том, что Америке надо уходить из Панамы.

— В Boston Globe, если я правильно припоминаю.

Я был поражен.

— Довольно смело, учитывая ваше положение, — сказал он. — Может, вы пересядете ко мне?

Я пересел за его столик и просидел там, должно быть, около полутора часов. Во время нашей беседы я понял, насколько близок был ему Торрихос. Он говорил о генерале так, как отец мог бы говорить о сыне.

— Генерал, — сказал он, — пригласил меня, чтобы я написал книгу о его стране. Этим я и занимаюсь. Это будет документальная проза — не совсем обычная вещь для меня.

Я поинтересовался, почему он предпочитал писать романы, а не документальную прозу.

— Художественная литература безопаснее, — ответил он. — Как правило, я пишу о неоднозначных событиях. Вьетнам. Гаити. Мексиканская революция. Многие издательства побоялись бы печатать документальную прозу на эти темы. — Он указал на журнал New York Review of Books, лежавший на столе, за которым я сидел раньше. — Подобные слова могут принести много вреда. — Он улыбнулся. — Кроме того, мне нравится писать художественные произведения. Это дает мне больше свободы. — Он пристально посмотрел на меня. — Важно писать о тех вещах, которые действительно имеют значение. Как в вашей статье в Globe о Канале.

Его восхищение Торрихосом было очевидно. Похоже, панамский лидер смог произвести на писателя такое же сильное впечатление, какое он произвел на бедных и обездоленных. И настолько же ясно было, что Грин переживает за своего друга.

— Это грандиозная задача, — воскликнул он, — противостоять северному гиганту. — Он печально покачал головой. — Я боюсь за его безопасность.

Ему пора уже было уходить.

— Я должен успеть на самолет во Францию, — сказал он, медленно поднимаясь и пожимая мне руку. Он посмотрел мне в глаза. — Почему бы вам не написать книгу? — Он ободряюще кивнул. — Она в вас. Но помните, она должна быть о вещах, которые имеют значение.

Он повернулся и пошел к выходу. Затем остановился и снова вернулся.

— Не волнуйтесь, — сказал он. — Генерал победит. Он вернет Канал.

Торрихос вернул Канал. В том же 1977 году он успешно заключил с президентом

Картером новые соглашения, по которым контроль над зоной Канала и над самим Каналом переходил к Панаме. После этого Белому дому пришлось убеждать конгресс ратифицировать эти соглашения. Последовала длительная и тяжелая борьба. В конечном итоге соглашение по Каналу было ратифицировано большинством с перевесом в один голос. Консерваторы поклялись отомстить.

Через много лет вышла документальная книга Грэма Грина «Знакомство с генералом». Она была посвящена «друзьям моего друга, Омара Торрихоса, в Никарагуа, Сальвадоре и Панаме».

В период между 1975 годом и 1978-м я часто приезжал в Иран. Иногда мне приходилось ездить из Латинской Америки или Индонезии в Тегеран. Шахиншах (буквально «царь царей» — официальный титул шаха) представлял собой нечто совершенно иное по сравнению с тем, что мы привыкли видеть в других странах.

Иран, как и Саудовская Аравия, располагал огромными запасами нефти, и ему не надо было влезать в долги, чтобы финансировать свои амбициозные проекты. Однако Иран отличался от Саудовской Аравии тем, что его многочисленное население, в массе своей мусульманское, а в культурно-историческом плане, безусловно, «ближневосточное», не было арабским. Кроме того, в истории страны политическая ситуация нередко обострялась — как во внутренней жизни, так и в отношениях с соседями. Поэтому мы избрали другой подход: Вашингтон и деловое сообщество объединили усилия, чтобы представить шаха символом прогресса.

Мы приложили неимоверные усилия, чтобы показать миру, чего может достичь сильный, демократически ориентированный друг американских корпоративных и политических интересов. Не важно, что у него был откровенно недемократический титул; не важно, что имел место менее очевидный всем переворот, организованный ЦРУ против его демократически избранного премьера; Вашингтон и его европейские партнеры были намерены представить правительство шаха как альтернативу правительствам Ирака, Ливии, Китая, Кореи и других стран, где на поверхность вырывались мощные течения антиамериканизма.

Внешне шах выглядел другом обездоленных. В1962 году он приказал разукрупнить огромные владения местных помещиков и передать землю крестьянам. На следующий год он положил начало Белой революции, в программу которой, в частности, входил широкий круг общественных и экономических реформ. В 1970-е годы влияние ОПЕК возросло, и шах становился все более значимой фигурой в мире. К тому же у Ирана были наиболее мощные вооруженные силы на всем мусульманском Ближнем Востоке.

MAIN занималась проектами на территории всей страны, от туристических зон вдоль Каспийского моря на севере до секретных военных сооружений, выходивших на Ормузский пролив, на юге. Нам предстояло оценить потенциал развития регионов, а затем создать системы производства, передачи и распределения электроэнергии, необходимой для промышленного и коммерческого роста в соответствии с нашими прогнозами.

Я побывал во всех крупнейших районах Ирана. Я проехал древним путем караванов через горы в пустыне, от Кирмана до Бендер-Аббаса; я бродил по руинам Персеполиса, легендарного дворца древних царей, одного из чудес света. Я увидел самые знаменитые и красивые места страны: Шираз, Исфахан, изумительный палаточный город около Персеполиса, где короновали шаха. Поездки помогли мне искренне полюбить эту страну и ее непростых людей.

На первый взгляд, Иран казался оплотом дружбы мусульман и христиан. Однако скоро я узнал, что за безмятежным спокойствием скрывается глубокая обида.

Однажды в 1977 году, вернувшись поздно вечером в отель, я нашел под дверью записку. К моему величайшему изумлению, она была подписана человеком по имени Ямин. Я не был знаком с ним лично, но на правительственном брифинге нам рассказывали, что это политик-ниспровергатель, радикал, известный своими крайними взглядами. В написанной идеальным английским почерком записке содержалось приглашение встретиться с ним в некоем ресторане, но только если мне интересно увидеть ту сторону жизни Ирана, которую большинство людей «моего положения» никогда не видели. Я подумал, интересно, знал ли Ямин мою настоящую должность? Осознавая, что принимаю на себя большой риск, я все-таки не мог не поддаться соблазну познакомиться с этой загадочной личностью.

Я вышел из такси перед маленькой калиткой в высоком заборе — настолько высоком, что здания за ним практически не было видно. Красивая иранка в длинном черном одеянии впустила меня и повела по коридору, освещенному масляными лампами, которые свисали с низкого потолка. Пройдя до конца коридора, мы вошли в комнату, которая ослепительно сверкала, как будто мы находились в середине бриллианта. Когда мои глаза приспособились к сиянию, я обратил внимание, что стены были выложены полудрагоценными камнями и перламутром. Ресторан был освещен высокими белыми свечами, закрепленными в затейливых бронзовых подсвечниках.

Высокий мужчина с длинными черными волосами, в безукоризненном темно-синем костюме подошел и пожал мне руку. Он представился Ямином. Акцент выдавал в нем иранца, получившего образование в Великобритании. Меня поразило, что он совершенно не выглядел радикалом-ниспровергателем. Он провел меня мимо столиков, за которыми спокойно ужинали пары, к обособленной нише и заверил, что там мы можем говорить, не боясь быть услышанными.

Мне показалось, что ресторан был местом тайных свиданий. Вполне возможно, что в тот вечер одно только наше свидание не имело любовной интриги.

Ямин был очень сердечным человеком. В ходе беседы стало ясно, что он принимал меня исключительно за консультанта по экономике, без каких-либо скрытых мотивов. Он решил встретиться именно со мной, узнав о моей службе в Корпусе мира, а также о том, что я использую любую возможность, чтобы больше узнать о его стране и ее людях.

— Вы очень молодо выглядите по сравнению с большинством ваших коллег, — сказал он. — Вы проявляете искренний интерес к нашей истории и нашим нынешним проблемам. Вы олицетворяете нашу надежду.

Эти слова, а также окружающая обстановка, его внешность, присутствие других людей в ресторане немного успокоили меня. Я уже привык, что люди относятся ко мне дружески, как Рейси на Яве и Фидель в Панаме. Я воспринимал это как комплимент; кроме того, это позволяло мне больше узнавать о стране. Я знал, что отличаюсь от других американцев, потому что всегда влюблялся в те места, куда приезжал.

Я понял, что люди очень быстро проникаются к тебе симпатией, если твои глаза, уши и сердце открыты для их культуры.

Ямин спросил, знаю ли я о проекте «Цветущая пустыня».

— Шах считает, что на месте нынешних пустынь были когда-то плодородные долины и густые леса. Во всяком случае, он так утверждает. Согласно этой теории, во времена Александра Великого по нашим землям перемещались огромные армии; за ними шли миллионные стада коз и овец. Животные уничтожили всю растительность, что вызвало засуху, а вся местность, в конце концов, превратилась в пустыню. Так что теперь нужно всего лишь посадить миллионы деревьев, и тогда сразу же снова начнутся дожди, и пустыня зацветет, во всяком случае, так говорит шах. Конечно, для этого придется потратить сотни миллионов долларов.

Он снисходительно улыбнулся.

— Компании, подобные вашей, получат огромные прибыли.

— Насколько я понимаю, вы не верите в это.

— Пустыня — это символ. Для того чтобы сделать ее цветущей, одного сельского хозяйства недостаточно.

Над нами склонились несколько официантов с подносами, на которых были красиво разложены различные блюда иранской кухни. Предварительно спросив моего разрешения, Ямин стал накладывать мне еду с разных подносов. Затем он обратился ко мне:

— Позвольте вас спросить, мистер Перкинс. Что привело к уничтожению культуры ваших коренных народов, индейцев?

Я ответил, что, на мой взгляд, тому было много причин, включая жадность и более совершенное оружие.

— Да. Правильно. Все так. Но не уничтожение ли окружающей среды стало самой главной причиной?

Он стал объяснять, что уничтожение лесов и животных, как и переселение коренных жителей в резервации, приводит к распаду самих основ культуры.

— Понимаете, здесь та же ситуация, — сказал он.

— Пустыня — это наша окружающая среда. Проект «Цветущая пустыня» угрожает ни больше ни меньше, как уничтожением основы нашей культуры. Как мы можем допустить это?

Я сказал, что в моем понимании сама мысль о проекте принадлежала представителям его народа, а не кому-то извне. Скептически усмехнувшись, он ответил, что эту идею заронило в голову шаха мое родное правительство, а шах — всего лишь марионетка в его руках.

— Настоящий перс никогда не допустит подобного, — заметил он.

Потом он пустился в долгие рассуждения об отношениях его народа — бедуинов — с пустыней. Он особо подчеркнул, что многие горожане проводят свой отпуск в пустыне, живя в палатках.

— Мы, — часть пустыни. Народ, которым якобы управляет шах железной рукой, это не просто люди из пустыни. Мы — неотъемлемая ее часть, мы — сама пустыня.

Он рассказал мне историю своих собственных взаимоотношений с пустыней. Когда вечер закончился, он проводил меня обратно к маленькой двери в высокой стене. На улице меня ждало такси. Пожав мне руку, Ямин поблагодарил меня за проведенное с ним время. И опять он упомянул мой молодой возраст, мою открытость; по его словам, тот факт, что я занимал такую должность, позволяет ему с надеждой смотреть в будущее.

— Мне было очень приятно провести время с таким человеком, как вы, — сказал он, не выпуская моей руки. — Я бы попросил вас еще об одном одолжении. Мне нелегко об этом просить. Но теперь я знаю, что это будет для вас важным и даст вам многое.

— Чем я могу быть полезен?

— Я бы хотел познакомить вас с моим близким другом, человеком, который может много рассказать о царе царей. Возможно, что-то при общении с ним вас шокирует, но уверяю, что вы не пожалеете об этом.

Через несколько дней мы с Ямином, оставив Тегеран и пыльный поселок с нищими лачугами, двигались вдоль старого караванного пути на край пустыни. Когда уже садилось солнце, мы остановились около группы маленьких глиняных хибарок, окруженных пальмами.

— Очень старый оазис, — объяснил Ямин. — Существовал за много веков до Марко Поло.

Он повел меня к одной из лачуг.

— Человек, живущий в этом доме, имеет докторскую степень одного из ваших наиболее престижных университетов. По причинам, о которых вы скоро узнаете, он не может раскрыть свое имя. Вы можете называть его Док.

Он постучал в деревянную дверь, изнутри донесся неясный звук. Ямин пропустил меня внутрь. В крошечной комнате не было окон; она освещалась только масляной лампой, стоящей на низком столике в углу. Когда глаза приспособились к полумраку, я заметил, что глиняный пол был покрыт персидскими коврами. Затем стали проступать контуры человеческой фигуры в инвалидном кресле. Человек сидел перед лампой так, что его лица не было видно. Я только увидел, что он был замотан в одеяла, а на голове у него что-то надето. Кроме столика в углу, другой мебели в комнате не было. Ямин знаком попросил меня сесть на пол. Он подошел к человеку и мягко обнял его за плечи, сказал несколько слов на ухо, затем вернулся и сел рядом со мной.

— Я рассказывал вам о мистере Перкинсе, — сказал он. — Мы оба счастливы иметь честь встретиться с вами, сэр.

— Мистер Перкинс, добро пожаловать.

Голос, почти без акцента, был хриплым и низким. Я почувствовал, как стал наклоняться вперед, в небольшое пространство между нами, когда он сказал:

— Перед вами развалина. Но я не всегда был таким. Когда-то я был сильным, как вы. Я был советником шаха, близким человеком, которому он доверял.

Последовала пауза. — Шах шахов, царь царей.

Мне показалось, что голос его звучал, скорее, печально, чем зло.

— Я лично был знаком с многими мировыми лидерами. Эйзенхауэр, Никсон, де Голль. Они хотели с моей помощью ввести эту страну в капиталистический лагерь. Шах тоже доверял мне, и… — он издал звук, который мог бы быть кашлем, но я решил, что он усмехнулся, — я доверял шаху. Я поверил его риторике. Я был убежден, что Иран введет мусульманский мир в новую эпоху, что Персия выполнит свое предначертание. Это казалось нашим предназначением — шаха, моим, всех тех, кто выполнял миссию, ради которой мы были рождены.

Одеяла зашевелились; кресло с жужжанием повернулось. Я увидел человека в профиль: густая борода, и меня как током ударило — плоский профиль! У него не было носа! Содрогнувшись, я подавил шумный вдох.

— Не очень приятное зрелище, как вы считаете, мистер Перкинс, а? Жалко, что вы не видите этого при полном свете. Это так нелепо выглядит.

И опять раздался звук, напоминавший придушенный смех.

— Но, как вы наверняка знаете, я вынужден скрывать свое имя. Конечно, если вы очень захотите, то узнаете, кто я; кроме того, вам сообщат, что я мертв. Официально меня больше не существует. И все-таки я верю, что вы не станете этого делать. Вам и вашей семье лучше не знать обо мне. У шаха и САВАК длинные руки.

Кресло опять зажужжало и вернулось на место. Я почувствовал облегчение, как будто то, что мне не было видно профиля этого человека, отменяло насилие, совершенное над ним. Тогда я не знал об этом обычае, распространенном в некоторых мусульманских странах. Лицам, принесшим бесчестье и позор обществу или его руководителям, отрубали носы. Таким образом их помечали на всю жизнь — и это ясно доказывало лицо человека, сидящего передо мной.

— Уверен, мистер Перкинс, вы спрашиваете себя, зачем мы вас сюда пригласили. — Не дожидаясь ответа, человек в кресле продолжал: — Видите ли, человек, называющий себя царем царей, на самом деле — порождение зла. Его отец был низложен вашим ЦРУ — мне очень неприятно это говорить — с моей помощью, потому что он якобы сотрудничал с фашистами. Потом это несчастье с Моссадыком. Сегодня наш шах уже вот-вот обойдет Гитлера по количеству сотворенного им зла. И творит он это зло при поддержке вашего правительства.

— Почему? — спросил я.

— Очень просто. Шах — ваш единственный союзник на Ближнем Востоке. Промышленный мир крутится на нефтяной оси, а это — Ближний Восток. Да, конечно, у вас есть Израиль, но это, скорее, пассив, нежели актив. И нефти у них нет. Вашим политикам приходится всемерно угождать еврейскому электорату, для того чтобы получать их деньги на финансирование политических кампаний. Так что с Израилем вы, боюсь, застряли. Вашим нефтяным компаниям, а они еще более могущественны, чем евреи, нужны мы. А вам нужен наш шах, или вам кажется, что нужен: так же, как вам казались нужными коррумпированные руководители Южного Вьетнама.

— А вы считаете по-другому? Иран — это эквивалент Вьетнама?

— Потенциально — значительно хуже. Видите ли, этот шах долго не продержится у власти. Мусульманский мир ненавидит его. Не только арабы, но и все мусульмане: в Индонезии, в Соединенных Штатах, но больше всего здесь — его собственный персидский народ.

Послышался глухой удар. Я понял, что он ударил кулаком о подлокотник.

— Он — зло! Мы, персы, ненавидим его.

Наступила тишина. Слышалось только его тяжелое дыхание, как будто это усилие утомило его.

— Док очень близок к муллам, — негромко сказал Ямин. — Среди местных религиозных групп существует очень мощное скрытое движение; оно охватило всю страну, за исключением горстки людей, занимающихся коммерцией, которым выгоден капитализм шаха.

— Я не ставлю под сомнение ваши слова, — ответил я. — Но должен сказать, я четыре раза был у вас в стране и не видел признаков такого движения: все любят шаха, все довольны экономическим ростом.

— Вы не говорите на фарси, — заметил Ямин. — Поэтому слышите только то, что говорят вам те, кто преуспевает. Получившие образование в Штатах или Англии рано или поздно начинают работать на шаха. Док — исключение. Теперь.

Он помолчал, обдумывая следующие слова.

— То же относится и к вашей прессе. Они беседуют только с теми, кто принадлежит к его кругу. Конечно, большая ее часть тоже контролируется нефтяным лобби. Поэтому они слышат только то, что хотят слышать, и пишут то, что их рекламодатели хотят читать.

— Почему мы вам рассказываем обо всем этом, мистер Перкинс? Голос Дока стал еще более хриплым, как будто речь и эмоции вытягивали из него те немногие силы, которые он приберег для этой встречи.

— Потому что мы хотим убедить вашу компанию держаться подальше от нашей страны. Мы хотим предупредить вас, что это иллюзия, хотя вы и надеетесь получить здесь большие деньги. Это правительство долго не продержится. — Он опять ударил рукой по креслу. — А то, которое придет ему на смену, не будет испытывать никакой симпатии ни к вам, ни к вам подобным.

— Вы сказали, что нам не заплатят?

Док закашлялся. Подойдя к нему, Ямин стал растирать ему спину. Когда кашель прекратился, он заговорил с Доком на фарси, затем вернулся на свое место.

— Нам пора заканчивать, — сказал он. — Отвечаю на ваш вопрос: да, вы выполните всю работу, а когда придет время получать гонорар, шаха уже не будет.

На обратном пути я спросил Ямина, почему они решили предупредить MAIN о грядущей катастрофе.

— Мы бы с удовольствием наблюдали за банкротством вашей компании. И все-таки для нас лучше, если уйдет хотя бы одна такая компания, как ваша, это положит начало тенденции. Мы на это надеемся. Мы не хотим устраивать кровавую баню, но шах должен уйти, и мы используем все средства, чтобы облегчить эту задачу. Так что мы молим Аллаха, чтобы вы убедили вашего мистера Замботти убраться отсюда, пока еще есть время.

— А почему я?

— Я понял, что вы открыты, вы готовы воспринять правду. Наша информация о вас оказалась верной: вы — человек между двух миров, человек в середине.

Интересно, что же он знал обо мне?

Однажды в 1978 году я сидел вечером в одиночестве в роскошном баре в холле отеля InterContinental в Тегеране. Кто-то похлопал меня по плечу. Я обернулся: передо мной стоял коренастый иранец в темно-синем официальном костюме.

— Джон Перкинс! Не помнишь меня?

Бывший футболист изрядно набрал в весе, но голос его совсем не изменился. Это был Фархад, мой старый друг по Миддлбери. Мы не виделись уже больше десяти лет. Мы обнялись, потом сели. Очень скоро стало ясно, что он знает все обо мне и моей работе. Было ясно и то, что он не собирается рассказывать о своей работе.

— Ладно, давай перейдем к делу, — сказал он, когда мы заказали по второй кружке пива. — Завтра я лечу в Рим. Там живут мои родители. У меня есть билет для тебя на тот же рейс. Здесь все подходит к концу. Тебе надо выбираться отсюда.

Он тотчас вручил мне билет. Я не сомневался ни минуты.

В Риме мы ужинали с родителями Фархада. Его отец, отставной иранский генерал, когда-то своим телом заслонивший шаха от пули наемного убийцы, выразил разочарование своим бывшим боссом. Он сказал, что в последние годы шах показал свое истинное лицо, проявив себя заносчивым и жадным. Генерал возложил вину за ненависть, охватившую Ближний Восток, на политику Соединенных Штатов, в частности на поддержку ими Израиля, коррумпированных лидеров и деспотических правительств. Он сказал, что уже через несколько месяцев шаха не будет.

— Знаете, — сказал он, — вы сами посеяли эти семена бунта в начале пятидесятых, когда сбросили Моссадыка. Тогда вы думали, что поступаете очень умно. Я тоже так думал. Но теперь это обернулось против вас — нас.

Его заявления меня ошеломили. Я уже слышал что-то в том же духе от Ямина и Дока, но в устах этого человека подобные речи приобретали другое значение. К этому времени всем уже было известно о существовании фундаменталистского исламского подполья, но мы убедили себя, что шах необыкновенно популярен среди большинства населения и, соответственно, политически непобедим. Генерал, однако, был непоколебим в своем мнении.

— Запомните мои слова, — сказал он торжественно, — падение шаха станет только началом. Это покажет, в каком направлении движется мусульманский мир. Наша ярость слишком долго тлела под спудом песка. Скоро она вырвется наружу.

За ужином я много слышал об аятолле[21] Рухолле Хомейни. Фархад и его отец ясно дали понять, что не поддерживают его фанатического шиизма, однако они явно находились под впечатлением от его нападок на шаха. Они рассказали, что этот священнослужитель, чье имя означало «вдохновленный Богом», родился в семье шиитских богословов в деревеньке недалеко от Тегерана в 1902 году.

Хомейни намеренно не участвовал в борьбе шаха и Моссадыка в начале 1950-х, но он находился в открытой оппозиции шаху в 1960-е, выступая с яростной критикой, за что его и выслали в Турцию, а затем в священный город шиитов в Ираке Ан-Наджаф, где он стал признанным лидером оппозиции. Он слал письма, статьи, аудиозаписи, призывая иранцев подняться на борьбу с шахом, низвергнуть его и создать духовное государство.

Через два дня после ужина с Фархадом и его родителями пришли сообщения из Ирана о взрывах и столкновениях. Аятолла Хомейни и муллы начали наступление, в результате которого контроль над страной должен был перейти в их руки. События развивались с нарастающей быстротой. Ярость, о которой говорил отец Фархада, вылилась в грандиозное исламское восстание. Шах бежал в Египет в январе 1979 года, а затем, после того как у него обнаружили рак, отправился в одну из клиник Нью-Йорка.

Последователи аятоллы Хомейни настаивали на возвращении шаха. В ноябре 1979 года воинственно настроенная толпа исламистов захватила посольство США в Тегеране с 52 заложниками и удерживала его 444 дня. Президент Картер попытался вступить в переговоры с целью освободить заложников. В апреле 1980 года, когда переговоры провалились, он отправил группу военных для проведения спасательной операции. Все закончилось катастрофой; это был последний гвоздь в гроб президентства Картера.

Огромное давление американских политических и деловых кругов заставило больного раком шаха покинуть Соединенные Штаты. Уехав из Тегерана, он безуспешно пытался найти убежище. Его бывшие друзья отвернулись от него. Однако генерал Торрихос проявил свою обычную симпатию к гонимым и предложил шаху убежище в Панаме, несмотря на свое личное неприятие его политики. Шаха поселили на том самом курорте, где не так давно было подписано новое соглашение по Панамскому каналу.

Муллы требовали возвращения шаха в обмен на освобождение заложников, удерживавшихся в посольстве США в Тегеране. Противники подписания соглашения по Каналу обвинили Торрихоса в коррупции и сговоре с шахом, а также в создании угрозы жизни гражданам США. Они настаивали на выдаче шаха аятолле Хомейни. Интересно, что еще несколько недель назад многие из них были самыми стойкими сторонниками шаха. Некогда надменный царь царей уехал в Египет, где и умер от рака.

Предсказания Дока сбылись. MAIN потеряла в Иране миллионы долларов, как, прочем, и наши конкуренты. Картер лишился шансов быть избранным на новый срок. Администрация Рейгана — Буша победным маршем вошла в Вашингтон, обещая освободить заложников, сместить власть духовенства, вернуть Ирану демократию и исправить ситуацию с Панамским каналом.

На мой взгляд, преподанные нам уроки были бесспорны. Иран, вне всяких сомнений, продемонстрировал, что Соединенные Штаты — страна, пытавшаяся изо всех сил скрыть правду о нашей роли в мире. Невозможно было понять, почему мы были настолько дезинформированы относительно шаха и ничего не знали о волне ненависти, поднимавшейся против него. Ничего не знали даже сотрудники таких фирм, как MAIN, имевших свой персонал в Иране. Я был уверен, что УНБ и ЦРУ должны были видеть то, что видел Торрихос еще во времена нашей встречи в 1972 году, но наша разведка намеренно заставила нас закрыть на это глаза.

Саудовская Аравия, Иран и Панама — весьма интересные страны как объекты изучения их древней культуры, но привлекательными для США их делали запасы нефти в двух из них и Канал в третьей. Такой же сугубо хищнический интерес США проявляли и к Колумбии. MAIN в качестве конструкторской и ведущей инженерной фирмы работала там над гигантским гидроэнергетическим проектом.

Как-то один колумбийский профессор, писавший книгу об истории панамо-американских отношений, рассказал мне, что Теодор Рузвельт очень высоко оценивал значение Колумбии. Указав на карту, президент Соединенных Штатов, командовавший во время испано-американской войны добровольческим кавалерийским полком «Суровые всадники», якобы назвал Колумбию «замковым камнем в латиноамериканской арке». Я никогда не проверял подлинность этой истории; тем не менее при взгляде на карту кажется, что Колумбия действительно скрепляет сверху весь континент. Она соединяет страны юга с Панамским перешейком и, соответственно, с Центральной и Северной Америками.

Отзывался так о Колумбии Рузвельт или нет, но он был одним из многих президентов, которые осознавали ее ключевое расположение. В течение почти двух веков Соединенные Штаты рассматривали Колумбию в качестве краеугольного камня или, точнее, парадного входа в Южное полушарие как с точки зрения политики, так и бизнеса.

Помимо прочего, эта страна отличается исключительной красотой природы: живописные пляжи на побережье Тихого и Атлантического океанов, окаймленные пальмами величественные горы, пампасы, соперничающие с Великими равнинами североамериканского Среднего Запада, обширные ливневые леса с разнообразной фауной. И люди здесь особенные: они унаследовали внешность, культуру и способность к творчеству от многочисленных предков — от местных тайронов до народностей Африки, Азии, Европы и Ближнего Востока.

Колумбия сыграла важнейшую роль в латиноамериканской истории и культуре. В колониальный период здесь находилась резиденция вице-короля всех испанских территорий к северу от Перу и к югу от Коста-Рики. Огромные флотилии галеонов, груженных золотом и бесценными сокровищами, даже из таких отдаленных южных стран, как Чили и Аргентина, направлялись из приморского города Картахена в порты Испании. В Колумбии происходили важнейшие события эпохи войн за независимость. Например, войска под предводительством Симона Боливара одержали победу над испанскими роялистами в важнейшей битве при Бойаке в 1819 году.

В наше время Колумбия известна, в частности, тем, что дала миру блестящих писателей, художников, философов. Страной управляли правительства, которые можно назвать относительно демократическими и ответственными в смысле финансовой дисциплины. Колумбия стала моделью для программ президента Кеннеди по государственному строительству во всей Латинской Америке.

В отличие от Гватемалы, правительство страны не было приведено к власти ЦРУ; в отличие от Никарагуа, правительство было законно избранным и представляло собой альтернативу и диктаторам правого крыла и коммунистам. И, наконец, в отличие от многих других стран, включая могущественные Бразилию и Аргентину, Колумбия не испытывала недоверия к Соединенным Штатам. Страна воспринималась как союзник Соединенных Штатов, несмотря на запятнавшие ее репутацию наркокартели.

Славная история Колумбии омрачена, однако, ненавистью и насилием. Резиденция вице-короля одновременно была еще и престолом святой инквизиции в испанских владениях. Великолепные порты, гасиенды[23] и города были построены на костях индейских и африканских рабов. Сокровища, перевозившиеся на галеонах святыни и произведения искусства, переплавленные для удобства перевозки, были с кровью вырваны у исконных обитателей этих мест. Да и сами древнейшие цивилизации пали от меча конкистадоров или болезней. В более поздние времена сомнительные президентские выборы в 1945 году закончились глубоким размежеванием политических партий и привели к периоду, известному как «La Violencia», то есть «Насилие» (1948–1957), когда погибли более 200 тысяч человек.

Несмотря на конфликты, и Вашингтон и Уолл-стрит всегда воспринимали Колумбию как важнейший фактор в продвижении американских политических и коммерческих интересов по всему континенту. Это определялось, помимо важного географического положения Колумбии, несколькими факторами, в частности пониманием, что руководители стран этого полушарии издавна с особым вниманием и каким-то историческим почтением относились к Боготе. Немаловажным было и то, что страна поставляла многие товары, пользующиеся спросом в США: кофе, бананы, ткани, изумруды, цветы, масло и кокаин, а также представляла собой рынок сбыта для наших товаров и услуг.

Одними из наиболее важных услуг, которые мы предоставляли Колумбии в конце XX века, были инженерные и строительные. Колумбия походила на многие страны, где мне довелось работать. Доказать, что страна может значительно увеличить свой внешний долг, а затем выплатить его как за счет продажи природных ресурсов, так и за счет прибылей от реализации проектов, было относительно легко. Так, значительные инвестиции в энергетические системы, автомагистрали и телекоммуникации могли помочь Колумбии начать разработку обширных запасов нефти и газа, а также освоение амазонских территорий; эти проекты, в свою очередь, принесли бы доходы, необходимые для выплаты как самого долга, так и процентов по нему.

Это было в теории. Однако на самом деле наша задача, как и во всех других странах, заключалась в том, чтобы подчинить себе Боготу для расширения глобальной империи. Моя работа, как и раньше, состояла в том, чтобы доказывать обоснованность непомерно больших внешних займов. К несчастью, у Колумбии не было Торрихоса; соответственно, по моим представлениям, у меня не было другого выбора, как выдавать дутые экономические и электроэнергетические прогнозы.

Если не считать случавшихся порой обострений чувства вины за свою работу, Колумбия стала для меня личным убежищем. Еще в начале 1970 года мы с Энн провели здесь пару месяцев и даже внесли аванс за небольшую кофейную ферму, расположенную в горах вдоль Карибского побережья. Думаю, если что и могло залечить раны, нанесенные друг другу в предшествующие годы, так это время, проведенное тогда вместе. Но раны оказались глубже, чем я предполагал. По-настоящему же узнать страну я смог только после того, как наш брак окончательно распался.

В 1970-е годы MAIN получила несколько контрактов на разработку различных инфраструктурных проектов, включая гидроэлектростанции и распределительные системы для передачи электричества из джунглей в населенные пункты высокогорья. Мне выделили офис в городе Барранкилья на побережье, и именно там в 1977 году я встретил красивую колумбийскую женщину, которой суждено было изменить мою жизнь.

У Паулы были длинные светлые волосы и замечательные зеленые глаза — не самая обычная внешность для колумбийки. Ее родители эмигрировали из Северной Италии. В соответствии с семейными традициями, она стала дизайнером одежды. Правда, она продвинулась в этой профессии, построив небольшую фабрику, на которой шили одежду по ее моделям. Эта одежда потом продавалась в дорогих бутиках в Колумбии, Панаме и Венесуэле. Паула была доброй и внимательной женщиной. Она помогла мне отчасти прийти в себя после крушения моего брака. Благодаря ей я начал потихоньку менять свои устоявшиеся стереотипы поведения в отношении противоположного пола. Кроме того, она во многом помогла мне осознать, к каким последствиям ведут принимаемые в ходе моей работы решения.

Как я уже говорил, жизнь состоит из последовательности случайных совпадений, которые мы не можем контролировать. Если говорить обо мне, они заключались в том, что я вырос в учительской семье, воспитывался в школе для мальчиков в сельском Нью-Гемпшире, встретил Энн и ее дядю Фрэнка; в том, что тогда шла Вьетнамская война, и в том, что я познакомился с Эйнаром Гривом. Однако перед лицом этих случайностей нам приходится делать выбор. И вот то, как мы поступаем, какие действия предпринимаем в этой ситуации, и определяет нас как личность. Например, то, что я стал первым учеником, женился на Энн, работал в Корпусе мира, согласился стать ЭУ, — все эти решения и привели меня на то место в жизни, которое я занимал сейчас.

Паула была еще одним случайным совпадением, и ее влияние привело к тому, что я предпринял шаги, изменившие течение моей жизни. До встречи с ней я вполне мирился с системой и плыл по течению. Я часто задавал себе вопрос о том, что же я делаю, иногда ощущал чувство вины, но все-таки всегда находил возможность оправдать свое пребывание в системе. Возможно, Паула оказалась в нужном месте в нужное время. Возможно, я бы сделал решительный шаг и без нее; возможно, моя работа в Саудовской Аравии, Иране и Панаме подтолкнула бы меня к каким-то действиям. Но я уверен, что так же, как Клодин сыграла важнейшую роль в моем решении вступить в ряды наемных убийц, так и другая женщина, Паула, стала именно тем катализатором, который был мне тогда нужен. Она убедила меня заглянуть в себя, и я понял, что никогда уже не смогу стать счастливым, если продолжу исполнять все ту же роль.

— Буду откровенна, — как-то сказала Паула, когда мы сидели с ней в кафе. — Индейцы и фермеры, живущие вдоль реки, на которой вы строите дамбу, ненавидят вас. Даже жители городов, которых строительство не затронуло напрямую, и то симпатизируют партизанам, напавшим на лагерь строителей. Ваше правительство называет их коммунистами, террористами и наркодельцами, хотя на самом деле это просто люди, живущие со своими семьями на тех землях, которые вы уничтожаете.

Я только что рассказал ей о Мануэле Торресе. Этот был инженер, нанятый MAIN и недавно подвергшийся нападению партизан на строительной площадке — там, где возводилась плотина гидроэлектростанции, — гражданин Колумбии, которого приняли на работу только потому, что инструкция Госдепартамента США запрещала нам посылать американцев на эту стройку. Мы называли эту инструкцию «правилом использования одноразовых колумбийцев». В ней проявилось то, что я постепенно возненавидел. Из-за отвращения к такой политике мне становилось все труднее жить в согласии с самим собой.

— Мануэль сказал, что они стреляли из «АК-47» в воздух и по ногам, — говорил я Пауле. — Рассказывал он об этом спокойно, но я знаю, что он был почти в истерике. Они никого не убили. Просто передали это письмо, заставили сесть в лодки и уехать.

— Боже мой, — воскликнула Паула. — Бедняга был в ужасе.

— Еще бы.

Я рассказал ей, что спросил у Мануэля, к какой из двух печально известных партизанских группировок Колумбии они принадлежали — к FARC[24] или М19?

— И что?

— Он говорит, ни к тем ни к другим. Но он сказал, что верит тому, что сказано в этом письме.

Паула взяла газету, которую я принес для нее, и зачитала письмо вслух:

«Мы, те, кто работает каждый день только ради того, чтобы просто выжить, клянемся кровью своих предков, что никогда не позволим построить плотину на наших реках. Мы — простые индейцы и метисы, но мы скорее умрем, чем будем со стороны наблюдать, как затапливают наши земли. Мы предупреждаем своих братьев-колум-бийцев: прекратите работать на строительные компании».

Она положила газету.

— И что же ты сказал ему?

Я колебался, но недолго.

— У меня не было выбора. Мне же надо придерживаться линии компании. Я спросил его, мог ли крестьянин написать такое письмо.

Она внимательно смотрела на меня.

— Он просто пожал плечами.

Наши глаза встретились.

— Да, Паула, я сам себе противен за то, что вынужден играть эту роль.

— А потом что ты сделал? — продолжала она.

— Я грохнул кулаком по столу. Я старался запугать его.

Я спросил его, могут ли быть у крестьян «АК-47». Потом поинтересовался, известно ли ему, кто изобрел автомат «АК-47».

— Он знал?

— Да. Но я еле расслышал его ответ.

— Русский, — сказал он.

— Конечно, я заверил его, что он прав, что изобретатель «АК» — русский коммунист Калашников, офицер Красной Армии, награжденный многими орденами и медалями. Пришлось объяснить ему, что письмо написали коммунисты.

— А ты сам в это веришь? — спросила она.

Ее вопрос остановил меня. Как же на него ответить, если честно? Я вспомнил Иран: Ямин назвал меня человеком, застрявшим между двумя мирами, человеком, стоящим в середине. Мне хотелось либо находиться в лагере, подвергшемся нападению, либо самому быть партизаном. Меня охватило странное чувство: зависть к Ямину, Доку и колумбийским повстанцам. У этих людей были свои убеждения. У них был настоящий мир, а не ничья территория где-то посредине.

— Я делаю свою работу, — сказал я наконец.

Она мягко улыбнулась.

— Я ненавижу ее, — продолжал я.

Я думал о людях, чьи образы часто посещали меня в последние годы: Том Пейн и другие герои Войны за независимость, пираты и колонисты Дикого Запада. Они не стояли в середине. Нашли, сделали свой выбор и несли ответственность за свои поступки.

— С каждым днем я ненавижу свою работу все больше.

Она взяла мою руку в свою.

— Свою работу?

Наши глаза встретились. Я понял вопрос.

— Самого себя.

Она сжала мою руку и медленно кивнула. Я сразу же почувствовал облегчение.

— Что ты будешь делать, Джон?

Мне нечего было ответить. Облегчение перешло в желание оправдаться. Я выдвинул старое объяснение: я пытался делать добро, я хотел найти пути изменения системы изнутри, если я уйду, мое место займет кто-то другой (старая песня), еще хуже меня. Но, судя по ее взгляду, она не верила этим оправданиям. Более того, я и сам в них не верил. Она заставила меня понять правду: виновата была не моя работа, а я сам.

— А как насчет тебя? — спросил я наконец. — Что ты думаешь?

Она тихонько вздохнула, выпустила мою руку и спросила:

— Что, пытаешься перевести разговор?

Я кивнул.

— Хорошо, — согласилась она, — но с одним условием. Мы вернемся к этому разговору.

Взяв ложку, она стала внимательно ее разглядывать.

— Я знаю, что некоторые партизаны прошли обучение в СССР и Китае.

Она опустила ложку в кофе с молоком, помешала, затем медленно облизала ее.

— А что им еще остается делать? Им приходится учиться тому, как обращаться с современным оружием и как воевать против солдат, прошедших обучение на ваших базах. Иногда они торгуют кокаином, чтобы пополнить запасы. А как еще они могут покупать оружие? Они в неравном положении. Ваш Всемирный банк не помогает им защищать себя. Фактически он сам заталкивает их в эту ситуацию.

Она отпила кофе.

— Думаю, что справедливость на их стороне. Электричество пойдет во благо единицам, самым состоятельным колумбийцам; плотина погубит тысячи людей, отравив рыбу и воду.

Оттого что она говорила с таким сочувствием о людях, которые противостоят нам — мне, у меня по телу побежали мурашки. Я почувствовал, как у меня сжались кулаки.

— Откуда ты знаешь столько о партизанах?

Уже задавая этот вопрос, я почувствовал внезапную слабость и нежелание услышать ответ.

— С некоторыми из них я училась в школе, — ответила она. Поколебавшись, она отодвинула чашку. — Мой брат участвует в этом движении.

Вот оно что. Я был уничтожен. Я-то считал, что знаю о ней все, но это… Я чувствовал себя мужем, заставшим свою жену в постели с другим мужчиной.

— А почему ты никогда не рассказывала мне об этом?

— Думала, что это не имеет значения. Зачем? Этим не хвастаются. — Она помолчала. — Я не видела его уже два года. Ему приходится быть очень осторожным.

— Откуда ты знаешь, что он еще жив?

— Я не знаю. Но некоторое время назад его объявили в розыск. Это хороший знак.

Я старался не показывать вида, будто бы я осуждаю или защищаюсь. Я очень надеялся, что она не почувствует моей ревности.

— А как получилось, что он примкнул к ним? — спросил я.

К счастью, она не отводила глаз от чашки.

— Он участвовал в демонстрации перед офисом какой-то нефтяной компании, Occidental по-моему. Они с друзьями протестовали против бурения скважин на землях коренных жителей, лесного племени, находившегося на грани вымирания. На них напали военные, избили, посадили в тюрьму. Заметь, они не делали ничего противозаконного, просто стояли у здания с плакатами и пели. — Она посмотрела в окно. — Его держали в тюрьме почти шесть месяцев. Он никогда не рассказывал нам, что там произошло, но он вернулся оттуда другим человеком.

Этот разговор был первым из многих подобных, которые потом мы вели с Паулой. Теперь я знаю, что эти беседы подготовили почву для того, что произошло в дальнейшем. Моя душа страдала, но моим разумом все-таки руководили бумажник и те слабости характера, которые десятилетием раньше, в 1968 году, нащупало УНБ. Заставив меня понять это и совладать с этими слабостями, которые скрывались за моей симпатией к пиратам и вообще к непокорным, Паула помогла мне встать на путь моего спасения.

Время, проведенное в Колумбии, помогло мне не только обдумать свои собственные проблемы, но и осознать различие между прежней американской республикой и новой глобальной империей. Республика давала надежду миру. Она базировалась скорее на моральных и философских устоях, нежели на материалистических. Она строилась на принципах равенства и справедливости для всех. Она была не просто утопической мечтой, но живым, дышащим, благородным организмом, протягивающим руку помощи обездоленным. Она давала надежду и в то же время была силой, с которой нельзя было не считаться; при необходимости она была способна на решительные действия для защиты своих принципов, как это случилось во Второй мировой войне. Те самые институты — крупные корпорации, банки, бюрократические системы, которые представляли угрозу для республики, могли быть использованы во благо — для проведения глубочайших изменений в мире. Эти институты имеют все необходимое для того, чтобы покончить с голодом и болезнями, даже с войнами, если, конечно, убедить их взять этот курс.

Глобальная империя, напротив, это возмездие республике. Она эгоцентрична, служит во благо самой себе, алчна и материалистична; это система, основанная на меркантилизме. Как и все прежние империи, она готова протянуть руки, но только для того, чтобы присвоить ресурсы, схватить все, что можно, и набить свою ненасытную утробу. Она использует любые средства, чтобы ее правители обрели еще большую власть и богатство.

Конечно, по мере осознания этого различия я стал лучше понимать и свою собственную роль. Клодин предупреждала меня; она честно рассказала, что мне придется делать, если я соглашусь работать в MAIN. И все-таки мне потребовались годы работы в таких странах, как Индонезия, Панама, Иран и Колумбия, чтобы понять глубинный смысл происходящего. И, конечно, для этого понадобились терпение, любовь и беседы с такой женщиной, как Паула.

Я был лоялен по отношению к американской республике. Но благодаря новой, изощренной форме империализма мы стремились с помощью финансов сотворить то, чего пытались достичь военными средствами во Вьетнаме. Юго-Восточная Азия дала нам понять, что армии не всесильны; экономисты ответили на это созданием более подходящего плана. Агентства по международной помощи и обслуживающие их частные подрядчики (или, точнее, обслуживаемые ими) научились успешно воплощать этот план.

В разных странах на всех континентах я видел, как люди, работающие на американские корпорации, при этом официально не входя в систему ЭУ, приносили значительно больше вреда, чем заговоры. Как и многие инженеры MAIN, эти сотрудники не осознавали последствий своих действий. Они были убеждены, что потогонные конвейеры, фабрики, производившие обувь или запчасти для американских компаний, помогают бедным выбраться из нищеты, а не порабощают их, делая похожими на крепостных Средневековья или рабов на плантациях Юга. Как и их исторических предшественников, современных рабов заставили поверить, что они счастливее тех несчастных, кому случилось жить на задворках, в черных дырах Европы, в джунглях Африки или на диких землях на краю Америки.

Душевные сомнения — оставаться ли на службе в MAIN или уволиться — переросли в настоящий бунт. Совесть, безусловно, повелевала убраться из MAIN; однако другая часть меня, которую я предпочитал называть «выпускником Школы бизнеса», не была уверена в правильности такого решения. Моя собственная империя расширялась: я все увеличивал число подчиненных, стран и акций в своем инвестиционном портфеле — и собственное эго. К соблазнам, которые предоставляли деньги и образ жизни, к адреналину власти добавлялось предупреждение Клодин: войдя в систему, из нее уже не выйти.

Конечно, у Паулы эти слова вызвали презрительную усмешку:

— Почем ей знать?

Я ответил, что Клодин оказалась во многом права.

— Это было давно. Жизнь меняется. Да и в любом случае, какая разница? Ты живешь в разладе с собой. Что может Клодин или кто бы то ни был сделать хуже этого?

Паула часто возвращалась к этому аргументу, и в конце концов я признался — и ей и себе, что деньги, приключения и привлекательность моей нынешней жизни уже не могут компенсировать стресс, чувство вины и несогласие с самим собой. Будучи партнером MAIN, я становился все богаче; я понимал: стоит мне чуть дольше задержаться там — и я останусь в этой западне навсегда.

Однажды, когда мы прогуливались по берегу около старого испанского форта в Картахене, помнившего бесчисленные набеги пиратов, Паула нашла аргумент, который никогда раньше не приходил мне в голову.

— Что если ты никогда не будешь рассказывать о том, что знаешь? — спросила она.

— Ты имеешь в виду… просто молчать?

— Совершенно верно. Не давай им поводов преследовать тебя. Наоборот, пусть у них будут все основания просто оставить тебя в покое, не мутить воду.

Это было очень разумно. Я удивился, что сам не додумался до этого раньше. Я не стану писать книги или каким-либо другим способом раскрывать ту правду, которую мне довелось увидеть. Я не буду крестоносцем. Я стану просто человеком: буду радоваться жизни, путешествовать в свое удовольствие; может быть, обзаведусь семьей, женюсь на женщине, такой, как Паула. С меня довольно; я просто хочу уйти.

— Все, чему учила тебя Клодин, — обман, — добавила Паула. — Твоя жизнь — это ложь. — Она снисходительно улыбнулась. — Ты давно читал свое резюме?

Я признался, что давно.

— Почитай, — посоветовала она. — На днях я прочитала вариант на испанском. Если он совпадает с английским, мне кажется, тебе будет очень интересно.

Когда я еще был в Колумбии, пришло известие, что Джейк Добер ушел в отставку с поста президента MAIN. Как и ожидалось, председатель и главный исполнительный директор Мак Холл назначил на его место Бруно. Телефонные линии между Бостоном и Барранкильей раскалились от звонков. Все предсказывали мне скорое повышение: в конце концов, я был одним из наиболее доверенных протеже Бруно.

Эти перемены и слухи стали для меня дополнительным поводом для изменения своего положения. Еще будучи в Колумбии, я последовал совету Паулы и прочитал испанский вариант своего резюме. Оно шокировало меня. Вернувшись в Бостон, я достал английский вариант, а также номер корпоративного журнала MAINLINES за ноябрь 1978 года. В этом издании я фигурировал в статье, озаглавленной «Специалисты предлагают клиентам MAIN новые услуги».

Когда-то я очень гордился и своим резюме, и этой статьей. Однако теперь, прочитав глазами Паулы, я ощутил одновременно злость и бессилие. Материалы этих документов содержали намеренные искажения, если не ложь. Эти документы имели глубинный смысл, отражая реальность нашего времени и самую суть движения к глобальной империи: краткое изложение стратегии представления лишь внешней стороны, направленное на сокрытие стоявшей за ней действительности. Странным образом они символизировали мою жизнь: нарядная облицовка, прикрывавшая дешевый пластик.

Разумеется, мне не очень приятно было осознавать и собственную изрядную долю ответственности за материалы, включенные в мое резюме. Согласно должностным инструкциям, я должен был периодически обновлять как свое резюме, так и файл со служебной информацией о клиентах, с которыми работал, и о видах работ, произведенных для них. Если менеджер по маркетингу или проектный менеджер хотел включить информацию обо мне в коммерческое предложение или каким-либо другим образом использовать мой послужной список, он перекраивал эту информацию применительно к своим задачам.

Например, ему необходимо было особо подчеркнуть мой опыт работы на Ближнем Востоке или тот факт, что я делал презентации для Всемирного банка и других международных организаций. Прежде чем разместить где-либо мое резюме в новой редакции, этот менеджер должен был получить мое согласие. Однако, поскольку я, как и многие другие сотрудники MAIN, подолгу находился в командировках, это правило зачастую нарушалось. Так, я раньше никогда не видел то резюме, которое Паула предложила мне прочитать, как и его английскую версию, хотя информация, на которой оно было основано, безусловно, содержалась в моем файле.

На первый взгляд, резюме казалось вполне невинным. В разделе «Опыт работы» указывалось, что я руководил крупнейшими проектами в Соединенных Штатах, Азии, Латинской Америке и на Ближнем Востоке; раздел включал список типовых проектов: планирование развития, экономическое прогнозирование, оценка потребности в электроэнергии и прочее. Раздел заканчивался описанием моей работы в Эквадоре. Однако Корпус мира напрямую в нем ни разу не упоминался; таким образом, создавалось впечатление, что я был менеджером в компании по производству строительных материалов, а вовсе не добровольцем, помогавшим маленькому кооперативу, который состоял из неграмотных андских крестьян, производивших кирпичи.

За этим следовал длинный список клиентов. Он включал Международный банк реконструкции и развития (официальное название Всемирного банка), Азиатский банк развития, Правительство Кувейта, Министерство энергетики Ирана, Арабоамериканскую нефтяную компанию Саудовской Аравии (АРАМКО), панамский Институт гидроэнергоресурсов и электрификации (Instituto de Recursos Hidraulicos у Electrification), индонезийскую Perusahaan Umum Listrik Negara и многое другое. Но мое внимание привлек последний пункт: Министерство финансов США, Королевство Саудовская Аравия. Я был поражен, что этот список вообще опубликовали, хотя совершенно очевидно, что он основывался на материалах из моего файла.

Отложив резюме, я обратился к статье в MAINLINES. Я отчетливо помнил свое интервью, которое давал автору этой статьи, талантливой молодой женщине, полной самых лучших намерений. Она прислала его мне на предварительное согласование. Я помню, что нарисованный ею не без лести портрет доставил мне удовольствие, и я сразу же дал согласие на публикацию.

И опять ответственность ложилась на мои плечи. Статья начиналась так:

«Глядя на лица людей, сидящих за письменными столами, нетрудно догадаться, что экономика и региональное планирование — одно из недавно возникших и динамично развивающихся направлений в MAIN…

Хотя группа создавалась решением нескольких человек, она существует, прежде всего, благодаря усилиям одного человека, Джона Перкинса, который сейчас ее и возглавляет.

Начав работу в январе 1971 года в качестве помощника главного прогнозиста нагрузок, Джон в то время был одним из немногих экономистов в MAIN. В составе группы из 11 специалистов он был направлен в Индонезию для изучения потребностей в электроэнергии».

В статье коротко упоминалось о моей предыдущей работе, описывалось, как я «провел три года в Эквадоре», а затем шло следующее:

«Именно тогда Джон познакомился с Эйнаром Гривом (бывшим сотрудником), который работал в городке Пауте в Эквадоре на гидроэнергетическом проекте MAIN. Они подружились, и после продолжительной переписки Джону предложили должность в MAIN.

Спустя год Джон стал главным прогнозистом нагрузок, а поскольку спрос со стороны клиентов и таких организаций, как Всемирный банк, возрастал, он понял, что MAIN нужно больше сотрудников-экономистов».

Ни одно из положений в обоих документах не было откровенно лживым — факты, лежавшие в их основе, содержались в моем файле. Однако они создавали образ, который сейчас мне кажется искаженным и подчищенным. А учитывая, что наше общество поклоняется официальным документам, они делали нечто еще более страшное. Откровенную ложь можно оспорить. Эти же документы не могли быть оспорены, во-первых, потому что они основывались на крупицах правды, а не на явном обмане, а во-вторых, потому что были созданы в корпорации, которой верили другие корпорации, международные банки и правительства.

Особенно это касалось резюме, поскольку это был официальный документ, в отличие от журнальной статьи, представлявшей собой пересказ моего интервью. Логотип MAIN на резюме и на обложках всех коммерческих предложений и отчетов, в которые могло быть включено это резюме, имел огромный вес в международном бизнесе; это была печать подлинности, которая внушала такое же доверие, как печати на дипломах и сертификатах, развешенных на стенах в кабинетах докторов и юристов.

Эти документы представляли меня как весьма компетентного экономиста, главу отдела престижной консалтинговой фирмы, ведущего широкие исследования по всему миру, для того чтобы сделать его более цивилизованным и процветающим. Обман заключался не в том, что было сказано, а в том, о чем умалчивалось. Если посмотреть со стороны, то есть объективно, придется признать, что эти умолчания вызывают много вопросов.

Например, нигде не упоминалось о том, что меня отобрали для работы в УНБ; о связях Эйнара Грива с армией; о его роли в качестве контакта УНБ. Естественно, не обсуждался тот факт, что на меня оказывали сильнейшее давление, чтобы получить дутые экономические прогнозы; не говорилось о том, что значительная часть моей работы была связана с обоснованием целесообразности огромных кредитов, которые такие страны, как Индонезия и Панама, не были в состоянии вернуть. Не было сказано ни одного доброго слова о честности и самодостаточности моего предшественника, Говарда Паркера. Ничто не свидетельствовало о том, что я стал главным прогнозистом нагрузок, потому что был готов предоставить заказные отчеты, которых ждали от меня мои боссы, а не сказать, как Говард, что я думаю на самом деле, и быть уволенным в результате. Самой загадочной была последняя строка в списке моих клиентов: Министерство финансов США, Королевство Саудовская Аравия.

Я постоянно возвращался к этой строке, пытаясь понять, как ее могут воспринять читающие. Они вполне могли спросить: а какая существует связь между Министерством финансов США и Саудовской Аравией? Может, кто-то решит, что две строки ошибочно слились в одну? Однако большинство читателей никогда не узнают правды: это было сделано с конкретной целью. Это предназначалось для тех, кто вращался в том мире, в котором я действовал, давая им понять, что я входил в команду, провернувшую сделку века, сделку, изменившую ход мировой истории, не попав при этом в газеты. Я участвовал в заключении договора, который гарантировал непрерывные поставки нефти в Америку, обеспечивал незыблемость правления Дома Сауда, содействовал финансированию Усамы бен-Ладена и покрывал таких международных преступников, как правитель Уганды Иди Амин. Эта строка моего резюме была адресована посвященным. Она означала: главный экономист MAIN — это человек, который знает, как успешно добиться результата.

Последний абзац статьи в MAINLINES, представлявший собой личные наблюдения автора, просто бил по нервам.

«Группа экономики и регионального планирования развивается очень быстро. Джон считает, что ему повезло в том, что все приглашенные им специалисты отличаются высокой профессиональностью и трудолюбием. Восхищает то, как Джон интересуется делами своих сотрудников и поддерживает их — этого было невозможно не заметить в ходе нашей беседы».

На самом деле я никогда не считал себя настоящим экономистом. Я имел степень бакалавра делового администрирования Бостонского университета, специализация — маркетинг. Мне всегда с трудом давались математика и статистика. В Миддлбери я изучал американскую литературу; мне нравилось писать. Званием главного экономиста и должностью менеджера отдела экономики и регионального планирования я обязан отнюдь не своим талантам в экономике и планировании; скорее, они явились результатом моей готовности выдавать те отчеты и заключения, которые хотело видеть мое руководство, в сочетании с природной способностью убеждать других посредством печатного слова. Кроме того, у меня хватило ума взять на работу высококвалифицированных специалистов, многие из которых имели степень магистра, а некоторые — доктора, PhD. Поэтому мои сотрудники знали значительно больше о тонкостях моей работы, чем я сам. Неудивительно, что автор статьи заключила: «Джон интересуется делами своих сотрудников и поддерживает их — этого было невозможно не заметить в ходе нашей беседы».

Я хранил эти два документа и еще несколько аналогичных в верхнем ящике стола и часто обращался к ним. Иногда я бродил между столами своих сотрудников, испытывая чувство вины за то, что сделал с ними, за ту роль в расширении пропасти между бедностью и богатством, которую мы вместе играли. Я думал о людях, которые недоедали, в то время как все мы останавливались в пятизвездочных отелях, питались в лучших ресторанах и наращивали свои портфели ценных бумаг.

Я думал о том, что люди, обученные мною, уже вступили в ряды ЭУ. Я привел их туда. Я отобрал и обучил их. Но теперь все было не так. Мир изменился; корпоратократия усовершенствовалась. Мы стали еще более разрушительными. Люди, работавшие на меня, принадлежали к другой породе. В их жизни не было полиграфов УНБ или Клодин. Никто не объяснял им, что они должны сделать для того, чтобы глобальная империя простиралась все шире. Они никогда не слышали выражения «экономический убийца», или ЭУ; никто никогда не говорил им, что они «в игре» на всю жизнь. Просто они обучались на моем примере, а также на моей системе поощрений и наказаний. Они знали, что от них ожидали тех исследований и результатов, которые хотел увидеть я. Их зарплаты, рождественские премии, сама их работа — все зависело от того, насколько они мне угодили.

Конечно, я делал все, что мог, чтобы облегчить их ношу. Я составлял документы, читал лекции и пользовался любой возможностью, чтобы убедить их в важности оптимистичных прогнозов, огромных займов, капитальных вложений, которые подтолкнут рост ВНП и сделают мир лучше. Потребовалось менее десяти лет, чтобы достичь этой точки — точки, в которой искушение и принуждение приняли значительно более изощренные формы, что-то вроде промывания мозгов, но без ершика. Теперь эти люди, сидевшие за столами рядом с моим кабинетом, с окнами на Бостонский залив, должны были выйти в мир, чтобы продвигать глобальную империю. Я сам сотворил их, как Эйнар и Клодин сотворили меня. Но, в отличие от меня, они были слепы.

Много бессонных ночей провел я в мучительных размышлениях об этих вещах. Упомянутое Паулой резюме открыло «ящик Пандоры». Я часто завидовал наивности своих коллег. Я обманывал их и этим защищал от угрызений совести. Им не надо было бороться с моральными соображениями, которые преследовали меня.

Я много размышлял о сохранении собственного «я» в бизнесе, о «внешней обертке» в противопоставлении к сущностному содержанию. Конечно, люди обманывали друг друга со Дня сотворения мира: жулики-купцы; алчные ростовщики; портные, убеждавшие короля, что только он один не видит своих нарядов.

Однако как бы мне ни хотелось убедить себя в том, что ничто не изменилось в этом мире, а внешняя сторона моего резюме и стоявшая за ней действительность являются просто отражением природы человека, в душе я знал, что это не так. Мир изменился. Теперь мы достигли нового уровня обмана, который приведет нас к самоуничтожению как культуры — и моральному, и физическому, если мы немедленно не изменим ситуацию.

Пример организованной преступности дает нам подходящую аналогию. Главари мафии часто начинали как уличные головорезы. Но со временем пробившиеся к вершинам внешне меняются. Они носят безупречные костюмы и владеют законным бизнесом — рядятся в мантию высшего света. Они оказывают поддержку местным благотворительным организациям; они уважаемы в своих сообществах. Они не задумываясь одалживают деньги попавшим в нужду. Как тот самый Джон Перкинс в резюме, эти люди кажутся образцовыми гражданами. Однако за этой позолотой проступает кровь. Если должник не в состоянии вернуть долг, в дело вступают вышибалы, требующие взамен пресловутый «фунт живой плоти». Если они ее не получают, подключаются шакалы с бейсбольными битами. И, наконец, как последний аргумент на свет извлекается оружие.

Я понимал, что глянцевая внешность главного экономиста, начальника отдела экономического и регионального планирования не имела ничего общего с мошенником-торговцем; это не то, чего должен остерегаться покупатель. Это часть страшной системы, нацеленной не на объегоривание ничего не подозревающего покупателя, а на продвижение наиболее изощренной и эффективной формы империализма из всех известных миру. У каждого из моих сотрудников было звание — финансовый аналитик, социолог, экономист, ведущий экономист, эконометрист, эксперт по теневым расценкам и так далее. И ни одно из этих званий не выдавало то, что каждый из них был своего рода ЭУ, что каждый из них служил интересам глобальной империи.

Эти звания ничего не говорили о том, что мы были только верхушкой айсберга. Любая международная компания — от продавцов спортивных товаров до производителей тяжелого оборудования — имела свои собственные эквиваленты ЭУ. Начавшийся марш уверенной поступью шагает по планете. Уличные громилы скинули свои кожаные куртки и облачились в костюмы, обретя респектабельный вид. Мужчины и женщины выходят из штаб-квартир своих корпораций в Нью-Йорке, Чикаго, Сан-Франциско, Лондоне и Токио, устремляясь на все континенты, чтобы убедить коррумпированных политиков разрешить заковать их страны в кандалы корпоратократии и заставить отчаявшихся людей продать свои тела для потогонных конвейеров и сборочных линий.

Тревожно было осознавать, что недосказанные детали, скрывавшиеся за формулировками моего резюме и журнальной статьи, рисовали мир химер и отображений, предназначенных для того, чтобы приковать нас к отвратительной и в конечном итоге саморазрушительной системе. Заставив меня читать между строк, Паула подтолкнула меня к следующему шагу на пути, ведущем к изменению всей моей жизни.

Работа в Колумбии и Панаме давала мне возможность не прерывать контактов и периодически навещать страну, которая стала моим первым пристанищем вдали от дома. Эквадор страдал от сменявшихся диктаторов и олигархов правого крыла, которыми манипулировали США в своих политических и финансовых интересах. В каком-то смысле Эквадор был образцовой банановой республикой, и корпоратократия уже совершила туда свои опустошительные набеги.

Серьезная разработка нефтяных месторождений в бассейне Амазонки на территории Эквадора началась в конце 1960-х. Ее результатом стал покупательский бум, в котором горстка семей, управлявших Эквадором, сыграла на руку международным банкам. Они обременили свою страну огромным долгом в обмен на обещанные нефтяные доходы. Магистрали и технопарки, плотины гидроэлектростанций, системы передачи и распределения электроэнергии — все это строилось по всей стране. Международные инженерные и строительные компании в очередной раз сорвали куш. Один человек, чья звезда еще всходила над этой андской страной, был исключением из правила: он не запятнал себя политической коррупцией и сотрудничеством с корпоратократией. Хайме Рольдос был профессором и адвокатом. У нас было несколько случайных встреч. Чуть меньше сорока, обаятельный и харизматичный. Как-то я сказал ему, что готов в любое время по его просьбе прилететь в Кито для проведения бесплатных консультаций. Это было не просто жестом с моей стороны: я с радостью бы сделал это в свое свободное время. Он мне нравился, поэтому я не замедлил ему сообщить, что буду рад при любой возможности еще раз посетить его страну. Посмеявшись, он в ответ сказал, что я могу рассчитывать на его помощь, если мне понадобится обсудить расценки на нефть.

Он приобрел репутацию популиста и национально ориентированного лидера, твердо верившего в права бедных. Он считал, что политики обязаны добиться того, чтобы природные ресурсы страны использовались во благо нации. Начав свою президентскую кампанию в 1978 году, он сразу же привлек внимание соотечественников и народа тех стран, где работали иностранные нефтяные компании, или тех, где люди жаждали независимости от могущественных внешних сил. Рольдос был одним из тех редких сейчас политиков, которые не боятся выступать за изменение существующего порядка вещей. Он бросил вызов нефтяным компаниям и всей системе, обеспечивающей их поддержку.

Например, он обвинил Летний институт лингвистики (ЛИЛ), евангелическую миссионерскую группу из США, в сговоре с нефтяными компаниями. Я знал о ЛИЛ еще со времени своей работы в Корпусе мира. Эта организация проникла в Эквадор, как и в другие страны, якобы для изучения и записи языков местного населения.

ЛИЛ много работал среди народа гуарани, жившего в бассейне Амазонки в те годы, когда там только начиналась промышленная добыча нефти. Именно в этот период обозначилась закономерность, вызывавшая беспокойство. Как только геологоразведка докладывала в головной офис фирмы, что на какой-то территории высока вероятность залегания нефти, там немедленно появлялся ЛИЛ, уговаривая местное население перебраться с их земель в резервации миссии. Там они получат бесплатную еду, крышу над головой, одежду, медицинское обслуживание и образование в школе миссии, а взамен должны будут передать свои земли нефтяным компаниям.

Говорили, что миссионеры ЛИЛ использовали недостойные методы, чтобы убедить местные племена уйти с их земель в резервации миссии. Часто рассказывали о том, что они раздавали продукты, напичканные слабительным, а затем предлагали лекарства для лечения эпидемии диареи. На территорию гуарани ЛИЛ с воздуха сбрасывал контейнеры с продовольствием, в которые были вмонтированы крошечные передатчики. Радиоприемные устройства, настроенные на эти передатчики, обслуживались американскими военными на американской же военной базе в Шелле. Если кого-то из племени укусила змея или кто-то серьезно заболевал, там сразу же появлялся представитель ЛИЛ с противоядием или необходимым лекарством — зачастую на вертолете, принадлежавшем нефтяной компании.

Когда геологоразведочные работы еще только начинались, были найдены тела пяти миссионеров ЛИЛ, проткнутые копьями гуарани. Потом гуарани объяснили, что это было предупреждением ЛИЛ, чтобы тот держался от них подальше. Однако предупреждение не было услышано. Более того, оно имело обратный эффект. Рейчел Сейнт, сестра одного из убитых миссионеров, поехала в Соединенные Штаты, где выступила по национальному телевидению с призывом собрать деньги для поддержки ЛИЛ и нефтяных компаний, которые, как она выразилась, помогали этим «дикарям» ступить на путь цивилизации и просвещения. ЛИЛ получил дотации от благотворительных организаций Рокфеллера. Хайме Рольдос заявил, что связь с Рокфеллером лишний раз доказывает, что ЛИЛ на самом деле был ширмой для кражи индейских земель и продвижения интересов нефтяных компаний: наследник семьи Джон Д. Рокфеллер основал Standard Oil, из которой впоследствии выросли крупнейшие фирмы Chevron, Exxon Mobil.

Мне пришло в голову, что Рольдос шел дорогой, проложенной Торрихосом. Оба встали на пути самой необоримой силы в мире. Торрихос хотел вернуть Канал; позиция Рольдоса в отношении нефти угрожала интересам наиболее влиятельных компаний мира. Как и Торрихос, Рольдос не был коммунистом, но выступал за право своей страны самой распоряжаться собственной судьбой. И как это было с Торрихосом, эксперты предсказывали, что большой бизнес и Вашингтон не потерпят Рольдоса в кресле президента; если он будет избран, его постигнет участь Арбенса в Гватемале или Альенде в Чили.

Мне казалось, что эти два человека могли положить начало новому направлению в латиноамериканской политике. Такое направление могло бы стать основанием для перемен, которые коснулись бы каждой страны на планете. Эти люди не были такими, как Кастро или Каддафи. Они не ассоциировались с СССР, Китаем или, как в случае с Альенде, с международным социалистическим движением. Это были популярные, умные, харизматичные лидеры, прагматичные, а не догматичные. Они выступали в защиту интересов своей страны, но не против Америки. Если корпоратократия покоится на трех столпах — сверхкрупных корпорациях, международных банках и вступивших с ними в сговор правительствах, то Рольдос и Торрихос олицетворяли собой возможность того, что столп вступившего в сговор правительства может быть выбит.

Значительной частью платформы Рольдоса была так называемая политика в области углеводородов. Она основывалась на предпосылке, что крупнейшим ресурсом Эквадора является нефть, которая должна быть использована таким образом, чтобы в выигрыше оказалось большинство населения. Рольдос был убежден, что государство обязано помогать бедным и обездоленным. Он выражал надежду, что политика в области углеводородов могла бы стать инструментом для начала социальной реформы. Однако ему приходилось быть осторожным: он знал, что в Эквадоре, как и во многих других странах, он не мог быть избранным без поддержки хотя бы части влиятельных семей страны. Даже если он победит без такой поддержки, ему никогда не удастся осуществить свои программы без их участия.

Меня успокаивало то, что в это судьбоносное время президентом США был Картер. Несмотря на давление Texaco и других нефтяных компаний, Вашингтон активно не вмешивался в происходящее. Я знал, что это было бы невозможно при любой другой администрации — будь то республиканцы или демократы.

Думаю, что именно политика в области углеводородов убедила эквадорцев впустить Хайме Рольдоса в президентский дворец в Кито. Это был их первый демократически избранный президент после череды диктаторов. Он обозначил принципы своей политики в инаугурационной речи 10 августа 1979 года:

«Мы должны предпринять все меры, чтобы защитить энергетические ресурсы страны. Государство [должно] содействовать расширению экспорта и не терять своей экономической независимости… Наши решения будут определяться исключительно национальными интересами и неограниченной защитой своих суверенных прав».

Став президентом, Рольдос был вынужден сосредоточить свое внимание на Texaco, поскольку к тому времени эта компания стала основным участником борьбы за эквадорскую нефть. Это были очень сложные взаимоотношения. Нефтяной гигант не доверял новому президенту и ни в коем случае не желал быть составной частью политики, устанавливавшей новые прецеденты. Они прекрасно понимали, что такая политика может послужить примером для других стран.

Речь, произнесенная главным советником Рольдоса, Хосе Карвахалем, суммировала основные подходы новой политики администрации следующим образом:

«Если партнер [Texaco] не желает принимать на себя риски, инвестировать в геологоразведочные работы или разрабатывать участки нефтяной концессии, другой партнер имеет право сделать такие инвестиции и затем перенять права владельца…

Мы считаем, что наши отношения с иностранными компаниями должны быть справедливыми; нам надо быть твердыми в этой борьбе; мы должны быть готовы ко всякого рода давлению, но мы не должны обнаруживать страх или комплекс неполноценности в переговорах с этими иностранцами».

В1980 году, накануне новогодних праздников, я принял решение. Начиналось новое десятилетие. Через 28 дней мне исполнится тридцать пять лет. Я решил, что в наступающем году я коренным образом изменю свою жизнь и начну строить ее по образу героев современности, таких как Хайме Рольдос и Омар Торрихос.

А потом случилось нечто невероятное. С точки зрения прибыльности фирмы, Бруно был самым успешным президентом за всю историю MAIN. Несмотря на это, Мак Холл уволил его — внезапно и без уведомления.

Увольнение Бруно произвело в MAIN эффект разорвавшейся бомбы. Компания гудела от споров и слухов. Само собой разумеется, у Бруно были свои враги, но даже они пришли в смятение. Для многих сотрудников было ясно, что основной причиной увольнения была зависть. В беседах за обеденным столом или за кофе они признавались, что, по их мнению, Холл почувствовал угрозу, исходящую от этого человека, который был на 20 с лишним лет моложе его и вывел прибыли фирмы на новую высоту.

— Холл не мог позволить, чтобы Бруно выглядел таким молодцом, — сказал кто-то. — Он не мог не знать, что Бруно займет его место, а его, старика, отпустят на подножный корм — это было всего лишь вопросом времени.

Как будто в доказательство этой версии Холл назначил новым президентом Пола Придди. Пол много лет занимал должность вице-президента. Это был дружелюбный человек, знающий инженер. Правда, на мой взгляд, он был вялым соглашателем, не знающим слова «нет». Он всегда прогнется перед боссом и уж не станет грозить ему взлетевшими прибылями.

Для меня увольнение Бруно было сокрушительным ударом. Он был моим наставником и играл решающую роль в наших международных проектах. Придди, напротив, занимался только внутренними проектами и знал очень мало, если вообще что-то знал, о настоящем содержании нашей работы за рубежом. Я не мог представить, в каком направлении будет двигаться компания. Позвонив Бруно домой, я нашел его пребывающим в философском настроении.

— Да, Джон, он же знал, что у него нет никаких причин увольнять меня, — сказал он о Холле. — Поэтому я настоял на очень выгодном выходном пособии — и получил его. Мак контролирует значительную часть голосующих акций, и, раз он принял такое решение, я уже ничего не мог сделать.

Бруно сообщил, что получил несколько предложений на руководящие посты в транснациональных банках, которые были нашими клиентами.

Я спросил его, что, по его мнению, мне делать.

— Будь осторожным, — посоветовал он. — Мак Холл утратил связь с реальностью. Но этого ему никто не скажет — особенно теперь, после того, что он сделал со мной.

В конце марта 1980 года, все еще под впечатлением от этого увольнения, получив отпуск, я отправился на яхте на Виргинские острова. Со мной была «Мери» — сотрудница MAIN. Хотя, выбирая место для путешествия, я не задумывался над этим, но сейчас понимаю, что прошлое тех мест сыграло свою роль в принятии решения, положившего начало исполнению моего новогоднего желания.

Первый намек появился тогда, когда мы, обогнув остров Сент-Джон, взяли курс на пролив Сэра Фрэнсиса Дрейка, отделяющий Американские Виргинские острова от Британских. Канал носил имя англичанина, грозы испанского флота. Это напомнило мне о моих частых размышлениях о пиратах и других исторических личностях, таких как Дрейк и сэр Генри Морган, которые грабили и воровали и все-таки были удостоены похвал — и даже посвящены в рыцари — за свои дела. Я часто спрашивал себя, почему я, воспитанный в уважении к этим людям, все-таки испытывал угрызения совести при мысли об эксплуатации таких стран, как Индонезия, Панама, Колумбия и Эквадор. Многие из моих героев: Этан Аллен, Томас Джефферсон, Джордж Вашингтон, Дэниел Бун, Дэйви Крокет, Льюис и Кларк (назову всего лишь несколько имен) эксплуатировали индейцев, рабов, захватывали не принадлежавшие им земли. Я цеплялся за эти примеры, чтобы ослабить свое чувство вины. Теперь, взяв курс на пролив Сэра Фрэнсиса Дрейка, я осознал глупость своих прошлых оправданий.

Я вспомнил некоторые вещи, на которые долгое время не обращал внимания. Этан Аллен провел несколько месяцев в тесных вонючих британских «плавучих тюрьмах», большую часть времени закованный в тридцатифунтовые кандалы, а затем был заключен в тюремный каземат в Англии. Он попал в плен в 1775 году в битве при Монреале, борясь за такие же идеалы, за какие сейчас сражались Хайме Рольдос и Омар Торрихос. Томас Джефферсон, Джордж Вашингтон и другие отцы-основатели рисковали своими жизнями за эти же идеи. Революция могла и не победить; они понимали: если проиграют, их повесят как предателей. Дэниел Бун, Дэйви Крокет, Льюис и Кларк тоже пережили немало и многое принесли в жертву.

А Дрейк и Морган? Я не очень уверенно ориентировался в этом периоде истории, но помнил, что протестантская Англия считала смертельной угрозой для себя католическую Испанию. Вполне возможно, Дрейк и Морган занялись пиратством не из тщеславия, а для того чтобы ударить прямо в сердце Испанской империи — в корабли с золотом — и защитить святую Англию и ее веру.

Эти мысли не покидали меня, пока мы шли по проливу, постоянно меняя галс, чтобы поймать ветер, медленно подходя к горным вершинам, выступающим из воды, — остров Грейт-Тэтч к северу и Сент-Джон к югу. Мери принесла мне пиво и включила песню Джимми Баффетта погромче. И все-таки, несмотря на окружавшую меня красоту и ощущение свободы, которое возникает, когда идешь под парусом, я чувствовал в себе злость. Я пытался отмахнуться от нее, с трудом глотая пиво.

Однако злость не отступала. Меня злили эти голоса из прошлого и то, что я использовал их для оправдания своей жадности. Я был зол на своих родителей, на Тилтон, за то что они нагрузили меня этими историческими знаниями. Я выпил еще пива. Я готов был убить Мака Холла за то, что он сделал с Бруно.

Мимо нас прошел деревянный парусник под флагом всех цветов радуги с вздымавшимися от ветра парусами по обеим сторонам. Поймав ветер, он шел по проливу. С борта нам махали человек шесть молодых мужчин и женщин — хиппи. На них были яркие саронги. На передней палубе возлежала совершенно голая парочка. И парусник, и вид этих молодых людей говорил о том, что они жили на борту яхты коммуной — современные пираты, свободные, наслаждавшиеся полной свободой.

Я попытался помахать им в ответ, но рука не слушалась меня. Я почувствовал, как меня захлестнула зависть. Стоя на палубе, Мери наблюдала за ними, пока парусник не исчез из виду.

— Тебе бы понравилась такая жизнь? — спросила она.

И тогда я понял. Это не имело отношения к моим родителям, школе Тилтон или Маку Холлу — я ненавидел свою жизнь. Свою. Ответственность за все нес я сам.

Мери что-то прокричала, показывая рукой перед собой. Она подошла поближе ко мне.

— Лейнстер-Бэй, — сказала она. — Сегодняшняя стоянка.

Вот она. Маленькая бухточка в береговой линии острова Сент-Джон, в которой пиратские корабли поджидали свою добычу — галеоны с золотом, проходившие мимо них вот в этом самом месте. Я подошел ближе, затем передал румпель Мери и двинулся на переднюю палубу. Пока она направляла нашу яхту в красивый залив и обходила банку Уотермелон, я наклонил и зачехлил кливер и вытащил якорь из якорного отсека. Мери ловко опустила основной парус. Я столкнул якорь; цепь с грохотом упала в кристально чистую воду, и яхта остановилась.

Когда мы устроились, Мери искупалась и пошла вздремнуть. Оставив ей записку, я на небольшой лодке на веслах добрался до берега и причалил как раз под развалинами стены старой сахарной плантации. Я долго сидел у воды, пытаясь ни о чем не думать, отбросить все чувства. Но ничего не получалось.

Позже, поднявшись по крутому холму, я обнаружил, что стою на раскрошившейся стене старинной плантации, глядя вниз на наш парусник. Я наблюдал, как солнце двигалось к закату по направлению к Карибскому морю. Картина казалась идиллической, но я знал, что лежавшая вокруг меня плантация была средоточием невысказанного страдания. Здесь погибли сотни африканских рабов, которые под ружейным прицелом строили роскошный особняк, убирали сахарный тростник, управляли приспособлениями, которые превращали сахар-сырец в ром. За спокойствием этого места пряталось прошлое, полное жестокости, так же как за ним пряталась ярость, бушевавшая во мне.

Солнце исчезло за гористым островом. Широкая ярко-красная арка перекинулась через небо. Море начало темнеть. Мне стало вдруг предельно ясно: я такой же работорговец, а моя работа в MAIN не ограничивалась только вовлечением бедных стран в глобальную империю с помощью огромных займов. Мои дутые прогнозы не были просто средством, гарантирующим моей стране право на свой «фунт живой плоти», когда ей понадобится нефть. Мое положение партнера вовсе не ограничивалось увеличением прибыльности фирмы. Моя работа затрагивала людей и их семьи — тех людей, которые были сродни умершим на строительстве стены, на которой я сейчас сидел; тех людей, которых я эксплуатировал.

В течение десяти лет я был последователем работорговцев, которые приходили в африканские джунгли, хватали мужчин и женщин и тащили на поджидавшие их корабли. Мой подход был, конечно, посовременнее и потише — мне не приходилось видеть умирающих людей, чувствовать запах разлагающейся плоти или слышать крики агонии. Но то, что я делал, было не менее страшно, поскольку возможность дистанцироваться от всего этого, не думать в своей работе о живых людях — о телах, о плоти, о предсмертных криках — в конечном итоге превращала меня в еще большего грешника.

Я опять посмотрел на яхту, борющуюся с отливом. Мери отдыхала на палубе, наверное, потягивала «Маргариту» и поджидала меня, чтобы вручить и мне бокал. И в этот момент, видя ее там в последнем свете уходящего дня, такую расслабленную, доверчивую, я почувствовал угрызения совести: что же я делаю с ней и со всеми своими сотрудниками, превращая их в ЭУ? Я делаю с ними то же, что Клодин сделала со мной, но только без ее прямоты. Я убеждал их стать работорговцами, соблазняя повышением зарплаты и продвижением по службе. При этом они, как и я, сами были прикованы к системе. Они тоже были рабами.

Я повернулся спиной к морю, заливу, ярко-красному небу. Я закрыл глаза, чтобы не видеть стены, которые были построены рабами, оторванными от своих домов в Африке. Я хотел выбросить все из головы. Открыв глаза, я увидел огромную сучковатую палку толщиной с бейсбольную биту, но раза в два длиннее. Я вскочил, схватил палку и начал колотить ею по каменным стенам. Я колотил по ним до тех пор, пока не упал в изнеможении. После этого я повалился в траву и лежал, наблюдая за плывущими надо мной облаками.

Наконец, я побрел обратно к лодке. Стоя на берегу, я смотрел на яхту, застывшую на якоре на лазурной воде, и знал, что мне надо делать. Я знал, что потеряю себя навеки, если снова вернусь к своей прежней жизни, к MAIN и всему тому, что она собой представляла. Повышения зарплаты, пенсии, страховка, привилегии, акции… Чем дольше я буду там оставаться, тем труднее будет выбраться оттуда. Я стал рабом. Я мог продолжать самобичевание, бить себя так, как колотил эту каменную стену, или бежать.

Через два дня я вернулся в Бостон. А 1 апреля 1980 года я вошел в кабинет Пола Придди и положил перед ним заявление об уходе.

Уйти из MAIN было не так-то просто. Пол Придди не поверил мне. «С первым апреля!» — дружелюбно подмигнул он.

Я заверил его, что все было абсолютно серьезно. Вспомнив совет Паулы, что я не должен ни с кем портить отношения или давать повод подозревать меня в разглашении информации об ЭУ, я выразил благодарность MAIN за все, что она сделала для меня. Однако мне нужно двигаться дальше. Я всегда мечтал написать о людях, с которыми познакомился за время работы в MAIN. Я сообщил, что собираюсь писать статьи для National Geographic и других журналов и продолжить свои путешествия. Я заверил его в своей преданности MAIN и поклялся, что буду восхвалять ее при любой возможности.

Наконец, Пол сдался.

Все остальные тоже пытались отговорить меня от этого поступка. Мне постоянно напоминали о моем успешном продвижении по службе и даже прозрачно намекали, что я не совсем в себе. Никто не хотел примириться с тем, что я уходил добровольно, во всяком случае отчасти, поскольку это заставляло их взглянуть на себя. Если я не был сумасшедшим, добровольно уходя из MAIN, значит, это они должны быть не в себе, оставаясь в ней. Проще было считать меня сумасшедшим.

Особенно неприятной для меня была реакция моих подчиненных. Они считали, что я бросаю их на произвол судьбы: ведь очевидного преемника не было. Однако я уже принял решение. После стольких лет метаний я был намерен все изменить.

К сожалению, все получилось не совсем так, как хотелось. Да, у меня больше не было постоянной работы. Моя доля акций не могла обеспечить меня достаточными средствами для безболезненного ухода на пенсию, поскольку я был отнюдь не полным партнером. Останься я в MAIN еще на несколько лет, быть бы мне сорокалетним миллионером, как когда-то мечталось; однако в 35 до этого было еще далеко. Да, холодный и унылый апрель выдался в тот год в Бостоне.

А потом позвонил Пол Придди. Он умолял меня срочно зайти к нему.

— Один из наших клиентов грозится уйти от нас, — сказал он. — Они обратились к нам в расчете на то, что именно ты будешь экспертом-свидетелем, представляющим их в суде.

Я долго раздумывал над этим предложением и, наконец, принял решение: садясь за стол напротив Пола, я назвал ему свою цену: агентское соглашение, более чем в три раза превышающее мою зарплату в MAIN. К моему удивлению, он согласился, и с этого момента начался новый этап моей карьеры в этой организации.

В течение следующих нескольких лет я работал высокооплачиваемым экспертом-свидетелем. Моими клиентами были преимущественно американские электроэнергетические компании, которые хотели построить новые электростанции, для чего им надо было получить разрешение от комиссии по коммунальному хозяйству. Одним из моих клиентов стала Public Service Company из Нью-Гемпшира. Моя работа заключалась в том, чтобы под присягой подтвердить экономическую осуществимость весьма спорного проекта — атомной электростанции в Сибруке.

Хотя я уже не был напрямую связан с Латинской Америкой, но тем не менее продолжал следить за развитием событий там. У меня как у эксперта-свидетеля было полно свободного времени между выступлениями в суде. Я общался с Паулой и возобновил старые знакомства со времен службы в Корпусе мира в Эквадоре, который внезапно оказался в фокусе мировой нефтяной политики.

Хайме Рольдос действовал. Выполняя свои предвыборные обещания, он начал широкомасштабное наступление на нефтяные компании. Похоже, он ясно видел то, чего не замечали по обе стороны Панамского канала — либо упускали из виду, либо намеренно не обращали на это внимания. Он улавливал подводные течения, грозившие обратить мир в глобальную империю и низвести граждан его страны до уровня рабов.

Читая о Рольдосе в газетах, я видел не только его ярую приверженность своему делу, но и способность улавливать глубинные явления. А эти явления все больше указывали на то, что мировая политика вступает в новую эпоху.

В ноябре 1980 года Картер проиграл на выборах Рональду Рейгану. Наиболее значительными факторами, оказавшими влияние на исход выборов, были соглашение по Каналу, достигнутое Картером с Торрихосом, и провал операции по спасению заложников в американском посольстве в Иране.

Однако происходило и нечто не столь явное. Вместо президента, чьей величайшей целью было достижение мира во всем мире и уменьшение зависимости США от нефти, пришел человек, веривший в то, что законное место США — на вершине мировой пирамиды, при поддержке военной силы, а контроль США над нефтяными месторождениями, где бы они ни находились, является частью «Замысла Провидения». Президента, установившего солнечные батареи на крыше Белого дома, заменил человек, который их демонтировал, едва вселившись в Овальный кабинет.

Возможно, Картер не был успешным политиком, но его видение Америки совпадало с тем, что было определено нашей Декларацией независимости. Сейчас, по прошествии времени, он представляется наивно старомодным, отголоском идеалов, на которых строилась наша страна и которые влекли наших дедов к ее берегам. В сравнении со своими ближайшими предшественниками и преемниками, Картер представляется аномалией. Его понимание мира коренным образом отличалось от понимания ЭУ.

Рейган, напротив, совершенно очевидно был строителем глобальной империи, слугой корпоратократии. Еще во время выборов я подумал, что его актерское прошлое вполне соответствовало ситуации: это был человек, знавший, что значит действовать по указке свыше. Он будет прислуживать людям, которые перемещаются из кабинетов генеральных директоров в правления банков и залы правительства и, на первый взгляд, прислуживают ему, но на самом деле руководят правительством, — таким людям, как вице-президент Джордж Х.У. Буш, госсекретарь Джордж Шульц, министр обороны Каспар Уайнбергер, Ричард Чейни, Ричард Хелмс и Роберт Макнамара.

Он будет защищать то, чего хотят эти люди: Америку, контролирующую весь мир и все его природные ресурсы; мир, подчиняющийся ее приказам; американских военных, насаждающих придуманные Америкой порядки; международную коммерческую и банковскую систему, обеспечивающую поддержку Америке как генеральному директору глобальной империи.

Когда я задумывался о будущем, мне казалось, что мы вступаем в удачный для ЭУ период. И в том, что я вышел из игры именно в это время, опять сказалась прихоть судьбы. Чем больше я размышлял обо всем этом, тем лучше себя чувствовал. Я знал, что выбрал правильное время. Однако у меня не было ясного представления о том, что же все это означает в долгосрочной перспективе.

Из истории я знал, что империи не живут вечно, поскольку маятник раскачивается в обе стороны. Я возлагал надежды на таких людей, как Рольдос, считая, что президент Эквадора понимал все тонкости происходящего. Я знал, что он восхищался Торрихосом и одобрял позицию Картера в отношении Панамского канала.

Я был уверен, что Рольдос не споткнется и будет решительным в своих действиях. Я мог только надеяться, что его стойкость вдохновит многих руководителей других стран, для которых он и Торрихос станут примером.

В начале 1981 года администрация Рольдоса представила конгрессу Эквадора новый закон об углеводородах. Воплощенный в жизнь, он привел бы к реформированию отношений государства с нефтяными компаниями. Он считался во многих отношениях революционным и даже радикальным. Его последствия сказались бы далеко за пределами Эквадора — во многих странах Латинской Америки и всего мира.

Реакция нефтяных компаний была предсказуема: они задействовали все средства. Их PR-специалисты делали все, чтобы скомпрометировать Хайме Рольдоса; их лоббисты появились в Кито и Вашингтоне с портфелями, полными угроз и взяток. Они пытались изобразить первого демократически избранного президента Эквадора еще одним Кастро. Но это не устрашило Рольдоса. Его ответным действием было разоблачение заговора между политиками и нефтяными компаниями — и религиозными организациями. Он открыто обвинил Летний институт лингвистики в сотрудничестве с нефтяными компаниями и решительно, возможно, слишком опрометчиво, приказал ЛИЛ как можно быстрее убраться из страны.

Через несколько недель после представления пакета законов конгрессу и высылки миссионеров ЛИЛ он предупредил все работавшие в стране иностранные компании, включая нефтяные, что им придется покинуть страну, если их действия не будут направлены на улучшение жизни народа Эквадора. Выступив с программной речью на олимпийском стадионе Атахуальпа в Кито, он направился в небольшую общину на юге Эквадора.

Там он и погиб в авиакатастрофе 24 мая 1981 года при крушении вертолета.

Мир был потрясен. Латиноамериканцы пришли в ярость. Все газеты полушария пестрели заголовками: «Убит ЦРУ!». Помимо того что он вызывал ненависть у Вашингтона и нефтяных компаний, многие обстоятельства его гибели говорили в пользу этих обвинений; вновь открывшиеся факты еще больше усиливали эти подозрения.

Хотя ничего не удалось доказать, но свидетели утверждают, что Рольдос, предупрежденный о готовящемся на него покушении, предпринял некоторые меры предосторожности. В частности, для поездок ему готовили два вертолета. В последний момент один из офицеров безопасности убедил его воспользоваться запасным вертолетом.

Вертолет был взорван.

Несмотря на бурную реакцию в мире, американские средства массовой информации практически не уделили внимания этому событию.

Новым президентом Эквадора стал Освальдо Уртадо. Он вернул в страну ЛИЛ и его нефтяных спонсоров. К концу года он начал амбициозную программу, предусматривавшую увеличение числа нефтяных скважин Texaco и других нефтяных компаний в заливе Гуаякиль и бассейне Амазонки.

Омар Торрихос, высоко ценивший Рольдоса, называл его братом. Он признавался, что по ночам ему мерещатся кошмары, будто его самого убивают; он видел себя падающим с неба в гигантском огненном шаре. Эти сны оказались вещими.

Я был ошеломлен смертью Рольдоса, но, возможно, мне-то как раз удивляться не надо было. Что бы то ни было, а наивным меня нельзя было назвать. Я знал об Арбенсе, Моссадыке, Альенде и о многих других, чьи имена не появились в газетах и учебниках истории, но чьи жизни были разрушены и даже прерваны, потому что они осмелились выступить против корпоратократии. И тем не менее я был потрясен. Все было сделано настолько прямолинейно и незатейливо.

После нашего феноменального успеха в Саудовской Аравии я считал, что подобные бесстыдно неприкрытые действия ушли в прошлое. Я думал, что шакалов отправили в зоопарки. Теперь я убедился, что был неправ. Я не сомневался, что гибель Рольдоса — это не просто несчастный случай. Здесь были налицо все признаки умышленного устранения, организованного ЦРУ. Я понимал, что жестокость этого убийства была преднамеренной: это было предупреждение. Администрация Рейгана, вкупе со сразу же приобретенным Рейганом имиджем голливудского ковбоя, сначала стреляющего, потом думающего, была идеальным средством для передачи этого предупреждения. Шакалы вернулись и хотели, чтобы об этом знали Омар Торрихос и все остальные, которые могли бы присоединиться к крестовому походу против корпоратократии.

Но Торрихос был тверд. Как и Рольдос, он не испугался. Он тоже изгнал из страны Летний институт лингвистики и категорически отверг настойчивые требования администрации Рейгана пересмотреть соглашение по Каналу.

Через два месяца после смерти Рольдоса ночной кошмар Торрихоса стал явью: он погиб в авиакатастрофе. Это случилось 31 июля 1981 года.

Латинская Америка и весь мир гудели. Торрихос пользовался известностью в мире; его уважали как человека, заставившего Соединенные Штаты вернуть Панамский канал его законным владельцам; его уважали за то, что он продолжал противостоять Рональду Рейгану. Это был борец за права человека; глава государства, открывшего свои двери изгоям всех политических режимов, вне зависимости от идеологической окраски, включая шаха Ирана; харизматичный борец за социальную справедливость; многие считали, что он будет выдвинут на получение Нобелевской премии мира. Теперь он был мертв. И опять в газетах появились заголовки «Убит ЦРУ».

Книга Грэма Грина «Знакомство с генералом», материал для которой он собирал в той поездке, когда мы встретились с ним в отеле «Панама», начинается так:

«В августе 1981 года, когда я уже собрал чемодан для своей пятой поездки в Панаму, мне сообщили по телефону о смерти генерала Омара Торрихоса Эрреры, моего друга и гостеприимного хозяина. Небольшой самолет, в котором он летел в свой домик в Коклесито в горах Панамы, разбился. Все пассажиры погибли. Через несколько дней я услышал в телефонной трубке голос сотрудника службы его охраны, сержанта Чучу — так называли Хосе де Хесус Мартинеса, бывшего профессора марксистской философии Панамского университета, профессора математики и поэта. Он сказал мне: «В самолете была бомба. Я знаю, что там была бомба, но по телефону не могу сказать, почему».

Повсюду люди скорбели по поводу смерти этого человека, который завоевал репутацию защитника бедных и обездоленных; от Вашингтона требовали начать расследование деятельности ЦРУ. Однако этому не суждено было случиться. У Торрихоса были враги, ненавидевшие его; в их число входили люди, имевшие огромную власть. При жизни он находился в открытой конфронтации с президентом Рейганом, вице-президентом Бушем, министром обороны США Уайнбергером, с Объединенным командованием штабов — американским генштабом, а также с руководителями многих влиятельных корпораций.

Особенно приводили в ярость военное руководство положения договора Торрихоса — Картера, предусматривавшие закрытие Школы обеих Америк и Центра Южного командования армии США по обучению ведению военных действий в тропиках. Новый договор ставил перед военными серьезные проблемы. Либо им необходимо было найти способы обойти эти положения, либо подыскать другую страну, готовую расположить у себя эти центры, — маловероятная перспектива в последние десятилетия XX века. Конечно, был и другой вариант: избавиться от Торрихоса и пересмотреть договор с его преемником.

Среди врагов Торрихоса были крупные международные корпорации. Большинство из них имели тесные связи с американскими политиками; они использовали латиноамериканский наемный труд и природные ресурсы — нефть, лес, олово, медь, бокситы, сельскохозяйственные угодья. Это были фирмы, представлявшие обрабатывающую промышленность, телекоммуникационные компании, транспортно-перевозочные конгломераты, включая судоходные компании, инжиниринговые и прочие корпорации, работающие в области создания техники и использования новых технологий.

Bechtel Group, Inc. была наиболее ярким примером удобных отношений между частными компаниями и правительством США. Я хорошо был знаком с Bechtel: мы в MAIN близко сотрудничали с этой компанией; ее главный архитектор стал моим другом. Bechtel была одной из наиболее влиятельных инженерных и конструкторских фирм в Соединенных Штатах. Ее президентами и руководящими сотрудниками были Джордж Шульц и Каспар Уайнбергер, которые ненавидели Торрихоса за то, что тот имел дерзость предпочесть японский план строительства нового канала взамен существующего, как более экономически эффективного. Такой ход не просто передавал владение Каналом от Соединенных Штатов Панаме, но и исключал Bechtel из участия в самом захватывающем и потенциально очень прибыльном инженерном проекте века.

Торрихос не побоялся встать на пути у этих людей. Он сделал это вежливо, с обаянием и изрядным чувством юмора. А теперь он был мертв, и его заменил подмастерье —

Мануэль Норьега, человек, не обладавший умом, харизмой и знаниями Торрихоса, человек, который, как многие подозревали, не имел никаких шансов против рейганов, бушей и нефтяных королей мира.

Лично меня эта трагедия внутренне опустошила. Много часов провел я, вспоминая наши разговоры с Торрихосом. Как-то ночью я долго сидел, уставившись на фотографию в журнале и вспоминая свой первый вечер в Панаме, поездку в такси под дождем, гигантский плакат на улице. «Идеал Омара — свобода; еще не изобретена та ракета, которая может убить идею». Воспоминание об этом лозунге сейчас заставило меня передернуться — точно так же, как и в ту дождливую ночь.

Тогда я не мог знать, что Торрихос добьется от Картера возвращения Панамского канала людям, которые должны были им владеть по праву; что эта победа, равно как и его попытки примирить латиноамериканских социалистов и диктаторов, приведет в ярость администрацию Рейгана — Буша до такой степени, что они посчитают необходимым устранить его. Я не мог знать, что однажды ночью его убьют во время самого обычного полета в его самолете марки Twin Otter, а у большинства людей за пределами США не будет и тени сомнения в том, что смерть пятидесятидвухлетнего Торрихоса была очередным заказным убийством ЦРУ.

Если бы Торрихос остался жив, он бы нашел способ успокоить нараставшее насилие, охватившее многие страны Центральной и Латинской Америки. Учитывая то, что он успел сделать, можно предположить, что он сумел бы сдержать разорение международными нефтяными компаниями амазонских регионов Эквадора, Колумбии и Перу. И одним из результатов этого шага стало бы сокращение числа ужасных конфликтов, которые Вашингтон называет нарковойнами и терроризмом, а Торрихос расценил бы как действия, предпринятые отчаявшимися людьми для защиты своих домов и семей. И что еще важнее, я уверен — он бы стал примером для новых поколений лидеров в обеих Америках, Африке и Азии — вот этого ЦРУ, УНБ и ЭУ не могли допустить.

К моменту смерти Торрихоса я не виделся с Паулой уже несколько месяцев. Я встречался с другими женщинами, в частности, с Уинифред Грант, молодой сотрудницей, специалистом по планированию окружающей среды, с которой познакомился в MAIN. Ее отец был главным архитектором в Bechtel. Паула встречалась с колумбийским журналистом. Мы остались друзьями, но договорились прервать наши романтические отношения.

Я сражался со своей работой эксперта-свидетеля, в частности обосновывая необходимость строительства атомной электростанции в Сибруке. Часто мне казалось, что я снова продался, попросту вернулся к старому только из-за денег. Уинифред мне очень помогла в этот период. Она была до мозга костей сторонницей защиты окружающей среды, но при этом понимала, что потребность в электроэнергии постоянно возрастает. Она выросла в районе Беркли в Сан-Франциско Ист-Бэй и окончила Калифорнийский университет Беркли. Это была свободомыслящая девушка, и ее взгляды контрастировали с пуританскими взглядами моих родителей и Энн.

Осенью 1981 года Уинифред взяла длительный отпуск в MAIN. Мы отправились на яхте вдоль Атлантического побережья на юг, к Флориде. Мы не торопились и часто подолгу останавливались в различных портах: я вылетал в другие города, чтобы выступать в судах в качестве эксперта-свидетеля. В конце концов, мы добрались до Уэст-Палм-Бич во Флориде и сняли там квартиру. Мы поженились, 17 мая 1982 года у нас родилась дочь, Джессика. Мне было тридцать шесть. Я был значительно старше остальных мужчин, посещавших занятия для будущих отцов.

В мою работу по делу Сибрука входила, в частности, задача убедить комиссию по коммунальным услугам Нью-Гемпшира в том, что получение электричества на основе атомной энергии было лучшим и наиболее экономичным решением для штата. К сожалению, чем глубже я изучал этот вопрос, тем больше начинал сомневаться в правоте своих аргументов. В научной литературе того времени не было единого взгляда на эту проблему: новые исследования данной темы все больше склонялись к тому, что многие альтернативные методы получения электроэнергии существенно превосходят атомную энергетику в техническом и экономическом отношении.

Кроме того, постепенно ученые отходили от старой точки зрения на безопасность атомной энергии. Возникли серьезные вопросы о надежности систем поддержки, об обучении операторов, о том, что людям свойственно время от времени совершать ошибки, о старении оборудования, о сложности утилизации ядерных отходов. Лично меня беспокоила та позиция, которую я должен был защищать, поскольку получал деньги за это, причем, защищать под присягой в суде. В то же время я убеждался, что новые технологии предлагали такие методы получения электричества, которые могли бы улучшить окружающую среду. В частности, технология производства электроэнергии из того, что принято считать отходами.

В один прекрасный день я уведомил руководство электроэнергетической компании Нью-Гемпшира, что больше не могу свидетельствовать в суде от их имени. Я отказался от этой весьма прибыльной работы и решил создать компанию, которая будет продвигать новые технологии, перенося их с чертежных досок в область практического применения. Уинифред поддержала меня в этом, несмотря на неясную перспективу этого предприятия и тот факт, что она впервые вступала в семейную жизнь.

Через несколько месяцев после рождения Джессики в 1982 году я основал Independent Power Systems, IPS — «Независимые энергосистемы» — компанию, в задачу которой входили разработка проектов электростанций, дружественных окружающей среде, а также популяризация самой идеи таких станций. Это был исключительно рискованный бизнес, в котором большинство наших конкурентов, в конце концов, потерпели неудачу. Однако опять на выручку пришли «случайные совпадения». Я был уверен, что помощь, которая вдруг откуда-то появлялась, на самом деле была наградой за мои былые заслуги и мой обет молчания.

Бруно Замботти занял высокую должность в Межамериканском банке развития. Он согласился стать членом правления IPS и помочь с финансированием молодой компании.

Мы получили поддержку от Bankers Trust; ESI Energy, Prudential Insurance Company, Chadbourne and Parke (крупнейшей юридической фирмы Уолл-стрит, партнером в которой был бывший сенатор, кандидат в президенты и госсекретарь Эд Маски); от Riley Stoker Corporation (инжиниринговой фирмы, которой владела Ashland Oil Company, разрабатывавшая и производившая сложные агрегаты для электростанций). Нас поддержал даже конгресс: он освободил компанию от уплаты некоторых налогов и в последующем отдавал нам предпочтение перед нашими конкурентами.

В1986 году IPS и Bechtel одновременно, но независимо друг от друга начали строительство электростанций, использовавших новейшую, по последнему слову науки технологию сжигания отработанной угольной породы без образования кислотных дождей. К концу десятилетия эти две электростанции модернизировали отрасль и внесли значительный вклад в принятие федеральных законов об охране окружающей среды, доказав раз и навсегда, что многие так называемые отходы вполне применимы для производства электроэнергии, а уголь можно сжигать без образования веществ, вызывающих кислотные дожди, таким образом опровергнув традиционные уверения электроэнергетических компаний в обратном.

Наша электростанция также доказала, что не апробированные современные технологии могут финансироваться небольшой независимой компанией через Уолл-стрит и другими традиционными методами. Дополнительным преимуществом было то, что наша станция передавала так называемое сбросное тепло для обогрева трех с половиной акров гидропонных теплиц, а не в охладительные бассейны и градирни.

Должность президента IPS позволяла мне получить полное представление об энергетической промышленности изнутри. Я имел дело с самыми влиятельными людьми в этой области: юристами, лоббистами, банкирами и руководителями крупнейших фирм. Кроме того, на моей стороне было еще одно преимущество. Мой тесть проработал в Bechtel более 30 лет, достиг должности главного архитектора, а теперь руководил строительством города в Саудовской Аравии — прямое следствие моей работы в начале 1970-х, во время операции по отмыванию денег Саудовской Аравии. Уинифред выросла в Сан-Франциско, где расположен головной офис фирмы, и тоже была членом «корпоративной семьи»: после окончания отделения Калифорнийского университета в Беркли она работала в Bechtel.

Энергетика претерпевала значительную реструктуризацию. Крупные инженерные фирмы стремились вытеснить энергетические компании, которые до сих пор пользовались преимуществами местных монополистов, — или хотя бы стать конкурентами энергетиков. Свертывание государственного участия и регулирования стало лозунгом момента; правила стремительно менялись.

Для амбициозных людей появилась масса возможностей воспользоваться преимуществами ситуации, которая ставила в тупик суды и конгресс. Воротилы бизнеса назвали происходящее «освоением Дикого Запада эры энергетики».

Одной из жертв этого процесса стала MAIN. Как и предсказывал Бруно, Мак Холл утратил связь с реальностью, и никто не осмеливался указать ему на это. Полу Придди так и не удалось установить контроль над фирмой, и руководство MAIN не только не воспользовалось кардинальными переменами в промышленности, но и допустило несколько роковых ошибок.

Всего через несколько лет после того, как Бруно добился рекордных прибылей, MAIN оказалась в исключительно тяжелой финансовой ситуации. Партнеры решили продать MAIN одной из крупнейших инженерно-строительных компаний, которая сумела сориентироваться в ситуации.

В 1980 году я получил почти по 30 долларов за акцию; четыре года спустя другим партнерам MAIN пришлось довольствоваться меньше чем половиной этой суммы. Так 100 лет гордого существования фирмы закончились унижением. Мне грустно было наблюдать закат фирмы, но это доказало, что я поступил правильно, уйдя именно тогда. Фирма еще некоторое время просуществовала под своим именем, но затем и имя поменяли. Некогда столь весомое во всем мире название ушло в небытие.

MAIN — это пример компании, которая не смогла выжить в атмосфере перемен в индустрии. Полной противоположностью ей оказалась компания Enron, за взлетом которой мы, знающие эту отрасль изнутри, следили, как зачарованные. Одна из наиболее быстро растущих фирм в отрасли, она, возникнув, казалось бы, ниоткуда, немедленно начала проворачивать гигантские сделки.

Обычно любому заседанию предшествуют несколько минут общих разговоров, пока участники рассаживаются, наливают кофе, раскладывают бумаги. Тогда все разговоры крутились вокруг Enron. Непосвященные не могли понять, как удается Enron творить подобные чудеса. Посвященные же только улыбались и молчали. Иногда, в ответ на настойчивые расспросы, они говорили о новых методах в управлении, о «творческом подходе к финансированию», о том, что компания берет на работу людей, знающих, как пройти коридорами власти во всех столицах мира.

Мне все это очень напоминало новый вариант старой технологии ЭУ. Глобальная империя наступала победным маршем.

Те из нас, кто интересовался нефтяной промышленностью и международными событиями, частенько обсуждали и другую тему — сына вице-президента, Джорджа У. Буша. Его первая энергетическая компания, Arbusto (в переводе с испанского — «куст»), будучи несостоятельной, в 1984 году спаслась слиянием с фирмой Spectrum7, которая затем оказалась на грани банкротства и в 1986 году была куплена Harken Energy Corporation, в которой Джордж У. Буш остался членом правления и консультантом с зарплатой 120 тысяч долларов в год.

Мы все считали, что решающим фактором в таком назначении было вице-президентство его отца, поскольку послужной список Буша-младшего в нефтяной сфере никак не оправдывал подобного выбора. И, конечно, совсем неслучайно Harken использовала ситуацию и вышла на международный рынок впервые за всю историю своего существования, начав активные поиски возможностей для нефтяных инвестиций на Ближнем Востоке.

Журнал Vanity Fair писал: «Как только Буш занял место в правлении, с Harken стали происходить чудесные вещи: новые инвестиции, неожиданные источники финансирования, удачно полученные права на бурение».

В 1989 году Amoco вела переговоры с правительством Бахрейна о получении прав на офшорное бурение. В это время вице-президент Буш был избран президентом. Вскоре после этого Майкл Амин, консультант Госдепартамента, в обязанности которого входило инструктирование вновь назначенного посла США в Бахрейне, Чарльза

Хостлера, организовал серию встреч правительства Бахрейна и Harken Energy. Неожиданно Amoco поменяли на Harken. И хотя Harken раньше занималась бурением только на юго-востоке США и никогда не производила офшорного бурения, она получала эксклюзивные права на офшорное бурение в Бахрейне — случай беспрецедентный в арабском мире. В течение следующих недель цены на акции Harken Energy повысились больше чем на 20 процентов — с 4,5 долларов за акцию до 5,5.

Даже бывалые работники отрасли были шокированы произошедшим в Бахрейне. «Надеюсь, Дж. У. Буш не задумал ничего такого, за что придется расплачиваться его отцу», — сказал мой друг-юрист, работавший в энергетике, ярый сторонник республиканцев. Мы наслаждались коктейлем в баре на углу Уолл-стрит, на самом верху здания Всемирного торгового центра. Он был в смятении. «Неужели это действительно стоит того, — продолжал он, печально покачав головой. — Стоит ли рисковать должностью президента ради карьеры сына?»

Я был меньше удивлен, чем мои знакомые: у меня была своя точка зрения. Я работал на правительства Кувейта, Саудовской Аравии, Египта и Ирана, я был знаком с современной политикой на Ближнем Востоке, и мне было известно, что Буш, как и руководство Enron, был частью того, что создал я сам и мои коллеги ЭУ; все они были феодалами и плантаторами.

В тот период моей жизни я пришел к пониманию, что мы вступили в новую эру экономики. То, чему положил начало Роберт Макнамара — человек, служивший мне примером, — в свою бытность секретарем по вопросам обороны и президентом Всемирного банка, обострилось свыше моих самых мрачных ожиданий. Подход Макнамары к экономике, основанный на кейнсианском учении, его пропаганда агрессивного руководства стали широко распространяться. Понятие ЭУ было расширено и стало применяться к руководителям всех типов в самых разнообразных сферах. Возможно, их не всегда отбирало и проверяло УНБ, но они выполняли сходные функции.

Теперь единственное различие заключалось в том, что у корпоративных руководителей — ЭУ не всегда была необходимость использовать средства международного банковского сообщества. В то время как старая, то есть моя, ветвь продолжала разрастаться, молодая поросль на ней становилась все более ядовитой. Молодые мужчины и женщины, выросшие из среднего руководящего звена в 1980-е годы, были твердо уверены в том, что цель оправдывает средства. Глобальная империя представляла собой просто путь к повышению прибылей.

В той сфере, где я работал, появились новые тенденции. «Акт о предприятиях коммунальной сферы» (PURPA) был принят конгрессом в 1978 году, прошел через несколько юридических инстанций и в конце концов стал законом в 1982 году. Конгресс первоначально предполагал, что закон будет поощрять разработку альтернативного топлива и других новаторских подходов в производстве электроэнергии, осуществляемых небольшими независимыми компаниями, такими, как моя. Этот закон обязывал крупные электрические компании покупать энергию, произведенную маленькими компаниями, по разумным ценам. Такая политика была результатом стремления Картера снизить зависимость США от нефти — любой нефти, не только импортируемой. Изначально закон принимался для того, чтобы поощрить разработку альтернативных источников энергии и одновременно развитие независимых компаний, которые отражали предпринимательский дух Америки. Однако на деле все обернулось иначе.

В 1980-е и в начале 1990-х упор стали делать не на предпринимательство, а на дерегулирование. Я наблюдал, как большая часть других мелких независимых компаний поглощается большими инженерными и строительными фирмами и самими предприятиями коммунального хозяйства. Последние нашли лазейку в законе, позволявшую им создавать холдинговые компании, которые могли владеть и регулируемыми государством коммунальными предприятиями, и нерегулируемыми независимыми корпорациями — производителями энергии. Многие из них развернули агрессивные программы, направленные на приведение независимых фирм к банкротству для последующей их покупки. Другие просто создали свои аналоги независимых компаний с нуля.

Идея уменьшения нашей зависимости от нефти умерла сама собой. Рейган был в глубоком долгу у нефтяных компаний; Буш сделал себе состояние на нефти. Большинство ключевых игроков и членов кабинета в обеих администрациях участвовали либо в нефтяном бизнесе, либо в строительных и инженерных компаниях, тесно связанных с этим бизнесом. Да и в конечном итоге нефть и строительство не были делом только одной партии: с ними работали и от них получали деньги и многие демократы.

IPS продолжала выступать за энергию, безопасную для окружающей среды. Мы были привержены целям PURPA, и жизнь наша складывалась неплохо. Мы были одной из немногих независимых компаний, которые не только выжили, но и процветали. Я не сомневаюсь, что основной причиной тому была моя прошлая служба корпоратократии.

То, что происходило в энергетике, отражало тенденцию, захлестнувшую весь мир. Забота о социальном благополучии, об окружающей среде и других аспектах качества жизни уступила место жадности. Особое значение придавалось развитию частных фирм. Поначалу это обосновывалось теоретически; в частности, тем, что капитализм превосходит социализм и должен победить его. Однако потом выяснилось, что в таком обосновании нет нужды. Просто было принято априори, что проект, финансируемый состоятельными частными инвесторами, изначально лучше того, который финансируется правительством. Международные организации, такие как Всемирный банк, немедленно стали сторонниками таких взглядов и начали выступать за прекращение госрегулирования и приватизацию систем водоснабжения, канализации и водоочистки, коммуникации и связи, энергетических систем и других, ранее находившихся в ведении правительства.

В результате это позволило распространить концепцию ЭУ на более широкие сообщества, подбирать сотрудников из разнообразных фирм для выполнения задач, которые ранее считались прерогативой избранных — членов эксклюзивного клуба. Эти сотрудники разлетелись по планете. Они выискивали самую дешевую рабочую силу, легкодоступные ресурсы, крупнейшие рынки. Они были беспощадны. Как и их предшественники — ЭУ, вроде меня, в Индонезии, Панаме, Колумбии, — они сумели обосновать свои неблаговидные действия. Как и мы, они заманивали в свои сети целые общества и страны. Они обещали богатство: страны могли выбраться из долгов с помощью частного сектора. Они строили школы и автодороги, дарили телефоны и телевизоры, предоставляли бесплатные медицинские услуги. Однако, открыв источник более дешевой рабочей силы и доступные ресурсы в другом месте, они тут же сворачивали свою деятельность. Когда они покидали сообщество, в котором поселили надежду, последствия были самыми ужасными, но они делали это без тени сомнения, не чувствуя ни малейших укоров совести.

Иногда я думал: а влияет ли это каким-то образом на их психику? Чувствуют ли они временами сомнения, как это было со мной? Стояли ли они когда-нибудь на берегу загаженного канала, наблюдая, как в нем купается молодая женщина, в то время как выше по течению испражняется старик? Неужели больше не осталось говардов паркеров, способных задать неудобные вопросы?

Хотя я радовался успеху IPS и наслаждался семейной жизнью, временами меня мучила жесточайшая депрессия. Я был отцом маленькой девочки, и меня беспокоило, какое будущее мы оставим ей в наследство. Меня подавляло чувство вины за ту роль, которую я когда-то играл.

Оглядываясь назад, я не мог не видеть пугающей исторической тенденции. Современная международная финансовая система была создана в конце Второй мировой войны на встрече лидеров многочисленных стран, проходившей в Бреттон-Вудс, в Нью-Гемпшире — моем родном штате. Всемирный банк и Международный валютный фонд были созданы для реконструкции разоренной Европы и достигли замечательных успехов. Система быстро расширялась и вскоре была официально одобрена всеми крупнейшими союзниками Соединенных Штатов и провозглашена панацеей от угнетения. Мы были уверены, что она спасет нас от смертельных когтей коммунизма.

Но я не мог не задумываться о том, к чему нас все это может привести. К концу 1980-х годов, после развала Советского Союза и международного коммунистического движения стало очевидно, что победа над коммунизмом не могла быть самоцелью; настолько же очевидным было и то, что глобальная империя, выросшая из капитализма, теперь будет свободно править. Джим Гаррисон, президент форума «Ситуация в мире» (State of the World), пишет:

«Если посмотреть на процесс в целом, интеграция мира, особенно в терминах экономической глобализации и мифических качеств «свободного рыночного» капитализма, представляет собой ничто иное, как своего рода «империю»… Ни одна страна на Земле не смогла устоять перед неодолимым магнетизмом глобализации. Единицам удалось избежать «структурной адаптации» и «обусловленности» Всемирного банка, Международного валютного фонда или Всемирной торговой организации. Эти международные финансовые учреждения, как бы несовершенны они ни были, по-прежнему определяют, что значит экономическая глобализация, каковы правила, кого следует поощрить за послушание, а кого наказать за нарушения. Сила глобализации такова, что еще при нашей жизни мы станем свидетелями интеграции (пусть и не в равной степени) всех национальных экономик в мире в единую глобальную рыночную систему».

Размышляя над всем этим, я решил, что пришло время возобновить работу над моей книгой откровений «Совесть экономического убийцы». Я не делал ни малейшей попытки держать эту работу в тайне. Даже и сегодня я не принадлежу к тем писателям, которые могут работать в одиночестве. Мне необходимо обсуждать с кем-то свою работу. Я получаю вдохновение от общения с людьми; я прошу их помочь мне вспомнить и правильно выстроить события прошлого. Я люблю зачитывать отрывки друзьям, чтобы услышать их мнение. Я понимаю, что это может быть рискованным, но не знаю, как писать по-другому. Поэтому не стало секретом и то, что я пишу книгу о своей работе в MAIN.

Однажды днем мне позвонил бывший партнер MAIN и предложил очень выгодную работу: должность консультанта в Stone&Webster (SWEC). В то время это была одна из крупнейших инженерных и строительных компаний; она пыталась захватить ведущие позиции в меняющемся мире энергетики. Мой бывший сослуживец объяснил, что я буду работать в их новом подразделении, созданном по образу таких компаний, как моя собственная IPS. Я с облегчением узнал, что мне не придется участвовать ни в каких международных или связанных с деятельностью ЭУ проектах.

По его словам, от меня вообще много не требовалось. Я был одним из немногих, кто основал и руководил процветающей независимой энергетической компанией; у меня была превосходная репутация в отрасли. Компания SWEC была заинтересована в том, чтобы использовать мое резюме и иметь меня в списке своих советников, что было абсолютно законно и являлось обычной практикой в отрасли. Это предложение было особенно привлекательным для меня, поскольку вследствие некоторых обстоятельств я подумывал о продаже IPS. Стабильная работа в SWEC с очень высокой зарплатой была как нельзя кстати.

В тот же день, когда я был принят на работу, генеральный директор SWEC пригласил меня пообедать. Некоторое время мы болтали о разном, и я вдруг понял, что какая-то часть меня стремилась вернуться в консультанты: забыть об ответственности, которую влекло за собой управление сложной энергетической компанией; об ответственности за сотню людей, работавших на строительстве электростанции, об обязательствах, налагаемых строительством и управлением энергетическими предприятиями. Я уже знал, как потратить ту немалую зарплату, которую он собирался мне предложить. Я решил использовать ее, в частности, на создание неприбыльной организации.

За десертом он заговорил о моей книге «Без стресса», которая к тому времени была уже опубликована. Он рассказал, что слышал о ней много хорошего. А потом он посмотрел мне прямо в глаза.

— А вы собираетесь писать еще что-нибудь?

Во мне все сжалось. Я понял, в чем было дело. Я не колебался ни минуты.

— Нет, — сказал я. — В настоящее время я не собираюсь писать никаких книг.

— Рад это слышать, — сказал он. — Наша компания дорожит своими секретами. Как и MAIN.

— Я понимаю.

Он откинулся на спинку стула, улыбнулся и, похоже, расслабился.

— Конечно, такие книги, как ваша последняя, о стрессе, вполне допустимы. Иногда они даже помогают в карьере. Будучи консультантом в SWEC, вы свободно можете публиковать подобные работы.

Он посмотрел на меня, ожидая ответа.

— Приятно слышать.

— Да, вы можете писать такие книги абсолютно свободно. Однако стоит ли говорить о том, что вы не должны никогда упоминать в них названия фирмы и писать о чем бы то ни было, имеющем отношение к природе нашего бизнеса, а также о вашей работе в MAIN. Вы не будете писать о политике, об отношениях с международными банками, о проектах по развитию.

Он впился в меня взглядом.

— Это обычный вопрос конфиденциальности.

— Само собой разумеется, — заверил я.

Мне показалось, что на какое-то мгновение мое сердце остановилось. Вернулось знакомое ощущение, напоминавшее то, которое я испытывал, общаясь с Говардом Паркером в Индонезии или путешествуя по столице Панамы с Фиделем, или сидя в колумбийском кафе с Паулой. Я опять продавался — опять. Это не была взятка в юридическом смысле; для компании было абсолютно законным платить за включение моего имени в списки своих сотрудников, за мои советы, за то, что я время от времени появляюсь на заседаниях; однако я понимал действительную причину, по которой меня взяли на работу.

Он предложил мне оклад, равный окладу руководящего сотрудника фирмы.

Вечером того же дня я сидел в аэропорту, оглушенный, ожидая своего рейса во Флориду. Я ощущал себя проституткой. Даже хуже: я чувствовал, что предал свою дочь, свою семью, свою страну. И все же, говорил я себе, у меня не было выбора. Я знал: если не приму эту взятку, за ней последует кое-что более опасное.

Торрихос погиб, но Панама продолжала занимать особое место в моем сердце. Живя в Южной Флориде, я имел возможность пользоваться разнообразными источниками информации о текущих событиях в Центральной Америке. Дело Торрихоса продолжало жить, хотя оно и воплощалось в жизнь людьми, не наделенными в такой же степени состраданием и силой характера. Попытки сгладить противоречия в Западном полушарии продолжались и после его смерти. Панама была намерена заставить Соединенные Штаты жить в соответствии с условиями Панамского соглашения.

Преемник Торрихоса, Мануэль Норьега поначалу казался преисполненным желания следовать путем своего наставника. Я не был знаком с Норьегой лично, но, судя по всему, сначала он пытался поддерживать бедных и угнетенных Латинской Америки. Одним из его важнейших проектов оставалось продолжение изучения возможности строительства нового канала. Предполагалось, что финансирование и само строительство будет осуществляться японцами. Естественно, он встретил сильное сопротивление со стороны Вашингтона и частных американских компаний. Сам Норьега писал:

«Госсекретарь Шульц в прошлом был одним из руководителей международной компании Bechtel; министр обороны Каспар Уайнбергер был вице-президентом Bechtel. Bechtel изо всех сил стремилась заполучить миллионные прибыли от строительства канала. Администрация Рейгана и Буша боялась, что проект получит Япония; дело было не только в якобы заботе о безопасности; речь шла о конкуренции в бизнесе. Американские компании могли потерять миллиарды долларов».

Но Норьега — это не Торрихос. В нем не было харизмы и прямоты, которыми обладал его бывший руководитель. Со временем он приобрел нехорошую репутацию человека, связанного с коррупцией и наркоторговлей. Его даже подозревали в организации убийства своего политического соперника, Уго Спадафоры.

Норьега приобрел известность как руководитель группы G2 Вооруженных сил Панамы. Это была группа военной разведки, взаимодействовавшая с ЦРУ. В этом качестве полковник Норьега установил близкие отношения с директором ЦРУ Уильямом Дж. Кейси. ЦРУ использовало эту связь для продвижения своих интересов в Карибском регионе и в Центральной и Южной Америке. Например, когда администрации Рейгана понадобилось в 1983 году предупредить Кастро о готовящемся вторжении США в Гренаду, Кейси обратился к Норьеге, попросив его передать это сообщение. Полковник помогал ЦРУ внедриться в колумбийские и другие наркокартели.

К 1984 году Норьега занял пост главнокомандующего Вооруженными силами Панамы. Говорят, что Кейси, приземлившись в том году в аэропорту Панамы и будучи встреченным шефом местного отдела ЦРУ, воскликнул: «Где мой мальчик? Где Норьега?». Когда генерал приезжал в Вашингтон, он не раз бывал дома у Кейси в гостях. Много лет спустя Норьега признавался, что благодаря его тесной связи с Кейси он чувствовал себя неуязвимым. Он считал, что ЦРУ, как и G2, была сильнейшей государственной организацией. Норьега был убежден, что Кейси защитит его, несмотря на его позицию в отношении Панамского соглашения и военных баз в зоне Канала.

Торрихос был символом справедливости и равенства не только для панамцев, Норьега стал символом коррупции и упадка. Это еще раз подтвердилось 12 июня 1986 года, когда газета New York Times опубликовала на первой полосе статью под заголовком «Сильный человек Панамы замешан в торговле наркотиками и отмывании денег».

Эта разоблачительная статья, написанная журналистом — лауреатом Пулитцеровской премии, утверждала, что генерал тайно и незаконно сотрудничал с частными компаниями Латинской Америки. Кроме того, она уличала Норьегу в том, что он занимался шпионажем в пользу и Соединенных Штатов, и Кубы, то есть, по существу, был двойным агентом; что G2 по его указанию обезглавила Уго Спадафору; что он лично управлял крупнейшим наркосиндикатом в Панаме. В дополнение к статье газета поместила портрет генерала, отнюдь не льстивший ему. На следующий день, в развитие темы, последовало еще больше подробностей.

Помимо внутренних проблем, у Норьеги появились и проблемы с президентом США, который усиленно старался подправить свой имидж. Журналисты объясняли происходящее «фактором слабохарактерного человека». Это приобрело особое значение, когда Норьега твердо отказался оставлять Школу двух Америк на своей территории еще на 15 лет. Интересно об этом пишет сам генерал:

«Мы были намерены продолжать дело Торрихоса, но США стремились не допустить этого. Они хотели либо продлить пребывание Школы двух Америк, либо пересмотреть соглашение с целью оставить ее в Панаме, указывая на ее необходимость в связи с расширяющимися военными приготовлениями в Центральной Америке. Но Школа двух Америк мешала нам. Мы не хотели иметь на своей земле тренировочный лагерь для эскадронов смерти и военные силы правой ориентации».

Возможно, поэтому последовавшие события не должны были стать неожиданностью, однако мир был потрясен, когда 20 декабря 1989 года Соединенные Штаты атаковали Панаму. Это была крупнейшая воздушно-десантная операция со времен Второй мировой войны. Ничем не оправданное нападение на мирное население. Панама и ее граждане не представляли абсолютно никакой угрозы ни для Соединенных Штатов, ни для других стран. Политики, правительства и пресса во всем мире объявили односторонние действия США явным нарушением норм международного права.

Если бы эта военная операция была направлена на страну, в которой совершались массовые убийства или другие преступления против прав человека, скажем, на Чили во времена Пиночета, на Парагвай при Стресснере, на Никарагуа при Сомосе, на Сальвадор при Д’Обюиссоне, на Ирак при Саддаме, то мир, возможно, понял бы эти акции. Но Панама всего лишь осмелилась сказать «нет» горстке влиятельных политиков и руководителей корпораций. Она настаивала на том, чтобы соглашение по Каналу уважалось; она вела дискуссии и обсуждения с теми, кто хотел реформировать общество; она изучала возможность строительства нового канала с помощью японских инвестиционных и строительных компаний. И в результате она столкнулась с ужасающими последствиями.

Как пишет Норьега:

«Я хотел, чтобы всем было предельно ясно: кампания по дестабилизации, начатая Соединенными Штатами в 1986 году и закончившаяся вторжением в Панаму, была результатом отказа от любого сценария, при котором Панамский канал находился бы в руках независимой, суверенной Панамы, поддерживаемой Японией… Тем временем Шульц и Уайнбергер, прикрываясь положением официальных лиц, действующих в интересах общества, и пользуясь неосведомленностью о влиятельных экономических интересах, которые они представляли, наращивали пропагандистскую кампанию, направленную на мое уничтожение».

Официальное объяснение Вашингтона по поводу нападения на Панаму сводилось к одному человеку. Единственной причиной, по которой Соединенные Штаты послали своих молодых мужчин и женщин рисковать собственными жизнями и совестью, убивая невинных, включая так никогда и не посчитанных детей, и сожгли половину панамской столицы, был Норьега. Его называли порождением зла, врагом народа, наркодельцом, и в этом качестве он представлял собой достаточное основание для массового вторжения в страну с двумя миллионами жителей, которая при этом случайно оказалась расположенной на одном из самых дорогих участков Земли.

Меня настолько взволновало вторжение, что я впал в депрессию, которая продолжалась много дней. Я знал, что у Норьеги есть телохранители, и все-таки не мог удержаться от мысли, что шакалы смогут дотянуться до него, как смогли они дотянуться до Рольдоса и Торрихоса. Большинство его телохранителей наверняка обучались у американских военных. Возможно, им заплатят за то, что они в нужный момент отвернутся или попросту сами устранят генерала.

Чем больше я думал и читал о вторжении, тем яснее понимал, что оно доказывало следующее. Политика Соединенных Штатов вернулась к старым методам строительства империй; администрация Буша была намерена пойти еще дальше, чем администрация Рейгана, и продемонстрировать миру свою непоколебимую решимость достичь собственных целей любыми средствами. Кроме того, стало ясно, что акция в Панаме была нацелена не только на замену последователей Торрихоса марионеточным правительством, действовавшим в интересах США, но и на запугивание таких стран, как Ирак, чтобы добиться их подчинения.

Дэвид Харрис, редактор New York Times Magazine и автор многочисленных книг, делится интересными наблюдениями. В своей книге «Стреляя в луну», изданной в 2001 году, он пишет:

«Из многих тысяч правителей, властителей, сильных личностей, хунт и военных диктаторов, с которыми американцам приходилось иметь дело в различных уголках мира, генерал Мануэль Антонио Норьега — единственный, за кем американцы пришли таким образом. Впервые за все 225 лет своего существования Соединенные Штаты вторглись в чужую страну и вывезли ее правителя в Соединенные Штаты, чтобы предать суду и заключить в тюрьму за нарушение американских законов, допущенное этим правителем на своей родной земле».

После бомбежек Соединенные Штаты внезапно оказались в деликатной ситуации. Какое-то время было ощущение, что сейчас начнется ответный огонь. Администрация Буша могла сколько угодно поправлять имидж «слабохарактерного» президента, но теперь она стояла перед проблемой легитимности, перед обвинением в террористическом акте.

Выяснилось, что военные запретили журналистам, Красному Кресту и другим независимым наблюдателям в течение трех дней появляться там, где были бомбардировки, пока солдаты сжигали или закапывали тела убитых. В газетах задавались вопросы о том, сколько доказательств преступного и недостойного поведения было уничтожено и сколько было погибших из-за того, что им своевременно не была оказана помощь. Однако на эти вопросы никто так и не ответил.

Мы никогда не узнаем всей правды о вторжении в Панаму, никогда не узнаем истинных масштабов той бойни. Министр обороны Ричард Чейни сообщил о 500–600 погибших; независимые группы наблюдателей, контролирующих соблюдение прав человека, называют цифру от 3 тысяч до 5 тысяч погибших, при этом еще 25 тысяч остались без крыши над головой. Норьегу арестовали, вывезли в Майами и приговорили к 40 годам заключения; на тот момент он был единственным в США человеком, официально числящимся военнопленным.

Мир был разъярен этим нарушением международного права, бессмысленным уничтожением беззащитных людей самыми могущественными вооруженными силами на планете. Но в самих Соединенных Штатах почти никто не знал ни об этой ярости, ни о преступлениях, совершенных Вашингтоном. Пресса очень мало писала об этих событиях. Этому способствовало многое, в том числе политика правительства в данном вопросе, указания Белого дома издателям и телевизионному начальству, конгрессмены, которые не осмелились возражать, чтобы «фактор слабохарактерного человека» не стал проблемой и для них. И журналисты, которые считали, что публике нужны скорее герои, чем правда.

Исключением стал Питер Эйснер, редактор Newsday, репортер Associated Press, который писал о панамских событиях и потом в течение многих лет продолжал заниматься их анализом. В книге «Мемуары Мануэля Норьеги — американского пленного», опубликованной в 1997 году, Эйснер пишет:

«Смерть, разрушение и несправедливость, сопряженные с борьбой против Норьеги; ложь, вокруг этих событий стали угрозой основным американским принципам демократии… Солдатам было приказано убивать в Панаме — и они убивали, поскольку им сказали, что они спасают страну от лап жестокого диктатора; когда они начали действовать, люди в их стране (США) зашагали с ними нога в ногу».

После длительного изучения материала, включая беседы с Норьегой в его тюремной камере в Майами, Эйснер приходит к выводу:

«Что касается главного, я не думаю, что предъявленные доказательства подтверждают обвинения против него. Я не думаю, что его действия как руководителя вооруженных сил другой страны или главы суверенного государства оправдывают вторжение в Панаму, или что он представлял угрозу национальной безопасности США».

Эйснер заключает:

«Мой анализ политической ситуации и мои статьи из Панамы до, во время и после вторжения позволяют заключить, что американское вторжение в Панаму было ужасным злоупотреблением властью. Это вторжение служило интересам самонадеянных американских политиков и их союзников в Панаме путем ужасающего кровопролития».

В Панаме было восстановлено правление семей Ариас и олигархов, правивших до Торрихоса, которые были американскими марионетками еще тогда, когда страну оторвали от Колумбии, и оставались ими до тех пор, пока власть не взял Торрихос. Много споров вызвало новое соглашение по Каналу. По сути, Вашингтон вновь стал контролировать водный путь, вопреки тому, о чем говорили официальные документы.

Размышляя о случившемся и о тех испытаниях, которые выпали на мою долю в MAIN, я поймал себя на том, что задаю себе снова и снова одни и те же вопросы. Сколько решений, включая решения величайшего исторического значения, затрагивающие интересы миллионов людей, принимаются на самом деле кем-то в своих корыстных интересах, а вовсе не из желания принести какую-то пользу. Сколько чиновников правительственного уровня руководствуются в своих решениях собственной жадностью, а не интересами государства. Сколько войн начинается только потому, что президент боится показаться своим избирателям слабохарактерным человеком.

Разочарование и бессилие, охватившие меня из-за вторжения в Панаму, побудили меня возобновить работу над книгой; несмотря на мои обещания президенту SWEC, правда, на этот раз я решил сосредоточиться на Торрихосе. Рассказывая о нем, я хотел поведать о несправедливости, воцаряющейся в нашем мире, — и избавиться от чувства собственной вины. И я был намерен молчать о том, что делаю, а не обращаться за советом к друзьям и бывшим коллегам.

Работая над книгой, я был ошеломлен масштабом деятельности ЭУ в разных точках планеты. Я пытался сконцентрироваться на нескольких особо ярких примерах, но список мест, в которых мне довелось работать и положение в которых после этого ухудшилось, поражал воображение.

Меня ужасала и степень моей собственной коррумпированности. Я очень часто пытался разобраться в самом себе и теперь, уже пройдя половину своего жизненного пути, понимаю, что я был настолько погружен в каждодневные дела, что не воспринимал картину в целом. Например, когда я был в Индонезии, меня заставили задуматься над этим наши беседы с Говардом Паркером и то, о чем говорили друзья Рейси. Меня глубоко взволновало то, что я увидел во время нашей с Фиделем поездки в трущобы, в зону Канала и на дискотеке. В Иране мое душевное спокойствие было надолго нарушено беседами с Ямином и Доком. Сейчас же работа над книгой дала мне возможность взглянуть на все это в целом. Я понял, как легко научился не видеть общей картины и, соответственно, не осознавать истинного смысла своей работы.

Каким же простым все это кажется теперь, каким самоочевидным, и при этом насколько же непроста сущность этих событий! Это похоже на то, что происходит с солдатом на войне. Поначалу он наивен. Его может беспокоить моральная сторона убийства, но прежде всего ему приходится думать о себе, подавляя собственный страх, о том, чтобы выжить самому. После убийства первого врага он мучается, думая о его семье и испытывая угрызения совести. Но чем больше он воюет и убивает, тем более жестким становится. И тогда он превращается в профессионального солдата.

Я стал профессиональным солдатом. Это сравнение помогает разобраться в том, как совершаются преступления и строятся империи. Теперь я мог понять, почему многие люди способны на ужасающие злодеяния. Как, например, славные, чадолюбивые иранцы могли работать в известной своей жестокостью тайной полиции шаха? Как хорошие немцы могли исполнять приказы Гитлера? Как добропорядочные американские мужчины и женщины могли бомбить столицу Панамы?

Будучи ЭУ, я не получил ни единого пенса от УНБ или какого-либо другого государственного учреждения; мне платила зарплату MAIN. Я был гражданином, работающим на частную фирму. Это понимание помогло мне более четко увидеть нарождающийся тип служащего корпорации — ЭУ. На мировой сцене появлялся новый тип солдата, и эти люди становились некритичными и нечувствительными по отношению к своим собственным поступкам. В своей книге я писал:

«Сегодня мужчины и женщины едут в Таиланд, на Филиппины, в Ботсвану, Боливию и другие страны, где много безработных. Они едут в эти страны с четкой целью: эксплуатировать несчастных людей, чьи дети не получают качественного питания или даже голодают; людей, живущих в трущобах и потерявших надежду на лучшее; людей, которые даже не мечтают о другой жизни. Из своих шикарных офисов на Манхэттене или в Сан-Франциско и Чикаго эти мужчины и женщины разлетаются по континентам в роскошных самолетах, останавливаются в первоклассных отелях, ужинают в лучших местных ресторанах. А потом они отправляются на поиски отчаявшихся людей.

Сегодня у нас по-прежнему существуют работорговцы. Им уже нет необходимости забираться в леса Африки, чтобы отобрать лучших особей, за которых дадут высокую цену на аукционах в Чарльстоне, Картахене и Гаване. Они просто набирают отчаявшихся людей и строят фабрику, производящую пиджаки или джинсы, или кроссовки, или автомобильные и компьютерные комплектующие и многое другое, что они могут продать на рынках, выбранных по своему усмотрению. Им даже не обязательно самим управлять фабрикой: они могут нанять местного бизнесмена, который будет делать всю черную работу за них.

Эти мужчины и женщины считают себя честными и порядочными. Они привозят домой фотографии живописных мест и античных руин, чтобы показать их своим детям. На семинарах они похлопывают друг друга по плечу и обмениваются советами, как обходить таможенные препоны в дальних странах. Боссы нанимают им адвокатов, чтобы придать их деятельности видимость законности. В их распоряжении — психотерапевты и другие специалисты, убеждающие их в том, что они помогают этим бедным, отчаявшимся людям.

Работорговец прошлого убеждал себя в неполноценности своего живого товара, которому он предоставляет возможность стать христианами. Кроме того, он понимал, что рабы — это залог выживания его общества, основа экономики. Современные работорговцы уверяют себя в том, что отчаявшимся людям лучше получить один доллар в день, чем вообще ничего, при этом они интегрируются в мировое сообщество. Они также понимают, что эти отчаявшиеся люди — залог выживания его (ее) компании, основа его (ее) собственного образа жизни. Они ни на минуту не задумываются о более отдаленных последствиях того, что делают с миром они сами, их образ жизни и вся стоящая за ними экономическая система, или о том, как в конечном итоге все это влияет на будущее их детей».

Должность президента IPS в 1980-е и консультанта в SWEC в конце 1980-х и в 1990-е годы давала мне возможность получать информацию об Ираке, недоступную для большинства людей. Действительно, в 1980-е годы большинство американцев очень мало знали об этой стране. Она просто не находилась в поле их зрения. Однако я был заинтригован происходящим в Ираке.

Я поддерживал отношения со старыми друзьями, сотрудниками Всемирного банка, Агентства США по международному развитию, Международного валютного фонда и других финансовых организаций, а также с сотрудниками Bechtel (включая своего тестя), Halliburton и других крупнейших инженерных и строительных компаний. Многие инженеры, работавшие на субподрядчиков IPS, также имели отношение к проектам на Ближнем Востоке. Я прекрасно знал, что ЭУ усердно работали в Ираке.

Администрации Рейгана и Буша были намерены превратить Ирак в еще одну Саудовскую Аравию. У Саддама Хусейна было много веских причин следовать примеру Дома Сауда. Ему приходилось довольствоваться лишь созерцанием тех выгод, которые саудовцам принесла операция по отмыванию денег. С момента подписания сделки в саудовских пустынях выросли современные города, пожирающие мусор козы Эр-Рияда уступили место чистеньким грузовикам, а саудовцы наслаждались плодами самых передовых технологий в мире: современными опреснительными заводами, системами очистки сточных вод, системами связи, энергетическими системами.

Несомненно, Саддам Хусейн знал и о том, что к саудовцам было особое отношение и в вопросах международного права. Их хорошие друзья в Вашингтоне закрывали глаза на многие деяния саудовцев, включая финансирование фанатически настроенных группировок, многие из которых в мире считались радикальными и чуть ли не террористическими, а также укрывание международных преступников. Фактически Соединенные Штаты активно добивались от Саудовской Аравии финансовой поддержки для Усамы бен-Ладена в его войне против Советского Союза в Афганистане и получили ее. Администрация Рейгана и Буша не просто поддерживала саудовцев в этом отношении; она оказывала давление и на другие страны, вынуждая их поступать так же или, по меньшей мере, смотреть на происходящее сквозь пальцы.

В 1980-е в Багдаде было много ЭУ. Они полагали, что Саддам, в конце концов, поймет, что от него требуется; я был вполне согласен с этим предположением. В конечном итоге, если бы Ирак достиг с Вашингтоном таких же договоренностей, как саудовцы, то Саддам мог бы и дальше самостоятельно управлять страной и даже расширить сферу своего влияния в этой части света.

Неважно, что он — патологический тиран, что на его совести — массовые убийства, что своими манерами и жестокостью он напоминает Гитлера. Соединенные Штаты не раз мирились и даже поддерживали подобных диктаторов и раньше. Мы были бы счастливы предложить ему государственные ценные бумаги в обмен на нефтедоллары, на гарантии нефтяных поставок, на сделку, по которой получаемый доход от ценных бумаг шел бы на оплату американских подрядчиков, развивавших инфраструктуру Ирака, строивших новые города, превращавших пустыни в оазисы. Мы готовы были продавать ему танки и истребители, строить химические заводы и атомные реакторы, как это делалось во многих других странах, даже если эти технологии, как нетрудно было догадаться, могли быть использованы для производства современных систем вооружения.

Ирак был исключительно важен для нас, значительно более важен, чем это может показаться на первый взгляд. Вопреки расхожему мнению, Ирак — это не только нефть. Это вода и геополитика. Реки Тигр и Евфрат протекают через Ирак. Таким образом, Ирак — единственная страна в регионе, контролирующая важнейшие источники воды, потребность в которой все больше возрастает. В 1980-е годы значение воды — и в политическом, и в экономическом отношении — стало очевидным для тех из нас, кто работал в энергетике и в инженерно-строительном бизнесе. В приватизационной гонке многие крупные компании, положившие глаз на небольшие независимые энергетические компании, теперь задумались о приватизации водных систем в Африке, Латинской Америке и на Ближнем Востоке.

Помимо нефти и воды, стратегическую ценность представляет и само местоположение Ирака. Он граничит с Ираном, Кувейтом, Саудовской Аравией, Иорданией, Сирией, Турцией; ему принадлежит часть береговой линии Персидского залива. Расстояние до Израиля и до бывшего Советского Союза легко может быть преодолено ракетами. Военные стратеги приравнивают Ирак к долине реки Гудзон в период войн с французами и индейцами и в период Американской революции. В XVIII веке французы, англичане и американцы знали: кто контролирует долину Гудзона, тот контролирует континент. Сегодня всем известно: кто контролирует Ирак, тот держит ключ к контролю над Ближним Востоком.

В дополнение ко всему, Ирак представляет собой обширный рынок для американских технологий и инженерии. Тот факт, что в его недрах находится одно из крупнейших нефтяных месторождений в мире (по некоторым оценкам, крупнее, чем в Саудовской Аравии), гарантировал бы возможность финансирования Ираком гигантских программ индустриализации и развития инфраструктуры. Все крупнейшие игроки — инженерные и строительные компании; поставщики компьютерных систем, производители самолетов, ракет и танков; фармацевтические и химические компании — все сосредоточили внимание на Ираке.

Однако к концу 1980-х стало ясно, что Саддам не купился на сценарий ЭУ. Это вызвало огромное разочарование и замешательство у администрации Буша. Как и Панама, Ирак внес свой вклад в создание имиджа Х.У. Буша как слабовольного человека. Буш искал выход; Саддам сам помог ему. В августе 1990 года он вторгся в богатый нефтью соседний эмират Кувейт. Ответом Буша было осуждение Саддама за нарушение международного права, хотя еще и года не прошло со времени незаконного и одностороннего вторжения в Панаму, организованного им самим.

Неудивительно, что президент, в конце концов, пошел на решительную военную атаку. Американские части численностью 500 тысяч человек были направлены в страну в составе международной группировки. В начале 1991 года военные и гражданские объекты в Ираке подверглись бомбардировке с воздуха. За ней последовала сточасовая атака на земле, в результате которой войска Ирака, значительно уступающие в численности и вооружении, стремительно отступили. Кувейт был спасен. Настоящий деспот понес наказание, хотя и не попал в руки правосудия. Рейтинг популярности Буша у американцев подскочил до 90 процентов.

Во время вторжения в Ирак я заседал в Бостоне — это был один из немногих случаев, когда меня попросили действительно что-то сделать для SWEC. Я ясно помню, с каким энтузиазмом было встречено решение Буша. Естественно, сотрудники Stone&Webster были взволнованы, но не только потому, что мы дали отпор диктатору-убийце. Для них победа США в Ираке означала увеличение объема работы, огромные прибыли, продвижение по службе, повышение зарплаты.

Но радовались не только те, кому война напрямую приносила выгоду. Люди по всей стране жаждали увидеть доказательства военной силы государства. Думаю, для таких ожиданий было много причин, включая перемену в философии властей, обусловленную победой Рейгана над Картером на выборах; были освобождены заложники в Иране, и Рейган объявил о своем намерении пересмотреть соглашение о Панамском канале. Вторжение Буша в Панаму раздуло затухавшее пламя.

Думаю, однако, что за патриотической риторикой и призывами к действию крылись значительно более тонкие перемены в том, как американские корпорации — и, соответственно, все люди, работавшие на них, — оценивали мир. Движение к глобальной империи, втянувшее многие страны, стало реальностью. Идеи глобализации и приватизации глубоко внедрялись в наше сознание.

По большому счету это касалось не только Соединенных Штатов. Глобальная империя, наконец, стала самой собой, перешагнув все границы. Ранее считавшиеся американскими корпорации стали действительно международными, даже с юридической точки зрения. Многие из них были зарегистрированы или открыли свои филиалы в разных странах. Теперь они могли работать по тем правилам и предписаниям, которые сами выбирали из множества, а огромное количество международных торговых организаций и соглашений еще больше упрощали такую деятельность. Слова «демократия», «социализм» и «капитализм» почти что вышли из употребления, стали ненужными. Корпоратократия, став реальностью, прилагала все больше усилий, чтобы оказаться единственным фактором, влияющим на мировую экономику и политику.

Так получилось, что я уступил корпоратократии, когда в ноябре 1990 года продал IPS. Для меня и моих партнеров это была выгодная сделка, однако основной причиной послужило то, что Ashland Oil Company стала оказывать на нас сильное давление. Мой опыт подсказывал, что борьба с ними потребует очень больших затрат, тогда как продажа компании обогатит нас. По иронии судьбы владельцем моей фирмы, производившей альтернативную энергию, становилась нефтяная компания, — в чем-то я чувствовал себя предателем.

Работа в SWEC почти не отнимала времени. Иногда меня просили прилететь в Бостон для участия в заседаниях или помочь подготовить деловое предложение либо посылали в такие места, как Рио-де-Жанейро, пообщаться там с местными воротилами.

Однажды мне пришлось лететь в Гватемалу на частном самолете. Я нередко напоминал проектным менеджерам, что получаю у них зарплату и готов к работе. Мне было совестно получать такие деньги, почти ничего не делая. Я хорошо знал бизнес и стремился быть полезным. Но этого просто не требовалось. Меня преследовал образ человека, о котором обычно говорят «ни нашим, ни вашим». Я хотел как-то оправдывать свое существование, чтобы обернуть негативные стороны собственного прошлого в нечто позитивное. Я продолжал тайком — и урывками — работать над «Совестью экономического убийцы», хотя и не тешил себя надеждой когда-нибудь увидеть ее напечатанной.

В 1991 году я начал сопровождать небольшие группы людей в Амазонию, где они общались с шуарами и учились у них. Шуары были готовы поделиться своими знаниями о взаимодействии с природой и о древних методах лечения. В дальнейшем спрос на такие поездки резко возрос, приведя к созданию некоммерческой организации Dream Change Coalition. Пытаясь изменить взгляд людей из промышленно развитых стран на нашу планету и взаимоотношения с ней, Dream Change обрела последователей в мире и помогла создать организации с аналогичными задачами во многих странах. Журнал Time назвал ее в числе 13 организаций, чьи сайты в Интернете наилучшим образом отражают идеалы и задачи Дня земли.

На протяжении 1990-х я все больше втягивался в мир некоммерческих организаций: одни помогал создавать, в других состоял членом правления. Многие из них стали результатом самозабвенной работы сотрудников Dream Change. Они работали с местными племенами в Латинской Америке — шуарами и ачуарами в Амазонии, кечуа в Андах, майя в Гватемале — или рассказывали людям в Соединенных Штатах и Европе об этих культурах. SWEC одобряла эту филантропическую деятельность, будучи приверженной идеям United Way. Кроме того, я писал книги о туземных культурах, избегая любых упоминаний о своей деятельности в качестве ЭУ. Помимо того что эта работа скрашивала мою скуку, она позволяла мне поддерживать связь с Латинской Америкой, а также быть в курсе политических событий, которые меня всегда интересовали.

Но как я ни старался убедить себя в том, что моя некоммерческая деятельность и писательский труд в чем-то искупают вину за прошлую деятельность, мне приходилось все труднее. В глубине души я понимал, что перекладываю ответственность на свою дочь. Джессика унаследует мир, в котором миллионы детей, уже рождаясь должниками, никогда не смогут выплатить этот долг. И ответственность за это нес я.

Мои книги становились популярными, особенно одна: «Мир таков, каким ты его хочешь видеть». Успех этой книги привел к тому, что меня стали все чаще приглашать для проведения семинаров и чтения лекций. Иногда, стоя перед аудиторией в Бостоне, Нью-Йорке или Милане, я удивлялся ироничности ситуации: если мир таков, каким ты хочешь его видеть, то почему я хотел видеть его именно таким? Как я мог играть такую активную роль в претворении в жизнь этого кошмара?

В 1997 году Omega Institute пригласил меня провести недельный семинар на Карибах, на острове Сент-Джон. Я прилетел поздно вечером. Проснувшись утром, я вышел на маленький балкончик и обнаружил, что смотрю на тот самый залив, где 17 лет назад принял решение уйти из MAIN. Я повалился на стул и разрыдался.

Всю неделю я проводил большую часть свободного времени на этом балконе, глядя на залив и пытаясь разобраться в своих чувствах. Я понял, что не сделал следующего шага, хотя и уволился из MAIN, а мое решение оставаться «ни нашим, ни вашим» ежедневно и настоятельно требовало расплаты. К концу недели я пришел к заключению, что мир вокруг меня был не таким, каким я хотел бы его видеть, поэтому мне необходимо сделать в точности то, чему учил своих студентов: изменить свои мечты таким образом, чтобы они отражали то, чего я действительно хотел в своей жизни.

Вернувшись домой, я отказался от своей должности консультанта. Президент SWEC, принимавший меня на работу, к тому времени уже вышел на пенсию. Его место занял новый человек. Он был моложе меня, и его, по всей видимости, не волновали мои откровения. Он начал программу снижения расходов и был очень доволен, что ему больше не придется платить мне мою заоблачную зарплату.

Я решил закончить книгу, над которой так долго работал, и уже само это решение принесло мне чувство облегчения. Я поделился соображениями о книге со своими близкими друзьями, в основном из некоммерческого мира, которые занимались туземными культурами и сохранением ливневых лесов. К моему удивлению, они пришли в ужас. Они опасались, что мои откровения поставят под угрозу и мою преподавательскую деятельность, и некоммерческие организации, которые я поддерживал. Многие из нас помогали амазонским племенам защищать свои земли от нефтяных компаний. Твои признания, говорили мне, подорвут доверие к тебе и помешают всему движению.

И опять я прекратил работу над книгой. Вместо этого я стал сопровождать людей в дебри Амазонки, показывая им места и племена, еще не тронутые цивилизацией. Там я и был 11 сентября 2001 года.

10 сентября 2001 года я находился в Эквадоре. Вместе с Шакаймом Чумпи, моим соавтором по книге «Дух шуаров», мы спускались по течению одной из рек в бассейне Амазонки. Мы сопровождали группу из 16 североамериканцев, которые направлялись в его общину, жившую в дебрях ливневых лесов. Они хотели узнать этот народ и помочь ему в сохранении драгоценных лесов.

Незадолго до этого Шакайм с оружием в руках участвовал в конфликте между Эквадором и Перу. Большинство людей в крупнейших странах, потребляющих нефть, никогда не слышали об этой войне, хотя она велась, прежде всего, за то, чтобы их продолжали бесперебойно обеспечивать нефтью. Давний пограничный спор между соседями потребовал немедленного разрешения. Срочность объяснялась тем, что нефтяным компаниям необходимо было знать, с какой страной вести переговоры о нефтяных концессиях на определенные участки нефтеносных земель. Необходимо было четко определить границы.

Шуары стали первой линией обороны Эквадора. Они всегда были беспощадными воинами, способными противостоять превосходящему по численности и вооружению противнику. Шуары ничего не знали о политической подоплеке этой войны и о том, что исход войны откроет двери нефтяным компаниям. Они храбро сражались, будучи потомками воинов, потому что не собирались допускать иностранных солдат на свои земли.

Пока мы продвигались на лодке по реке, наблюдая за раскричавшимися над нашими головами попугаями, я спросил Шакайма, соблюдается ли все еще перемирие.

— Да, — ответил он, — но боюсь, что теперь мы готовимся к войне с вами.

Он стал объяснять, что, конечно, не имел в виду меня лично или людей из группы.

— Вы наши друзья, — заверил он меня.

По его словам, он имел в виду наши нефтяные компании и военных, которые придут в джунгли, чтобы охранять нефтяников.

— Мы видели, что они сделали с племенем гуарани. Они уничтожили их леса, загрязнили реки, убили много людей, и даже детей. Сегодня гуарани уже практически не существуют как народ. Мы не позволим, чтобы такое случилось с нами. Мы не допустим на свои земли ни нефтяные компании, ни перуанцев. Мы все поклялись бороться до последнего человека.

В тот вечер наша группа сидела вокруг костра в красивом шуарском традиционном длинном Доме племени, построенном из расщепленного бамбука, воткнутого в землю и накрытого соломенной крышей. Я рассказал им о своем разговоре с Шакаймом. Мы все подивились, как много людей в мире испытывали сходные чувства по отношению к нефтяным компаниям и нашей стране. Сколько людей, подобно шуарам, ужасались при мысли, что мы вторгнемся в их жизнь и уничтожим их культуру и земли? Сколькие ненавидели нас?

На следующее утро я пошел в маленький офис, где находилась рация. Мне нужно было договориться с пилотами, чтобы нас забрали через несколько дней. Я разговаривал с ними по рации, когда услышал крик.

— Боже мой! — закричал мой собеседник по сеансу радиосвязи. — Атака на Нью-Йорк! — Он включил погромче другой радиоприемник, из которого до этого тихо звучала музыка, чтобы мне было его слышно. В течение получаса мы слушали репортаж о событиях, разворачивающихся в Соединенных Штатах. Этого времени я, как и все другие, никогда не забуду.

Вернувшись во Флориду, я решил посетить Ground Zero — место, где раньше находились башни Всемирного торгового центра. Я прилетел в Нью-Йорк днем и зарегистрировался в отеле. Стоял солнечный ноябрьский день, воздух был насыщен ароматами. В бодром настроении я шел вдоль Центрального парка, а затем направился к той части города, где когда-то проводил много времени, — к тому месту около Уолл-стрит, которое теперь называлось Ground Zero.

По мере приближения к этому месту меня начинал охватывать ужас. Виды и запахи подавляли: это были немыслимые разрушения. Искореженные, оплавленные остовы когда-то величественных зданий; обломки; тошнотворный запах дыма, обуглившихся развалин, горелой плоти. Я видел это по телевизору, но лицезреть все воочию — совершенно другое дело.

Я не был к этому готов, и особенно — увидеть людей. Прошло два месяца, а они все стояли вокруг, те, кто жил или работал неподалеку, те, кому удалось выжить. Перед своей обувной мастерской сидел египтянин. Он покачивал головой, все еще не в силах поверить в то, что произошло.

— Не могу к этому привыкнуть, — пробормотал он. — Я потерял многих клиентов, многих друзей. Мой племянник там погиб. — Он показал на небо. — По-моему, я видел, как он прыгнул. Я не знаю… Многие люди прыгали. Они махали руками, как будто могли летать.

Удивляло то, как люди разговаривали друг с другом. В Нью-Йорке. Я говорю не о словах. Они встречались глазами. Лица были хмурыми, но люди обменивались взглядами, полными сострадания, печальными полуулыбками, которые говорили больше, чем миллион слов.

Но было и еще что-то необычное в самом месте. Сначала я не мог понять, что это. Потом понял: солнечный свет. В те времена, когда я ездил в эту часть города, чтобы организовать финансирование для IPS, и обговаривал стратегию с инвестиционными банкирами за ужином в ресторане «С видом на мир» на башне торгового центра, нижний Манхэттен был похож на темное ущелье. Если кому-то хотелось увидеть лучи солнца, ему приходилось подниматься на вершину Всемирного торгового центра. А теперь свет достигал даже уровня первого этажа. Ущелье разверзлось, и нас, стоявших на улице рядом с развалинами, согревало солнце. Я не мог удержаться от мысли: не вид ли неба, не свет ли помогали людям открыть свои души? Но уже само то, что я думал об этом, порождало чувство вины.

Я повернул за угол церкви Святой Троицы и пошел вниз по Уолл-стрит. Обратно в старый Нью-Йорк, погруженный в тень. Ни неба, ни света. Люди спешили по своим делам, не замечая друг друга. Полицейский что-то кричал водителю заглохшей машины.

Я присел на первую же попавшуюся лестницу. Это был дом номер 14. Откуда-то доносился шум гигантских вентиляторов, перекрывавший все остальные звуки. Похоже, он шел от массивной каменной стены здания нью-йоркской фондовой биржи. Я наблюдал за людьми. Они спешили по своим делам, шли с работы, торопились домой или направлялись в бар или ресторан на деловой ужин. Некоторые шли по двое, болтая друг с другом, хотя большинство шли поодиночке. Я пытался встретиться с кем-нибудь взглядом — мне не удалось.

Вой сработавшей автомобильной сигнализации прервал ход моих мыслей и заставил посмотреть в глубь улицы. Из дверей офисного здания выскочил человек, направил пульт дистанционного управления в сторону машины — завывания прекратились.

Я молча просидел на ступенях еще несколько минут. Затем достал из кармана аккуратно сложенный лист бумаги, исписанный цифрами. А потом я увидел его. Он шел шаркающей походкой, глядя под ноги. У него была жидкая седая борода; одет он был в грязный плащ, который выглядел совершенно неуместно в этот теплый день на Уолл-стрит. Я сразу понял, что передо мной афганец.

Он взглянул на меня. Затем, после секундного колебания, стал подниматься по лестнице. Вежливо кивнув, он присел в ярде от меня. По тому, как он держался, я понял, что он не против, если я с ним заговорю.

— Чудесный день.

— Красивый. — У него был сильный акцент. — В такие времена нам нужен солнечный свет.

— Вы имеете в виду Всемирный торговый центр?

Он кивнул.

— Вы из Афганистана?

Он пристально посмотрел на меня.

— Это так заметно?

— Я много путешествовал. Недавно был в Гималаях, в Кашмире.

— Кашмир. — Он потянул себя за бороду. — Война.

— Да, Индия и Пакистан, индусы и мусульмане. Все это заставляет задуматься о роли религии, не правда ли?

Наши взгляды встретились. У него были темно-коричневые, почти черные глаза. Мудрые и печальные. Он повернулся к зданию нью-йоркской фондовой биржи. Длинным искривленным пальцем он указал на здание.

— А может быть, — согласился я, — это из-за экономики, а не религии.

— Вы были солдатом?

Я не смог удержаться от смешка.

— Нет. Экономическим консультантом. — Я вручил ему лист с цифрами. — Вот мое оружие.

Он взял листок.

— Цифры.

— Международная статистика.

Он какое-то время рассматривал цифры, потом рассмеялся:

— Я не умею читать. — С этими словами он вернул мне листок.

— Цифры говорят нам о том, что 24 тысячи человек умирают каждый день от голода.

Он тихо присвистнул, затем, немного подумав, вздохнул.

— Я чуть было не стал одним из них. У меня была маленькая гранатовая ферма недалеко от Кандагара. Пришли русские; моджахеды попрятались за моими деревьями и в арыках. — Он изобразил, как солдаты целились из винтовки. — Прятались в засаде. — Он опустил руки. — Все мои деревья и арыки были полностью уничтожены.

— И что вы сделали после этого?

Он кивнул на листок у меня в руках.

— Здесь говорится что-нибудь о нищих?

Там не было этих цифр, но я их помнил.

— По-моему, около 18 миллионов в мире.

— Я стал одним из них.

Он в задумчивости покачал головой. Несколько минут мы молчали, потом он заговорил снова:

— Мне не нравилось просить милостыню. Мой ребенок умирал. Я стал выращивать мак.

— Опиум?

Он пожал плечами.

— Воды нет, деревьев нет. Это единственный способ прокормить наши семьи.

Я почувствовал комок в горле; чувство печали во мне смешивалось с чувством вины.

— По нашим понятиям, выращивание опийного мака — преступление, хотя многие из наших богачей обязаны своим состоянием торговле наркотиками.

И опять наши глаза встретились. Казалось, его взгляд проникает мне в душу.

— Ты был солдат, — сказал он, кивнув головой, как будто подтверждая этот простой факт.

Затем он медленно поднялся и, хромая, стал спускаться по ступеням. Я хотел задержать его, но не смог произнести ни слова. Я поднялся и поспешил за ним. Внизу мое внимание привлекла табличка. На ней было изображено здание, на ступенях которого я только что сидел. Надпись уведомляла прохожих, что здание было возведено Heritage Trails of New York. На табличке было написано:

«Дом 14 по Уолл-стрит спроектирован так, словно разработчики желали водрузить Галикарнасский Мавзолей на колокольню Святого Марка в Венеции и поместить эту конструкцию на пересечении Уолл-стрит и Бродвея. В небоскребе высотой 539 футов, бывшем одно время самым высоким банковским зданием, первоначально располагался головной офис Bankers Trust, одного из самых влиятельных финансовых учреждений страны».

В благоговейном трепете я взирал на это здание. В начале прошлого века дом 14 по Уолл-стрит исполнял ту же роль, которую впоследствии стал играть Всемирный торговый центр; это был символ власти и экономического господства. В нем располагался Bankers Trust — организация, финансировавшая мою энергетическую компанию. Это было существенной частью моего наследия — наследия солдата, по меткому выражению афганского старика.

То, что день завершился беседой со стариком именно здесь, казалось странным совпадением. Случайным совпадением. Эти слова привлекли мое внимание. Я размышлял о том, как наши реакции на случайности влияют на нашу жизнь. Как мне реагировать на эту?

Я шел по улице, вглядываясь в лица прохожих. Но старик исчез. Рядом со следующим зданием стояла огромная статуя, закутанная в голубую пленку. Надпись на каменном фасаде здания сообщала о том, что здесь был Federal Hall, знаменитый зал Федерального собрания в старой нью-йоркской мэрии, дом 26 по Уолл-стрит, где 30 апреля 1789 года Джордж Вашингтон принес присягу, вступая в должность президента — первого президента Соединенных Штатов. На этом самом месте принес присягу первый человек, которому доверили ответственность за жизнь, свободу, возможность счастья для всех людей. Так близко к Ground Zero, так близко к Уолл-стрит.

Обогнув квартал, я вышел к Пайн-стрит, где уткнулся в здание, в котором располагался головной офис основанного Дэвидом Рокфеллером банка «Chase», взошедшего на нефтяных деньгах, урожаи которого пожинали такие люди, как я. Этот банк, обслуживавший ЭУ и умело продвигавший глобальную империю, во многих отношениях был символом корпоратократии.

Я читал, что Дэвид Рокфеллер начал строить Всемирный торговый центр в 1960-е, а сейчас этот комплекс считался устаревшим. Оснащенный неудобной и дорогостоящей системой лифтов, он не вписывался в современный мир оптоволокна и Интернета. Когда-то башни получили прозвища «Дэвид» и «Нельсон». Теперь зданий не было.

Я медленно, почти с неохотой, брел по улице. Несмотря на теплый день, меня знобило. Я испытывал странную тревогу; мною овладело нехорошее предчувствие. Не в состоянии понять источник этой тревоги, я попытался стряхнуть ее, возобновив свой путь. И вот опять я смотрел на эту обугленную дыру, искореженный металл — страшный шрам на теле Земли. Опершись о стену соседнего уцелевшего здания, я стал смотреть в яму. Я пытался представить себе, как метались люди, отчаянно пытаясь выбраться из разваливавшегося здания, как врывались в здание пожарники, чтобы помочь им. Я пытался думать о людях, которые прыгали из окон, о том, какое отчаяние они испытывали. Но эти мысли не достигали моего сознания.

Вместо этого я видел, как Усама бен-Ладен получает деньги и оружие на миллионы долларов от сотрудника консалтинговой фирмы, имеющей контракт с правительством США. А потом я увидел себя, сидящего перед пустым экраном компьютера.

Я посмотрел в сторону, противоположную Ground Zero, — на улицы Нью-Йорка, не тронутые огнем. Они возвращались к своей обычной жизни. Что думали люди, спешившие сегодня по улице, обо всем этом — не просто о разрушенных башнях, а об уничтоженных гранатовых фермах, о тех 24 тысячах, ежедневно в страданиях умирающих от голода? Задумываются ли люди об этом вообще? В состоянии ли они оторваться от своей работы, от своих пожирающих бензин машин, от процентных выплат — оторваться от всего этого, чтобы задуматься о собственном вкладе в тот мир, который мы передаем своим детям? Что они знали об Афганистане — не о том, который они видят по телевизору, заставленном палатками и американскими танками, а об Афганистане того старика? Что думают те 24 тысячи людей, которые каждый день умирают от голода?

А потом я опять увидел себя, сидящего перед пустым экраном компьютера.

Я заставил себя снова взглянуть на Ground Zero. Сейчас ясно было только одно: моя страна намерена мстить — и все зло собирается выместить на таких странах, как Афганистан. Я думал о других местах в мире, где люди ненавидят наши компании, наших военных, нашу политику и нашу твердую поступь строителей новой глобальной империи.

А что Панама, Эквадор, Индонезия, Иран, Гватемала, большая часть Африки? — думал я.

Оторвавшись от стены, я возобновил свой путь. Невысокий смуглый человек, размахивая газетой, что-то кричал по-испански. Я остановился.

— Венесуэла на грани революции! — кричал он, пытаясь перекрыть шум моторов, гудки машин, гомон толпы.

Купив у него газету, я несколько минут изучал передовицу. Она была посвящена Уго Чавесу, демократически избранному президенту, известному антиамериканскими настроениями. Кроме того, в ней говорилось о волне ненависти, которую вызывала политика США в Латинской Америке.

А что же Венесуэла?

Я следил за Венесуэлой много лет. Это был классический пример страны, поднявшейся из ничего за счет нефти. Пример того, какую кашу могут заварить нефтяные деньги. Это была страна состояний, возникших на нефти, страна контрастов между богатыми и бедными, страна, бессовестно эксплуатируемая корпоратократией. Она могла бы послужить образцом того места, где старомодные ЭУ, вроде меня, работали рука об руку со своими коллегами нового образца — корпоративными ЭУ.

События, о которых я прочитал в тот день в газете, стоя у Ground Zero, стали прямым результатом выборов 1998 года, когда бедные и обездоленные в Венесуэле подавляющим большинством голосов избрали Уго Чавеса своим президентом. Он немедленно предпринял драконовские меры, установив контроль над судами и другими учреждениями и распустив конгресс Венесуэлы.

Чавес обвинил Соединенные Штаты в «бесстыдном империализме», яростно выступал против глобализации и ввел закон об углеводородах, который даже названием напоминал закон, разработанный Хайме Рольдосом в Эквадоре незадолго до крушения его вертолета. Закон предусматривал двойное увеличение сборов с иностранных нефтяных компаний. Затем Чавес поставил под сомнение традиционную независимость государственной нефтяной компании Petroleos de Venezuela, заменив ее руководство своими людьми.

Нефть Венесуэлы имеет первостепенное значение для многих стран в мире. В 2002 году Венесуэла была четвертым по величине экспортером нефти и третьим поставщиком нефти в Соединенные Штаты. Petroleos de Venezuela, имея 40 тысяч сотрудников и продавая ежегодно нефти на 50 миллиардов долларов, обеспечивает 80 % экспортных доходов страны. Сегодня нефть остается важнейшим фактором экономики Венесуэлы. Установив контроль над нефтяной промышленностью страны, Чавес стал важным игроком на международной арене.

Многие венесуэльцы поняли это как исполнение предначертанного ранее, как завершение процесса, который начался 80 лет назад: 14 декабря 1922 года огромный фонтан вырвался из-под земли около Маракайбо. В течение последующих трех дней в воздух ежедневно выбрасывались 100 тысяч баррелей сырой нефти, и это геологическое событие изменило Венесуэлу навсегда. К 1930 году Венесуэла была крупнейшим экспортером нефти в мире. Венесуэльцы смотрели на нефть как на решение всех своих проблем.

Доходы от продажи нефти позволили Венесуэле, одной из беднейших стран в мире, превратиться в одно из самых богатых государств Латинской Америки. Все важнейшие статистические показатели экономики начали улучшаться: здравоохранение, образование, занятость населения, продолжительность жизни, снизился уровень детской смертности. Бизнес расцвел.

Во время нефтяного эмбарго ОПЕК 1973 года цены на нефть взмыли, и бюджет Венесуэлы вырос вчетверо. На дело вышли ЭУ. Международные банки наводнили страну кредитами на модернизацию инфраструктуры, промышленные проекты, высочайшие небоскребы на континенте. Затем, в 1980-е, появились корпоративные ЭУ. Для них это была прекрасная возможность поточить прорезавшиеся зубы. Средний класс Венесуэлы значительно увеличился, представляя собой готовый рынок для широкого спектра товаров, хотя все еще оставалась значительная доля беднейшего населения, из которого можно было черпать трудовые ресурсы для потогонных линий и фабрик.

А потом произошел обвал цен на нефть, и Венесуэла оказалась не в состоянии выплачивать долги. В1989 году МВФ потребовал введения жестких мер экономии и оказал давление на Каракас по ряду направлений в целях поддержки корпоратократии. Венесуэльцы ответили яростным протестом: в столкновениях погибли более 200 человек. Иллюзия о неисчерпаемом нефтяном ресурсе была развеяна. В период между 1978-м и 2003 годом доход на душу населения упал на 40 процентов.

С ростом нищеты росло и недовольство людей. В обществе углубилась поляризация; при этом средний класс оказался противопоставленным беднякам. Как это часто бывает в странах, где экономика зависит от нефти, радикально изменились демографические показатели. Ухудшение положения дел в экономике отразилось на среднем классе; многие оказались вытолкнуты в категорию бедняков.

Новая социально-демографическая ситуация подготовила приход Чавеса — и конфликт с Вашингтоном. Придя к власти, Чавес предпринял действия, которые бросали вызов администрации Буша. Как раз перед 11 сентября Вашингтон обдумывал дальнейшие действия. ЭУ потерпели неудачу; не пора ли выпускать шакалов?

Но 11 сентября изменило приоритеты. Президент Буш и его союзники были заняты тем, что убеждали мировое сообщество поддержать действия США в Афганистане и вторжение в Ирак. К тому же экономика США находилась на спаде. Венесуэла отошла на задний план. Однако было ясно, что в какой-то момент Буш и Чавес снова столкнутся. Поскольку нефтяные поставки из Ирака и других ближневосточных стран находились под угрозой, Вашингтон не мог себе позволить надолго забыть о Венесуэле.

Мое посещение Ground Zero и прогулка по Уолл-стрит, встреча с афганским стариком, статья о Венесуэле Чавеса подвели меня к той черте, которую я в течение многих лет пытался не переходить, и заставили прямо взглянуть на последствия того, что я делал в последние три десятилетия. Я не мог отрицать ни ту роль, которую сыграл, ни тот факт, что моя работа в качестве ЭУ теперь оказывает самое негативное влияние на поколение моей дочери. Я знал, что больше уже не могу откладывать свои действия, направленные на искупление своей вины. Мне нужно было очиститься от своей жизни, очиститься таким образом, чтобы помочь людям пробудиться, узнать о существовании корпоратократии и понять, почему в мире так много тех, кто ненавидит нас.

Я снова начал писать, но по мере продвижения работы стал понимать, что моя история слишком устарела. Мне надо было как-то увязать ее с современностью. Я подумывал о том, не поехать ли мне в Афганистан, Ирак и Венесуэлу, чтобы написать современный комментарий об этих странах. Похоже, в них отражалась вся ирония современной обстановки в мире: все они прошли через болезненные политические потрясения; сейчас их возглавляли лидеры, оставлявшие желать много лучшего (жестокие и деспотичные талибы, психопат Саддам, экономически некомпетентный Чавес), и все-таки ни в одном случае корпоратократия не пыталась разрешить более глубокие проблемы этих стран. Вместо этого ее действия сводились лишь к попыткам подорвать положение лидеров, вставших на пути нефтяных компаний.

Во многих отношениях Венесуэла таила в себе интригу. Военное вторжение в Афганистан уже произошло, а в Ираке вот-вот должно было начаться. Действия же администрации в отношении Чавеса оставались загадкой. На мой взгляд, вопрос заключался не в том, был ли Чавес хорошим руководителем; дело было в реакции Вашингтона на лидера, который встал на пути продвижения корпоратократии к глобальной империи.

Однако еще до того, как у меня появилось время для организации такой поездки, опять вмешались обстоятельства. По делам некоммерческой организации я несколько раз приезжал в Латинскую Америку. В одной из поездок я путешествовал вместе с венесуэльской семьей. Их фирмы обанкротились в период правления Чавеса. Мы подружились; я увидел ситуацию их глазами. Я также познакомился с латиноамериканцами, находившимися на противоположном краю экономического спектра. Они считали Чавеса спасителем. События, разворачивавшиеся в Каракасе, были симптоматичны для мира, созданного нами, ЭУ.

К декабрю 2002 года ситуация в Венесуэле и Ираке достигла критической точки. Эти две страны представляли собой противоположности. В Ираке все усилия, как ЭУ, так и шакалов, принудить Саддама к послушанию провалились. Теперь США готовились к последнему средству — к вторжению. В Венесуэле администрация Буша планировала ввести в игру модель Кермита Рузвельта в Иране. New York Times писала:

«Сотни тысяч венесуэльцев сегодня вышли на улицы, чтобы заявить о своей поддержке всеобщей забастовки, продолжающейся уже 28 дней, которая выдвинула требование об отставке президента Уго Чавеса.

Забастовка, в которой участвуют около 30 тысяч рабочих-нефтяников, грозит посеять хаос в этой стране, пятом по величине поставщике нефти в мире, на долгие месяцы…

В настоящее время ситуация зашла в тупик. Чавес использует не участвующих в забастовке рабочих, чтобы нормализовать работу государственной нефтяной компании.

Однако его оппоненты, возглавляемые коалицией бизнесменов и профсоюзных лидеров, утверждают, что их забастовка приведет компанию и, соответственно, правительство Чавеса, к краху».

Именно таким образом ЦРУ свергло Моссадыка и вернуло власть шаху. Прослеживалась совершенно четкая аналогия. Казалось, история опять повторяется 50 лет спустя. Прошло пять десятилетий, а нефть по-прежнему остается движущей силой.

4 января 2003 года произошли столкновения сторонников Чавеса и его оппонентов. Двое скончались от огнестрельных ранений, десятки были ранены. На следующий день я беседовал со своим старым другом, который в течение многих лет работал с шакалами. Как и я, он никогда не получал зарплату от государственных организаций, однако проводил тайные операции во многих странах.

Он рассказал мне, что к нему обращалось некое частное лицо, пытаясь нанять его для организации забастовок в Каракасе и подкупа военных (многие из которых прошли обучение в Школе двух Америк), которые должны выступить против законно избранного президента. Он отклонил предложение, но, по его выражению, «человек, который взялся за эту работу, знает, что делает».

В том же месяце цены на нефть поднялись, и американские запасы упали до уровня 26-летней давности. Учитывая ситуацию на Ближнем Востоке, я понимал, что администрация Буша сделает все возможное для низложения Чавеса. Вскоре пришло сообщение, что она преуспела в этом: Чавеса сбросили. New York Times, описывая события в Венесуэле, предложила читателям небольшой экскурс в историю, а также сообщила, кто играл роль Кермита Рузвельта в сегодняшней Венесуэле:

«В ходе холодной войны и после ее окончания Соединенные Штаты… поддерживали авторитарные режимы в Центральной и Южной Америке, обеспечивая защиту своих экономических и политических интересов.

В небольшой Гватемале Центральное разведывательное управление в 1954 году организовало путч, в результате которого демократически избранное правительство было низвергнуто; ЦРУ поддерживало и пришедшие на смену правительства правой ориентации в их борьбе против левых повстанческих групп в течение четырех десятилетий. Примерно 200 тысяч гражданских лиц погибли.

В Чили путч, поддержанный ЦРУ, привел к власти генерала Пиночета, правившего страной с 1973 года по 1990-й. В Перу еще неустойчивое демократическое правительство продолжает расследовать роль ЦРУ, которое почти десять лет поддерживало отстраненного от власти и скомпрометировавшего себя президента Альберто К. Фухимори и пользующегося сомнительной репутацией главу его разведки Владимиро Л. Монтесиноса.

В 1989 году Соединенным Штатам пришлось вторгнуться в Панаму, чтобы убрать ее наркодиктатора, Мануэля А. Норьегу, который в течение почти 20 лет был ценным информатором для американской разведки. А попытки в 1980-е годы любыми средствами (включая продажу оружия Ирану с целью получения денег) развернуть невооруженную оппозицию в Никарагуа, где в это время у власти были левые, привели к тому, что под судом оказались высокопоставленные сотрудники администрации Рейгана.

Среди тех, в отношении кого проводились расследования, — Отто Рейч, ветеран латиноамериканских сражений. Ему не были предъявлены обвинения. Впоследствии он стал послом США в Венесуэле, а сейчас служит помощником госсекретаря по межамериканским делам. Это назначение было сделано президентом. Падение Чавеса — еще один охотничий трофей Рейча».

Если мистер Рейч и администрация Буша отмечали свержение Чавеса, то вечеринку им пришлось свернуть. События приняли неожиданный оборот: Чавес собрал силы и одержал победу. Меньше чем через 22 часа он снова был у власти. В отличие от Моссадыка в Иране, Чавесу удалось удержать военных на своей стороне, несмотря на все попытки настроить руководство армии против него. Кроме того, на его стороне была мощная нефтяная компания. Petroleos de Venezuela проигнорировала забастовки рабочих и вернулась на сторону Чавеса.

Когда страсти улеглись, Чавес взял под жесткий государственный контроль служащих нефтяной компании, избавился от нескольких нелояльных военных, предавших его, и заставил ряд своих противников покинуть страну. Он потребовал 20 лет тюремного заключения для двух ключевых лидеров оппозиции, которые совместно с шакалами руководили общенациональной забастовкой.

В конечном итоге вся последовательность событий обернулась для администрации Буша дополнительной головной болью. Los Angeles Times писала:

«Чиновники администрации Буша признали во вторник, что в течение нескольких месяцев они проводили переговоры с военными и гражданскими лидерами Венесуэлы о свержении президента Венесуэлы Уго Чавеса… Действия администрации в связи с провалившимся путчем изучаются особенно внимательно».

Было очевидно, что потерпели поражение не только ЭУ, но и шакалы. Венесуэла 2003 года очень сильно отличалась от Ирана 1953 года. Я думал о том, предвещало ли это какие-то изменения или было просто аномалией и каков будет следующий шаг Вашингтона.

Я думаю, что в Венесуэле, по крайней мере, на какое-то время был предотвращен серьезный кризис, и Чавес был спасен Саддамом Хусейном. Администрация Буша не могла одновременно заниматься Афганистаном, Ираком и Венесуэлой. В тот момент она не обладала ни достаточной военной силой, ни политической поддержкой для этого.

Однако я знал, что столь благоприятное для Чавеса стечение обстоятельств может быстро измениться, поэтому венесуэльскому президенту наверняка придется столкнуться с сильнейшей оппозицией в ближайшем будущем. Тем не менее Венесуэла была напоминанием о том, что немногое изменилось за последние 50 лет — кроме результата.

Когда я писал эти слова в первом издании книги, я и предположить не мог, что Чавеса не станет уже через несколько лет. Соединенные Штаты завязнут в бесконечных войнах на Среднем Востоке. Россия вновь вступит на мировую сцену. Китайские ЭУ перехитрят западных коллег и превратятся в серьезную угрозу американской гегемонии на каждом континенте. Корпоратократия возглавит первую в нашей истории глобальную империю. По сути, следующие 12 лет расскажут совершенно новую историю.

Ситуация значительно ухудшилась со времени первого издания «Исповеди экономического убийцы»: 12 лет назад я ожидал, что такие книги, как моя, пробудят людей и вдохновят их на то, чтобы сдвинуть ситуацию с мертвой точки. Факты очевидны. Такие люди, как я, породили систему экономических убийств, которая служит корпоратократии. Вместе экономические убийцы, корпоративные магнаты, мошенники с Уолл-стрит, правительства и шакалы создали глобальную экономику, которая вредит всем и каждому. Она опирается на войны, кредиты и крайнюю форму материализма, которая истощает природные ресурсы и уничтожает сама себя. В конце концов даже богатые станут жертвами экономики смерти.

Большинство из нас попались на удочку; мы — соучастники, хоть и непреднамеренные. Пора меняться. Я надеялся, что обнародование фактов, информирование людей вдохновит общественные движения, которые к 2016 году создадут новое видение, новую историю.

Люди действительно пробудились. Активные действия в самых разных странах по всему миру, включая локальные (движение Occupy[25]), общенациональные в таких разных странах, как Исландия, Эквадор и Греция, и региональные (например, «Арабская весна»[26] и Боливарианский альянс народов нашей Америки — ALBA[27]), показали, что мы понимаем — наш мир на грани катастрофы.

Однако я совершенно не ожидал, что система ЭУ так хорошо приспособится и с твердой решимостью продолжит защищать и продвигать экономику смерти. И я никак не ожидал рождения абсолютно нового типа экономических убийц и шакалов.

В первой книге я отметил, что не верю в существование некоего злодейского, противозаконного, тайного плана, разработанного небольшой группой людей, стремящихся контролировать мир; другими словами, я не верил в глобальный тайный сговор.

Но потом случилось нечто странное.

В конце марта 2005 года, всего через пять месяцев после издания первой книги, я летел в Нью-Йорк. На следующий день мне предстояло выступать на съезде ООН. Я был абсолютно здоров — по крайней мере, насколько мне известно. Человек, назвавшийся журналистом-фрилансером, упорно названивал моему издателю, чтобы она втрое увеличила время его интервью со мной. Но, принимая во внимание слишком туманное резюме и мой плотный график, она постоянно переносила нашу встречу.

На этот раз он предложил встретить меня в аэропорту «Да Гуардия», угостить обедом и отвезти к моему другу, у которого я остановился. И я нехотя согласился.

Он ждал меня у выхода из аэропорта. Отвез в небольшое кафе, рассказал, как восхищается моей книгой, задал несколько стандартных вопросов о моей жизни в качестве ЭУ, а затем отвез на квартиру в Верхний Вест-Сайд.

Больше я его не видел, и наша встреча изгладилась бы из моей памяти — если бы несколько часов спустя у меня не началось сильнейшее внутреннее кровотечение. Я потерял примерно половину объема крови, впал в шоковое состояние, после чего меня в срочном порядке доставили в больницу «Ленокс-Хилл». В итоге я провел там две недели, и мне удалили более 70 процентов толстой кишки.

Лежа в больничной палате, я думал: может, эта болезнь — сигнал о том, что пора притормозить, мой организм перенапрягается, и нужно сделать паузу с книгой и выступлениями.

Нью-йоркский гастроэнтеролог сказал, что это были осложнения, вызванные тяжелым случаем дивертикулеза. Я никак не ожидал такого ответа: совсем недавно я прошел колоноскопию. Мой доктор во Флориде заверил меня, что нет никаких признаков рака, о чем я тревожился в первую очередь. Он добавил, что у меня есть несколько грыж, «как у большинства людей вашего возраста», и посоветовал показаться лет через пять.

Конечно, мою речь в ООН пришлось отменить, как и многие другие выступления и встречи. Новость о моей операции быстро разлетелась, и вскоре я получил огромное количество электронных писем. Большинство утешали меня и спрашивали о самочувствии. В некоторых письмах меня обвиняли в том, что я предал родину. А в некоторых уверяли, что меня отравили.

Когда я спросил об этом своего гастроэнтеролога, он ответил, что это точно не отравление, однако добавил: «Никогда не говори никогда». В любом случае я серьезно задумался о тайных заговорах и стал много читать на эту тему.

Я все еще не верю во всемирную теорию заговора. Судя по моему опыту, не существует никакого тайного клуба людей, которые замышляют противозаконный план с целью глобального доминирования. Однако я точно знаю, что систему экономических убийц устраивает множество небольших заговоров. Под «небольшими» я имею в виду то, что они нацелены на конкретные задачи. Подобные заговоры — тайные действия, направленные на достижение противоправных целей, — существовали тогда, когда я только пошел в школу, например, организованный ЦРУ переворот, в ходе которого в 1963 году демократически избранного иранского премьер-министра Моссадыка заменили на шаха. Они продолжались и тогда, когда я учился уже в старших классах: вспомним, к примеру, вторжение в кубинский «Залив свиней» в 1963 году также при поддержке ЦРУ. Но пристальное внимание я обратил на них лишь тогда, когда уже сам стал ЭУ, и в 1981 году ЦРУ организовало убийство двух моих клиентов — Рольдоса в Эквадоре и Торрихоса в Панаме. Затем, когда я приступил к первому изданию книги в 2002 году, США организовали переворот, чтобы свергнуть венесуэльского президента Уго Чавеса. За этим последовали сфальсифицированные данные о наличии оружия массового уничтожения в Ираке и целая цепочка заговоров против лидеров и правительств Среднего Востока и Африки.

Когда я исполнял обязанности ЭУ, большинство заговоров были нацелены на продвижение американских и корпоративных интересов в развивающихся странах — делалось все, включая перевороты и убийства государственных лидеров, чтобы позволить нашим компаниям эксплуатировать местные ресурсы. Пока я восстанавливался дома после операции и изучал разнообразные отчеты, для меня стало очевидно, что методы, которые я использовал в Индонезии, Панаме, Египте, Иране, Саудовской Аравии и других странах, теперь применяются в Европе и Соединенных Штатах. Прикрываясь так называемой угрозой глобального терроризма после 11 сентября, эти заговоры дали практически безграничную власть некоторым богатейшим людям, которые контролируют глобальные корпорации. Среди самых очевидных заговоров можно отметить план по внедрению соглашений о «свободной» торговле — Североамериканское соглашение о свободной торговле (NAFTA), Соглашение о свободной торговле Центральной Америки (CAFTA) и недавние Транстихоокеанское партнерство (ТРР) и Трансатлантическое торговое и инвестиционное партнерство (TTIP) — которые позволяют корпорациям де факто управлять правительствами стран по всему миру; убеждать политиков проводить законы, позволяющие освободить богатых от налогов, контролировать СМИ и использовать их, чтобы влиять на политику; а также запугивать американских граждан и убеждать их в необходимости бесконечных войн.

Эти и многие другие заговоры значительно укрепили систему ЭУ по сравнению с 1970-ми годами. Несмотря на все обнародованные факты, я все же многое упустил из того, что происходило в кулуарах. Старые методы отшлифованы до совершенства и придуманы новые. Суть системы остается неизменной: экономическая и политическая идеология, основанная на порабощении через кредиты и запугивание. В мое время эта система убедила большинство американцев и народы многих других стран в правомерности любых действий, направленных против коммунистических диверсантов; теперь опасность исходит якобы от мусульманских террористов, иммигрантов и всех тех, кто угрожает власти корпораций. Догма та же, но воздействие намного сильнее.

Восстанавливаясь после операции, я пережил сильнейшее чувство вины. Я просыпался посреди ночи, вспоминая лица людей, которых подкупал и запугивал. Мне пока не удалось искупить свое прошлое.

Я постоянно спрашивал себя, почему я проработал на этой должности целых десять лет. И тут мне стало ясно, насколько тяжело было оттуда вырваться. Меня привлекали не только деньги, полеты первым классом, номера в лучших гостиницах и другие привилегии. Меня также не пугало давление начальства и коллег в MAIN. Дело было в самой работе, в моей должности — и в истории моей культуры. Я делал то, чему меня учили, что всегда считалось правильным. Меня воспитали американцем, который должен продвигать американский образ жизни и американские ценности и убеждать всех в том, что коммунистические страны стремятся уничтожить нас.

Однажды друг прислал мне по электронной почте фотографию плаката, наподобие тех, которые висели в мужских туалетах нашей школы. На нем был изображен такой злобный человек, который спрашивал: «А в вашей уборной завелись большевики?». Это была реклама бумажных полотенец компании Scott, и в подзаголовке говорилось: «Сотрудники теряют уважение к компании, которая не способна обеспечить им достойный комфорт». Плакат откровенно заявлял о том, что отказ покупать американскую продукцию равносилен измене.

Эта фотография напомнила мне важнейшие годы моей жизни, когда формировалась моя личность. После того как Советский Союз запустил в космос первый искусственный спутник Земли («Спутник-1»), мы не сомневались в том, что ядерные боеголовки уже направлены на нас. На еженедельных учениях леденящий кровь вой сирен заставлял нас прятаться под партами, чтобы укрыться от советских ракет. Кинофильмы и телевизионные сериалы, такие как «Я прожил три жизни» (I Led Three Lives) — захватывающий боевик, основанный на мемуарах агента ФБР, который внедрился в коммунистическую ячейку в США, предупреждали нас: будьте бдительны; красные провокаторы, как тот злобный большевик с плаката, уже среди нас, и они готовятся нанести удар.

К тому времени, когда я стал ЭУ, уже было очевидно, что мы проиграли войну во Вьетнаме — стране, которую называли Китайско-Советской марионеткой. Нас убеждали, что за нашим поражением последует эффект домино — следующей станет Индонезия, затем Таиланд, Южная Корея, Филиппины и т. д. Вскоре «красная волна» охватит Европу и захлестнет Соединенные Штаты. Демократия и капитализм обречены — если мы не остановим это нашествие. А это означало всемирное продвижение таких компаний, как Scott, которые позиционировали себя как бастионы на пути коммунизма.

Анализируя свое чувство вины, я понял, с какой легкостью обманывал себя все эти годы. Мне вдруг открылось, что миллионы людей находятся в таком же положении. Их уже не учат опасаться коммунистов, но они все еще боятся Россию, Китай и Северную Корею, помимо Аль Каиды и других террористов. Возможно, они никогда не побывают в тех странах, где хозяйничают их компании, и не увидят, что там творится. Возможно, они не увидят своими глазами нефтяных разливов в лесах Амазонки или лачуг, где ночуют, будто каторжники, рабочие подпольных производств. Сидя у телевизора, американцы убаюкивают свою совесть. Они верят своим школам, банкам, HR-специалистам и государственным чиновникам, которые убеждают их, что все это способствуют прогрессу. Но глубоко в душе люди осознают, что это ложь. Они прекрасно знают, что им представляют факты в искаженном виде. И совершенно не возражают.

Вскоре после операции я отправился в Бостон, на встречу со своим бывшим профессором из Бостонского университета и автором «Народной истории США» (A People’s History of the United States) Говардом Зинном. Несмотря на свои восемьдесят, он активно выступал за реформирование системы, которую считал неудавшимся экспериментом. Я рассказал ему о мучившем меня чувстве вины, и он посоветовал не противиться ему.

— Не бойся его, — сказал он. — Ты действительно виновен. Все мы виновны. Нам нужно признать, что мы позволяем обманывать себя пропагандистской машине, хотя она и находится в руках крупных корпораций. Подай пример. Покажи людям, что выход, искупление невозможны, если мы не изменимся.

Я признался ему, что американцы из среднего класса часто напоминают мне средневековых селян, живущих возле стен замка.

— Мы платим налоги, чтобы наши солдаты и наемники защищали нас от набегов рыцарей из соседних замков.

— Точно, — ответил он с улыбкой, которая очаровывала и вдохновляла многих его студентов. — Мы будем изо всех сил защищать систему, которая уничтожает нас.

В те послеоперационные дни и во время бесед с Говардом я осознал, что для меня самый важный урок после издания «Исповеди экономического убийцы» схож с тем, что я усвоил во время службы в Корпусе мира с андскими производителями кирпича: система ЭУ так эффективна лишь потому, что мы сами потворствуем ей. В лучшем случае мы закрываем глаза, в худшем — активно поддерживаем. Мне было крайне тяжело признаться самому себе, что я не только закрывал глаза, но и убеждал многих людей активно поддерживать систему. Я поклялся быть внимательнее; я буду пристально следить за тем, что происходит в моем городе, в моей стране, во всем мире.

Хотя я решил последовать совету Говарда, но все же завидовал одному человеку — он не испытывал никаких угрызений совести. Мой друг, который активно поддерживал меня во Флориде после операции и, казалось, не искал оправданий своим жестокостям. Он был шакалом; он получил небольшой отпуск и недавно вернулся со Среднего Востока.

Я занимаюсь восточными единоборствами почти всю жизнь и к 1999 году уже 15 лет тренировался под руководством корейского мастера Чанг Янг Ли недалеко от своего дома во Флориде. Однажды, как раз перед началом вечерней тренировки, в наш доджанг (спортивный зал) вошел незнакомец. Он был ростом примерно шесть футов и двигался быстро, ловко, как настоящий спортсмен. Он дружелюбно улыбался, но от него явно исходила опасность. Он назвался Джеком. У него был черный пояс, и он собирался записаться в нашу школу. Мастер Ли предложил ему переодеться и присоединиться к тренировке.

Так как у меня был дан выше, в мои обязанности входило провести спарринг с новичком, чтобы оценить уровень его подготовки. Пока он переодевался, мастер Ли подошел ко мне.

— Осторожней, — он похлопал меня по плечу. — Защищайся.

Началась обычная тренировка, и сразу стало ясно, что Джек — настоящий профессионал. Когда настало время для спарринга, мы встали напротив друг друга и поклонились. Мастер Ли дал сигнал. Джек молниеносно атаковал меня ударом ноги с разворота. Я блокировал и ответил тем же. Он сделал шаг в сторону и повалил меня прямым ударом ноги в грудь.

Интуиция не обманула меня — и мастера Ли. Я усвоил урок. Джека лучше не злить.

После тренировки мы разговорились. Джек назвал несколько стран, в которых работал «консультантом по вопросам безопасности» — во всех этих странах была напряженная политическая ситуация. В детали он не вдавался, но мы с мастером Ли часто переглядывались. Он записался в наш доджанг.

Я решил познакомиться с Джеком поближе. Иногда мы обедали вместе или пили пиво. У меня практически не осталось сомнений, что он шакал, ждущий очередного задания. Мне было крайне любопытно как можно больше узнать о его жизни. Мы ходили вокруг да около, словно сошлись в словесном спарринге. И как-то раз он обмолвился, что летал на Сейшельские острова в 1970-е годы. Я не поверил своим ушам.

В 1970-е годы Чак Нобл, старший вице-президент MAIN и генерал армии США в отставке, приказал мне готовиться к поездке на Сейшелы. Это островное государство в Индийском океане находится недалеко от острова Диего-Гарсия, где расположена важнейшая военно-стратегическая база Пентагона. Президент Сейшельских островов, Франс-Альбер Рене грозил обнародовать факты о Диего-Гарсия, которые Вашингтон предпочел бы утаить, — факты, которые могли бы вынудить США закрыть базу, игравшую важнейшую роль в операциях на Среднем Востоке, в Африке и Азии. От меня требовалось подкупить и запугать Рене, чтобы он передумал. Однако за считанные дни ситуация резко изменилась.

Тайный агент сумел подобраться довольно близко к Рене и пришел к выводу, что, подобно Рольдосу и Торрихосу, президента невозможно подкупить. Меня отозвали, и в 1981 году группу шакалов отправили на Сейшельские острова с заданием убить Рене. Их раскрыли сразу, как только самолет приземлился. Началась перестрелка. Шакалы — окруженные, уступавшие в количестве и вооружении — захватили самолет Air India 707. Шестеро из них решили, что самолет собьют, стоит ему подняться в воздух, и попытались сбежать, смешавшись с толпой. Остальные заставили команду 707-го отвезти их в Южную Африку.

Тех шестерых поймали и посадили в тюрьму. Четверых приговорили к смерти; двое получили большой срок. Как только 707-й приземлился, его окружили южноафриканские силовики. Шакалов арестовали и отправили в тюрьму.

Меня все еще мучили сомнения…

— Я чуть не отправился туда в конце семидесятых, — сказал я. — Чтобы поработать с президентом.

Наши взгляды встретились.

— С Альбером Рене?

— Ты слышал о нем?

— Я пытался убить его. — За этими словами последовала обезоруживающая улыбка. — Но мне не хочется об этом говорить.

Его скрытность легко понять. Он и так признался, что действительно был одним из убийц. В тот вечер я покопался в своей картотеке. И нашел его имя; он был среди тех, кто захватил тот самолет, о нем много писали в газетах во время суда в Южной Африке.

Я никогда не расспрашивал Джека о том, что случилось на Сейшельских островах. Мое любопытство разрушило бы доверие между нами. Вместо этого мы говорили о более ранних событиях из его жизни. Он вырос в жестоком Бейруте, его отец возглавлял крупную компанию. Он был гражданином США, однако его жизнь сильно отличалась от жизни американских подростков-хиппи в конце 1960-х — начале 1970-х. Вместо того чтобы любоваться, как «дети цветов» танцуют в фонтанах, Джек смотрел, как мать насилуют на глазах у ее сына и как автоматы АК-47 сеют смерть на улицах города. Вскоре после восемнадцатого дня рождения Джека похитила Организация освобождения Палестины, обвинив его в шпионаже в пользу Израиля; его пытали, грозились казнить. В конце концов отпустили; но этот опыт навсегда изменил его жизнь.

— Этим ублюдкам не удалось запугать меня, — сказал он. — Они только разозлили меня и показали, что я рожден воевать.

Он отправился в Родезию (ныне Зимбабве). Местная армия, славившаяся результативностью и жестокостью, была лучшим местом для подготовки наемников. Джек показал блестящие результаты и вступил в элитную южноафриканскую военную бригаду специального назначения, известную как «рекке» (reconnaissance commandos, команда разведки), которая считалась самой опасной в мире. Когда Джек завершил подготовку в рекке, им заинтересовалось ЦРУ.

Джек надолго исчезал из нашего доджанга. Он был заядлым серфингистом и привозил фотографии из своих путешествий. Но мы с мастером Ли отмечали, что в тех странах, куда он ездил на серфинг, проливалась кровь — бомбежка в Индонезии, беспорядки в Ливане, убийство в Южной Африке.

А потом настало 11-е сентября, за которым последовало вторжение в Ирак в 2003 году. Джек получил задание отправиться на Средний Восток. Он сказал только:

— Эта работа как раз по мне. К тому же увижу старых друзей — тех, которые были со мной на Сейшелах.

Мы не виделись до самой моей операции, в 2005 году, когда он приехал в отпуск в Штаты на целый месяц. Он навещал меня почти каждый день и заставлял подолгу гулять.

— Надо привести тебя в форму — чтобы надрать задницу на тренировке, — говорил он.

О работе он говорил мало. Зато охотно показывал свои фотографии: профессиональные снимки иракских жителей, работающих на полях, детей верхом на верблюдах и удивительных закатов; а еще снимки разрушенных бомбежкой зданий, подорванного военного транспорта и людей, бегущих от взрывающихся машин.

Я подарил ему «Исповедь экономического убийцы». Он прочел ее за день.

— Ты написал чистую правду, — сказал он. — Надеюсь, ты продолжишь, копнешь поглубже.

Когда я удивился его откровенности, он ответил:

— Нам нечего скрывать.

Пользуясь моментом, я задал вопрос, которого давно избегал:

— Что вы собирались делать после убийства Рене?

Он задумался, но только на мгновение.

— Удрать как можно быстрее, раствориться, словно призраки, — рассмеялся он.

А затем объяснил, что в Найроби стоял наготове самолет с десантниками из кенийской армии. После убийства Рене шакалами кенийцы должны были немедленно взять ответственность за это на себя. А Джек и его команда должны были улететь в другие страны на гражданских самолетах.

— Значит, — уточнил я, — никто не должен был знать, что этот переворот организовала группа белых наемников?

Он кивнул.

— Вы бы просто растворились в воздухе, а миру объявили бы, что африканская армия убила Рене, разогнала его правительство и вернула прежнего президента?

— Так планировали.

— ЦРУ, Южная Африка, Диего-Гарсия — они даже не попали бы в новости, — присвистнул я. — Вот это афера!

— Умно, да?

— Да. — Я не стал объяснять ему, что это подрывает основы американской политической системы, что демократия превращается в фарс, если избирателей намеренно обманывают. — Только вот вас арестовали.

— Точно. — Он помрачнел, но мгновение спустя снова улыбнулся. — Но знаешь что? В конце концов все получилось. Силовики и правительство Южной Африки были на нашей стороне. Когда угнанный нами самолет приземлился, нас судили и признали виновными, а через пару месяцев по-тихому отпустили. — Он заговорщически улыбнулся мне. — А наш так называемый «провал» обернулся успехом. Южноафриканское правительство заплатило Рене три миллиона долларов, чтобы освободить шестерых наших из тюрьмы. Никого не казнили. Даже в тюрьме недолго продержали. После этого Рене согласился сотрудничать, словом не обмолвился о Диего-Гарсия и стал другом Соединенных Штатов.

Я отметил, что тайный агент, который заключил, что Рене невозможно подкупить, ошибся. Именно из-за него меня отозвали с задания.

— Скорее всего, — ответил Джек, — Рене понял намек. Он ведь был на волосок от смерти. Наша попытка убийства убедила его, что ЦРУ не шутит.

Я задумался над его словами и вспомнил Рольдоса и Торрихоса.

— ЦРУ устранило президентов Эквадора и Панамы всего за несколько месяцев до вашей поезди, потому что они отказались играть по правилам.

— Точно. — Он улыбнулся. — Даже не сомневайся, что эти смерти не произвели впечатления на мистера Рене.

— Где он сейчас?

— Рене? Недавно вышел в отставку. Через 20 лет! А Диего-Гарсия все эти годы был стартовой площадкой для вылазок нашей авиации на Средний Восток, в Африку и Азию.

Сейшельская история показательна. На первый взгляд она кажется неудачей, но, по сути, Вашингтон добился всех поставленных целей. Получилось даже лучше, чем планировали: вместо того чтобы убить президента, удалось запугать, подкупить и вынудить его сотрудничать. Он превратился в послушного слугу империи. Виновников поймали — но вскоре отпустили. И все, кто читал или слышал о захвате самолета в Сейшельском аэропорту, верили, что это работа террористов — коммунистов — стремившихся свергнуть легитимное правительство. Люди и не подозревали, что это план ЦРУ, который пошел наперекосяк.

Восстанавливаясь после операции, я не переставал думать о том, что меня могли отравить.

Мне не хотелось верить, что Агентство национальной безопасности или ЦРУ пытались убить меня — последствия были бы слишком ужасающими для меня. Я пытался убедить себя, что правительство достаточно дальновидно, чтобы понимать, что моя смерть лишь повысит продажи книги — а это последнее, чего бы им хотелось. Если меня отравил тот «журналист», который угощал обедом, то он сделал это из личной мести; вероятно, он разделял мнения тех, кто обвинял меня в предательстве. Как бы то ни было, из этих писем я знал: многие люди ненавидят меня за то, что я совершил. Как мне с этим жить?

Жгучее чувство вины заставило меня вспомнить те далекие времена, когда я жил в лесах Амазонки в Эквадоре с шуарами.

Я тогда сильно заболел. Не мог ни есть, ни пить, стремительно терял вес. Ближайшая дорога была в двух днях пути пешком через густые джунгли (для здорового человека), а потом еще два дня трястись в старом автобусе до врача — невыполнимая задача, учитывая то, что я едва стоял на ногах. Я решил, что мне конец. И тогда шуарский целитель — шаман по имени Тундуам, вылечил меня.

Во время шаманских ритуалов, длившихся целую ночь, я осознал, что рос на пресных нью-гемпширских продуктах. Здесь же была совершенно другая пища. Среди всего прочего, из-за большого количества органики (гумуса и разлагающихся растений) в местных реках люди добавляют в воду некое подобие пива, которое готовится с примесью человеческой слюны.

У меня не было выбора: я ел их пищу и пил их пиво. В ту ночь я понял, что каждый раз, когда я ел или пил, мой внутренний голос нашептывал мне, что эта еда и вода убьют меня. Еще я понял, что шуары невероятно сильные и здоровые. Ближе к утру меня осенило, что я погибаю не от пищи и питья, а от своих мыслей. На следующий день я полностью выздоровел.

Несколько дней спустя Тундуам сказал мне, что теперь я в долгу у него и должен стать его учеником. Подобная перспектива мало радовала меня. Я окончил бизнес-школу и не видел никакого будущего в шаманстве. Но он спас мне жизнь, и я действительно был у него в долгу.

Беседуя с Тундуамом, изучая силу мыслей, я понял смысл старой поговорки: «Если можешь вообразить, то можешь и сделать».

В моей голове были только паранойя и чувство вины. Настало время измениться.

Вскоре после операции, гуляя в лесу неподалеку от дома, я присел у огромного дуба, прислонился спиной к стволу и закрыл глаза. Я вспомнил Тундуама и почувствовал свою связь с природой. Шуары, как многие самобытные народы, верят, что ключ к изменению мыслей следует искать в сердце. Я прижал руки к груди.

Я просидел так, молча, несколько минут, пока меня не осенило: существует единственный путь к спасению — посвятить себя тому, чтобы изменить мир к лучшему. Я ошибся, когда решил, что достаточно написать книгу, признаться. Теперь я понял, что искупление требует активных действий. Мне не следовало прерывать работу даже после операции. Говард Зинн был прав. Нужно взбодриться и с новыми силами взяться за книги и выступления. Нужно стать активистом. Я решил, что лучший способ — участвовать в работе некоммерческих организаций, которые я основал.

Компания Dream Change многого добилась за 15 лет своего существования. Мы возили людей к шаманам, живущим в лесах Амазонки, Андах, Азиатских степях, Африке и Центральной Америке; провели семинары в Соединенных Штатах и Европе; совместно с Институтом «Омега» организовали в США ежегодные собрания шаманов из самобытных народов со всего мира с сотнями участников. Однако после моей операции мы с директором Dream Change Лин Робертс решили притормозить. Лин занималась своими книгами (Shamanic Reiki; Shapeshifting into Higher Consciousness). А у меня был напряженный график после выхода «Исповеди экономического убийцы».

Некоммерческая организация, названная «Союз Пачамама» (Мать-Земля), напротив, трудилась невероятно активно. Его история тесно переплелась с моей.

В1994 году мой эквадорский друг Даниэль Куперманн уговорил меня встретиться с ачуарскими лидерами, жившими в глубине лесов Амазонки. Ачуары, как Тундуам и шуары, верят, что мир такой, каким мы его себе представляем, и у них была одна мечта. Они просили меня помочь организовать товарищество с людьми из тех стран, чьи нефтяные и другие корпорации грозят уничтожить ачуарские земли и культуру — и все человечество, как они сказали.

Недавно я познакомился с человеком, который поразил меня своей целеустремленностью и активностью — Линн Твист, именно ей я и передал просьбу ачуаров. В 1995 году мы с ней и ее мужем Биллом отвезли небольшую группу людей в джунгли, к ачуарам. В конце поездки эти люди пожертвовали более 100 тысяч долларов на Союз Пачамама.

После этого я занялся другими делами, но Билл и Линн продолжали трудиться с удивительным упорством. Это самые преданные и самоотверженные люди, каких я встречал, и им все удалось. К тому времени, когда я избавился от своего депрессивного мышления после операции, то есть к 2005 году, Союз Пачамама не просто помогал ачуарам; его дочерняя эквадорская некоммерческая организация Fundacion Pacham-ama не пускала нефтяные компании на земли многих туземных племен. Симпозиум Awakening the Dreamer — четырехчасовая программа с вдохновляющими видео — становится невероятно популярным и скоро пройдет более чем в восьми странах.

Я позвонил Билл и Линн и сказал, что хочу активно участвовать в их работе. Они с радостью согласились.

Вскоре я вернулся в Эквадор. Офис Fundacion Pachamama в Кито кипел. За последнее время страна пережила много политических потрясений — восемь президентов за десять лет. А теперь появился совершенно другой человек.

Его звали Рафаэль Корреа. Он происходил из низших слоев среднего класса и не стыдился признавать это; когда ему было пять, его отец попал в тюрьму за торговлю наркотиками. Он говорил, что все же понимает таких людей, как его отец, хотя и не оправдывает подобных противозаконных действий, ведь они оказались в тяжелом положении и «были готовы на все, чтобы прокормить семью».

Он получил стипендию в католическом университете Гуаякиля (Эквадор), затем в Бельгии, где защитил кандидатскую по экономике. Затем отправился в Иллинойский университет, где получил степень доктора экономически наук.

Этот новый кандидат в президенты был настоящим космополитом. Привлекательный, образованный, харизматичный, он владел английским, французским и языком кешуа, помимо родного испанского. Его жена была бельгийкой, а сам он прекрасно разбирался и в европейской, и в американской политике. Он понимал опасности системы, с которой ему пришлось столкнуться, когда он ратовал за реформы, призванные сдерживать крупные нефтяные компании и защищать ливневые леса.

Прочитав политическую программу Корреа перед выборами 2006 года, я вспомнил другого эквадорца — моего бывшего клиента, президента Хайме Рольдоса. Меня мучили угрызения совести: я уверял его, что нефть поможет стране выплатить долги ее прежних военных диктаторов; я убеждал его, что отказ от выплаты займов Всемирного банка — не выход из ситуации, что он обязан подписать соглашение с Texaco. Он не слушал меня. Вместо этого он потребовал долю в прибыли Texaco и настоял на том, чтобы компания применяла те же методы защиты окружающей среды, какие действуют в США.

В гостиничном номере Кито я смотрел видеозапись проникновенной речи Рольдоса, которую он произнес на футбольном стадионе столицы в мае 1981 года. Он призывал людей считать свою страну «героической» — мировым лидером в борьбе за свободу и независимость от всех притеснителей. В конце речи он произнес последние слова, сказанные на публике: «Viva la patria!» (Да здравствует родина!). Я чувствовал себя безмерно виноватым, глядя на фотографии обломков его частного самолета, разбившегося в горах.

Всего через три месяца после гибели Рольдоса другого моего клиента, Омара Торрихоса, постигла та же участь.

Теперь — Корреа, который так напоминал Хайме Рольдоса. Вторя «Исповеди экономического убийцы», Корреа сказал, что к нему уже наведывались ЭУ, и он прекрасно понимает опасность, которую представляют собой шакалы.

Билл, Линн, Даниэль и я решили устраивать ежегодные поездки для основных жертвователей Союза Пачамама. Мы возили их в Капави — базу экологического туризма, которую ачуары построили в ливневых лесах в рамках нашего партнерства.

Дорога к ачуарам представляет собой удивительное по красоте путешествие из Кито до Шелла — пограничной заставы и военной базы, построенной посреди джунглей для обслуживания нефтяной компании, в честь которой она и была названа. Дорога тяжелая, конечно, но поражает воображение. Она спускается почти на 8 тысяч футов — с вершины Анд в глубь ливневых лесов. С одной стороны — голые утесы, украшенные каскадами водопадов и ярко-красными бромелиями. С другой стороны — крутой спуск в бездну, где река Пастаса змеится вплоть до Атлантического океана в 3 тысячах миль отсюда.

Направляясь по шоссе от Кито к Шеллу, я часто вспоминаю, как впервые увидел эту часть света, и думаю, как сильно все здесь изменилось. В 1968 году Texaco только что открыла месторождение нефти в эквадорской части бассейна Амазонки. Сегодня нефть составляет примерно половину экспорта страны. Утечка нефти из трансандского нефтепровода, который был сооружен вскоре после моего первого визита, которая попадает в ливневые леса с их хрупкой экологией, достигла более полумиллиона баррелей, вдвое больше, чем пролито Exxon Valdez. Сегодня новый 300-мильный нефтепровод стоимостью 1,3 миллиарда долларов, пролоббированный экономическими убийцами, обещает ввести Эквадор в десятку крупнейших мировых экспортеров нефти в Соединенные Штаты. Обширные площади ливневых лесов погибли, попугаи и ягуары почти исчезли, три эквадорские туземные культуры на грани исчезновения, а древние реки превращены в сточные канавы.

За последние годы при поддержке Fundacion Pachamama аборигены стали сопротивляться. Так, 7 мая 2003 года группа американских адвокатов во главе со Стивом Донзигером от имени более чем 30 тысяч индейцев Эквадора подала иск на сумму 1 миллиард долларов против Chevron Texaco. В иске утверждается, что в период между 1971-м и 1992-м годом нефтяной гигант сливал на открытое пространство и в реки более 4 миллионов галлонов ядовитых отходов в день, загрязненных нефтью, тяжелыми металлами и канцерогенами; кроме того, эта компания оставила после себя почти 350 открытых ям-коллекторов, из-за которых продолжают погибать люди и животные.

Удручающий символ изменений на дороге Кито — Шелл — гигантская серая стена, возвышающаяся над Пастасой. Раскаленный под солнцем бетон кажется настолько неестественным, неуместным и несообразным с окружающей природой. Это агойянский гидроэнергетический комплекс, обслуживающий промышленные предприятия немногочисленных богатых семей Эквадора.

Каждый раз, проезжая мимо, я вспоминаю, что это всего лишь один из проектов, реализованный благодаря моим усилиям. Эти проекты финансировались таким образом, что к тому времени, когда Корреа решил баллотироваться в президенты, Эквадор тратил значительную долю бюджета на выплату долгов. Международный валютный фонд заверил Эквадор, что единственный способ выйти из долгового рабства — продать нефтяным компаниям крупное месторождение в ливневых лесах.

Рафаэль Корреа обещал все изменить, если его изберут президентом.

И он выиграл выборы, получив почти 60 процентов голосов.

Вступив в должность в 2007 году, Корреа принялся выполнять предвыборные обещания. Он отказался платить многие долги Эквадора, заявив, что их брали военные диктаторы, пришедшие к власти при поддержке ЦРУ и подкупленные экономическими убийцами (так оно и было). Он закрыл крупнейшую военную базу США в Латинской Америке, прекратил поддерживать борьбу ЦРУ с мятежниками в соседней Колумбии, приказал эквадорскому центробанку направить на внутренние проекты деньги, которые инвестировались в Соединенные Штаты, изменил конституцию, сделав Эквадор первой страной, где закон встал на защиту природы (что угрожало прибыли крупных корпораций), и вступил в ALBA — альтернативу Вашингтонскому плану насаждения американской гегемонии через Соглашение о зоне свободной торговли в странах Америки (FTAA).

Но самым смелым решением Корреа стал пересмотр нефтяных контрактов. Он настоял на том, чтобы компании не рассчитывали долю Эквадора в нефтяной прибыли на основе «дохода» — как обычно делают крупные нефтяные компании в развивающихся странах, обманывая их с помощью сфабрикованных финансовых отчетов. Нефть должна принадлежать Эквадору, а компании будут получать плату за каждый добытый баррель.

Всех ЭУ выслали из страны. Они предлагали взятки президенту и его приближенным — законные и противозаконные — чтобы он отступился. Но он отказался.

Вскоре шакалы свергли президента Гондураса Мануэля Селайю.

Этот переворот повлиял на всю Латинскую Америку — особенно на президента Корреа.

Я прилетел в Панаму в 2009 году, сразу после свержения демократически избранного президента Мануэля Селайи в результате государственного переворота. Мне хотелось лично встретиться с влиятельными лицами Панамы и теми, кто хорошо знаком с тонкостями латиноамериканской политики.

Я беседовал с предпринимателями, государственными и общественными деятелями Аргентины, Колумбии, Гватемалы, Панамы и Штатов. А также с учителями, таксистами, официантами, владельцами магазинов и профсоюзными активистами. Большинство считали, что Селайю свергли, потому что он ратовал за 60 %-ный рост минимальной оплаты труда, что привело в ярость американские компании Chiquita Brands International (бывшая United Fruit) и Dole Food Company.

Солнце почти скрылось за мачтами кораблей, ожидавших входа в Панамский канал; я сидел в уличном кафе с «Джоэлом», панамским бизнесменом, который согласился побеседовать со мной анонимно. Он интересовался своим кумиром — Омаром Торрихосом, который погиб, когда Джоэл учился в пятом классе. В тот вечер горечь и раскаяние терзали меня с новой силой. Джоэл сказал, что они с друзьями знали, как и большинство латиноамериканцев, что крушение самолета, в котором летел Торрихос, организовано ЦРУ, и возненавидели Соединенные Штаты.

— Но многое изменилось, — добавил он. — Вы простили Японию и Германию, а мы простили вас. — Он потупил взгляд. — А теперь Гондурас… навевает воспоминания, пробуждая старую неприязнь.

Джоэл рассказал, что его друга из МВФ направили в Гондурас уговорить Селайю изменить политический курс.

— Мой приятель такой же, как и те — в вашей книге. Все перепробовал. Предлагал кредиты Всемирного банка, чтобы утопить страну в долгах и провести проекты, которые принесут деньги самому Селайе и его друзьям. Когда это не сработало, он перешел к запугиванию… — Джоэл не отрывал взгляд от своего пива. — Селайе стоило послушаться. Но он отказался. Тогда в игру вступили шакалы, как вы их называете. — Наши взгляды встретились. — По крайней мере, они не убили Селайю. Торрихосу повезло меньше. — Он натянуто улыбнулся. — Дело ведь не только в Гондурасе. Американские управленцы знают, что если поднимется почасовая оплата труда в Гондурасе, то же самое произойдет во всех странах Латинской Америки. Гондурас и Гаити устанавливают планку минимальной оплаты. Никто не станет платить меньше.

Мы обсудили либеральную политику Гондураса в период более чем трехлетнего правления Селайи. Это и субсидии мелким фермерам, и бесплатное образование и питание для детей из бедных семей, и сокращение процентной ставки на ипотеку, и кредиты местному бизнесу, а также бесплатное электричество для тех, кто не в состоянии оплачивать его, и повышение минимальной оплаты труда. Эти нововведения принесли результат; уровень бедности в стране сократился примерно на 10 процентов.

Джоэл взглянул на корабли, стоящие на якоре.

— У американцев короткая память, — сказал он. — В отличие от Латинской Америки. Мы не забыли, что ваш президент, Тедди Рузвельт, украл — он подчеркнул это слово — те земли в 1903 году, чтобы построить канал для прохода ваших кораблей. Мы не забыли, какую роль ваши корпорации и Вашингтон сыграли в политике нашего континента. Ваше правительство, ваш бывший госсекретарь Генри Киссинджер признали, наконец, свою ответственность за перевороты и убийства, хотя и отрицали это столько лет. Мы всегда знали то, что стало теперь общеизвестным фактом, — что демократически избранный президент Гватемалы Хакобо Арбенс был свергнут в 1954 году ЦРУ, потому что противостоял United Fruit; что переворот, осуществленный ЦРУ с целью свержения демократически избранного президента Чили Сальвадора Альенде в 1973 году, был инициирован ITT (International Telephone and Telegraph, одной из самых могущественных глобальных корпораций в то время). — Он махнул рукой в сторону кораблей. — Мы не забыли Гренаду, и Гаити, и Аргентину, и Бразилию, где ЦРУ ставило своих диктаторов, а еще Гватемалу, Никарагуа и Эль-Сальвадор. Мы не забыли Торрихоса, Рольдоса и неудачную попытку в 2002 году убрать президента Чавеса. — Он взглянул на меня. — Продолжать?

Я сказал, что знаю обо всем этом, и добавил:

— Именно по этой причине я пишу книгу, именно по этой причине я сейчас здесь, в Панаме.

— И еще, — сказал он, — вам, конечно, известно, что переворот в Гондурасе возглавил генерал Ромео Васкес, очередной выпускник вашей небезызвестной школы ЦРУ.

— Школа двух Америк.

— Да, или как назвал ее Торрихос, — школа убийц. — Он снова показал на Канал. — Раньше она была там, в зоне Канала. Пока Торрихос не выгнал их. Теперь она где-то в Штатах.

— В Форт-Беннинге, штат Джорджия, — сказал я.

Вернувшись в свой номер после встречи, я зашел в Интернет и прочитал несколько статей на испанском языке, подтверждающих слова панамского бизнесмена. Рост минимальной оплаты труда на 60 процентов радикальным образом отразился бы на всех корпорациях — владевших шахтами, гостиницами, магазинами и ресторанами или торгующих товарами, которые произведены на фабриках и заводах в любом месте континента. Эти факты напомнили мне слова того сейсмолога, с которым я ужинал в первые дни своей работы в Корпусе мира в далеком 1968 году, — слова, которые не выходят у меня из головы: «Эта страна принадлежит нам».

Ведущие американские СМИ, принадлежащие корпоратократии, ограничились лишь обвинениями в адрес Селайи: они утверждали, что переворот был спровоцирован попыткой президента внести изменения в конституцию, что позволило бы ему баллотироваться во второй раз. Селайя предложил провести референдум, но, судя по тому, что я читал и слышал в Панаме и в испаноязычных СМИ, переворот был связан не с реформой конституции, а с твердым решением президента повысить минимальную оплату труда.

Вернувшись из Панамы в Соединенные Штаты, я обнаружил, что и на английском все же можно было найти достоверную информацию о событиях в Гондурасе, несмотря на игнорирование реальных фактов официальными СМИ. Британский Guardian заявлял:

«Двое из главных советников временного правительства Гондураса тесно связаны с американским госсекретарем. Один из них — Денни Дэвис, влиятельный лоббист, личный адвокат президента Билла Клинтона, а также сторонник Хилари… Второй — эксперт, нанятый временным правительством, опять-таки связан с Клинтоном, — лоббист Беннетт Ретклифф».

Democracy Now! сообщала, что компанию Chiquita представляет вашингтонская юридическая фирма Covington&Burling; что генеральный прокурор президента Обамы, Эрик Холдер, был партнером Covington и защищал Chiquita, когда компанию обвинили в найме «террористических групп» в Колумбии; и что во время судебных разбирательств Chiquita признала, что нанимала организации, которые состоят в списке террористических групп, составленном американским правительством. В Колумбийском суде Chiquita была признана виновной и согласилась выплатить штраф в размере 25 миллионов долларов. Когда корреспондент Democracy Now! Эми Гудмен брала интервью у Мануэля Селайи 21 мая 2011 года, бывший президент сказал:

«Заговор организовали тогда, когда я присоединился к ALBA, Боливарианской альтернативе для стран Латинской Америки. Против меня началась подлая психическая война. Ее инициатором стал Отто Рейх (бывший посол США в Венесуэле и помощник госсекретаря по делам Латинской Америки). Бывший заместитель госсекретаря США Роджер Норьега, Роберт Кармона и Arcadia Foundation, созданная ЦРУ, примкнули к правому крылу вместе с военными группировками, они и устроили этот заговор. Объявили, что я коммунист и угрожаю безопасности континента».

В декабре 2009 года я спросил Говарда Зинна, как, на его взгляд, свержение Селайи повлияет на Эквадор.

— Что ж, — задумался он, — на месте Корреа я бы почувствовал себя следующей жертвой.

Его слова оказались пророческими.

Говард умер от сердечного приступа 27 января 2010 года в возрасте 87 лет, и ему не довелось увидеть попытку переворота с целью свержения эквадорского президента Рафаэля Корреа 30 сентября 2010 года. Его возглавил выпускник Школы двух Америк, налицо были все признаки участия ЦРУ. Однако, в отличие от других латиноамериканских переворотов, этот спровоцировала полиция, а не военные. В решительном бою на улицах Кито полиция столкнулась с военными. Солдаты одержали верх. Корреа остался у власти.

Многие наблюдатели считают, что неудавшийся переворот — это предупреждение, а не настоящая попытка свержения президента. Как бы то ни было, Корреа практически сразу развернул свою политику в сторону крупных нефтяных компаний. Он объявил, что выставляет на аукцион огромную территорию ливневых лесов.

В те дни я часто вспоминал Говарда. Мне так хотелось услышать его мнение о событиях в Эквадоре. Его ум и юмор всегда превращали самые катастрофические новости во вполне сносные. Лишившись его, мир потерял блестящего мыслителя — мудрого наблюдателя и проницательного толкователя уроков истории. Я потерял друга и наставника, источник вдохновения. С удвоенной решимостью я стал следовать его советам.

Весь следующий год, пока Эквадор готовился выставить на торги свои драгоценные ливневые леса, я вел несколько блогов, в которых осуждал решение Корреа. В конце 2011 года среди полученных ответов было одно письмо — от топ-менеджера банка Chase, расположенного неподалеку от моего дома в Южной Флориде.

— Вы возмущаетесь, — писал он, — теми ужасами, что творятся в Эквадоре. А как же то, что происходит в вашей собственной стране? — В конце письма он приглашал меня на ужин.

Мы встретились на веранде ресторана «Ривер Хаус» в Палм-Бич-Гарденс. От нашего столика открывался вид на Береговой канал и парад многомиллионных яхт, устремившихся на юг, чтобы провести зиму на островах Флорида-Кис.

— Я прочил «Исповедь» и слежу за вашими блогами, — сказал банкир, пока официант аккуратно разливал вино в наши бокалы. — По правде сказать, я был удивлен: почему вы не написали, что мы, банкиры, творим здесь, у нас? Мы ведь используем те же методы, что ваши ЭУ — только на своих же людях.

И он рассказал, что в последние годы банкиры нередко убеждали клиентов покупать дома дороже, чем те могли себе позволить:

— Приходят молодожены, к примеру, — начал он, — и просят кредит в 300 тысяч долларов на покупку дома. Мы убеждаем их купить дом за 500 тысяч. — Он взболтал вино в бокале и принялся разглядывать осадок. — Мы говорим: «Конечно, вам придется затянуть пояса, но скоро ваш дом будет стоить миллион долларов». — Он грустно покачал головой. — Их учили доверять банкиру. Раньше такие люди, как я, уговаривали клиентов сократить кредит, а не раздуть его. Раньше мы делали все возможное, чтобы не допустить лишения клиента права собственности на заложенное имущество. Но все изменилось.

— Почему?

— Я не раз задавал себе этот вопрос. Не знаю, что сказать. Все началось уже в новом тысячелетии. Может, это как-то связано с 11-м сентября, повышением уровня мирового океана, таянием ледников, страхом, ощущением собственной смертности. Делайте деньги — как можно больше, как можно быстрее, и наплевать на всех. — Он поднял бокал. — Пить, танцевать, потреблять и веселиться. Для нас, банкиров, главная цель — деньги. Мы стремились внушить клиентам, что завтрашнего дня просто не существует. Бен-Ладен убьет нас всех. Так что залезайте в долги, покупайте огромные дома, крутые машины… — Он сделал глоток. — Когда на рынке разразился кризис, клиенты не смогли выплатить долг, заложенное имущество перешло к банкам, они реструктурировали кредиты и получили гигантскую прибыль, а та молодая пара и тысячи таких, как они, разорились.

Он показал рукой в сторону Берегового канала.

Мимо нас проплывала яхта. Помимо двух загорелых блондинок в микроскопических бикини и двух мускулистых мужчин, на палубе стоял ярко-красный «Мини Купер».

— Показательно, не так ли? — спросил он. — Спорим, владелец этой яхты заработал деньги, выманив их у других. Все держится на долгах. — Он открыл свой кейс и достал папку. — Вот статья о моем компаньоне. Думаю, вам будет любопытно.

Он протянул мне статью из New York Times, озаглавленную «Признания раскаявшегося банкира» (A Banker Speaks, with Regret). В ней говорилось о вице-президенте Chase Home Finance Джеймсе Текстоне, который признался, что он со своей командой выдал 2 миллиарда долларов на ипотеку. Он признался, что некоторые кредиты были выданы без необходимых документов, и добавил, что «в заявлении клиенты не указывали должность, доход или имущество… Сложно поверить, но банки специально создают программы для выдачи таких кредитов».

Принесли ужин. За едой мы обсуждали экономический кризис, который затронул не только нашу страну, но и большую часть мира.

— Знаете, — сказал банкир, — вся эта система прогнила. Начиная с раздутой ипотеки и заканчивая кредитами на обучение — весь смысл в том, чтобы поработить человека. Нет ничего плохого в покупке дома и получении образования. Конечно, нет. Проблема в другом: мы считаем, что обязаны сделать все, чтобы добиться «хорошей жизни». Все ради американской мечты. Ради этого готовы даже похоронить себя в долгах.

Я рассказал ему о женщине, которая недавно участвовала в моем семинаре. Она окончила юридический колледж и собиралась заняться защитой бездомных людей и детей, подвергшихся жестокому обращению. Но когда она обнаружила, что ее долг по кредиту за обучение составил 200 тысяч долларов, то поняла, что придется искать работу в крупной юридической фирме и в течение многих лет выплачивать этот долг.

— И только после того, как она расплатится с долгами, — добавил я, — она намерена приступить к воплощению своей мечты.

— Намерена, — усмехнулся он. — На самом деле, стоит попасть в систему — и ты на крючке. Она выйдет замуж, возьмет ипотеку, которую они с мужем не смогут выплатить, родит детей, возьмет ещё кредиты… ее затянет так, что она душу продаст этому банку.

Мы расстались, когда уже совсем стемнело. Мы стояли под фонарями на парковке, и он протянул мне руку.

— Знаете, — сказал он, — я сочувствую Эквадору и всему, что вы пишете о нем. Я был в числе волонтеров, которые очищали пляжи от нефтяных разливов ВР. Я видел последствия. Поймите меня правильно. Думаю, план Корреа продать леса Амазонки нефтяным компаниям — ужасная ошибка, преступление. Вероятно, это та же болезнь, которая заразила и нас здесь в Америке. Включите это в свою книгу.

После нашей встречи я был смущен, подавлен и — хотя мне не хотелось в этом признаваться — разочарован. Я поехал к ближайшему пляжу. Глядя на лунную дорожку в океане и любуясь прибоем, я вспомнил брата своей бабушки — дядю Эрнеста. Он был президентом банка в Уотербери (штат Вермонт). В 1950-е годы я с родителями и бабушкой каждое лето ездил к нему и его жене Мэйбл в гости. Дядя Эрнест возил нас по городу и гордо показывал дома и предприятия, которые существовали только благодаря кредитам его банка.

После пятого класса во время летних каникул я прочитал книгу о фондовой бирже. Когда мы приехали в Уотербери, я спросил об этом дядю Эрнеста.

— Это казино, — фыркнул он, — игорный дом. Не хочу иметь с этим ничего общего. Наши деньги — только от местных жителей и возвращаются обратно в нашу же экономику. Все, до последнего пенни. — Он сказал, что считает каждого, кто берет кредит в его банке, своим партнером. — Я даю им совет. Если у кого-то возникают трудности с выплатой, я воспринимаю это как укор собственному профессионализму. Я делаю все, чтобы помочь им. Мы вместе решаем все проблемы.

Я сидел на песке и смотрел на лунную дорожку. Мой дядя не просто не хотел лишать клиентов их имущества. Он считал, что быть движущей силой местной экономики — его задача и долг. А также величайшая радость в жизни.

Мой дядя и банкир, с которым я встречался в «Ривер Хаус», — оба американцы, однако они олицетворяли собой совершенно разные системы ценностей. Дядя Эрнест считал, что кредит — средство достижения цели, партнерство между кредитором и должником. С точки зрения современного банкира, долг клиента — это путь к безграничной прибыли. Он втягивает людей в систему ЭУ.

Я вздрогнул: ведь я сам способствовал натиску современных банкиров. Я чувствовал, как дядя смотрит на меня с небес…

Через несколько месяцев после той ночи разразился чудовищный скандал, словно в доказательство того, как далеко готовы зайти банкиры, наживаясь за счет других. В 2012 году были обнародованы факты о лондонской межбанковской ставке предложения (Libor), которые показали, что Barcleys, UBS, Robobank, The Royal Bank of Scotland и другие международные банки способны вероломно предать общественное доверие.

Ставка предложения используется для расчета платежей по займам и другим инвестициям на сотни триллионов долларов. Она признана объективным и математически точным мерилом для установки процентной ставки. Однако оказалось, что с 1991-го по 2012 год банки нелегально манипулировали ставкой предложения. В результате банкиры получили баснословные суммы незаконной прибыли. Их признали виновными и присудили штраф в 9 миллиардов долларов. На момент написания книги ни один банковский служащий (кроме одного трейдера UBS) не был осужден.

В 2012 году меня попросили принять участие в программе помощи людям, пострадавшим от взрыва противопехотных мин и других неразорвавшихся снарядов в Южной Азии. До сих пор я отклонял приглашения подобных организаций, потому что все свое время посвящал Dream Change, Союзу Пачамама и устным выступлениям. Однако на этот раз мне показалось, что у меня появилась еще одна возможность искупить вину за прошлое.

Снаряды остались со времен Вьетнамской войны. Если б не эта война, я бы не прятался от призыва целых восемь лет и, вероятно, не окончил бы колледж, не попал бы в Управление национальной безопасности, не вступил бы в Корпус мира, не провел бы столько времени в лесах Амазонки и Андах и не стал бы экономическим убийцей. Вьетнам был также символом тех мест, где ЭУ и шакалы потерпели неудачу и вместо них в игру вступили американские военные —…своего рода предвестник сегодняшней ситуации на Среднем Востоке. Хотя эта война сыграла важную роль в моей жизни, я никогда не был во Вьетнаме. Поэтому с радостью согласился принять участие во встречах, которые должны были пройти там в марте 2013-го.

В мой последний день в Ханое, поздним вечером, после завершения всех встреч, я решил пойти в музей Хао-Ла. Когда-то это место называли «Ханой Хилтон», во время войны именно здесь держали в плену многих американских солдат. На встречах я познакомился с женщиной по имени Джуди, моей ровесницей, на чью жизнь тоже повлияла война; она решила составить мне компанию.

Приехав в Хао До, мы с Джуди с грустью обнаружили, что музей закрыт; человек, не говоривший по-английски, кое-как на пальцах предложил нам прийти в другой день.

Незадолго до этой поездки я повредил колено и опирался на трость. Колено разболелось. Я присел на скамейку неподалеку и положил трость на колени.

Джуди присела рядом со мной.

— Очень жаль, — сказала она. — Вы так хотели попасть туда. — И вдруг она оживилась. — Можем прийти завтра утром, до нашего рейса в Банкок.

— Завтра воскресенье, — ответил я. — Вряд ли музей работает.

И тут человек в военной форме подошел к кассе под аркой возле входа в музей и сел на стул.

— Я спрошу. — Опираясь на трость, я осторожно поднялся и, прихрамывая, направился к нему. — Извините, — начал я.

Он взглянул на меня.

— Не говорить по-английски.

Его грубость не отпугнула меня, я дружелюбно улыбнулся, показал на дверь и, помахав тростью в воздухе, показал на Джуди.

— Завтра, — сказал я, — воскресенье…

Он отодвинул свой стул, вскочил и отдал мне честь. Затем показал на мою трость и на подошедшую ко мне Джуди.

— Миссус, — сказал он и поклонился ей. Затем схватил себя за ногу, скорчил гримасу, как будто от боли, печально покачал головой, чуть ли не всхлипнул, выпустил ногу и махнул нам рукой, чтобы мы шли за ним.

Я взглянул на Джуди. Мы оба пожали плечами.

Он снова махнул нам, на этот раз еще решительнее, и сказал что-то по-вьетнамски. Мы пошли за ним через небольшой залитый солнцем двор к высоким металлическим воротам. Он отпер ворота и пригласил нас внутрь.

Там был полумрак. Когда глаза привыкли к темноте, я обнаружил, что мы стоим в коридоре, с одной стороны которого тянулись темные камеры. Он достал из кармана вьетнамскую банкноту, равнозначную примерно десяти долларам. Показал на банкноту, на Джуди, затем на меня и поднял два пальца. Я понятия не имел, сколько стоит билет, но 20 долларов на двоих показались мне вполне разумной суммой.

— Наверняка он думает, что вы бывший заключенный, — сказала Джуди, — а я ваша жена.

Эта мысль поразила меня.

— Думаю, вы правы.

Сторож просто посочувствовал мне. Он решил, что я хочу показать жене место, которое отняло у меня столько лет жизни и оставило калекой.

Я заплатил ему, и он повел нас по коридору в просторную комнату. Гигантское сооружение выступало в полумраке, словно доисторическое чудовище. Я решил, что это кран. Однако быстро понял свою ошибку; это таинственное устройство оказалось чудовищем иного рода. Я застыл, как громом пораженный: передо мной высилась гильотина.

— Боже мой! — воскликнула Джуди. Она показала на надпись на стене.

По-английски было написано, что изначально Хао До была французской тюрьмой, построенной в конце 1800-х годов, где французы обезглавили на гильотине сотни вьетнамцев. Походив по комнате, я прочитал другие надписи на стенах. В этом отсеке тюрьмы французы когда-то держали вьетнамских женщин. Сотни были замучены и изнасилованы. Проход в одной из стен вел в одиночную камеру, размером примерно с собачью будку. Манекен, на удивление правдоподобный, сидел, согнувшись на бетонном полу, втиснутый в это узкое пространство, как кукла в коробку.

Я застыл на месте, уставившись на манекен и размышляя, что заставляет человеческих существ творить такие ужасные вещи друг с другом. Как могли французы, так гордившиеся своим искусством, литературой — своей человечностью — быть такими жестокими? Что заставило их установить здесь гильотину? Насиловать и пытать вьетнамок? Я вспомнил, что они оправдывали свои действия религиозными идеалами. Насаждали католицизм. Но истинная цель была коммерческой, как и у современных экономических убийц. Французский высший класс отправлял юношей из бедных семей на поле битвы Индокитая, чтобы их корпорации богатели на опиуме, чае, кофе и индиго.

Эти молодые французы сами стали жертвами войны: она не только заставила их убивать, но и превратила в садистов и насильников. Я огляделся. Ни сторожа, ни Джуди нигде не было.

Я поспешил выйти из комнаты с гильотиной, насколько позволяло больное колено, и двинулся дальше по коридору к огоньку света, где была дверь во двор. Справа от меня оказался темный проем в стене. Я достал свой iPhone, включил свет и заглянул внутрь. Камера походила на пещеру. Хотя там было абсолютно пусто, я четко представил себе ее набитой напуганными женщинами — изнасилованными и подвергнутыми пыткам или еще ожидавшими своей участи. Я взглянул вдоль коридора в сторону выхода.

Тень перечеркивала пополам кайму света, выступавшего из-за двери.

— Я уже насмотрелась. — Голос Джуди эхом отдавался от стен. — От этого места у меня мурашки забегали по спине. Я возвращаюсь в гостиницу.

— Хорошо. Я еще задержусь. Увидимся за ужином.

Ее тень исчезла. Я обернулся к темным камерам. Меня бросило в дрожь. Я повернулся обратно к двери, глубоко вздохнул и пошел по коридору, стуча тростью об пол.

Оказавшись во дворе под яркими лучами солнца, я передумал. Я тоже насмотрелся. Я направился к выходу, и тут появился сторож в форме. Он торжественно кивнул мне в сторону другого коридора. Я колебался. Он снова кивнул, более решительно. Я послушно последовал за ним.

Мы вошли в темную комнату, и я с ужасом увидел два ряда людей, сидевших лицом друг к другу. И тут я понял, что это тоже манекены — вьетнамцы с прикованными к полу ногами. Я прошел между двумя рядами. Каждый манекен отличался от остальных и казался живым. Некоторые, несмотря на кандалы на ногах, заботливо поддерживали других, видимо, утешая отчаявшихся товарищей. Один перевязывал рану соседа. Все были истощены; торчащие ребра красноречиво свидетельствовали о том, что этим людям знаком голод.

С одной стороны комнаты находился помост с двумя дырками в полу и ведрами под ними — туалет. Я задумался, как часто этим людям снимали кандалы и вели, в цепях, к этим дыркам.

Я стоял мрачный, одинокий. Я взглянул на дверь, через которую вошел. Охранника не было. Я действительно остался один. Мне отчаянно захотелось бежать из этого места. Но я заставил себя в последний раз взглянуть на эти два ряда манекенов. Я почувствовал их скорбь и отчаяние и вместе с тем несломленную волю к жизни. Подняв трость в знак приветствия и уважения, я вышел.

Сторож ждал меня во дворе, у металлической лестницы, которая вела на верхний этаж, над гильотиной. Несмотря на ноющее колено, я все же вскарабкался вслед за ним наверх. Он открыл дверь и включил тусклый свет. Я вошел.

Комната была увешана фотографиями, которые были сняты спустя много лет после ухода французов. В призрачном свете я разглядел на них американских военных, в основном пилотов. Одни стояли в строю по стойке смирно; другие трудились в тюрьме. Особо трогательными были фотографии солдат, готовящих ужин в честь Дня благодарения и празднующих его за длинным столом. Затем шли фотографии конца войны: заключенные выходят на свободу в присутствии американских представителей. Ни на одной фотографии не было попытки приукрасить тот факт, что заключенные представляли собой мрачное, печальное зрелище; однако разница между ними и гильотиной с манекенами в нижней комнате четко говорила: вьетконг обращался с американскими заключенными намного гуманнее, чем французы с вьетнамцами. Я не знал, насколько эта догадка соответствует истине. Но я точно знал, что американских солдат под пытками заставляли признаваться в том, что их действия, как и действия их страны, — преступление.

Глядя на эти фотографии, я вспомнил известную фотографию голого вьетнамского ребенка, бегущего из разбомбленной деревни, и сравнительно недавно снятые фото людей в капюшонах в тюрьме Абу-Грейб в Ираке — в наручниках, окровавленных, избитых, на цепи, за которую их волочили по полу, искусанных собаками. И все это — дело рук американских солдат и агентов ЦРУ. Я поспешил в другую комнату.

Ее стены были увешаны фотографиями разрушений, произведенных американскими военными в Ханое перед эвакуацией Сайгона. Правительственные здания, школы и даже буддистские храмы превратились в развалины. Я вспомнил, как в то время Никсон заявлял, что этот штурм — последний шаг на пути к победе, махал рукой в камеру и кричал, что «мы загоним их обратно в каменный век». Однако, судя по тому, что я увидел и узнал, Соединенные Штаты уже тогда понимали, что проиграли войну. Эти фото рассказывали историю мести, а не триумфального шествия.

Я снова взглянул на развалины буддистского храма. О чем вообще думали наши лидеры, когда творили такое? Разве они не понимали, что столь безжалостное пренебрежение к людям и их культуре подрывает репутацию страны, которая завоевала уважение тем, что помогла выиграть Вторую мировую войну?

Я покинул комнату с фотографиями разрушенного Ханоя и направился в следующий отсек. Там стояла кромешная тьма. Некоторое время я смотрел в темноту. Затем включил iPhone и зашел внутрь, чтобы осмотреться. Там оказалось пусто; видимо, очередная камера для заключенных. Я прислонился к прохладной стене и опустился на пол. Я сидел там, глядя на тонкую полоску света от своего телефона, и пытался разобраться в захлестнувших меня чувствах. Да, мне было стыдно, грустно — и я злился. Но было и еще что-то.

Я жалел этих людей, пострадавших от войны и этой тюрьмы, вьетнамских женщин и мужчин, американских солдат — всех, кого замучили, посадили в тюрьму, искалечили или убили — и их семьи. Я жалел даже тюремных надзирателей, которые пытали этих людей, и солдат, которым пришлось жить с сознанием того, что они убивали людей — отнимали чужую жизнь, лишали детей отцов и причинили самую страшную, невообразимую боль родителям убитых. Я жалел людей с искалеченной психикой — многие из них покончили с собой в психиатрических лечебницах.

Я не сводил глаз с лучика света от своего мобильного телефона, движущегося по моим ногам и по каменному полу, и вдруг осознал, что я чувствую. Благодарность. Я испытывал благодарность за то, что сумел избежать этой войны. Я никого не убил. Я не бомбил города, не сбрасывал «оранж»[28] и не устанавливал противопехотные мины.

Внезапно чувство вины пронзило меня с новой силой. А как же люди, которых я подкупал? Угрозы и взятки? Ресурсы, которые я расхищал во имя прогресса? Можно ли сравнить это с убийствами, увечьями и изнасилованиями? Как уничтожение ливневых лесов соотносится с противопехотными минами, разрушенными храмами и несчастными детьми — голыми, орущими, бегущими по горящим деревням? Меня терзали эти вопросы и весь ужас моей вины. Вдруг я услышал шум, заставивший меня замереть.

Дверь захлопнулась. Удар эхом пронесся по «Ханой Хилтону». Металлическая дверь. Я вскочил на ноги — в страхе, что меня запрут в таком месте на всю ночь. Заставив себя успокоиться, я прислонился к холодной бетонной стене, надеясь, что сторож про меня не забудет. Я ведь американец.

И эта мысль — что я американец, и, следовательно, меня не запрут в таком месте — словно нож вонзилась мне в сердце. Почему американцы чувствуют себя такими привилегированными? Мы пытались уничтожить эту страну, но при этом самоуверенно полагаем, что нас не оставят на ночь в бывшей тюрьме. Разве это справедливо? И я, тот, кто опутывал страны долгами, угрожал и подкупал их президентов… какое право я имел чувствовать себя в безопасности где бы то ни было?

Холодная бетонная стена заставила меня содрогнуться. Как я мог сравнивать свои действия с тем, что творили солдаты и палачи? Но тут я понял, что дело не в сравнении.

Одно работало на другое. Экономические убийцы действовали смело, зная, что военные всегда наготове. В конце концов самое важное — нам нужно измениться, нужно найти другой путь. Другой путь, чтобы побороть страхи, заполучить новые территории и ресурсы. Необходимо отказаться от таких разрушительных методов, как эксплуатация и кровавый беспредел. Пора сбросить с себя оцепенение.

Я выключил свет. Сидя в темной камере, где страдали люди, я задумался о методах экономических убийц и шакалов — о том, как они изменились со времени окончания войны во Вьетнаме и начала моей карьеры ЭУ.

В 1970-е годы экономические убийцы работали топ-менеджерами и консультантами в немногочисленных транснациональных корпорациях и консалтинговых компаниях. Сегодня это топ-менеджеры и консультанты тысяч транснациональных корпораций, консалтинговых фирм, инвестиционных фондов, отраслевых групп и объединений, а также армия лоббистов, которые представляют всех их.

Сходства и различия между ЭУ прошлых лет и сегодняшними стали предметом моего пристального изучения в апреле 2013 года. Прошло меньше месяца после поездки во Вьетнам. Я стоял у окна гостиничного номера в Стамбуле и смотрел на старинные здания и минареты города, который был сердцем империй и жертвой империй на протяжении столетий. После издания «Исповеди экономического убийцы» меня несколько раз приглашали в Стамбул, чтобы выступить на конференциях управленцев. Этот исторический город превратился в центр международных конференций.

Я размышлял о ключевых инструментах, которыми мы, ЭУ, пользовались в прошлом: фальшивая экономика, то есть искаженный финансовый анализ, ложные прогнозы и фальсифицированные бухгалтерские отчеты; тайны, обман, угрозы, взятки и извращение фактов; обещания, которые никто не собирался выполнять; порабощение через кредиты и запугивание. Те же инструменты используются и сегодня. Сейчас, как и раньше, многие элементы присутствуют в каждом «нападении», хотя это заметно только тому, кто хочет вникнуть в то, что скрывается под ними. Сейчас, как и раньше, все держится на одном принципе: оправданы любые средства для достижения желаемого результата.

Важное изменение заключается в том, что сегодня система ЭУ действует не только в развивающихся странах, но и в Штатах. Она везде. К тому же каждый метод обрел новые воплощения и вариации. Существуют сотни тысяч экономических убийц по всему миру. Они создали поистине глобальную империю. Они действуют и открыто и тайно. Система стала такой обширной и настолько укоренилась, что превратилась в привычный метод ведения бизнеса и, следовательно, не беспокоит практически никого.

ЭУ убеждают официальные власти предоставить им налоговые льготы и законодательные послабления. Они вынуждают страны соперничать друг с другом за возможность разместить у себя их производства. Заводы в одной стране, безналоговое банковское обслуживание в другой стране, телефонный центр в третьей стране, а штаб-квартира в четвертой — все это обеспечивает им беспроигрышную ситуацию. Страны состязаются друг с другом, предлагая им максимально мягкие и гибкие экологические и социальные условия, максимально низкую оплату труда и мизерное налогообложение. Во многих случаях государства топят себя в кредитах, чтобы предоставить привилегии корпорациям. Десять лет назад мы видели, как это происходит в Исландии, Испании, Ирландии и Греции, помимо развивающихся стран, где подобная система действует уже давно. Если эти изощренные подходы не приносят результата, начинается шантаж официальных лиц: им угрожают обнародовать дискредитирующую информацию, касающуюся их личной жизни, а в некоторых случаях даже сфабриковать ее.

Можно выделить еще одно новое оправдание методов ЭУ. Раньше экономические убийцы защищали мир от коммунистов, вьетконговцев и других революционных формирований или от любой угрозы нашему преуспевающему американскому образу жизни. Сегодня ЭУ оправдываются тем, что борются с террористами и исламистскими экстремистами, а также способствуют экономическому росту страны или оберегают наш преуспевающий образ жизни.

В тот день я встретился с Улуч Озулкером, бывшим турецким послом в Ливии, уважаемым дипломатом и ученым, представлявшим страну и в Европейском Союзе, и в Организации экономического сотрудничества и развития.

Мы заказали турецкий кофе в бистро с потрясающим видом на Босфор — водный путь, обеспечивающий транспортное сообщение между Средиземным и Черным морями и отделяющий Азию от Европы. Мы обсуждали критическую роль Босфора в торговле Древней Греции, Древней Персии и Древнего Рима.

— Напишите об этом в своей книге, — сказал Улуч. — Экономика — ключ к власти.

Я показал на проплывающее мимо нас грузовое судно.

— Торговля.

— Да, — улыбнулся он. — И кредиты. — Он сделал глоток крепкого кофе, поданного официантом. — Вы подчеркиваете, что в ваши обязанности входило опутывание стран кредитами. — Он взглянул на меня поверх своей чашки. — Страхом и кредитами. Двумя самыми могущественными оружиями империи. — Он поставил чашку на столик. — Большинство считает, что военная мощь — движущая сила империи, но война имеет большое значение только по одной причине — она внушает страх. Люди настолько напуганы, что готовы расстаться со своими деньгами. И влезают в новые долги. — Он снова улыбнулся. — Каким бы ни был наш долг — деньги или обязательства, мы все равно скованы им. Вот почему методы экономических убийц так эффективны. Даже эффективнее, чем война.

Когда я попросил рассказать о его работе в Ливии, он ответил, что правление Муаммара Каддафи представляет собой блестящий пример строительства современной империи.

— Он был жестоким диктатором, однако, на мой взгляд, людям жилось хорошо при нем. В отличие от многих других лидеров, о которых вы пишете, — в Индонезии, Эквадоре и других местах — он использовал нефтяные деньги Ливии для улучшения условий жизни народа. Но его симпатия к СССР расстраивала Штаты.

Улуч рассказал, что после развала Советского Союза Каддафи оказался совершенно один, без поддержки, в очень опасном положении. В итоге он решил примириться с Западом. — Он продался Великобритании и Штатам, когда признал, какую роль сыграла Ливия во взрыве самолета «Пан Американ» над городом Локерби (Шотландия). Он также заверил Лондон и Вашингтон в том, что их компании получат нефть его страны. Это стало причиной отмены большинства экономических санкций против него.

— Почему же тогда Штаты и Британия поддержали повстанцев, которые выступили против Каддафи?

— Это сложный, запутанный вопрос. — Улуч сделал еще глоток кофе. — В двух словах: французы не одобрили англо-американо-ливийский союз и свои потери на нефтяных контрактах.

Он рассказал, что президент Саркози предложил поддержку недовольным вождям племен в Египте и других арабских странах, а также в самой Ливии, которые стремились свергнуть Каддафи. В итоге Великобритания и США осознали, что их защита режима Каддафи, который они активно осуждали в прошлом, вызовет протест мирового сообщества.

— Кроме того, — добавил он, — Каддафи призывал другие арабские страны продавать нефть за ливийские золотые динары вместо долларов.

— Как Саддам Хуссейн, а теперь и Иран.

— Да. Как вы знаете, Вашингтон и Уолл-стрит рассматривают угрозу доллару и Федеральному резерву практически как акт агрессии. Поэтому США и Британия присоединились к Франции и другим странам НАТО в «гражданской войне», которая в конце концов свергла и убила Каддафи. Классический пример всего того, о чем вы пишете, мистер Перкинс. Экономические убийцы, шакалы и военные объединили свои усилия — сначала тайно, а потом открыто.

Он взглянул на проплывающий мимо корабль.

— Здесь произошло то же самое. Штаты сыграли решающую роль в перевороте 1980 года в нашей стране.

Мы говорили о том, что президент Картер отправил 3 тысячи пехотинцев, чтобы поддержать этот переворот, и выделил на это 4 миллиарда долларов. Как свойственно системе ЭУ, часть денег осела в НАТО и Организации экономического сотрудничества и развития. Неудивительно, что после переворота МВФ вступил в игру, чтобы поддержать приватизацию и крупный бизнес.

— Турция, — сказал Улуч, — втянута в игру, которую ведет корпоратократия.

Я отметил, что глобальная корпоративная сеть дестабилизировала мировую экономику, которая теперь опирается на войны, кредиты и расхищение природных ресурсов — то есть превратилась в экономику смерти.

— Менее 5 процентов населения мира, — сказал я, — живет в Штатах, потребляя более 25 процентов ресурсов, в то время как полмира нищенствует. Это не модель для подражания. Ее невозможно копировать — в Китае, Индии, Бразилии, Турции и в любой другой стране, как бы сильно они ни старались».

— Да, — сказал Улуч. — Страх, долги и еще одна важная стратегия: разделять и властвовать.

Мы поговорили о расколе между суннитами и шиитами и о том, как гражданские войны и племенные распри создают вакуум власти, открывая двери для эксплуатации.

— В таких конфликтах, — продолжал он, — обе стороны погрязают в долгах, покупают еще больше вооружений, разрушают ресурсы и инфраструктуру, а потом снова берут кредиты, чтобы финансировать реструктуризацию. Мы видим это на Среднем Востоке, в Сирии, Ираке, Египте, Афганистане… Столько стран превратились в строительный материал для миллиардеров.

Я спросил, что нужно сделать, чтобы превратить экономику смерти в экономику жизни.

— Нужно заняться бизнесменами, топ-менеджерами и основными акционерами транснациональных корпораций всего мира. Они — источник проблемы.

На следующий день, возвращаясь домой из Стамбула и глядя на Средиземное море из иллюминатора самолета, я внезапно осознал, что помимо чувства вины меня захлестнул гнев. Наши корпоративные и государственные лидеры вывели систему ЭУ на совершенно новый уровень, абсолютно невообразимый в мое время — или в эпоху феодальных императоров, правивших в так называемые Темные века территориями, над которыми как раз пролетал мой самолет.

Возможно, историки будущего назовут эпоху после 11-го сентября еще более темными веками.

Мой гнев подогревала мысль о том, что нас, в Штатах, приучают бояться возникновения дефицита, нехватки, поэтому нужно покупать больше и больше, работать дольше и дольше, накапливать материальные блага, погружаться в новые долги. Подобное мышление выходит за рамки каждой отдельной личности и становится одним из принципов национального патриотизма — наша страна должна поглощать чудовищные объемы мировых ресурсов. Нас заверяют в том, что кредиты, которые финансируют военных, необходимы ради нашего же блага — тот же аргумент использовали феодальные императоры прошлого.

С особым гневом я вспоминал, что на наше возмущение тем, что траты на военный сектор урезают наши льготы и пособия, нам отвечают, что социальные программы поощряют лень и праздность, тогда как программы, которые поддерживают армию, субсидируют разовую прибыль и позволяют корпоративным хищникам спекулировать нашими налогами, способствуют экономическому росту — и эта иерархическая экономика все еще работает, несмотря на очевидные факты прошлого десятилетия, свидетельствующие об обратном.

Глядя сверху на Ла-Манш, некогда разделявший двух заклятых врагов — протестантскую Англию и католическую Францию, я поразился, насколько окрепла система с тех пор, когда я был экономическим убийцей, и как после 11-го сентября система ЭУ угодила в яму, которую сама же копала для других. Кредиты и запугивание, Закон о борьбе с терроризмом в США, милитаризация полиции, огромное количество новых технологий слежки и наблюдения, саботаж движения Occupy и распространение частных тюрем — все это укрепило способность американского правительства вытеснять и уничтожать всех, кто будет противостоять ему. Гигантские комитеты политических действий, финансируемые корпорациями при поддержке общественной организации Citizens United, судебных органов и таких миллиардеров, как братья Кох, которые содержат такие группы, как Американский законодательный совет (ALEC), подрывают демократию и побеждают на выборах, наводняя СМИ пропагандой. Они нанимают целый штат юристов, лоббистов и стратегов, чтобы легализовать коррупцию и влиять на правительство на всех его уровнях.

Вернувшись в Штаты, я узнал новости, которые лишь усилили мой гнев. Хотя президент Эквадора Рафаэль Корреа удержал власть и объявил о продаже прав на добычу нефти в Амазонском регионе, он снова подвергся атаке со стороны одной из компаний, которые действуют по принципу «Разделяй и властвуй». Его душили те, кого Улуч называл «причинами проблемы», — люди, возглавляющие крупные корпорации.

Хотя попытка свержения Корреа оказалась неудачной, в каком-то смысле она все же принесла результаты. Я знал, что шакалы многому научились после «неудачного» покушения на Сейшельских островах: иногда лучше оставить президента в живых. Напуганный, он будет играть по их правилам и станет одним из тех глав государств, которые знают — сопротивляться бесполезно. В любом случае Корреа изменил свою политику и выставил на продажу нефтяным компаниям более 6 миллионов акров лесов Амазонки в тринадцати регионах — так называемых блоков.

Однако не все шло гладко. Протест населения против нефтяного аукциона пошатнул решимость Корреа — или, по крайней мере, заставил его изменить планы. Он колебался. С ноября 2012 года дважды откладывал аукцион.

Ко времени моего возвращения из Вьетнама и Стамбула нефтяные компании и их PR-штат перешли к активным действиям. Статьи в испанских газетах и блогах потрясли меня до глубины души, напомнив мне те, которые писались во времена президента Рольдоса. Они стремились убедить эквадорцев, живущих в перенаселенном андском и прибрежном регионах в том, что единственный способ финансирования школ, больниц и строительства инфраструктуры для развития энергетики, транспорта, водоснабжения и канализации — то есть единственный способ выбраться из нищеты, — освоение амазонской нефти. Вновь и вновь газеты утверждали, что в Эквадоре, самой бедной и густонаселенной стране континента, треть территории практически пустует. Там находятся ливневые леса с богатыми месторождениями нефти.

Летом 2014 года мне вновь довелось проделать удивительный по красоте путь от Кито до Шелла и оттуда на небольшом самолете и каноэ до земель ачуаров. Ачуары и их соседи — гуарани, кечуа, сапара, шивиа и шуары — были напуганы, возмущены и, главное, намерены со всей решимостью защищать свои земли. Они понимали колоссальную ценность ливневого леса — не только для них, но и для жизни всей планеты. Они называли лес и сердцем, и легкими земли. Помимо того, что лес Амазонки представляет ценность сам по себе, именно здесь отмечается такое биоразнообразие, какого не встретишь практически нигде на Земле, к тому же лес — это защита от углекислого газа, отравляющего атмосферу, и место обитания еще не изученных видов растений, которые, вполне возможно, помогут нам найти лекарство от рака и других болезней.

Билл Твист и сотрудники Союза Пачамама и Fundacion Pachamama тратили много времени, сил и денег для поддержания самобытных народов региона. Они объявили во всеуслышание, что многие из тех, чьи страны являются крупнейшими потребителями нефти, поддерживают местных жителей, пытаясь убедить американцев и европейцев сократить объемы потребления и заставить нефтяные компании уйти из бассейна Амазонки.

Для меня это стало еще одной возможностью искупить грехи прошлого. В конце 1960-х годов я слышал ложь о том, что Texaco принесет процветание стране. Я был в числе ЭУ, которые в 1970-е годы поощряли военных диктаторов топить свои страны в долгах. Я пытался втянуть Хайме Рольдоса в наши ряды. Совесть не давала мне покоя; пора перейти к действиям. В частности, я намеревался активно участвовать в работе Союза Пачамама.

Я присоединился к Биллу, Линн и нашим крупнейшим жертвователям, чтобы разработать план помощи Корреа. Мы понимали, что он попал в тяжелое положение, и намеревались организовать саммит во главе с этим президентом, который покажет всему миру, что он — разумный человек, ищущий альтернативу нефтяному аукциону.

В то же время туземные народы приступили к реализации собственного плана. При поддержке Fundacion Pachamama они устроили шествие — по своим ливневым лесам, через Анды, до самой столицы, пикетировали президентский дворец и потребовали, чтобы Корреа отменил нефтяной аукцион. Об этих протестах сообщали СМИ всего мира. Но ничто не смогло остановить Корреа. Он провел аукцион в ноябре 2013 года.

Однако произошло чудо. Большинство нефтяных компаний отказались участвовать в аукционе. По крайней мере, не было ни одной американской компании. Заявки были поданы только на четыре из тринадцати блоков. Топ-менеджер одной нефтяной компании признался мне: «Не стоит рисковать, слишком много негативной огласки в СМИ».

Эквадорцы из густонаселенного прибрежного региона и Анд, те, которые верили, что нефть — катализатор экономического роста, были в бешенстве. Как и экономические убийцы и ЦРУ. Корпоративные магнаты по всему миру получили предупреждение. События в Эквадоре стали очередным признаком того, что сознание меняется, а бедные обездоленные и брошенные люди, объединившись, способны действительно повлиять на ход истории.

Корреа загнали в угол. Его карьера и, возможно, сама жизнь висели на волоске. В декабре 2013 года, в поисках козла отпущений, он направил полицию в офис Fundacion Pachamama. Полицейские в гражданской одежде внезапно появились на пороге офиса, предъявили свои бляшки и приказали исполнительному директору Белену Паезу закрыть его организацию. Выгнав всех из здания, они опечатали двери, официально обвинив организацию в дестабилизации положения в стране. Затем полиция потребовала от Fundacion Pachamama передать все свое имущество другим организациям.

Хотя никого не арестовали, полиция следила за Беленом и другими сотрудниками и несколько раз угрожала им.

Приехав в Эквадор после закрытия наших офисов, я встретился со сторонниками и жертвователями Fundacion Pachamama, а также с представителями других некоммерческих и неправительственных организаций. Как вы понимаете, все мы были разочарованы действиями Корреа. Организации и люди, которые ранее поддерживали президента, теперь публично осуждали его. Хотя я разделял их возмущение, меня мучили и другие мысли.

Я все время думал о Рафаэле Корреа — о человеке, а не президенте. Кто добрался до него? Чему он противостоял? Я знал, что до нас доходят лишь обрывки информации.

Однажды поздним вечером я сидел там, где когда-то ужинал с сейсмологом из Texaco в свой первый приезд в эту страну, 40 лет назад, — в ресторане на самом верху гостиницы «Кито» (бывшего отеля InterContinental). Вновь я любовался потрясающим видом на вулкан Пичинча, нависший над городом. Солнце отбрасывало тень вдоль вулкана, и я вспомнил, какие надежды связывались с нефтью в этой стране в 1968 году. Я задумался о том мире, в котором жил Корреа.

Несмотря на резкое осуждение его новой политики и расправу с Fundacion Pachamama, я понимал его. Он знал, что ему не побороть крупные нефтяные компании, что придется идти на компромисс, чтобы сохранить свой пост, и вступать в бой, если у него есть хотя бы шанс одержать победу. Иначе его свергнут, как Селайю в Гондурасе и многих других, или убьют, как президента, которого он так часто мне напоминал, — Хайме Рольдоса. Корреа был умен и прекрасно понимал, что, если он погибнет, его заменит марионетка ЦРУ.

На самом деле Корреа многого достиг. Он был президентом уже почти восемь лет — знаковое событие для страны, которая сменила восемь президентов за десять лет до этого. Он вкладывал огромные средства в социальные программы. Он инициировал создание Buen Vivir (благополучие) — государственного агентства, призванного следить, чтобы действия каждой ветви власти способствовали благополучию эквадорцев. Он проявил удивительную отвагу, когда бросил вызов Вашингтону, закрыв крупнейшую американскую военную базу в Латинской Америке и пересмотрев нефтяные контракты с ущербом для нефтяных компаний и с выгодой для своего народа. Его пример заложил новые стандарты. Во время его правления 30 тысяч эквадорцев выиграли судебные иски против Chevron (нынешнего владельца Texaco): компанию признали виновной в эквадорском суде и выставили штраф в 9,5 миллиардов долларов (хотя Chevron до сих пор пытается обжаловать это решение с помощью целой армии юристов). Была принята новая конституция — первая конституция в мире, законодательно защищающая окружающую среду. Согласно данным Всемирного банка, уровень бедности снизился с 32,8 процентов в 2010 году до 22,5 процентов в 2014.

Меня поразило то, как этот доктор экономики противостоял западным магнатам с их кредитной системой. Он назначил ревизионную комиссию по кредитам, чтобы проверить легитимность займов, взятых предыдущими главами государства, — особенно диктаторами — ставленниками ЦРУ. Комиссия выявила много случаев «противоправных и нелегитимных» иностранных обязательств страны. Корреа отказался выплачивать проценты в размере 30,6 миллиона долларов, предпочел объявить дефолт и вызвать гнев Всемирного банка, МВФ и Уолл-стрит.

Как оказалось, «противоправность и нелегитимность» банковских операций не ограничивалась только Эквадором. По сути, даже Соединенные Штаты — и практически все страны планеты — стали жертвой преступных действий самых авторитетных и уважаемых финансовых институтов мира.

В 2014 году финансовый мир пошатнул еще одни крупный скандал. В нем участвовали два банка, ранее замешанных в скандале с лондонской межбанковской ставкой предложения, и несколько других. Barclays, Citigroup, JPMorgan, Chase и Royal Bank of Scotland были признаны виновными в манипуляциях с котировкой иностранных валют. Им присудили штраф в размере 2,5 миллиарда долларов. В течение года эти четыре банка и еще один, UBS, получили штраф еще на 1,6 миллиарда долларов, a Barclays — дополнительные 1,3 миллиарда долларов по схожим обвинениям.

С 2007 года банки создали так называемый «Картель». В электронных письмах и чатах участников «Картеля» они называли свою группу по-разному — Бандитским клубом и Мафией.

Генеральный прокурор США Лоретта Линч называла эту банковскую схему «наглой демонстрацией тайного соглашения и манипуляции курсом валют». Более того, она назвала это «беспрецедентным сговором». Слова «тайное соглашение» и «сговор», произнесенные генеральным прокурором США, особо показательны, учитывая тот факт, что они относятся к тайной коалиции банков, которые в течение многих лет считались самыми надежными и добросовестными в мире. Действия банков показали, что для корпоратократии оправдано все — сговор, мошенничество, незаконные методы конкуренции — если только это принесет крупную прибыль.

Статьи о скандале воскресили мое чувство вины. Я не могу избавиться от подозрения, что мои действия сорокалетней давности проложили путь разрушительным волнам бесконечной коррупции. Однако мое мнение изменилось; чувство вины сменилось гневом.

Несмотря на то, что мои поступки действительно создали условия для подобных махинаций, меня поразила разница между прошлыми методами ЭУ и жестокостью современных банкиров. В мое время мы всеми силами старались оправдать кредиты. Мы фабриковали убедительные эконометрические модели, демонстрирующие, что наши проекты способствуют экономическому росту страны. Нам надо было убедить не только граждан страны, но и самих себя. А современные ЭУ не считают нужным оправдывать свои действия. Они стали наглыми. Совершенно бесчеловечными. Наслаждаются своей ролью бандитов и мафиози, хвастаются тем, что являются частью Картеля. Меня злило, что этот новый выводок «убийц» гордится возможностью эксплуатировать других людей.

И тут я понял: мой гнев касается не только банкиров. Но и регулирующих органов. Банковский сговор безнаказанно действовал в течение, как минимум, пяти лет.

Неужели никто этого не замечал? Отсутствие контроля говорит о том, что тут действует принцип «Не вижу, не слышу, не скажу», доминирующий среди государственных агентств. Это очередной аспект системы ЭУ. Власть имущие считают, что обязаны всеми средствами помогать банкам и другим корпорациям достичь цели — максимально увеличить прибыль, независимо от социальных и экологических последствий.

Строгость наказания также многое говорила о потворствующих корпоративно-государственных отношениях. Хотя общая сумма штрафа за лондонскую ставку предложения и манипуляции с курсом валют — более 14 миллиардов долларов — на первый взгляд кажется крупной, однако при более пристальном рассмотрении она оказывается весьма незначительной по сравнению с доходом банков. Более того — ни один служащий ни одного банка не был осужден за преступную деятельность. Ни один.

Меня поразило, насколько безразлично американской общественности то, что ее эксплуатируют. Мы безропотно опускаем шоры на глаза, точно так же, как жители стран, в которых я применял методы ЭУ в 1970-е годы. Помимо тайных банковских схем, нам совершенно открыто навязывают параметры и критерии, которые мы с готовностью признаем за стандартную практику. Например, чудовищный долг за обучение в колледже, урезанием расходов на образование в стране или штате; растущие долги за медицинское обслуживание, вызванные несовершенной политикой в области здравоохранения и страхования; хищнические краткосрочные займы, налоговое законодательство, играющее на руку богатым в ущерб всем остальным, а также аутсорсинг в других странах. Догма «Мы сделаем все необходимое» эхом разносится по банковским конференц-залам и холлам Конгресса.

Наглядным примером системы стал скандал в FIFA в 2015 году. Система ЭУ распространилась повсеместно и инфицировала все слои общества, даже мир спорта. Согласно обвинениям Министерства юстиции США в адрес глав международной федерации футбола, преступники использовали многие инструменты из арсенала ЭУ — взятки, мошенничество и отмывание денег, и все это — при участии крупных банков. Почти 20 лет коррупция действовала бесконтрольно, беспрепятственно и стоила налогоплательщикам многих стран целого состояния, обогащая при этом немногочисленную элиту.

Сначала я вздохнул с облегчением, когда узнал, что Министерство юстиции США взяло дело в свои руки. Вроде бы шаг в правильном направлении. Контролирующий орган стал действительно контролировать. Но потом я заметил другой аспект.

Футбольный скандал понадобился для отвода глаз. Внимание СМИ оказалось приковано к второстепенному аспекту жизни — спорту, — в то время как настоящие преступники захватывали мировую экономику. Нескольких представителей FIFA увезли в наручниках, а банковские топ-менеджеры вознаградили себя многомиллионными бонусами. Почему банковским служащим, чьи преступления повлияли на всех нас, так и не предъявили обвинений?

Ответ очевиден: банкиры — члены корпоратократии в отличие от представителей FIFA. Министерство юстиции США раскрыло столько нарушений в FIFA и решительно преследовало виновных, чтобы отвлечь внимание от более важных событий. Банковские лобби оказывают колоссальное влияние на это министерство. Банки настолько богаты и могущественны, что могут подкупать наших выборных представителей, контролирующие органы, которые обязаны служить нам, и СМИ, которые должны информировать нас.

Я снова вспомнил Говарда Зинна. Мы с ним обсуждали растущую власть лоббистов.

— Мы голосуем, — сказал он, — но те, кого мы избираем, не слушают нас. Они подчиняются приказам людей, которые финансируют их кампанию — корпоративным лоббистам. — Он отметил, что я поступал примерно так же: — Ты подчинялся Всемирному банку. — Он задумался. — Ты правда верил в то, что Всемирный банк хочет положить конец бедности?

Я вспомнил себя в 1967 году, еще в бизнес-школе, как я стоял на пороге Всемирного банка и читал девиз: «Наша цель — мир без бедности». Я верил в эти слова. Но недолго. Через несколько лет я обнаружил, что этот девиз — символ обмана — неотъемлемого принципа банка.

После выхода первого издания «Исповеди» я участвовал в экспертных комиссиях и в дебатах с экспертами по развитию, которые защищали Всемирный банк. Они утверждали, что моя работа и работа банка сыграли важнейшую роль в снижении уровня бедности. Однако факты свидетельствуют о другом.

Недавний отчет Оксфордского комитета по оказанию помощи голодающим показал, что практически половина мирового богатства находится в руках всего лишь 1 процента населения и что семь человек из десяти живут в странах, где экономическое неравенство выросло за последние 30 лет. У жителей трущоб в тех странах, где я продвигал проекты Всемирного банка, — в Аргентине, Колумбии, Египте и Индонезии, возможно, и есть сейчас мобильные телефоны, но это точно не свидетельствует о том, что они выбрались из бедности. Если сравнивать с тем временем, когда я был ЭУ, то сейчас они стали беднее. Судя по статистике Всемирного банка на 2011 год, 2,2 миллиарда человек на планете все еще живут всего на 2 доллара в день — это огромное количество людей, учитывая миллиарды долларов, которые получают глобальные корпорации, чтобы «избавить мир от бедности». Хотя процент официально «обнищавших» людей сократился из-за роста населения и изменения уровня жизни, фактические цифры выросли.

За последние 30 лет 60 беднейших стран мира выплатили 550 миллиардов долларов основной суммы долга и 540 миллиардов долларов процентов по кредитам, при этом они должны еще колоссальную сумму — 523 миллиарда долларов по тем же кредитам. Стоимость обслуживания этого долга превышает стоимость затрат этих стран на здравоохранение и образование, и в 20 раз превышает суммы, которые они получают в качестве иностранной помощи. Кроме того, проекты Всемирного банка принесли чудовищные страдания беднейшему населению планеты. За последние десять лет эти проекты вынудили примерно 3,4 миллиона человек покинуть свой дом; правительства этих стран избивали, пытали и убивали тех, кто осуждал проекты Всемирного банка.

Мы с коллегами делали все возможное для расширения влияния корпоративной, капиталистической империи. В этом и была настоящая цель. Девиз Всемирного банка — лишь прикрытие. Мы убеждали руководителей государств в том, что если они не возьмут кредиты и не заплатят нам за подготовку их военных и строительство инфраструктуры, их гражданами будут править жестокие диктаторы, вроде Сталина. Корпоративный капитализм выведет их из Темных веков феодализма в современную эру американского благополучия.

Эта система росла как на дрожжах после выхода «Исповеди экономического убийцы». Сегодня кроме Всемирного банка ее продвигают частные банки: люди занимаются преступной деятельностью и вместо тюремного срока получают многомиллионные бонусы. Они и их корпоративные коллеги убеждают жителей всего мира в том, что успех определяется личным капиталом, а не вкладом в благо общества; что приватизация и отмена контроля и регулирования защищают общество; что государственная помощь нуждающимся нерациональна и контрпродуктивна; что личный долг — лучше, чем государственные инвестиции в социальное обеспечение населения; что люди, живущие в дорогих особняках и путешествующие на частных самолетах и шикарных яхтах, — пример для подражания.

Говард Зинн понимал, почему большинство из нас принимают эту пошлость. Он говорил, что средний класс, имея материальные атрибуты благосостояния, доволен и спокоен, потому что обладает тем, к чему его учили стремиться, и совершенно не готов расставаться с этими ценностями. А бедняки молчат, потому что все свои силы тратят на одну цель — просто выжить.

И всеми этими людьми мастерски управляет целый новый выводок экономических убийц.

В 1970-е годы развивающиеся страны воспринимались как рассадники коррупции. Такие люди, как я, тихо делали свою работу, но практически все считали, что для латиноамериканских, африканских и азиатских чиновников взятки — основной источник дохода. Образ политика банановой республики, берущего конверт, набитый долларами, в обмен на привилегии, глубоко укоренился в прессе и в Голливуде. А Штаты, напротив, считались — и в основном действительно были — выше массовой коррупции.

Но все изменилось. Кардинально. Поступки, которые считались аморальными, неприемлемыми и незаконными в Штатах в мою бытность экономическим убийцей, теперь стали привычным делом. Они прикрыты блеском лицемерной риторики, но, по сути, на высшем государственном уровне и в бизнесе применяются те же старые инструменты — угрозы, взятки, лживые отчеты, искажения, секс, даже жестокость. Экономические убийцы стали вездесущими. Они маршируют по коридорам Белого дома, Конгресса и Уолл-стрит, сидят в правлении каждой крупной компании. Коррупция на верху стала вполне легитимной, потому что корпоративные ЭУ составляют законы и финансируют политиков, которые принимают их.

В нашу последнюю встречу с Говардом Зинном я спросил его, где он изучал тактику современных ЭУ.

— Наблюдай за такими политиками, как Дашл и Додд, — посоветовал он.

Этому совету я смог последовать только после смерти Говарда, когда взялся за эту книгу. И обнаружил — как всегда — что он точно знал, где искать.

У Тома Дашла и Криса Додда много общего. Оба — видные, уважаемые члены Сената: Дашл с 1987 по 2005 год, Додд с 1981 по 2011. Оба были восходящими звездами демократической партии. Дашл возглавлял группу большинства в Сенате. Додд был председателем Национального комитета демократической партии и председателем Банковского комитета Сената, а также кандидатом на пост президента. Оба были влиятельными фигурами, имеющими доступ к президенту Соединенных Штатов и главам стран и корпораций по всему миру.

Дашл и Додд позиционировали себя людьми из народа, призванными служить простым людям, а не вашингтонской элите. В первых выборных кампаниях Дашла показывали за рулем видавшего виды «Понтиака». Додд обещал, что никогда не поддастся алчному авантюризму лоббистов. В итоге, однако, и Дашл и Додд нарушили свои обещания. Теперь они представляют новую, могущественную и крайне опасную группу людей — современный клуб экономических убийц.

Покинув Сенат, Дашл присоединился к юридической фирме, которая получает миллионы долларов через политическое лобби для проектов здравоохранения и других корпораций; его зарплата плюс бонусы составила более 2 миллионов долларов, помимо дохода с личной инвестиционной копании. Прикрываясь абстрактными формулировками, например, «политический советник», он старался избежать ярлыка «лоббист», хотя занимался именно этим — лоббировал прибыльные сделки для своих клиентов.

Показательный случай произошел в 2013 году в Бангладеше: рухнуло здание швейной фабрики, похоронив под обломками 1100 человек. Хотя нет доказательств личной причастности Дашла, его юридическая фирма DLA Piper боролась за внедрение Бангладешского плана по легальному ограничению реформ, направленных на обеспечение безопасности малоквалифицированных рабочих. DLA Piper лоббировало закон, ограничивающий ответственность и обязанности богатых американских розничных предприятий. Совместно с бывшим демократическим сенатором Джорджем Митчеллом и бывшим консультантом Сената Чарли Шилером DLA Piper защищала корыстные интересы своих клиентов, включая одного из розничных торговцев (Gap), причастного к разрушению фабрики, в ущерб гражданам и экономике Бангладеша.

Подобно Дашлу, сенатор Додд много сил потратил на то, чтобы создать образ исключительно честного политика. Он утверждал, что ни при каких условиях не продастся корпоративной Америке и никогда не вступит в клуб коллег-политиков, ставших лоббистами. Однако когда он баллотировался на пост президента США, его кампанию поддерживала индустрия финансовых услуг, то есть те предприятия, которые контролировал Банковский комитет Сената под председательством самого Додда. Этот очевидный конфликт интересов был превзойден тем, что он совершил, уйдя в отставку в 2010 году. Несмотря на свои многочисленные обещания никогда не быть лоббистом, в 2011 году он заменил Дэна Гликмана на посту председателя и главного лоббиста Американской ассоциации кинокомпаний.

Говард указал мне правильное направление. Следуя ему, я обнаружил, что такие трансформации происходят не только у демократов. Среди известных республиканцев, которые перебрались из Сената в лоббисты, можно назвать таких, как Джон Эшкрофт, Боб Доул, Ньют Гингрич, Фил Гремм, Чак Хагель, Трент Лотт, Уоррен Радмен… Список демократов и республиканцев бесконечен. Есть и другие — например, члены палаты представителей США, которые стали экономическими убийцами.

Большинство этих политиков, как и тысячи других людей, которые проходят через эту вертушку, не называют себя лоббистами. Они работают в юридических фирмах и занимают такие эфемерные должности, как «консультанты» и «советники по государственным делам» — как и я некогда был «главным экономистом» уважаемой консалтинговой фирмы. Однако на самом деле их работа, как и моя, — навязывать государствам и обществу политику, которая обогащает богатых и грабит бедных. Это экономические убийцы, которым платят за то, чтобы они служили корпоратократии, расширяли корпоративную империю и опутывали сетью экономики смерти всю планету. Они прячутся в тени, но их влияние безгранично.

Важно отметить, что Американская лига лоббистов была переименована в 2013 году в Ассоциацию экспертов по взаимодействию с госструктурами. Хотя в том же году количество официальных лоббистов сократилось до самого низкого уровня за десять лет, в их рядах все же насчитывалось 12281 человек, то есть по 23 лоббиста на каждого члена Сената и Палаты представителей и в несколько раз больше, чем количество ЭУ в мое время. Однако даже эти шокирующие цифры не отражают действительности. Исследование профессора Американского университета Джеймса Тарбера, эксперта по лоббированию с тридцатилетним опытом, показывает, что на самом деле количество лоббистов достигло 100 тысяч человек. Официальные отчеты говорят о том, что ежегодные траты на финансирование кампаний лоббистов превысили 3 миллиарда долларов в 2013 году, однако Тарбер говорит о 9 миллиардах долларов.

Отсутствие прозрачности, секретность вокруг использования служебного положения лоббистов в корыстных целях — все это затрудняет точный анализ их влияния на общество. Однако каждая крупная компания, ведущая дела в Штатах, имеет, как минимум, сотню лоббистов. Эти корпорации и их филиалы тратят более 30 долларов на каждый доллар, который инвестируют профсоюзы и группы, отстаивающие общественные интересы, как представители народа, для защиты прав рабочих, окружающей среды, здравоохранения, образования и других социальных услуг.

Чиновники, контролирующие соблюдение законов, боятся противостоять лоббистам и корпорациям, которые они представляют. Этот отрывок из статьи, размещенной на новостном портале Common Dreams, относится к оборонной промышленности, однако он применим к глобальным корпорациям в целом:

«Из десяти ведущих международных поставщиков оружия, восемь — американские. Военная промышленность тратит миллионы долларов, “обрабатывая” Конгресс и законодательные органы штатов, и защищает свою “территорию” настолько эффективно и яростно, что ее товары не всегда выдерживают критику на поле битвы. Истребитель F-35, к примеру, — самая дорогостоящая система вооружений за историю США — обходится в 1,5 триллиона долларов, но не работает. Он дорогой, летать на нем опасно, и дефектов достаточно. Однако лишь немногие законодатели осмеливаются бросить вызов могущественным корпорациям, которые подсунули нам такой “подарочек”».

Один из этих военных поставщиков, Boeing, вызвал много шума в штате, где я жил. Крупнейший работодатель Вашингтона, со штатом в восемь тысяч сотрудников, Boeing входит в тройку крупнейших военных подрядчиков мира (другие два — Lockheed Martin и Northrop Grumman, тоже базируются в Штатах). Лоббисты Boeing трудятся днем и ночью, чтобы убедить вашингтонских чиновников предоставить корпорации крупные налоговые льготы, и корпорация угрожала перевести производство самолета 777Х в другой штат, если политики откажутся.

Я слышал истории о «законных» взятках: гонорар за особые услуги консультантам; должности, предлагаемые родственникам и друзьям госчиновников; вынужденный компромисс, когда замешаны секс и наркотики. Хотя ни в одном из этих случаев виновников не удалось привлечь к суду, само существование таких историй тоже оказывает влияние. Те, у кого есть проблемы в семье, кто пробовал запрещенные наркотики, или те, против кого можно сфабриковать подобное дело, — сгибаются под давлением любого, кто может раскрыть их тайну.

В итоге законодательные органы Вашингтона приняли закон о крупнейшей налоговой льготе в истории всех штатов, которая принесла Boeing 8,7 миллиарда долларов. Этот закон укрепил положение аэрокосмического гиганта в качестве главного в Штатах корпоративного получателя федеральных и местных субсидий. Фантастическая победа для экономических убийц Boeing и огромная потеря для налогоплательщиков штата Вашингтон, таких, как я, — и для демократии в целом.

То, как Boeing манипулировал вашингтонскими чиновниками, демонстрирует методы особого класса ЭУ — «консультантов по выбору месторасположения». Хотя технически их можно назвать лоббистами, они специалисты узкого профиля. В течение многих лет они работали в развивающихся странах. Но сейчас, как показывает пример с Boeing, они стали основным фактором в Соединенных Штатах.

Бизнес-школы и эксперты по бизнес-планированию могут заявлять, что корпоративные решения о размещении производства основываются на анализе таких объективных факторов, как близость к поставщикам и клиентам, рынок труда, условия транспортных сетей и цены на энергоресурсы, однако во многих случаях важнейшим фактором является сделка с местным правительством. Консультанты по выбору месторасположения играют на страхе чиновников быть отвергнутыми, если они не предоставят максимально щадящие экологические и социальные условия, максимально низкие налоги и другие привилегии. Как правило, чиновники с готовностью заключают такие сделки и не задумываются о долгосрочных последствиях — разрушении школьных зданий, дорог, мест отдыха и природных ресурсов — хотя, как ни странно, эти ресурсы идут на пользу сообществу, включая сотрудников самой корпорации.

Еще одна особенность консультантов по выбору месторасположения: зачастую им платит местное сообщество, кроме того, они получают комиссионные в размере 30 процентов от субсидий, которых им удается добиться; это уже оплачивает корпорация.

История с Boeing напомнила мне то, что я делал в Аргентине, Колумбии, Эквадоре, Египте, Индонезии и Панаме. Основное отличие заключается в том, что вместо займов Всемирного банка современные ЭУ в Штатах манипулируют налоговой политикой и субсидиями. Этот маневр даже эффективнее, чем кредиты. Корпорации избегают необходимости фиксировать полученные суммы денег и заключать контракты, которые вынуждают их контролировать выплату долга заемщиком. В американской версии никто не обязан вкладывать средства. Деньги просто переводят из налоговой базы в корпорации; по сути, американских налогоплательщиков обворовывают. Средства, выделенные на здравоохранение, образование и другие социальные услуги, утекают в казну алчных корпораций — в качестве подарка от ЭУ-лоббистов и коррумпированных политиков.

Мои исследования привели меня в Good Jobs First — национальный центр анализа грантов, кредитов и других субсидий, выданных федеральным правительством с 2000 года. Согласно его отчетам, за последние 15 лет федеральное правительство потратило 68 миллиардов долларов на гранты и особые налоговые субсидии бизнесам. Две трети этих денег попали в крупные корпорации.

Центр Good Jobs First составил список крупнейших компаний, чьи лоббисты заполучили наибольшие субсидии. Это Dow Chemical, Ford Motor Company, General Electric, General Motors, Goldman Sachs, JPMorgan Chase, Lockheed Martin, United Technologies и почти половина из сотни самых прибыльных федеральных подрядчиков. В общей сложности 298 корпораций, каждая из которых получила субсидии на 60 миллионов долларов или больше. Эти компании получают доход с морских портов, аэропортов, автотрасс, производств, школ, пожарных частей и других служб и миллиарды долларов прибыли, но при этом не вносят свою долю на поддержание институтов, обслуживающих их и их сотрудников.

Я не удивился, узнав, что топливная промышленность получает огромные субсидии и льготы. Однако масштабы этих субсидий превзошли мои ожидания. Недавнее исследование Guardian показало, что «угольная, нефтяная и газовая промышленность получают примерно 550 миллиардов долларов в качестве субсидий, то есть в четыре раза больше тех компаний, которые вырабатывают возобновляемые источники энергии». Здесь можно выделить три показательных проекта, которые благодаря усилиям ЭУ получили финансирование от политиков, чьи выборные кампании получили крупные взносы от топливной промышленности.

1. На строительство нефтеперерабатывающего завода компании Shell в Пенсильвании было выделено 1,6 миллиарда долларов (то есть 1 миллиард фунтов стерлингов) от штата согласно сделке, заключенной в 2012 году, когда годовая прибыль компании составила 26,8 миллиарда долларов.

2. На модернизацию нефтеперерабатывающего завода ExxonMobil в Батон-Руж (Луизиана) штат выделил 119 миллионов долларов в 2011 году, когда доход компании составил 41 миллиард долларов.

3. Программа субсидий, компенсирующих затраты компаний на найм сотрудников с ограниченными возможностями, в размере 78 миллионов долларов копании Marathon Petroleum (штат Огайо) началась в 2011 году, когда доход компании составил 2,4 миллиарда долларов.

Однако наибольшую известность (хоть и печальную) получили экономические убийцы агропрома. Приведем лишь один пример: закон HR 1599, принятый Палатой представителей США в июле 2015. Официальное название — «Постановление о безопасной и точной продовольственной маркировке», но закон больше известен как DARK (Deny Americans the Right to Know — американцы лишены права знать); согласно этому закону, штаты не имеют права требовать маркировки продуктов, содержащих генетически модифицированные организмы, то есть ГМО. Экономические убийцы Ассоциации производителей бакалейных товаров и компании Monsanto потратили миллионы долларов, чтобы провести этот закон. Guardian писала:

«Этот закон представляет собой попытку Monsanto и ее подельников в агропроме сокрушить демократические принципы десятков миллионов американцев. Корпоративное давление одержало верх, а людей никто не услышал», — заявил Эндрю Кимбрелл, исполнительный директор Центра по безопасности пищевых продуктов.

Рабочая группа по охране окружающей среды тоже выступила против закона и ссылалась на широко распространенное общественное мнение о необходимости маркировать продукты с ГМО.

«Это возмутительно: законодатели палаты представителей проголосовали за то, чтобы проигнорировать решение девяти из десяти американцев», — говорит Скотт Фабер, старший вице-президент по государственным делам рабочей группы по охране окружающей среды.

Подобные программы действуют по принципу: «Красть у бедных, давать богатым» и ограничиваются не только вооружением, энергетикой и сельским хозяйством. Они преобладают в экономике. Приведем пример: Walmart.

Мой друг-шуар, который недавно побывал в Соединенных Штатах, попросил отвезти его в «самый известный магазин» Walmart. Я сказал ему, что не хожу туда за покупками, но с радостью устрою ему экскурсию. Но перед этим я показал ему отчет организации «Американцы за справедливое налогообложение». Он шокировал нас обоих.

Отчет рассказывал о методах, с помощью которых Walmart выкачал миллиарды долларов из карманов американских налогоплательщиков. Среди многочисленных инструментов компании — гигантская сеть заграничных налоговых гаваней с активами на 76 миллиардов долларов. Согласно отчету:

«Walmart организовал, как минимум, 78 дочерних компаний в 15 офшорных налоговых гаванях, при этом все они — тайные.

Анализ под названием «Сеть Walmart: как крупнейшая корпорация мира уклоняется от налогов с помощью налоговых гаваней» показывает, что у Walmart не менее 22 фиктивных компаний в Люксембурге: 20 открылись с 2009 года и пять — в 2015. Согласно исследованию, с 2011 года Walmart перевел активы на сумму более 45 миллиардов долларов в эти дочерние предприятия, но при этом налоги, выплаченные Люксембургу, составили менее 1 процента с дохода в 1,3 миллиарда долларов за период с 2010-го по 2013 год».

Разглядывая, казалось бы, бесконечные ряды товаров, мой друг заметил, что никто ни с кем не разговаривал.

— В моей стране, — сказал он, — рынок — это место, где мы узнаем новости о друзьях, соседях, обо всем мире. А здесь люди не обращают друг на друга никакого внимания. Просто делают покупки.

Его удивило количество разновидностей одних и тех же товаров.

— Как вы принимаете решение, — спросил он, — купить мыло в синей коробке, красной коробке или желтой коробке?

Один из самых тревожных отчетов показывает, что сотрудники Walmart получают от американских налогоплательщиков более 6 миллиардов долларов в год — на питание, медстраховку и жилье. Владельцы сверхдоходной компании, члены семьи Уолтонов, входят в число богатейших людей планеты. Как и многие из их когорты, они могут критиковать социальные программы в целом, но сами участвуют в крупнейшей социальной программе в истории.

Фонды-стервятники — еще один пример губительных действий ЭУ. Когда в стране разражается кризис и начинается экономический хаос, эти фонды скупают долги страны по нескольку центов за доллар. Затем, когда экономика страны приходит в себя, фонды требуют уплатить долг, плюс проценты и дополнительные сборы. Многие этим не ограничиваются и вчиняют иск предприятиям, которые хотят работать с данной страной, таким образом нанося дополнительный вред, отпугивая потенциальных инвесторов.

Двадцать шесть крупнейших стервятников вытянули 1 миллиард долларов из беднейших стран мира и планируют получить еще 1,3 миллиарда. Этот миллиард более чем вдвое превысил бюджет Международного комитета Красного Креста по всей Африке за 2011 год; можно было профинансировать всю программу ООН по помощи голодающим в Сомали.

Фонды-стервятники преследовали Аргентину, Бразилию, Конго, Эквадор, Грецию, Исландию и Ирландию и сегодня нацелены практически на каждую страну с долгами и экономическими проблемами, включая Италию и другие европейские страны. Хотя можно привести огромное количество примеров, Перу — самый показательный.

В 1983 году экономика Перу покатилась вниз, в стране начались массовые волнения. Ситуацию усугубляли теракты и неподъемные внешние долги. После длительных переговоров в 1996 году долги были реструктурированы. Elliott Associates, хедж-фонд под управлением Пола Сингера, крупного инвестора политических кампаний, скупил просроченные перуанские кредиты примерно на 20 миллионов долларов, заплатив за них только 11 миллионов долларов, а затем подал иск в нью-йоркский суд, потребовав от Перу первоначальную сумму, то есть 20 миллионов, с процентами. Elliot выиграл 58 миллионов долларов за полюбовное разрешение спора и получил 47 миллионов прибыли чистыми — 400 %-ный возврат инвестиций. Эта гигантская прибыль дорого обошлась экологическим и социальным программам Перу.

Последняя глобальная рецессия и последующие кризисы по всему миру лишь усилили эксплуатацию стран фондами-стервятниками. Помимо таких стран, как Перу, и европейских стран с «развитой» экономикой, под прицел попали более трети из тридцати девяти стран, претендующих на частичное списание долга по программе помощи беднейшим странам с большой задолженностью (в основном странам Африки) Всемирного банка.

В «Исповеди экономического убийцы» я писал, что Всемирный банк и его филиалы используют кредиты, чтобы порабощать народы. Это действительно соответствует истине до сих пор. Однако теперь фонды-стервятники подняли систему на новый уровень.

Как и многие методы ЭУ, фонды-стервятники не только разоряют страны, но и дестабилизируют глобальную экономику. Согласно Джозефу Стиглицу, нобелевскому лауреату по экономике и бывшему старшему вице-президенту и главному экономисту Всемирного банка:

«В Аргентине битва руководящих органов с горсткой «инвесторов» (так называемых фондов-стервятников) поставила под угрозу всю реструктуризацию долга — с добровольного согласия подавляющего большинства кредиторов страны. Греция вынуждена ввести политику жесткой экономии, которая привела к 25 %-ному падению ВВП и значительно ухудшила качество жизни населения. В Украине потенциальные политические последствия кризиса государственного долга чудовищны».

Оглядываясь на десятилетия назад и сравнивая происходящее в 1970-е годы с тем, что делают ЭУ и современные главы корпоратократии, я сделал пугающий вывод: подлые, губительные действия стали практически повсеместными, и с ними мирятся топ-менеджеры, которые управляют самыми могущественными корпорациями, а также преподаватели, задающие стандарты в наших бизнес-школах, да и практически вся общественность.

Горстка хищников и их приспешников, современных ЭУ, сговорились убедить всех нас в том, что они обладают правом делать все, что считают нужным для укрепления принципа «Долг и страх». Ссылаясь на решения Верховного суда США и свою уверенность в преимуществах их крайне ограниченной версии капитализма, они убедили нас в необходимости дать им возможность сказочно разбогатеть. И сделали это — с нашего молчаливого согласия, за наш счет. Один процент американцев получил 95 процентов всего богатства, накопленного с официального окончания кризиса в 2009 году, в то время как остальные 90 процентов, то есть мы с вами, обеднели. С каждого миллиарда долларов прибыли среднестатистический американский гражданин получает один доллар. В глобальных масштабах 85 человек владеют большими ресурсами, чем половина населения мира.

Приведенные здесь примеры — лишь капля в океане власти, которую корпоративные ЭУ имеют над США и глобальной экономикой, политикой, экологией и обществом. Они показывают, как изменились масштабы действий экономических убийц с тех пор, когда я был одним из них.

Шакалы пережили ту же шокирующую трансформацию.

«Я шел вдоль деревни, где живут мои бабушка и дедушка (в Пакистане), — начал Джафар, студент, с которым я познакомился в Стамбуле, где выступал на бизнес-конференции. — Вдруг неподалеку взорвалось здание. В него попал снаряд беспилотника. Люди выбежали, стали кричать. Женщина с ребенком на руках горела. Я бросился к ней, выхватил ребенка и велел ей лечь на землю. — В его глазах показались слезы. — Она выжила, но столько людей погибло. Столько людей».

Этим беспилотником управлял новый выводок шакалов. Слушая таких людей, как Джафар, и читая сообщения о нападении беспилотников, я испытываю то, что сложно описать. Я вырос на рассказах о героизме людей во время Второй мировой войны — о том, как американские солдаты вытаскивали детей из горящих зданий, штурмовали побережье Нормандии и освобождали заключенных из нацистских концлагерей. Я считал невероятно отважными агентов ФБР 1950-х годов, прямо как из телефильма «Я прожил три жизни», которые проникали в коммунистические ячейки. Как и агентов ЦРУ, которые внедрялись в тайные советские сети, и шакалов, которые летали на Сейшельские острова. Даже тех, чьи поступки я не одобрял, например, людей, установивших бомбы на самолетах Рольдоса и Торрихоса. В любом случае они шли на огромный риск.

А операторы беспилотников! Они не рискуют жизнью; они не слышат крики раненых и умирающих и не видят страдания невинных жертв. Они сидят перед мониторами компьютеров. Никакой отваги нет и в помине. Нет ничего героического в их работе. И ничего героического — в государстве, которое причиняет такие страдания другим людям.

Да, мне стыдно за то, что мы творим в мире. Но прежде всего — я в замешательстве, я просто ошарашен. Я не перестаю задавать себе вопросы, над которыми задумался еще в бывшей тюрьме Ханоя: о чем думают наши лидеры? Неужели они не видят, что подобное жестокое безразличие к жизни разрушает репутацию народа, который завоевал всеобщее уважение во Второй мировой войне?

Хотя в новостях часто сообщают, как беспилотники уничтожают лидеров Аль Каиды и других террористических групп, невозможно заполучить статистику обо всех ошибках, которые они совершили, которые Пентагон называет «сопутствующим ущербом» — убийство невинных граждан. Можно только предполагать их количество, и эти предположения ужасают.

«По меньшей мере 6 тысяч невинных человек были убиты во время нападения беспилотников в Афганистане, Пакистане, Йемене, Сомали, Ираке, на Филиппинах, в Ливии и Сирии», — говорится в письме, опубликованном в июне 2015 года, которое подписали десятки ветеранов армии США. Авторы письма призывают операторов беспилотников отказаться от выполнения подобных заданий. Эти ветераны понимают, что беспорядочные нападения беспилотников на гражданских во всем мире считаются терактом.

Многие ветераны своими глазами видели, как действия операторов беспилотников и многих других современных шакалов обогащают корпоративных магнатов, которые наживаются на войне, разрушениях и последующем восстановлении, нефтяных месторождениях и других ресурсах, которые лежат в основе многих конфликтов. В то же время действия беспилотников подрывают доверие к Штатам, противоречат интересам американских граждан и укрепляют принципы экономики, построенной на страхе.

Высокопоставленный чиновник военной разведки при президенте Обаме, генерал-лейтенант в отставке Майкл Флинн называл использование беспилотников «неудачной стратегией», которая лишь порождает жестокость и терроризм. «Когда сбрасываешь бомбу с беспилотника, приносишь больше ущерба, чем блага», — сказал он. Флинн знал, о чем говорил; он возглавлял Разведывательное управление Министерства обороны США до лета 2014 года.

Современные шакалы носят множество масок и выполняют задания, которые шакалы моих времен посчитали бы неприемлемыми, трусливыми или даже контрпродуктивными. Документы, недавно опубликованные WikiLeaks и Эдвардом Сноуденом, показывают тревожный рост случаев применения пыток ЦРУ и тайной экстрадиции, найма бандформирований для обслуживания правительств и глобальных корпораций, программ устранения «приоритетных целей» ЦРУ и спецподразделений.

В отличие от одиночных тайных агентов, которые полагаются на свой интеллект и особые навыки, новая раса «стадных шакалов» использует такие методы, как атаки с воздуха, спутники и другие современные технологии. Хотя американцам ничего не известно о деятельности специальных военных групп Пентагона, в основном морских «котиков» и отряда «Дельта», она совершенно очевидна для стран, по которым наносят удар.

Газета New York Times приподняла завесу секретности над такими формированиями в статье «Морские «котики», Команда 6: история тайных убийств и размытых границ» (SEAL Team 6: A Secret History of Quiet Killings and Blurred Lines), которая была опубликована в июне 2015 года:

«По всему миру они управляют шпионскими базами, замаскированными под коммерческие суда; под видом гражданских сотрудников подставных компаний, действуя под прикрытием посольств и выдавая себя за семейные пары, они отслеживают тех, кого Штаты хотят устранить или поймать.

Эти операции — часть тайной истории Команды 6 морских «котиков» — одной из самых легендарных, засекреченных и малоизученных военных организаций. Некогда небольшая группа, созданная для особых, но редких заданий, завоевавшая известность убийством Усамы бен-Ладена, за 10 лет превратилась в глобальную машину слежки и убийства».

Далее в статье осуждался тот факт, что для большей части американской политики характерна полная секретность. Один из выводов исследовательской команды Times:

«Как и кампания ЦРУ в поддержку беспилотников, отряд особого назначения представляет собой альтернативу дорогостоящим захватническим войнам. Однако из-за стены секретности, окружающей Команду 6, абсолютно невозможно в полной мере оценить ее действия и их последствия, включая потери среди гражданского населения и глубочайшую ненависть стран, где они действуют».

Кстати, эта ненависть беспокоит не только ветеранов и СМИ. Об этом говорят и студенты американских колледжей, с которыми я беседовал. Они ссылаются на своих ровесников, которые отправляются из Австралии, США и Европы на Средний Восток, чтобы вступить в ИГИЛ и другие военные исламские организации. Скорее всего, именно ненависть и отчаяние толкают их на подобные действия. Студенты обеспокоены тем, что политика США только провоцирует теракты.

Студенты часто говорят, что большинство стран, где вербуют потенциальных террористов, имеют многовековую историю силового метода решения проблем. Даже формулировки американских законодателей в программах, не имеющих ничего общего с насилием, все равно звучат угрожающе: «бороться с бедностью», «победишь голод» и «война наркотикам». Они отмечают, что кинофильмы и телешоу восхваляют оружие и крутых парней с их лихим подходом к решению сложных ситуаций.

Шакалы моего времени обычно направлялись за границу, за исключением тех, которые боролись с оппозиционными силами и внедрялись в коммунистические ячейки в самих Штатах. Это тоже изменилось. После 11-го сентября страх вынудил американцев пожертвовать тайной частной жизни и свободой, предоставив Управлению национальной безопасности, ЦРУ, ФБР и другим агентствам беспрецедентную власть. Методы, применявшиеся за границей, — беспилотники и разведывательные летающие аппараты — применяются для слежки за нами, в Штатах.

Документы, обнародованные федеральными чиновниками США в ответ на судебные разбирательства вокруг закона о свободном доступе к информации, показывают, что по данным на 2012 год в Соединенных Штатах действовали, как минимум, 63 базы беспилотников, расположенные в 20 штатах. Многими управляли солдаты, привлеченные с американских военных объектов. Другими управляли правоохранительные органы и пограничники. Некоторые, если не все, предназначены для убийства людей.

В июне 2015 года Associated Press сообщила, что ФБР обладает «малой авиацией с множеством низколетящих самолетов, оснащенных системами видеонаблюдения и прослушивания мобильных телефонов — под видом фиктивных компаний, прикрывающих правительство». Далее в статье говорилось, что эти полеты обычно проводятся без разрешения суда и что «за последние 30 дней они облетели более 30 городов в 11 штатах по всей стране».

Прочитав эти статьи, я вспомнил об обещании, которое дал себе после встречи с Говардом Зинном. Я обещал быть внимательнее, наблюдать за тем, что происходит в моем городе, в моей стране и в мире. И я заметил перемены в обществе: 11-е сентября 2001 года ужаснуло всю страну и под страхом смерти вынудило людей пожертвовать своей свободой, однако неоднократные сообщения о пытках на военных базах и секретных базах ЦРУ, о нападениях на разоблачителей, о жестокости полиции и прослушивании телефонных разговоров — все это повлияло на общественное мнение. Все чаще СМИ и блоги отмечают, что подобные действия не соответствуют законам, принятым для защиты нашей частной жизни. Согласно данным Фонда электронных рубежей, «В декабре 2005 года СМИ сообщили, что Управление национальной безопасности (УНБ) перехватывает телефонные разговоры и онлайн-общение американцев. Эти данные совместно со статьей USA Today, опубликованной в мае 2006 года, и заявлениями нескольких членов Конгресса показывают, что УНБ также получает огромное количество копий телефонных разговоров и других общений американцев. Вся эта слежка нарушает гарантии соблюдения тайны частной жизни, установленные Конгрессом и Конституцией США».

Драконовские методы, описанные на сотнях страниц, опубликованных WikiLeaks и Эдвардом Сноуденом, свидетельствуют о шокирующих, удручающих фактах. Многие американцы осознали, что демократия, которую должно отстаивать их правительство, была предана этим правительством, что сами основы «правительства народа, управляемого народом и для народа» Авраама Линкольна сгинули в пепле Ground Zero.

Меня возмутило, что Управление национальной безопасности отслеживает примерно 200 миллионов сообщений в день и тайно установило шпионские программы на сотне тысяч компьютеров, получив доступ к их информации. Возможно, я зря переживаю, но мне хотелось бы знать, входит ли мой компьютер в их число…

Несмотря на все мое возмущение аморальными и преступными (даже если технически правомерными) поступками наших шакалов, меня привел в бешенство тот факт, что организация, которая завербовала меня, — Управление национальной безопасности — прослушивает телефонные разговоры 35 мировых лидеров, включая конфиденциальные беседы на высшем правительственном уровне в Аргентине, Бразилии, Франции, Германии и Великобритании, а также во многих других странах — наших союзниках. Guardian пишет: «УНБ призывает высокопоставленных чиновников своих «клиентов», таких, как Белый дом, госструктуры штата и Пентагон, предоставить доступ к своему списку контактов, чтобы Управление могло добавить телефонные номера ведущих зарубежных политиков в свою систему слежки».

Это не просто неприемлемо, но и невероятно глупо. Перечислим лишь некоторые отклики: канцлер Германии Ангела Меркель решительно выступила против такой политики, а бразильский президент Дилма Русеф отменила поездку в Вашингтон.

Еще один инструмент современных шакалов — клевета и подрыв репутации. Каждый президент, каждый политик и госчиновник понимает, что скандал может положить конец его карьере. Президент Клинтон послужил предостережением всем лидерам — настоящим и будущим. Была ли Линда Трипп нанята, чтобы подставить Монику Левински — как многие подозревают — или нет, Клинтону объявили импичмент (что равносильно политическому убийству) из-за сексуального скандала. В мое время каждый знал, что у президента Кеннеди множество романов, но все считали, что это никого не касается; его просто застрелили. Сегодня люди, обладающие властью, прекрасно понимают, что прослушивающие технологии можно использовать для их уничтожения — или фабрикации обличительных улик.

Во многих странах мира современные шакалы пользуются поддержкой целой когорты наемников, которые не подчиняются военным. К 2012 году в одном только Афганистане насчитывалось почти 110 тысяч наемников и 68 тысяч американских военных. Для сравнения: во Вьетнаме было 70 тысяч наемников и 359 тысяч военных.

Хотя мы не располагаем информацией о количестве наемников в мире, которых оплачивают американские налогоплательщики, мы знаем, что речь идет о миллионах. В исследовании 2014 года в их число входили 30 влиятельных частных охранных предприятий, первое место занимала G4S — фирма, в которой работают более 620 тысяч человек, ее доход в 2012 году составил более 12 миллиардов долларов. Помимо предоставления солдат-наемников, G4S продает государствам и корпорациям самое современное оборудование для слежки и мониторинга. Интересно отметить, что Blackwater (бывшая Academi) — частная охранная компания, больше всего известная широкой общественности как предполагаемый участник убийства мирных граждан Ирака, занимает 30-е место.

Наемники позволяют Вашингтону заявлять, что военные сворачивают свою деятельность, что количество жертв среди американцев сокращается, что правительство не несет ответственности за пытки и другие военные преступления наемников. Наемники избавлены от столь непопулярной воинской повинности, которая во время Вьетнамской войны, к примеру, породила антивоенные движения. Они поддерживают противозаконные действия шакалов, не отчитываясь перед Пентагоном, президентом или Конгрессом. Они не отчитываются ни перед кем.

Корпоратократия может практически беспрепятственно шпионить за каждым нашим шагом и действовать (например, сажать в тюрьму без суда и следствия или убивать), стоит нам сделать что-то, что угрожает ее алчной власти. Как вы понимаете, к демократии это не имеет никакого отношения. Лоббисты корпоратократии манипулируют нашими избранными представителями. Команда специальных назначений осуществляет противозаконные убийства. Низколетящие самолеты-шпионы и роботизированные шакалы отслеживают наши телефонные разговоры и онлайн-общение. Это свидетельствует о том, что корпоратократия делает все необходимое для сохранения власти и контроля.

Однако с недавнего времени корпоратократия стала паниковать. В основном из-за страха перед новой суперсилой — Китаем.

В 2015 году высокопоставленный эквадорский чиновник сказал мне:

— Мы охотнее возьмем кредит у Пекина, чем у Вашингтона. Китай никогда не свергал и не убивал наших лидеров — в отличие от Штатов.

Когда я заметил, что Китай не раз нападал на Азию, он ответил:

— Да. Они считали наши земли частью своего древнего царства. Но они ведь не нападали на Латинскую Америку, Африку или Средний Восток. А США нападали.

Мы обсуждали ревизионную комиссию по кредитам, которая проверяла легитимность займов, взятых диктаторами Эквадора — ставленниками ЦРУ в мою бытность ЭУ. Данные комиссии убедили президента Корреа отказаться от выплаты кредитов в размере более 3 миллиардов долларов. В ответ на отказ президента платить 30,6 миллиона долларов в счет погашения облигаций на 519 миллионов долларов в 2012 году рейтинговая служба Standard and Poor’s и рейтинговое агентство Fitch Ratings резко понизили рейтинг кредитоспособности Эквадора.

Корреа обратился к Пекину. Китай предложил Эквадору кредит в размере 1 миллиарда долларов, который вскоре вырос до 2 миллиардов. По мере того как правительство погашало этот кредит, Корреа восстановил кредитоспособность Эквадора, но в то же время он вверил страну в руки Китая и его экономических убийц. К апрелю 2015 года долг Эквадора Китаю вырос до 5,4 миллиарда долларов — что составило 28 процентов внешнего долга.

Летом 2015 года я вернулся в Эквадор. Fundacion Pachamama была официально распущена, однако никто не чинил препятствий работе Союза Пачамама, базировавшегося в США. Я присоединился к Биллу и Линн Твист и Даниэлю Куперманну, которые отправлялись в ежегодную поездку с группой жертвователей на территорию ачуаров.

Проделав удивительный по красоте путь из Кито до Шелла, где нас ждали самолеты, чтобы отвезти в джунгли, я снова увидел гигантскую бетонную стену агойянской гидроэлектростанции — символ моих легальных преступлений и напоминание об убийстве Хайме Рольдоса и недавней попытке свержения Корреа.

Я думал о том, как злоупотребления Всемирного банка, МВФ, Уолл-стрит, кредитно-рейтинговых агентств и американской/европейской банковской системы вынудили Эквадор с его нефтяными ресурсами отдаться Китаю. Когда я проезжал мимо дамбы в 2003 году, считалось, что практически вся нефть страны пойдет в Штаты. К 2015 году все изменилось; Китай покупал почти 55 процентов эквадорской нефти. Тем временем экспорт в Штаты сократился с 75 процентов до нуля. Я понял, что роль Китая — не только в Эквадоре, но и в всем мире — определяет будущее.

Экспансия Китая, как и Соединенных Штатов и других империй за историю человечества, опирается на выдачу кредитов странам, расхищение их ресурсов и запугивание их лидеров. Китай играет на страхе таких людей, как Корреа, и граждан таких стран, как Эквадор и Гондурас, — и практически любой страны.

Пока нас в Штатах учат бояться Китая, России и террористов, огромная часть мира боится нас. Люди боятся Пентагона и военного присутствия Вашингтона в более чем сотне стран. Они боятся ЦРУ, УНБ и других шпионских агентств Америки. Они боятся беспилотников, ракет и бомб. Они боятся нашей долларизованной, долговой денежной системы.

Помимо очевидного физического страха, есть более изощренные формы. Развивающиеся страны боятся своей уязвимости перед глобальными корпорациями. Из-за торговых соглашений и условий получения кредита, навязанных кредитными соглашениями, экономика их стран попадает в зависимость от этих корпораций. Они боятся, что не выживут без корпораций. Они боятся, что корпорации выберут другие места для размещения своих производств, но при этом они боятся, что корпорации, разместив свои производства на их территории, похоронят страну под слоем мусора и всякой отравы и заставят людей работать за гроши. Они боятся, что корпорации в итоге покинут их, предпочтя другие страны, где действуют более мягкие экологические и социальные нормы, обрекая на нищету и голод людей, которые забросили свое хозяйство ради работы на их фабриках.

Система, основанная на страхе и кредитах, кажется эффективной; однако история показывает, что империи не вечны. Трагедия взлета и падения Америки в современном мире демонстрирует колоссальный провал корпоративных и государственных лидеров.

После развала Советского Союза новые корпоративные главы сочли себя вправе делать все, что им вздумается, лишь бы добиться своей цели — максимальной прибыли, не брезгуя подкупом политиков и манипулированием правовой системой. Такие «вспомогательные» организации, как Всемирный банк, повышали ставки на кредиты, выставляли политические требования и навязывали условия кредитования странам, воздействуя на их политику, на их отношения со Штатами и корпорациями.

Эти страны быстро поняли, что их эксплуатируют. Однако им некуда было обратиться, не было никакого противовеса. Советский Союз распался. У развивающихся стран не осталось выбора — только сдаться и ненавидеть.

И вдруг, совершенно неожиданно, появилась новая мировая держава — Китай. Его стремительный взлет в качестве экономического гиганта и крупного игрока в международном производстве и торговле превратил Китай в противовес на мировой арене.

Китай многому научился на ошибках Штатов, их союзников и корпоратократии. Китайские кредиты обычно не сопровождаются драконовскими требованиями — в отличие от Всемирного банка и МВФ — такими, как требование голосовать за конкретные программы ООН, торговать только в долларах или разрешить размещение иностранных военных баз. Китай обещает, что фабрики, которые он построит, будут работать длительное время. Предстоит еще проверить, сдержит ли он свои обещания, однако США продвигают соглашения «свободной торговли», которые действуют как раз наоборот.

Несмотря на то что Китай ведет себя намного лучше, чем Штаты и их союзники, факт остается фактом: Китай использует кредиты — многочисленные займы — для продвижения своей системы ЭУ, контролирования стран и их ресурсов.

Хотя сложно оценить общую сумму кредитов, которые выдает Китай, по некоторым подсчетам речь идет о 100 миллиардах долларов, выданных Эквадору и его латиноамериканским соседям с 2005-го по 2013 год. На сегодняшний день эти цифры, видимо, выросли вдвое и, конечно, превышают кредиты Всемирного банка, Агентства США по международному развитию, Межамериканского банка развития и Экспортноимпортного банка США вместе взятых. Китай — ведущий катализатор нового банка БРИКС (Бразилия, Россия, Индия, Китай и Южная Африка) и Азиатского банка инфраструктурных инвестиций, куда входят более 50 стран. Активы и потенциальная сила этих банков многократно превышают влияние Всемирного банка и всех его финансовых институтов. Меньше чем за 10 лет Китай захватил положение главного мирового кредитора.

В статье New York Times, которую я прочитал в Эквадоре, описываются события, напоминающие действия американских экономических убийц моих дней — за исключением того, что китайцы ведут больше проектов и тратят больше денег, чем мы.

Там, где андские предгорья уходят в глубь амазонских джунглей, почти тысяча инженеров и рабочих строят бетонную дамбу и 15-мильный подземный туннель. Проект стоимостью в 2,2 миллиарда долларов направит воду к восьми гигантским китайским гидротурбинам, дающим столько электричества, что его хватит для освещения почти половины Эквадора.

Недалеко от порта Манта в Тихом океане китайские банки ведут переговоры о кредите на сумму 7 миллиардов долларов на строительство нефтеперерабатывающего завода, который мог бы превратить Эквадор в игрока мирового уровня на рынке бензина, дизеля и других нефтепродуктов.

В деревнях и городах страны на китайские деньги построят дороги, трассы, мосты, больницы, даже установят камеры видеонаблюдения до самых Галапагосских островов. Государственные китайские банки уже вложили почти 11 миллиардов долларов в страну, и эквадорское правительство просит увеличить кредит.

Эквадор с его 16-миллионным населением практически не играет никакой роли на мировой сцене. Но стремительно расширяющееся присутствие Китая говорит о том, что мир меняется — Пекин устремился вперед, а Вашингтон постепенно теряет позиции.

Наша группа из Союза Пачамама укрылась в ангаре Шелла, ожидая, когда закончится ливень и мы сможем улететь к ачуарам. Когда я завел разговор о Китае, все согласились с тем, что Китай сотворил настоящее чудо и его стоит опасаться. Страна восстала из пепла культурной революции Мао и с 1972 года, когда президент Никсон впервые посетил эту страну, достигла удивительного — «фантастического» — экономического роста, как ни одна другая страна за всю историю человечества. Однако это нанесло серьезный урон экологии и социальным программам. Страна сильно загрязнена, и миллионы китайцев живут в неприемлемых социальных условиях. Мои собеседники опасались, что Китай вскоре достигнет мирового лидерства и китайская модель повлечет за собой более серьезные проблемы, чем американская.

Я побывал в Китае несколько раз после издания «Исповеди экономического убийцы». В последний приезд в страну я выступал на конференции MBA в Шанхае. Многие китайские MBA-студенты на конференции состояли в коммунистической партии и считались будущими лидерами страны. Они подчеркнули, что их очень заботят экологические и социальные проблемы и они стремятся исправить ситуацию. Одна студентка, Менди Занг, уверенно заявила, что экономический рост доказывает, что Китай способен на экономическое чудо. «Теперь, — сказала она, — мое поколение должно сотворить зеленое чудо».

Один из членов нашей группы спросил меня:

— Что нам делать? Как остановить Китай?

Нам, в Штатах, необходимо признать: дело не в том, чтобы остановить Китай, а в том, чтобы изменить свое собственное мышление. Ведь львиная доля загрязнений в Китае — на нашей совести. То же самое касается социальных условий. Мы покупаем продукцию их заводов. Мы ищем магазины с самыми низкими ценами, но большая часть их товаров произведена на загрязняющих фабриках Китая.

Во всех смыслах экономическое чудо Китая стало возможно только благодаря Соединенным Штатам — и глобальным корпорациям. Самые влиятельные люди Китая присоединились к корпоратократии. Китай — крупнейший мировой экспортер промышленных товаров. В период с 2001-го по 2010 год экспорт страны рос примерно на 20 процентов в год. В 2004 году Китай продавал Штатам товары на 200 миллиардов долларов; в 2014 году эта цифра выросла более чем вдвое и составила 467 миллиардов долларов.

Вместо того чтобы строить догадки вокруг Китая, нам пора раскаяться и измениться. Нужно тщательно проанализировать, что мы, в Штатах, — и наши транснациональные корпорации — совершили. Китай соперничает с системой, которая оказалась ошибочной. Если менее 5 процентов мирового населения (живущего в США) потребляет более 25 процентов ресурсов, каким образом 19 процентов мирового населения (живущего в Китае) надеется перенять наш образ жизни? Не говоря уже об Индии, Бразилии и остальном мире. Пора меняться.

Нам в Штатах и во всем мире пора перестать использовать «их» как козлов отпущения. Нам не следует бояться «их» и не следует обвинять «их» или ждать, что «они» решат все проблемы — глобальные проблемы хищнического корпоративного капитализма, экономики смерти. Нам нужно осознать, что «они» — это мы. И мы — каждый из нас — должны взять на себя ответственность. Мы должны создать новую модель — ту, которую смогут использовать китайские, бразильские, индийские и наши президенты, корпорации, государственные лидеры и все остальные.

Задача не в том, чтобы изменить механизм экономики. Нужно преобразовать идеи, догмы, на которые экономика опирается на протяжении многих веков: кредиты и страх, ненасытное потребление, принцип «Разделяй и властвуй». Нужно не просто соблюдать социальные и экологические нормы, но и восстановить области, разоренные сельским хозяйством, разработкой месторождений полезных ископаемых и другими разрушительными действиями. Нужна революция. Переход от экономики смерти к экономике жизни строится на новом мышлении — на преобразовании сознания.

«Джон Леннон говорил: “Вам нужна только любовь”, — напомнила мне Саманта Томас. — Лучший способ отметить премию мира — провести саммит, отражающий эту идею».

Йоко Оно вручила мне грант мира «Леннон-Оно» и вместе с ним крупное пожертвование для Dream Change. В течение нескольких лет организация практически бездействовала, но теперь Саманта — потрясающая, динамичная и решительная девушка — стала ее исполнительным директором. Она хотела спонсировать конференцию 2015 года, которая призовет предприятия стремиться к более высоким, более гуманным стандартам. Мы с ней убедили Дэна Ведена, сооснователя и председателя Wieden+Kennedy, одного из самых успешных и уважаемых рекламных агентств в мире, провести конференцию вместе со мной. Саманта сразу же назвала ее «Саммитом любви». Сначала мы с Дэном возражали. Мы считали, что слово «любовь» не сообразуется с бизнес-конференцией. Однако вскоре наше мнение изменилось.

Как и многие успешные предприниматели и корпоративные лидеры, участвовавшие в конференции, мы с Дэном поняли, что любовь к самому себе, земле и друг другу все меняет к лучшему. Некоторые выступавшие подчеркнули, что маркетинг призван убедить клиентов полюбить компанию и ее продукцию. Для изменения мира нам нужно всего лишь побудить клиентов полюбить компании и товары, которые действительно приносят пользу, и убедить предпринимателей в том, что им нужно заниматься именно этим — приносить пользу человечеству, если они хотят, чтобы их компанию и товары любили.

Слушая выступления на конференции о том, что предпринимательству необходимо перейти к новому мышлению, я неустанно думал о Тундуаме — шуарском шамане, который спас мне жизнь, изменив мое мировоззрение. Мир таков, каким мы его себе представляем, и мы жили, следуя укоренившимся принципам материализма, по правилу «Разделяй и властвуй», противопоставляя «их» нам.

«Если нам нужно купить что-то, — говорили мы себе, — придется купить это у них».

Пора изменить эту установку. Пора стремиться к новым целям.

Когда Саманта сказала, завершая саммит: «Оказывается, любовь — действительно единственное, что вам нужно», — я понял, что она только что сформулировала основной принцип новой мечты. Это мечта, к которой всегда стремились индейские народы и духовные лидеры — от Матери Терезы до Далай Ламы, от Будды до Папы Франциска. Это мечта о любви — к себе, к другим, к природе, к планете. Это мечта, которая призывает нас заменить старую экономику смерти новой экономикой жизни.

Это мечта об экономике, которая очистит воду, почву и воздух; создаст условия для того, чтобы голодающие смогли накормить себя; построит транспорт, коммуникации, производства и энергетические системы, не расхищая при этом ресурсы; применит возобновляемые и солнечные источники энергии; создаст рынки, банковские и валютные системы, ориентированные на людей, а не на долги и войну. По сути, это новая мечта, основанная на отваге и любви, а не на страхе и ненависти.

С 2004 года, когда вышло первое издание книги, я выступал на конференциях топ-менеджеров, на рок-концертах и потребительских саммитах. Я встречался с лидерами государств и выступал в университетах многих стран. Меня до глубины души тронули отклики на мои слова. Предприниматели, юристы, топ-менеджеры, фермеры и домохозяйки — люди всех профессий и занятий — меняют свое мышление: если раньше они ориентировались на обогащение и власть, то теперь стремятся растить детей в мире, где заботятся об охране окружающей среды, используются возобновляемые источники энергии, где преобладает справедливое отношение ко всем социальным слоям и где у каждого есть шанс реализовать себя.

Люди во всем мире понимают необходимость в подобной революции. Мы знаем, что должны сделать все, чтобы создать экономику жизни. Мы также знаем, что каждый из нас должен делать то, что любит. Эта революция зависит от нас с вами. Для этого нам нужно полюбить себя и то, чем мы занимаемся.

Эта книга показывает, что глобальные корпорации поддерживают старую, ошибочную геополитическую и экономическую систему. Для того чтобы изменить систему, нужно изменить цели корпораций.

Некоторые считают, что нужно вообще избавить планету от корпораций; как бы то ни было, вероятность подобного развития событий — по крайней мере при моей жизни — чудовищно мала. Думаю, вместо этого нужно придерживаться подхода шаманов: изменять отношение и цели тех, кто владеет корпорациями и управляет ими.

Корпорации — эффективный инструмент воплощения блестящих идей в конкретные дела. Но их погоня за прибылью без учета экологических и социальных последствий, разграбление ресурсов и продвижение долговой системы и материализма привели к катастрофическим результатам. Настало время для новой мечты, для новых идеалов, благотворных для планеты, для общества, для будущих поколений — не только для людей, но и для всего живого.

Мы обладаем реальной силой, учитывая то, сколько раз нам удавалось влиять на корпорации в прошлом — бойкотируя те предприятия, которые поддерживали апартеид, отравляли реки, противились найму женщин или представителей меньшинств, отказывались от создания экологически чистого производства, от маркировки продуктов питания и так далее.

Нас вдохновляет то, что многие топ-менеджеры и владельцы предприятий обеспокоены настоящей ситуацией не меньше нас с вами. Сотрудники корпораций из списка Fortune 500 и владельцы небольших семейных бизнесов — они не являются членами корпоратократии, и, следовательно, их эксплуатируют наравне с остальными. Даже так называемый 1 процент населения (на самом деле — ОД процента) находится под угрозой. Если нашей планете придет конец, нам с вами точно не выжить.

Когда меня впервые пригласили выступить на корпоративной конференции и на программах MBA, я спросил организаторов, почему они хотят услышать автора такой книги, как моя. Они ответили, что их люди прекрасно понимают: сегодняшняя система балансирует на грани краха. До сих пор бизнесмены, возможно, и не думали об экономике смерти и экономике жизни, однако они понимают: чтобы быть успешными, придется принять новые модели. Они ищут инновационные подходы и методы их применения.

Топ-менеджеры, желающие изменить корпоративные стратегии, говорят мне о своих страхах: если они потеряют долю на рынке краткосрочного капитала и краткосрочный доход, на их место придет тот, кого заботят только рынок и прибыль. Застрявшие в архаичных структурах, словно в капкане, они мечтают об активном движении потребителей, которое принесет им тысячи писем и электронных сообщений с такими словами: «Мне нравится ваша продукция, но я не буду покупать у вас, пока вы не повысите плату своим работникам до прожиточного минимума». Они смогут предъявить эту информацию своим управляющим, акционерам, основателям — всем, кто вправе уволить их.

Я считаю, что подобные заявления вдохновляют: они говорят о том, что мы с вами обладаем реальной силой. Они говорят, что рынок — это место, где может торжествовать демократия, если мы примем такое решение; что каждый раз покупая тот или иной товар, мы голосуем за определенную корпорацию. Это также дает возможность задействовать людей из самих корпораций. Эта революция нуждается в активных действиях самих сотрудников корпораций. Они могут сыграть важную роль в создании новой экономики.

Мы должны действовать вместе. Все мы. Мы должны сделать все необходимое, чтобы культивировать экономику жизни. Сегодня. Пора признать, что мы не воюем против террористов, корпораций или других врагов под названием «они». Наши действия направлены на то, чтобы положить конец системе экономических убийц. Мы участвуем в процессе, который не оправдал наших ожиданий. Мы верили в него, мы поддерживали его, мы восхваляли и превозносили его. А теперь должны изменить его.

Как эквадорские производители кирпичей, о которых я рассказывал в первой главе, мы должны смело посмотреть в лицо нашим страхам, противостоять несправедливости, которую нам навязывают, и перестать надеяться на помощь извне. Мы должны сделать все необходимое, чтобы дать нашим детям будущее.

В детстве, живя в Нью-Гемпшире, я жалел, что не родился в 1700-е годы, чтобы участвовать в Войне за независимость. Но Война за независимость принесла лишь частичный успех. Британцев победили, но многие несправедливости продолжались не один год — они касались женщин, меньшинств, среднего класса и бедняков. Теперь эти несправедливости касаются всех нас; они угрожают жизни нашей планеты.

По своим масштабам и значению сегодняшняя революция во много раз важнее Войны за независимость. Она важнее сельскохозяйственной и промышленной революции. Она ничем не уступает революции сознания. Изменение сознания предполагает переход от патриархального, иерархического мышления к более гибкому, равноправному. Для этого необходимо признать, что защищать свой дом — значит взращивать свой дом, ведь наш дом — это наша планета.

В этой книге я обозначил четыре столпа современной империи: страх, кредиты, ненасытность (желание потреблять все больше и больше) и установка «Разделяй и властвуй». Наша убежденность в том, что все средства хороши — перевороты и убийства, нападения беспилотников, прослушивание УНБ, если они поддерживают эти четыре столпа, словно кандалы, сковала нас по рукам и ногам, заставляя подчиняться феодальной, коррумпированной системе. Эта система обречена.

Нужно сделать все необходимое, чтобы изменить принципы, оправдывающие подобные действия; чтобы превратить страх в бесстрашное стремление изменить мир к лучшему; чтобы заменить долги щедростью, а ненасытное потребление — уверенностью в том, что экономика жизни обеспечит вас всем необходимым. Агрессивное, мужское начало нужно заменить заботой и взращиванием, женским началом. Установку «Разделяй и властвуй» нужно заменить состраданием и стремлением восстановить разграбленные природные ресурсы. Нужно объединиться в настоящую команду, которая направит человечество к процветанию.

Во время поездок я часто слышу от людей, что «Исповедь экономического убийцы» поставила все точки над «і». В 2004 году эти «точки» привели к выводу, что людей чудовищным образом дезинформируют о том, как Штаты и их корпорации обманывают и эксплуатируют развивающиеся страны. После 2004 года появились новые факты и новые выводы: мы, в Штатах, и все так называемые развитые страны тоже попали под удар — нас эксплуатируют теми же инструментами, которые я и другие ЭУ использовали в Африке, Азии, на Среднем Востоке и в Латинской Америке.

Пора меняться. Пора действовать.

Для начала — признаем, что у каждого из нас есть выбор. Судьба. Случай. Обстоятельства. Возможность. Мы можем воспринимать все это с хорошей и с плохой точки зрения. Важно не то, что происходит, а как мы это воспринимаем.

Однажды я согласился взять огромную сумму денег, чтобы не писать эту книгу. Я решил использовать эти деньги, чтобы помочь жителям тех стран, которые я эксплуатировал. Благодаря этому я вновь увиделся с племенами из джунглей Амазонки, основал несколько некоммерческих организаций и начал новую карьеру писателя и спикера.

Когда мы воспринимаем происходящее с нами как сообщение, мы открываем новые возможности для действий.

Земля посылает нам сообщение, она пытается докричаться до нас. Полярные шапки и ледники тают. Уровень воды в океанах поднимается. Животные вымирают. Эта планета, наш дом, требует, чтобы мы воспринимали ее как живую Землю. Это не просто груда камней и почвы, вращающаяся вокруг безучастного солнца. Это биологический член живой Вселенной. И она взывает к нам: раскайтесь, изменитесь, полюбите ее.

Что мы с вами будем делать с этим призывом?

У нас есть возможность наметить новые цели, изучить интересные альтернативные действия, чтобы жить, чтобы превратить позор в успех, чтобы создать такую систему, которая, подобно живой Земле, будет экологически безвредной, локальной и в то же время сплетающей все структуры нашего глобального сообщества в единое целое.

Ваш вклад — это ваша личная целеустремленность и навыки. Плотник, дантист, писатель, родитель, студент — кем бы вы ни были, вы можете внести свой вклад. Истинный успех придет, если вы последуете за своей мечтой, примените свои способности и станете частью растущего сообщества, нацеленного на то, чтобы изменить мир к лучшему.

Можно начать со своего личного поведения (перерабатывать отходы, реже ездить на машине, делать покупки в местных магазинах, пользоваться услугами местных банков и т. д.), но не думайте, что этого достаточно. Это хорошие привычки, но они — путь к новому взаимодействию с миром и со всем, что вас окружает.

Несколько лет назад, когда я со своей группой летел из Леха в Джамму (Индия), мы оказались в одном самолете с Далай-Ламой. Узнав, что я — автор его любимой книги о шаманах (Shapeshifting), он пригласил меня пересесть к нему. Мы поговорили о шаманизме, и когда самолет приземлился, он пригласил мою группу в свой дом в Дхарамсале.

В тот вечер он говорил нам, что нужно молиться за мир.

«Но, — добавил он, — если вы этим ограничитесь, то лишь зря время потеряете. Это даже может отвлечь вас от более важных дел. Нужны соответствующие ежедневные действия. — Он улыбнулся своей знаменитой улыбкой. — Нужно дело делать. Каждый день».

Слова Далай-Ламы применимы и к созданию экономики жизни. Перерабатывать отходы, реже ездить на машине, выключать свет, когда он не нужен, и другие подобные привычки хороши, конечно, но они не должны отвлекать нас от более масштабных целей и «соответствующих ежедневных действий», направленных на их достижение.

Хотя все «эксперты» учат нас, что достаточно лишь мыслить позитивно, однако, нет, этого недостаточно. Более миллиарда людей на планете голодают. Для них ничего не изменится, если вы станете реже садиться за руль; ваше позитивное мышление не накормит их. Нужно сделать гораздо больше. Нужна революция.

Революции происходят тогда, когда люди переходят к совместным действиям. Хотя отдельные индивиды вдохновляют и возглавляют их, революции добиваются успеха только благодаря общим усилиям. Брутальный герой-одиночка — старая история; она отвлекает от необходимости коллективных действий, которые и обеспечивают настоящие изменения. Далай-Лама знает это; сангха (община) — одна из трех драгоценностей, или догматов, буддизма. Каждая религия, каждое социальное и политическое движение признает силу сообщества. Мой дядя Эрнест, президент банка, понимал, насколько важно поддерживать местное сообщество в Уотербери (штат Вермонт).

В последние годы стремление восстановить местные сообщества проявляется все больше. Фермерские рынки, местные магазины, возрождение местных банков и даже желание крупных продуктовых сетей закупать товары у местных фермеров — все это часть важной тенденции. В то же время формируется совершенно новый аспект глобального сообщества.

Во время поездки в Гималаи, за несколько месяцев до публикации своей первой книги, я говорил со старейшиной племени, который жил в палатке на выстоте в 14 000 футов над уровнем моря. Он сетовал, что у его людей никогда не будет мобильных телефонов.

«На такой высоте сигнал не ловит», — сказал он мне через переводчика.

Нечто похожее я слышал от ачуарского лидера в глубине ливневых лесов Амазонки. Сейчас, когда я готовлю новое издание этой книги, у обоих племен есть спутниковые телефоны.

Впервые в истории мы можем общаться без помех по всему миру. И мы начинаем понимать, что каждый человек, каждое живое существо столкнется с последствиями повышения уровня воды в океанах, загрязнения окружающей среды, таяния ледников, вымирания видов, перенаселения и истребления природных ресурсов. Мы знаем, что нужно сделать все необходимое для изменения ситуации, чтобы воплотить в реальность экономику жизни.

Когда мои слушатели спрашивают, что конкретно они могут сделать, я отвечаю: «Следуйте за своей мечтой, реализуйте свои таланты, чтобы это принесло вам результат и радость». А затем перечисляю некоторые повседневные действия, доступные всем нам.

Можно присоединиться к некоммерческим и общественным организациям и потребительским движениям, которые бойкотируют конкретные корпорации. Можно поддержать реформы, которые заставят корпорации платить налоги, позволят контролировать действия банков и изымать деньги из электронных процессов, но главное исключить техногенные причины климатических изменений. Можно участвовать в демонстрациях и маршах; писать блоги, книги или статьи; снимать видео и фильмы. Можно баллотироваться в органы местного самоуправления и служить обществу. Можно рассказывать людям об экономике жизни. Можно читаать журналы и смотреть телепрограммы, которые говорят о новых стремлениях. Выбор практически безграничен.

Каждый из нас может делиться информацией любым способом. Можно построить дом из местных материалов, установить солнечную батарею и другие энергосберегающие приборы, а потом поделиться со всеми этим опытом. Дантист может рассказать пациенту об экономике жизни, пока ставит пломбу. Мама может научить своих детей покупать продукты в местных магазинах и хранить деньги в местном банке.

Каждый из нас может выбрать свой путь, главное — идти в одном направлении: к экономике, которая приносит пользу всем. Американская история многому учит нас. Том Пейн не стремился возглавить армию; Джордж Вашингтон не писал памфлеты; Марта Вашингтон не делала ни того, ни другого. Том Пейн обладал писательским талантом. Джордж Вашингтон умел вести за собой людей. Марта Вашингтон умела организовать женщин, чтобы шить одежду для солдат. Каждый из них избрал свой путь, но шли они в одном направлении: стремились скинуть с себя ярмо Британской тирании.

Выберите тот путь, который наиболее подходит вам, который принесет больше всего плодов и радости.

Движение за прекращение войны во Вьетнаме вызвало у нас настоящий подъем. Выступления, любовь, музыка, танцы и фестивали охватили всю страну. Самые успешные из них проповедовали мир, а не протестовали против войны. Люди вставляли цветы в дуло солдатских винтовок. Музыканты писали песни о демонстрантах и воспевали мир. Это движение принесло плоды потому, что мы, участники, действовали как единое сообщество, которое наслаждалось процессом, и потому, что мы искренне стремились положить конец войне.

Я видел, как социальные, экологические и антивоенные движения выгорают, потому что не доставляют никакой радости самим организаторам. Когда мечтаешь, важен не только конечный результат, но и каждый шаг к нему. Препятствия — абсолютно неизбежные — можно воспринимать как блестящие возможности учиться и набираться сил.

В следующей главе предлагаются советы по конкретным действиям. И, конечно же, они не исчерпывающие. Сначала я не думал их писать, полагая, что мои советы могут упростить, свести к банальности великую мечту о преобразовании нашей жизни. Но потом я понял, что эти советы — лишь часть процесса, первые шаги, вдохновение, и они прекрасно послужат цели.

Моя подруга Трейси Эпл призналась, что почувствовала свою связь с природой, когда перестала пользоваться полиэтиленовыми пакетами. Это послужило первым шагом к последующим действиям — в частности, она стала ведущим организатором программы Awakening the Dreamer в рамках Союза Пачамама, которая на данный момент реализована в 82 странах.

— Я поняла, — сказала она. — Действуя, я вношу свой вклад в то, что по своим масштабам превосходит наш общий вклад.

Отказаться от полиэтиленовых пакетов важно само по себе, но этот шаг открыл путь к совершенно новому уровню сознания.

Советы из главы 47 делятся на шесть категорий: 1) то, что может сделать каждый из нас; 2) то, что могут сделать студенты; 3) то, что могут сделать пенсионеры; 4) то, что могут сделать работающие люди; 5) то, что могут сделать корпорации (и то, что потребители могут требовать от них); 6) то, что могут сделать предприниматели. Эти советы призваны побудить вас следовать за своей мечтой и создать тот мир, который мы действительно можем создать.

Однако не забывайте: самый важный совет — наслаждаться процессом. Следуйте за своими предпочтениями. Радуйтесь. Не изматывайте себя. Когда столкнетесь с препятствиями, воспринимайте их как возможность для творческого развития и увлекательного поиска решения. Если кто-то будет критиковать вас или скажет, что экономика жизни невозможна, если полицейские преградят путь вашей демонстрации, воспринимайте это как проявление старых принципов. Как опытный мастер боевых искусств, извлеките пользу из подобных действий, наберитесь сил и укрепите свою решимость.

Пора нам с вами сделать все возможное, чтобы похоронить экономику смерти и создать экономику жизни.

Цель данного раздела — предоставить хронологическую документацию масштабов влияния системы ЭУ после выхода первого издания «Исповеди экономического убийцы». Вы найдете здесь отчеты некоммерческих организаций и государственных органов, секретные документы и другие конфиденциальные материалы, журналистские расследования и т. д. Некоторые документы свидетельствуют об отдельных действиях ЭУ; некоторые описывают систематическую деятельность различных организаций за длительный период. Это не исчерпывающий список, он лишь показывает, насколько глубоко система проникла во все аспекты глобальной экономики.

Я либо цитирую статьи и отчеты, либо резюмирую и пересказываю их содержание; ключевые идеи я выделил. Я не проверял достоверность информации. Таким образом, анализ и мнения, представленные ниже, принадлежат соответствующим авторам, публицистам и веб-сайтам, а не мне. Выводы делайте сами.

• Исследование ООН показало, что помощь, ограниченная условиями, «душит» страны. Как сообщает новостное агентство Inter Press Service: «Донорские деньги, которые сопровождаются неким “подвохом”, урезают реальную помощь стране на 25–40 процентов, так как обязывают ее покупать импортные товары по завышенной цене у богатых стран, как показывает новое исследование ООН по экономике африканских стран: «Соединенные Штаты навязывают такие условия, при которых 80 центов с каждого кредитного доллара возвращаются домой», — говорит Ньоки Ньороге Ньеху, директор 50 Years is Enough, коалиции из 200 первичных негосударственных организаций».

www.ipsnews.net/2004/07/development-tied-aid-strangling-nations-says-un

• Rights and Accountability in Development (RAID) выпустил отчет вслед за серией отчетов ООН, который задокументировал «связь между бизнесом, освоением ресурсов и конфликтами» в Демократической Республике Конго. Отчет RAID, озаглавленный Unanswered Questions: Companies, Conflict and the Democratic Republic of the Congo («Вопросы, оставшиеся без ответа: компании, конфликты и Демократическая Республика Конго»), включает раздел, анализирующий банковский сектор, в котором (помимо других нарушений) цитируется заявление ООН: «Счета МША [Societe Miniere de Bakwanga, государственная алмазодобывающая компания] в банке Belgolaise используются для финансовых операций, включая покупку вооружения правительством Демократической Республики Конго». www.raid-uk.org/sites/default/files/unanswered-qq.pdf

Отчет ООН: daccess-dds-ny.un.org/doc/UNDOC/GEN/N03/567/36/IMG/N0356736.pdf

Пресс-релиз ООН по отчету: www.un.org/apps/news/story.asp?NewsID=8706

• Правозащитная организация Global Justice Now (бывшая World Development Movement) опубликовала отчет под заголовком Zambia: Condemned to Debt — How the IMF and World Bank Have Undermined Development («Замбия под игом долгов: как МВФ и Всемирный банк препятствуют развитию страны»). Отчет «недвусмысленно демонстрирует, что вмешательство МВФ и Всемирного банка в политику Замбии оказалось безуспешным, недемократическим и бесчестным. Факты говорят о том, что за последние 20 лет МВФ и Всемирный банк лишь усугубили, а не облегчили долговой кризис в Замбии. Как это ни парадоксально, в обмен на частичное списание долга от Замбии требуется следовать тем же курсом, что раньше». www.globaljustice.org.uk/sites/default/files/files/resources/zambia01042004.pdf

• В книге The Great American Jobs Scam («Большая американская афера с рабочими местами», Сан-Франциско: Berrett-Koehler, 2005) Грег ЛеРой разоблачает «махинации на 50 миллиардов долларов в год — под видом «создания рабочих мест», — в ходе которых корпорации сталкивают лбами штаты и города, чтобы выиграть внушительные субсидии от налогоплательщиков, которые часто превышают 100 тысяч долларов на каждое рабочее место». Позже организация ЛеРоя Good Jobs First выпустила отчет Megadeals («Мегасделки»), в котором перечислила 240 субсидий корпорациям, «каждая из которых обошлась штатам и местным органам в 75 миллионов долларов и более», то есть в общей сложности более 64 миллиардов долларов. Эти субсидии призваны создать новые рабочие места и поддержать промышленную отрасль, но, по сути, они выполняют роль легальных взяток в размере 456 тысяч долларов на каждое рабочее место. Подобные сделки заключаются благодаря усилиям совершенно беспардонных экономических убийц современности: так называемых консультантов по выбору местоположения — людей, которые «позиционируют себя как индивидов или представителей компаний, которые выбирают место для расположения новых производств». Консультантам по выбору местоположения платят 30 процентов от итоговой суммы субсидии, стимулируя их вынуждать штаты и местные органы управления выдавать субсидии чудовищных размеров, намного превышающие количество реально созданных рабочих мест и налоги корпораций. www.greatamericanjobsscam.com

www.goodjobsfirst.org/megadeals

www.goodjobsfirst.org/corporate-subsidy-watch/site-location-consultants

• Global Justice Now опубликовала отчет под названием One SizeforAlhA Study of IMF and World Bank Poverty Reduction Strategies («Всех под одну гребенку: анализ стратегий МВФ и Всемирного банка по снижению уровня бедности»). Вслед за широкой критикой «условий структурных преобразований», навязанных Всемирным банком и МВФ развивающимся странам, Всемирный банк объявил о новом подходе, чтобы продемонстрировать активное участие стран-реципиентов в программе: «Доклады о стратегии борьбы с бедностью». Global Justice Now опубликовала отчет с анализом 50 подобных докладов и обнаружила, что политика, изложенная в них, по сути, «удивительно похожа» на губительную политику предшествующих программ структурных преобразований.

www.globaljustice.org.uk/sites/default/files/files/resources/onesizeforeall01092005.pdf

• Уильям Истерли, профессор экономики и бывший специалист по экономическим исследованиям Всемирного банка, опубликовал The White Man's Burden: Why the West's Efforts to Aid the Rest Have Done So Much III and So Little Good («Бремя белого человека: почему попытки Запада помочь миру принесли так много вреда и так мало пользы», Нью-Йорк: Penguin, 2006). В обзоре для Американской библиотечной ассоциации Брюс Кристенсен пишет: «Хотя Истерли признает, что подобные проекты преуспели в некоторых задачах — сокращение детской смертности, например, — он приводит отрезвляющие факты о том, что страны Запада достигли катастрофически скромных результатов, потратив при этом триллионы долларов на помощь иностранным государствам. Факты свидетельствуют о том, что в некоторых странах, включая Гаити, Заир и Анголу, иностранная помощь на самом деле усилила страдания бедняков. Исследуя чудовищную историю нескольких кредитных инициатив, он показывает, как безрассудные, высокомерные западные чиновники навязывали беззащитным клиентам постмодернистский неоколониализм политической манипуляции и экономической зависимости, по ходу уничтожая демократию и местные предприятия». http://williameasterly.org/books/the-white-mans-burden

• Всемирный банк выдал кредиты и гранты на сумму 215 миллионов долларов в поддержку здравоохранения Эфиопии; в 2009-м году финансовую поддержку дополнили еще 540 миллионов долларов. По данным осведомленных лиц, согласно расследованию (2015 год) интернет-издания Huffington Post и Международного консорциума журналистских расследований, десятки миллионов долларов поступают из фондов Всемирного банка в помощь «переселения» жителей Эфиопии в специально отведенные деревни: этот процесс сопровождается запугиванием, жестокостью и изнасилованиями, согласно отчету 2012-го года организации «На страже прав человека» под названием «Waiting Here for Death»: Forced Displacement and «Villagization» in Ethiopia» s Gambella Region («В ожидании смерти: принудительное переселение людей в эфиопском регионе Гамбела»). http://projects.huffingtonpost.com/worldbank-evicted-abandoned/new-evidence-ties-worldbank-to-human-rights-abuses-ethiopia www.hrw.org/sites/default/files/reports/ethiopia0112webwcover_0.pdf

• Проект в холмах Черангани (Кения), профинансированный Всемирным банком, привел к насильственному выселению коренного народа сенгверов, согласно

расследованию (2015 год) Huffington Post и Международного консорциума журналистских расследований. Защитники сенгверов говорят, что «банковское финансирование проекта подвергло сенгверов опасности, потому что проект перечертил границы лесного заповедника Черангани так, что тысячи местных жителей оказались внутри заповедника», что дало кенийским властям «повод выселить их». Более того, «на наличные деньги Всемирного банка было куплено оборудование, необходимое Кенийскому лесному управлению для массового выселения». http://projects.huffingtonpost.com/worldbank-evicted-abandoned/worldbank-projects-leave-trail-misery-around-globe-kenya

Замбия вынуждена выплатить 15,5 миллионов долларов венчурному фонду Donegal International в счет кредита, который Замбия взяла у Румынии в 1979 году и который Donegal купил у Румынии в 1999 году за 3,2 миллиона долларов. Donegal судится со страной за 55 миллионов долларов. http://news.bbc.co.Uk/2/hi/business/6589287.stm

• В книге A Game As Old As Empire («Игра старая, как империя». Сан-Франциско: Berrett-Koehler, 2008) под редакцией Стива Хайета, 12 известных авторов анализируют многогранность современных экономических убийц и разрушительные последствия корпоратократии.

www.bkconnection.com/books/title/a-game-as-old-as-empire

Экономические убийцы стали причиной глобального финансового кризиса.

Шестнадцатого сентября 2008 года банкротства, спровоцированные крупными американскими финансовыми институтами из-за субстандартного кредитования и перепродажи долга в обмен на регулярные выплаты, переросли в глобальный экономический кризис, крах европейской банковской системы и падение стоимости акций по всему миру. Эти и другие факторы привели к глобальной рецессии, которую многие считают самой тяжелой со времен Великой депрессии. www.bloomberg.com/bw/stories/2008-10-10/stock-market-crash-understanding-the-panicbusinessweek-business-news-stockmarket-and-financial-advice www.telegraph.co.uk/finance/financialcrisis/3174151/Financial-crisis-US-stock-markets-suffer-worst-week-on-record.html

• Европейский союз по кредитам и развитию (Eurodad), куда входит 51 неправительственная организация из 16 европейских стран, опубликовал отчет под названием Critical Conditions: The IMF Maintains Its Grip on Low-Income Governments («Критическиеусловия: МВФ держит в железных тисках страны с низким уровнем дохода на душу населения»). Этот отчет показывает, что после введения «Основных положений об условиях получения кредита» МВФ не удалось сократить количество структурных требований для получения кредитов на развитие. Более того, фонд продолжает активно использовать крайне нестабильные условия, такие как приватизация и либерализация. Анализ Eurodad обнаружил, что четверть всех условий кредитования фонда, одобренных после 2002 года, все еще включают реформы приватизации и либерализации».

www.eurodad.org/uploadedfiles/whats_new/reports/critical_conditions.pdf

• The Jubilee USA Network (союз 75 американских организаций, 400 религиозных сообществ и 50 партнеров по всему миру, призванный строить экономику, которая служит самым уязвимым народам, защищая и поощряя их участие в ней, опубликовал аналитическую статью под названием Are IMF and World Bank Economic Policy Conditions Undermining the Impact of Debt Cancellation? («Насколько экономические требования МВФ и Всемирного банка нивелируют преимущества списания долга?») В статье говорится, что через 12 лет после введения Инициативы по бедным странам с крупной задолженностью в 1996 году, основной программы списания долга Всемирного банка и МВФ, инициатива все еще демонстрирует серьезные недостатки. Среди них — губительные требования к экономической политике, связанные и со списанием долга, и с кредитами МВФ и Всемирного банка. Эти губительные требования подрывают, а иногда сводят к нулю преимущества списания долга. Эти требования зачастую наносят ущерб самым бедным и уязвимым слоям населения; их следует отменить немедленно, чтобы списание долгов действительно принесло жизненно важные результаты». www.jubileeusa.org/fileadmin/user_upload/Resources/Policy_ Archive/208briefnoteconditionality.pdf

• В статье для Nation Джеймс С. Генри, старший советник Сети справедливого налогообложения и автор The Blood Bankers: Tales from the Global Underground Economy («Кровавые банкиры: история о глобальной теневой экономике», Нью-Йорк: Four Walls Eight Windows, 2003), рассказывает о шокирующих масштабах офшорной финансовой индустрии. Из статьи: «За последние 30 лет из-за глобализации финансовых услуг, кредитных махинаций, оттока капитала и ошеломляющей коррупции сравнительно небольшое число крупных банков, юридических и бухгалтерских фирм, распорядителей активами, страховых компаний и хедж-фондов отмывали и скрывали не менее 10–15 триллионов долларов на частных, не облагаемых налогом, анонимных счетах». www.thenation.com/article/attack-global-pirate-bankers

• Международный центр социально ориентированного экономического роста опубликовал анализ политических мер и условий кредитования МВФ. Озаглавленный Is the Washington Consensus Dead? («Вашингтонский консенсус отменен?») анализ недвусмысленно раскрывает пагубное влияние условий кредитования: «По сути, условия кредитования патерналистские. Они призваны изменить поведение и ввести изменения в экономику, политику и социальные структуры. Они также служат своеобразной гарантией; в некоторых случаях они играют роль принудительной силы, обеспечивающей принятие «горьких» реформ».

www.ipc-undp.org/pub/IPCOnePager82.pdf

Очередные доказательства того, что экономические убийцы манипулируют экономическими прогнозами, чтобы продвигать политику МВФ. Центр экономических и политических исследований опубликовал отчет под названием IMF-Supported Macroeconomic Policies and the World Recession: A Look at Forty-One Borrowing Countries («Макроэкономическая политика МВФ и глобальная рецессия: на примере 41 страны-заемщицы»), в котором анализируются соглашения о резервных кредитах, Фонд развития и снижения бедности, а также механизмы финансирования для преодоления внешних шоков — между МВФ и 41 страной. «В отчете сказано, что 31 из 41 соглашения содержат проциклическую макроэкономическую политику. Это либо проциклическая фискальная, либо валютная политика — а в 15 случаях и то и другое — которая в условиях значительного спада развития или в условиях рецессии усугубляет кризисные явления. Во многих случаях проциклическая политика Фонда основывалась на чрезмерно оптимистических предположениях относительно экономического роста. К примеру, по 26 странам 11 раз в отчетах МВФ приходилось занижать предыдущие прогнозы реального роста ВВП, минимум, на 3 процентных пункта, и в трех случаях корректировать прогнозы, завышенные, минимум, на 7 процентных пунктов. Вероятнее всего, следует ожидать новых пересмотров в сторону понижения показателей».

www.cepr.net/documents/publications/imf-2009-10.pdf

Шакалы живы и активны. Президент Гондураса Мануэль Селайя свергнут в результате госпереворота, вероятно, инициированного ЦРУ. Вскоре после переворота New York Times написала о том, что администрация США опровергла причастность к этому ЦРУ; два года спустя бывший министр культуры Гондураса Родольфо Пастор Фаскелле подчеркивает причастность США в новостной телепрограмме Democracy Now! опираясь на публикацию секретных телеграмм WikiLeaks в качестве доказательства.

www.nytimes.com/2009/06/30/world/americas/30honduras.html

www.democracynow.org/2011/6/l/former_honduran_minister_us_undoubtedly_played

www.democracynow.org/2015/7/28/clinton_the_coup_amid_protests_in

Guardian опубликовал служебные документы из банка Barclays, свидетельствующие «о ряде изощренных схем уклонения от налогов в отделе Barclays, занимавшимся рынком привлечения финансирования». Согласно этим документам,

Barclays «систематически помогал клиентам уклоняться от выплаты крупных сумм налогов, которые они должны были выплатить в нескольких юрисдикциях». В тот же вечер Barclays получил судебный запрет, вынудив Guardian удалить документы из своего веб-архива. WikiLeaks опубликовал документы с подробным описанием всех обстоятельств.

www.WikiLeaks.org/wiki/The_Guardian: _Censored_Barclays_tax_avoidance_

leaked_memos%2C_16_Mar_2009

• Израильский миллиардер Дэн Гертлер получил 500 процентов прибыли в качестве посредника в горнодобывающем соглашении с Демократической Республикой Конго, а также обокрал правительство Конго на 60 миллионов долларов (это только одна из множества афер Гертлера в Конго, как уточняет Bloomberg.com). www.bloomberg.com/news/articles/2012-12-05/gertler-earns-billions-as-mine-deals-leave-congo-poorest

• Guardian опубликовал статью, в которой Международный валютный фонд назван хладнокровным убийцей, принимая во внимание то, как он «наказывает» развивающиеся страны. Относительно действий МВФ против Латвии: «В марте этого года Латвия упустила кредит МВФ на сумму 200 миллионов евро за то, что недостаточно урезала свой бюджет. Согласно СМИ, на этот год правительство планировало дефицит бюджета в размере 7 процентов ВВП, в то время как МВФ требует 5 процентов. Латвия уже сократила бюджет на 40 процентов и планирует закрыть некоторые государственные больницы и школы, чтобы выполнить условия МВФ, вызвав тем самым протесты населения».

www.theguardian.com/commentisfree/cifamerica/2009/may/13/imf-us-congress-aid

• WikiLeaks опубликовал большое количество документов и файлов, связанных с войной в Ираке и Афганистане; эти материалы получили название «военные сводки». Как резюмирует Alternet.org: «’’Афганские военные сводки”, как и последующие за ними иракские военные сводки, а также большое количество материала из опубликованных на WikiLeaks секретных дипломатических телеграмм, прежде всего, показывая, что руководство США чудовищным образом обманывало свое население — в частности эта ложь касается 1) колоссальных потерь среди гражданского населения в результате действий Штатов и 2) заявлений о том, что Штаты “ведут карательную и идеологическую борьбу с повстанческими, антиправительственными движениями”, призванную построить демократическое правительство в Афганистане. Согласно Times и Guardian, эти официальные американские документы разоблачают постоянную ложь американского руководства». www.alternet.org/story/149393/WikiLeaks%27_most_terrifying_revelation%3A_ just_how_much_our_government_lies_to_us

• В судебном постановлении по делу «Объединенные граждане» против Федеральной избирательной комиссии» Верховный суд США заявляет, что «запрет на корпоративные пожертвования противоречит Конституции, принимая во внимание, что согласно Конституции, независимые пожертвования нельзя ограничивать на федеральных выборах, что дает корпорациям право жертвовать неограниченные суммы другим группам при условии, что эти расходы производятся без участия поддерживаемого кандидата», тем самым породив Комитет политических действий.

www.cnn.com/2012/02/15/opinion/wertheimer-super-pacs

Global Justice Now опубликовал отчет под названием The Great Hunger Lottery: How Banking Speculation Causes Food Crises («Лотерея для голодающих: как банковские спекуляции привели к продовольственному кризису»). Отчет исследует «фантастический скачок цен на основные продукты питания в период 2007–2008 гг., в то время как миллионы людей голодали и голодные бунты охватили крупнейшие города всего мира», а также показывает, как «финансовые спекулянты спровоцировали этот кризис». Многочисленные спекуляции на продуктах питания «привели к тому, что продукты стали недоступны для семей с низким уровнем дохода, особенно в развивающихся странах, в значительной степени зависящих от импорта продуктов».

www.globaljustice.org.uk/sites/default/files/files/resources/hunger_lottery_report_6.10.pdf

Некоммерческая новостная корпорация ProPublica начала расследование (завершившееся в 2015 году) «денежной машины» Уолл-стрит, анализируя, как Уолл-стрит «использовал изощренные ипотечные методы, чтобы получить миллиарды долларов прибыли, ускорив тем самым обвал рынка». В статье, опубликованной в апреле 2014 года, предпринята попытка проанализировать обвинительный приговор бывшему инвестиционному банкиру Кариму Серагелдину и понять, «каким образом крупнейшая со времен Великой депрессии экономическая катастрофа, вызванная действиями людей, привела к осуждению одного-единственного инвестиционного банкира, который служил во второстепенном финансовом учреждении, весьма далеком от совета директоров». www.propublica.org/series/the-wall-street-money-machine www.propublica.org/article/the-rise-of-corporate-impunity

Журнал Mother Jones в статье под названием US Government, Brought to You By Big Oil («Правительство США через призму крупных нефтяных компаний») рассказывает о многолетних заискиваниях правительства США перед крупными нефтяными компаниями. Статья предоставляет веские доказательства того, что «нефтяные компании не только вводят свое собственное нормативно-правовое регулирование и сами же контролируют свою работу; они также определяют политику в области энергетики и составляют законопроекты». www.motherjones.com/mojo/2010/06/us-government-broughtyou-big-oil

Дело о возмещении расходов венчурного фонда, выкупившего долги Либерии, буквально расхитило средства страны, предназначенные для необходимого постконфликтного восстановления и развития. В том же году, когда Либерия получила от МВФ и Всемирного банка 4,6 миллиарда долларов в качестве списания долга, страна была вынуждена расплатиться с Hamsah Investment и Wall

Capital — двумя так называемыми фондами-стервятниками, которые подали в суд на Либерию в 2009 году, требуя выплатить 6,5 миллионов долларов, выданных в американском Chemical Bank в 1978 году. В 2010 году сумма иска выросла до 43 миллионов долларов; Либерия согласилась выплатить чуть больше 3 процентов суммы.

www.bbc.com/news/world-africa-11819276

• Eurodad опубликовал отчет под названием How to Spend It: Smart Procurement for More Effective Aid («Как тратить деньги: разумные закупки и эффективная помощь»), который осуждает «обусловленную помощь» и утверждает, что ежегодно из 69 миллиардов долларов «более 50 процентов тратится на приобретение товаров и услуг для проектов развития у внешних поставщиков. «Обусловленная помощь», требующая покупать все необходимое у фирм донорской страны — наименее эффективная форма закупок. Она превращает помощь в «бумеранг»: финансовый поток направляется в развивающиеся страны только на бумаге. Хотя первые соглашения о необусловленной помощи были подписаны в Организации экономического сотрудничества и развития (OECD) в 2001 году, примерно 20 процентов помощи все еще формально остается обусловленной. Проекты развития, профинансированные обусловленной помощью, обходятся на 15–40 процентов дороже. Более того, на самом деле большинство формально необусловленных контрактов тоже идут в компании донорских стран. Две трети получают страны из OECD, а 60 процентов остаются «внутри страны» — у фирм страны-донора, финансирующей проект».

www.theguardian.com/global-development/2011/sep/07/aid-benefits-donor-countries-companies

Полный текст отчета см. на веб-сайте Eurodad: http://eurodad.org/files/pdf/5284d26056f24.pdf

• WikiLeaks опубликовал PetroCaribe Files, где задокументировано, «как США безуспешно пытались сорвать нефтяное соглашение в Венесуэле, несмотря на то, что оно принесло бы неоценимую пользу обедневшим жителям Гаити». www.thenation.com/article/161056/petrocaribe-files

• Секретные документы, опубликованные WikiLeaks, «показывают, как США и международные доноры провели подтасованные президентские выборы» в Гаити. www.thenation.com/article/161216/WikiLeaks-haiti-cabledepicts-fraudulent-haiti-election

• Ведущая газета Нигерии ThisDay утверждает, что Госдеп США совместно с Sell Oil внедрил шпионов в правительство, чтобы влиять на внутреннюю и внешнюю политику. Согласно газете «топ-менеджеры Shell в Нигерии сообщили американским дипломатам, что Shell поставила своих сотрудников во всех соответствующих министерствах страны и, таким образом, знает «все, что там происходит». Компания также хвалилась, что правительство «забыло» о масштабах внедрения Shell и даже не осознает, сколько компании известно о его планах и намерениях». http://beforeitsnews.com/african-american-news/2011/01/after-WikiLeaks-u-s-outlines-africa-priorities-amid-revelations-338594.html

Халил Наклех, бывший специалист по развитию и консультант в Палестине, издал книгу под названием Globalized Palestine: The National Sell-Out of a Homeland («Глобализация Палестины: национальная распродажа Родины», Ewing Township, NJ: Red Sea Press, 2011). Согласно аннотации Amazon.com: «Автор утверждает, что помощь, поступавшая в Палестину во время оккупации, — преимущественно политическая помощь, нацеленная на то, чтобы подчинить страну навязанной политике и программам. Она сковывает страну, обременяет политическими и экономическими долгами и держит, словно в заложниках, все сегодняшнее общество и будущие поколения. Эта помощь сосредоточена на потреблении и кредитном рабстве. Это контрпродуктивная, порабощающая помощь». www.amazon.com/Globalized-Palestine-National-Sell-Out-Homeland/dp/1569023557

Global Justice Now опубликовал отчет под названием Power to the People? How the World Bank-Financed Wind Farms Fail Communities in Mexico («Власть народа? Как ветряные электростанции, построенные Всемирным банком, обманули ожидания мексиканцев»). На примерах ветряных электростанций Ла-Мата и Ла-Вентоса в штате Оахака (Мексика) — «флагманского мексиканского проекта Фонда экологически чистых (CTF) технологий» Всемирного банка — отчет «показывает, что CTF представляет собой дефективную модель финансирования климатических проектов, нацеленную на финансирование энергетических предприятий и частного сектора в странах со средним доходом. Выдавая кредиты вместо грантов, CTF грозит навязать бедным странам дополнительные долги, что противоречит изначальной цели финансирования климатических проектов». Относительно ветряных электростанций Ла-Мата и Ла-Вентоса, отчет утверждает, что все электричество, выработанное в результате проекта, будет «продано по льготной цене в Walmart»; что проект «искажает свои финансовые отчеты, чтобы получить дополнительное финансирование от «Механизма экологически чистого развития ООН»; и что проект будет использован для продвижения будущих ветряных электростанций для частного сектора в перешейке Теуантепек — проектов, «вызвавших серьезное сопротивление местных жителей, помимо опасений, что они представляют собой попытку «захватить земли местных жителей и превратить их в ресурсы для рынка».

www.globaljustice.org.uk/sites/default/files/files/resources/mexico_oaxaca_la_ventosa_-_final.pdf

Global Justice Now опубликовал отчет под названием Broken Markets: How Financial Market Regulations Can Help Prevent Another Global Food Crisis {«Разоренные

рынки: как регулирование финансового рынка поможет предотвратить очередной глобальный кризис продуктов питания»). Отчет «показывает, как стремительный рост финансовых спекуляций превратил товарные деривативы в очередной класс активов для инвесторов, подрывая эффективную работу сельхозрынков. Он показывает, как изменения на финансовых рынках привели к изменению цен на продукты питания и какое разрушительное воздействие это оказало на беднейшее население планеты».

www.globaljustice.org.uk/sites/default/files/files/resources/broken-markets.pdf

«Лобби породили финансовый кризис?» — спрашивает заголовок в Economist. Утвердительный ответ можно найти в статье трех экономистов МВФ, опубликованной в Национальном бюро экономических исследований под названием A Fistful of Dollars: Lobbying and the Financial Crisis («Прорва денег: лобби и финансовый кризис»). В статье проводится неоспоримая связь между лобби, отсутствием регулирования, рискованными кредитами и, в итоге, — когда все рухнуло — к санации. Как утверждает Economist, в статье сказано, что «банки активно участвовали в отмене регулирования, проталкивая законы, дающие послабления и позволяющие все эти опрометчивые ипотечные займы. Экономисты МВФ обнаружили, что кредиторы, которые являлись самыми активными лоббистами, также выдавали самые рискованные кредиты. Кроме того, они выяснили, что области страны, где доминировали кредиторы, больше всех растрачивающие лоббистские доллары, показывали самые высокие показатели непогашения задолженности. И наконец, если вы подозревали связь между Вашингтоном и санацией, вы были правы. Экономисты выяснили, что фирмы, которые занимались лоббированием активнее всех, чаще всего и получали финансовую помощь».

http://business.time.com/2011/05/26/did-lobbying-cause-thefinancial-crisis/print

www.nber.org/papers/wl7076

Демократической Республике Конго с трудом удалось избежать необходимости выплатить незаконный долг в размере 100 миллионов долларов американскому венчурному фонду. В ходе судебных разбирательств на острове Джерси FG Hemisphere выиграла иск против страны, и суд постановил выплатить 100 миллионов долларов в счет долга, который фонд купил изначально за 3 миллиона долларов. Однако, к счастью, через год эта покупка была признана нелегальной, и Тайный совет Великобритании вынес итоговое решение о том, что фонд не имеет никаких прав на 100 миллионов долларов. Но это решение, к сожалению, было принято слишком поздно, чтобы уберечь Конго от необходимости расплатиться с другим американским венчурным фондом Red Mountain Finance в 2002 году; правительство Конго согласилось выплатить 8 миллионов долларов в счет долга, который фонд приобрел за 800 тысяч долларов и за который затем подал иск на 27 миллионов долларов. http://cadtm.org/FG-Hemisphere-vulture-fund-s www.bbc.com/news/business-18894874

www.jubileeusa.org/vulturefunds/vulture-fund-country-studies.html

• Команда теоретиков комплексных систем из Швейцарского федерального института технологий в Цюрихе говорит о существовании «сверхструктуры» из 147 гигантских транснациональных корпораций, которые контролируют 40 процентов глобальной производственной прибыли. Согласно исследованиям, большинство из них — финансовые институты. Ученые называют карту экономической власти «галстуком-бабочкой», где все сконцентрировано вокруг центра. www.newscientist.com/article/mg21228354.500-revealed-thecapitalist-network-that-runs-the-world.html#.VYzJhqYyFLj

http://arxiv.org/PS_cache/arxiv/pdf/1107/1107.5728v2.pdf

• Независимый журналист Грег Паласт разоблачает подозрительную связь между нефтяной промышленностью, банковской отраслью и правительственными агентствами в своей книге Vultures' Picnic: In Pursuit of Petroleum Pigs, Power Pirates, and High-Finance Carnivores (New York: Plume, 2012). В книге говорится, что «такие экологические катастрофы, как разлив нефти в Мексиканском заливе, выброс нефти с танкера «Эксон Валдез» и менее известные трагедии — такие как Tatitlek и крушение танкера Torrey Canyon, вызваны корпоративной коррупцией, несостоятельностью законодательной власти и, главное, завуалированной связью между финансовой индустрией и энергетическими титанами». Паласт называет МВФ, Всемирный банк, Всемирную торговую организацию и центробанки «марионетками крупных нефтяных компаний». www.gregpalast.com/vulturespicnic

• В честь первой годовщины движения «Захвати Уолл-стрит» Bloomberg утверждает, что «в 2010 году богатейший 1 процент американских семей захватил не менее 93 процентов дохода страны, согласно материалам Эммануэля Саэса, экономиста Калифорнийского университета в Беркли, который проанализировал данные Службы внутренних доходов США».

www.bloomberg.com/news/articles/2012-10-02/top-l-got-93-ofincome-growth-as-rich-poor-gap-widened

• В статье Capitalism: A Ghost Story, опубликованной в Outlook India, индийский политический активист Арундхати Рой утверждает, что корпоративная филантропия — всего лишь очередной метод контроля и влияния. Из статьи: «По мере того как МВФ навязал свои “Структурные преобразования” и принудил правительства сократить социальные расходы на здравоохранение, образование, на уход за детьми, развитие, в игру вступили негосударственные организации. Всеобщая приватизация также означала передачу всего в руки негосударственных организаций. Так исчезли рабочие места и средства к существованию, и негосударственные организации стали важным источником трудоустройства, даже для тех, кто видит их истинное лицо. Негосударственные организации при материальной поддержке корпораций или финансовых институтов представляют собой глобальный финансовый инструмент подавления любого сопротивления: как если бы акционеры приобретали доли в компаниях и затем стремились контролировать их изнутри».

www.outlookindia.com/article/capitalisni-a-ghost-story/280234

Скандал с лондонской межбанковской ставкой предложения обнажил «масштабный банковский заговор — среди основных участников которого можно выделить Deutsche Bank, Barclays, UBS, Rabobank и Royal Bank of Scotland — с целью манипулировать размером процентной ставки для получения прибыли, начиная еще с 2003 года. В 2015 году расследование затронуло крупные учреждения, которым предъявили гражданские иски, что поколебало доверие к глобальной финансовой системе». Бывший трейдер Morgan Stanley предполагает, что «искажение ставки предложения могло быть привычной практикой еще с 1991 года». www.cfr.org/united-kingdom/understanding-libor-scandal/p28729 www.informath.org/media/a72/bl.pdf

ProPublica опубликовала серию отчетов под названием Buying Your Vote: Dark Money and Big Data («Как покупают ваши голоса: грязные деньги и шокирующие факты»). Изначально расследование сосредоточилось на тратах во время президентских выборов 2012 года. Расследование продолжалось до 2015 года и выявило активное участие Комитетов политических действий, «Кохтопуса» (подразумевая масштабную теневую сеть учреждений, финансируемых братьями Кохами) и наличие лазеек в законодательстве относительно финансирования кандидатов. Эти отчеты показывают пугающее влияние корпоративных лобби на общественную политику.

www.propublica.org/series/buying-your-vote

Global Justice Now опубликовал отчет о том, как финансовая помощь Великобритании «используется для привлечения частного сектора в развивающиеся страны — будь то поддержка прорыночной политики или прямое поступление финансов через компании». В отчете говорится об 11 миллиардах фунтов стерлингов, которые Великобритания перевела в поддержку проекта Всемирного банка по созданию «особых экономических зон» в Бангладеш, включая «зоны переработки беспошлинных товаров для последующего экспорта», которые «по сути, являются офшорными налоговыми гаванями для транснациональных компаний». Согласно отчету, новые особые экономические зоны ограничат работу профсоюзов и право свободно создавать ассоциации.

www.globaljustice.org.uk/sites/default/files/files/resources/supporter_briefing_print.pdf

Внутренний обзор девяти проектов Всемирного банка показывает, что банк систематически преуменьшает количество людей, которым его инициативы по развитию нанесут серьезный ущерб: «Оказалось, что среднее количество людей, которые столкнутся с негативными последствиями, на 32 процента выше показателей, указанных банком до одобрения инициатив; таким образом, количество людей, пострадавших в результате реализации девяти проектов банка, занижена на 77 500 человек». Внутренний обзор 1994 года охватил 192 проекта и обнаружил, что «реальное количество пострадавших людей примерно на 47 процентов выше предыдущих оценок».

http://projects.huffingtonpost.com/worldbank-evicted-abandoned/india-uncounted

• Статья DealBook (раздел New York Times, посвященный финансовым новостям) под названием How Mandela Shifted Views on Freedom of Markets («Как Мандела изменил мнение относительно свободы рынков», автор Эндрю Росс Соркин) показывает, как во время поездки Манделы в Давос на Всемирный экономический форум сторонники системы ЭУ убедили его открыть рынки Южной Африки, усугубив тем самым неравенство в регионе, растущее с 1993 года по сей день. Решение Манделы позволило транснациональным корпорациям прибрать к рукам южноафриканские компании, по словам Соркина. «К примеру, в 2005-м году Barclays приобрел крупнейший потребительский банк Южной Африки — Absa. В 2004 году Iscor, крупнейший производитель стали в стране, был продан LNM Лакшми Миттала. В 2008 году Торгово-промышленный банк Китая приобрел крупную долю в Standard Bank — крупнейшей южноафриканской финансовой компании. A Massmart, южноафриканская сеть супермаркетов, продала крупную долю Walmart в 2011 году». http://dealbook.nytimes.com/2013/12/09/how-mandela-shiftedviews-on-freedom-of-markets/?_г=1

• JPMorgan Chase заключил договоренность с Министерством юстиции США о выплате 13 миллиардов долларов и признал, что «он, наряду со всеми крупными банками США, осуществлял махинации с ипотекой в качестве рутинной бизнес-практики, что и спровоцировало обвал ипотечного рынка». www.globalresearch.ca/jpmorgan-chase-engaged-in-mortgage-fraudthe-securitization-fraud-that-collapsed-the-housing-market/5371764

Корпоративное влияние в Вашингтоне: отчеты New York Times о законопроекте, который предположительно был составлен главным образом Citigroup: «Один законопроект, который в этом месяце попал в Комитет по финансовым услугам Палаты представителей США — несмотря на возражения Министерства финансов, принадлежал главным образом Citigroup, согласно анализу электронных сообщений, проведенному New York Times. Этот законопроект должен был освободить значительную долю коммерческой деятельности от новых правил регулирования». http://dealbook.nytimes.com/2013/05/23/banks-lobbyists-helpin-drafting-financial-bills/?_r=2

• Организации по защите прав человека Inclusive Development International, International Accountability Project, некоммерческая организация Bank Information Center и независимый союз Habitat International Coalition (земельные права и жилищное обустройство) опубликовали отчет в «Обзоре охранной политики Всемирного банка» под названием Reforming the World Bank Policy on Involuntary Settlement («Реформирование политики Всемирного банка относительно принудительного переселения»). В отчете сказано, что цена, которую вынуждены платить люди, насильственно выселенные в результате инициатив Всемирного банка, «непомерно высока. Масштабное переселение — в который раз — оказалось крайне непростой задачей в том, что касается соблюдения прав человека и справедливого отношения, толкая людей на грань нищеты».

www.mediafire.com/view/yjluyteklkm7wfo/Reforming%20the%20World%20

Bank%20Policy%20on%20Involuntary%20Resettlement.pdf

Global Justice Now опубликовал отчет под названием Banking While Borneo Burns: How the UK Financial Sector Is Bankrolling Indonesia’s Fossil Fuel Boom («Борнео в огне: как финансовый сектор Великобритании спонсирует рост топливного рынка вИн донезш»). Отчет анализирует финансирование индонезийской топливной промышленности, которая оказала разрушительное социальное, экономическое и экологическое воздействие на население и землю Индонезии. Факты проводят прямую связь между «выпуском новых акций, инициированными кредитами и выпуском на рынок долговых обязательств» Британского финансового сектора и «выселениями, вырубкой леса и климатическими изменениями в стране». Второй отчет посвящен только одному проекту: «ВНР Billiton планирует построить ряд угольных шахт, которые разрушат девственные ливневые леса, отнимут землю у местного населения и загрязнят ресурсы питьевой воды, от которых зависит жизнь 1 миллиона человек».

www.globaljustice.org.uk/sites/default/files/files/resources/banking_while_borneo_burns_0.pdf

www.globaljustice.org.uk/sites/default/files/files/resources/indo-met_project_factsheet_lowrez.pdf

Global Justice Now опубликовал отчет об угольной шахте Серехон (Колумбия). Расширение мощностей шахты привело к нарушению прав человека (включая разрушение деревень и эксплуатацию дешевой рабочей силы), при этом «практически весь уголь предназначен для экспорта в богатые страны». Согласно отчету, трех владельцев шахты (ВНР Billiton, Anglo American и Xstrata) финансировали британские банки, инвесторы и пенсионные фонды (включая Barclays, HSBC, Lloyds и Royal Bank of Scotland), от которых они получили примерно 25 миллиардов фунтов стерлингов с 2009 года. www.globaljustice.org.uk/sites/default/files/files/resources/ cerrejon_media_briefing.pdf

Global Justice Now опубликовал отчет под названием Web of Power: The UK Government and the Energy-Finance Complex Fuelling Climate Change («Паутина власти: Британское правительство и финансово-энергетический комплекс спровоцировали климатические изменения»). Отчет показывает, что «треть министров британского правительства связаны с финансовыми и энергетическими компаниями, ответственными за климатические изменения». Масштабы и укоренившаяся природа «финансово-энергетического комплекса» поражают чудовищными цифрами: 900 миллиардов фунтов (стоимость акций топливного рынка на Лондонской фондовой бирже; что превышает ВВП всех стран Центральной и Западной Африки) и 170 миллиардов фунтов (стоимость облигаций и акций, выпущенных пятью ведущими банками Великобритании; «более чем в 11 раз превышает суммы, которые Великобритания вложила в климатические проекты развивающихся стран»). www.globaljustice.org.uk/sites/default/files/files/resources/web_of_power_media_briefing.pdf

В статье HRC and the Vulture Fund: Making Third World Poverty Pay for LGBT Rights («Кампания в защиту прав человека и венчурный фонд: как беднейшие страны Третьего мира платят за права сексуальных меньшинств») активист движения за защиту прав человека и ученый Скотт Лонг анализирует подозрительный источник пожертвования в размере 3 миллионов долларов на Кампанию по защите прав человека — крупнейшее американское гей-сообщество. Пожертвование сделали два крупных спонсора Республиканской партии: один из них — Пол Сингер, глава хедж-фонда, который «наживается на долгах стран Третьего мира и на страданиях, которые они причиняют местным жителям». Лонг исследует так называемую злокозненную природу фондов-стервятников и их последствий: «Фонды-стервятники скупают проблемные долги страны как раз перед тем, как первоначальный кредитор готов списать их — как правило, согласно Guardian, это происходит, когда страна «находится в состоянии хаоса. А когда страна встанет на ноги, фонд-стервятник возвращается, чтобы потребовать миллионы долларов процентных платежей и комиссионных по первоначальному долгу». По данным Jubilee USA: «На конец 2011 года 16 из 40 бедных стран с крупной задолженностью, проинспектированных Международным валютным фондом, были втянуты в судебные разбирательства по 78 отдельным делам по инициативе кредиторов. Из них 36 дел закончились неудачно для этих стран, и их первоначальный долг в 500 миллионов долларов вырос приблизительно до 1 миллиарда долларов».

http://paper-bird.net/2013/ll/04/hrc-and-the-vulture-fund-makingthird-world-poverty-pay-for-lgbt-rights

www.theguardian.com/global-development/2011/nov/15/vulture-funds-jersey-decision

www.jubileeusa.org/ourwork/vulturefunds.html

ProPublica опубликовала серию аналитических статей по Goldman Sachs и Федеральному резервному банку Нью-Йорка, опираясь на секретные аудиозаписи, сделанные тогдашним инспектором Федерального банка Кармен Сегарра. По словам Сегарра, ее уволили за то, что она отказалась подтвердить легитимность политики Goldman Sachs в области «конфликта интересов», несмотря на оказанное на нее давление. Расследование по аудиозаписям Федерального банка (завершившееся в 2015 году) изобличает «пиетет» Федерального банка по отношению к Уолл-стрит.

www.propublica.org/series/fed-tapes

• Джеймс С. Генри, старший советник Tax Justice Network и автор The Blood Bankers («Кровавые банкиры». New York: Four Walls Eight Windows, 2003), в рамках программы TEDx-RadboudU рассказывает, как налоговые гавани и офшорные махинации банков калечат развивающие страны. https://www.youtube.com/watch?v=znYAOyIQMqO

• Eurodad опубликовал отчет под названием Going Offshore: How Development Finance Institutions Support Companies Using the World's Most Secretive Financial Centres («Офшоры: как финансовые институты развития поддерживают компании через самые секретные в мире финансовые учреждения»). Из аннотации: «Развивающиеся страны теряют миллиарды долларов ежегодно из-за неуплаты налогов. Налоговые гавани играют в этом ключевую роль, предоставляя низкие налоги или вообще освобождая от налогов, а также гарантируя секретность, что позволяет предприятиям уклоняться от налогов и не нести практически никакую ответственность за свои действия. Финансовые учреждения развития (ФУР) — государственные институты, которые, как показывает отчет, зачастую поддерживают проекты частного сектора, которые проходят через налоговые гавани, практически не используя государственные средства. Финансируя проекты таким образом, ФУР лишь укрепляют офшорную индустрию, обеспечивая ее прибылью и легитимностью».

www.eurodad.org/goingoffshore

• Eurodad опубликовал отчет под названием Hidden Profits: The EU’s Role in Supporting an Unjust Global Tax System 2014 («Тайный доход: Роль ЕС в поддержке неправомерной глобальной налоговой системы 2014»). В отчете каждая страна сравнивается «с другими странами-членами ЕС по четырем важным параметрам: справедливость соглашений с развивающимися странами во избежание двойного налогообложения; желание положить конец фиктивным компаниям и трастам; участие в достижении прозрачной экономической деятельности и налоговых выплат транснациональных компаний; отношение к тому, чтобы беднейшие страны участвовали в обсуждении всемирных налоговых стандартов». Исследование показало, что «широко применяются условия, позволяющие транснациональным корпорациям и индивидам уклоняться от налогов, в некоторых случаях страны конкурируют между собой за самые благоприятные условия. Это приводит к «гонке уступок», то есть многие страны понижают стандарты, чтобы привлечь транснациональные корпорации. В отношении некоторых стран, добившихся наибольшего успеха в этом, — Ирландия, Люксембург и Нидерланды, — в настоящее время проводится расследование Европейской комиссии по обвинению в заключении соглашений с транснациональными компаниями за закрытыми дверями, нарушая тем самым принципы справедливой конкуренции».

www.eurodad.org/hiddenprofits

Global Justice Now опубликовал отчет под названием Carving Up a Continent: How the UK Government Is Facilitating the Corporate Takeover of African Food Systems («Дележ континента: как Британское правительство способствует корпоративному захвату африканской продовольственной системы»). Отчет посвящен тому, как финансовая помощь Великобритании, выделенная для «финансирования сельскохозяйственных преобразований и продовольственной безопасности в Африке, по сути, пошла на помощь транснациональным компаниям, чтобы они получили доступ к ресурсам и внесли соответствующие изменения в законодательство стран, чтобы расширить присутствие этих компаний в Африке». Отчет содержит доказательства того, что «прокорпоративный подход подобных инициатив усугубляет голод и бедность через такие методы, как захват земли, негарантированную и низкооплачиваемую работу, приватизацию посевных семян и производство, нацеленное на экспортный рынок, а не на то, чтобы кормить местное население». www.globaljustice.org.uk/sites/default/files/files/resources/carving_up_a_ continent_report_web.pdf

Мартин Джиленс, профессор политологии Принстонского университета, и Бенджамин Пейдж, профессор кафедры принятия решений Северо-западного университета опубликовали статью под названием Perspectives and Politics («Перспективы и политика»), свидетельствующую о том, что «экономическая элита и организованные группы, представляющие бизнес-интересы, оказывают значительное влияние на государственную политику США, в то время как представители более широких интересов, а также обычные граждане не имеют практически никакого влияния».

http://scholar.princeton.edu/sites/default/files/mgilens/files/gilens_and_page_2014_-testing_theories_of_american_politics.doc.pdf

WikiLeaks опубликовал документы, подтверждающие, что премьер-министр Австралии Тонни Эббот «тайно проводит торговые переговоры, нацеленные на радикальное дерегулирование австралийского банковского и финансового сектора». Как сообщает Sydney Morning Herald, «подробности переговоров о торговом соглашении показывают, что австралийская сторона проталкивает финансовые услуги, которые положат конец «четырем столпам» австралийской банковской политики и предоставят иностранным банкам практически полную свободу действий в Австралии. Кроме того, австралийские банковские счета и финансовые данные можно будет свободно переводить за рубеж, а в стране ожидается приток иностранных специалистов финансового и информационно-технологического сектора». www.theage.com.au/federal-politics/political-news/secret-deal-bankfreeforall-20140619-3ah2w.html

Трейдеры крупных банков уличены в манипулировании курсом иностранной валюты; доказательства против них включают чаты под название «Клуб бандитов», «Мафия» и «Картель», в которых они недвусмысленно хвастаются возможностью определять валютный курс. Как сообщает CNN: «Citigroup, Barclays, JPMorgan Chase и Royal Bank of Scotland обязаны уплатить американскому правительству более 2,5 миллиардов долларов после того, как были признаны виновными в заговоре с целью манипулировать курсом доллара и евро. Эти четыре банка и UBS обязаны также выплатить 1,6 миллиарда долларов Федеральному резерву, a Barclays должен выплатить контролирующим органам еще 1,3 миллиарда долларов по схожим обвинениям. Первые четыре банка действовали как «Картель» уже с 2007 года, используя онлайн чаты и зашифрованный язык, чтобы влиять на операционные ориентиры, устанавливаемые дважды в день, с единственной целью — увеличить свою прибыль».

www.forbes.com/sites/leoking/2015/05/21/forex-barclays-citi-ubsjpmorgan-online-chat-instant-messenger

http://money.cnn.com/2015/05/20/investing/ubs-foreign-exchange

В отчете доктора Теодора Даунинга, президента Международной ассоциации по переселению, сказано, что в рамках энергетического проекта в Косово предложено насильственное переселение более 7 тысяч человек, «чтобы расчистить место для добычи бурого угля открытым способом», что противоречит «международным стандартам вынужденного переселения, которые необходимо соблюсти, чтобы проект получил международное финансирование». Тем не менее энергетический проект в Косово был инициирован Всемирным банком, который «ввел в заблуждение косовские агентства и законодательство, чтобы они подготовили несоответствующую международным нормам юридическую, политическую и институциональную базу для запланированного переселения». http://action.sierraclub.org/site/DocServer/Final_Draft_Downing_Involuntary_Resettlement_at_KPP_Repo.pdf?docID=15541

Совместное расследование ProPublica и Frontline демонстрирует неопровержимые доказательства тесной связи между американской корпорацией Firestone и жестоким либерийским военачальником Чарльзом Тейлором в начале 1990-х годов: «Firestone служила источником пищи, топлива, транспорта и наличных денег для повстанческой армии Тейлора, согласно интервью, внутренним корпоративным документам и рассекреченным дипломатическим сообщениям. В 1992 году компания подписала соглашение о выплате налогов мятежному правительству Тейлора. В течение следующего года компания выдала Тейлору более 2,3 миллиона долларов наличными, чеками и продовольственными товарами, согласно судебным файлам» в обмен на защиту. https://www.propublica.org/article/firestone-and-the-warlord-intro

Nation обнародовала факты о лжи и секретности американских лобби в статье под названием Where Have All the Lobbyists Gone? («Куда делись все лоббисты?»).

Благодаря брешам в законодательстве, позволяющим лоббистам официально не регистрироваться в качестве лоббистов, индустрия «стала теневой». Хотя в 2013 году было зарегистрировано только 12 281 лоббистов, эксперты говорят, что «количество действующих лоббистов близится к 100 тысячам». Более того, хотя по официальным данным в 2013 году в США на лоббистов было потрачено 3,2 миллиарда долларов, по данным статьи неофициально эта сумма составляет 9 миллиардов долларов. Джеффри Саш говорит о 30 миллиардах долларов, которые он распределяет по секторам в своей книге The Price of Civilization («Цена цивилизации», New York: Random House, 2011). Важнейшая экономическая цель лоббистов — обеспечение государственных субсидий гигантским корпорациям — через налоговые кредиты, сокращение пошлин, бонусы и дотации. www.thenation.com/article/178460/shadow-lobbying-complex

• Суд округа Нью-Йорка постановил, что Демократическая Республика Конго должна выплатить фондам-стервятникам — Themis Capital и Des Moines Investments — примерно 70 миллионов долларов, из них 50 миллионов — проценты первоначального долга, который составлял около 18 миллионов долларов, когда фонды приобретали его у Citibank и других в 2008 году. www.jubileeusa.org/vulturefunds/vulture-fund-country-studies.html

• Команда из 15 журналистов из Hujfington Post и Международного консорциума журналистских расследований предприняла расследование под названием Evicted & Abandoned («Выселенные и брошенные»). Подробный отчет How the World Bank Broke Its Promise to Protect the Poor («Как Всемирный банк нарушил обещание защищать бедных») рассказывает о людях, которых переселили в результате проектов Всемирного банка в Эфиопии, Гондурасе, Индии, Кении, Нигерии, Перу и других странах. Введение к отчету демонстрирует ужасающие масштабы последствий: «С 2004-го по 2013 год проекты банка физически и экономически вытеснили примерно 3,4 миллиона человек, вынудив их покинуть дом, отобрав землю или разрушив источники существования, как показывает анализ данных Всемирного банка, проведенный международным консорциумом журналистских расследований».

http://projects.huffingtonpost.com/worldbank-evicted-abandoned

• Global Justice Now опубликовал отчет под названием Privatising Power: UK Aid Funds Privatization in Nigeria («Приватизация энергетики: приватизация финансовой помощи Великобритании в Нигерии»). В отчете говорится, что «в рамках 100-миллионного проекта под руководством консультантов Adam Smith International

Великобритания использует примерно 50 миллионов для поддержки приватизации энергетического сектора в Нигерии. Хотя процесс еще не завершен, результаты уже катастрофические — жители Нигерии столкнулись с повышением цен и регулярными перебоями в электроснабжении. В 2014 году компаниям, участвующим в приватизации, пришлось сократить большое количество рабочих мест и обратиться за помощью в центробанк». www.globaljustice.org.uk/sites/default/files/files/resources/nigeria_ energy_privatisation_briefing_online_0.pdf

New York Times рассказывает, как «продажа американского вооружения подогревает войну в арабских странах»: «Чтобы вести войну в Йемене, Саудовская Аравия использует реактивные истребители F-15, купленные у Boeing. Пилоты из Объединенных Арабских Эмиратов летают на F-16 Lockheed Martin и бомбят Йемен и Сирию. Вскоре Эмираты заключат сделку с General Atomics и получат эскадрилью многоцелевых беспилотников Predator («хищник»), чтобы проводить шпионские операции в соседних государствах. По мере того как Средний Восток гибнет в опосредованных войнах, межрелигиозных конфликтах и борьбе с террористами, страны региона, которые запаслись американским вооружением, теперь используют его и требуют еще. В результате мы имеем огромный спрос на продукцию американских оборонных предприятий, заключающих иностранные контракты в эпоху усечения бюджета Пентагона, а также вероятность начала новой гонки вооружений в регионе, где радикальным образом перерисована карта союзников».

www.nytimes.com/2015/04/19/world/middleeast/sale-of-us-armsfuels-the-wars-of-arab-states.html

Deutsche Bank обязан выплатить 2,5 миллиарда долларов в результате недавнего скандала с Лондонской ставкой предложения по обвинениям в том, что международный финансовый гигант «втайне манипулировал международными критериями процентной ставки».

http://money.cnn.com/2015/04/23/news/deutsche-bank-liborsettlement/?iid=EL

Центр исследования транснациональных корпораций — член Eurodad — опубликовал отчет под названием Fool's Gold: How Canadian Mining Company Eldorado Gold Destroys the Greek Environment and Dodges Tax through Dutch Mailbox Companies («Золото дураков: как канадская горнодобывающая компания Eldorado Gold разрушает экологию Треции и уклоняется от налогов через голландские фиктивные компании»), По данным Eurodad: «Этот отчет показывает, что восстановлению экономики Греции препятствует крупномасштабное уклонение от налогов — при содействии Нидерландов. В то же время Греция ввела жесткую экономию, навязанную Европейской комиссией, Европейским Центробанком и МВФ, опять-таки при поддержке Нидерландов».

www.eurodad.org/Entries/view/1546374/2015/04/01/Fool-s-Gold-How-Canadian-mining-company-Eldorado-Gold-destroys-the-Greekenvironment-and-dodges-tax-through-Dutch-mailbox-companies

WikiLeaks опубликовал главу из конфиденциального проекта соглашения Транстихоокеанского партнерства, демонстрирующего стремление Соединенных Штатов поддерживать корпорации в ущерб справедливой торговле и местному бизнесу зарубежных стран. Согласно Yes! Magazine: «Документ подтверждает обоснованность претензий оппонентов, которые заявляют, что Транстихоокеанское партнерство представляет собой соглашение о корпоративных правах, призванное создать условия для экспорта американских рабочих мест, позволить корпорациям подавать иски против стран за введение мер охраны труда и экологии, объявить незаконным стремление правительств отдавать предпочтение местным предприятиям и продвигать колонизацию национальной экономики глобальными корпорациями и финансистами».

www.yesmagazine.org/new-economy/trade-rule-illegal-favor-localbusiness-tpp-leak-WikiLeaks?utm_source=YTW&utm_medium=Email&utm_campaign=201504r7

Global Justice Now опубликовал отчет о Трансатлантическом торговом и инвестиционном партнерстве, назвав его «угрозой для местной демократии, ограничением права местных чиновников принимать решения, когда это касается интересов крупных американских корпораций». В отчете также сказано, что соглашение «может стать угрозой для социальных программ, создать сомнительную арбитражную комиссию, способную аннулировать решения британского суда и подорвать стандарты здравоохранения и безопасности труда». www.globaljustice.org.uk/sites/default/files/files/resources/local_authorities_briefing_0.pdf

NBC обнародовала 11 отчетов по «корпоративному законопроекту» Американского законодательного совета (ALEC), который позволяет корпорациям оказывать колоссальное влияние на законодательную систему. На веб-сайте ALEC Exposed можно найти веские доказательства того, как «глобальные корпорации и государственные политики голосуют за закрытыми дверьми в попытке переписать государственные законы, обеспечивающие права населения». https://secure2.convio.net/comcau/site/Advocacy?pagename=homepage&page=UserAction&id=650&autologin=true www.alecexposed.org/wiki/ALEC_Exposed

WikiLeaks опубликовал более полумиллиона секретных дипломатических писем США, начиная с 1978-го года. Согласно DemocracyNow/: «Это дипломатическая переписка американских посольств и миссий практически в каждой стране: “1978 год стал отправной точкой многих геополитических проектов, которые действуют и по сей день, — говорит основатель WikiLeaks Джулиан Ассанж. — В 1978 году началась Иранская революция, развернулось Сандинистское повстанческое движение, вспыхнула война в Афганистане, которая продолжается до сих пор”». www.democracynow.org/2015/5/28/WikiLeaks_releases_500k_us_cables_from

Скандал в FIFA. В мае 2015-го года американские чиновники объявили о «многочисленных обвинениях, выдвинутых против 14 представителей Международной федерации футбола и руководителей маркетинговых служб, которые опозорили спорт за 20 лет тайных махинаций и взяток на сумму 150 миллионов долларов. Чиновники говорили о международном футболе как о семье мафиози или наркокартеле и выдвинули обвинения в шантаже, вымогательствах и рэкете, которые обычно предъявляются подобным криминальным организациям. Через изощренные финансовые соглашения или старым проверенным способом — кейсом, набитым деньгами, — люди должны были платить за доступ к финансам и связям FIFA. Федеральное обвинение насчитывало 47 пунктов, включая подкуп, мошенничество и отмывание денег».

www.nytimes.com/2015/05/28/sports/soccer/fifa-officials-arrestedon-corruption-charges-blatter-isnt-among-them.html?_r=l

International Accountability Project опубликовал отчет под названием Back to Development: A Call for What Development Could Be («Назад к развитию: потребность в истинном совершенствовании»), посвященный принудительному выселению и другим нарушениям прав человека в результате проектов, финансируемых Всемирным банком в Камбодже, Египте, Монголии, Мьянме, Пакистане, Панаме, Филиппинах, Зимбабве и т. д. Среди прочих фактов, отчет говорит о том, что «в четырех проектах, реализованных на деньги Всемирного банка, 71 процент выселенных людей не получили никакой компенсации за понесенный ущерб». www.mediafire.com/view/zwlg9k4wr83jr5v/IAP_FOR_WEB_R013.pdf https://medium.com/@accountability/in-chennai-india-residentsdemand-the-world-bank-respect-human-rights-43a4dl21b8f2

ProPublica опубликовала разгромный материал о «развивающих» проектах Красного Креста в Гаити (точнее, об их отсутствии) под названием How the Red Cross Raised Haifa Billion Dollars for Haiti and Built Six Homes («Как Красный Крест собрал полмиллиарда долларов для Гаити и построил шесть домов»). Резюме: «Красный крест публично гордится своей работой. Но, по сути, он неоднократно терпел фиаско в Гаити. Конфиденциальные записки, электронные письма от обеспокоенных высших должностных лиц и отчеты десятков разочарованных людей показывают, что благотворительная организация нарушила обещания, растратила пожертвования и при этом раструбила на весь мир о своих успехах. Красный Крест отказался обнародовать подробности о том, как он потратил сотни миллионов долларов, пожертвованных для Гаити. Но по нашим данным, нуждающиеся получили намного меньше денег, чем сообщает Красный крест». https://www.propublica.org/article/how-the-red-cross-raised-half-abillion-dollars-for-haiti-and-built-6-homes

Profitingfrom Poverty, Again: DFID's Support for Privatising Education and Health («Как нажиться на бедности: Департамент международного развития Великобритании поддерживает приватизацию образования и здравоохранения») — отчет Global Justice Now показывает, как финансовая помощь Великобритании «идет на частное здравоохранение и частное образование в Африке и Азии». Согласно отчету: «Некоторые частные услуги оказывают британские предприятия, которые

имеют недопустимо тесные связи с влиятельными чиновниками Департамента международного развития Великобритании. Некоторые проекты реализуются совместно с мега— и транснациональными корпорациями, такими как Coca-Cola, что позволяет не только создать имидж ответственного отношения к окружающей среде, но и дает прямую коммерческую выгоду». В двух словах: «финансовая помощь используется как инструмент убеждения, умасливания и принуждения большей части мира применять ту политику, которая выгодна крупному бизнесу, разрушая при этом социальные программы — новые, а также успешно развивающиеся».

www.globaljustice.org.uk/sites/default/files/files/resources/profiting_from_poverty_again_dfid_globalJustice_now_l.pdf

Статья Международного консорциума журналистских расследований, опубликованная в Huffington Post, показывает «резкий рост» инвестиций Всемирного банка и Международной финансовой корпорации в проекты, «которым банкиры приписывают «необратимые или беспрецедентные» социальные или экологические последствия». Из статьи: «С 2009 по 2013 год два инвестора перевели 50 миллиардов долларов в 239 высокорискованных проектов «категории А», включая дамбы, медные рудники и нефтепроводы — почти в два раза больше, чем за предыдущие пять лет, как показывают учетные записи. Большая часть проектов осуществляется в таких странах, как Перу, со слабым правительством и попустительским законодательством».

http://projects.huffingtonpost.com/worldbank-evicted-abandoned/how-worldbank-finances-environmental-destruction-peru

Oxfam опубликовал отчет под названием The Suffering of Others: The Human Cost of the International Finance Corporation’s Lending through Financial Intermediaries («Чужие страдания: человеческая цена инвестиций Международной финансовой корпорации через финансовых посредников»). Согласно отчету, Международная финансовая корпорация (МФК) вложила 36 миллиардов долларов в так называемых «финансовых посредников» (включая коммерческие банки, фонды прямых инвестиций и хедж-фонды) в период с 2009 по 2013 год, однако «не знает, куда попадает большая часть ее вложений и, вообще, приносят ли эти деньги пользу или только вред», по словам главы Oxfam International в Вашингтоне (округ Колумбия). В отчете также сказано, что «с 2012 года из 49 инвестиций МФК в финансовых посредников, которые корпорация действительно признала «высоко-рискованными», для публичного доступа обнародованы подробности лишь трех сделок. «Это значит, что общественность не имеет доступа к информации о том, куда делись 94 процента рискованных вложений МФК», по словам соавтора отчета Натали Бугалски».

www.oxfam.org/sites/www.oxfam.org/files/file_attachments/ibsuffering-of-others-international-finance-corporation-020415-en.pdf

www.oxfam.org/en/pressroom/pressreleases/2015-04-02/billionsout-control-ifc-investments-third-parties-causing-human-rightsabuses

По данным на июль 2015 года половиной подрядчиков Агентства США по международному развитию являлись транснациональные корпорации: Chemonics (номер 3); John Snow, Incorporated (номер 7); DAI Washington (номер 8); Management Sciences for Health, Inc. (номер 9) and Jhpiego Corporation (номер 10). А кто подрядчик номер 1, с обязательствами на 2 миллиарда долларов? Всемирный банк.

www.usaid.gov/results-and-data/budget-spending/top-40-vendors

New Republic опубликовал список материальных поощрений, которые финансовые институты предлагают своим сотрудникам, чтобы те заняли влиятельные государственные посты — и попытку институтов скрыть суть этих поощрений — в статье под названием Wall Street Pays Bankers to Work in Government and It Doesn't Want Anyone to Know («Уолл-стрит платит банкирам, чтобы они работали в правительстве, и хочет скрыть это от всех»). Согласно статье: «Citigroup — один из трех банков Уолл-стрит, который стремится скрыть тот факт, что он платит топ-менеджерам многомиллионные премии, чтобы те поступили на государственную службу. Критики заявляют, что эти «золотые парашюты» (крупные выплаты) приводят «своих людей» на должности, позволяющие влиять на политику страны и обеспечить привилегии Уолл-стрит». Схожий отчет Bloomberg показывает рост процента сотрудников, которые перешли из нормативно-правового сектора в банки и наоборот с 1988 по 2013 год, иллюстрируя тем самым так называемый принцип «вращающейся двери» между контролирующими органами и компаниями, за которыми они должны вести надзор. Эти данные подкрепляются фактическими свидетельствами, обнародованными в 2013 году в ходе расследования Проекта государственного надзора, которое демонстрирует, что «крупные корпорации предлагают финансовые вознаграждения топ-менеджерам, которые занимают государственные посты. Через систему поощрений компании лишь укрепляют принцип «вращающейся двери» и дают своим бывшим сотрудникам возможность влиять на общественную политику». Один из самых ярких примеров — Билли Тозин, бывший республиканец, который помог составить и принять Закон о модернизации здравоохранения в 2003 году, выгодный фармацевтическим компаниям; чуть позже, «в то же месяце, когда президент Буш подписал закон, Американская ассоциация фармацевтических исследователей и производителей (PhRMA) — представитель крупнейших фармацевтических и биотехнологических компаний США, предлагала Тозину возглавить ее в качестве президента». Десять месяцев спустя Тозин принял предложение с ежегодной официальной зарплатой в 2 миллиона долларов.

www.newrepublic.com/article/120967/wall-street-pays-bankerswork-government-and-wants-it-secret

www.bloomberg.com/news/articles/2015-01-30/fed-s-revolvingdoor-spins-faster-as-banks-boost-hiring

www.pogo.org/our-work/reports/2013/big-businesses-offerrevolving-door-rewards.html

www.nbcnews.eom/id/11714763/t/tauzin-aided-drug-firms-thenthey-hired-him/#.VZ3V46YyFLg

Расследование Guardian показало, что субсидии на общую сумму 1,62 миллиарда долларов компаниям Shell, ExxonMobil и Marathon Petroleum «выдали политики, которые получили от топливной индустрии значительные финансовые вложения в их избирательную кампанию». В отчете также сказано, что в 2013 году «угольная, нефтяная и газовая отрасли получили субсидии на 550 миллиардов долларов — в четыре раза больше, чем отрасль возобновляемых источников энергии».

www.theguardian.com/environment/2015/may/12/us-taxpayers-subsidising-worlds-biggest-fossil-fuel-companies

Появляются новые свидетельства об активной работе шакалов при поддержке правительства США. Расследование New York Times раскрыло «тайную историю убийств и размытых границ» Команды 6 «морских котиков», «одной из самых таинственных и засекреченных военных организаций». Другими словами, Команда 6 действует как современные шакалы, но не ограничивается убийством неугодных иностранных лидеров, простирая свои щупальца ко всем «подозрительным активистам». По сути, шакалы организовали собственную отрасль частных охранных компаний. США — «крупнейший в мире потребитель частных военных и охранных услуг», согласно Мониторингу вневедомственных охранных предприятий Центра Sie Cheou-Kang Денверского университета. Многие частные охранные предприятия обвиняются в неправомерных действиях и убийстве гражданских лиц. Самый известный скандал — Blackwatergate, касается расстрела мирного населения в Ираке на площади Нисур (помимо других зверств), совершенного сотрудниками Blackwater USA, ведущей наемной компании США, а также систематическое уклонение виновных в противоправных действиях от судебных разбирательств.

www.nytimes.com/2015/06/07/world/asia/the-secret-history-ofseal-team-6.html?_r=l

http://psm.du.edU/articles_reports_statistics/data_and_statistics.html#usdata

www.thenation.com/article/blackwatergate#

New Life Review анализирует, как система ЭУ распространилась по всей Еврозоне, в статье под названием Germany's Faltering Motor? («Немецкий мотор барахлит») Из статьи: «Небольшой блок северных стран во главе с Германией регулярно пополняет свои счета и диктует условия экономической реорганизации южным странам-должникам, с одобрения так называемой «Тройки». В Тройку входят Европейская комиссия, Европейский Центробанк и МВФ, которые совместными усилиями курируют страны, оказавшиеся в тяжелых экономических условия и получающие финансовые займы ЕС и МВФ». По данным аналитического онлайн-издания TroikaWatch: «По сути, Тройка устанавливает такие правила, чтобы простые мужчины и женщины платили за систематические экономические проблемы и ошибки финансовых институтов, которые и являются истинной причиной кризиса. В то же время за последние несколько лет европейские законодатели планомерно ослабляют контроль над этими финансовыми институтами и крупными предприятиями». Последствия решений этих северных стран-

ЭУ оказались катастрофическими для других стран Европейского Союза, которым пришлось принять жесточайший режим экономии. Согласно New Life Review: «В Греции последствия всемирного экономического кризиса 2008 года сопровождаются мучительной экономией, которая привела к беспрецедентному краху экономики. Страна пережила депрессию — еще более худшую, чем в 1930 годах, и не питает пока никаких надежд на восстановление. В Испании, Португалии и Италии (которая является членом-основателем Европейского интеграционного процесса) сохраняется шокирующий экономический спад. С 2012 года в этих странах вдвое выросли показатели безработицы — в Испании это составило 25 процентов — с ростом безработицы среди молодежи».

http://newleftreview.org/II/93/joshua-rahtz-germany-s-faltering-motor

www.troikawatch.net/what-is-the-troika

Jubilee USA пишет о том, как Камерун осаждают несколько фондов-стервятников, включая Grace Church Capital (Каймановы острова), Antwerp UK (Виргинские острова Великобритании), Sconset Limited (Виргинские острова Великобритании) и Winslow Bank (Багамы). Grace Church Capital выкупил долги Камеруна за 9,5 миллионов долларов, а затем подал в суд на страну, требуя почти 40 миллионов долларов, в то время как Sconset выкупил свою долю долгов за 15 миллионов долларов и подал в суд на 67 миллионов долларов. Antwerp тоже выкупил долги Камеруна за 15 миллионов долларов, однако требует теперь умопомрачительную сумму — 196 миллионов долларов — у страны, которая занимает 150-е место согласно Индексу человеческого развития ООН и чей ВВП составляет всего 22 миллиарда долларов. Winslow Bank тем временем подал в суд почти на 50 миллионов долларов за долги общей стоимостью в 9 миллионов долларов, и попытался наложить арест на Камерунские активы за границей, чтобы обеспечить себе победу в суде».

www.jubileeusa.org/vulturefunds/vulture-fund-country-studies.html

Wall Street Journal сообщил, что корпорации уклоняются от уплаты налогов в размере 200 миллиардов долларов ежегодно через офшорные банковские операции, согласно Конференции США по торговле и развитию. www.wsj.com/articles/companies-avoid-paying-200-billion-in-tax-1435161106

Truthout анализирует решения Всемирного банка и его связь с немногочисленной элитой, которая контролирует всемирную экономическую систему, в статье под названием The World Bank, Poverty Creation and the Banality of Evil («Всемирный банк, распространение бедности и банальность зла»). www.truth-out.org/news/item/29851-the-world-bank-povertycreation-and-the-banality-of-evil

В статье под названием The Death of International Development («Гибель международного развития») стипендиат Лондонской школы экономики Джейсон Хикель напоминает нам о непрерывно растущем соотношении материальных благ между

богатейшими и беднейшими странами: «В 1973 году разница составляла примерно 44:1. Сейчас речь идет о 80:1. Неравенство достигло таких крайностей, что теперь 67 богатейших людей мира, которые вполне могли бы поместиться в лондонский автобус, — богаче, чем беднейшие 3,5 миллиарда человек». www.thoughtleader.co.za/jasonhickel/2014/ll/24/the-death-of-international-development

Эрик Холдер покидает пост генерального прокурора США и возвращается в свою бывшую юридическую фирму Covington & Burling, в числе клиентов которой состоят «многие крупные банки, которых Холдеру не удалось привлечь к суду в свою бытность генеральным прокурором за их ответственность в финансовом кризисе, включая Bank of America, JPMorgan Chase, Wells Fargo и Citigroup». В интервью с Эми Гудман из Democracy Now! журналист Rolling Stone Мэтт Таибби говорит: «Думаю, это наиболее яркий пример принципа вращающейся двери за историю человечества».

www.democracynow.org/2015/7/8/eric_holder_returns_to_wall_street

Два крупных долговых кризиса — в Греции и Пуэрто-Рико — выходят на международную арену. Так как эти кризисы развиваются стремительно по состоянию на июль 2015 года, когда я завершил этот раздел книги, актуальную информацию вы сможете найти в новостных изданиях. Для начала рекомендую прочитать подробное описание долгового кризиса Греции в New York Times. www.nytimes.com/interactive/2015/business/international/greecedebt-crisis-euro.html