© Издательство «Политехника», 2016

Эта книга содержит в себе ряд очерков о жизни русских птиц среди русской природы.

Я писал преимущественно о тех птицах, которых сам хорошо узнал и, узнав – сердечно полюбил. Это главным образом пернатое население наших садов, полей и лесов, о котором говорится в этой книжке; оно наиболее часто попадается на глаза человеку, а потому и наиболее удобонаблюдаемо.

Цель этой книги – возбудить в русской публике (как юной, так и взрослой) интерес к Пернатому Царству и дать ей возможность ближе познакомиться с группой живых существ, полных интереса, красоты и поэзии, – существ, не только украшающих нашу природу, но и оказывающих нам подчас весьма и весьма серьезные услуги.

Пернатое Царство и его жизнь составляют одну из самых увлекательных и поучительных страниц великой Книги Природы, а между тем эта страница почти, можно сказать, не раскрывается в нашей школе…

Мое знакомство с птичьим миром продолжается уже более четверти века; значительная доля материала, послужившего для составления этой книги, почерпнута мной из моих собственных наблюдений.

Может быть, увлекаясь моими любимцами, я местами и перегустил немного краски, но ведь это так простительно – преувеличить достоинства любимых существ – не правда ли?!

Сердечно рекомендую читателю моих пернатых друзей. Близкое знакомство с ними может доставить только удовольствие, и удовольствие хорошее – освежающее и просветляющее душу. Не говорю уже о том, что чем более мы узнаем окружающую нас природу, тем более богатой является она нам. Кто глух и слеп, тот ведь ничего не видит и не слышит…

Прекрасное тихое утро одного из первых дней мая.

Только что рассеялся туман над рекой, извивающейся серебристой лентой по неширокой долине. Лишь кое-где, на выбегающих к речке лесных лощинах, тают последние его лохмотья под напором все теплее и теплее пригревающих лучей майского солнца. По ту сторону реки широко раскинулся смешанный лес, березняком и ельником стелющийся по сырым низинам, сосняком выбегающий на сухие пригорки. Темные елки красиво выскакивают из нежно-дымчатой зелени березняка, всего дня три-четыре начавшего разворачивать свои молоденькие листочки. Шибко бьет в нос и веселит сердце душисто-смолистый запах молодого березового листа, приносимый из-за реки утренним ветерком. Волнами льются в уши разнообразные звуки весеннего шума. Сотни пернатых певунов поют, перекликаются и наполняют своими голосами мягкий свежий воздух майского утра. Словно крошечный колокольчик, вызванивает желтоголовая овсяночка, неподвижно сидя на самой маковке молодой, пока еще безлистной осинки. Словно флейточка переливается голосок непоседы-гаеиочви, перепархивающей с ветки на ветку нарядной березки, разукрашенной молоденькими листочками и желтыми цветочными сережками. «Пиули-ти-пиули-ти», – словно на скрипочке, наигрывает куличок-перевозчик, спугнутый огромной рыбиной, всплеснувшей у самого берега. Словно барабанщик, барабанит дятел на засохшей вершине старой раскидистой сосны, живописно склонившейся над обрывистым берегом реки. Громким посвистом доносятся из леса, по реке, отрывистые строфы певчего дрозда. Серебристыми трелями льются песни трепещущих над луговиной жаворонков… Да всех и не перечтешь!

Но, нет – не все еще. Много, но не все: не слыхать было еще соловья, не куковала еще кукушка. А ведь без них и весна не весна. Только когда раздастся в лесу кукованье… Чу! Да никак она?.. Или только почудилось… (О чем думаешь, то и мерещится!) «Ку-ку, ку-ку!..» Теперь уже явственно донеслось из-за реки… Она самая – легка на помине! Ну, здравствуй, здравствуй, горемычная…

Вот теперь скинем шапочку да поклонимся низко и скажем: «Здравствуй, красная весна!» Закуковала в лесу кукушка – наступила весна настоящая:

Пришла весна с радостью…

Хоть и завернет еще холодок, да морозко-то уж больше не сунется – кукушечка его откукует.

Ну-ка, покукуй мне еще – денежки-то у меня в кармане есть, я позвякаю… Да кукуй побольше!.. А долго ли мне еще жить на белом свете?.. Кукуй подольше!.. А вон красные девицы вышли с ведрами на речку, да остановились и чего-то слушают. Должно быть, тебя пытают, много ли годков ждать им суженого. Кукуй им поменьше!.. Вот так. Замолчала… Э, да никак к нам сюда жалует!.. Так и есть – прямехонько летит сюда через речку. Притаимся скорее за этим ракитовым кустиком, авось сядет поблизости. Бинокль-то у нас в кармане – поглазеем на плутовку. Слыхать-то – кто ее не слыхал, а видать-то редко случается: больно плутовата, пестрохвостая – страсть боится человечьего глаза! Вишь ты… прокатила мимо… И все прямо, как по шнурку летит… А пичужек-то за ней сколько следом: трясогузки, ласточки, зяблики и даже два дрозда-рябинника – словно за ястребом каким, с шумом и гамом! Да и в самом деле, наша приятельница-кукушка сильно смахивает на ястреба-перепелятника (недаром же в народе ходит про нее басня, будто она на зиму оборачивается ястребом): и ростом походит, и по перу такая же пестро-серая, снизу разрисованная черными скобками; только более длинный, почти черный, с белыми концами, хвост, который она как бы волочит при полете, да маленькая сравнительно голова легко позволяют отличить ее при полете от перепелятника. Убитую же или пойманную кукушку тотчас можно отличить от ястреба по ее более длинному и слабому клюву (у ястреба короткий, круто загнутый крючком) и по лапкам: у кукушки четыре пальца каждой лапки расположены таким образом, что два из них обращены вперед, а два – назад, причем внешний задний палец поворотный, то есть может быть по произволу повернут и вперед. Самочка-кукушка окрашена почти так же, как и самец. Молодые кукушки, до одного года, имеют на спине ржаво-буроватую окраску, которая на второй год большей частью заменяется голубовато-серой. Изредка встречаются экземпляры кукушки с преобладающей красно-бурой окраской; это – годовалые самочки.

Многие думают, что мелкие птицы преследуют кукушку именно потому, что принимают ее за ястреба; но вряд ли это так.

Гораздо вероятнее, что птицы умеют отличать кукушку от ястреба и преследуют ее именно как кукушку; они видят в ней своего врага, хотя врага совсем в ином роде, чем ястреб.

Вам, конечно, случалось уже слышать, что кукушка не занимается сама выводом своих детей, а подкидывает яйца в чужие гнезда, что она живет на белом свете,

Самочка-кукушка сносит свое яичко, садясь прямо на избранное ею чужое гнездо, или же, если это почему-либо неудобно, кладет яйцо на землю, а затем, повернув набок голову, осторожно захватывает его клювом (который очень удобно для этого устроен) и несет в заранее намеченное гнездо какой-нибудь птички. Разыскивать чужие гнезда она великая мастерица и отлично знает, какие именно птицы выкармливают своих птенцов насекомыми и червяками, так как этой же пищей должен быть выкормлен и ее будущий птенец; в этом отношении она редко ошибается. Подкидываются яйца преимущественно мелким певчим птичкам, как, например, трясогузкам, малиновкам, горихвосткам, славочкам, мухоловкам и даже самой маленькой из всех европейских птичек – корольку (гвоздику). Те из маленьких птиц, которые, как, например, дубонос, снегирь, зеленушка (лесная канарейка), выкармливают своих птенцов зерновой пищей, обыкновенно освобождаются кукушкой от забот о ее потомстве. При этом нужно заметить, что кукушка несет, сравнительно со своей величиной, очень маленькие яйца: величина их часто не превосходит величину воробьиного яйца. Окраска кукушечьих яиц чрезвычайно разнообразна и обыкновенно сходна с окраской яиц той птицы, в гнездо которой это яйцо подкинуто, хотя случается иногда, впрочем весьма редко, что кукушкино яйцо резко отличается как по величине, так и по окраске от яиц хозяев гнезда. Всего кукушка кладет пять-семь яиц. Каждое яйцо кладется в отдельное гнездо, причем одна и та же кукушка всегда несет одинаково окрашенные яйца, например только голубые или зеленоватые с коричневыми крапинами. Кукушка, несущая голубые яйца, кладет их в гнезда птичек, которые тоже несут голубые яйца; несущая пестрые – кладет к пестрым и т. д.

Нередко маленькие хозяева гнезда с жалобным и тревожным криком присутствуют при вкладывании кукушкой своего яйца в их гнездо, но обыкновенно скоро успокаиваются после ее отлета и в большинстве случаев не предпринимают никаких враждебных действий против подкинутого яйца, так же как и против вылупившегося из него птенца. Случаи выбрасывания кукушкиного яйца из гнезда хозяевами наблюдались очень редко.

Относительно птенца, вылупившегося из яйца кукушки, приемные его родители ведут себя так, что со стороны трогательно даже смотреть. Маленький обжора быстро вырастает, и оба его воспитателя едва успевают приносить для него корм. Он очень скоро занимает лучшее место в гнезде и большей частью вытесняет из гнезда одного за другим своих названых братьев, которые, упав на землю, обыкновенно вскоре и погибают.

В тех, впрочем, довольно редких случаях, когда законным птенчикам удается уцелеть в гнезде рядом, молодая кукушка ведет себя относительно них вполне дружелюбно. Вытеснение птенчиков из гнезда молодой кукушкой производится следующим образом: она подсовывает понемножку под беспомощных птенчиков свой хвост, подсаживает их таким образом к себе на спину и затем, приподнявшись на лапках, выбрасывает их за борт гнезда. В тех редких случаях, когда в одном гнезде окажутся два птенца кукушки, между ними с первых же дней завязывается борьба, оканчивающаяся обыкновенно гибелью слабейшего: более сильный выбрасывает своего слабого соседа за борт.

Так вот как распоряжается в чужом гнезде незваный гость! Между тем хозяева гнезда, видевшие гибель своих детей, продолжают, несмотря на то, с трогательной заботливостью воспитывать маленького разбойника и стараются, по мере сил своих, защищать и охранять его. Без страха, с жалобными криками кружатся они вокруг приблизившегося к их гнезду человека или хищника и не обращают внимания на явную опасность, угрожающую их собственной жизни, когда идет дело о защите навязанного им подкидыша. Какая великая любовь в таких маленьких сердечках!..

Птенец-кукушка, пока сидит еще в гнезде и чувствует голод, издает звуки «цис, цисис, цисисис», по вылете же из гнезда – «цирк, цирк-цирк», и не громко, так что это «цирканье» можно слышать лишь в шагах 15–20. Своеобразную и чрезвычайно интересную картину представляет собой кормление молодой, недавно вылетевшей из гнезда, кукушки какой-нибудь маленькой птичкой. Так, мне довелось однажды видеть, как молодая кукушка перелетала в саду с дерева на дерево, постоянно издавая при этом свое нежное «цирк-цирк», а следом за ней летала крошечная горихвостка, усердно кормившая своего ненасытного питомца гусеницами. Преуморительно было смотреть на огромную, по сравнению с горихвосткой, птицу, трясущую крыльями, точно молодой воробушек, и на крошечную пичужку, сующую ей в широко раскрытый большой рот одну гусеницу за другой.

Как велика прожорливость подрастающей кукушки, тому может служить хорошим примером следующий перечень однодневного продовольствия одной молодой кукушки, выкармливающейся в клетке: 18 молодых живых ящериц, 1 ½ – 2 вершка[3] длиной, 39 больших зеленых полевых кузнечиков, 3 куколки бабочки «мертвая голова», 43 капустных червя, 5 личинок майского жука (сальника), 4 крестовых паука, 50 мучных червей и, на закуску, еще порядочное количество муравьиных яиц! Хорош аппетит – не правда ли! После этого можете судить о той, поистине гигантской, работе, какую задает птенец-кукушка своим приемным родителям.

Почему же, однако, в противоположность другим нашим птицам кукушка не занимается сама выводом своих птенцов, а поручает это дело другим птицам? Вполне удовлетворительного ответа на этот вопрос пока еще не имеется. Большинство ученых-птицеводов предполагает, что это происходит оттого, что кукушка несет свои яйца через большие промежутки времени, именно в среднем шесть дней, так что если бы она сама стала бы высиживать снесенные ею яйца, то старшие птенцы успели бы уже вырасти, прежде чем вылупился бы последний птенчик.

Кукушка (кукующая)

Обыкновенно думают, что кукушка – птица весьма ветреная и легкомысленная, что она не желает утруждать себя заботами по выводу птенцов, а сама, поручив эти заботы другим птицам, беззаботно наслаждается свободной жизнью в свое удовольствие. Но это не совсем так. Прежде чем кукушка пристроит все свои пять – семь яиц по чужим гнездам, ей приходится пережить немало трудов по разысканию подходящих гнезд и немало неприятностей во время самой кладки яиц. Кроме того, внимательными наблюдателями удостоверено, что кукушка продолжает заботиться о своих яйцах и после того, как они снесены, и иногда переносит потревоженное яйцо из одного гнезда в другое, более, по ее мнению, надежное. Таким образом, в течение около шести недель, во время которых происходит откладывание кукушкой яиц, эта птица имеет, пожалуй, не менее забот по выводу своих птенцов, чем другие птицы.

Кроме нашей кукушки, весьма немногие птицы таким же образом поступают относительно воспитания своего потомства. Из европейских птиц это делает еще только хохлатая кукушка[4] водящаяся в Испании; но она кладет свои яйца в гнезда не маленьких птичек, а преимущественно ворон и сорок. Среди неевропейских же птиц немало подкидывающих свои яйца в чужие гнезда.

Однако мы забыли про нашу кукушку, пролетевшую со «свитой» мимо нас и скрывшуюся в березовой роще. Что-то долго не подает голоса: должно быть, не отдохнула еще хорошенько с дороги. А дорожку-то она сделала нешуточную – из Африки прилетела: ведь она там зиму-то нашу пережидает. Вот денька через три-четыре поотдохнет, да как прилетят самочки (они всегда на несколько дней запаздывают), тогда раскукуется, да еще как!

Кричит иной раз до надсады, до хрипоты. Едва к часам одиннадцати или двенадцати ночи угомонится, ан смотришь, в первом часу опять закуковала. И особенно она надсаживается криком по ранним утрам, так что, если хотите узнать от кукушки, долго ли жить вам еще на свете, то не поленитесь встать утром пораньше: тут она вам столько накукует, что и жить-то, пожалуй, надоест…

Молчит… или далеко улетела? А вот посмотрим… Ведь кукушка-самец не терпит близ себя другого самца своей породы и лишь только заслышит неподалеку столь ненавистное для него чужое «ку-ку», как тотчас же закипает в нем непримиримая злоба: он летит тогда на соперника, нападает на него и прогоняет. Таким образом, каждая кукушка-самец ревниво охраняет свой район, который она для себя облюбовала, хозяином которого себя считает и в который из года в год возвращается в конце апреля или начале мая из своего африканского зимовья. А что кукушка ежегодно возвращается в свой район (имеющий иногда несколько верст в окружности), то, во-первых, это делают почти все наши перелетные птицы, а во-вторых, специально о кукушке имеется наблюдение превосходного немецкого наблюдателя и знатока птиц Наумана, который около 20 лет подряд наблюдал прилет одной кукушки в одну и ту же местность; узнавал же он свою кукушку по ее особенному голосу, который был с изъяном и резко отличался от голосов других кукушек.

Так вот, попробуем приманить голосом нашу кукушку, авось отзовется: «Ку-куу, ку-куу…» Нет, не отзывается… Должно быть, далеко отлетела, осматривает свои владения. Ну и бог с ней, пусть себе гуляет, а мы посидим еще под ракитовым кусточком – здесь так славно сидится – и побеседуем еще об этой интересной птице.

В присутствии самочки самец нередко удваивает первый слог и кричит: «Куку-ку, куку-ку», – часто прибавляя еще на конце слабое: «Ква-ва-ва-ва». Вслед за таким двойным кукованием очень часто раздается раскатистый «хохот» самочки, звучащий громкой светлой трелью, вроде «кли-кли-кли-кли-кли».

К концу июня кукушка кукует уже менее усердно. В пословице говорится: «Не кукуется кукушке за Петров день». К середине июля ее можно услышать лишь изредка, по утрам и вечерам, а затем она и вовсе умолкает.

Отлетает кукушка в теплые страны в августе.

Пищу взрослой кукушки на воле составляют жуки, бабочки, личинки, гусеницы, а также (осенью) и ягоды. Гусеницы, и именно покрытые волосами, составляют главную ее пищу, а так как кукушка обладает огромным аппетитом, то поедает их в невероятном количестве. Вследствие этого при вскрытии желудка убитой кукушки нередко оказывается, что он внутри сплошь покрыт волосами, как бы шерстью, что и подало повод к басне, что у кукушки растут в желудке волосы. Большинство других наших птиц избегает волосатых гусениц, а так как в числе этих последних есть весьма немало опасных врагов для наших лесных деревьев, то поэтому для лесничего и лесовладельца кукушка является одной из полезнейших птиц. Хотя, правда, своим способом размножения она и причиняет некоторый ущерб певчим лесным пташкам, большинство которых также принадлежит к числу полезных, но тем не менее заслуги кукушки перед лесом намного перевешивают тот вред, который она приносит. Известны случаи, когда кукушки спасали весьма значительные участки леса от опустошения вредными гусеницами. Для примера приведу следующий случай, рассказанный одним птицеводом профессором Альтумом.

«Весной 1860 года, – говорит почтенный профессор, – мне понадобилась для моих лекций кукушка, и я отправился 24 мая добывать ее в лес, лежащий в одной миле[5] от Мюнстера[6]. Там я нашел замечательно большое количество этих птиц; со всех сторон раздавались их крики. В небольшом дубовом лесу, где я предполагал найти не более одной пары кукушек, их было штук 6–8; кроме того, как я слышал, там же были застрелены еще 4 штуки «воскресными» охотниками. Подкравшись к ближайшему ко мне экземпляру шагов на 80, я мог наблюдать его очень хорошо. После каждых трех-четырех кукований эта кукушка что-то такое схватывала и, посидев затем несколько мгновений спокойно, снова заявляла о своем присутствии громким «ку-ку». Наконец она снялась с дерева и пролетела мимо меня на расстоянии ружейного выстрела. Вскрыв ее дома, я узнал, что именно такое она хватала с дерева: в зобу, пищеприемном канале и желудке этой птицы оказалось 97 совсем свежих, выросших до одной трети своей нормальной величины, гусениц прецессионного шелкопряда[7]. Мое внимание было обращено таким образом на этого опасного врага дубового леса. Посетив затем вскоре опять тот же лес, я нашел в нем начало предстоявшего ему значительного повреждения прецессионным шелкопрядом. Найденные мною на стволах многих дубов тонкие паутинообразные нити, производимые этими гусеницами, указывали на их присутствие, и, поискав немного, я без особенного труда нашел более 20 гусеничных гнезд. В то же время обнаружилась и весьма энергичная работа кукушек, так как многие семьи этой гусеницы, видимо, сильно уже пострадали или даже вовсе были уничтожены. Число гусениц, как я мог это заметить при дальнейших моих посещениях, заметно убавлялось со дня на день, и, когда я в последний раз, 21 июня, исследовал этот лес, я едва мог разыскать в нем еще несколько гусениц. Однако число кукушек, по-видимому, не уменьшалось, и, застрелив для своего поучения еще одну кукушку, я нашел ее желудок битком набитым 43 гусеницами, теперь уже совсем взрослыми. С тех пор кукушки совершенно исчезли, за исключением одной-двух, но вместе с тем невозможно было обнаружить уже ни одной гусеницы или куколки процессионного шелкопряда – и опасность была совершенно устранена… Подобным же образом в июне 1868 года 3–5 кукушек спасли целую дубовую рощу от напасти процессионного шелкопряда; хотя эти ядовитые гусеницы находились там уже тысячами, тем не менее в течение одной почти недели кукушки вполне с ними справились».

Так вот какие важные услуги оказывает кукушка лесу. Не правда ли, ведь за это можно ей многое простить?!

В народе кукушка пользуется повсеместной известностью и даже, можно сказать, любовью. Всякий ее знает, потому что она встречается повсюду, от Лапландии[8] до Крыма и Кавказа, за исключением разве только что совсем голой степи, и повсюду заявляет о себе своим громким, далеко слышным кукованьем, имеющим какую-то своеобразную прелесть.

Наши народные поэты любят сопоставлять кукушку с «бездольной вдовицей» или с «тоскующей молодушкой»:

Заунывная нотка, которая слышится в куковании, послужила поводом к прозванию кукушки «горемычною»:

То же сопоставление кукушки с горем-гореванием сказывается и в пословицах: «Не кукушечка кукует, а жена горюет», «Кукушка кукует, горе вещует»[11].

Вообще пословиц, в которых фигурирует кукушка, у русского народа очень большое количество. Из них некоторые довольно часто можно слышать; например: «Променял кукушку на ястреба», «На кукушкиных яйцах не высидишь цыплят», «За кукушку (т. е. пустословие. – Авт.) бьют в макушку» и многие другие.

Во многих местностях на Руси существует до сих пор старинный обычай крестить кукушку или кумиться над кукушкой. «Для совершения этого обряда на семицкой неделе (неделя перед праздником Святой Троицы) в одних местах (в Калужской губернии) поселянки приготовляют заранее птицу кукушку, а за неимением ее сплетают из травы, называемой кукушкины слезки[12], венок, перевязывают его красной лентой и выходят на луг или лесную поляну. Здесь они расстилают на траве платок, кладут на него кукушку (или траву кукушкины слезки), а сами садятся в кружок, меняются крестами, целуются с обещанием сохранить вечную дружбу и с этой минуты называют друг дружку кумами. Кумовство оканчивается угощением. В других местах (в Тульской губернии) выходят в лес, отыскивают две плакучие березки, связывают их ветви платками или полотенцами в виде венка, а на сами деревья вешают свои кресты. В середину, над венком, помещают кукушку, или траву кукушкины слезки, или же семицкий венок. Все подруги, решившие покумиться „над кукушкой”, ходят вокруг венка и после целуются сквозь венок. В это время другие женщины поют: „Ты, кукушечка, ряба”, – и пр.; в заключение меняются крестами и кольцами и дают друг дружке обет жить в мире и согласии. Употреблявшиеся при этом обряде венки разделяют между собой и хранят на память о кумовстве. Мужчины не допускаются к исполнению этого обряда, и женщины с ними не кумятся над кукушкой»[13].

Так вот какова птица наша кукушка: и у лесничего она в почете, и поэты ее воспевают, и народ ее любит – в пословицы и обычаи вводит. Вот только пичужкам маленьким немножко подсаливает… Ну, да ведь кто на этом свете без греха!..

Однако, пока мы болтали, сидя у речки, солнышко порядочно таки стало припекать… Пора и восвояси!..

ЛИЗКО родственная дятлам, величиной немного поменьше жаворонка[35], буро-серая птичка, вся испещренная темно-бурыми крапинками, черточками и полосками. На верхней поверхности хвоста пять темных поперечных полосок; от затылка к спине тянется темно-бурая полоса; серовато-желтое горло украшено черно-бурыми поперечными черточками. Самец от самки по окраске почти не отличается.

У вертишейки, так же как и у дятлов, пальцы на лапках расположены попарно – два обращены вперед и два назад, но, тем не менее, лазать по дереву, подобно дятлам, она не может. Язык у нее также весьма длинный и узкий, с острым роговым кончиком, но без зазубрин.

В противоположность дятлам, проводящим у нас зиму и лето, вертишейка – птица перелетная; появляется она у нас в конце апреля или в начале мая, в сентябре же или в конце августа снова улетает на юг, до самых внутренних стран Африки.

Вертишейка распространена почти по всей европейской и азиатской России, хотя нигде не встречается особенно часто вследствие своей малочисленности. Гнездится повсюду, где есть дуплистые деревья или вообще какие-либо углубления в деревьях, в которых она вьет свое незатейливое, но мягкое и теплое гнездышко и сносит к началу июня 6-12 чисто-белых, блестящих яичек. Высиживанием занимаются самец и самка попеременно.

При приближении к гнезду человека или вообще какого-либо врага вертишейка шипит как змея и тем нередко отпугивает непрошеного гостя, в особенности ребятишек, столь часто занимающихся непохвальным делом разорения птичьих гнезд. К половине июля птенцы выучиваются уже летать и вскоре покидают своих родителей. К осени вертишейки сбиваются в небольшие стайки для совместного путешествия в дальние края.

Издает громкое и часто повторяемое «тей, тей, тей, тей, тей…» или, пожалуй, «ти, ти, ти, ти, ти, ти…» (тикун), чем весной она извещает о своем прилете. Крик этот по своему характеру очень напоминает крик некоторых дятлов, в особенности маленького пестрого дятла, и тем выдает близкое родство вертишейки с этими птицами.

Вертишейка

Своим резким, далеко слышным криком, вертишейка невольно привлекает к себе внимание даже малонаблюдательного человека. В первые же дни по прилете, пока деревья еще не оделись в листья, нетрудно разглядеть эту странную крикунью, тем более что она большей частью сидит при этом невысоко на дереве, располагаясь преимущественно на сучьях, отходящих от ствола дерева в горизонтальном направлении.

Любимую пищу вертишейки составляют муравьи и их яйца; она подбирает их с земли своим клювом, а еще чаще добывает из кучи на манер дятлов, всовывая свой длинный липкий язык в муравьиную кучу и втягивая его с набравшимися муравьями обратно в рот. Кроме муравьев, она также кормится и насекомыми, которых обирает с ветвей и листьев.

Преуморительным существом является вертишейка, когда она увидит что-нибудь, по ее мнению, страшное. Тогда она начинает необычайно гримасничать: хохлом поднимает на голове перья, распускает веером хвост, длинно вытягивает шею и медленно изгибает ее змееобразно во все стороны, так что голова описывает круги, а клюв попеременно обращается то вперед, то совсем назад (откуда и произошли названия – вертишейка, вертиголовка). Или же, вытянув шею, медленно наклоняется вперед, закатывает глаза и, надув свой зоб, наподобие того, как это делают древесные лягушки, издает какое-то странное, глухое не то хрипение, не то ворчание. Жившая у меня одно время в комнате молодая вертишейка проделывала следующее: когда предполагала, что кто-нибудь приближается к ней с недобрыми намерениями, она вытягивала шею, медленно поднимала ее, как палку, кверху и затем вдруг быстро опускала книзу, вроде того, как спускается курок у ружья во время выстрела; при этом, в момент опускания головы книзу, она издавала особенный звук, вроде чихания или кашля. Все это она проделывала очень медленно и повторяла несколько раз кряду.

Таким образом, вертишейка является весьма забавной птицей. Вреда она никакого не приносит, а потому заслуживает охранения. Врагов у нее и без человека довольно.

В клетке вертишейку держат редко, так как она не поет песен, хотя и очень забавна своими смешными ужимками. В корм ей дают муравьиные яйца. Птенцы легко выкармливаются свежими муравьиными яйцами.

Вероятно, мало кому – кроме завзятых любителей комнатных птиц да ученых-птицеводов – знакома эта крошечная, миловидная птичка, а между тем она заслуживает внимания хотя бы уже только потому, что является самой маленькой из всех наших, и вообще европейских, птиц. В длину, от кончика клюва до конца хвоста, королек имеет всего 3¾[55] дюйма[56]; ощипанное же от перышек его туловище – немного более наперстка! И тем удивительнее, что такая крошка не боится нашей русской северной зимы – водится у нас круглый год. Это, впрочем, объясняется тем, что королек обладает прекрасной пуховой шубкой, которая вполне защищает его крошечное тельце от зимней стужи.

Наружность королька чрезвычайно милая: верхняя сторона птички и ее крылья серовато-зеленые; нижняя сторона светло-серая; поперек крыльев две белые полоски; вдоль головки, посредине темени, золото-желтый лежачий хохолок, окаймленный по сторонам двумя черными полосками; клювик прямой, короткий и очень острый. При этом весь склад птички чрезвычайно изящен и пропорционален: такая она вся кругленькая, пухленькая, а когда поднимет свой золотой хохолок – что она делает каждый раз, когда находится по какому-нибудь случаю в возбужденном состоянии, – то вполне заслуживает данного ей уменьшительного названия коронованной особы.

Характер королька вполне соответствует его миловидной наружности: это птичка вечно веселая, подвижная, доверчивая и общительная. Целый день, с утра до вечера, она неутомимо перепархивает с ветки на ветку, с сучка на сучок в сообществе с другими корольками или синицами, обирая с деревьев мелких насекомых, гусениц и яички бабочек, выделывая при этом, подобно игривым синицам, различные мастерские акробатические трюки.

Копошась на дереве, королек беспрестанно издает свое тонкое, стальное «сисиси», совершенно сходное с подобными же звуками, издаваемыми синицами, и тем самым указывает на свое родство с этими птичками. Кроме этих призывных звуков у королька есть и настоящая песенка, правда очень короткая и негромкая, но все-таки песенка, которую приблизительно можно выразить буквами следующим образом: «сюитити, сюитити, титерере», причем первое колено этой песенки – «сюитити» – звучит в таком роде, как если бы водить крошечным смычком по крошечной скрипочке.

Свою песенку королек-самчик распевает почти круглый год, даже в морозные, ясные зимние дни. Усерднее всего поется эта песенка, конечно, весной, но в эту пору слабый голосок нашего крошки-певуна теряется среди громкоголосого хора многочисленных пернатых певунов, поющих свои радостные весенние песни. Поэтому, если вы захотите познакомиться с пением королька и полюбоваться на эту милую птичку, выходите утром, самой ранней весной (в конце февраля или начале марта), на освещенную солнцем опушку елового леса или, еще лучше, в такую часть сада или парка, где между группами лиственных деревьев стоят, группами же или даже одиночно, хвойные деревья – ели и пихты; в таких местах в вышеуказанное время вы почти наверное можно сказать – услышите и увидите корольков. Хотя большей частью эти птички держатся высоко на деревьях, в их вершинах, но иногда они спускаются и на нижние ветви елей, где их и можно удобно наблюдать, нередко в двух-трех шагах расстояния.

Мастерское, сотканное из древесных мхов и лишаев, маленькое, почти шарообразное и сверху открытое гнездышко корольков помещается обыкновенно на высокой ели или пихте, на кончике одной из верхних веток. Самочка кладет в апреле от 3 до 10 крошечных грязновато-желтых яичек, скорлупка которых настолько тонка, что нужно очень осторожно брать их в руки, чтобы не раздавить.

По вылете из гнезда молодые корольки недолго остаются при своих родителях и скоро рассеиваются в разные стороны.

С наступлением осени корольки начинают вести кочевую жизнь, но не одиночками, а всегда в сообществе с другими корольками или же с синицами.

Королек, безусловно, птичка лесная: где нет деревьев, там нет и корольков. Главным его местопребыванием служат хвои рольками лишь при осенних и зимних кочевках.

Распространение нашего королька очень обширно: он встречается по всей России – от Крайнего Севера до Кавказа.

Как истребитель огромного количества мелких насекомых, из числа которых многие принадлежат к опасным врагам леса, крошечный королек является, наравне с синицами, одной из полезнейших наших лесных птиц[57].

Корольки переносят неволю очень трудно, но, раз привыкнув к жизни в комнате, они станут премилыми комнатными птичками. Не следует только никогда заводить одного королька, а всегда парочку или еще лучше пять – шесть этих птичек, и посадить их нужно в общую клетку, потому что одинокий королек почти не переносит неволи. У меня жила однажды парочка корольков в течение почти целой зимы. Обе птички так привязались ко мне, что летали за мной из комнаты в комнату, а любимым их местом отдохновения была моя голова, на которую они очень часто садились. К большому моему огорчению, один из этих корольков сделался жертвой своей доверчивости и попался в лапы кошке, другой же, оставшись одиноким, начал хиреть, и я поспешил выпустить его на волю.

Уход за корольками, содержащимися в клетке, должен быть самый тщательный и внимательный. Кто не может дать им такого ухода, тот пусть лучше вовсе не заводит у себя этих птичек, если не хочет их видеть погибшими уже через несколько дней.

Комнатный корм для королька: летом – свежие, а зимой обваренные, отжатые и остуженные муравьиные яйца, вперемешку с сухими.

когда наши милые пернатые певуны отлетели в далекие, теплые страны и в наших лесах, садах и рощах водворилась тишина, лишь изредка прерываемая резким криком сойки или стрекотанием сороки, – в эти дни во время прогулок в саду или парке нередко обращает на себя внимание одинокая маленькая[60] птичка, лазящая, на манер дятлов, по древесным стволам и издающая время от времени то короткое отрывистое не очень громкое «сирр», то «ссит-ссит», очень сходное по звуку с синичным «сисиси». Вот она только что молча прилетела на нижнюю часть ствола старой аллейной липы и тотчас же короткими скачками начинает взбираться вверх по стволу, изредка издавая свое «сирр» или «ссит». Птичка эта – пищуха.

Сверху серовато-бурая (совсем под цвет древесной коры), с белыми крапинками, снизу белая, птичка эта снабжена очень острыми, изогнутыми когтями, сидящими на длинных пальцах, и крепким, пружинистым хвостом, благодаря чему она и может так же прекрасно лазать по деревьям, как и дятлы, цепляясь когтями за неровности коры и опираясь, подобно дятлам, на свой пружинистый хвост.

Длинный, тонкий, изогнутый клюв пищухи, похожий на маленькое шило, позволяет ей тщательно обыскивать и обшаривать всякую щелочку и трещинку, каждую мшинку и лишаек на дереве и вытаскивать из них мелких насекомых и яички бабочек, которые и составляют главную пищу этой птички. Работая почти без устали, подобно синицам, с самого раннего утра до позднего вечера, маленькая пищуха очистит в течение дня не один десяток деревьев от их хотя и мелких, но подчас весьма опасных врагов и тем заслуживает быть поставленной в ряд полезнейших птиц.

Водится пищуха почти по всей России, от Архангельска до Кавказа и Крыма, но нигде не встречается в большом количестве.

Самой ранней весной, в ясные тихие дни начала марта и даже в феврале (изредка и в январе), уже можно слышать в парках и на лесных опушках серебристую коротенькую песенку пищухи. Песня эта очень напоминает по своему характеру и складу песню зяблика, произносимую только более торопливо и менее звучно. Чем больше развивается весна, тем чаще и веселее раздается песенка пищухи, в крошечном сердечке которой теплые лучи весеннего солнца пробуждают потребность приступить к свиванию гнездышка и выводу детей. Не успела еще березка закудрявиться молодыми листьями, а уж в гнезде пищухи находится 6–9 крошечных яичек, усеянных на белом фоне ярко-красными точечками, сливающимися на толстом конце яйца в сплошной красный поясок. Изящно сплетенное из тонких сухих былиночек и прутиков, скрепленное паутиной и выложенное внутри мягкими перышками, уютное гнездышко пищухи очень часто помещается между куском отставшей коры и стволом дерева, а также в дуплах старых деревьев, в углублениях стен, под крышами домов и даже иногда внутри поленницы. При этом кстати будет заметить, что пищуха вообще относится к человеку весьма доверчиво и нередко позволяет себя наблюдать с расстояния всего нескольких шагов.

Парочка пищух, занятая заботами по выводу детей, разделяет эти заботы между собой поровну: самец и самочка высиживают попеременно и затем обе птички вместе усердно выкармливают своих птенчиков и заботливо охраняют их от всяких опасностей.

Потревоженные в гнезде молодые пищухи, если они не умеют еще летать, выбрасываются из гнезда на землю, затем быстро вскарабкиваются по стволу дерева и исчезают почти на глазах наблюдателя, искусно прячась в различных углублениях дерева, где отыскать их уже весьма трудно.

Вырастив первый выводок птенцов, парочка пищух в середине или конце июня обыкновенно приступает ко второму выводу. По окончании его, когда птенцы уже выучатся хорошо летать и станут самостоятельными, семья распадается, и каждый ее член начинает в одиночку вести кочевую жизнь – до будущей весны. Вот в это-то время, осенью, одиночки-пищухи и появляются в наших садах и парках. Днем они прилежно обыскивают деревья, ночь же проводят в дуплах. Или же они присоединяются к смешанным стайкам кочующих синиц, с которыми и облетают в течение зимы известную область, выискивая себе на деревьях дневное пропитание.

В клетках пищуху держат редко, потому что эта птичка очень нежна и требует очень тщательного ухода. Лучше всего она выдерживает неволю в большой клетке, внутри которой к стенке прикреплен большой кусок древесной коры, на котором она и проводит почти весь день, а также и ночь. Корм для нее тот же, что и для королька, с прибавкой мучных червей (в зимнее время, когда нет свежих муравьиных яиц).

Не случалось ли вам, читатель, когда-нибудь видеть птичку, лазящую по стволу вниз головой? Если случалось, то, значит, вы видели поползня, так как только он один из всех наших птиц способен на такой трюк. Это небольшая, коренастая, короткохвостая птичка, величиной немного более воробья, сверху голубовато-серая, снизу белая, с ржаво-красными боками, с белым горлышком; через глаз проходит черная полоска. Клюв прямой конический и довольно длинный. Встречается почти по всей России[62].

Поползень, несомненно, самый первоклассный из всех наших пернатых лазунов и превосходит в этом мастерстве даже самого дятла, который не умеет лазать вниз головой. Такое большое мастерство в лазании поползня (как вниз, так и вверх по стволу, и даже вокруг ствола, в горизонтальном положении) тем удивительнее, что, имея очень короткий, как бы обрубленный хвост, он не может, подобно дятлам и пищухам, извлекать из него пользу при лазании, а единственным для того орудием служат лапки. Необыкновенно длинные пальцы сравнительно коротких лапок поползня, снабженные длинными, изогнутыми и очень острыми когтями, позволяют ему захватывать очень большую поверхность ствола дерева. Расстояние между концами когтей среднего и заднего пальцев равняется почти всей длине туловища птицы, и только благодаря этому она может свободно лазить и держаться на стволе дерева вниз головой, причем шея всегда несколько втянута, а голова откинута назад [как это можно видеть на прилагаемом рисунке (с. 72)].

Вечно деятельный, живой, подвижный, веселый и неутомимый лазун по деревьям, поползень соединяет в себе характерные черты синицы и дятла (что весьма метко выразилось в немецком названии этой птицы: Spechtmeise, то есть дятло-синица).

Самой ранней весной, нередко даже в феврале, поползень начинает оживлять лесные опушки, по которым он преимущественно держится, своим громким, по нескольку раз повторяемым свистом «кью-кью-кью», к которому впоследствии, среди весны, прибавляется еще громкая, звучная трель. Кроме этих звуков поползень издает еще призывное очень громкое «ситт»; чаще же всего дает о себе знать отрывистым «твитт, твитт, твитт, твитт…», которое он выкрикивает каждый раз, когда прилетит и прицепится к какому-нибудь древесному стволу. Это «твитт» повторяется торопливо много раз кряду, звучит очень громко и кругло и является самым характерным для поползня звуком.

Гнездо поползня помещается обыкновенно внутри древесного ствола – в дуплах старых деревьев или же, чаще, в старых дятловых гнездах. Если летное отверстие гнезда слишком велико, то птица мастерски заделывает лишнее пространство этого отверстия, для того чтобы обезопасить гнездо от посещений непрошеных гостей. Это заделывание производится при помощи кусочков глины, которые поползень смачивает своей слюной (подобно тому, как это делают ласточки при лепке своих гнезд) и выводит таким образом стенку иногда дюймов до двух толщиной[63]. Стенка эта, высохнув, становится настолько крепкой, что разве только сильный клюв большого дятла способен ее разрушить.

Поползень

Подкладкой для беленьких с красными крапинками яичек служат рыхло разбросанные сухие прошлогодние листья или тонкие шелушки сосновой коры. Высиживанием занимается одна только самочка и оканчивает его через 13–14 дней. Птенчики выкармливаются обоими родителями, которые без устали приносят разных насекомых – преимущественно гусениц различных бабочек.

После вылета из гнезда молодые поползни остаются некоторое время при родителях, а затем, в начале осени, члены семьи расходятся в одиночку по разным дорогам, причем обыкновенно присоединяются к стайкам кочующих синиц, которыми нередко даже и предводительствуют.

В теплые страны поползень не улетает, а остается у нас круглый год.

Пищу поползней составляют преимущественно насекомые, затем различные семена и ягоды. Поползень также охотник цо желудей и орехов, которые всегда раскалывает ударами своего клюва, защемив их предварительно в какую-нибудь щель на дереве; при такой работе он обыкновенно располагается на дереве вниз головой.

Будучи пойман и посажен в клетку, поползень скоро привыкает к неволе и становится одной из забавнейших комнатных птичек, в особенности если его посадить в одну клетку с чижиками, чечетками или коноплянками и прикрепить к одной из стенок клетки во всю ее ширину кусок древесной коры. Часами можно сидеть около такой клетки, любуясь искусным лазанием этой птички по коре и кувырканием на жердочках клетки. Корм – смесь из муравьиных яиц с коноплей и другими семенами; в виде лакомства – кедровые орешки.

Итак, вот мы познакомились со всеми членами тех пернатых обществ, которые осенью и зимой кочуют по нашим лесам и рощам, садам и паркам, ревностно и неутомимо исполняя возложенную на них Создателем задачу – охранять наш растительный мир. Дятлы, синицы, корольки, пищухи и поползни – вот члены этих кочующих обществ. Синицы составляют главное ядро общества, дятлы и поползни предводительствуют, корольки и пищухи сопутствуют. Словно верная стража, совершает такое общество обход вверенной ее охранению местности. И если принять во внимание, что каждый участок леса, каждый уголок нашего обширного отечества, покрытый древесной растительностью, входит в район деятельности того или другого из подобных «древоохранительных обществ», то легко станет понятной вся та громадная роль, которую призваны исполнять птицы, входящие в состав этих обществ.

Да найдут они себе защиту и охрану во всяком образованном человеке!

Как синица появляется около человеческих жилищ вместе с первыми осенними туманами, так красногрудый снегирь является спутником бабушки-зимы и снега: недаром же он и назван снегирем[76]. Как стала на Матрену (9 ноября) зима на ноги, запушила землю белым снегом – снегурки тут как тут – на рябине, под окошком. А как начала Евдокия (1 марта) весну снаряжать, да почернела дорога – только их и видели: запрыгали по двору овсяночки-золотняночки, зазвенела по поднебесью песня жаворонка, а красногрудых зимних гостей и след простыл! В детстве, бывало, сидишь у окошка за учебным столом, твердишь заданный урок да все поглядываешь на сиреневые кусты, запушенные выпавшим за ночь первым снегом – не покажутся ли красногрудые гости. Показались – так сердце и запрыгало!

Ждешь не дождешься конца урока, чтобы бежать на кухню – мастерить с кучером Иваном силки… А наутро уже красуется в клетке свежепойманный толстоносый красавец. Глаз с него не сводишь, не налюбуешься…

Нужно ли описывать наружность снегиря? Кто его не знает? Кто не видал этой пухленькой красногрудой птички, с белым как снег надхвостьем, голубовато-серой спинкой и черными с синим отливом головой, крыльями и хвостом? Если кому, может быть, и не приводилось видеть снегиря на воле, то уж, вероятно, случалось любоваться этой красивой птичкой в клетке или, по крайней мере, на раскрашенной картинке.

Стайка снегирей-самцов на запушенном снегом или обындевелом дереве, освещенная розоватыми лучами зимнего солнца, представляет собой поистине восхитительное зрелище. Самочки-снегурки далеко не так красивы, потому что снизу они не красные, а темно-серые. То же и у молодых снегирей до одного года; кроме того, у них и головка не черная, а буровато-серая.

Голос снегиря далеко не соответствует его прекрасной наружности. Чаще всего эта птица издает однообразный, довольно тихий свист мягкого флейтового звука – «фю, фю». Свист этот имеет какой-то особенный, грустный, но вместе с тем чрезвычайно приятный, ласкающий ухо оттенок. Этим свистом снегирь подманивает к себе своих детей или других товарищей-снегирей, предостерегает их о грозящей опасности, выражает жалобу о потерянном друге и тому подобное. То или другое значение этого свиста всегда бывает правильно понято другими снегирями, что указывает на замечательную приспособленность птичьего уха различать тончайшие звуковые оттенки, для человеческого уха почти неуловимые.

Очень негромкая и более чем скромная песня снегиря состоит из тех же грустных, иногда слегка картавых, свистов, перемежающихся с совсем немузыкальными скрипом, напоминающим скрип колеса немазаной телеги. Но, несмотря на свою неказистость, снегуркина песня имеет, однако, свою прелесть, особенно если она поется на свободе, среди природы, например, в один из тех прекрасных, полутеплых дней, какие бывают у нас иногда во второй половине февраля, – в те дни, когда в воздухе уже чувствуется нежное, хотя еще и очень слабое, дыхание приближающейся весны. Выйдешь на минутку на пригретое солнцем крыльцо – подышать свежим воздухом, и вдруг донесется до слуха тихое пение снегиря, неподвижно сидящего, нахохлившись, на ветке недалекой рябины, – так хорошо и приятно станет на душе…

У снегирей поют не только самцы, но и самочки. Здесь мы имеем довольно редкое исключение в птичьем мире: обыкновенно, как известно, у большинства певчих птиц способностью пения одарены лишь самцы, самочки же, за немногими исключениями, лишены этой прекрасной способности; и вот самочка нашего снегиря составляет одно из таких счастливых исключений.

После всего сказанного о голосе и песне снегиря, может быть, странным покажется, что эта птичка является одной из самых переимчивых и способных к заучиванию и высвистыванию различных мотивов и песенок. Ни одна из прочих наших птиц ни даже знаменитый искусник в этом отношении – скворец не способны так чисто, аккуратно и красиво насвистывать заученную мелодию, а иногда даже два или три мотива, как это делает снегирь, и не только самец, но и самочка (последняя, впрочем, немножко похуже). Мне привелось однажды слышать ученого снегиря, свиставшего военную «зорю»: это была такая прелесть, что нельзя было досыта наслушаться. Для обучения берутся молодые снегири, прямо из гнезда, прежде чем они еще выучатся летать. Главными условиями для достижения успеха в таком обучении являются, во-первых, огромное терпение, а во-вторых, умение чисто и хорошо свистать избранную для обучения мелодию, постоянно в одном и том же тоне, что очень нелегко и далеко не всякому дается. Большинство молодых снегирей довольно скоро и хорошо заучивают мотивы, но попадаются иногда и малоспособные, которые путают и скоро забывают выученное; с такими не стоит долго возиться: открыл окно, да и – с богом!

Снегирь водится почти по всей Европе. В Европейской России он встречается от Кольского полуострова до Кавказа. В южных наших губерниях эта птичка встречается только в виде зимнего гостя; в средней и северной России снегирь водится круглый год, проводя лето в тенистых лесах, а на зиму приближаясь к человеческим жилищам, от которых с наступлением весны снова откочевывает в леса, где и гнездится. Впрочем, изредка гнездующиеся парочки снегирей встречаются и в больших тенистых садах и парках[77].

Возвратившись с наступлением весны в свои родные леса, снегири вскоре приступают к постройке гнезда. Гнездо помещается на дереве обыкновенно невысоко над землей (от ½ до 1 сажени[78]) и состоит снаружи из искусно свитых, тонких сухих прутиков, а внутри выложено мягким древесным мхом, шерстью, волосками, нежными листиками лесных трав. В мае в гнезде уже можно найти четыре-шесть сравнительно маленьких бледно-зеленоватых или зеленовато-голубых яичек, испещренных лиловатыми, черными и красно-бурыми крапинками, пятнышками и жилками. Выкармливаются снегирята преимущественно мягкими и недозрелыми семенами различных растений; более жесткие семена размягчаются предварительно в зобу родителей.

По вылете из гнезда молодые еще долгое время остаются под надзором старших.

Осенью снегири сбиваются в небольшие стайки и с наступлением зимы, как было уже упомянуто, приближаются к человеческим жилищам. Здесь они кормятся ягодами рябины и другими древесными семенами, уцелевшими от клюва других птиц, не решающихся слишком приближаться к жилью человека. В начале зимы у нас можно видеть стайки преимущественно только красногрудых самцов; во второй же половине зимы к ним присоединяются также и самочки.

Отличительными чертами характера снегиря являются его большая доверчивость и добродушие. К поющему на дереве снегирю можно подойти довольно близко, не причиняя ему этим особенного беспокойства. Впрочем, нужно заметить, что в тех местностях, где снегирь подвергается гонению со стороны человека, он скоро начинает узнавать своего врага и вместо доверчивости выказывает уже осторожность, так что совершенно напрасно полагают, будто снегирь – глупая птица, как об этом, например, говорится в одной сказке:

Совсем нет: добродушная доверчивость вовсе не служит непременно признаком глупости.

К весьма симпатичным чертам характера снегиря относится также большая его привязанность к другим снегирям – товарищам по стайке. Если один из членов стайки будет, например, убит из ружья, то остальные долго печалятся о потерянном брате, выражая это своими грустными, тревожными свистами, и долго не покидают того места, на котором погиб их товарищ.

Полет у снегиря легкий и красивый, волнообразными линиями. По земле он скачет короткими прыжками, довольно неуклюже. Спугнутого с земли снегиря легко узнать даже издали благодаря его белому как снег надхвостью, которое при полете «сверкает» на темном фоне земли или деревьев.

Пищу снегиря составляют главным образом семена различных трав, деревьев и кустарников, а также зернышки различных ягод, в особенности рябиновых. Самой мякоти ягод он не ест, а вылущивает только из нее зернышки. Зимой в тех местах, где растет рябина, всегда можно легко узнать о хозяйничании снегирей – по множеству разбросанных по снегу в растерзанном виде ягод рябины. Кроме того, говорят, что снегирь имеет также весьма непохвальную наклонность лакомиться распускающимися древесными почками фруктовых деревьев, вследствие чего он может являться иногда неприятным гостем во фруктовых садах. Некоторые ученые-птицеводы ставят это нашей милой птичке в большую вину, равно как и поедание семян лесных деревьев, и потому причисляют снегиря к числу вредных птиц. Но вряд ли это справедливо; по крайней мере, я с этим никак не могу согласиться. Во-первых, снегири никогда не являются в настолько значительном количестве, чтобы наносить большие уроны фруктовым садам, да и к тому же в большинстве случаев ко времени распускания фруктовых почек они удаляются в леса, на гнездовье, и лишь в исключительные годы попадаются в садах запоздалые стайки снегирей в то время, когда распускаются фруктовые деревья. Во-вторых, неужели серьезно можно ставить в упрек нашим милым снегурочкам поедание ими лесных древесных семян, количество которых совершенно ничтожно в сравнении с тем неимоверным количеством семян, которое урождается ежегодно в наших обширных лесах? Наконец, в-третьих, ведь чего-нибудь да стоят красота и милый нрав этой птички, украшающие нашу однообразную и осиротелую природу во время долгих зимних месяцев. Пускай нельзя назвать снегиря птицей полезной, но и причислять его к вредным будет также несправедливо.

В неволе снегирь очень легко и скоро приручается, выказывает необычайную привязанность к своему хозяину и вообще становится премилой комнатной птичкой. Его без особенного труда можно скоро приучить вылетать и снова возвращаться в клетку, садиться на палец и т. д. Только, к сожалению, снегирь теряет в комнате свою главную красу – красный цвет перьев. Впрочем, иногда при этом птица чернеет, что также выходит в своем роде красиво[79].

Кормить комнатных снегирей следует смесью семян (льняных, канареечных, овсяных, торичных, маковых с небольшой примесью конопляного), добавляя, когда это возможно, можжевеловые, рябиновые и другие ягоды.

Изредка встречаются снегири белоголовые, белокрылые и, наконец, как большая редкость, совсем белые.

О том, что снегирей ловят и стреляют для жаркого, не хочется даже и упоминать… На рынках в больших городах их продают иногда целыми вязанками…

Стыдно не тем, кто приносит их на рынок (это большей частью люди бедные и темные), а тем, кто их покупает и несет к себе на кухню для «паштета»!..

В иные годы, поздней осенью или в начале зимы, налетает к нам стаями из далеких северных лесов близкий родственник снегиря – щур. Это довольно крупная[81], величиной с дрозда, коренастая птица, вся окрашенная в малиново-красный цвет, с двумя белыми поперечными полосками на крыльях и загнутым в крючок кончиком верхней части клюва (см. рис. на с. 81). У самок и молодых щуров (до одного года) цвет оперения красновато-желтый.

Родиной этой красивой птицы служат хвойные леса крайнего севера Европы, Азии и Америки, из которых она спускается на зиму в южнее лежащие страны (в Европейской России приблизительно до 35° северной широты), но далеко не каждый год. Правда, отдельные экземпляры щуров попадаются в северной половине России в зимние месяцы, если и не ежегодно, то уже в каждую более или менее суровую зиму; большими же стаями щуры спускаются к нам с севера весьма нерегулярно и иногда лишь через довольно большое количество лет.

Многочисленными стаями гостили у нас щуры в зиму 1879–1880 годов, очень суровую, изобиловавшую ягодами рябины, которой уродилось в лето 1879 года огромное количество и до которой щур большой охотник. В упомянутую зиму на десяток рябин небольшого садика перед окнами моей квартиры (в Лесном) усаживалось иногда позавтракать более полусотни щуров. И какое восхитительное зрелище представляли эти прелестные темно-красные птицы, красиво качавшиеся на тонких, покрытых инеем, ветках деревьев и освещенные солнцем февральского утра! В еще большем количестве объявились у нас щуры в декабре 1892 года. В том же году урожай на ягоды рябины также совпал с чрезвычайно суровой зимой, и с 9 по 14 декабря в парке Лесного института гостила стая из тысячи этих птиц, которая совместно с многосотенными стаями свиристелей в несколько дней уничтожили весь громадный урожай рябиновых ягод нашего парка.

В характере щура есть много общих черт с родственными ему снегирем и клестом: он так же мил, доверчив, добродушен и общителен, как и эти две птицы. Доверчивость его даже еще гораздо больше, в особенности в первое время по прилете к нам, пока он не успел еще познакомиться с кознями человека. К щурам, сидящим невысоко на рябине и занятым поеданием ягод, можно не только подойти совсем близко, но, при некоторой небольшой ловкости, даже надеть той или другой птице на шею волосяную петлю, укрепленную на конце длинной палки, и снять ее таким образом с дерева. В то время, когда попавшийся щур трепещется в руках ловца, товарищи его спокойно смотрят с той же ветки на происходящее внизу и продолжают как ни в чем не бывало свой завтрак. Иногда удается таким нехитрым способом снять с одной и той же ветки три-четыре щура. Точно так же и после ружейного выстрела, сбившего с дерева несколько щуров, остальные их товарищи почти не выказывают испуга: если и слетят с дерева, то, дав над ним два – три круга, снова на него усаживаются и продолжают лакомиться рябиной. Однако, попав несколько раз в неприятную передрягу и хорошо познакомившись с человеком, щур становится осторожнее: в конце зимы к нему уже не так-то легко подойти с петлей, а ружейный выстрел прогоняет его на большое расстояние. Таким образом, здесь опять, как и в отношении снегиря, не следует принимать доверчивость и неопытность птицы за глупость: в неволе при ближайшем с ним знакомстве щур проявляет себя далеко не глупой птицей.

Голос у щура чрезвычайно красивый, громкий, флейтовый, чистый – как говорится, без зацепинки. Его призывный звук – громкий, переливчатый, чрезвычайно приятный свист, вроде «лиэ-лиэ», который он издает нередко во время полета. Песня этой птицы, чрезвычайно звучная и громкая, состоит из красивых флейтовых переливов, соединенных в одну недлинную строфу; она не поддается выражению буквами. На воле мне ни разу не привелось слышать песню щура, но в комнате я много ею наслаждался, так как у меня перебывало в клетках немалое количество щуров, из которых некоторые были замечательные певцы. Обыкновенно уже с Рождества щур начинает насвистывать в клетке свою песню, но сначала так тихо, что кажется, что певец находится где-то очень далеко; затем, в январе и феврале, песня становится все громче и громче и наконец, к концу марта, звучит уже во всей своей силе и красоте.

Пойманный щур уже по прошествии нескольких часов вполне осваивается в клетке, скоро начинает брать предлагаемый ему корм, через непродолжительное время становится совершенно ручным и сильно привязывается к своему хозяину. Однажды мне стоило большого труда прогнать на волю щура, прожившего у меня около 3 лет; он долго не хотел улетать и несколько раз возвращался к окну, пока наконец я не отнес его в лес.

Относительно содержания щура в комнате нужно заметить, что он, как дите Крайнего Севера, сильно страдает от нашей комнатной теплоты, что можно заметить по часто раскрываемому им клюву, когда в комнате слишком сильно натоплено (подобно тому, как это делают в летнюю жару вороны). Поэтому клетку со щуром следует помещать там, где похолоднее, и давать птице почаще свежей воды для освежения купанием, до которого щур большой охотник. Чудный красный цвет щура, к сожалению, в неволе скоро заменяется красно-желтоватым.

Пищу щура, кроме ягод рябины, можжевельника и других древесных и кустарных лесных ягод, составляют также различные семена и зерна. Семена хвойных деревьев щур достает клювом из-под чешуек шишек, а также собирает их с земли. В клетке ему следует давать такой же корм, какой был указан для снегиря. К сожалению, эта птица очень часто не выдерживает неволи и через несколько дней погибает, несмотря на самый тщательный уход.

Относительно летнего образа жизни щура в глухих лесах его далекой родины известно пока еще весьма мало.

Ежегодно в то время, когда наступает

пора, когда в лесу

а в саду начнет распускаться душистая сирень, в это чудное время прилетает к нам из своего зимовья в теплых странах небольшая[83] (немножко покрупнее щегла), прелестная, красненькая птичка, близкая родственница снегиря и щура. Она тотчас же возвещает о своем прибытии своей хотя и коротенькой, но чрезвычайно мелодичной и сладкозвучной одноколейной песенкой, звучащей вроде «чи-чви-чви-чиу» или «чеви-чви-чиу», почему эта птичка и получила звукоподражательное название чечевицы. На Камчатке народ переводит песенку чечевицы словами «чевичу видел». Чевичей там называют самый крупный и ценный сорт рыбы-лосося, а так как время, в которое прилетает туда чечевица, обыкновенно близко совпадает с тем временем, когда начинается ход рыбы-чевичи, то народ и говорит, что прилетевшая чечевица своей песней дает знать, что она «видела чевичу» и что, следовательно, скоро начнется улов этой, всегда с нетерпением ожидаемой, рыбы.

Основной цвет чечевицы – серый разных оттенков, но на голове, груди, надхвостье, а нередко и на других частях тела перья имеют карминно-красную кайму, которой закрывается их серое основание, вследствие чего эти места являются сплошь окрашенными в превосходный красный цвет и вся птичка получает чрезвычайно нарядный вид, особенно при солнечном освещении.

Весной, по прилете, чечевицы нередко останавливаются в садах и парках, в непосредственной близости от жилья, и вот тут-то можно иногда подсмотреть с расстояния нескольких шагов далеко не боязливого красавца-самца, как он, беспрестанно повторяя свою прелестную песенку, красиво распустив хвостик и свесив крылышки, грациозно вертится во все стороны. Восхитительную картинку представляет тогда эта красненькая птичка, если еще в это время ее освещают яркие лучи солнца. Мне не раз случалось любоваться такой картиной.

В Европейской России чечевица водится от Кольского полуострова до Кавказа; также она встречается во всей Средней Азии, от Урала до Камчатки. Осенью улетает на юг – в Персию[84], Индию и Китай.

Для летнего местопребывания чечевица выбирает мелкие леса, сады и кустарники, если только около них протекает какая-нибудь речка. В сухих лесах, удаленных от воды, чечевица редко когда встречается.

В западной части России чечевица довольно малочисленна и не принадлежит к числу очень обыкновенных птиц; чем далее к востоку, тем она встречается все чаще и чаще.

Пищу чечевицы составляют преимущественно различного рода зерна и семена; в клетке она охотно ест также и муравьиные яйца.

Гнездо чечевицы обыкновенно довольно рыхло свито из тоненьких гибких травянистых стебельков и корешков; оно помещается всегда невысоко над землей, поблизости от воды, в каком-нибудь густом и предпочтительно колючем кусте и содержит в себе к концу мая или началу июня пять-шесть хорошеньких голубовато-зеленых яичек с немногими темными крапинками, более густо собранными на толстом конце яичка.

В клетке чечевица является чрезвычайно милой птичкой, много и прекрасно поет и скоро ручнеет, но, к сожалению, после первого же линяния теряет свою красивую красную окраску. Водопойка должна по размерам подходить и для купания, до которого чечевица большая охотница.

В высоких горах Кавказа водится другой вид – чечевица кавказская[85] (кавказский щур) гораздо более крупный[86], чем наша чечевица, и великолепной карминовой окраски (старый самец).

Ранняя весна. На полях местами еще белеет снег, в особенности в лощинах, куда его намело зимой выше роста человеческого. В лесу, под деревьями, снег лежит еще почти сплошь. Ручьи уже вскрылись и разлились по лугам; через речку же еще ходят, хоть и с большой опаской: лед порядочно уже посинел и у берегов выступила вода. Белоносые грачи уже недели две как прилетели – возвратились из своей зимней отлучки в теплые края – и, досыта нассорившись и нашумев в березовой роще из-за старых прошлогодних гнезд, преважно разгуливают теперь по задворкам около навозных куч, выискивая себе скудное пропитание. Уже дня три как появились первые жаворонки и все еще продолжают прилетать по утрам, рассыпая в воздухе над полями свои серебристые, веселящие душу трели.

В лесу же пока еще тихо. Правда, синицы да корольки попискивают иногда довольно оживленно в чаще сосновых и еловых ветвей; изредка побарабанивает дятел по сухому суку; пронесется временами над вершинами деревьев с гиком и шумом стайка клестов, да золотоголовая овсяночка прозвонит на лесной опушке свою незатейливую песенку. Звонких же, раскатистых песен, далеко разносящихся по лесу и оживляющих его по-особенному, по-весеннему, пока еще не слышно. Дни стоят, хотя и ясные и довольно теплые (на солнце), однако по ночам еще порядочно морозит.

Но вот небо нахмурилось; с юго-запада потянул теплый, влажный ветерок; заморосил, словно сквозь сито, мелкий дождичек, то оборачиваясь туманом, то снова накрапывая, – как днем, так и ночью – все одинаково. Будем теперь настороже: в это время – в такие тепло-пасмурные дни – весна приближается быстрыми шагами, и спешат к нам ее пернатые быстрокрылые вестники с богатым запасом звонких и задорных песен в своей крошечной грудке.

Утро. Дождь перестал моросить. В сыром, слегка туманном воздухе полная тишина и тепло. Переберемся к опушке леса и присядем вон на том старом пне…

Теперь – слушать и слушать!

«Чи-чи, чиви-чиви, чим-чим», – доносится издали, с поля, оживленная болтовня нескольких десятков воробьев. Они обсыпали, словно мухи, большую кучу хвороста около гумна, одиноко стоящего на пригорке… «Тирлирлирлирлюю, тирлирлирлирлююю», – льется сверху серебристая песня жаворонка, неподвижной точкой чернеющего на сером фоне туманных облаков…

Несколько минут полной тишины… Только по вершинам сосен и елей пролетел таинственный шепот от набежавшего ветерка…

Но чу!.. «Пинь-пинь, пинь-пинь-пинь», – раздалось неподалеку в стороне. Сердце так и екнуло: неужто он, долгожданный?! Не синица ли. Ведь она, плутовка, иногда точь-в-точь так же «пинькает»…

Нет, не синица: вон на самой маковке высокой ели, стоящей на опушке, чернеется птичка. «Пиньканье» доносится, несомненно, оттуда, и птичка сидит неподвижно на одном месте; егоза же синица ни за что не усидела бы так долго на одном месте, да и на вершину она редко когда забирается, и то на секунду-другую, а больше держится по нижним веткам да по кустам… «Пинь-пинь, пинь-пинь…» Вот птичка снялась с вершины дерева и пролетает неподалеку от нас, описывая в воздухе широкие цуги и издавая время от времени нежное негромкое «йю-йю». Теперь нет уже никакого сомнения, что это – один из первых зябликов. «Здравствуй, милая птичка! Радуемся твоему прилету!» Вот уж и пропала – юркнула в лес между вершинами… «Фить-фирлить-фить-фить-фють-фють-фють-фють-фють-ляляляляляви-чию!», – громко раздалось с той стороны, в которой скрылась птичка, и звонко раскатилась по лесу звучная, задорная и красивая песня зяблика-самца (жалкое подобие которой я попытался изобразить выше буквами). Не пройдет и 2–3 дней, как зазвучит эта песня повсюду – в садах, лесах и рощах – и оживит их своими светлыми, как лучи весеннего солнца, звуками после томительно долгой осенней и зимней тишины…

Прилетели зяблики – лес ожил. В сонме трелей пернатых певунов, наполняющих весной и летом воздух наших лесов своими песнями, большинство голосов принадлежит именно зябликам, так как зяблик – одна из самых многочисленных и повсюду распространенных певчих птиц. Начиная с суровой Лапландии и кончая южным берегом Крыма и «пламенной Колхидой», почти везде, где только есть деревья, можно слышать этого прекрасного певуна, можно любоваться этой красивой птичкой. Ее в особенности можно хорошо разглядеть ранней весной в первое время после прилета. Тогда деревья не одеты еще листвой, и ничто не препятствует любоваться зябликом, сидящим подолгу на низком, еще голом суку дерева и несчетное число раз кряду повторяющим свою веселую коротенькую песенку. Ржаво-бурая головка с голубовато-пепельной шапочкой и черным лобиком; красновато-бурая спинка; желтовато-зеленое надхвостье; ржаво-бурое горлышко; лиловатые грудка и брюшко, задняя же часть брюшка, к хвосту, совсем белая; на зеленоватых с черным крыльях две белые широкие поперечные полоски – вот красивая пернатая одежда зяблика-самца. Госпожа «зяблица», хотя имеет сходную же окраску, но далеко не так красива, потому что все цвета ее оперения как бы полинялые и с сильной примесью серого цвета, в особенности на грудке и головке.

Спустя дней пять после того, как показались единичные передовые зяблики, эти птицы появляются уже массами – большими стаями, по несколько сот штук вместе. Вначале эти стаи состоят исключительно только из одних самцов; стаи самок прилетают днями пятью – семью позже.

Зная места, на которых обыкновенно любят останавливаться пролетные стаи зябликов-самцов, нередко можно наслаждаться таким грандиозным и единственным в своем роде концертом, подобного которому нельзя услышать ни в какое другое время года, кроме только этих немногих весенних дней, в течение которых длится пролет стай зябликов-самцов. Такими местами обыкновенно служат пригорки с обработанной землей (пашня, огород), обращенные скатом на юг и прилегающие к лесу, парку, аллее – вообще к какой-нибудь группе деревьев. На таких пригорках снег пропадает обыкновенно гораздо раньше, чем на ровном поле, и здесь, на оттаявшей уже земле, птицы находят себе хотя и не особенно обильный, но все-таки кое-какой корм – из прошлогодних семян различных сорных растений; соседние же деревья служат удобным местом для отдыха после далекого перелета. Вот на таких-то местах, служащих как бы станциями на перелетном пути наших птиц, иногда можно наблюдать в дни прилета по утрам (часов до 11–12 дня) громадные стаи зябликов и слышать единственный в своем роде концерт.

Приближаясь в тихое утро к такой «станции», почти уже за версту можно различить необычайный шум, который трудно с чем-нибудь сравнить и который приводит в совершеннейшее недоумение неопытного человека. Приблизившись еще на некоторое расстояние, можно различить среди сплошного трескучего шума более громкие звуки, позволяющие догадаться, что имеешь дело с огромным количеством каких-то птиц, а вскоре, еще приблизившись, явственно уже слышать, что весь этот неимоверный шум слагается из множества зябличьих голосов, «пинькающих» и распевающих свою звонкую песню. Когда подойдешь еще ближе, глазам представляется следующая картина: деревья лесной опушки, еще безлиственные, буквально осыпаны множеством зябликов, из которых каждый или «пинькает», или выкрикивает свою песенку, перелетая время от времени с одного дерева на другое либо гоняясь, играючи, друг за дружкой, при беспрестанном громком «пиньканье». На земле – на проталине – кишит такое же множество этих птиц, утоляющих свой голод; а между деревьями лесной опушки и проталиной в воздухе происходит необычайное движение – слетание и перелетание многих десятков птиц, из которых одни, подкрепив свои силы на проталине, перелетают попеть и отдохнуть на деревья к своим распевающим сотоварищам, другие же, наоборот, натешившись вволю песнями и играми, спускаются снова на ту же гостеприимную проталину покормиться. И это продолжается до тех пор, пока вся шумная пернатая ватага, отдохнув достаточно, перекусив чем бог послал и натешившись песнями, не спохватится, что пора, однако, и честь знать, да и трогаться в дальнейший путь. Тогда вдруг, точно по команде, смолкают «пиньки» и песни, прекращаются игры, и, словно вихрем, снимается вся стая с деревьев и с земли кверху, на воздух и, взяв направление на северо-восток, скрывается в несколько секунд из глаз наблюдателя.

Когда мне впервые привелось быть свидетелем такого явления (до того времени никогда не слыхав и не читав ни о чем подобном) – я был как очарованный! Кто знает громкую и звонкую песню зяблика и любовался ею вблизи летом у себя в саду, тот согласится со мной, что несколько сотен таких песен, одновременно звучащих на небольшом пространстве, ввиду покрытых еще местами снегом полей, должны составить действительно восхитительный и единственный в своем роде концерт!

«Зяблик принадлежит к таким птицам, которые очень привязываются к одному и тому же месту и из года в год свивают свое гнездо на одном и том же дереве и даже в одной и той же развилине, образованной каким-нибудь суком со стволом дерева. Так, я знал одного зяблика, который в течение 4 лет каждую весну, в конце марта, прилетал в один и тот же небольшой садик, расположенный между двумя жилыми домами, и свивал себе гнездо всегда в одной и той же развилине. На пятый год этот зяблик уже не явился – вероятно, погиб во время прилетного (а может быть, и отлетного) путешествия; вместо него в середине апреля появился другой зяблик с самочкой, и эта парочка свила себе гнездо уже на другой березе, в другом конце сада. Узнавал я своего зяблика по песне.

(Для неопытного уха песни всех зябликов звучат на один лад, привычное же ухо всегда легко может найти разницу в песне того или другого зяблика. То же можно сказать и относительно песен многих других птиц.) Что же касается самочки моего зяблика, то трудно сказать, была ли все эти 4 года у него одна и та же самочка или они менялись. Трудно это сказать потому, что у зябликов, как и вообще у большинства наших певчих птиц, поют песню только одни самцы, самочки же только, как говорится, чирикают, то есть издают короткие звуки: призывные, которыми самочка призывает своего самца или детей, предостережения или беспокойства, любви и ласки и т. п., собственно же песен самочки (за немногими редкими исключениями) не поют; природа лишила их этой прекрасной способности»[88].

Гнездо зяблика, представляющее собой вполне мастерскую постройку, имеет почти шарообразную форму и только сверху немного срезано. Его толстые мягкие стенки, сотканные из мелкого зеленого мха, нежных корешков и былиночек, снаружи покрыты лишаями, взятыми с того дерева, на котором помещается гнездо; так что, если глядеть на него снизу, с земли, гнездо это имеет поразительное сходство с небольшим наростом, выросшим на дереве. Если гнездо помещается на березе, то снаружи в него вплетаются и кусочки белых пленочек, снятых с поверхности коры березы. Внутренняя полость гнезда имеет очень мягкую постельку, состоящую из пуха, перышков и шерсти.

Помещается гнездо зяблика обыкновенно на высоте 2–3 сажен над поверхностью земли.

Пока длятся постройка гнезда и высиживание самочкой яиц, самец-зяблик поет почти беспрестанно целый день и ревниво охраняет ближайшую окрестность гнезда от посещений других зябликов. Лишь только он заслышит вблизи песню своего собрата, как тотчас же с яростью бросается в ту сторону, откуда раздалась песня, и изгоняет непрошеного гостя. При этом сплошь да рядом дело оканчивается жестокой дракой между противниками. Нередко можно видеть, как они, разгорячившись, буквально схватывают друг друга за шиворот и, не будучи более в состоянии свободно владеть крыльями, кувырком падают, сцепившись, на землю, после чего, вероятно, опомнившись от падения, обыкновенно разлетаются в разные стороны.

Самочка кладет пять-семь яичек, покрытых на бледно-голубовато-зеленом фоне темными пятнышками и точками. Высиживание продолжается около 14 дней, причем самчик сменяет временами самочку, когда она слетает с гнезда, чтобы покормиться.

Птенчики выкармливаются обоими родителями и получают в пищу исключительно насекомых – по преимуществу гусениц разных бабочек.

По вылете из гнезда молодые зяблики обыкновенно довольно скоро становятся вполне самостоятельными и тогда покидают своих родителей.

Зяблик – птица бойкая, ловкая, умная, но задорная и драчливая; в неволе, в клетке, она редко становится вполне ручной. Где зябликов не обижают, не отпугивают, а напротив, бросают им зерна или крошки хлеба, там они становятся очень доверчивыми и безбоязненно приближаются к человеку. Так, обедая летом на балконе или в саду, можно настолько приручить этих милых птичек, бросая им крошки хлеба, что они будут вертеться около самого стола и даже вскакивать на спинку стула, что мне самому неоднократно случалось видеть.

На воле зяблик целый день в движении и несколько успокаивается лишь в самые жаркие полуденные часы. На сучке во время пения сидит спокойно, стройно вытянувшись кверху; охотно передвигается по сучку плавными движениями в боковом направлении. На земле держится почти горизонтально и двигается вперед весьма грациозно, короткими прыжками, почти не отделяясь от земли, причем нередко «пинькает» или «рюмит», то есть издает своеобразные и довольно громкие звуки, вроде «рю-рю». Впрочем, «рюмит» зяблик очень часто и сидя на дереве. «Рюменье» это раздается преимущественно перед ненастной погодой. Когда после ясной погоды солнце закроется тучами и петухи начнут кричать, возвещая дождь, начинают «рюмить» и зяблики.

Осенью и зимой пищу зяблика составляют главным образом масляничные, а часто и мучнистые семена различных растений, подбираемые исключительно с поверхности земли. С весны же и до конца лета, когда все прошлогодние семена проросли, а новые еще не созрели, зяблик кормится только насекомыми, которых собирает на земле, снимает клювом с ветвей и листьев деревьев и даже ловит иногда на лету.

Питаясь такой двоякого рода пищей, зяблик, с одной стороны, причиняет хозяйству человека некоторый вред, а с другой – приносит пользу. Вредит зяблик преимущественно посевам масляничных семян (льна, конопли и других), которые он подбирает как в полях, так и на грядах огородов и лесных питомников. Лесничему приходится много хлопотать над охранением в питомниках своих посевов хвойных семян (сосны, ели, лиственницы, пихты) от непрошеных гостей.

Пользу же приносят зяблики уничтожением на полях во время весенних и осенних перелетов множества семян сорных растений, а в весенние и летние месяцы – большого числа насекомых, среди которых есть и немало вредных для леса и в особенности для фруктовых садов.

Итак, с одной стороны – вред, с другой – польза. Но если к пользе прибавить еще значение этой птички как украшения и прелестного оживления наших садов, парков, рощ и лесов и, следовательно, как усладительницы подчас весьма несладкой жизни человеческой, то, конечно, чашка весов с пользой, приносимой зябликом, намного перетянет чашку с причиняемым им же вредом. Отсюда, очевидно, вытекает обязанность – беречь, любить и охранять эту милую птичку, простив ей ее невольные (хотя подчас, может быть, и весьма досадные и бьющие несколько по карману) грешки, а не преследовать и истреблять, как это, к сожалению, делают некоторые близорукие (и бессердечные!) лесные и сельские хозяева…

В конце лета зяблики начинают собираться в небольшие стайки, которые мало-помалу все разрастаются, так что к середине сентября встречаются уже стаи по несколько сот штук. Они странствуют по полям, лесам и рощам, посещают большие сады, парки и аллеи, повсюду находя себе обильную в это время года пищу и запасаясь силами к предстоящему далекому путешествию. В последней трети сентября стаи зябликов уже покидают северную Россию, отлетая на более гостеприимный юг.

Зимуют зяблики в южной Европе и северной Африке. Впрочем, единичные экземпляры нередко перезимовывают и в южных, юго-западных и даже западных наших губерниях (например, в Прибалтийском крае).

Прибыв на места своих зимовий, зяблики продолжают держаться теми же многочисленными стаями, какими покинули свою родину, ясно этим показывая, что они себя там чувствуют не дома, а лишь временными зимними гостями. С наступлением на юге весны зяблики-самцы начинают потихоньку налаживать свои песни, как бы вновь им обучаясь, и затем, наладив их как следует, в полный голос, снимаются со своих зимних квартир и с радостным оживлением летят на свой хотя и далекий и не всегда приветливый, но все-таки милый и дорогой сердцу родной Север.

В комнате, в клетке, зяблик встречается не особенно часто. Впрочем, есть специальные любители комнатных зябликов, которые за хорошо поющего зяблика с песней, состоящей, говоря языком птичников, «из очень длинных и сильных россыпей, трелей и многих других подобных колен и штук богатейшей постановки и вообще исполнения»[90], охотно платят по 25 рублей и дороже.

Кормить комнатного зяблика следует смесью семян с прибавкой муравьиных яиц и тертой морковки с толченым белым хлебом. На таком корме у меня зяблик жил 3 года (в большом садке с другими птицами) и чувствовал себя, по-видимому, прекрасно: легко линял, был красив и с марта начинал уже петь полным голосом. Впоследствии я выпустил его на свободу. Отнюдь не следует давать зяблику много конопляного семени, от которого он со временем слепнет.

В северной России (к северу от 56° с. ш.) гнездится и живет летом, в средней же и южной части нашей родины показывается только весной и осенью кратковременным гостем близкий родственник зяблика – вьюрок[91] (рис. VII).

Характером и образом жизни во всем сходный с зябликом, вьюрок резко отличается от него своей очень пестрой окраской: черно-синие (цвета воронова крыла) головка и спинка, белое надхвостье, желто-красные горлышко и грудка, белое брюшко, белые и желто-красные продольные и поперечные полоски на черных крыльях – вот главные краски красивого весеннего оперения вьюрка-самца. В осеннем оперении головка и спинка у него пестрые (черные с бурым). Самочка окрашена сходно с самцом, но только все цвета ее оперения значительно бледнее.

В средней и южной России, как было уже упомянуто выше, вьюрка можно видеть только поздней осенью, когда громадные стаи этих птичек – нередко тысячами в одной стае – перелетают с севера на зимовье в южные страны Европы (в Испанию, Италию, на Балканский полуостров, Кавказ), и ранней весной при обратном пролете на север. Их не трудно узнавать по призывному крику, звучащему вроде протяжного «квээк», который они издают во время полета. Шум от тысячеголовой болтовни громадной стаи вьюрков, остановившейся на кормежку в какой-нибудь роще или в перелеске, бывает слышен иногда за версту и даже больше.

Кормится вьюрок, так же как и зяблик, преимущественно масляничными семенами, весной же и летом – насекомыми. На полях эти птицы очень полезны как истребители множества семян сорных растений.

Вьюрка-самца держат иногда в клетке за его красоту. Кормить его следует так же, как и зяблика. Что же касается до его пения, то оно очень неказисто и состоит из бессвязного набора разных, вовсе не музыкальных, звуков.

На горных лугах Кавказа, выше древесной растительности (до 8000 футов[92] высоты над уровнем моря), живет круглый год еще один близкий родственник зяблика, а также и вьюрка – горный вьюрок. Он значительно крупнее зяблика, сверху темно-бурый, снизу серый, с черным горлышком и очень широкой белой полосой на каждом крыле. Об образе жизни этой птички пока еще известно очень мало.

А ночь выпал снег и подморозило.

Славно стало на улице: везде чистенько-беленько, ни грязи, ни слякоти. Пройдешь, где хочешь – везде твердо и крепко, только снег под ногами похрустывает. А уж как везде красиво! Про лес нечего и говорить: он теперь, что твой хрустальный дворец, сверкает на солнышке. Даже на поле и на выгоне, которые еще вчера своим однообразно бурым цветом сквозь осеннюю «моросю» наводили тоску на душу, сегодня каждая сухая былиночка, уцелевшая на меже или на краю канавы, каждый тоненький прутик, торчащий из земли, каждое корявое деревце, обглоданное скотинкой, стоят нарядные-пренарядные, разубранные, словно царская свита из волшебной сказки: кружевом и лебяжьим пухом, серебром да бриллиантами… На что уж глинистый, поросший кустами репейника, овраг, в который еще вчера чуть не на четвереньках приходилось спускаться, чтобы зачерпнуть студеной водицы из бегущего в нем родника, – и тот сегодня, словно сад с причудливыми красивыми кустами и деревцами, – так разукрасила и изменила бабушка-зима неказистые кусты репейника.

Что это? Да никак на репейнике за ночь распустились новые цветы?! Уж не бабушка ли зима шутку подшутила? Да какие еще красивые цветы-то, куда красивее летних; пестренькие – на одном цветке и красный, и белый, и желтый, и даже черный цвета!..

«Иглик-иглик, пюи-пюи», – защебетали вдруг пестренькие «цветочки» и, вспорхнув стайкой в воздух, сделали круг над оврагом и снова спустились к репейнику, немножко подальше.

Так вот какие это цветочки!

«Пюи-пюи», – раздалось снова поблизости и совсем похоже на щебет канарейки. Это один щегленок отстал от своих товарищей и манит их к себе назад: уж очень, должно быть, по вкусу пришлись ему семена большой пушистой репейниковой головки, на которой он так искусно примостился. Воспользуемся его близостью к нам и полюбуемся на пестренького красавчика.

Что за прелестная птичка! Ростом поменьше воробья[94]; «лицо» (передняя часть головки) ярко-красное, щечки белые, темя и затылок черные, крылья желтоватые, с черными и белыми крапинками по заднему краю, хвостик черный и также с белыми крапинками на кончике, спинка желтовато-бурая, надхвостье белое, грудка и брюшко белые с красновато-бурым налетом, клювик красновато-белый с черным кончиком, ножки буренькие. Совсем картинка! Да и часто же малюют красавца-щегла на картинках: в редкой раскрашенной азбуке не найдется на букву Щ размалеванного (иногда совсем неправдоподобно) щегла.

Щегловка (самочка щегла) такая же нарядная, как и щегол, и только опытные птичники умеют отличать их друг от дружки по более развитым у самчика черным усикам, находящимся при основании клюва, также и красный цвет на «лице» щеглихи не так ярок, как у щегла. Молодые щеглята резко отличаются отсутствием красного и черного цветов на голове и наличием бурых крапинок на груди.

«Пюи-пюи-иглик», – защебетал снова наш сосед-щегол, покончив с вкусной репейниковой головкой и видя, что его товарищи, хотя и откликаются на его призывный крик, но, по-видимому, вовсе не расположены к нему вернуться, вспорхнул и полетел по направлению к ним, издавая во время полета звуки «иглик, пюи, пикли-пикли». Словно большая пестрая бабочка, пропорхнул он мимо нас. Как славно мелькают на солнце его желтые полупрозрачные крылышки!..

За исключением Крайнего Севера, щегол распространен по всей России, включая Крым и Кавказ. У нас, под Петроградом, щеглов водится не особенно много; редко встречаются, осенью и зимой, стайки больше чем из шести-восьми штук. Весной и летом эти птички также не особенно часто попадаются у нас на глаза; но чем дальше на юг, тем щегол становится многочисленнее.

Любимым местопребыванием щегла весной и летом служат местности, в которых группы деревьев, сады и рощи чередуются с открытыми местами. Большого, мрачного хвойного леса (краснолесья) щегол вовсе избегает и всегда предпочитает ему более светлое, уютное и разнообразное чернолесье. В особенности же любит он фруктовые сады, в которых охотно и гнездится, выбирая для своего гнездовья преимущественно грушевые деревья, особенно им любимые.

Щегол – птичка чрезвычайно подвижная, ловкая и изящная во всех своих движениях. Сидя на ветке дерева – всегда высоко и открыто, он держится, как говорится, подобравшись, всегда стройно, красиво и грациозно и вообще производит впечатление, как будто сознает свою красоту.

Характер у щегла чрезвычайно общительный и уживчивый, не только относительно своих братьев-щеглов, но и других птиц например в общей клетке, в комнате; только у кормушки он проявляет некоторую драчливость. Щегол умен, до некоторой степени даже хитер, чрезвычайно понятлив и легко выучивается различным трюкам и фокусам – в неволе, разумеется. Будучи пойман и посажен в клетку, скоро осваивается со своим новым положением, привыкает к хозяину и вообще становится милейшей комнатной птичкой. При надлежащем уходе он может прожить в клетке до 20 и более лет.

Щегол – большой мастер в лазании и лишь немного уступает в этом деле синицам. Он мастерски цепляется снизу к тончайшим древесным веткам, для того чтобы, например, добыть из раскрытой ольховой шишечки лакомые семена или же снять с распустившейся почки какую-нибудь гусеницу или личинку.

Песня щегла довольно громкая, приятная, разнообразная и чрезвычайно веселая и задорная. За свое пение он состоит в большом почете у любителей комнатных птиц. Выразить словами песню щегла довольно трудно; она представляет собой пестрый набор совершенно своеобразных звуков, среди которых постоянно слышится характерное «иглит» или «игли-иглит». Поющий щегол все вертится то вправо, то влево, подобно тому, как это делает канарейка, ретиво поющая на жердочке своей клетки. В неволе щегол поет почти круглый год, на свободе он молчит лишь во время линяния (которое происходит обыкновенно в июле) да еще в очень уж дурную погоду. Морозов и снега наша птичка не боится: в ясные зимние дни его милая задорная песенка звучит почти так же весело, как и в теплые дни мая. Щегловка песен не поет.

Весной, с расцветанием фруктовых деревьев, щеглы приступают к выводам детей. Гнездо помещается обыкновенно довольно высоко на дереве (1½–4 сажени[95]), имеет полушарообразную форму и чрезвычайно искусно соткано из мха, лишаев, тонких корешков, сухих былиночек и паутины. Щегловка несет четыре-пять яичек, голубовато-зеленая или белая скорлупка которых испещрена, преимущественно на тупом конце, красноватыми крапинками и пятнышками. Высиживание продолжается 13–14 дней. Как постройкой гнезда, так и высиживанием занимается только щегловка; щегол же все время ретиво распевает свои песенки, сидя обыкновенно на том же дереве, на котором находится его гнездо.

Молодые щеглята выкармливаются вначале мелкими личинками насекомых, живущими на ветках деревьев, а под конец – размягченными в зобу родителей семенами различных растений.

По вылете из гнезда молодые держатся вместе, под руководством взрослых. Кормятся они личинками насекомых, которые собирают по деревьям, а также семенами мака, льна, конопли и других травянистых растений.

К осени выводки щеглов сбиваются в стаи и начинают вести кочевую жизнь, передвигаясь мало-помалу к югу, на их же место передвигаются с севера новые стаи; затем и эти подаются более к югу, их заменяют еще более северные и так далее. Таким образом, в данной местности почти круглую зиму можно встретить щеглов, из чего, однако, вовсе не следует, что щегол – оседлая птица этой местности, то есть живет в ней безвылетно круглый год. Может быть, некоторые отдельные парочки и остаются то здесь, то там зимовать на своей родине – в особенности в благоприятные годы, когда эти птицы находят для себя достаточно пищи. Впрочем, проследить это довольно трудно.

По мере перекочевки к югу стайки щеглов все растут да растут и достигают иногда к концу осени численности до нескольких сот штук. С наступлением зимы большие стаи начинают понемногу разъединяться, разбиваясь на более мелкие; в конце зимы редко можно встретить стайки больше чем из 10–20 штук. Главными местами кочевки щеглов служат мелкие заросли в полях и садах, огороды и пустыри, заросшие репейником, чертополохом и подобными сорными растениями, которые торчат даже над довольно глубоким снегом и содержат в своих семенных головках обильный и столь любимый щеглами корм. «Зимой, где репейник, там и щегол», – говорят птичники. Когда же семена репейника частью обобьются птицами, частью же разнесутся ветром, щеглы перемещаются на березы и ольхи, где и кормятся семенами этих древесных пород.

С наступлением весны стайки щеглов возвращаются к местам своих гнездовий, разбиваются на парочки и в мае снова приступают к выводу птенцов.

Из приведенного описания жизни щегла легко можно сделать вывод относительно полезности этой птички: она, несомненно, приносит значительную пользу сельскому хозяину уничтожением огромного количества семян весьма злокачественных сорных трав, а также и немалого количества вредных насекомых во фруктовых садах. Сравнительно с этой пользой совершенно ничтожным является тот небольшой вред, который причиняет щегол семенам других хозяйственных растений в небольшой промежуток времени между созреванием этих семян и уборкой их с поля. К пользе же, конечно, нужно причислить и то, что эта милая красивая птичка так прелестно украшает собой нашу природу во все времена года, и в особенности зимой, когда наши поля и сады пустеют и сиротеют, будучи покинуты почти всеми пернатыми певунами. Лесной же хозяин, конечно, также не станет жаловаться на красавца-щегла за некоторый урон, наносимый им ольховым и березовым семенам, тем более что, как мы видели, эта птичка держится больше вне леса.

О щегле как комнатной птице было уже кое-что сказано. Кормить его в клетке следует смешанным семенем и муравьиными яйцами, прибавляя к этому немного тертой моркови с толчеными сухарями (сухим белым хлебом).

Если вынуть из гнезда молодых щеглят, посадить их в клетку и повесить эту клетку на то дерево, на котором находится гнездо, то старики будут прилетать и кормить своих птенцов, пока они не вырастут настолько, что сами уже будут брать корм из кормушки.

Щегла легко выучить подтаскивать тележку с кормом, таскать ведерком воду из питейки, стоящей под клеткой, и разным другим трюкам.

Кто не певал эту песенку? Кто не поминал в ней нашу милую, всеми любимую и всем известную (по крайней мере, по имени) птичку?

Из всех клеток, занятых комнатными певчими птицами, наверное, девять десятых, если не более, придется на долю чижика – маленькой[97], зеленовато-желтенькой птички с черной шапочкой на головке, черным горлышком, черными поясками на крыльях, черным кончиком хвостика и темными продольными черточками на нижних частях брюшка и спинки. Таким красавчиком является самчик-чиж. Чижовка же (самочка) далеко не так красива: у нее нет на голове черной шапочки, а также и горлышко не черное, а желтоватое; зеленовато-желтый цвет значительно бледнее и грязноватее, чем у чижа, и вся она, начиная с головки, испещрена темными черточками. Молодые чижи окрашены почти так же, как и чижовка.

Чижик – птица весьма многочисленная и весьма распространенная; она водится по всей Европе и Азии, повсюду, где только есть лес. В Европейской России чижик встречается от Лапландии до Крыма и Кавказа. На юге и в Крыму он является только зимним гостем – во время своих кочевок, на Кавказе же водится круглый год: весной и летом на горах в хвойных лесах, на зиму же спускается в долины. Любимым местопребыванием чижа являются большие старые хвойные леса, в которых он гнездится и проводит большую часть лета. В чистом чернолесье (лиственном лесу) чижик не любит гнездиться.

Характер у чижика самый милый и привлекательный. Эта птичка всегда бодрая, веселая, смелая, вертлявая; очень ловко лазает и способна висеть вниз головкой на самых тоненьких веточках. Чиж в высшей степени общителен, миролюбив и доверчив. Будучи пойман и посажен в клетку, он через несколько уже часов начинает брать корм и дня через два-три ведет себя так, как будто в клетке и родился. Скоро начинает узнавать хозяина, садится к нему на руку, влетает и вылетает из клетки, легко выучивается разным трюкам и почти круглый день и круглый год поет без умолку свою веселую, бойкую и задорную песенку, подзадоривая ею и других птиц, находящихся с ним в одной комнате или в соседних. Он также легко перенимает песню канарейки, щегла и других своих товарищей по неволе. У меня был чижик, пойманный еще молодым, он так искусно перенял песню весьма недурно певшей самочки-канарейки, сидевшей с ним в одной клетке, что из другой комнаты почти невозможно было отличить, кто поет – канареечка или чижик.

Полет у чижика легкий, довольно быстрый, волнообразный (дугами вверх и вниз). Он не боится перелетать обширные открытые пространства и поднимается иногда при этом на воздух очень высоко. Характерный полет имеет чижик весной, во время гнездования. С песней, звучащей тогда особенно громко и задорно, порхает он и трепещется в воздухе, наподобие бабочки, описывая небольшие круги над вершинами деревьев. Высоко взмахивая при этом крылышками и распустив веером хвостик, он выглядит гораздо большим, чем при обыкновенном полете (подобный же, так называемый «токовой», полет имеют и некоторые другие из наших птиц; нам придется о нем еще не раз упоминать).

Во время полета чижик постоянно издает свой призывный крик, звучащий вроде «тю-ли» или «чи-лик», а пожалуй, даже и «чи-жик», откуда, вероятно, и произошло название нашей птички. Вслед за этим призывным криком следует обыкновенно стрекочущее «треттет» или «треттер-теттет». Из соединения этих же звуков состоит и незатейливая песенка чижика-самца, причем начинается она обыкновенно «тюликаньем» («титюлитюлей»), затем следует на разные лады «треттертет-триттит-трет-рет» и т. д., и все заканчивается особенным хриплым «ээээээээ» («козленье» – на языке птичников), причем птичка уморительно широко раскрывает свой крошечный ротик.

Как только весной распустятся на деревьях почки, чижики приступают к выводу птенцов. Довольно глубокое и толстостенное гнездышко чижика представляет собой чрезвычайно искусную постройку – из тонких прутиков, травы, мха, лишаев и овечьей шерсти; внутри гнезда выстилается мягкая постелька из перышков. Гнездо помещается преимущественно на высокой старой ели, очень высоко над землей (5-12 саженей), и всегда так искусно запрятано между ветками и замаскировано древесными мхами и лишаями, что, даже проследив, на каком суку дерева вьет чижовая парочка гнездо, далеко не всегда и то лишь с большим трудом удается его найти, взобравшись, разумеется, на дерево. Такая трудность обнаружить чижиное гнездо послужила поводом к сочинению басни, будто чижик кладет в гнездо камушек-невидимку и делает таким образом это последнее невидимым; когда же чижата вырастут и вылетят из гнезда, тогда выбрасывается из него и камушек-невидимка, после чего гнездо становится видимым…

Постройкой гнезда занимаются и чиж, и чижовка; высиживает же только одна чижовка – в продолжение 13–14 дней. Нередко парочка чижиков принимается вить гнездо в нескольких местах, пока наконец не остановится на одном каком-нибудь из них.

Чижовка кладет пять-шесть яичек, которые иногда очень разнятся друг от друга, как по величине, так и по окраске; большей частью они бывают окрашены в бледно-голубоватый или зеленовато-голубоватый цвет и испещрены буроватыми крапинками, пятнышками и жилками.

Чижата выкармливаются исключительно насекомыми, преимущественно гусеницами бабочек, которыми птенцы продолжают питаться и в первое время по вылете из гнезда. Пищу взрослых чижей составляют главным образом ольховые семена, а также березовые, еловые и сосновые. Как только созреют семена в ольховых шишечках, чижи тотчас же за них принимаются. Поэтому самые большие стаи этих птиц и встречаются обыкновенно в ольховых рощах (ольшняках), отчего нашего чижа называют также ольховым чижом (в отличие от березового чижа, как называют иногда чечетку, о которой речь будет впереди). Чиж не прочь иногда также полакомиться свежей нежной зеленью молоденьких древесных листочков. В клетке он очень охотно ест салат, мокрицу[98] и другую нежную зелень.

В конце лета чижи появляются небольшими стайками в садах, близ человеческих жилищ. В это время их во множестве ловят (в особенности молодых) во всевозможные ловушки, в которые чижата лезут, что называется, без всякой оглядки. Осенью чижи сбиваются, как и щеглы, в большие стаи (иногда численностью до тысячи и более штук); стаи эти кочуют по ольшнякам и березнякам и продвигаются постепенно на юг. (В окрестностях Петрограда чижи зимой составляют большую редкость.) К началу весны (у нас, на севере, в начале марта) стаи чижиков снова прикочевывают к своим родным лесам, в которых в это время года накрыт для них обильный стол: у еловых шишек, пригретых на деревьях солнечными лучами, начинают раскрываться чешуйки, под которыми скрыты семена, и чижам раздолье лакомиться теперь еловыми семенами, которые они с большим искусством достают из раскрывшихся шишек, прицепляясь к ним своими короткими острыми коготками.

Хотя кочующие стаи чижей и уничтожают огромное количество ольховых, березовых, а также и еловых семян, но, так как этих семян, в особенности ольховых и березовых, родится обыкновенно чрезвычайно большое количество и, несмотря на поедание их чижами (да и другими птицами), семян этих все-таки остается еще более чем достаточно, то вряд ли может идти речь о каком-либо серьезном вреде, причиняемом в этом отношении нашим милым чижиком. Пользу же он приносит несомненную (хотя, может быть, и не особенно большую) уничтожением во время выкармливания птенцов значительного количества вредных насекомых.

В неволе чижик при правильном за ним уходе может жить 10–12 лет. Если же случаи такой долговечности чижика в клетке встречаются довольно редко, то это происходит преимущественно оттого, что его кормят, обыкновенно по незнанию, коноплей. От конопли всякая птица, а также и чиж при неимении свободного движения скоро жиреет, приходит в болезненное состояние и преждевременно оканчивает свою жизнь. Чтобы чижик был здоров, весел и долго жил, нужно давать ему такой же корм, какой был указан выше для щегла (смесь семян, муравьиные яйца и тертая морковь с белым хлебом). Также нужно, чтобы водопойка у него была достаточно широкая, в которой птичка могла бы свободно купаться (что она чрезвычайно любит), и почаще сменять воду.

На крайнем юго-западе Европейской России – в Польше и Бессарабии[99] – водится сходная с чижом по окраске и близко родственная дикой канарейке желтобрюшка[100] (желтозобик, канареечный вьюрок). Главными признаками, отличающими эту птичку (самца) от чижа, являются: отсутствие черного цвета на голове и горлышке и более ярко-желтая окраска всей нижней стороны. Вообще, вся эта птичка является более желтой, чем чижик. Желтобрюшка любит близость человека и охотно гнездится в садах. Песня ее сходна с песней чижика, но звучит громче и красивее.

У нас, в Петрограде, такой птичкой, которую по обычаю выпускают на волю «при светлом празднике весны» (в Благовещение)[102], является преимущественно чечетка. То что именно на долю чечетки выпал жребий служить у нас предметом этого прекрасного обычая, объясняется, вероятно, тем, что в это время года легче всего добыть в большом количестве именно эту, а не какую-либо другую птичку, и притом за дешевую цену.

Еще задолго до праздника Благовещения петроградские птичники запасаются чечетками, которых ловят в окрестностях города в громадном количестве. С наступлением же праздника все эти птичники с самого раннего утра собираются на Щукин двор, на площадку Птичьего ряда, расставляют свои клетки с чечетками (и другими птицами) и распродают их здесь «блюстителям родной старины» (каковыми являются преимущественно лица из купечества). Здесь можно купить чечетку «на выпуск» за 3, 5, 8, 10 копеек и дороже – смотря по покупателю и по количеству вынесенных на рынок птиц. Чем больше добыто птичниками чечеток, тем больше их вынесено для продажи и тем ниже на них цена. В это время года чечетки появляются у нас обыкновенно громадными стаями, и ловкий птичник кроет их иногда на точке сетью, по несколько десятков штук за один раз.

«У деревенской детворы есть целый ряд особых песенок – „веснянок”, приуроченных к благовещенскому выпусканию птичек на волю. Вот одна из них, записанная в симбирском Поволжье:

Самец-чечет в весеннем своем наряде принадлежит к числу красивейших наших птичек: при общей пестро-серой или буроватой окраске и двух светлых поясках на крыльях он имеет красивую малиново-красную шапочку на головке, такую же малиново-красную грудку, розовато-белое брюшко, черный поясок вокруг основания клюва и черные продольные полоски, идущие от клюва через оба глаза. Самочка-чечетка и молодые имеют только малиновую шапочку, грудка же у них лишь слегка розоватая. В неволе, в комнате, красная окраска нашей птички изменяется скоро в буровато-желтую (так же, как это мы видели и у снегиря, щура, клеста и прочих птиц, имеющих на воле красный цвет в своем оперении).

Своим складом и всей фигуркой чечетка очень похожа на чижика, которого, однако, несколько превосходит величиной[104].

Область распространения чечетки чрезвычайно обширна: она захватывает собой холодный пояс обоих полушарий нашей планеты: северная полоса Европы, Азии и Северной Америки, то границы распространения древесной растительности – вот обширная родина нашей птички. Оттуда она спускается поздней осенью громадными стаями (до тысячи и более штук в стае) в южнее лежащие страны, доходя в Европейской России цо Крыма и Кавказа.

Около норвежского города Вадзе (под 70° с. ш., на берегу Ледовитого океана, близ русской границы) и в самом этом городе чечетка составляет летом такое же обыкновенное явление, как у нас воробей, которого она там и заменяет; впрочем, в самом городе не гнездится.

Изредка случается, что отдельные парочки чечеток остаются на лето в некоторых местностях средней Европы (например, местами в Германии и в наших прибалтийских губерниях), где и гнездится.

Чечетка – такой же хороший летун, как щегол и чижик. Также она не уступает им в искусстве лазать и цепляться по тончайшим веточкам деревьев. Красивое зрелище представляет собой покрытая инеем и слегка запушенная снегом плакучая береза, усыпанная несколькими десятками этих красногрудых и красноголовых птичек, хозяйничающих на дереве во всевозможных позах в поисках уцелевших на ветках семян, в особенности, если при этом еще солнце освещает своими лучами столь красивое в своем морозном наряде дерево и копошащихся на нем крошечных пернатых акробатов.

Во время полета и вообще при перепархивании с ветки на ветку чечетка постоянно издает свой призывный крик, звучащий как «чи-чи-чи» или «чет-чет», откуда, конечно, и произошло название этой птички. Эта постоянная болтливость чечетки послужила в народе к сравнению с ней болтливых женщин: «Ишь, растараторилась, словно чечетка!» Также и в песне поется: «Тетки, лебедки, чечетки мои». Когда летит большая стая чечеток, их неугомонное, иногда тысячеголосое «чиканье» и призывное «пиуликанье» (сходное с «чиликаньем» чижика, но более звучное) бывают слышны на очень большое расстояние.

Песня чечетки – такая же незатейливая и неказистая, как и у чижика, но далеко не такая веселая и задорная – состоит все из тех же «чи-чи-чи» да «че-че-че», вперемежку с довольно звучной трелькой, передать которую буквами очень трудно.

Чечетка далеко не такой ретивый и неугомонный певец, как чижик, но в остальном по характеру очень с ним сходна: такая же бодрая, живая, подвижная и ловкая и такая же доверчивая, общительная, миролюбивая и уживчивая с другими птицами. Она, так же как и чижик, восприимчива к обучению разным трюкам, так же легко идет в разные ловушки и почти так же скоро привыкает к клетке, становясь вполне ручной.

Главную пищу чечетки на воле составляют березовые семена, которые она не только обивает с дерева, но и подбирает с земли, когда они к концу зимы пообсыплются с дерева. Вот почему ранней весной чечеток легче всего найти на проталинах под березами (также под ольхами), куда эти птицы спускаются иногда большими стаями, так что на проталине иной раз, как говорится, из-за птиц живого места не видно. От этой же преимущественной любви к березовым семенам произошло и название березовый чиж, которое иногда дают этой птичке.

Гнездо чечетки на ее далекой северной родине помещается обыкновенно на низкорослой березке, невысоко над землей; оно искусно свито из тоненьких прутиков, травок, мха, лишаев и выложено внутри мягкими перышками. Птенцы выкармливаются исключительно различными насекомыми.

С наступлением осени чечетки сбиваются в стаи и начинают вести кочевую жизнь по березнякам, подвигаясь постепенно на юг. При этом нужно заметить, что стаи чечеток появляются у нас в разные годы далеко не в одинаковом количестве: иногда их прилетает великое множество, в другие же годы – лишь весьма немного. Вероятно, это зависит от большего или меньшего урожая березовых семян на родине этих птиц. Также весьма интересно, что в некоторых местностях (как, например, у нас, в окрестностях Петрограда) осенью обыкновенно встречается не особенно много чечеток, в конце же зимы и в начале весны – на обратном пролете на север – чечетки пролетают и временно останавливаются у нас погостить, большей частью в громадном количестве. В других же местностях – как раз наоборот: осенью много летит чечеток, а весной мало. Происходит это оттого, что птицы возвращаются осенью на север большей частью не теми же путями, по которым отлетают на юг.

В комнате чечетка может жить довольно долго – 7–8 лет. Корм ей нужно давать такой же, как и ее близким родственникам – щеглу и чижику. Необходимо только заметить, что чечетки прилежно поют лишь в одиночных клетках, в общем же садке с другими птицами они поют мало.

Среди обыкновенных чечеток, а иногда и отдельными стайками появляется у нас время от времени белая чечетка[105]. Она вся гораздо светлее (белее) обыкновенной чечетки: нижняя ее сторона, начиная от горла, белая, с сильно выраженной карминно-розовой окраской зоба и груди и черноватыми черточками на боках. Надхвостье чисто-белое, с прекрасным розовым оттенком. Эта чечетка гнездится лишь на самом Крайнем Севере (по границе лесной растительности и тундры); зимой не спускается южнее средней России. По образу жизни эта птичка не отличается от обыкновенной чечетки.

На горах Кавказа водится особый вид – горная светлая чечетка[106] которая также отличается более светлой окраской.

О птичках наш поэт даже и не упоминает; да, и прав он: их сменили всевозможных сортов кобылки да кузнечики, которые летом день и ночь, «не смолкая, на поле стрекочут». Пернатые же певуны, с тех пор как повывели своих птенчиков, умолкли один за другим и только по ранним утрам да перед закатом солнца попискивают да тихонько посвистывают кое-где по кусточкам. Впрочем, есть одна птичка, которая среди этой всеобщей тишины, в самое жаркое полуденное время, распевает еще иногда целыми часами свою громкую и чрезвычайно красивую песню. Песня эта имеет – по крайней мере, для моего слуха – особенную прелесть из-за какого-то присущего ей грустного оттенка. Птичка, поющая эту песенку, и есть коноплянка (шлиреполов, как ее большей частью называют птичники). Хотя я и часто, и подолгу слушал пение коноплянок на воле, да и в клетках у меня не мало их перебывало, тем не менее положительно затрудняюсь передать словами, хотя бы приблизительно, песню этой птички, состоящую из смешения красивых флейтовых звуков с каким-то особенным, свойственным одной только коноплянке, щебетанием. Скорее всего вы услышите коноплянку где-нибудь неподалеку от селения, где возделанные поля перемежаются с кустарниками, мелкими полевыми лесочками и выгонами. Такие места составляют ее любимое местопребывание. Поющая птичка сидит большей частью на сухой ветке куста, или на жерди забора, или же на крыше какого-нибудь полевого строения – сарая, овина. Нередко рядом или поблизости друг от друга сидят два, три и более певца и как бы состязаются в искусстве пения. Коноплянка также нередко поет свою песню и во время перелета с одного поля на другое, подобно тому, как это делают жаворонки.

Весной и в первой половине лета коноплянка (самец) является очень хорошенькой птичкой: темя и грудка ее окрашены в превосходный малиново-красный цвет; головка серая; горлышко буровато-белое, с продольными темно-серыми крапинами; брюшко беловатое; спинка коричневая; надхвостье беловатое, с темными пятнышками; крылышки пестрые, с белыми, черными и коричневыми каемками и полосками; хвостик черноватый, с белыми продольными полосками. Малоопытные люди нередко путают при первом взгляде самцов коноплянки с самцами чечетки из-за красной окраски темени и грудки у обеих птичек. Но при внимательном осмотре чечетку тотчас же выдает черный поясок вокруг клюва; притом же клюв у коноплянки значительно толще и грубее, и вся она покрупнее[108] чечетки. Самочки и молодые коноплянки не имеют красной окраски; в остальном же они окрашены довольно сходно с самчиком, который к концу лета после линяния также теряет свою красноту и снова получает ее лишь к следующей весне.

Коноплянка встречается по всей Европейской России, за исключением Крайнего Севера. Она водится также и на Кавказе, где летом поднимается для гнездования высоко в горы (до 10 000 футов[109] над уровнем моря), с приближением же осени спускается в долины на зимовку[110]. В Крыму коноплянок также можно встретить круглый год и преимущественно в степной части полуострова, вблизи хуторов.

Характер у коноплянки чрезвычайно симпатичный. Это милая, добрая, умная, доверчивая и чрезвычайно общительная птичка. Парочки коноплянок в противоположность большинству других птиц остаются неразлучными круглый год. Также, во время гнездования, несколько парочек мирно уживаются поблизости одна от другой, что весьма редко можно встретить у других, даже родственных ей, птиц.

К выводу детей коноплянка приступает довольно рано – в конце апреля или в начале мая – и делает большей частью два вывода за лето. Гнездо помещает охотнее всего в каком-нибудь густом, отдельно стоящем неподалеку от лесной опушки, кусте, также в живых изгородях, кустах смородины и крыжовника – по садам. Внутри старых больших лесов коноплянка никогда не гнездится. Свивает гнездо из весьма разнообразного материала, смотря по тому, что легче найти. Преимущественно же для этого служат тонкие прутики, корешки и стебельки трав, вереск и т. п., причем во внутренние стенки гнезда помещается более тонкий материал, снаружи же погрубее; сама же постелька выстилается животной шерстью, растительными волокнами, с небольшой примесью конских волос. Самочка кладет до пяти – шести яичек – при первом выводе и не более четырех – при втором. Яички эти окрашены в беловато-голубоватый или зеленоватый цвет и покрыты красными и бурыми крапинками и пятнышками. Самочка высиживает одна (в течение 13–14 дней); выкармливать же птенцов помогает самчик, причем птенцы получают в пищу различные семена, предварительно размягченные в зобу родителей.

Осенью – обыкновенно уже в августе, после линяния – коноплянки сбиваются в стаи, достигающие иногда численности до ста и более штук, и передвигаются к наступлению зимы в более южные широты, не забираясь, впрочем, слишком далеко. Так, много этих птиц перезимовывают уже в Киевской губернии. Даже в средней России то здесь, то там можно встретить иногда зимой коноплянок, в особенности в мягкие зимы. Возвращаются эти птички на родину, к местам своих гнездовий, ранней весной – к середине или в конце марта – и тотчас же дают знать о своем прибытии своей милой песней. Вообще, коноплянка поет почти круглый год, за исключением лишь конца июля или первой половины августа, когда происходит ее линяние.

Пищу коноплянки составляют семена разных сорных трав, а также капустные, репные, маковые, конопляные и другие семена различных огородных растений. Если эта птичка таким образом и причиняет некоторый урон огородным и полевым растениям, то, с другой стороны, она с избытком покрывает этот урон – уничтожением множества семян вредных для полевого хозяйства сорных трав – и, конечно, не должна быть причисляема к числу вредных птиц.

У любителей комнатных птиц коноплянка состоит в большом почете. И действительно, по своему милому нраву и прилежному, прекрасному пению она вполне того заслуживает. Из всех наших вьюрковых птиц коноплянка, несомненно, наилучший певец. Хотя она и уступает несколько зяблику в звонкости своего голоса, но зато много превосходит его разнообразием и обширностью своей песни. Коноплянка может также перенимать песни других птиц: зяблика, щегла, канарейки, жаворонка и даже, отчасти, соловья. Беда только, что при этом перенимаются нередко также и дурные звуки, так что певца-коноплянку не следует помещать в одну комнату с плохими певунами.

Корм коноплянке следует давать такой же, как и щеглу. При хорошем уходе эта птичка может прожить в комнате до 10 и более лет. Она, в противоположность чечетке, охотно и много поет также и в общем садке – с другими птицами; нередко поет и вечером при огне.

Самой ранней весной (под Петроградом в последней трети марта), когда березы еще и не думали просыпаться от своего зимнего сна, когда местами лежит еще снег, а из лесных и садовых пернатых певцов в прилете находятся одни только зяблики, – в это время нередко обращает на себя внимание человека, прогуливающегося по дорожкам парка или большого сада, одна птичка. «Жжрррррри…» – раздается вдруг над головой, как-то картаво и громко, так что невольно поднимешь кверху глаза: на одной из верхних веток дерева сидит неподвижно птичка, покрупнее воробья[112], и если при этом случайно лучи солнца освещают вершину дерева, а вместе с тем и сидящего на нем странного музыканта, то можно рассмотреть, что птица, производящая такой немузыкальный звук, почти сплошь окрашена в желтовато-зеленый цвет. Имея же при себе бинокль, можно, отойдя несколько шагов от дерева, рассмотреть и более подробно оперение этого пернатого существа, называемого зеленушкой (и другими приведенными в сноске именами). Передний край крыльев у нее лимонно-желтого цвета; середина крыла, щеки и затылок пепельно-серые; задний край крыльев, их концы и кончик хвоста черные; нижняя часть брюшка белая; довольно толстый (как у воробья) клюв; лапки красновато-серые; все остальное окрашено в желтовато-зеленый цвет. Это окраска самца. Самочка окрашена сходно с самцом, только все цвета у нее менее чисты и вместо желтовато-зеленого общего цвета – оливково-зеленый. Молодые зеленушки при общем серовато-оливковом оперении испещрены на спинке, и в особенности на грудке, продольными бурыми черточками.

За исключением Крайнего Севера, зеленушка водится во всей Европейской России, с Кавказом и Крымом включительно. Под Тифлисом[113], зимой, она одна из самых обыкновенных птиц. Зеленушка далеко не так многочисленна, как, например, зяблик, чиж, щегол и другие родственные ей птицы; она везде встречается в умеренном количестве. В окрестностях Петрограда она попадается не часто, хотя и не составляет редкости.

Любимыми местами обитания зеленушки являются плодородные обработанные местности, где небольшие лесочки перемежаются с полями, лугами, садами или парками. Больших сплошных лесов, в особенности краснолесья, зеленушка избегает: ее лишь изредка можно встретить в лесу – в перелетное время, весной, и то обыкновенно близ опушки.

В большинстве местностей России зеленушка – птица перелетная, то есть отлетающая на зиму в более южные края, за исключением разве лишь южных губерний, где некоторые из этих птиц остаются и на зиму. Встречающиеся зимой в средних губерниях (также иногда и под Петроградом) немногие зеленушки – несомненно более северного происхождения, задержавшиеся у нас на зиму при своем осеннем пролете на юг. В особенности эти птицы часто задерживаются на зиму там, где по открытым местам растет много можжевельника. В густых кустистых деревцах этого вечнозеленого хвойного растения зеленушки находят для себя хороший приют на ночь и в зимнюю непогоду; ягоды же можжевельника составляют им хороший и весьма любимый ими корм.

Несмотря на свой несколько неуклюжий вид, зеленушка – весьма бодрая и шустрая птичка. Летает она довольно легко и быстро, волнообразными линиями (то вверх, то вниз); по земле скачет также довольно ловко. Правда, сидя на дереве, она держится обыкновенно не особенно грациозно и распухливает свои перышки, но иногда так подберется и вытянется, что ее сразу даже и не узнаешь.

Песня у зеленушки неважная, хотя слушать ее – ранней весной, когда, кроме зябликов, нет почти других певцов – все-таки весьма приятно. Поется эта песня очень неторопливо и звучит вроде «вид-вид-вид, вед-вед, вюд-вюд, гиррр» (трелька), опять «вид-вид, вюд-вюд», а в промежутках время от времени вставляется то характерное картавое «жжрррриии», о котором упоминалось выше и по которому еще издали можно узнать зеленушку. Изредка между зеленушками встречаются пересмешники, весьма недурно подражающие голосам других птиц. Поющая зеленушка сидит обыкновенно высоко на дереве.

По характеру зеленушка – птица недоверчивая и осторожная, хотя там, где чувствует себя в безопасности, позволяет человеку подходить к себе довольно близко.

Пищей зеленушке служат по преимуществу масляничные семена, а также семена разнообразных сорных трав. Она подбирает их на манер зяблика с земли. Когда же снег покроет землю – обивает семена с деревьев, а также идет за можжевеловыми и рябиновыми ягодами. В особенности же зеленушка любит конопляное семя, и в местностях, где возделывается конопля, эта птичка может причинять весьма чувствительный вред. Впрочем, этот вред, по всей вероятности, вполне покрывается той пользой, которую приносит зеленушка уничтожением большого количества семян сорных растений, так что, в конце концов, она также не должна быть причисляема к числу вредных птиц.

Зеленушка делает большей частью два вывода птенцов – в мае и июне. Гнездо помещается обыкновенно на высоте 8-10 футов[114] над поверхностью земли, в развилине из двух толстых суков или вплотную к стволу дерева. Материал для гнезда берется весьма разнообразный; преимущественно для этого служат тонкие прутики, корешки, сухие травки и былиночки, мох, лишаи, клочки шерсти, конский волос и т. п. Самочка несет четыре-шесть яичек, испещренных по голубовато-белому или серебристому фону красными и бурыми пятнышками и точечками. Высиживает их она одна в течение около 14 дней; самчик же приносит ей в это время корм. Во все время кладки яиц и высиживания зеленушка-самец ретиво распевает свои немудреные песенки поблизости от гнезда и время от времени проделывает свой токовой полет (подобный тому, о котором упоминалось в очерке о чиже): взлетает с песней по косому направлению на воздух; поднимает кверху крылышки так высоко, что они почти касаются друг друга своими кончиками; колеблется таким образом в воздухе некоторое время то в ту, то в другую сторону; делает несколько небольших кругов и затем снова медленно опускается большей частью на то самое дерево, с которого поднялся.

Птенчиков своих зеленушки выкармливают размягченными в зобу семенами, причем более крупные из семян и покрытые жесткой скорлупкой предварительно обшелушиваются.

По вылете из гнезда молодые первого вывода недолго остаются при родителях, которые вскоре все свои помыслы обращают на вторичный вывод птенцов. С наступлением же осени молодые зеленушки снова соединяются со взрослыми и начинают стайками вести кочевую жизнь – по полям, садам, огородам и конопляникам. При этом они нередко смешиваются со стайками зябликов, коноплянок, полевых воробьев и других родственных им птиц. С наступлением холодов стайки зеленушек отлетают на юг, откуда ранней весной снова возвращаются на родину – к местам своих гнездовий.

Зеленушку часто держат в комнате, в клетке, к которой эта птичка скоро привыкает и становится совершенно ручной. Она тоже легко выучивается, подобно чижу, щеглу и чечетке, различным трюкам. Кормить ее следует так же, как щегла и коноплянку. Изредка можно давать ей конопляное семя (но понемногу, иначе птица быстро зажиреет и пропадет). Также полезно давать время от времени молодую зелень – салат, мокрицу и другую.

Не потому ли получила эта птица название дубоноса, что своим здоровенным клювом она может с легкостью раскалывать не более и не менее, как вишневые косточки и затем лакомиться заключающимися в них зернышками? Зернышки эти составляют самую любимую пищу дубоноса. Щелканье этой птицей вишневых косточек бывает иногда слышно шагов за тридцать. Несмотря на свою неуклюжую коренастую фигуру, при довольно крупных размерах[116], и на свой безобразно толстый клюв, дубонос-самец является все-таки красивой птицей благодаря своему разноцветному пестрому оперению: головка у него желтовато-бурая; шея пепельно-серая; горлышко, узкий поясок вокруг клюва, продольная полоска через глаз черные; грудка и брюшко светло-красно-бурые; спинка шоколадно-бурая; крылья блестяще-синевато-черные с широким белым зеркальцем на плече; хвост темно-бурый с белой каймой на конце; клюв голубоватый или буроватый с черным кончиком; лапки мясного цвета. Самочка окрашена сходно с самцом, но все цвета у нее менее чисты. В оперении молодых дубоносов преобладает желтовато-бурый цвет, и они испещрены – в особенности на грудке и брюшке – поперечными черточками, имеющими форму молодой луны.

Дубонос принадлежит только средней (умеренной) полосе Европы, из которой на зиму улетает в более южные широты. На севере он не водится. В Петроградской и Казанской губерниях дубонос принадлежит уже к числу редких гнездящихся птиц; в Киевской губернии он весьма обыкновенен; в Крыму гнездится в небольшом количестве в горах и зимует на Южном берегу. На Кавказе дубонос водится круглый год: лето проводит невысоко в горах, где и гнездится; на зиму же спускается в долины. Осенью и зимой, во время перелетов, дубоносы держатся обыкновенно небольшими стайками (штук около десяти в стайке).

Любимым местопребыванием дубоноса весной и летом – до созревания вишен и гороха – служит чернолесье с высокими деревьями, где он обыкновенно и гнездится.

Дубонос – птица чрезвычайно осторожная. При приближении к нему человека (в особенности с ружьем, которое он хорошо знает и которого очень боится) тотчас же искусно скрывается в густой листве дерева и сидит в ней совершенно смирно, так что увидеть его тогда на дереве чрезвычайно трудно.

Песня этой птицы весьма неказиста и состоит из повторения и варьирования на разные лады призывных, протяжных звуков «ци» и «цит» и звучит очень жестко и резко. Такую свою песню самец поет иногда целыми часами, причем сильно вертится своим неуклюжим телом во все стороны.

Любимую пищу дубоноса составляют, как было уже упомянуто выше, зерна вишневых косточек, причем самая мякоть вишни отбрасывается в сторону. Кроме того, он лущит также весьма охотно зеленый горох на огородных грядах. Поздней осенью эта птица охотно лакомится ягодами рябины, то есть собственно не самими ягодами, а заключающимися в них зернышками, мякоть же бросается на землю (точно так же, как это делают снегири и щуры). Кроме того, дубонос нередко ощипывает у деревьев цветочные почки за неимением лакомой пищи. Летом он иногда также охотится за насекомыми; довольно искусно ловит на лету майских жуков, которых затем поедает по частям на ветке дерева, предварительно отщипнув и бросив неудобоваримые лапки и жесткие крылья жука.

Дубонос гнездится большей частью один раз в лето. Довольно большое гнездо его помещается то низко, то высоко на дереве, внешняя поверхность состоит из прутиков, далее следуют тонкие корешки, стебельки и листья трав, также древесный мох и лишаи. Внутренние стенки выкладываются самыми тонкими корешками, иногда также щетиной и овечьей шерстью и, немного, конскими волосами. Гнездо имеет полушарообразную форму, хотя снизу и выглядит довольно плоским. Самочка кладет в него три-пять яичек бледно-зеленоватого цвета, с большим или меньшим голубоватым, а иногда и желтоватым, оттенком; толстый конец яйца слегка покрыт серыми пятнышками и жилками. Высиживанию помогает также и самец, который в полуденные часы сменяет на гнезде самку, слетающую в это время покормиться. Птенцы выкармливаются сначала насекомыми, а затем, когда подрастут, – различными мягкими семенами, особенно молодым зеленым горохом, если таковой можно добывать поблизости. По вылете из гнезда молодые дубоносы еще долго держатся при родителях, которые их охраняют и продолжают кормить, пока у птенцов не окрепнет достаточно клюв.

На огороде и во фруктовом саду дубонос может проявлять иногда весьма нежелательную для человека деятельность. Фруктовые деревья, с которых эта птица ощипывает весной цветочные почки, и в особенности вишневые деревья, с которых небольшая стайка дубоносов в короткое время очищает все ягоды, сильно страдают от этой птицы. Дубонос является тем более нежелательной в садах птицей, что он чрезвычайно прожорлив и имеет привычку возвращаться на одно и то же вишневое дерево или на одну и ту же гряду гороха, пока на первом не останется уже ни одной вишенки, а на последней – ни одного стручка, разве только выведенный из терпения хозяин сада подстрелит его раньше из ружья. И это, к сожалению, единственное верное средство избавиться от посещения непрошеного и столь убыточного гостя, потому что дубонос не боится никаких пугал и даже скоро привыкает к холостым ружейным выстрелам. Вред, причиняемый дубоносом плодоводству, значительно превышает ту пользу, которую приносит эта птица уничтожением известного количества насекомых во время выкармливания птенцов.

В клетке дубоноса держат редко. Хотя он скоро привыкает к неволе и становится вполне ручным, но весьма опасен тем, что, рассердившись, наносит жестокие удары во все стороны своим сильным клювом. Маленьким птичкам, посаженным с ним в одну клетку, нередко причиняет смертельные раны и даже человеку весьма чувствительно может поранить мягкую часть руки (что я однажды испытал и на самом себе).

При надлежащем уходе и соответствующем корме (репейное, льняное, подсолнечное семя, овес и т. п., а также тертая морковь с сухарями) дубонос может прожить в клетке много лет.

По всей России, от Архангельская до Крыма и Кавказа включительно, водятся два вида воробьев: домашний[117] и полевой[118]. Оба этих вида довольно существенно отличаются друг от друга и почти одинаково многочисленны и обыкновенны. Домашний воробей особенно многочислен и обыкновенен в городах, полевой же – в деревнях, селах и пригородах. Я уверен, что многие из моих читателей, прочтя эти строки, подумают: «Вот тебе и раз! Уж какую другую птицу, а воробья-то, казалось, я твердо знал, и вдруг, извольте видеть – полевой и домашний!»

Да-с, многоуважаемый читатель, хоть мне и очень жаль, что я смутил вашу твердую уверенность в знании воробья, но тем не менее – «лучше поздно, чем никогда». Мы так мало всматриваемся в окружающие нас предметы и явления, что ходим как слепые и глухие среди того богатства, разнообразия и красоты, которыми окружил нас Создатель мира. Не подумайте, однако, что я намерен воспевать здесь красоту воробья: нет, это только так, к слову…

Уметь различать обоих наших воробьев следует не потому только, что это интересно и что как-то совестно образованному человеку не уметь различать самых близких к нему птиц, но и потому, что это умение имеет также и некоторое практическое значение. Достаточно будет, например, сказать, что один из наших воробьев, а именно домашний, большой лакомка до ягодных плодов и семянных всходов, другой же – полевой – почти не трогает ни тех ни других.

Для того чтобы научить отличать домашнего воробья от полевого и наоборот, я не стану вдаваться в тонкости описания пернатой одежды того и другого, укажу лишь на те, самые характерные, приметы, по которым я при самом беглом взгляде тотчас же узнаю, какой воробей находится предо мной: если у моего воробья имеются две белые полоски на крыльях, а также по черному пятну на белых щеках и вокруг шеи белый ошейник, то, значит, это воробей полевой. Будет ли это самчик или самочка – трудно сказать, так как у полевого воробья самец и самка окрашены почти одинаково (у последней только черное пятно на щеке несколько меньшей величины). Затем, полевой воробей немного поменьше ростом и поскладнее домашнего[119]. Вообще, он представляет собой несколько уменьшенное и более изящное, так сказать, издание домашнего воробья-самца, с которым окрашен очень сходно: у обоих те же цвета в оперении (белый, серый, черный и коричневый), распределенные почти одинаково, и только, как было уже сказано, у полевого имеются черные пятна скобочкой на щеках, у домашнего же их не имеется. Что же касается самочки домашнего воробья, то она, в общем, вся серая, с некоторой пестриной и светлой полоской через глаз (вроде брови). Итак, если вы видите перед собой воробья в общем серого – это будет самочка домашнего воробья; если перед вами пестрый воробей с черными пятнами на белых щеках, белым ошейником и двумя белыми полосками на крыльях, это будет полевой воробей (самчик или самочка), если же пестрый с гладкими щеками, без белого ошейника и с одной белой полоской на крыле, то это – самец домашнего воробья.

При первом же удобном случае присмотритесь и увидите, как просто и нетрудно научиться различать наших воробьев и как вам будет приятно этого достигнуть. Со временем вы найдете и другие, более мелкие, отличительные признаки домашнего и полевого воробьев (как, например, буровато-серую шапочку на голове у первого и красно-бурую у второго, отчего полевого воробья называют также красноголовым). Но я не стану более утомлять вас перечислением этих мелких признаков, а перейду к описанию характера и образа жизни этих неразлучных пернатых спутников человека. При этом речь поведется об обоих воробьях, так как они имеют слишком много общего между собой; местами же, где это будет нужно, будем их различать и делать сравнения.

Сопутствуя всюду человеку и живя с ним, может быть, уже многие тысячелетия, что называется, бок о бок, воробей естественно отразил в своем характере влияние столь близких отношений с умным, но в то же время и весьма коварным «царем природы». Это птица необычайно тонкого ума, в высшей степени наблюдательная и сообразительная. Почти ручная и домашняя – с одной стороны, с другой – строгая и дикая в такой степени, что редко какую птицу так трудно изловить в какие бы то ни было ловушки, как воробья. Недаром и в пословице говорится, что «старого воробья на мякине не проведешь». Если же как-нибудь и удастся его поймать, то очень трудно приучить к клетке и заставить примириться с ней. Впрочем, молодой воробышек, взятый из гнезда в то время, когда у него над ушами торчит еще пушок, приручается очень легко и сильно привязывается к своему хозяину.

Также весьма характерной чертой воробья является его нахальство, соединенное в то же время с необычайной осторожностью и осмотрительностью. Нужно видеть, например, домашнюю воробьиху, когда она скачет по накрытому на балконе обеденному столу с целью набить себе зоб кусочками булки, хлеба, сыра и прочей снедью, чтобы снести все это своим птенчикам: скачет, а сама глаз не сводит с человека, смирно сидящего на том же балконе и следящего за ней глазами. Какой лукавый, проницательный у нее взгляд! Кажется, в глазах у тебя читает, какие твои намерения…

Весьма характерна также для воробья его чрезвычайная болтливость. Нет другой птицы, которая столько бы шумела, как воробей. Кричать, ссориться, горланить из-за всякой безделицы – без этого воробью никак невозможно. Даже молодые птенцы в гнезде – и те почти целый день пищат в противоположность птенцам других птиц, которые в гнезде обыкновенно держатся весьма молчаливо. Ссоры у воробьев особенно часты и шумны ранней весной, когда начинаются разбивка зимних стай на парочки и оспаривание мест для гнездовья. Господи, что тут только творится! Шум, гам, крик, гонки друг за дружкой, драка, хватание друг друга «за шиворот». Иногда вся ссорящаяся на дереве компания летит с неимоверным гамом на землю, где ссора обыкновенно и оканчивается жестокой взаимной потасовкой, после которой буяны разлетаются в разные стороны с тем, чтобы через некоторое время снова затеять ссору на другом месте.

За исключением самого крайнего севера Европейской и Азиатской России, воробей повсюду является птицей оседлой, то есть круглый год держится на одном и том же месте, предпринимая только ежедневные вылеты в окрестные поля, гумна, огороды, конопляники и т. п., на ночь же всегда возвращается домой, во двор, на котором гнездится.

Полевой воробей большей частью откочевывает весной в речные долины, поля, рощи, где гнездится в дуплистых деревьях или под крышами полевых построек и проводит все лето и осень; с наступлением же зимы прикочевывает с прибылыми молодыми к человеческим жилищам – в селения, деревни, к окраинам городов, где и держится всю зиму, прокармливаясь около человека. В больших городах полевой воробей почти не встречается, за исключением только обширных садов, где его можно иногда встретить рядом с домашним воробьем. В Петрограде полевой воробей иногда попадается на улицах, во время суровых и снежных зим. Итак, сельские и пригородные жители могут часто – в особенности зимой – наблюдать совместно оба вида воробьев, городским же жителям приходится большей частью иметь дело с одним лишь домашним воробьем.

Воробьи: 1 – домашний; 2 – полевой

Насчет воробьиного голоса вряд ли нужно особенно распространяться. Кто не знает этих неугомонных «чив-чив», «чим-чим», «тере-ре-ре» и тому подобных воробьиных звуков. Впрочем, и к этим мало музыкальным звукам ухо прислушивается даже с некоторым удовольствием в ясные февральские дни, когда начинающее уже пригревать солнышко распускает в капли залежавшийся снег на крышах и в то же время будит в маленьких воробьиных головках смутные грезы о будущем празднике весны. В марте же и в апреле – в самый разгар гнездования – от господина воробья можно услышать даже нечто вроде небольшой трельки, звучащей довольно недурно и имеющей некоторое, правда весьма отдаленное, сходство с отрывком трели жаворонка, собственно же пения – настоящего, заправского пения – у воробья не имеется, а есть только торопливое, несуразное «чирканье» да «чимканье». У полевого воробья соответственно его более изящной внешности и голос звучит нежнее – не так жесток и груб, как у домашнего; а призывный его звук – когда, например, полевой воробей, отставший от своей стаи, призывает ее, сидя на вершине высокого дерева, – так этот звук даже совсем почти не имеет воробьиного характера, а скорее похож на призывный крик щегла.

Оба воробья, как полевой, так и домашний, начинают весной очень рано вить гнезда, когда не только еще березка не начинала зеленеть, но и травка-то еще на припечных местах не показывалась (под Петроградом в начале апреля и даже в конце марта). Гнездо домашний воробей устраивает обыкновенно в укрытиях: под крышей, за карнизами окон и домов, под отставшей обшивкой домовых стен и т. п., а также в дуплах деревьев, ласточкиных гнездах, скворечницах и разных других укромных уголках, безопасных от посещения домашней кошки – злейшего врага домашнего воробья. Воробьиное гнездо обыкновенно представляет собой грубую, неискусную постройку – кучку разного натасканного отовсюду хлама: соломинок, мочалочек, сухих травинок, перышков, тряпочек и т. п. Среди этой кучки обмято и выкруглено небольшое углубление, слегка выстланное перышками и конскими волосами. Изредка случается, что воробей, не найдя подходящего закрытого помещения, устраивает свое гнездо и открыто, например, между стволом и суком какого-нибудь дерева; в исключительных же случаях даже подвешивает его к концам древесных ветвей, и тогда, конечно, гнездо представляет собой уже не кучку хлама, а более или менее искусную постройку, прикрытую сверху и имеющую сбоку летное отверстие.

Полевой воробей также помещает свое гнездо всегда в укрытиях, по преимуществу в древесных дуплах. (В парке Лесного института полевые воробьи охотно гнездятся в домиках, поставленных на деревьях, – для синиц, скворцов, мухоловок и других дуплогнездовиков.)

Самочка воробья несет на каждый вывод по пять-шесть, а иногда и до восьми яичек, среди которых нередко встречаются весьма разнообразной окраски и рисунка, преимущественно же красновато-белые, испещренные бурыми и пепельно-серыми пятнышками, крапинками и точечками. Яйца полевого воробья имеют несколько меньшую величину, чем домашнего. При благоприятной погоде к середине апреля (а на юге в конце марта) на воробьином гнезде можно найти уже полную кладку. Высиживанием занимаются попеременно как самочка, так и самчик, и через 13–14 дней уже вылупляются молодые воробышки.

Выкармливание птенцов производится почти исключительно насекомыми – преимущественно гусеницами бабочек и личинками мух и жуков. Той же самой пищей кормятся в это время и взрослые.

Когда молодые воробьи вылетают из гнезда, взрослые в течение 8-10 дней держатся при них, продолжая их прилежно выкармливать, а затем приступают ко второму выводу. За вторым выводом почти обыкновенно следует еще и третий, иногда же, на юге, даже и четвертый. Таким образом, пара воробьев производит в течение лета весьма многочисленное потомство.

Молоденькие воробышки-подлетки являются чрезвычайно милыми и симпатичными созданиями; можно подолгу любоваться на них в саду или на дворе, особенно когда их кормят родители. Вот скачет большими прыжками по усыпанной песком садовой дорожке старая воробьиха с озабоченным видом, стройно вытянувшись и высоко неся свою голову. Вокруг нее – справа, слева и сзади – то прыжочками, то припархивая, поспешает с беспрестанным «чивканьем» ее пухлая желторотая детвора. Едва успела почтенная мамаша ловким движением поймать пролетавшего мимо мотылька, как уже она атакована своими неотступными детками, которые с распущенными трясущимися крылышками и широко раскрытыми желтыми ротиками с криком осаждают ее со всех сторон, пока злосчастный мотылек не исчезнет безвозвратно в горлышке какого-нибудь счастливца.

Где много гнездится воробьев, там обыкновенно молодые из разных гнезд соединяются в общие стайки. Рассядется такая стайка по кустам, вдоль садовой дорожки под присмотром какого-нибудь старого воробья и чирикает себе беззаботно и весело. Остальные же взрослые воробьи промышляют для своей детворы корм. То и дело подлетает то один, то другой из них, неся в клюве что-нибудь съестное для своих деток. Старый же воробей-гувернер находится безотлучно на своем дежурстве и, сидя на какой-нибудь выдающейся ветке, внимательным глазом следит по сторонам, чтобы вовремя предупредить вверенных его охране воробьят об угрожающей опасности. Завидев, например, приближающегося ястреба, он тотчас издает тревожное «чрррр…», и все воробьята, беззаботно чирикавшие на ветках и прыгавшие по дорожкам, стремглав бросаются в чащу кустов, где и остаются, пока не минует опасность.

К началу осени, когда уже закончатся все хлопоты по выводу детей, воробьи сбиваются в общие, иногда весьма большие, стаи, в которых и держатся всю зиму, вблизи человеческих жилищ, до наступления весны.

В заключение нам остается еще рассмотреть весьма существенный и практически важный вопрос: вредная птица воробей или полезная?

Если бы мне пришлось на этот вопрос дать ответ, что воробей птица вредная, то больше и нечего было бы особенно распространяться, так как большинство читателей, вероятно, легко согласилось бы с таким приговором и не потребовало бы от меня особых доказательств. Сказано – «вор-воробей». Все и всегда его так называют и называли; даже в песнях, пословицах и поговорках его величают вором, значит, верно, что вор, а уж какой пользы ожидать от заведомого вора. Но так как я хочу утверждать как раз противное, а именно, что воробьи, как домашние, так и полевые, хотя в известном смысле и воры, тем не менее птицы полезные, то я не могу здесь ограничиться парой слов, а должен несколько распространиться.

Никто не разобрал так ясно и определенно вопроса о вредности или полезности воробья, как это сделал покойный М. Н. Богданов в своей превосходной книжке «Мирские захребетники», а так как мне пришлось бы почти буквально повторить те же доводы, которые привел в пользу воробья вполне авторитетный автор упомянутой книги, то я считаю наиболее целесообразным привести здесь в выдержках его собственные слова.

«Как хотите, но я с этим не согласен (то есть что воробей – вор и тунеядец). Воробей честный работник; он исправно трудится на своего хозяина; он приносит ему много пользы, и за это-то его гонят везде, бранят вором и не любят. Виноват ли он, что его труды не хотят ценить и что его вынуждают воровать? Да он и не ворует, а берет только свое».

Рассказав далее, что воробей делает за лето три вывода птенцов и выкармливает их насекомыми, которыми и сам в это время питается, М. Н. Богданов говорит, что «с апреля по конец июля или даже до начала августа воробьи волей-неволей питаются не зернами, а гусеницами, личинками насекомых, жучками, бабочками, мушками, улитками. Сколько они съедят их сами, сколько перетаскают своим воробьятам, не мог перечесть того и аккуратный немец. Судите же, как велико количество съедаемых воробьем насекомых.

…Чтоб оценить пользу, которую в течение весны и лета принесет нам воробей, нам надо посмотреть на наши огороды, сады, луга, цветники и узнать, что там делается… Он (воробей) каждый день внимательно осматривает грядки и с утра до вечера истребляет всех тех воров, которые едят овощи. Я знаю, вы тотчас вспомните обиды, причиненные вам воробьем. Вы скажете, что ваш огородник жаловался вам на воробьев. „Что ни посеешь, – говорил старик, – все испортит. Как только выйдет росточек из земли, налетят, объедят, повыдергают и сажай снова». Это правда, молодым росткам сильно достается от воробья (и их надо прилежно оберегать от этого лакомки, прибавлю от себя), но, когда растение укоренится, распустит листья, тут воробей уж не тронет его.

…Приходит садовник: „Надо, – говорит, – сетки надеть на вишни; воробьи одолели, все ягоды испортят“. Ну, а это что такое? Спросите-ка его: вот вишенка, не испорченная воробьем. Отчего на ней пятнышко? Откуда взялась гусеница внутри вишневой косточки? В том-то и дело. Воробей тут не вор, а охранитель вашего добра. Он поедает молодые росточки главным образом потому, что находит на них насекомых, а если он соблазнится вкусной ягодкой вишни, то и мы с вами не утерпели бы, чтобы не съесть ее. Зато он на том же вишневом дереве переловит не одну сотню жучков и бабочек, мух, ос и других насекомых, которые прокалывают вишневые ягоды, чтобы положить туда яички. Из каждого такого яичка выйдет гусеница; она проточит вишневую косточку и начнет есть горькое зернышко, лежащее в ней. Ягодка захиреет, не вырастет как следует и не будет вкусна. Достаточно одной-двух бабочек или других насекомых, чтобы испортить ягоды на всем дереве. Вот полюбуйтесь: садовник покрыл вишневое дерево сеткой. Не достать теперь воробью сладких вишен. Но разве сетка защитит от бабочек, мух и жучков? Нет. И береженые вишни вышли хуже небереженых: столько между ними кривобоких, маленьких, невкусных, что хоть и не собирать их… Видите ли, как бы вы ни старались обвинять воробья в воровстве, учиненном им в течение весны и лета, а все-таки выйдет, что воровство это вам же полезно. И окажется на поверку, что, не будь воробья, не пришлось бы вам есть многих вкусных овощей и фруктов.

…Началась осень, воробей полетел на конопляники, и тогда он становится неузнаваем. Он вошел во вкус грабежа. Нет конопли – он летит на поля, где сложен хлеб, летит на гумно, на молотильные тока, порхает по дорогам, где возят снопы. Хлебное зерно стало его исключительной пищей. В течение всей осени воробей – сущий вор; но ведь он служил нам всю весну и лето верой и правдой; не жалейте же нескольких горстей зерен, которые вы все равно потеряли бы при сборке хлеба: по полям, при перевозке снопов по дорогам, при сушке в овинах, при молотьбе, при пересыпке зерен из мешка в мешок. Воробей и тут берет только то, что уже брошено, чего вы не можете поднять, что съедят другие птицы и звери… Воробей не только не вор, но птичка полезная и умная, которую всякий благоразумный человек должен оберегать».

Вот что говорит наш известный знаток и тонкий наблюдатель птичьего мира, и я на основании собственных многолетних наблюдений за жизнью воробьев всецело к нему присоединяюсь. Главное, необходимо твердо помнить, что полезная насекомоядная деятельность воробья проходит обыкновенно мало замеченной. Ее знают и замечают только те, кто привык постоянно следить за птицами – их жизнью и времяпрепровождением. Когда же воробей клюет вишню или треплет колос на снопе, это легко бросается в глаза, это видят все и начинают кричать: «Вор, вор, вишню объедает, хлеб таскает! Бейте его, стреляйте!..»

Наконец, относительно полевого воробья следует также помнить, что он, как уже было упомянуто выше, не трогает ни плодов, ни ростков, а потому должен быть всегда желанным гостем во фруктовых садах и на огородах. Если он занимает иногда домики, расставленные по деревьям для скворцов и других дуплогнездовиков, то его не следует оттуда выгонять.

Итак, в конце концов, оба наших воробья – а в особенности полевой – приносят больше пользы, чем вреда, и потому их должно охранять, а не преследовать.

Клест, снегирь, щур, чечевица, зяблик, вьюрок, щегол, чиж, чечетка, коноплянка, зеленушка, дубонос и полевой и домашний воробьи – все эти птицы родственны друг другу и относятся к группе вьюрковых птиц – одной из обширнейших групп пернатого царства, имеющей еще много других представителей среди птиц жарких стран (тропических и экваториальных).

Внимательный читатель, конечно, заметил общие, сходные черты в характере и образе жизни вышепоименованных птиц. Все без исключения вьюрковые птицы принадлежат к числу зерноядных, то есть питающихся главным образом зернами и семенами различных растений; к такой пище приспособлен и их клюв – большей частью толстый, крепкий и более или менее конический.

Группа вьюрковых птиц принадлежит к числу наиболее важных и интересных для нас групп пернатого царства. Большинство представителей этой группы стоит довольно близко к человеку, не чуждается его, гнездится поблизости его жилищ, населяет его сады и рощи и, будучи в большей или меньшей степени одарено способностью пения, весьма приятно оживляет окружающую человека природу – оживляет не только летом, но даже и зимой, так как многие птицы из этой группы живут у нас круглый год. Наконец, вьюрковые птицы играют также весьма немаловажную роль в хозяйстве человека: они оказывают ему большие услуги уничтожением громадных количеств семян сорных растений, а также и немалого количества насекомых, которыми большинство этих птиц выкармливает своих птенцов и в числе которых (то есть насекомых) находится немалое количество врагов наших полей, лесов, садов и огородов.

Большинство птиц вьюрковой группы принадлежит к числу любимых комнатных птиц. Они легко становятся ручными и при хорошем уходе подолгу живут в клетках.

Всем известная канарейка – родом с Канарских островов – также принадлежит к числу вьюрковых птиц.

И3 сонма ярко раскрашенных пернатых обитателей тропических лесов, из круга своих близких родственников, проводящих круглый год среди пальм и бананов, выделилась одна птица, которая ежегодно прилетает к нам весной, свивает у нас свое гнездо, выводит птенцов и снова улетает на далекий юг в глубь Африки.

Сама золотая, как луч майского солнца, иволга – так зовут эту птицу – приносит нам самое золотое наше время года, когда –

и когда лес «весенней полон жаждой…».

Прилет иволги обыкновенно совпадает с наступлением периода самого пышного расцвета весенней природы, начинающегося цветением черемухи и заканчивающегося отцветанием сирени и ландыша.

Иволга пользуется сравнительно большой известностью. Мало кому не известно хотя бы ее имя. Собственно говоря, одной уже красоты этой птицы (по форме и величине близко подходящей к дроздам[154]) было бы вполне достаточно, чтобы сделать ее знаменитой: сочетание превосходного оранжево-золотисто-желтого цвета головы и туловища с бархатно-черным цветом крыльев и хвоста делает самца иволги поистине великолепной птицей (самочка и молодые имеют более скромное желтовато-зеленое оперение). Но не этой своей красотой обязана иволга своей известности: красотой ее нечасто удается полюбоваться, потому что птица эта чрезвычайно строга и осторожна и держится обыкновенно в густолиственных вершинах высоких деревьев, где ее весьма нелегко отыскать глазами, а рассмотреть получше можно разве только при помощи бинокля. Итак, не красота иволги доставила ей известность, а удивительный голос этой птицы, с одной стороны, великолепный, с другой же – очень скверный.

Великолепна песня иволги, состоящая, правда, всего из одного короткого колена, вроде «фиу-лию-у» (или, пожалуй, «и-вол-га-а»), но звучащая необыкновенно громко, полно, кругло и красиво, с легким унылым оттенком. Это чисто флейтовые звуки, но только несравненно более громкие, чем те, которые можно воспроизводить на нашей обыкновенной флейте. Особенной силы и красоты достигают эти звуки, когда вскоре после весеннего прилета два или три самца ссорятся и гоняются друг за дружкой, выживая один другого из облюбованного и ранее уже занятого одним из них района местности. В это время ссорящиеся соперники высвистывают свою короткую песню по несколько раз кряду, вставляя в нее в азарте еще и другие свисты. Можно подумать, что при этом птицы состязаются также и в искусстве пения. Во время таких ссор, нередко происходящих на нижних сучьях деревьев, легче подойти близко и рассмотреть ссорящихся красавцев, в пылу своего задора почти забывающих обыкновенную свою осторожность.

Ссорящиеся иволги

Рядом с великолепными звуками своей песни иволга, к сожалению, издает также довольно часто весьма скверные резкие звуки, благодаря которым эта птица получила также в народе название дикой, или лесной, кошки. Действительно, эти неприятные звуки очень напоминают крик кошки, которой наступили на хвост…

Поет золотая иволга очень ретиво – с восхода и до заката солнца, с небольшими перерывами. Песню ее у нас (под Петроградом) нередко можно слышать еще во второй половине июля, когда почти все остальные лесные и садовые певуны уже умолкли.

Иволга гнездится почти по всей Европейской России, с Крымом и Кавказом включительно, избегает лишь Крайний Север. Любимыми местами гнездовий и летнего пребывания этой птицы служат лиственные и смешанные (хвойно-лиственные) леса, причем она придерживается преимущественно лесных опушек. Большие сады и парки также весьма охотно избираются ею для гнездования. В чистом хвойном лесу иволгу можно встретить лишь во второй половине лета, когда она кочует со своими птенцами по округе своего гнездовья.

Гнездо свое иволга вьет большей частью весьма высоко на дереве и помещает его обыкновенно в развилине бокового, горизонтально отстоящего от дерева, сука; при этом верхний край гнезда, имеющего форму продолговатой корзиночки, прививается к обеим веткам, составляющим развилину сука, сама же чашечка гнезда висит свободно между ветками. Материалом для гнезда, чрезвычайно искусно свитого, служат сухие травки и былинки, тонкие ленточки бересты (верхнего слоя березовой коры), паутина, перышки, шерсть и т. п.; в гнездах же, свитых поблизости от человеческих жилищ, нередко попадаются также пакля, тряпочки и нитки (иногда даже с иголкой).

Самочка кладет четыре-пять белых, иногда слегка розоватых, глянцевых яичек, покрытых серыми и темно-коричневыми пятнышками и точками. Высиживание, производимое попеременно самцом и самочкой, продолжается 14–16 дней.

Выводит иволга детей только один раз в лето. Вылетевшие из гнезда птенцы остаются при своих родителях до самой осени, когда совместно с ними отлетают до будущей весны в теплые края.

Пищу иволги составляют разные насекомые, преимущественно из крупных, каковы, например, майские и другие жуки, гусеницы ночных бабочек и пр. Она берет также и косматых гусениц, которых остальные птицы, кроме кукушки, обыкновенно избегают. Кроме того, иволга – большая охотница до ягод, которые в конце лета и осенью составляют ее главную пищу. Особенно она любит вишни, а потому посещает весьма усердно, целыми семьями, вишневые и фруктовые сады и является очень нежеланным гостем для хозяина сада.

С лесохозяйственной точки зрения иволга, безусловно, полезная птица. Владельцы же фруктовых садов могут со значительным правом считать ее вредной, хотя им не следует упускать из виду тех услуг, которые оказывает иволга тем же садам обильным поеданием весной и в начале лета майских жуков, вредных волосатых гусениц и многих других врагов фруктовых деревьев. Не в малую же заслугу следует зачесть иволге и то обстоятельство, что она является благодаря своей красоте и великолепному пению истинным украшением наших лесов, садов и парков.

В клетке иволгу держат редко, потому что она лишь с большим трудом выдерживает жизнь в неволе и большей частью погибает при первом линянии. В корм ей следует давать летом свежие муравьиные яйца, зимой же – сухие (обваренные) с тертой морковью и толченым белым хлебом, а также рябину, виноград, ломтики яблок и других фруктов в виде лакомства.

Одна иволга, взятая из лесу еще птенчиком и вполне прирученная, жила в моем доме более года. Это была преинтересная птица[155].

То бы вы сказали, читатель, если бы вас стали уверять, что есть на Божьем свете такая птица, которая бегает под водой по дну быстро текущей речки так же хорошо, как перепел по поверхности земли, птица, которая, пролетая в морозный зимний день над поверхностью речки, имеющей местами незамерзающие полыньи или «окошки», с полета бросается в одно из таких окошек, исчезает подо льдом, ныряет, как самый лучший нырец, через несколько секунд вновь появляется из другого такого же окошка, продолжает свой полет и как ни в чем не бывало распевает еще при этом веселую песенку; птица, которая свободно пронизывает на полете водяную стену водопада, под защитой которого нередко свивает свое гнездо?..

Не правда ли, как все это похоже на сказку или на рассказ из книжки «Не любо – не слушай!». И ведь это вовсе не сказка и не извращение истины: такая удивительная птица действительно существует, водится почти по всей России, изображение ее вы можете видеть на рис. XXIII. Зовут ее оляпкой (а также и другими приведенными в сноске именами). Встречается она, правда, не особенно часто, потому что вообще не многочисленна, но в некоторых местностях представляет собой довольно обыкновенное явление. Главными местами ее гнездований служат быстро текущие горные ручьи и речки. Осенью же и зимой оляпок можно встретить также и на таких речках, которые, хотя и текут не в гористых местностях, но имеют характер горных речек: каменистое дно, быстрое течение и холодная светлая вода. В таких речках обыкновенно водятся форели, и, таким образом, оляпка является характерной птицей форельных речек. Так, в окрестностях Гатчины, где почти все речки имеют горный характер и еще издавна славятся своими форелями, оляпка зимой представляет собой довольно обыкновенное явление. Дело в том, что подобные форелевые речки даже в самые суровые зимы никогда сплошь не замерзают: в местах с особенно быстрым течением или где бьют из земли ключи, всегда остаются незамерзающие полыньи и «окошки». Вот присутствие этих-то не покрытых льдом пространств и необходимо для оляпки, потому что только через них она может иметь свободный доступ на дно речки, где эта птица исключительно и добывает в это время года свой насущный корм.

Почему же это оляпка именно только в воде может добывать зимой свой корм? А вот почему: пищу ее составляют насекомые в разных стадиях своего развития, а также и мелкая рыбешка; в воде же и преимущественно на дне – под камнями и между ними – живет множество личинок разных насекомых, а также нет недостатка и в рыбешке. Другие насекомоядные птицы вынуждены улетать от нас на зиму на юг, в теплые страны, потому что иначе им пришлось бы умереть у нас с голоду; оляпка же, будучи одарена, не в пример прочим птицам, вышеупомянутыми удивительными способностями, может спокойно проводить у нас зиму, если только к ее услугам имеется незамерзающая речка.

По наружному виду и величине[157] оляпка несколько напоминает собой дроздов. Общая окраска ее буровато-серая, со снежно-белыми горлышком и грудкой[158]. Такая окраска как нельзя более гармонирует с той обстановкой, в которой проводит свою жизнь эта красивая грациозная птичка: когда она сидит на камне среди быстрого, местами пенящегося потока, то буро-серый цвет ее почти сливается с цветом камня, а снежно-белая грудь легко может быть принята за приставший к камню клок белой пены. Благодаря такой окраске сидящую на камне оляпку не так-то легко открыть глазами; большей частью ее замечаешь только тогда, когда она, завидев приближение человека, спархивает со своего места и летит низко над поверхностью реки, причем следует обыкновенно за всеми ее изгибами.

Будучи спугнута с берега, оляпка иногда кидается с места в воду, подобно тому, как это делают лягушки; нырнув на значительное расстояние или пробежав по дну, она вновь появляется из воды и продолжает дальнейшее бегство уже по воздуху – полетом.

Бегая проворно по берегу, подобно трясогузке, и, подобно этой птичке, беспрестанно помахивая своим хвостиком, оляпка нередко забегает в воду все глубже и глубже – до шеи, до глаз и еще глубже – совсем под воду – и продолжает там свою прогулку, бегая по дну или ныряя и пользуясь своими крыльями, как веслами или плавниками. Под водой оляпка может оставаться в течение 10–15 секунд и даже более.

Вечно бодрая, живая и веселая – за исключением только продолжительных ненастных дней, когда в помутневшей и вздувшейся от дождей речке охота становится затруднительной, – оляпка в то же время и очень умная, осторожная и внимательная птица, отлично умеющая распознавать своих друзей и врагов. Вместе с тем она весьма хорошая и в высшей степени ретивая певунья. Ее довольно звучная и продолжительная песня напоминает своим болтливым характером журчание бегущего по камням горного ручейка. Поется эта песня беспрестанно: во время купания, во время беготни по берегу, в промежутках между подводной охотой, во время ссор с другими оляпками – непрошеными посетителями, во время чистки и перебирания перышек, даже, наконец, в последние, предсмертные минуты жизни. Песня эта звучит в зимние морозные дни так же весело, как и в теплые летние – было бы лишь над певцом голубое небо.

Гнездо оляпки помещается обыкновенно близ воды: в углублении берега, скалы, стены; нередко его можно найти в ковше долго стоявшего без дела колеса водяной мельницы. Форма гнезда большей частью шарообразная, с боковой леткой, но иногда гнездо бывает и открыто сверху. В наружные стенки его обычно вплетено много мха. Самочка кладет четыре-пять совершенно белых, без всяких крапинок, яичек и сидит на них так крепко, что ее можно в это время взять с гнезда руками. Выводит птенцов оляпка только один раз в лето.

Что касается полезности или вредности оляпки, то в этом отношении ее можно считать птицей безразличной. Хотя она и причиняет некоторый ущерб рыбьему населению обитаемых ею вод, но такой урон, конечно, может и должен быть прощен этому прекрасному и удивительному маленькому созданию, составляющему истинное украшение обитаемой им местности и являющемуся одним из поразительных примеров неисчерпаемой премудрости Творца Вселенной…

Эта крошечная, коренастая, со вздернутым кверху коротким хвостиком, красновато-буренькая птичка, вся испещренная темными, поперечными черточками и крапинками – вторая (после королька) из самых маленьких наших птиц. Крапивник водится по всей России, за исключением только самого Крайнего Севера. Эта птичка исключительно лесная, или, по крайней мере, она водится лишь там, где есть деревья и кусты. Открытого поля крапивник боится и избегает, потому что летает довольно плохо. Он повсюду встречается лишь единичными экземплярами, и хотя нельзя сказать, что он очень малочислен или избегает приближаться к человеческим жилищам, однако довольно редко попадается на глаза и потому не пользуется особенной известностью. Происходит это от того, что нет другой птицы, которая бы так искусно умела прятаться, как крапивник. Кучи хвороста, плетеные заборы, старые полуразвалившиеся строения, запутанно переплетенные корни деревьев на обрыве или подмытом водой берегу вперемежку с кустами и деревьями – вот настоящая сфера, в которой живет и действует крапивник и в которой он шмыгает, шныряет и пролезает с ловкостью и быстротой мышонка. Вот он только что сидел и распевал песенку на выступившем с одной стороны хворостяной кучи прутике, но подошел человек, пробежала мимо собака – крошечный певец исчез в хворосте и через две-три секунды выглядывает уже с противоположной стороны кучи. По поводу того, что крапивник постоянно держится в таких местах, где можно скоро и хорошо спрятаться, сложилась следующая легенда.

Когда птицы выбирали себе из своей среды царя, то после продолжительных споров и ссор решено было быть царем тому, кто выше всех поднимается к облакам. Началось состязание. Стрелой бросались птицы кверху, на воздух, но по прошествии большего или меньшего времени – смотря по силе крыльев – начали утомляться и спускаться одна за другой обратно на землю. Только один орел, медленно паря широкими кругами, все выше да выше поднимался к облакам. Наконец и он остановился в то время, когда все остальные птицы уже опустились на землю. Видя свое полное торжество, орел крикнул из-под облаков свой победный царственный клич. Лишь только начал он спускаться на землю, как над ним, сверху, раздался тоненький, пискливый, вызывающий голосок: «А я еще выше поднялся!» То был не кто иной, как крошечный крапивник, притаившийся под шумок между перьями на спине орла, а теперь выпорхнувший из своей засады и круживший над орлом. Догадавшись в чем дело и бросив на своего ничтожного соперника гордый, презрительный взгляд, орел плавными кругами спустился на землю и тотчас же был провозглашен почтительно ожидавшими его птицами царем всего пернатого царства. Но тут крапивник начал протестовать и доказывать, что царская корона должна принадлежать по праву не орлу, а ему – крапивнику, так как он поднялся еще выше орла. Тогда орел уличил его в плутовской уловке, и, когда крапивник стал было возражать, что ведь не сказано было, что надо непременно подняться на своих крыльях, а просто – кто выше всех поднимется, тогда раздались со всех сторон такие шиканье, свистки и крики в адрес маленького нахала, что он счел за благоразумное поспешно ретироваться. Преследуемый наиболее задорными и горячими из своих пернатых собратьев, крапивник еле успел шмыгнуть под находившуюся, по счастью, невдалеке кучу хвороста, а то бы ему, пожалуй, и совсем не сдобровать… Вот с тех пор он все и прячется…

Будучи чем-нибудь возбужден, крапивник производит особенные, порывистые поклоны: быстро опускает и тотчас же поднимает кверху свою головку и закидывает чуть не на спину свой, и без того уж сильно торчащий кверху, хвостик. Такие поклоны сопровождаются обыкновенно особенными, короткими, отрывистыми звуками – вроде «тик-тик», которые при очень сильном возбуждении повторяются по несколько раз сразу и, следуя быстро один за другим, получают характер стрекотания.

Песня у крапивника весьма громкая и звучная для такой крошечной птички. Услышав в первый раз такую песню, как-то не верится, что такие громкие звуки могли выходить из столь маленькой грудки. Состоит эта песня из ряда быстро сменяющихся колен, трелей и переливов и звучит чрезвычайно светло, весело и красиво. По общему характеру она ближе всего подходит к песне канарейки, уступая ей только в звучности и продолжительности. Крапивник – такой же ретивый певец, как и родственная ему оляпка; подобно ей, и он нередко распевает свои песни среди зимы – в ясные морозные дни. В окрестностях Петрограда мне нередко случалось слышать в лесу поющего крапивника в первых числах марта, когда под деревьями лежал еще глубокий снег. В такое, так сказать, неурочное время, когда в лесу не слышно еще почти никаких других песен, светлая, веселая песенка этой милой птички имеет особенную, очаровательную прелесть.

Как видно из только что сказанного, крапивник встречается у нас и среди зимы, но все-таки нельзя сказать, чтобы он был птицей совсем оседлой, то есть жил бы круглый год на одном и том же месте: большинство крапивников ведет зимой жизнь кочевую, разыскивая во всевозможных потаенных уголках запрятавшихся на зиму пауков, личинок и куколок насекомых, придерживаясь преимущественно таких местностей, в которых находятся незамерзающие ключи. Морозов эта крошечная птичка не боится, поскольку снабжена природой прекрасной пуховой шубкой.

Любимыми местами гнездовий крапивника являются канавы, ручьи и речки с подмытыми и заваленными всяким хламом берегами и свесившимися над водой деревьями и кустарниками. Нередко также свивает эта птичка себе гнездо вблизи человеческих жилищ: под крышей садовых построек, в трещинах старых каменных стен, в кучах хвороста, сложенных в углу сада, и т. п. Довольно большое, сравнительно с величиной птицы, гнездо имеет округлую, закрытую со всех сторон форму, с боковой леткой в верхней части. Самочка несет два раза в лето шесть-восемь белых с немногими красными точечками яичек, которые высиживает попеременно с самчиком в течение 2 недель.

Интересно, что крапивник-самчик, услаждая нас зимой своими песнями, вьет также иногда зимой для себя гнездо. То же делают обыкновенно и оставшиеся на лето холостыми, то есть не нашедшие себе подруги, самчики. Такие гнезда служат крапивнику для ночлега, а также и убежищем во время непогоды. Вообще, крапивники охотно проводят ночь в гнезде, хотя бы и чужом, незанятом, собираясь при этом по несколько штук вместе. Однажды в корзинке, употребляемой для ловли угрей, было найдено 12 мертвых крапивников. С ними произошло то же, что происходит и с рыбой: влезть-то они влезли, а вылезти и не сумели!

Польза, приносимая крапивником вследствие поедания насекомых, несколько ослабляется тем, что он уничтожает большое количество пауков, весьма полезных истребителей множества несносных и нередко вредных мух.

В неволе держать крапивника нелегко: он птица нежная и требует тщательного ухода. Корм для него тот же, что и для оляпки, с прибавкой таракашек, мух, пауков, мелких ягод – в виде лакомства. Он чрезвычайно любит купаться, после чего нередко копается в песке; поэтому воду ему нужно менять два-три раза в день и насыпать на дно клетки побольше песку. Клетка должна быть частая, проволочная.

Маленькая, серенькая птичка с большими черными глазами. Великолепный, не имеющий себе равных певец. Любимец майской ночи, очаровывающий своими бесподобными песнями даже самые жесткие сердца и зачерствелые души. Художник-музыкант, вдохновитель поэтов и композиторов всех времен и народов.

Это удивительное Божье творение, это маленькое чудо пернатого царства, этот несравненный «певец любви» называется соловей.

Давно уже жаворонки разливают серебристые потоки своих песен над полями и нивами. Давно уже сады и рощи оживляются звонкими раскатами песен зябликов. Давно уже лес оглашается звучными строфами певчего дрозда, поющего под аккомпанемент целого хора разноголосых певунов, прилетевших в свите таинственной царицы – красавицы-весны. Но до сих пор все еще чего-то недоставало: не было главного «капельмейстера», не было самого «великого маэстро», с появлением лишь которого раздастся настоящий величественный и великолепный гимн богине-весне – гимн «торжествующей любви»…

И вот он явился – этот «великий маэстро»: явилась маленькая[179], серенькая птичка, с большими, умными черными глазами – явился соловей! Явился он, по обыкновению, ночью и тотчас же –

По народной примете, соловей начинает петь, «когда напьется воды с березового листка» (то есть когда у березы лист настолько развернется из почки, что на нем может уместиться капля росы), и примета эта совершенно верная. У нас, под Петроградом, время это приходится на заурядную весну на первые дни мая. Сначала прилетают самцы, а спустя дней пять-шесть и самочки. В первое время по прилете соловьи поют преимущественно по ночам, днем же лишь изредка насвистывают небольшие фрагменты из своих песен. Не будучи вовсе ночной птицей, соловей превращается на это время в ночного певца, для того чтобы песней своей извещать и приманивать летающих по ночам самочек (во время весеннего прилета и осеннего отлета соловьи летят только по ночам). Когда же начнется витье гнезд, тогда песни поются больше днем, а также в утренние и вечерние зори. Впрочем, некоторые соловьи так и остаются преимущественно ночными певцами, и это большей частью бывают лучшие мастера пения.

Самый разгар соловьиного пения приходится на время витья гнезд и кладки яиц. Время это совпадает у нас с цветением ландыша и сирени. С отцветанием сирени ослабевает и соловьиная песня, а к 15 июня и вовсе умолкает. «Певец любви» замолк, и мы не услышим его более – до следующей весны!

Любимыми местами пребывания соловьев являются поросшие ивовыми и другими кустами долины рек, полевые болота и вообще всякого рода кустарники вблизи проточной или даже стоячей воды, а также большие сады и парки. Только в этих последних, для того чтобы в них держались соловьи, должны быть глухие, запущенные и поросшие кустами (в особенности крыжовником и смородиной) уголки, в которых не убирается опавшая прошлогодняя листва: под прикрытием кустов соловей безопасно будет вить свое гнездо на земле или невысоко над нею, в прошлогодней же листве будет копошиться, разыскивая в ней, подобно дроздам, свой корм, состоящий из различного рода червей, гусениц, личинок, небольших жучков и других насекомых. Осенью соловьи охотно едят также и разные ягоды, в особенности бузину.

По земле соловей прыгает на манер дрозда – большими, смелыми скачками. При этом после каждых трех-четырех прыжков останавливается и, грациозно выпрямившись и вздернув свой довольно длинный хвостик высоко над крыльями, оглядывается вокруг – так, как это делают дрозды, которым соловей приходится весьма близким родственником.

Во время пения соловей сидит большей частью невысоко, всегда насупившись, как бы сгорбившись, свесив крылышки, и позволяет обыкновенно близко подойти к себе. Вообще соловей – птица доверчивая и не строгая, а потому легко идет во всякие западни и ловушки.

Гнездо соловья не представляет собой особенно искусной постройки. Снаружи оно состоит обыкновенно из сухих прошлогодних листьев, внутри же – из тонких, сухих травок и былиночек. Самочка кладет в него пять-шесть одноцветных серовато-зеленых яичек. Высиживание продолжается 14–15 дней; птенчики выкармливаются гусеницами, личинками и червячками. В конце июня молодые соловушки вылетают из гнезда – в сероватом оперении, с бурыми крапинками; взрослые же вскоре после этого начинают линять. Соловей делает только один вывод в лето; ко второму он приступает только в том случае, если первый был кем-нибудь разорен.

В конце августа соловьи отлетают на юг. Сначала все собираются, перелетают по кустам один к другому, как бы переговариваясь тихим «так-так», потом вдруг оставляют местность своего обитания. Трогаются в путь всегда вечером, когда стемнеет, и летят небольшими стайками – в два-три семейства. Улетают они далеко – в тропические страны. Летом соловей водится, за исключением Крайнего Севера, по всей России, повсюду, где только есть подходящие для него места. Он гнездится также в Крыму и на Кавказе.

Нужно заметить, что среди соловьев рядом с первоклассными певунами бывают и весьма посредственные. Плохие певуны – это большей частью соловьи молодые, еще не успевшие перенять у взрослых их мастерство. Также и по местностям есть различия в пении этих птиц: в одних местах держатся одни хорошие певцы (конечно, не считая начинающих молодых), в других же – знаток соловьиного пения забракует всех поющих соловьев. Выражаясь словами птичника: «Иной дельно поет, с толком, и колена хороши, и склад есть, а иного и слушать досадно: огородник – кричит зря. Ни складу, ни ладу, только мешает хорошего слушать. Рад его палкой убить…»[181]. По мнению птичников, превосходные певцы водятся именно в тех местностях, где птица держится свободно в большом количестве, не пугана, не вылавливается, потому что один хороший соловей нескольких «ставит на хорошую песню». Лет 30–40 тому назад особенно славились курские соловьи, за которых любители плачивали до 2000 рублей за штуку! В настоящее время предпочитаются соловьи киевские: 100–200 рублей за хорошего певца – и в нынешнее время не редкость. А какие бывают любители и знатоки соловьев, можно видеть из следующего рассказа[182].

«В пору прилета приводилось нам крыть соловьев. Чудесная это охота. В то время, когда полезет молодая травка и забуреют зеленью деревья, сердце так и колотит в грудь. Какое-то особенное, отрадно-тревожное чувство охватывает тебя всего; сила этакая овладевает и управляет тобой, как хочет. О чем ты ни думай, как ни развлекайся, а все стоишь на одном: если такая погода продлится еще неделю, соловьи должны прилететь. И пойдешь лучки прилаживать. Не порвалась ли сеть, крепки ли петли, не перетерлась ли веревка. Все хорошо, все задолго осмотрено и улажено. Нет – тебе не терпится. Двадцать раз возьмешь, повертишь, прикинешь на полу, покроешь – и как бы успокоишься. Подойдешь к окну, взглянешь на деревья в соседнем саду, на кустарник, и сам себе говоришь: дня через два, через три должны соловьи прилететь. Тепло, так и парит; почка расхохлатилась; кустарник покрывается мелким листом. Ночью не спится, ворочаешься, припоминаешь места; думаешь: покроют, мошенники, – потому место такое, кто его обойдет. Особенно рыжий – вычистит, ни одного пера не оставит. И решишь: завтра пойду посидеть с вечера, должны прилететь. Таким образом, передумаешь несколько раз одно и то же – и соберешься… Помнится, в барском лесу крыл я соловьев. Пришел ночью: темно, зги не видно; место было замечено. По дороге кое-как прошел, а как своротил в сторону, к осиннику, – саженях в трех от дороги нужно сесть, – все лицо изодрал сучьями. Ночь была теплая, тихая. Не шелохнет нигде; только сучья щелкают по лесу в разных местах. Изредка что-то шарахалось, да вдали камышевка всю ночь пела. Потом варакушки послышались с болота и разные голоса; этак перекличкою, то тут, то там. К утру, чуть только забрезжилось, невдалеке слышу дрозд (певчий) начал: тихо этак свист дал и запел – едва разобрать можно. Потом, словно словами, закричал сильно: „Приди-кум, приди-кум”, – так и выговаривает: раза три повторил это; да еще: „Деньги – есть! Деньги – есть! Выпьем, выпьем”, – скажет потом с хрипощей этак перещелкнет да как „филюлюкнет“ по лесу-то – ну, просто целовать надо птицу. Тут, слышу, сзади „фррру“, и полевее „фррру, фю-ить“, и подальше „фю-ить, тио, тио, тио, тио, тио“. Здорово сделал: кажется, каждое слово-то у него в землю уходит на три аршина. Потом, как шаркнет дробями – так это по лесу-то заговорило, Господи Боже мой! Потом как пульканье сделал, фу-ты! Отчетливость какая. И что он тут делал – уму помрачение. Двенадцать колен у него было, и одно к одному, ни одной помарки. Песня была высокая, не было у него этой бабьей томности, а сила и торжественность этакая: ниц упадешь перед ним. Ахнул он, помнится, раскатом, так лес-то, кажется, дрогнул от этой силы. Начал обыкновенно, потом выше и так просыпал, что себе не веришь, птица ли это делает? И тут же, раскат еще не стих по лесу, длинной пустил стукотней, потом сдвоил этак раза четыре свистом и сильно сделал „га-га-га-га-га”… Этакий чудный был соловей…»

А вот как этот соловей был пойман рассказчиком:

«На краю леса шла ровная, узкая дорога, по линии которой, редко один от другого, стояли большие дубы, а с другой стороны ровно длинной полосой стоял орешник. Тут в одном месте возле него стояли четыре небольшие, в руку толщиной, осинки. На одной из них, как сейчас гляжу, кривая этакая, поменьше всех, и держался соловей. Бывало, постоянно на ней, на верхнем сучке сидит и тарарахает на весь лес. И часто поет-поет – смолкнет, вскинет несколько раз хвостом и сразу пульк вниз, в орешник. Вот это самое место и было мною замечено, тут я и сидел шагах в десяти от него: в поросли у пня был у меня шалашик забран. Сижу в ту пору здесь утром, слушаю, а самого так и бьет, рук не могу удержать, трясусь. Гляжу по осинам-то – весь на глазах, на той же самой сидит стройно, крылья этак опустил и сильно делает отличное колено желной, потом как пустит этаким глухим свистом, так точно меня снизу кто-то шилом ткнул: вскочил с места-то, шагов пять отбежал и встал как каменный. Опомнился, когда он увидал меня и перелетел. И тут скорее бы уже лучок ставить, а я – то к шалашу сунусь, то к соловью, бегаю, как дурак, и не знаю, за что взяться. Насилу опомнился, схватил лучок, подбежал; туда-сюда глазами-то, смотрю – шагах в пяти от меня такает в орешнике; поскорее поставил лучок, пустил подвязного[183], отбежал за куст, да самочкой ему – фить-фить! Смотрю – перелетает, подобрался этак, хвостом помахивает да такает. А я ему опять – фить: как сделаю, так он ближе. Вижу, шагах в двух сел от лучка, увидел подвязного и раз к нему. Я хлоп! Вскочил: тут, бьется под сеткой… Бегу к нему да крещусь – дельно уж очень покрыл. Вынимаю его из-под сетки, а руки так и скачут; крылья бы связать – не могу, колотит лихорадка всего, да и шабаш: раззарился очень. Посадил в кутейку, снял лучки и не завязал ничто, марш домой. С версту этак прошел, хвать – ца где же у меня картуз-то? В лесу оставил. Ну, да, мол, завтра схожу, где-нибудь там.

Четыре года жил у меня этот соловей, и забыть я его не могу. Бывало, запоет – по всей улице соседи окна отворяют. И что ни возьми у него, любое колено чисто, отчетливо, и вся песня истинно нотная; постановка колен, стройность – редкая. Конечно, как на кого: иной ценит нежность, а иной силу и чистоту. В том и другом случае главное дело – склад песни. Хороший соловей поет с толком, у него песня, помимо достоинства колен, имеет склад. После сильного колена поставит легкое, нежное, потом пойдет переставлять колена в средних нотах, примерно клыканье, дудки, свисты и прочее, потом двумя коленами повысит, шаркнет – и опять умилит до слез. Чем полнее песня, тем лучше; только редкий многоколенный соловей без помарки – мажет, что называется: ставит в песне пискливо-скрипящие колена. В коленах ценятся чистота исполнения и нежность, в песне – полнота и склад».

Я позволил себе сделать эту большую выписку ввиду того, что, во-первых, этот безыскусственный рассказ – в своем роде художественный перл. Во-вторых, мне хотелось познакомить читателя со столь характерным и образным языком птицеловов и дать понятие о том, до какого самозабвения может доходить у любителя страсть к хорошо поющей птице. Наконец, в-третьих, прочтя внимательно характеристику мастерского соловьиного пения и познакомившись с теми требованиями, которые ставятся знатоком-любителем хорошему соловью, читателю будет легче оценить пение того или другого соловья, что представляет большой интерес и доставляет много удовольствия. Можно слушать соловья просто так, чтобы только слушать, и совсем другое дело вникать в его песню и уметь относиться к ней сознательно-критически.

В сочинениях некоторых немецких птицеводов встречаются попытки изобразить словами песни соловьев, особенно мастерски певших. Конечно, эти жалкие звукоподражания, изображенные буквами, ничего не говорят для человека непосвященного, но для любителя-знатока соловьиного пения они являются весьма интересными и понятными, и он легко восстанавливает по ним, как музыкант по нотам, те звуки, которые имел в виду изобразить записывающий песню. Для того чтобы дать понятие о такого рода записях, я приведу здесь записанную мной песню одного прекрасного соловья, гнездившегося весной 1880 года в парке Лесного института.

Фи-тчуррр, фи-тчуррр, вад-вад-вад-вад-вад-ции! (очень эффектно и редко).

Тю-лит, тю-лит, тю-лит.

Клю-клю-клю-клю.

Юу-лит, юу-лит (затем то же три раза, с повышением на несколько тонов).

Ци-фи, ци-фи, ци-фи.

Пью, пью, пью.

Ци-фи, ци-фи, чо-чо-чочочочочочочочовит!

Цицитювит, тю-вит, тю-вит (последние два могучим посвистом).

Юу-лит, чочочочотрррррррц (в конце «помарка»).

Пи, пи, пи, пи, клю-клю-клю (превосходно!).

Чричи-чу, чричи-чу, чричи-чу.

Ци-вит (тихо), клюй (громко), клюй (очень громко).

После этих 12 колен песня повторялась, причем колена нередко исполнялись в ином порядке.

В заключение несколько слов о том, как нужно обращаться с соловьем в неволе. Только что пойманному соловью нужно тотчас же связать крылышки, посадить его в клетку, обтянутую какой-нибудь тканью (лучше всего редким, «посылочным» холстом), и поместить в тихий уголок, чтобы птица не пугалась, иначе она может забиться до смерти. Через час или более, когда птица несколько оглядится и проголодается, станет прыгать по клетке, дать ей немного свежих муравьиных яиц. Когда съест первую порцию, значит, дело ладно – будет жить. Затем следует дать вторую и третью порции. На другой день повесить клетку на потолке, подальше от окна (чтобы не дуло), и давать корм аккуратно два раза в день – утром и часа в 3–4 пополудни, так же и в следующие дни. Дня через два-три соловей (весеннего лова) обыкновенно уже начинает запевать. Когда совсем обсидится и привыкнет к хозяину, крылья нужно развязать и клетку с одной стороны открыть до половины. Кормить свежими муравьиными яйцами, пока можно доставать, а затем сухими, обваренными предварительно кипятком и отжатыми и смешанными с тертой свежей морковью и толченым сухим белым хлебом. Хорошо подмешивать время от времени мелко нарубленное вареное мясо, тараканов и червячков, в особенности во время линяния. Питейка должна быть просторная, чтобы птица могла купаться. При хорошем уходе соловей может держаться лет пять-шесть и даже более. Запевать начинает в клетке нередко уже к Рождеству, постепенно пополняет песню до весны; с апреля до половины июня поет в полной силе и красоте, потом начинает убавлять понемногу и сокращать – до линьки, когда замолкает до декабря.

В юго-западной России, рядом с нашим обыкновенным соловьем, водится и другой, так называемый западный соловей[184] или австрийский (у птичников) (рис. XIX). Наш соловей доходит только до восточной части Германии, далее же к западу, во всей остальной Европе, водится только западный соловей. Отличается этот последний от восточного соловья несколько меньшей величиной[185] и немного по окраске[186]. В песне эти два соловья разнятся весьма значительно: песня обыкновенного (восточного) соловья отличается большей мощностью, торжественностью, звучностью, она более членораздельна, и колена в ней более разграничены; она поется строфами и приближается в этом отношении к характеру песни певчего дрозда. В песне же западного соловья более нежности, закругленности, слитности, а меньше звучности и силы. Мне приводилось слушать пение западного соловья в Германии, во Франции и в Крыму (в долине Бельбека, близ Севастополя). Признаться, после могучих, величественных посвистов нашего (восточного) соловья мне показался очень слабеньким столь воспеваемый немецкими поэтами Nachtigal (а французами – Rossignol). Впрочем, может быть, я встречал не особенно хороших певцов.

На Кавказе кроме восточного соловья водится еще персидский соловей, или соловей Гафиза[187] (названный так нашим известным ученым Северцевым, вероятно, в честь знаменитого персидского поэта Гафиза, столь прекрасно воспевавшего в своих стихотворениях «царя певцов» – соловья и его любовь к «царице цветов» – розе). Персидский соловей по окраске и нежности пения ближе стоит к западному соловью, чем к восточному. Говорят, в его песне вовсе нет сухих, трескучих колен, так часто встречающихся в песнях наших соловьев, но в то же время песня эта значительно беднее содержанием и однообразнее, чем песня нашего соловья.

Образ жизни обоих этих соловьев почти ничем не отличается от образа жизни нашего, восточного, соловья.

Близкая родственница соловья, малиновка[189] принадлежит к числу таких птиц, узнать которых – значит полюбить и скучать, когда не имеешь их близко около себя.

Нынче первая зима – после целого ряда зим, что у меня нет в комнате малиновки[190], и редкий день проходит без того, чтобы кто-либо из домашних не вспомнил об этой птичке, не пожалел, что нет у нас нынче «милочки». (Название «милочка» давалось у нас каждой малиновке, приобретаемой обыкновенно осенью, по весне же выпускаемой на волю.) И действительно, эта птичка – одно из очаровательнейших Божьих созданий: столько в ней грации, изящества и поэзии. Стройные длинные ножки, красиво выпяченная вперед желтовато-красная грудка, аккуратная головка с большими умными черными глазами и изящным тонким клювиком, довольно длинный, элегантный хвостик, который птичка так грациозно вздергивает кверху, выделывая свои отрывистые поклоны, с характерным «тик-тик» в минуты волнения, – все это в высшей степени изящно, грациозно и красиво. Если же к этому еще прибавить, что малиновка – прекрасная певунья, что она легко ручнеет и, раз сделавшись ручной, становится как бы членом семьи или другом дома, то, надеюсь, читатель согласится со мной, что такую птичку нельзя не полюбить и не привязаться к ней всей душой.

Водится малиновка, кроме Крайнего Севера, по всей Европейской России. В Крыму ее знают больше как пролетную – весеннюю и осеннюю – гостью, хотя она там и гнездится. На Кавказе ее заменяет очень сходная с ней персидская малиновка.

Прилетает к нам эта птичка весной весьма рано, обыкновенно ко времени распускания цветочных сережек ольхи (под Петроградом в конце марта или в начале апреля). Как и большинство мелких насекомоядных птиц, малиновка прилетает ночью и в первое же утро по прилете дает о себе знать своей прелестной песней. Песню эту невозможно выразить, даже приблизительно, какими-либо буквами. Она представляет собой ряд слегка прерывающихся серебристых переливов (словно пересыпаются маленькие серебряные бубенчики); среди этих переливов местами выдаются громкие флейтовые нотки, и вся песня имеет какой-то торжественный и в то же время грустный, меланхолический оттенок. Слушать ее в туманное мартовское утро, когда природа едва только начинает приходить в себя от зимнего забытья, – истинное наслаждение. С прилетом малиновок весенняя природа делает большой шаг вперед – настолько ее сразу оживляют прелестные песни и красные грудки этих милых птичек.

Кто желает познакомиться с малиновкой и ее песнями, тот должен это сделать именно ранней весной, пока деревья и кусты не оделись еще в листья и пока песни этой птички еще не заглушаются громкоголосым пестрым хором других, позже прилетающих, певчих птиц. В это ранне-весеннее время малиновка поет почти целый день. Сидит она во время пения на ветке дерева неподвижно и большей частью довольно открыто, так что найти ее и разглядеть хорошенько весьма не трудно. С распусканием зелени на деревьях малиновка поет уже больше лишь в утренние и вечерние зори. Нередко можно услышать пение малиновки и осенью, в теплый сентябрьский день, в отлетное время, но только тогда ее песня, конечно, далеко не так звучит, как весной, хотя и чрезвычайно ценна при общем осеннем молчании.

Малиновка – певец чрезвычайно ретивый: она почти последняя умолкает вечером и первая встречает песнями утреннюю зарю (отсюда название зарянка).

Любимыми местами пребывания малиновки являются сырые, смешанные (хвойно-лиственные), но не старые леса, с подлеском. В особенности она любит держаться поблизости берегов лесных ручьев, поросших ольховыми деревьями (отсюда название олъшанка). Стоя в таких местах в конце апреля, вечером, на тяге вальдшнепов или проводя ночь на глухарином току, можно иногда услышать десятки одновременно поющих малиновок. (В наши северные светлые весенние ночи эти птички поют чуть ли не всю ночь напролет.) Также охотно держатся малиновки в больших садах и парках, где есть вода. Они не боятся близости человеческих жилищ.

В мае малиновка вьет гнездо – из сухих листочков, мха, тонких веточек и былиночек, выстилая его внутри волосом, шерстью и перышками. Помещается гнездо или в кустах, на земле, или невысоко над землей, в дупле дерева, в углублениях стен садовых построек и в разных других удобных закрытых местах. Самочка несет пять-семь белых или желтоватых яичек, испещренных ржаво-желтыми пятнышками и крапинками. Высиживают самочка и самчик попеременно, причем самчик обыкновенно сидит на гнезде днем, самочка же ночью; вот почему с половины мая днем уже редко приходится услышать песню малиновки (поет ведь только самчик).

Кормится малиновка личинками, гусеницами, мелкими жучками, пауками, слизняками и тому подобными тварями, которых разыскивает обыкновенно на земле, шаря, на манер дроздов, под опавшими листьями, в траве и во мху. Осенью эта птичка охотно лакомится также и всякими сочными ягодами. Птенцы выкармливаются исключительно различными червячками (гусеницами, личинками и т. п.).

Первые 2 недели по вылете птенцов из гнезда родители держатся вместе с молодыми, отличающимися от них своим пестрым, буро-крапчатым оперением. При этом беспрестанно можно слышать предостерегательное, тонкое «тссс» и призывное «тик-тик» или «тик-тирик-тиктиктик» – вроде сухой трели или стрекотания – при очень сильном возбуждении.

Как только молодые малиновки сделаются достаточно самостоятельными, родители их приступают ко второму выводу.

Покончив с заботами по выводу детей, взрослые малиновки вместе с молодыми бродят преимущественно по садам, куда их привлекают лакомые ягоды. Здесь они держатся до наступления отлетной поры, которая у нас, под Петроградом, начинается с середины сентября и продолжается до середины октября, а иногда и более. Мне случалось встречать у нас малиновок даже в конце ноября, спустя несколько недель после того, как устанавливался санный путь и бывали уже весьма изрядные морозы. В более южных местностях нередко отдельные экземпляры малиновок остаются зимовать, причем они придерживаются человеческих жилищ и в особенно бурное и морозное время даже залетают в сараи и сени домов. (В Западной Европе это явление нормальное, поэтому там всякий – в особенности деревенский житель – хорошо знает эту милую птичку. Вот почему Rotkelchen и Rouge-gorge так часто фигурируют в различных немецких и французских стихотворениях и детских рассказах.)

Характер у малиновки весьма своеобразный. В нем есть и дурные, и хорошие стороны. К числу первых принадлежит драчливость и неуживчивость, как с себе подобными, так и с другими птицами, благодаря чему эти птички и держатся на воле всегда поодиночке; также и в неволе их нельзя держать в общих садках с другими комнатными птичками; исключения бывают, но весьма редкие. Мне принесли однажды осенью, в сентябре, молоденькую, совсем еще пестренькую малиновку. Не зная еще тогда хорошо нрава этой птички, я посадил ее в большой общий садок, где у меня находилось 14 различных представителей пернатой публики (зеленушка, щур, щегол, зяблик, коноплянка, клест, чечетка, ополовничек, чечевица, чижик, снегирь со снегуркой, пухляк и московка). До декабря, пока наша «милочка» не сменила еще вполне своего детского пестрого костюма на наряд взрослой красногрудой малиновки, до тех пор все обстояло благополучно: она была мила, скромна и составляла даже истинное украшение садка. Чуть, бывало, вечером зажгутся на рояле свечи и раздастся музыка, как «милочка» встрепенется, «затиктакает» со своими обычными отрывистыми поклонами, усядется на ближайшую к огню жердочку (садок стоял недалеко от рояля) и, уставившись прелестными большими черными глазенками на играющего, так мило станет напевать вполголоса свою серебристую песенку, что просто хоть расцелуй ее!

Но однажды (кажется, это было в конце декабря) слышу я из другой комнаты необычайное смятение в садке и время от времени громкий великолепный переливчатый свист. Прибегаю и что же вижу? Наша тихая, скромная «милочка» словно вдруг переродилась в какого-то ястребенка: распугав по углам всех птичек (даже большого щура), сидит, пригнувшись к жердочке, свесив крылья, плотно подобрав все перышки, вытянув шею и вперив «молниеносный» взгляд на самую верхнюю жердочку, на которой испуганно прижималась к стенке добродушная зеленушка. Точь-в-точь, как тигр, собирающийся сделать смертоносный прыжок на подкарауленную добычу! Не успел я опомниться, как маленькая забияка, с громким флейтовым свистом стрелой ударила в бедную зеленушку и, сбив ее с жердочки (даже пух полетел!), снова приняла прежнюю угрожающую позицию, только теперь устремив свой взор уже книзу, туда, куда переместилась сбитая сверху зеленушка. Видя всеобщее смятение обитателей садка (ничего подобного между ними не бывало) и опасаясь как за их благополучие, так и за благополучие самой «милочки», я поспешил принести сетку, которой ловят бабочек (без палки, конечно), и, накрыв маленькую злючку, пересадил ее в отдельную клетку – в одиночное заключение! Здесь она снова стала прежней «милочкой»: брала из рук таракашек, напевала вполголоса свои песенки, вылетала и влетала в клетку, словом – была очаровательная птичка. Спустя некоторое время, я попытался снова впустить ее в общий садок; но дня через два она опять стала буянить, так что пришлось окончательно отказаться от мысли держать ее в общем садке. Два года спустя, я снова сделал попытку держать взрослую малиновку в общем садке. Эта вела себя совсем скромно и ни с кем не ссорилась, но только вовсе не пела; когда же я отсадил ее в отдельную клетку – тотчас же начала напевать. Вообще, нужно заметить, что большинство певчих птиц охотнее поют, когда находятся в клетке совсем одни.

К числу хороших сторон малиновки относится ее сострадательность к больным и беспомощным птичкам. Брем рассказывает (в своей «Иллюстрированной жизни животных») следующих два случая, в которых прекрасно выразилась эта трогательная черта характера нашей птички.

Две малиновки (самчики) были посажены вместе в одну клетку. С первой же минуты между ними установились враждебные отношения: вечно они ссорились из-за каждого кусочка пищи, вечно дрались и гонялись друг за дружкой, словно смертельные враги… Как-то раз случилось, что одна из них сломала себе ножку. Тотчас же прекратились все ссоры и раздоры: оставшаяся здоровой малиновка не только забыла все свои счеты со столь ненавистным прежде сожителем, но даже стала немедленно ухаживать за больным, приносила ему пищу и всячески выражала свою о нем заботливость. Сломанная ножка срослась и зажила, выздоровевший самчик стал снова бодр и крепок, как и прежде, но ссоры между ним и его благодетелем прекратились уже навсегда.

В другом случае, пойманный на гнезде самчик малиновки, принесенный вместе со своими птенцами в комнату, продолжал и здесь кормить и согревать их, как и прежде на воле, и вполне благополучно вырастил в комнате всех своих птенцов. Спустя неделю в ту же комнату было принесено другое гнездо, с птенцами другой малиновки. Тот же сердобольный самчик тотчас же, как только услыхал жалобный писк голодных и беспомощных птенцов, подлетел к ним, долго и внимательно их рассматривал, затем поспешил к кормушке с муравьиными яйцами и, набрав полный клюв корма, угомонил голодных крикунов. С этой минуты он принял на себя уход за вновь принесенными птенчиками, которых и выкормил в лучшем виде, как будто это были его собственные птенцы.

Насколько ручная малиновка привязывается к дому и своим хозяевам, можно судить по следующему примеру: однажды, в мае, собираясь уезжать на все лето с семьей из дому, я вынес клетку с прожившей у меня всю зиму «милочкой» на крыльцо и открыл дверцу. Птичка выпорхнула на ближайший куст сирени, но через несколько минут снова вернулась на крыльцо, уселась на спинку стула и затем юркнула между нами через открытую дверь в сени. Пришлось ее вторично выпроваживать, однако она еще долго держалась по соседству – близ моей квартиры.

Уничтожением большого количества насекомых малиновка приносит нам весьма существенную пользу.

Содержать малиновку в клетке нужно так же, как и соловья, только для нее не требуется непременно клетка с мягким верхом. Вообще, эта птица гораздо крепче и менее взыскательна, чем соловей, требующий всегда весьма тщательного ухода. Так как малиновка очень любит купаться, то ей нужно по крайней мере два раза в день менять воду. А как весело смотреть, как она купается и как затем, вымокнув, что называется, до последней нитки, станет на жердочке отряхиваться и грациозно охорашивать свои перышки! Также следует ей давать осенью и зимой по три-четыре таракашка (или мучных червя) в день, для того чтобы она не заставила долго ждать со своими песнями. А звучат эти песни в комнате еще красивее, чем на воле, и тогда кажется среди зимы, словно влетела в комнату красавица-весна!..

Путь начнут зеленеть в садах газоны, а у березы и черемухи станет расхохлачиваться почка, прилетает в наши сады и парки маленькая[192], красиво окрашенная птичка, тотчас же дающая о себе знать весьма громким, как бы грустно-тревожным, свистом, повторяемым обыкновенно много раз кряду: «фюить-фюить-фюить…». Ржаво-красная грудка и брюшко, черное горлышко, белый лоб, буровато-серая спинка и ржаво-красный хвостик – вот красивый наряд самца горихвостки. Самочка окрашена в более скромный серовато-бурый наряд, и только хвостик у нее такой же красный, как у самца. Молодые горихвостки – почти сплошь буренькие и испещрены светлыми пятнышками.

Горихвостка – одна из самых распространенных и многочисленных наших птиц. Она гнездится по всей России, от самого Крайнего Севера до Кавказа включительно. (В Крыму гнездится очень сходная с ней белокрылая горихвостка[193] – с белыми продольными полосами на крыльях.) Нет почти такого сада – даже среди многолюдных городов, в котором не водилось бы горихвосток; про парки уже и говорить нечего. Впрочем, горихвостка водится не в одних только садах и парках: нередко ее можно встретить также и на лесных опушках, вдали от человеческого жилья; лесной чащи она избегает.

В местах своего летнего пребывания горихвостка ведет довольно открытую жизнь. Во время пения она сидит обыкновенно на виду и близко подпускает к себе наблюдателя, так что ее нетрудно хорошо рассмотреть, в особенности в бинокль. Еще удобнее наблюдать ее в то время, когда она слетает на землю, чтобы схватить какое-нибудь насекомое. Также нередко можно видеть горихвостку сидящей на заборе, на живой изгороди, на поленнице, на которых иногда помещается и ее гнездо.

Песня горихвостки большей частью состоит из одной только строфы, довольно короткой (не длиннее, чем у зяблика), но весьма звучной и красивой, с грустным оттенком. Словами выразить эту песню очень трудно. Особенно характерно в ней начало – весьма громкое и очень высокое «ии», за которым следует перелив из ряда более низких тонов; окончание строфы неопределенное – почти каждый раз иное. У некоторых горихвосток – мастериц пения – встречаются иногда в песне отдельные свисты, почти соловьиной силы и красоты, но это редко. Некоторые из них являются также и весьма недурными пересмешниками, прекрасно подражающими голосам других певчих птиц. Такая горихвостка-пересмешник начинает свое пение обыкновенно чужими голосами, оканчивает же всегда своей, характерной для нее, фразой.

Выше было упомянуто о характерном «фюить», которым горихвостка извещает обыкновенно о своем прилете. К этому громкому, далеко слышному свисту (в общем сходному с «фюить» пеночек, но только несравненно более громкому и резкому) нередко прибавляется «тэк-тэк», что особенно часто делается во время вывода птенцов, когда к гнезду приближаются человек, кошка или вообще какое-нибудь существо, в котором горихвостка почему-то подозревает злое намерение. Когда беспокойство этой птички достигает высшей степени, тогда издается одно только «тэк-тэк» много раз кряду, и лишь изредка вставляется с большими промежутками «фюить». Чем ближе приближается враждебное существо к гнезду, тем чаще следует одно за другим «тэк-тэк-тэк» и тем реже «фюить».

Горихвостка принадлежит к числу самых ретивых пернатых певцов. В самый разгар весны она поет чуть ли не круглые сутки: умолкая лишь в десятом, одиннадцатом часу вечера (у нас, на севере), снова начинает петь около полуночи, так что просто удивительно, как мало требуется отдыха для этой маленькой певуньи. Во время пения горихвостка сидит всегда неподвижно – обыкновенно высоко на дереве, стройно вытянувшись – причем, как было уже упомянуто, ее нетрудно и увидеть.

Самым характерным отличием горихвостки от всех остальных наших пташек является ее беспрестанное потряхивание хвостиком – именно потряхивание, а не размахивание, как, например, у трясогузки.

Вскоре по прилете горихвостки приступают к выводу детей. Плохенькое, рыхлой постройки гнездо помещается большей частью в дупле дерева; за недостатком же дуплистых деревьев – также в углублениях стен, в поленницах, в оставшихся свободными скворечницах и т. п., иногда же и просто на земле, в каком-нибудь углублении, прикрытом свесившимися ветками куста. Самочка несет пять-семь хорошеньких, бледно-голубовато-зеленых, яичек, гладких, без всяких крапинок, и высиживает их попеременно с самчиком.

Когда молодые горихвостки вылетят из гнезда и выучатся сами кормиться, родители приступают ко второму выводу.

Кормятся горихвостки различными насекомыми, во всех стациях их развития; ловят на лету бабочек, мух, а также собирают с земли личинок, гусениц, куколок и т. п. Осенью, при недостатке насекомых, горихвостки кормятся также и ягодами.

Уничтожая большое количество насекомых, в числе которых попадает не мало и вредных для садовода и сельского хозяина, горихвостка является полезной для человека птицей, не говоря уже о том, как мило украшает собой это хорошенькое и красиво поющее существо наши сады, парки и рощи.

В клетке горихвостка встречается не часто. Говорят, что она очень надоедает своим беспрестанно повторяемым, беспокойным «фюить», хотя я вовсе не могу этого сказать про горихвостку, которая жила у меня одну зиму в клетке. Клетка для свежепойманной горихвостки должна быть с верхом, как для соловья и жаворонка; обсидевшуюся же птицу можно держать в любой клетке. Кормить ее следует так же, как и соловья.

В Польше, кроме обыкновенной горихвостки, местами гнездится еще и другая – горихвостка-чернушка[194]. Если на нее смотреть спереди, то она кажется совсем черной. На лбу у нее нет белого пятна, но крылья – с белым. Хвост ржаво-красный. Эта горихвостка очень любит распевать свои песенки (гораздо менее звучные, чем у обыкновенной горихвостки), сидя на коньке крыши или на дымовой трубе. Чернушка иногда залетает в Лифляндию[195]; также ее встречали в окрестностях Киева и под Одессой.

Покончив с дневными трудами, сельский житель, перед отходом ко сну, вышел посидеть на крылечке – подышать смолистым ароматом распускающейся березовой почки, освежить голову ласкающей прохладой весеннего вечера, послушать, не донесется ли из прибрежных кустов щелканье со дня на день ожидаемого «певца любви». Из соседнего леса изредка доносятся последние строфы певчего дрозда. В саду и в ближней роще допевают свои вечерние песни малиновки и горихвостки – все реже и реже – полусонливо… Вот и они умолкли. «Лазурные своды» темнеют все более и более. С песчаной отмели реки долетел тоскливый свист спугнутого кем-то куличка-перевозчика – долетел, повторился эхом в березовой роще и потерялся в клубах тумана, поднявшегося из сырой лощины. Вслед затем, как бы в ответ, из глубокой, широко размытой и поросшей ольховыми и ивовыми кустами канавы, раздалась отрывистая, свежая, полная весеннего задора песня: «Ти-ти-титити, рю-рю-рю-рю (как сверчок), титирю, тирю», – далее разнообразные прищелкивания, громкие свисты и затем какое-то пестрое негромкое бормотание-щебетание, плохо слышное издали. Сельчанин, собравшийся уже было уходить восвояси, остановился и стал прислушиваться к этой странной песне. Заинтересовавшись пением таинственной ночной певуньи, он захотел поближе расслышать неясное издали бормотание птички. Подойдя осторожно к тому месту заросшей канавы, из которой раздавалось пение, он ясно мог расслышать, что упомянутое бормотание состоит из пестрого смешения разнообразных птичьих голосов и особого грудного ворчания или храпения. В общем, вся песня была интересна до чрезвычайности, временами она звучала необыкновенно светло и красиво, временами напевалась как бы про себя, втихомолку. То пела варакушка[197].

Долго слушал сельский житель, сидя на полевом камне, у края канавы, пение этой интересной и прекрасной певуньи, пока холодок апрельской ночи не заставил его вздрогнуть раз-другой и вспомнить о теплой постели… Засыпая, он все еще прислушивался к звучным строфам этой песни, изредка долетавшим до его слуха даже через закрытое окно комнаты.

Варакушка – одна из самых красивых и поэтичных наших птичек. Стройная, изящная, на высоких тонких ножках, сверху буренькая, снизу беловатая, с ярко-синими горлышком и грудкой, с хвостиком наполовину (от основания) красным, наполовину темно-бурым, и со светлой бровкой над глазами – вот какой является эта милая птичка, приходящаяся вместе с малиновкой близкой родственницей соловью. В таком наряде, впрочем, щеголяет только самчик; у самочки же горло беловатое, и только на зобу находится голубая полоска. У молодых – верхняя сторона с желтыми пятнышками, горло белое, зоб черный.

К сожалению, это прелестное создание встречается далеко не так часто, как этого можно бы желать. Хотя варакушка и попадается на всем протяжении Европейской России, но гнездится преимущественно в северных и средних губерниях, а также и на Кавказе. В Крыму, если и бывает, то только на весеннем и осеннем пролетах. Кроме того, она не особенно многочисленна и на местах своих гнездований ведет довольно скрытный образ жизни. Легче всего ее увидеть весной, в прилетное время (у нас, под Петроградом, во второй половине апреля). В первые дни по прилете поющую варакушку можно встретить вблизи человеческих жилищ на невысоком, еще безлиственном дереве, где-нибудь поблизости от проточной канавы или ручья; также на крыше водяной мельницы, полевого амбара, на перилах моста и тому подобных открытых местах. Позднее же, во время вывода птенцов, варакушки больше скрываются в кустах и редко попадаются на глаза.

Из встречающихся у нас варакушек одни имеют посредине синей грудки серебристо-белое пятно (белозвездная варакушка), другие же – ржаво-красное (краснозвездная варакушка). Попадаются также варакушки и вовсе без грудного пятна[198].

Любимыми местами гнездовий варакушек являются поросшие кустарником канавы с проточной водой, полевые ручейки, овраги и т. п. В лесах эта птичка не держится. Гнездо – рыхлая, плохенькая постройка из сухих стебельков и тоненьких корешков – помещается обыкновенно на земле, в ямке, тщательно скрытой под нависшей травой или прикрытой ветвями кустарника. Самочка несет шесть-семь светло-голубых с буроватыми крапинками яичек, которые высиживаются ею попеременно с самчиком.

Пищу варакушки составляют насекомые и их личинки, отыскиваемые ею преимущественно на земле, на манер ее родственников – дроздов и малиновок.

Осенью, в сентябре, варакушки отлетают на юг, в Африку. В это время нередко случается спугивать в кустах небольших темно-буреньких птичек, которые, пролетев с десяток шагов, снова быстро скрываются в кустах; при этом бросается в глаза их красный хвостик, раскрывающийся во время полета. Птички эти – варакушки.

Варакуша (1) и соловей-красношейка (2)

Варакушка – умная, бодрая и чрезвычайно подвижная птичка. Она быстро и грациозно бегает по земле, часто приостанавливаясь и грациозно приподнимаясь при этом на своих стройных, тонких ножках. При каждой остановке она обязательно покачает несколько раз своим хвостиком (вроде трясогузки, но только не так учащенно).

В клетке варaкушка – милейшая птичка и поет весьма ретиво – как днём, так и вечером, при огне. Клетка для нее должна быть немного длиннее, чем для других певчих птичек – чтобы было где побегать, так как варакушка, если только не поет, большей частью бегает по клетке (а не скачет с жердочки на жердочку, как другие птички). Корм ей полагается такой же, как и соловью. У меня жила одну зиму прекрасная певунья-варакушка на следующем корме: к тертой моркови, смешанной с толченым сухим белым хлебом, прибавлялись муравьиные яйца, мореные мелкие муравьи (мураши – приобретаются в птичных лавках) и 8-10 тараканов-прусаков в день.

На нашем рисунке рядом с варакушкой изображен соловей-красношейка – прелестная азиатская птичка, гнездящаяся, между прочим, и в азиатской части Пермской губернии и нередко залетающая в Оренбургский край. Сверху буроватая, снизу желтовато-белая, с великолепным ярко-красным (рубиновым) горлышком, птичка эта по своему характеру и образу жизни очень сходна с родственной ей варакушкой. Поет она, говорят, превосходно, хотя отнюдь не может соперничать с нашим соловьем.

У меня в записной книжечке за 1888 год под числом б апреля записано: «Видел, в 9 ч утра, в питомнике невиданную мною еще птичку: складом, величиной и окраской спины – совсем полевой воробей; блестящий черный клюв и глаза – как у мельничка: во время пения бросается в глаза черное окаймление рта; грудка серая, в легких темных крапинах; головка довольно большая, темно-серая; хвост короткий, подергивается в стороны, как у воробья. Пробирается между густыми веточками живой изгороди боярышника – как славка, причем непрерывно напевает вполголоса – как славка-мельничек, и так же, как эта последняя, время от времени появляется на верху изгороди, на выдающейся веточке, для того чтобы пропеть свою серебристую, торопливую, не особенно звучную, двухколенную песенку: „Тирлирлирлирлю-тирлирлирлирлирлюти”». Так записано у меня в книжечке и затем прибавлено (по приходе домой и наведению справок в книгах): «Оказалась – завирушка (Accentor modukris)». С тех пор я встречал завирушку регулярно каждую весну и осень, в перелетное время, и почти каждый раз в живых изгородях нашего (институтского) питомника или поблизости его. Я также держал эту птичку в течение одной зимы у себя в комнате, в клетке.

Завирушки: 1 – лесная; 2 – горная

Как гнездящаяся птичка завирушка обитает только в северной половине Европейской России, в южной же бывает только пролетом. (На Кавказе живет оседло, близкая к нашей, восточная завирушка[220].) Завирушка почти всюду встречается в малом числе. В пролете попадается иногда небольшими группами (под Петроградом птиц по пять – шесть в группе). Впрочем, ее очень легко и просмотреть, так как держится она обыкновенно среди густых кустарников или молодых еловых зарослей, где большей частью копошится на земле, отыскивая для себя корм, и лишь весной, во время пения, ее можно видеть открыто сидящей на макушке молодой елки или на кусте. Питается завирушка летом насекомыми, которыми выкармливает также и своих птенцов, осенью же охотно подбирает и разные мелкие семена. Иногда гнезда завирушек попадаются в больших (в особенности запущенных) городских садах.

Гнездо завирушки, весьма изящно свитое из тоненьких прутиков (в основании) и зеленого мха, помещается всегда невысоко над землей (аршина 1 ½[221]) и заключает в себе пять зеленовато-голубых, без всяких отметин, яичек.

В клетке завирушка – премилая птичка: она скоро ручнеет и без умолку очень мило напевает почти всю зиму свои песенки – правда, лишь вполголоса; только с наступлением весны начинает она распевать свою настоящую, весеннюю песню. Жившая у меня завирушка (в большом общем садке с десятками двумя разных представителей пернатой публики) держала себя совсем своеобразно: в противоположность прочим птицам, предпочитавшим всегда верхние жердочки садка, завирушка моя обыкновенно если садилась, то на самые низкие жердочки, большей же частью она бродила по усыпанному песком дну садка, подбирая разбросанные из кормушек другими птицами зернышки и муравьиные яйца и почти непрерывно «мурлыча» про себя свои песенки. Лишь к весне она стала взлетать иногда на жердочки второго яруса, для того чтобы пропеть оттуда полным голосом свое «тирлирлирлирлирлюти». (В мае я выпустил ее на волю.)

На горных лугах Кавказа водится горная, или альпийская, завирушка[222], отличающаяся от лесной завирушки большей величиной и белым горлышком, на котором расположены продольными полосками черные пятнышки.

ОЧЕНЬ обыкновенная, особенно в городах, птица; ее часто путают с ласточкой и даже называют ласточкой. Происходит это от болвшого сходства в образе жизни, а также отчасти и по наружному складу стрижа с вышеупомянутой птицей. Подобно ласточке, стриж также кружится весв денв в воздухе, ловя мелких насекомых. Но стриж имеет в то же время и весьма многие от ласточки отличия; из них некоторые настолько существенны и важны с научной точки зрения, что даже заставляют ученых-птицеводов относить стрижа к совершенно иной, вовсе не родственной даже ласточкам, группе птиц. Самым важным наружным признаком, отличающим стрижа от ласточки, служат его лапки, все четыре пальца которых, снабженные большими и очень острыми когтями, обращены вперед, тогда как у ласточек три пальца обращены вперед, а один – назад (как и у большинства прочих наших птиц). Конечно, этот признак легко и удобно можно рассмотреть только тогда, когда держишь стрижа в руках. Но есть и другие, весьма хорошие признаки, позволяющие легко и скоро отличить стрижа от ласточки, даже в полете и на значительном расстоянии. Во-первых, стриж весь почти черный, словно вымазан сажей, как сверху, так и снизу, за исключением лишь беловатого горлышка, между тем как все наши ласточки более или менее окрашены снизу в белый цвет. Во-вторых, стриж значительно крупнее ласточки, и его необычайно длинные и узкие крылья изогнуты серпом (как молодая луна), что хорошо можно наблюдать, когда он парит в воздухе с неподвижно распластанными крыльями. В-третьих, стрижи, когда играют или ссорятся, гоняясь друг за дружкой, так громко и резко визжат («визззз-визззз»), что когда 8-10 этих птиц проносятся с визгом близко мимо человека, то хоть затыкай уши – голоса своего не услышишь. Ничего подобного этому визгу не издает ни одна из прочих наших птиц.

Стрижи: 1 – черный; 2 – белобрюхий (альпийский)

Полет стрижа также весьма своеобразен. Правда, когда он реет высоко в воздухе, охотясь за насекомыми, и описывает красивые дуги, подобные тем, которые выделывают на льду конькобежцы, тогда его полет немногим еще отличается от полета ласточек; но когда он летит в нижних слоях воздуха, близ поверхности земли или между домами, то всегда несется необычайно стремительно, словно угорелый, причем его сильные крылья со свистом рассекают воздух. Вообще, стриж, несомненно, самый великолепный и быстрокрылый летун из всего нашего пернатого мира.

Стриж никогда не садится на деревья, а также и на землю. На сучке он не может держаться за неимением заднего пальца. Если пойманного стрижа посадить на ровную поверхность, то он не сможет подняться в воздух – ему мешают в этом его длинные крылья. Он может взлететь не иначе, как бросившись с какого-нибудь возвышающегося над поверхностью земли предмета.

Распространение стрижа очень обширно. От Кольского полуострова до Крыма и Кавказа включительно он весьма обыкновенен во всех городах Европейской России и принадлежит к числу весьма многочисленных птиц (в особенности на крайнем юге). Почти повсюду, где только есть церкви и большие каменные здания, можно встретить и стрижей, которые любят гнездиться в таких постройках. Вокруг церковных башен и над окружающими их площадями стрижи кружатся иногда сотнями.

Этих птиц у нас можно видеть только в весеннее и летнее время – на зиму они отлетают в далекие тропические и экваториальные страны. Весной прилетают к нам (в Петроград) стрижи довольно поздно и обыкновенно весьма регулярно – около 6–7 часов вечера, в первых днях мая, изредка – в последних днях апреля. Тотчас по прилете они приступают к гнездованию. Почти повсюду в Европейской России стрижи гнездятся преимущественно в отверстиях каменных стен городских и сельских построек; только на крайнем востоке – как, например, в Оренбургском крае – эти птицы избегают селиться среди жилья людей, а избирают для этой цели разные норы, щели и прикрытые сверху выступы обрывов и скал гористых местностей.

В некоторых местностях стрижи гнездятся в лесах, в дуплах больших старых деревьев (отсюда названия: боровой, боровичок). Иногда поселяются и в выставленных для скворцов скворечниках.

Материалом для гнезда стрижа служат сухие былиночки и листья, перья, волосы, тряпочки и тому подобный материал, частью похищаемый из воробьиных гнезд, частью же подхватываемый на лету, в воздухе, во время сильных ветров. Весь этот материал, без всякого порядка, укладывается чашкообразно и скрепляется скоротвердеющей на воздухе слюной. Самочка несет два, редко три, совершенно белых яичка, имеющих сильно вытянутую, почти цилиндрическую, с обоих концов почти одинаково закругленную, форму. Высиживанием занимается одна только самочка, самчик же доставляет ей в это время необходимый корм. Птенцы выкармливаются обоими родителями, растут очень медленно и лишь по прошествии многих недель становятся способными летать (к концу июля).

Вслед за вылетом из гнезда молодых стрижи нас покидают и улетают в глубь Африки, на зимовье, где у них проходит линяние; у нас для этого им не хватает времени. Из Петрограда стрижи скрываются обыкновенно уже в первые дни августа.

В горах Крыма и Кавказа, кроме вышеозначенного стрижа, водится еще белобрюхий, или альпийский, стриж[247], сверху дымчато-бурого цвета, снизу же желтовато-белый, с широким бурым поясом на груди. Кроме того, он значительно крупнее нашего стрижа. Во всем остальном весьма схожий с боровым, белобрюхий стриж помимо окраски хорошо отличается от него и своим криком: он не визжит пронзительно, как наш стриж, а издает очень громкую своеобразную сухую трель, вроде «тиррррр…», которая тотчас же привлекает к себе внимание наблюдателя, впервые имеющего дело с этой птицей.

Мне привелось наблюдать белобрюхого стрижа в большом количестве в Крыму – в окрестностях Бахчисарая (в долине Успенского монастыря), где он и гнездится в скалах многочисленными обществами.

Жители городские не знают этой близко родственной стрижам птицы; сельские же – чаще слышат ее, чем видят. Впрочем, нельзя сказать, чтобы козодой очень уж редко попадался на глаза. Чаще всего встречи с ним происходят в тихие весенние и летние вечера, во время прогулок, – в те часы, когда, говоря словами нашего поэта, «уходя, день ясный плачет за горою» и когда начинают «перед Божьим троном зажигаться свечи». В это время на лесных полянах или около лесных опушек, а также вблизи степных хуторов нередко обращает на себя внимание довольно крупная птица (величиной с кукушку), мягким неслышным полетом невысоко над поверхностью земли скользящая и играющая в воздухе, подобно ласточке. У немцев она даже и называется ночная ласточка (Nachtschwalbe – в числе многих других названий). Гораздо же чаще эта птица привлекает к себе внимание своей удивительной песней – если только можно назвать этим словом ворчание, сходное с ворчанием лягушек на болоте. Народ говорит про козодоя, что он «урчит»; и действительно, это слово очень хорошо характеризует песню козодоя, звучащую вроде «урррррр…» или «орррррр…», а подчас и «эрррррр…», смотря по тому, вдыхает или выдыхает воздух «урчащая» птица (всегда самец – самка не «урчит»). Это «урчание» раздается у нас, на севере, в светлые майские и июньские ночи, иногда почти всю ночь напролет и длится подчас без перерыва минут пять и более; на юге же «урчание» козодоя можно слышать преимущественно в начале и в конце ночи; продолжается оно, постепенно ослабевая, почти до половины июля. Особенно хорошо известно это «урчание» охотникам, которым оно иногда жестоко надоедает, в конце апреля или в начале мая, мешая выслушивать токующего глухаря. «Урчит» козодой только в сидящем положении, причем он садится или прямо на поверхность земли, на валежину, на пень срубленного дерева, или же на низкий горизонтальный сук какого-нибудь старого дерева. При этом он всегда поджимает под себя свои маленькие лапки, из четырех пальцев которых три обращены вперед, а четвертый – внутренний – может быть обращен и назад.

Пернатая одежда козодоя чрезвычайно своеобразна: сверху она буровато-серая и испещрена черными крапинками и черточками; снизу – красновато-желтоватая с темными извилистыми поперечными полосками. Благодаря такой окраске (совсем под древесную кору) можно днем в двух шагах пройти мимо лежащего, например, на валежине козодоя и не заметить его – так похож он на какой-нибудь нарост на коре дерева. И птица хорошо это знает: она слетает с места только тогда, когда видит, что человек идет прямо на нее, и то – лишь в последний момент.

Козодой – вполне ночная птица – такая же, как и сова: днем спит, а с наступлением сумерек вылетает на охоту до утренней зари. К ночному образу жизни приспособлены и его большие красивые глаза. Охотится он исключительно за насекомыми, преимущественно крупными, схватывая добычу большей частью на лету (редко с земли) и выказывая при этом не меньшую ловкость в полете, чем и ласточки. Клюв у него огромный, раскрывающийся в буквальном смысле до ушей. Окружающие клюв и торчащие вперед длинные, жесткие щетинки еще более увеличивают хватательный объем его пасти. Козодой без труда схватывает на лету и проглатывает навозных, майских и других крупных жуков, а также больших ночных бабочек (например, сфинксов) и уничтожает их во множестве.

В больших загородных садах и парках козодой любит садиться в сумерки и ночью на усыпанные песком дорожки и на площадки перед беседками и домами.

Гнездится козодой по всей Европейской России, с Крымом и Кавказом включительно; только на Крайнем Севере он не водится. Прилетает он к нам обыкновенно ко времени расхохлачивания березовых почек (под Петроградом – в последней трети апреля) и тотчас же дает знать о себе своим далеко слышным «урчанием».

К гнездованию козодой приступает у нас во второй половине мая. Настоящего гнезда эта птица не делает, а самочка кладет свои два яйца обыкновенно на поверхность земли или старого пня, без всякой подкладки; самое большое, на что способна, это сделать в вереске небольшое чашкообразное углубление и слегка выложить его сухими веточками. Почти правильно овальные яйца козодоя покрыты по белому фону фиолетовым и серым мраморным рисунком. Во время опасности самочка не спеша удаляется от гнезда и, притворяясь слабой и больной, старается отманить в сторону нарушителя ее покоя.

Птенчики козодоя прикрыты в течение дня дремлющими в гнезде родителями; с наступлением же сумерек начинается прилежное кормление птенцов, причем в первое время им даются более мелкие и нежные насекомые, а затем и более крупные.

Отлет козодоев на юг происходит в августе и в начале сентября. Само собой разумеется, что они летят только с наступлением вечера. В это отлетное время птиц этих нередко можно встретить в таких местах, где в другое время их никогда не увидишь. Так, однажды перелетный козодой наблюдался в августе даже на 1-й линии Васильевского острова в Петрограде.

Истреблением в лесах огромного количества насекомых, в том числе и многих весьма вредных для леса, козодой оказывает большие услуги лесному хозяйству, а потому должен быть причислен к полезнейшим нашим птицам. Его нужно тщательно охранять, а не отстреливать, как это делают, например, многие легкомысленные охотники, неудачно простоявшие в лесу пару часов на вечерней тяге вальдшнепов. К тому же убитый козодой вовсе не ахти какая аттестация для стрелка: застрелить эту птицу на лету вовсе не трудно, так как она имеет особенность после неудачного по ней выстрела приостанавливаться в воздухе, трепеща на одном месте крыльями, и таким образом представляет собой для выстрела из другого ствола почти неподвижную цель.

Взятые из гнезда молодые козодои могут быть выкормлены – правда, не без значительного труда – ночными бабочками и жуками. Им необходимо впихивать пищу в рот; подросшим же – подносить корм, что называется, под самый нос, иначе они его сами не берут.

В заключение несколько слов о вероятном происхождении названия козодой, существующего для этой птицы и у других европейских народов[249]. Из переполненного вымени дойных животных, в том числе и коз, нередко вытекает каплями молоко, привлекающее к себе на ночных выгонах большое количество разных насекомых, которые и кружатся около вымени; насекомые же, в свою очередь, привлекают к себе козодоя. Ночью сторожевые пастухи, грехом, задремали, а недобрые люди (или втихомолку кто-нибудь из пастухов) выдоили, улучив минутку, несколько коз. Наутро – хвать доить, а молока-то и нет! С вечера же, засыпая, пастухи видели козодоев, сновавших около коз, ну и естественно, что хозяин вину свалил на ни в чем неповинную птицу, благо она говорить не умеет и не может вывести на чистую воду проказы людей…

Когда холодный октябрьский ветер сдует с деревьев осеннюю красу, оголит ветки и выставит напоказ пунцовые кисти рябины, тогда появляются у нас стайки замечательных по своей красоте птиц – свиристелей[267] (названных так, вероятно, по их призывному крику – звучной, красивой, серебристой трельке, которой эти птицы беспрестанно перекликаются между собой).

По наружному виду и красоте свиристелей нельзя смешать ни с одной из прочих наших птиц. Господствующий цвет окраски – нежно-розовато-серый; хохол такого же цвета; горлышко и черта через глаз черные; светлая полоска на конце хвоста ярко-желтая, с красными кончиками на каждом пере. Особенно красивы и единственны в своем роде крылья этой птицы: они представляют замечательно изящное сочетание основного черного цвета с белыми и желтыми полосками; кроме того, они украшены ярко-красными роговыми пластиночками, которыми заканчиваются белые перышки, расположенные поперечной полоской в средней части крыла. Самочка окрашена почти одинаково с самцом, но только все цвета у нее менее яркие. Величиной свиристель почти равняется скворцу.

Родина этой птицы – крайний север Европы, Азии и Америки. Там свиристели гнездятся по дремучим, старым, болотистым еловым лесам и оттуда предпринимают ежегодно, с наступлением осени, свои перелеты к югу. Прилетают они к нам всегда стаями, иногда многосотенными. В северной и средней России свиристели появляются почти регулярно каждый год – поздней осенью (изредка уже в сентябре) или зимой; в южных же губерниях, а также в Крыму и на Кавказе, они показываются преимущественно лишь в суровые зимы, с промежутками иногда в несколько лет. В урожайные для рябины годы свиристели встречаются у нас иногда в течение всей зимы. В декабре 1892 года эти птицы появились у нас, под Петроградом, тысячными стаями. Рябины, изобиловавшие в тот год ягодами, буквально ломились под тяжестью садившихся на них птиц.

С наступлением первых дней марта начинается обратное передвижение этих птиц на север.

Пока свиристели гостят у нас, они занимаются преимущественно поеданием рябины – любимой их ягоды. Подолгу можно любоваться этими красивыми птицами, когда они стайкой в 15–20 штук раскачиваются на тонких ветках рябины, отщипывая одну ягодку за другой.

Есть свиристели могут неимоверно много, потому что чрезвычайно быстро переваривают пищу и даже выбрасывают ее полупереваренной. Кроме рябины, они охотно едят также и ягоды можжевельника, шиповника, калины, боярышника и др.

Свиристели

Свиристель, по-видимому, весьма глуповата и несообразительна; по крайней мере, она вовсе не умеет распознавать опасности и отличать друга от недруга. Человека с его многочисленными кознями против всяких живых созданий она не знает и нисколько не боится – по крайней мере, в первое время по прилетел со своего глухого севера. Во всевозможные сети, западни и ловушки свиристели лезут массами: в то время как одни бьются под накрывшей их сетью, другие смотрят на это с веток соседнего дерева совершенно равнодушно, и как только сеть будет снова раскинута, тотчас же попадают в нее, привлекаемые разбросанными ягодами рябины. Выстрел, сделанный по стае свиристелей, сидящих на дереве, и сбивший добрый десяток этих хохлатых красавиц, весьма мало производит впечатления на уцелевших товарищей, которые, хотя и слетают с дерева, спугнутые шумом выстрела, но почти тотчас же снова на него садятся и позволяют стрелять по себе во второй и даже в третий раз. Благодаря такой легкой охоте за ними, свиристели во множестве истребляются всякого рода охотниками. В результате получается то, что свиристелей каждый год прилетает к нам все меньше и меньше: число стай убавляется, да и сами стаи становятся все малочисленнее. А жаль, да и грешно… Разве это дичь? Из-за крошечного кусочка мяса уничтожать такое прекрасное существо – неужели это достойно образованного человека?! Не говорю уже про то, что свиристель к тому же еще и весьма полезная птица: выплевывая неудобоваримые частицы пищи в виде погадки, она немало способствует распространению ягодных деревьев и кустарников; летом же на своей северной родине уничтожает несметное множество разных докучливых насекомых, которыми кишат северные леса. А каким прелестным украшением служит эта птица нашей зимней природе!

В комнате свиристель мало интересна, хотя и украшает птичий садок. Она почти целый день занята едой, да и корма на нее не напасешься; песня же ее слишком незначительна, и вообще эта птица в клетке мало подает голос. Привыкает свиристель к неволе очень скоро и, если ее держат в прохладном помещении, может жить несколько лет.

Своих свиристелей я кормил преимущественно можжевеловыми и рябиновыми ягодами.

Что этот бой, по-видимому столь неравный, окончится полной победой весны, в том ни на одну минуту не сомневается наш милый скворушка, сидящий на ветке дерева близ своей скворечницы. Иначе он не решился бы покинуть гостеприимные южные страны, в которых коротал время, пока у нас трещали морозы. Что за беда, если и придется немножко позябнуть и раз-другой не особенно сытно пообедать, все-таки он твердо знает, что в конце концов «седой Мороз» сложит свои «льдистые» доспехи к ногам «приветной, нежной» красавицы-весны и скажет

Вот и сейчас: только что пролетел сильный вихрь с крупой и снегом, как наш скворушка, встряхнувшись и приведя в порядок свои растрепавшиеся от ветра перышки, снова распевает как ни в чем не бывало свои песни. Впрочем, слово «песня» будет здесь, пожалуй, не совсем уместно: это скорее какая-то веселая, беззаботная болтовня, трескотня и верещание, вперемежку с протяжными свистами и разными подражательными, подчас весьма красивыми, звуками. И как ретиво и весело распевает скворец свои песни! Горлышко раздувается пузырем; клюв раскрывается так широко, что в него можно, пожалуй, всунуть целый орех; крылышки свешиваются, и певец беспрестанно ими подергивает, словно трепеща от музыкального наслаждения, каковое, по-видимому, доставляет уморительному певцу его смешная и бестолковая песня. Впрочем, эта песня, хотя смешная и бестолковая, но слушается с большим удовольствием, в особенности ранней весной, когда, кроме жаворонков в поле да желтоголовых овсяночек с их незатейливой песенкой, других певунов налицо еще не имеется.

Однако я говорю о скворце так, как будто эта птица всем хорошо известна; между тем, вероятно, найдется не мало читателей, знающих скворца только понаслышке. Поэтому нужно несколько остановиться на его наружности. Самчик весной окрашен в черный цвет с фиолетовым и зеленым металлическим отливом, особенно ярким и красивым на груди; клюв желтый, лапки буровато-красные. Осенью, после линяния, все новые перышки имеют белые кончики, и тогда скворец является пестрым. Клюв к осени из желтого становится черным, затем в течение зимы постепенно желтеет, от основания к концу, и к маю становится снова лимонно-желтым. В то же время постепенно пропадают (обтираются) белые кончики перышков, и скворец из пестрого становится мало-помалу черным. Самочка совсем черной никогда не бывает, а всегда пестровата, потому что кончики ее перышков всегда остаются более или менее белыми; клюв у нее бледно-желтый. Скворчата до первого линяния (происходящего в конце лета) имеют серовато-бурое оперение – на горлышке слегка беловатое – и черный клюв; перелиняв, осенью они становятся такими же пестрыми, как и взрослые скворцы. (Впрочем, что касается окраски, то она несколько изменяется в зависимости от географического положения местности, в которой обитают скворцы; на этом основании специалисты-птицеводы различают даже несколько видов скворцов. Однако эти цветовые изменения, в сущности, малозначительны; а что касается образа жизни, то он совершенно одинаков у всех наших скворцов, почему мы можем смело не делать здесь между ними никакого различия.)

Скворец

Водится скворец по всей России – от Лапландии до Крыма и Кавказа включительно. Почти повсюду он весьма многочислен и обыкновенен и повсюду является птицей перелетной: отлетает на зиму на юг, весной же одним из первых возвращается обратно на свою родину (в окрестностях Петрограда скворцы появляются обыкновенно около середины марта).

Первых прилетных скворцов можно видеть сидящими небольшими стайками рядышком на полевых сараях, на крестах сельских церквей, на отдельно стоящих в поле деревьях и тому подобных выступающих местах. Пролетные стаи (то есть те, которые направляются дальше к северу) летят всегда высоко, быстро и кучно, прилетные же (которые будут гнездиться у нас), напротив, летят низко, кружатся и наконец опускаются. Самочки появляются обыкновенно 10–12 днями позже самцов, отдельными стаями.

В первое время по прилете, весь март и начало апреля, скворцы мало держатся около скворечниц (или вообще мест своих гнездовий), а больше проводят время на полях, лугах, в речных долинах, огородах, где на проталинах выискивают себе, в это время еще весьма скудное, пропитание. Если же проталин еще мало (после очень снежных зим), то скворцы кормятся на навозных кучах и по дорогам, отыскивая червей и уцелевшие зерна.

Около середины апреля начинаются хлопоты по устройству гнезда, местом для которого служат дуплистые старые деревья в лесах, рощах, садах и парках, а также разбросанные одиночно по полям и лугам. Или же для этого служат нарочно устраиваемые для скворцов жилища – скворечницы. Скворец – птица в высшей степени полезная (о чем подробнее речь будет еще впереди). Народ давно уже это подметил, в особенности огородники, а потому во многих местностях можно видеть по селам, деревням и пригородам прилаженные на деревьях, а то и просто на воткнутых в землю длинных шестах домики для скворечьих гнезд. К сожалению, далеко не везде существует этот прекрасный и заслуживающий самого широкого распространения обычай – ставить скворечницы. Смастерить же скворечницу – цело весьма простое: нужно взять несколько дощечек, сколотить из них ящичек 11–12 вершков[270] высотой и 4 ½ вершка[271] шириной в обе стороны (в квадратном сечении), проделать, отступя на 2 вершка[272] от верха, лётку – круглое отверстие в 2 дюйма[273] (1 ⅛ вершка) в поперечнике – вот скворечница и готова. Вместо дощатого ящичка можно повесить выдолбленный отрубок дерева (дуплянку) соответствующих размеров с приколоченными донышком и крышкой. Под лёткой можно воткнуть палочку, которая будет служить жердочкой для сидения. Ящичек (или отрубок) должен быть непременно глубокий (не менее 11 вершков[274]) для того, чтобы кошка, запустив лапу в лётку, не могла достать птенцов или сидящую в гнезде скворчиху. В особенности лётка не должна быть слишком широкой, чтобы в нее не могли забираться разные охотники до скворцовых яиц и птенцов (вороны, сороки, сойки, белки); старый опытный скворец и гнездиться не станет в такой скворечнице. Сузить лётку настолько, что скворец не в состоянии будет в нее пролезть, само собой разумеется, тоже не годится. Для безопасности гнезда от непрошеных гостей иногда делают в скворечнице, на половине ее высоты, поперечную перегородку с круглым отверстием в середине. Привязывать скворечницу к дереву (или шесту) следует как можно выше: и дальше видно – скворцы скорее найдут – да и от кошек безопаснее. Кроме того, лётку следует поворачивать в полдень к югу, а не на север, чего также птицы не любят. Если скворечница ставится не на дереве, а на шесте, то к верхнему концу его нужно привязать ветвистую хворостину, на которой скворец будет распевать свои песни, в то время как скворчиха будет сидеть на гнезде.

Привязывать скворечницу надо прочно, надежно, чтобы ее не сорвало ветром. Скворец – птица очень умная, внимательно осмотрит свое будущее жилище со всех сторон, прежде чем в нем поселиться, и чуть что не ладно – бросит, и скворечница будет пустовать. Расскажу по этому поводу случай, бывший со мной: задумали мы с братом поставить в садике, на высокой березе, над самым балконом нашего дома, скворечницу, сделанную прекрасно, по всем правилам. Постановка была поручена кучеру. На другой же день мы имели радость заметить, что пара скворцов усердно стала таскать в нашу скворечницу разные былиночки, мочалочки, соломинки, перышки и подобный материал для гнезда. Работа скворцов продолжалась два дня, с утра до вечера, причем самчик находил все-таки время услаждать наш слух своими веселыми, болтливыми песнями. На третий день скворцы исчезли; на четвертый также не показывались, и мы с братом, весьма огорченные тем, что скворцы бросили нашу скворечницу, ломали себе головы над вопросом – что могло бы им в ней не понравиться? Дня через два или три загадка разъяснилась: выйдя утром после бурной ночи в наш садик, мы нашли скворечницу лежащей на земле. Кучер, которому было поручено привязать ее к дереву, взял, недолго думая, первую попавшуюся веревку да ею и привязал, а веревка-то оказалась гнилой. Умные птицы, очевидно, заметили неблагонадежность прикрепления скворечницы и не пожелали подвергать риску себя и свое потомство.

Если желательно привлечь к данному месту большое количество скворцов, то вместо постановки большого числа отдельных скворечниц, что будет слишком хлопотливо, можно устраивать, так сказать, семейные скворечницы: укрепить под навесом крыши один длинный ящик с несколькими лётками, причем даже нет надобности разделять гнезда между собой перегородками.

К 1 мая в гнезде скворца находятся уже обыкновенно шесть– семь гладких (без крапин) светло-голубых яичек, а к 15–20 мая появляются и молодые скворчата. Эти последние скоро подрастают и к началу июня обыкновенно уже вылетают из гнезда.

На юге, где скворцы делают большей частью два вывода за лето, родители остаются при птенцах недели две, пока скворчата не станут настолько самостоятельными, что смогут уже сами добывать себе пищу. В это время семьи и небольшие стайки скворцов можно видеть на окрестных полях и лугах, очень ловко бегающими и копошащимися в траве, при беспрестанном перекликании друг с дружкой особенным, своеобразным, негромким криком, отчасти напоминающим крик галчат в гнезде.

Когда молодые скворчата станут вполне самостоятельны, родители снова возвращаются к своим гнездам и приступают ко второму выводу. По окончании гнездовых дел они соединяются семьями в громадные, нередко многотысячные, стаи, в которых и держатся до самого отлета, летая и кормясь преимущественно по лугам речных долин. Целыми тучами носятся тогда скворцы днем – по лугам и выгонам, на ночь же сваливаются в прибрежные камыши и тальники (ивняки), рассевшись по которым, провожают день неимоверным шумом и гамом и успокаиваются лишь с наступлением темноты. Стаи скворцов особенно охотно посещают выгоны, где пасется домашний скот, с которого (в особенности с овец) эти птицы прилежно обирают всяких паразитов.

Перед наступлением поры отлета (приходящейся в северной и средней России обыкновенно на первые числа сентября) взрослые скворцы возвращаются на несколько дней к своим гнездовьям, распевают здесь свои песни, как бы прощаясь с родными местами, и затем исчезают до весны. Стая за стаей снимаются скворцы с полей и лугов своей родины и направляются на юг в теплые, хотя и не особенно далекие, страны. В своих странствованиях они не залетают далее северной Африки, большинство же скворцов проводят зиму на южных полуостровах Европы (в Испании, Италии, Греции), причем в противоположность большинству остальных певчих птиц распевают свои песни и на зимних квартирах. Там они продолжают вести такой же образ жизни, какой вели и у нас осенью, кочуя стаями по лугам речных долин, большей частью в сообществе дроздов и ворон. Известны случаи зимовки небольших групп скворцов на побережьях Финского залива (около Выборга) и Балтийского моря (около Либавы[275]).

Выше было уже упомянуто, что скворец – птица очень полезная. Приносимая им польза заключается в уничтожении громадного количества гусениц, личинок, бабочек, жуков и червей, а главное – множества улиток и вообще всякого рода слизняков, до которых скворец особенно охоч. Немецкий ученый Ленц, большой любитель скворцов и знаток их образа жизни, на основании многолетних наблюдений за этими птицами высчитал, что одна семья скворцов (двое взрослых и пять птенцов) съедает каждый день более 360 больших жирных улиток. Какое же, следовательно, громадное количество улиток уничтожается всеми скворцами данной местности в течение всего времени вывода детей. Огородники хорошо знают, какой вред причиняют им улитки, а потому и заботятся о привлечении к своим огородам злейших врагов этих вредных животных – скворцов, для чего и выставляют скворечницы. Также и столь вредных майских жуков и их жирных личинок во множестве уничтожают скворцы, равно как и жуков-долгоносиков (слоников), из которых многие принадлежат к числу весьма вредных для леса насекомых.

Правда, лакомые до сочных ягод скворцы причиняют некоторый вред вишневым садам, а виноградникам нередко наносят даже весьма серьезный ущерб; но та чрезвычайная польза, которую приносит скворец уничтожением вредных тварей, сторицей покрывает ущерб, иногда причиняемый нам этой птицей. За границей образованные владельцы виноградных садов давно уже перестали преследовать скворца за причиняемый им урон зрелому винограду, потому что, с другой стороны, убедились в той громадной, хотя и не столь бросающейся в глаза, пользе, которую приносит тот же скворец, уничтожая в их виноградниках очень вредную виноградную улитку[276]. Впрочем, бывают случаи, когда скворцы такими несметными стаями нападают на виноградники (например, в Закавказье), что волей-неволей приходится браться и за ружья.

Скворца часто держат в комнате как чрезвычайно забавную и веселую птицу. Своими манерами он во многом напоминает обезьяну. Взятый молодым из гнезда, скворчик быстро становится совершенно ручным и доставляет много потехи и удовольствия хозяину (имея, впрочем, один большой недостаток – сильно грязнит клетку). Скворец легко выучивается разным фокусам, перенимает голоса и песни других комнатных птиц, выучивается насвистывать разные мелодии и песенки и даже говорить. И на воле скворец также перенимает и вплетает в свои песни разные посторонние звуки – преимущественно голоса других птиц. Так, нередко можно слышать среди песни вольного скворца как бы отдаленный свист иволги, флейтовые переливы пеночки, сладкозвучную строфу чечевицы, «пиньканье» зяблика и пр. Однажды мне случилось слышать на воле скворца, замечательно подражавшего среди своей болтовни и трескотни свисту кучера, весеннему крику уточек, гоняемых по воде селезнем, ржанию жеребенка и голосам каких-то мне незнакомых птиц, слышанных этим скворцом, вероятно, на далеком юге, во время пребывания на зимних квартирах.

Известно немало примеров замечательных говорунов среди скворцов. Мне лично привелось видеть только одного говорящего скворца (не из первоклассных), находившегося у одного из моих знакомых. Скворец этот говорил следующие слова и фразы: «Миша» (его так звали), «Мишечка, Мишуша, Мишурочка, душечка», «Здравствуй, Сашечка», «Прощай, Мишуша», «Миша, спой песенку». После этих последних слов он всегда начинал насвистывать «Чижика» – первое колено правильно и отчетливо, но на втором большей частью сбивался и переходил на слова: «Миша, Мишечка, спой песенку», – и снова начинал насвистывать «Чижика». Все это произносилось скороговоркой и чрезвычайно забавно.

Кормить скворца в неволе можно самой разнообразной пищей: муравьиными яйцами (свежими и сухими), хлебом, кашей, мясом, зеленью, творогом – вообще, почти всем тем, что и мы сами едим. Не следует только слишком его закармливать (скворец – птица очень прожорливая): давать корм с утра нужно не весь сразу, а разделять дневную порцию на три части. Купание для скворца необходимо – он страстно любит подолгу полоскаться в свежей воде.

На рис. XVIII вместе с лесным коньком изображен близкий родственник нашего скворца и одна из красивейших европейских птиц – розовый скворец. Эта птица встречается у нас только на юге и лишь изредка залетает в среднюю и западную Россию. Зимуя в Индии, розовый скворец прилетает весной гнездиться в южную Россию, иногда многотысячными стаями.

Любимую пищу розового скворца составляет саранча, за которой эта птица следует иногда в несметном количестве. Уничтожая во множестве саранчу – этот страшный бич степного хлебопашества, розовый скворец оказывает огромные услуги степным хозяевам и является одной из полезнейших птиц для земледелия.

Рекомендую особенному вниманию читателя эту птицу – близкую родственницу «черной семьи»[278]. Величиной почти с галку, она весьма обыкновенна повсюду в наших лесах, а также нередко залетает в сады и парки, в особенности в то время, когда на дубах созреют желуди, до которых сойка – большая охотница. Заслуживает она внимания в нескольких отношениях.

Во-первых, сойка – птица очень красивая (что можно видеть на рис. XII).

Затем она заслуживает внимания своим талантом подражать голосам других птиц. Хотя и нельзя сказать, чтобы сойка принадлежала к числу первоклассных наших пересмешников, но все-таки она подражает иногда весьма недурно голосу той или другой птицы, причем перемешивает обыкновенно голоса разных птиц в пестрой болтовне, произносимой иногда вполголоса. Никогда не забуду, как однажды, когда мне не была еще известна эта способность сойки, одна из этих птиц добрых пять минут морочила меня, сидя высоко на старой большой березе, одиноко стоявшей на поле, шагах в ста от лесной опушки. Случайно сев под эту березу – отдохнуть и послушать песен дня три перед тем прилетевших жаворонков, я вскоре был приятно возбужден, услышав над собой тихий, протяжный свист скворца. Свист повторился несколько раз, с небольшими промежутками, совершенно так, как это делает скворец. Между тем скворцы еще не прилетели, хотя уже их давно можно было ожидать. Я вынул было уже записную книжку, чтобы занести в нее «первого скворца», как вдруг надо мной раздалось «чак-чак» дрозда-рябинника, тотчас сменившееся как бы отдаленным стрекотанием сороки, вперемежку с какими-то особенными звуками, вроде тихого мяуканья. Поднявшись осторожно с земли и отойдя бесшумно несколько шагов в сторону, я, после непродолжительного внимательного осмотра дерева, заметил на одной из его веток сойку. Почти в тот же момент и она меня заметила и с резким, неприятным криком «крре-крре» снялась с дерева и полетела своим плохим, как бы порхающим, полетом по направлению к лесу.

Сойка, подобно своим родственникам из «черной семьи», птица весьма богато одаренная и имеет с ними много общего, в особенности с сорокой. Такая же она беспокойная, подвижная, умная и хитрая птица, как и «белобокая стрекотунья»; такая же всеядная и такая же – даже еще в большей степени – разорительница гнезд маленьких птичек, и именно птичек, вьющих свои гнезда на деревьях и в кустах лесов, садов и парков. (Для полевых птиц сойка почти не опасна, потому что она, как плохая летунья, не любит открытого поля, где легко сама попадает в когти ястреба и других пернатых хищников, которых боится до страсти.) Беспрестанно и с большой ловкостью шныряя между ветвями деревьев, сойка своим острым и опытным глазом легко находит, даже в самом потайном местечке, гнездо с положенными в него яйцами или выведенными уже птенчиками. Найдя его, она тотчас же, несмотря на отчаянные жалобные крики его владельцев, разбивает и выпивает яйца; птенчиков же, одного за другим, выхватывает из гнезда и тут же, на ветке, убивает и съедает по частям или же, если у нее самой в это время в гнезде есть молодые, перетаскивает поочередно в свое гнездо и скармливает их своим птенцам. Даже вылетевших уже из гнезда птенцов сумеет она разыскать; подобравшись к ним с самым невинным видом, напевая и бормоча вполголоса, внезапно бросается, улучив удобную минуту, на птенчика, затем возвращается за следующим, пока не опустеет гнездо.

Смело можно сказать, что из числа всех наших птиц нет ни одной, которая причиняла бы столько вреда мелким лесным пташкам, как сойка. Если лесничий желает сохранить для своего леса маленьких пернатых лесоохранителей, очищающих деревья от разных вредных личинок, жуков и гусениц, то он должен держать соек в почтительном отдалении от границ своего леса. В таком мнении сходятся все наиболее авторитетные знатоки пернатого мира. Правда, кое-что можно зачесть сойке и в заслугу: так, поедая, между прочим, мышей и разных насекомых – в том числе, вероятно, и немало вредных, она, конечно, приносит некоторую пользу. Также, роняя во время перелетов из клюва желуди или пряча их под мох и опавшую листву, сойка в течение своей жизни, может быть, и посеет таким образом не один десяток дубков, но – все это слишком мало для того, чтобы покрыть тот вред, который она приносит своим кровожадным хищничеством полезным птицам.

Сойка тоже большая охотница до разного рода сочных фруктов и плодов. Лесные орехи она искусно раскалывает ударами своего крепкого клюва; желуди же предварительно размягчает в зобу, затем, выплюнув их, шелушит и съедает зерно.

К выводу молодых сойка приступает очень рано: нередко уже в конце марта начинается постройка гнезда, помещаемого обыкновенно невысоко на дереве, а в середине апреля в нем можно найти пять-девять бледно-зеленоватых, с бурыми крапинами, яиц.

Сойка – птица оседлая и круглый год держится облюбованного места, делая только небольшие перелеты в разные стороны в поисках пищи. При этом она регулярно, в известное время года и даже дня, посещает знакомые места. Так, уже много лет кряду несколько соек ежедневно прилетают в конце сентября в течение 1–2 недель в парк Лесного института собирать желуди с дубовых деревьев.

Взятая молодой из гнезда, сойка легко выкармливается и доставляет много забавы и удовольствия своему хозяину; она даже выучивается говорить несколько слов. Просторная клетка в комнате – единственное место, в котором друг пернатого царства может спокойно видеть этого красивого разбойника…

Само собой разумеется, что сойку нельзя сажать в общую клетку с другими маленькими птицами, где она тотчас же даст о себе знать…

Кормить сойку можно всем, чем угодно: мясом (сырым, вареным и жареным), творогом, сыром, хлебом, желудями и т. п. – ей все годится.

Вышеприведенная пословица – «кабы на сойку да не свой язычок» – сложилась, вероятно, вследствие того, что сойка своим резким, далеко слышным и часто повторяемым криком еще издали дает знать о своем присутствии, почему и попадается часто на выстрел охотника, а также и в когти хищника, являющегося на этот крик.

При нынешней моде на красивые птичьи перья и крылышки (для дамских нарядов) за убитую сойку платят хорошие деньги.

Водится сойка почти по всей России. На южном берегу Крыма и на Кавказе ее заменяет очень сходная с ней во всех отношениях черноголовая сойка[279], отличающаяся от нашей главным образом черной окраской головы (темени и затылка).

На рис. XII вместе с сойкой изображена, на суку в некотором отдалении, ее близкая родственница, одинаковая с нею по величине, темно-бурая с белыми крапинами, – кедровка, или ореховка[280] Родина этой птицы – большие хвойные леса северной России и Сибири, откуда она иногда залетает в среднюю и западную Россию, причем случается, что пара-другая остается и гнездится в новой местности, как это, например, неоднократно наблюдалось в Прибалтийских губерниях. В иные годы ореховки объявляются у нас массами, как это, например, было в 1868 году. С первых чисел августа до самого почти снега этих редких у нас птиц можно было встретить, как говорится, чуть не на каждом шагу в хвойных лесах под Петроградом. Они расхаживали по дорогам, словно вороны, подпуская к себе экипаж на несколько шагов.

Любимой пищей ореховок служат кедровые орешки, во множестве истребляемые этими птицами по кедровникам, произрастающим на их родине (откуда, конечно, произошло и название – ореховка). В особенно суровые зимы и в неурожайные на кедровые орехи годы ореховки приближаются к человеческим жилищам – искать себе около человека насущное пропитание, причем забираются даже иногда в сени домов.

Сойки: 1 – ореховка; 2 – кукша

В лесах северной России водится еще одна близкая родственница нашей сойки – кукиш[281]. Поменьше сойки, но весьма сходная с ней складом, кукша, в общем, представляется окрашенной в серо-кофейный цвет, с черно-бурой головой и ржаво-красными хвостом и передними частями крыльев. К зиме она улетает поближе к югу и изредка встречается поздней осенью в лесах окрестностей Петрограда. В противоположность сойке кукша – птица чрезвычайно доверчивая и неосторожная; она легко подпускает к себе человека на несколько шагов. Название свое получила за громкий и звонкий крик «кук, кук, кук», часто издаваемый ею при перелете с места на место.

Среди нашего пернатого царства мало есть представителей, которые бы так привлекали к себе внимание человека своей внешностью и голосом, как удод. На рисунке (см. с. 315) изображен прекрасный «портрет» этой птицы (только для полноты «портрета» я попрошу читателя мысленно окрасить хохол, голову, шею, грудь и верхнюю часть спины в красновато-песочный цвет). Неправда ли, какая курьезная, единственная в своем роде птица! Совсем как какой-нибудь предводитель индейского племени! Даже когда хохол удода опущен или, вернее, сложен (на манер веера), то и тогда эта птица имеет все-таки какой-то чудной вид, благодаря своему длинному, тонкому клюву и торчащему с противоположной стороны длинному, остроконечному, пестрому хохлу.

С удодом хорошо знакомы только жители южной половины России (к югу от линии Рига-Уфа), где эта птица почти повсюду более или менее обыкновенна, в особенности на крайнем юге. В средней России удод является птицей более или менее редкой; на севере не водится вовсе. Под Петроградом изредка наблюдали удодов – это были заблудившиеся экземпляры. Удод – относительно крупная птица[283].

Весной, по возвращении из далеких теплых стран, куда удод улетает на зимнее время, он тотчас же дает о себе знать своим, единственным в своем роде, криком «упупуп» или «утутут», отсюда, по всей вероятности, произошло и название удод. (Одна моя знакомая, молоденькая барынька, переселившаяся из многолюдной и веселой столицы на одинокий хутор, стоявший среди унылой каменистой степи окрестностей Севастополя, весьма удачно перевела крик удода словами «худо-тут».) Этот своеобразный глухой и в то же время далеко слышимый крик раздается в весеннее время беспрестанно, в течение целого дня, и в особенности по утренним и вечерним зорям; во второй половине июня он уже слышится реже, а к июлю и вовсе умолкает.

Любимыми местами обитания удода являются луга и выгоны с немногими, единично растущими на них, старыми ветлами и другими деревьями, в дуплах которых эта птица охотно помещает свои гнезда. В степных местностях удоды держатся обыкновенно вблизи хуторов и других человеческих жилищ. Сплошного леса эта птица не любит и только иногда, временно, посещает его, скрываясь от преследований.

Отличительной чертой характера удода является необычайная пугливость; даже близко пролетевшая ласточка его пугает. В особенный же ужас приводит удода появление какой-нибудь хищной птицы: он тотчас же бросается тогда на землю с распластанными крыльями и хвостом и закидывает кверху, почти отвесно, свой длинный клюв. В таком странном положении удод скорее похож на какой-нибудь пестрый лоскуток, чем на птицу, и это нередко спасает его от когтей хищника – он остается незамеченным. Впрочем, молодые удоды не так боязливы. Мне не раз случалось (в степной части Крыма), сидя утром на балконе за чайным столом, кормить кусочками булки молодых удодов, аккуратно прилетавших каждое утро к балкону.

Главную пищу этой птицы составляют разные черви, личинки и жуки, живущие в помете рогатого скота и других животных; отсюда особое пристрастие удода к выгонам. Он подолгу копается и ковыряет своим длинным изогнутым клювом в коровьем навозе и достает себе оттуда лакомые кусочки. Раздобыв навозного жука, удод предварительно раздробляет его многочисленными ударами о твердую землю, при этом отламываются и отскакивают жесткие надкрылья и твердые щитики жука; затем обработанного таким образом жука подбрасывает кверху и ловит широко раскрытым ртом. Проглотить жука обыкновенным манером, как это делают другие птицы, удод не может, потому что язык у него очень короток: он имеет треугольную форму и длина его почти равняется ширине. Вот почему и молодых удодов, взятых из гнезда, можно выкормить не иначе, как пихая им пищу в глотку пальцем, так как они не могут сами проталкивать в рот захваченную клювом пищу и выучиваются этому лишь впоследствии.

Удод

Гнездо свое удод особенно охотно помещает, как уже было упомянуто выше, в одиноко стоящих по выгонам, дорогам и берегам рек дуплистых деревьях, а также в отверстиях и щелях каменных стен и заборов. Самочка кладет четыре-семь сравнительно небольших, очень продолговатых яичек, весьма непостоянной окраски; чаще всего встречаются серовато– или желтовато-зеленые. Высиживание продолжается 16 дней.

Про удодов сложилась дурная слава, будто они никогда не чистят своих гнезд, вследствие чего молодые, вырастая в отвратительной грязи, первое время по вылете из гнезда издают очень дурной запах. Так как, с другой стороны, есть указания на нахождение удодовых гнезд, вовсе не отличающихся особенной нечистотой и дурным запахом, то из этого можно заключить, что не все удоды такие неряхи, какими их прославили.

Взятый из гнезда и выкормленный из рук, удод приручается очень хорошо и становится в высшей степени забавной и милой птицей. Он, как собака, всюду следует за своим хозяином – как по комнатам, так и на дворе – и доставляет много забавы своими смешными ужимками. Выкармливать молодых удодов лучше всего свежими муравьиными яйцами, вперемешку со свежим творогом и червеобразно нарезанными кусочками сырого или вареного бычьего сердца.

Удивительная птица-рыбак, замечательно красиво окрашенная. Когда зимородок[285] пролетает низко над поверхностью речки, освещенный яркими лучами солнца, то можно подумать, что эта птица покрыта сверху зеленовато-голубым перламутром – так чудно играют на солнце ее головка, спинка и крылья, раскрашенные в разные оттенки голубого (бирюзового) и аквамаринового цветов. Если же смотреть спереди на сидячего зимородка, то в глаза бросается преимущественно красно-коричневый цвет его передней стороны – груди и брюшка.

Целыми часами, неподвижно, как истинный рыбак, сидит эта удивительная птичка на каком-нибудь прибрежном камне или на свесившейся над водой ветке – в тихом, уединенном, находящемся в стороне от людского движения месте (большей частью на глухой лесной речке), – и упорно смотрит в воду. Вдруг, сильно вытянув книзу шею, стрелою бросается она вниз и исчезает под водой; через несколько мгновений снова появляется на поверхности и быстрым полетом возвращается на старое место – с добычей или без добычи – как случится. В последнем случае зимородок снова принимает свою прежнюю позу и неподвижно вперяет взгляд в прозрачные волны текущей под ним речки.

Добычу зимородка составляют главным образом маленькие рыбки, величиной не более пальца, которых птица предварительно убивает, ударяя головой о камень или сук, и затем глотает целиком, с головы. Неудобоваримые кости и чешуя выплевываются в виде сухой погадки. Нередко зимородок таскает также из воды раков и личинок разных насекомых.

Иногда зимородка можно видеть трепещущимся над водой, на манер ястреба, и высматривающим добычу с полета.

Песен эта птица не поет; обыкновенно же приходится слышать только ее резкое и громкое «тиить», которое зимородок часто издает во время своего быстрого полета, совершаемого большей частью низко над поверхностью воды.

Гнездится зимородок в плотнопесчаных голых обрывах крутых берегов, в которых вырывает глубокие норы (до 1 ½ аршина длиной[286]) с полушарообразным расширением в конце. В этой тяжелой работе, продолжающейся 1–2 недели, ему отлично помогает его крепкий и длинный клюв, сходный с клювом дятла (каковой птице зимородок приходится даже несколько сродни). Самочка кладет в расширенном конце норы, на подстилку из рыбьих косточек, пять-восемь блестяще-белых яичек, которые высиживаются ею в течение 14–16 дней. Все это время самчик кормит свою самочку, поскольку она почти не слетает с гнезда.

Молодые зимородки выкармливаются главным образом стрекозами (коромыслами), которые в обилии летают в весенние и летние месяцы над речками.

С наступлением осени зимородки начинают вести кочевую жизнь и частью подаются на юг, в более теплые широты, частью же остаются зимовать на своей родине, а именно в тех местностях, где имеются не вполне замерзающие на зиму ключевые или быстро текущие речки и другие воды, в которых эти птицы могут находить себе пропитание и в зимние месяцы.

Таким образом, в одних местах зимородок является птицей оседлой, в других же – перелетной.

К сожалению, эта красивая и интересная птица далеко не многочисленна, а потому встречается обыкновенно не часто и то лишь в южной половине Европейской России (примерно к югу от линии Рига-Уфа). На Кавказе – по берегам рек и ручьев – зимородок принадлежит к числу весьма обыкновенных птиц и может подниматься в горы до 1500 метров.

Приручить к клетке пойманного зимородка редко когда удается. Скорее еще можно выкормить взятых из гнезда молодых (кусочками свежей рыбы и муравьиными яйцами). Но добывание птенцов зимородка раскапыванием глубоких нор – чрезвычайно трудное дело, не говоря уже о том, что и разыскать-то гнездо не легко.

Названия зимородок и лединник произошли, вероятно, оттого, что в известных местностях, имеющих незамерзающие воды, эта птичка появляется обыкновенно лишь с наступлением зимы и не только не выказывает никакой боязни перед дедушкой-морозом, но даже как ни в чем не бывало «удит» всю зиму рыбку в ледяной воде, к весне же снова скрывается, отлетая к месту своего гнездовья.

К полезным птицам зимородка причислить нельзя, но и серьезно говорить о вреде, причиняемом этой птицей рыбьему населению наших вод, также едва ли можно, ввиду ее малочисленности и сравнительной редкости. Украшает же она те немногие речки, на которых водится, – чрезвычайно.

Одно уже обилие названий для этой птицы указывает на то, что она чем-нибудь особенно замечательна. И действительно, сизоворонка привлекает к себе внимание каждого впервые ее увидевшего человека. Величиной почти с голубя, а по складу сильно напоминающая ворону (особенно с головы), птица эта окрашена в такой привлекательный для глаза, роскошный зеленовато-голубой цвет (за исключением светло-коричневой спины и черных концов крыльев), что трудно оторвать от нее глаза, когда она, ярко освещенная солнцем, сидит, например, на телеграфной проволоке или пролетает мимо своим прямолинейным, сходным с голубиным, полетом.

В последнем случае она показывает и чудную фиолетово-синюю окраску нижней поверхности своих крыльев. К этому нужно еще добавить, что сизоворонка в тех местностях, где она водится, очень часто попадается на глаза благодаря тому, что ведет весьма открытый образ жизни. Она охотно садится на телеграфную проволоку, на выступающие сухие сучья деревьев и на другие открытые возвышения. Жаль только, что эта красавица-птица имеет у нас сравнительно небольшое распространение: она обитает преимущественно в южной половине России, с Крымом и Кавказом. К северу от линии Ревель[287] – Самара гнездящаяся сизоворонка представляет уже довольно редкое явление, единичные же залетные экземпляры наблюдались изредка даже и под Петроградом.

Сизоворонка – птица перелетная. Весной она прилетает довольно поздно, когда деревья покроются уже молодой листвой; осенью улетает на юг в конце августа или в начале сентября.

Любимыми местами гнездовий сизоворонок являются открытые поля с кустарниками и единично стоящими старыми деревьями. Гнездо помещается, как правило, в древесных дуплах, куда самочка кладет пять-шесть блестяще-белых, без всяких отметин, яичек.

Призывный крик сизоворонки звучит вроде «рэк» или «рак» (откуда одно из названий – ракша). Песни эта птица не поет.

Кормится сизоворонка главным образом различными крупными насекомыми, которых большей частью подбирает с земли, но иногда ловит и в полете. Также она не брезгует мелкими лягушками и ящерицами. В общем, ее следует причислить к полезным птицам.

Врем рассказывает в своей «Жизни животных», что взятые им из гнезда и выкормленные мучными червями сизоворонки сделались совершенно ручными, жили у него в течение нескольких лет и доставляли ему много удовольствия. Держал он их в просторной клетке и кормил насекомыми, а за неимением таковых – мучными червями. Мне лично привелось только однажды видеть ручную сизоворонку, взятую в дом молодым птенчиком и затем благополучно выкормленную. Она была очень мила и красива.

Вот еще одна из наиболее роскошно раскрашенных наших птиц. Я не буду здесь останавливаться на описании пернатого наряда золотистой щурки – он прекрасно изображен на рис. XXIV.

Подобную прихотливую окраску мы привыкли видеть лишь у тропических птиц. Впрочем, золотистая щурка и водится у нас только на юге; ближайшие же ее родственницы – другие виды щурок – живут в тропических и экваториальных странах. Севернее линии Чернигов-Самара золотистая щурка в качестве гнездящейся птицы составляет уже довольно редкое явление; залетные же, единичные, экземпляры, встречаются к северу даже до Прибалтийских губерний, хотя и весьма редко.

Мне приводилось наблюдать этих восхитительных птиц только в Крыму (близ степных хуторов и на южном берегу). Они чаще всего обращают на себя внимание в то время, когда кружатся стайками в воздухе, подобно ласточкам, играя в солнечных лучах и охотясь за летающими насекомыми. В это время щурки беспрестанно перекликаются своими ярко-звучащими призывными криками «гвеп-гвеп» и «вюрр-вюрр».

Золотистые щурки

Кружащаяся в воздухе щурка напоминает своей фигурой небольшого[288] ястребка, а характером полета похожа на ласточку. Полет ее в прямом направлении бывает иногда необычайно быстр и стремителен как стрела.

Щурка принадлежит к числу перелетных птиц. Она прилетает весной, стайками, весьма поздно (например, в Киевской губернии лишь во второй половине мая) и отлетает обратно на юг уже в августе или в начале сентября.

Характер у золотистой щурки замечательно милый и общительный. Держась постоянно стайками, эти птицы никогда друг с дружкой не ссорятся – даже во время гнездования, когда все птицы бывают более или менее драчливы.

Пищу щурок составляют насекомые, которых эти птицы преимущественно ловят на лету, подобно ласточкам и стрижам. Особенное предпочтение оказывают они пчелам, осам и другим жалящим насекомым, причем укусы этих насекомых, столь опасные для других птиц, щуркам нисколько не вредят. Нередко наблюдали, как эти птицы подсаживались к пчелиным ульям или осиным гнездам и излавливали их обитательниц одну за другой (откуда одно из названий – пчелоедка). Впрочем, щурки уничтожают немало саранчи, чем и приносят пользу степному хлебопашеству.

Гнезда свои щурки устраивают в земляных норах, вырываемых ими в отвесных обрывах берегов рек, склонах оврагов и т. п. Норы делаются до 1 сажени[289] длиной и в конце имеют полушарообразное расширение, в которое самочка кладет пять-восемь блестяще-белых яичек сильно округлой формы. Гнездятся щурки обыкновенно колониями, нередко весьма многочисленными.

Пойманные щурки хорошо выживают в комнате, если только их обильно кормить насекомыми. Но нужно заметить, что они страшно прожорливы – съедают в день вдвое больше собственного веса. (Рисунок на с. 323, сделан с парочки этих птиц, взятых молодыми из гнезда и выращенных в комнате А. Е. Бремом.)

ВЕСЕННИЙ вечер в лесу. Красиво изгибающаяся открытая лощина. Посреди нее – ручеек, кое-где поросший отцветающим уже ивняком, кое-где – безлиственной еще олыпинкой. По ее приподнятым отлого-бугристым краям с одной стороны стеной поднимается старый еловый лес, по другой же стороне вдоль опушки смешанного леса вьется узкая лесная дорожка.

Только что прошел теплый дождичек, смочивший и растрепавший желтые пушистые цветочные сережки ивняка и развесивший по безлиственным еще веткам деревьев и кустов прозрачные как слезы капельки, не замедлившие засверкать под косыми лучами выглянувшего из-за туч заходящего солнца. У березы и черемухи начинает расхохлачиваться почка; кое-где пробивается молоденькая травка. В воздухе стоит тот особенный приятный прелый запах, который только и бывает в лесу ранней весной, после теплого дождя.

Многоголосый пестрый концерт пернатых певцов оглашает лощину и окружающий ее лес. Певчие дрозды словно соперничают между собой в звучности, красоте и разнообразии своих песен. Зяблики без счета повторяют свою звонкую, короткую строфу. Малиновки, пеночки и горихвостки переливают свои сладкозвучные, то нежно-задумчивые, то светлорадостные, песенки. Колокольчиком вызванивает желтогрудая овсяночка, неподвижно сидящая на самой маковке молоденькой березки. Невдалеке раздается тоскливое кукование кукушки и эхом повторяется в старом еловом лесу.

Солнце скрылось за лесом. Налетел резвый ветерок, отряхнул с веток капли, пошушукал с соснами, качнул макушками елей и полетел себе дальше… Пернатое царство начинает понемногу затихать. Угомонились зяблики; примолкли пеночки; все реже и реже позванивает овсяночка – вот и она замолкла. Где-то забормотал тетерев. Певчие дрозды стихают один за другим, но два-три оглашают еще лес своими песнями, однако все с большими и большими паузами. Вот, казалось, совсем уже кончили – замолчали, только малиновка переливает серебром, да урчит вдали козодой; ан смотришь, через минуту опять: «Тюр-рюит, тюррюит», – а с другого конца леса в ответ: «Кли-тью-тью, кли-тьютью», – звучно, чисто, красиво. Но что за звук раздался там, за лощиной, над еловым лесом? Какой-то сухой, короткий свист. Вот еще и еще… Приближается. Теперь между каждыми двумя свистами слышится еще какой-то странный отрывистый храп («кхру-кхру» и затем «фист»; «кхру-кхру-кхруфист») – все ближе да ближе…

Охотник, сидевший на пне, возле молодой елки, и, видимо, наслаждавшийся всей прелестью весеннего лесного вечера, при первых же долетевших до него звуках отрывистого свиста бросил недокуренную папироску, вскочил на ноги, взвел курок и весь превратился в слух… Вот над просекой, вырисовываясь на бледно-зеленоватом небосклоне, показалась птица, поменьше голубя, и неторопливым, спокойным полетом (вроде полета совы или летучей мыши) направилась прямо, как по шнурку, поперек лощины. (Когда она пролетала мимо охотника, то он ясно мог разглядеть очень длинный, слегка свесившийся книзу, клюв птицы.) Это «тянул» вальдшнеп. Грянул выстрел. Птица слегка метнулась в сторону, но тотчас же взяла прежнее направление и, как будто ничего не случилось, тем же неторопливым полетом, свистя и «хоркая», скрылась за деревьями, благополучно продолжая свой «токовой полет». Охотник с минуту стоял неподвижно, прислушиваясь к удалявшемуся свисту, затем вложил новый патрон, закурил новую папиросу и снова уселся на прежнее место…

Смеркается все больше и больше. Над лощиной, невысоко от поверхности земли, пролетел своим легким колеблющимся полетом козодой и, скрывшись в опушке елового леса, тотчас же замурлыкал свою бесконечную песню. Через минуту, сначала вправо, затем влево от охотника, снова послышались отрывистые свисты и затем «хорканье», и два вальдшнепа почти одновременно протянули поперек лощины – оба вне выстрела. Откуда-то донеслась песня варакушки. Невдалеке звонко «захохотала» кукушка-самка, и вслед, оттуда же, послышалось нечто вроде хриплого откашливания или отхаркивания, тотчас же сменившегося торопливым, азартным, по временам сдвоенным, кукованием самца. Разбуженный им в чаще подлеска певчий дрозд резко «зацикал», застрекотал и долго не мог успокоиться…

Небосклон все больше и больше темнеет; кое-где уже начали загораться звездочки. Дневные птицы все угомонились. Неподалеку, за поворотом лощины, идет возня у уток – крякают, полощутся… Туда же, видимо, направляется еще пара кряковых, со свистом рассекая крыльями воздух в быстром полете. Снова послышался со стороны елового леса, справа, свист вальдшнепа. Охотник, не вставая, быстро повернул голову и стал пристально всматриваться. Начавшие было приближаться звуки вдруг стали удаляться и скоро совсем замолкли: вальдшнеп протянул стороной и настолько далеко, что даже нельзя было расслышать «хорканье», а один только свист. На несколько секунд в лесу водворилась тишина, лишь слабо нарушаемая глухим, как бы сдавленным, «блеянием» токующего бекаса… Вдруг за спиной охотника, по эту сторону лощины, раздалось громкое, торопливое, близко приближающееся «пиканье», и над вершинами берез показался вальдшнеп, а вслед ему вдогонку и другой. Обе птицы (два ссорящихся самца) налетели как раз на охотника и, круто повернув в сторону, быстрым, извилистым полетом, при беспрестанном «циканьи», направились вдоль лощины. Раздался выстрел, другой – и одна из птиц, комком свернувшись в воздухе, упала по наклонной линии на землю… Положив в сумку столь милую для охотничьего сердца добычу, охотник постоял, послушал еще немного и затем – так как сильно уже стемнело – направился восвояси, унося с собой прекрасное, освежающее душу впечатление от весеннего вечера в лесу…

Охота на весенней тяге вальдшнепов – несомненно одна из поэтичнейших и увлекательнейших охот. Начинается она вместе с прилетом этих птиц из южных зимовий. Прилетают же к нам вальдшнепы весной весьма рано, когда в лесу нередко местами лежит еще порядочно снега (под Петроградом в конце марта или в начале апреля). Прилет этих птиц обыкновенно совпадает с прилетом певчих дроздов: засвистал в лесу первый дрозд – показался и первый вальдшнеп. Прилет вальдшнепов обыкновенно идет по ночам, с теплыми попутными ветрами. Впрочем, иногда вальдшнепы летят и днем. Так, известны случаи, когда наблюдали этих птиц спускавшимися среди дня в лес почти из-под облаков.

В перелетное время в малолесных местностях утомленные вальдшнепы спускаются нередко и на совсем открытые места – например, на поле, морской берег и даже на улицы деревень и городов, не говоря уже о садах и огородах, которые в приморье иногда бывают переполнены спустившимися на отдых и кормежку вальдшнепами.

Вальдшнепы

Распространение вальдшнепа весьма обширно: он гнездится по всей Европе, от Крайнего Севера до южных границ, где только имеются подходящие для его гнездовий места. Таковыми являются еловые и смешанные леса с мокрой почвой, в которой эта птица может свободно копаться своим длинным клювом. Сухие сосновые боры с песчаной почвой для вальдшнепа не годятся. Интересно, что осенью, наоборот, «высыпки» вальдшнепов – то есть значительные скопления этих птиц на небольшом сравнительно пространстве – встречаются преимущественно на местах сухих, поросших редким кустарником или мелколесьем. У нас, на севере, поздней осенью вальдшнепы держатся преимущественно по сухим ольшнякам. По всей вероятности, это нужно приписать изменяющемуся к осени способу питания вальдшнепа. Весной и летом он добывает свою пищу преимущественно из земли, извлекая из нее своим длинным клювом земляных червей и живущих в земле личинок. Богато снабженная тончайшими разветвлениями осязательных нервов кожистая оболочка клюва вальдшнепа служит ему превосходным органом осязания, посредством которого птица безошибочно находит в размягченной водой почве лакомые для нее кусочки, извлекает их затем при помощи крючковатого кончика верхней половины клюва на свет божий и поедает. С наступлением же холодной и сырой осенней погоды земляные черви и живущие в земле личинки жуков уходят глубже в землю, на опавших же листьях, в редколесье, к этому времени разводится много слизняков, а под листья забираются на зимовку личинки и гусеницы, которых вальдшнепы прилежно отыскивают, вороша опавшую листву своим клювом.

Гнездо вальдшнепа представляет собой небольшое углубление на поверхности земли, слегка выстланное, довольно небрежно, сухими веточками, мхом и тому подобным материалом. Самочка несет четыре довольно крупных яйца, испещренных по бледно-ржаво-желтому фону довольно редкими желтовато-бурыми пятнами и крапинами. Впрочем, как по окраске, так и по величине, яйца вальдшнепов бывают весьма изменчивы. Сидит самочка на гнезде необычайно крепко, лучшим примером чему может служить следующий случай: однажды студенты Лесного института срубили в лесу дерево, и когда стали измерять его длину, то наткнулись на гнездо вальдшнепа с сидевшей на нем самочкой. Несмотря на шум и сотрясение земли, произведенные падением большого дерева рядом с гнездом, птица осталась неподвижной на своем гнезде. Какова самоотверженность, какова любовь к еще даже не появившемуся на свет потомству! Столь же трогательную любовь выказывает вальдшнеп и к своим птенцам. Не раз наблюдали, как в минуту опасности родители уносили своих не выучившихся еще летать птенцов в безопасное место. Самых маленьких птенчиков переносили в клюве, более же взрослых – зажатыми между лапками.

Сидящего в лесу на земле и прижавшегося к ней вальдшнепа почти невозможно заметить, так поразительно подходит его пестрая – коричнево-бурая с серым и черным – окраска под цвет почвенного лесного покрова. Умная птица, видимо, прекрасно это знает, так как нередко пропускает мимо охотника чуть ли не в шаге от себя и затем, поднявшись за его спиной, тотчас же скрывается за деревьями, весьма искусно лавируя между ветками.

По наружности самец и самка вальдшнепа почти не отличаются друг от друга, только первый чаще бывает в общем более сероватый и несколько поменьше величиной.

Интересны глаза вальдшнепа: большие, как почти у всех сумеречных птиц, черные, красивые, они сильно сдвинуты к затылку, что придает чрезвычайно странное выражение физиономии этой птицы. Вследствие такой своеобразной постановки глаз, уши у вальдшнепа находятся не позади глаз, а под ними и ближе к основанию клюва. Такое положение глаз выгодно для птицы, так как позволяет засовывать в землю в поисках корма не только длинный клюв, но и часть головы – до глаз.

Отлетают вальдшнепы осенью весьма поздно – нередко уже после того, как выпадет первый снег (под Петроградом в октябре). Гнездящиеся на севере Европы зимуют в южно– и западноевропейских странах, а иногда – отдельные экземпляры – даже и в средней Европе; вальдшнепы же южной Европы отлетают на зимовку в северную Африку.

В неволе вальдшнепов удавалось держать, предлагая им сначала земляных червей, а затем приучая понемногу к намоченному в молоке белому хлебу и к муравьиным яйцам. Аппетит у этой птицы всегда очень большой, благодаря чрезвычайно быстрому пищеварению, поэтому и корм ей следует давать в изобилии.

Рис. I.

1. Иволга (Oriolus galbula).

2. Кукушка (Guculus canorus).

Рис. II.

1. Пищуха (Certhia familiaris).

2. Синица лазоревка (Parus coeruleus).

3. Синица длиннохвостая (Acredula caudata).

4. Малый пестрый дятел (Picus minor).

Рис. III.

1. Королек красноголовый (Regulus ignicapillus).

2. Поползень (Sitta europaea).

3. Синица-московка (Parus ater).

4. Синица большая (Parus major).

5. Синица хохлатая, гренадерка (Parus cristatus).

Рис. IV.

1. Клест еловый (Loxia pityopsittacus), самец.

2. То же, самка.

3. То же, молодой.

Рис. V.

1. Дрозд-деряба (Turdus viscivorus).

2. Дрозд-рябинник (Turdus pilaris).

3. Снегирь (Pyrrhula coccinea).

Рис. VI.

1. Свиристель (Ampelis garrulus).

2. Чечевица (Carpodacus erythrinus).

3. Щур (Pinicola enucleator).

Рис. VII.

1. Зяблик (Fringilla coelebs).

2. Чечетка (Acanthis linaria).

3. Вьюрок (Fringilla montifringilla).

4. Овсянка (Emberiza citrinella).

Рис. VIII.

1. Чиж (Ghrysomitris spinus).

2. Сорокопут-жулан (Lanius collurio).

3. Щегол (Carduelis elegans).

Рис. IX.

1. Дубонос (Coccothraustes vulgaris).

2. Пеночка пересмешка (Hypolais icterina).

3. Черный дрозд (Merula inerula).

Рис. Χ.

1. Певчий дрозд (Turdus musicus).

2. Коноплянка, реполов (Acanthis cannabina).

3. Малиновка, зарянка (Erythacus rubecule).

Рис. XI.

1. Белая трясогузка (Motacilla alba L.).

2. Желтая трясогузка (Motacilla flava L.).

Рис. XII.

1. Сойка (Garrulus glandarius).

2. Ореховка (Nucifraga cariocatactes).

3. Черный дятел, желна (Picus martius).

Рис. XIII.

1. Славка-черноголовка (Sylvia atricapilla).

2. Славка-смородинка (Sylvia hortensis).

3. Славка-говорунчик (Sylvia cinerea).

4. Славка-мельничек (Sylvia curruca).

Рис. XIV.

1. Горихвостка (Ruticilla phoenicura).

2. Дрозд-белобровик (Turdus iliacus).

3. Лесной жаворонок, юла (Alauda arborea).

Рис. XV.

1. Завирушка лесная (Accentor modularis).

2. Варакушка (Erythacus leucocyana).

3. Вальдшнеп (Scolopax rusticola).

Рис. XVI.

1. Сизоворонка (Coracias garrula).

2. Козодой (Caprimulgus europaeus).

Рис. XVII.

1. Крапивник (Troglodytes parvulus).

2. Зеленушка (Chloris chloris).

3. Жаворонок хохлатый (Alauda cristata).

Рис. XVIII.

1. Конек лесной (Anthus arboreus).

2. Скворец розовый (Pastor roseus).

Рис. XIX.

1. Соловей западный (Erithacus luscinia).

2. Соловей обыкновенный (Erithacus philomela).

3. Камышевка болотная (Acrocephalus palustris).

Рис. XX.

1. Пеночка-трещотка (Phylloscopus sibilatrix).

2. Пеночка-весничка (Phyllosopus trochilus).

3. Пеночка-теньковка (Phylloscopus collybita).

Рис. XXI.

1. Камышевка-барсучок (Acrocephalus phragmitis).

2. Камышевка дроздовидная (Acrocephalus turdoides).

3. Камышевка тростниковая (Acrocephalus streperus).

Рис. XXII.

1. Деревенская ласточка (Hurindo rustica L.).

2. Городская ласточка (Chelidon urbica Boie).

3. Береговая ласточка (Gotile riparia Boie).

Рис. XXIII.

1. Белая лазоревка (Parus cyanus).

2. Зимородок голубой (Alcedo ispida).

3. Оляпка (Ginclus aquaticus).

Рис. XXIV.

1. Каменный дрозд (Monticola saxatilis).

2. Славка масличная (Sylvia orphea).

3. Щурка золотистая (Merops apiaster).

Cuculus canorus L. – зозуля, зузуля (Малороссия).

Здесь и далее см. цветную вклейку. – Ред.

6,7–8,8 см. – Ред.

Coccystus glandarius Glog.

7,468 км. – Ред.

Город в Вестфалии (Германия. – Ред).

Cnethocampa (Gastropacha) processionea – небольшая серо-бурая бабочка; ее волосатая гусеница объедает листву дубовых деревьев и, размножаясь в иные годы в несметном количестве, наносит огромный вред дубовым лесам. Но, кроме того, она также опасна для человека и животных: в той местности, где хозяйничает эта гусеница, в воздухе носится множество выпадающих из ее тела ядовитых волосков, которые вызывают воспаление кожи лица и рук, а также воспаление легких. Поэтому участки леса, пораженные процессионным шелкопрядом, окапываются глубокими канавами для преграждения доступа в лес людей и пасущегося домашнего скота. При переселении из одного участка леса в другой эти гусеницы двигаются по земле как бы процессией – плотной змееобразной лентой, расширяющейся к середине и суживающейся по концам, отсюда и название – прецессионный. (В России, по счастью, эта бабочка не встречается.)

Лапландия – природная область на севере Швеции, Норвегии, Финляндии и на западе Мурманской обл. – Ред.

Н. Цыганов.

Н. Цыганов.

Для знакомых с музыкой сделаю следующее замечание: некоторая заунывность кукушечьего «ку-ку» происходит оттого, что второе «ку» относительно первого составляет большей частью интервал, близкий к малой (минорной) терции.

Orchis maculata или Orchis latifolia.

Сахаров. «Сказания русского народа».

Л. Мей.

Picus minor L.

Picus major L.

В длину (от кончика клюва до конца хвоста) 10 дюймов (23–25 см).

Picus medius L.

Длина около 8 дюймов (21 см).

Picus minor L.

В длину 6 ½ дюйма (16 см).

Picus leuconotus Bechst.

В длину И дюймов (26–28 см).

Picus tridactylus L.

В длину 9 ½ дюйма (24 см).

Picus martius L.

В длину 19 дюймов (47–50 см).

В своей прекрасной книге «Чтение о полезных и вредных животных», С.-Петербург, 1865 г. Издание Шелгуновой. (Перевод с немецкого).

Scolytus Ratzeburgii.

Gecinus viridis L.

В длину 12 дюймов (30 см).

Gecinus canus Gm. – седоголовый дятел, зеленый дятел.

В длину 12 дюймов (30 см).

Lynx torquilla L. – вертиголовка, вертишейка (Петроградская губ.); вертиголовка, тикун, лесная пигалица (Казанская губ.); вертошея, большая пестрая дуплянка (Ярославская губ. и Подмосковье); крутыголовка, круглоголовка (Харьковская губ.).

В длину 7 дюймов (18 см).

Я. Кохановский.

Я. Кохановский.

Bombyx dispar (водится также и в России).

Parus major L. – желтый слепух, зинъка (Оренбургская губ.); зинзивер (от звукоподражания); зинъка (Казанская губ.); зеленая большая синица (Московская губ.); большая синька (Ярославская губ.); кузнечик, слепушка (Пермская губ.); зинъка, синичка (Харьковская губ.); джинжурка (Астраханская губ.).

В длину 6 дюймов (16 см).

Parus coeruleus L. – зеленая лазоревка (Московская губ.); синий слепух (Оренбургская губ.); гайка, волосянка (Харьковская губ.).

В длину 4 ¾ дюйма (12 см).

Среди лазоревок средней полосы Европейской России изредка попадаются экземпляры с беловатым брюшком и серо-голубоватой спинкой. Впервые обратил на них внимание несколько лет тому назад наш орнитолог Ф. Д. Плеске, а известный немецкий ученый-птицевод Кабанис признал их за самостоятельный вид, которому дал научное название Parus Pleskei (в честь г-на Плеске). У меня одно время жила в общем птичьем садке одна такая голубая лазоревка, пойманная в окрестностях Петрограда. По образу жизни эта лазоревка ничем не отличалась от обыкновенной (зеленой) лазоревки.

Parus cyanus Pall – князек, большой, белый слепух (Оренбургская губ.); голубая, белая синичка (Казанская губ.); белая лазоревка, князек (у московских птицеловов); князек, белая лазоревка (у петроградских птицеловов); князек, сибирская синица (Калужская губ.).

В длину 5 ¾ дюйма (14,5 см). // «Parus ater L. – моховушка, моховка, синька, синочка (Московская, Ярославская губ.); московка (Петербургская, Калужская, Московская, Харьковская, Казанская, Астраханская губ.); черный слепух (Оренбургская губ.); черненькая синичка (Калужская губ.).

Parus ater L. – моховушка, жоховка, синька, синочка (Московская, Ярославская губ.); московка (Петербургская, Калужская, Московская, Харьковская, Казанская, Астраханская губ.); черный слепух (Оренбургская губ.); черненькая синичка (Калужская губ.).

В длину 4 ¼ дюйма (И см).

Paras borealis de Selys – гайка, гаичка (Московская, Казанская губ.); пухляк (Петроградская губ.); московка (Симбирская, Оренбургская губ.); серый слепух (Оренбургская губ.); луговка (Харьковская губ.).

Пухляки, водящиеся в западной полосе России, отличаются от наших северных несколько меньшей величиной и бурыми боками; их объединяют в особый вид – бурый пухляк (бурая гайка – Parus palustris), в отличие от серого пухляка (Parus borealis), обитающего в более северной и средней России. Оба этих вида настолько схожи друг с другом как по наружному обличью, так и по характеру, голосу и образу жизни, что мы смело можем рассматривать их здесь в совокупности, как один вид.

Parus (Lophohanes) cristatus L. – гренадер, гренадерка (Петроградская губ., Московская губ.); хохлатая синичка (Казанская губ.); барашек, хохлушка (Ярославская губ.).

Acredula caudata Koch – павлинчик, фазанчик, столовник, ополовничек (Петроградская губ.); долгохвостая синица, пухляк (Казанская губ.); хвостовка, чумичка, виноградка, долгохвостая синица (Московская губ.); хвостовка (Харьковская губ.); длиннохвостый слепух (Оренбургская губ.). Примечание: названия ополовник и чумичка даны народом этой птичке благодаря ее очень длинному хвосту и округлой форме тельца, в совокупности напоминающим известную круглую ложку с очень длинной ручкой, которая на русских кухнях назвается ополовником или чумичкой.

В длину вся птица 5 ¾ дюйма (14,6 см); хвост длиной 3 ½ дюйма (9 см).

Regulus flavicapillus Naum. – гвоздик (Петроградская губ.); петушок, королек (Московская губ.); звошрик, сверчок (Ярославская губ.); челоканчик (Рязанская губ.); королек, ремез, ремезок (Казанская губ.).

На рис III изображен не этот королек, а его близкий родич, с которым наш королек очень сходен по наружному виду (см. подстрочную выноску на с. 65).

9,5 см. – Ред.

В длину 5 ¾ дюйма (14,5 см).

Нашего обыкновенного королька называют также желтоголовым, или зимним, корольком, в отличие от другого королька – красноголового, или летнего (Regulus ignicapillus Brhm., см. рис. Ill, 1), который изредка встречается на крайнем западе и юге Европейской России. Красноголовый королек по наружному виду, характеру и образу жизни очень похож на желтоголового, отличается же от него тем, что хохолок его имеет не золотистый, а огненно-красный цвет и через глаз проходит продольная черная полоска.

Certhia familiaris L. – ползунчик, поползень (Петроградская губ.); пищуха, сверчок, поползок (средняя Россия); подшкорышник (Харьковская губ.).

Тютчев.

5 см. – Ред.

Sitta europaea L. – волчок (Петроградская, Казанская губ.); сноз, дюдька, ползик (Харьковская губ.); ямщик, волчок, ползунок (Московская губ.); синица, синюшка, синий дятел, дятелок, слепушка, бычок.

Под Петроградом поползень встречается крайне редко; в Лужском уезде (Петроградской губ.) он уже гнездится и является весьма обыкновенной птицей. Поползни крайнего юга и юго-запада Европейской России имеют ржаво-рыжую окраску нижней стороны (Sitta caesia). На крайнем востоке поползни отличаются своей значительно меньшей величиной и почти совсем чисто-белой нижней стороной (Sitta uralensis); они встречаются иногда зимой и под Петроградом.

Брем. «Жизнь животных».

Апухтин.

Насколько мне известно, у нас в России, кажется, нигде не называют клеста Христовой птицей. Я позаимствовал это название у немцев, у которых в числе многих местных названий для клеста есть и название Christvogel, которое мне очень нравится, и я нахожу его чрезвычайно подходящим к нашей птичке.

На крайнем западе нашего отечества, а также и на Кавказе водится особый вид снегиря – малый снегирь (Pyrrhula vulgaris, Temm.), отличающийся от нашего несколько меньшей величиной, менее яркой красной окраской и, главное, тем, что черная шапочка на голове у этого снегиря маленькая, сзади округлена и не спускается на затылок.

Loxia pitopsittacus Bechst – брикун, шлепун (у петроградских птицеловов).

В длину 7 ½ дюйма (19 см).

Loxia curvirosta L. – мелкий, чистый клест, трикун, кликун (у петроградских птицеловов).

В длину 6 ½ дюйма (16,4 см).

Loxia bifasciata Brhm. – белопожый, белокрылый клест, чиркун (у петроградских птицеловов); белопокровный клест (Казанская губ.).

В длину 6 дюймов (15 см).

Loxia rubrifasciata Brhm.

В длину 6 ¾ дюйма (17 см).

Pyrrhula coccinea De Selys. – краснозобчик [Казанская, Симбирская губ. (после 1924 года – Ульяновская обл. – Ред.)]; жулан (Уфимская, Оренбургская губ.); свистун (Томская губ.); снегур (Малороссия).

Снегирь, а не снигиръ, как многие пишут неправильно.

После 1935 года – Иран. – Ред.

От 1 до 2 м.

Мне говорили, что иногда почерневший в неволе снегирь со временем снова краснеет; вероятно, это происходит от какой-нибудь перемены в корме. Также я слышал, что красная окраска у снегиря и других птиц сохраняется в комнате, если во время линьки давать им зеленую хвою сосны, ели и других хвойных деревьев; самому мне это видеть не привелось. Известны также случаи, когда снегиря кормили круглый год ягодами рябины (свежими и сушеными), причем он не терял своей красной окраски.

Pinicola enucleator Cab.

В длину 8 ½ дюйма (22 см).

Carpodacus erythrinus Pallas – красный, или лесной, воробей, чечевишник, черёмоишик (Екатеринбургская губ.).

В длину 6 дюймов (15 см).

3,5–9 м. – Ред.

Carpodacus rubicillus Güld.

В длину 9 дюймов (23 см – Ред).

Fringilla coelehs L. – зябок (местами в средней России); снегарик (Харьковская губ.); северушка [Богословская губ. (после 1941 года – Карпинск – пос. в Свердловской обл. – Ред.)].

Из моей книжечки «О наших перелетных птицах».

Осенью, сбиваясь в перелетные стаи, зяблики-самцы нередко напевают в тихое ясное утро свои песенки, хотя далеко не так складно и громко, как весной.

Шамов И. К. Наши певчие птицы и проч. (М., 1874).

Fringilla montifringilla L. – юрок, деряба, жижура (Ярославская губ.); сарка, крякушка (Казанская губ.); сивер (Богословск); лесной щегол, вьюрок (у петроградских птицеловов); калистик, калистовка [Обонежье (территория вокруг Онежского оз. в Карелии. – Ред).

2400 м. – Peд.

Carduelis elegans Stph.

В длину 5 ¾ дюйма (14 ¼ см).

Stellaria media – любимая травка комнатных птиц.

Chrysomitris spinus Brhm.

В длину 4 ¾ дюйма (12 см).

А. Коринфский. «Народная Русь».

Ныне основная часть территории Молдавии и Одесской обл. – Ред.

Serinus hortulanus Koch.

Acanthis linaria.

27 марта. – Ред.

350 м. – Ред.

В длину 5 дюймов (13 см).

Acanthis exilipes.

Acanthis brevirostris.

Acanthis cannabina L. – реполов, репел, попик (Харьковская губ.).

В длину 5 ½ дюйма (14 см).

Название г. Тбилиси в 1845–1936 годах. – Ред.

Впрочем, некоторые считают кавказскую коноплянку за особый вид (Acanthis fringillirostris – восточная коноплянка).

Chloris Briss. – лесная канарейка, дубонос (Петроградская губ.); наровш, распев (Казанская губ.); овсянка (Астраханская губ.).

В длину 6 7 г дюйма (16,5 см).

В длину домашний воробей 6 ¼ дюйма (16 см), а полевой – 5 ¼ дюйма (14 см).

2-4 м. – Ред.

Coccothraustes vulgaris Pallas – суран (Петроградская губ.); дубонос, суранок (Московская губ.); долбонос (Харьковская губ.); дюжак, дубонос (Казанская губ.).

В длину 7 Уз дюйма (19 см). // Passer domesticus L. – воробей (повсеместно); горобец (Малороссия).

Emberiza citrinella L. – овсянка, овсяночка (почти повсеместно); свертушка, желтопузик (Харьковская губ.).

Passer montamis Briss. – воробей (повсеместно); горобец (Малороссия).

По крайней мере, на моей родине – в Белоруссии.

Alauda arvensis L. – жаворонок (более или менее повсеместно); жайворонок (Малороссия); вырей (Курская губ.); вещевременник (Архангельская губ.).

В длину 6 ¾ дюйма (17 см).

А. Коринфский. «Народная Русь».

Fringillidae.

Emberiza nivalis L. – подорожник (более или менее повсеместно); снегурка, зимний подорожник (Оренбургская губ.); снегирь, снегурка (Пермская губ. и Зауралье); морской голубок (у петроградских птицеловов); пунак, пунаница (Лапландия); снегурка (Херсонская губ.).

Emberiza lapponica L. – дубровник (Поволжье); овсянка (южная Россия).

Emberiza hortulana Briss. – настоящий ремез (у петроградских птицеловов).

Montifringilla alpicola Pallas.

Emberiza aureola Pallas. – дубровник (Центральная Россия и у петроградских птицеловов); луговой воробей (Поволжье); желтый болотный воробей (Калужская губ.); луговая овсянка.

Emberiza schoeniclus L. – тростниковый болотный воробей (Казанская губ.); болотный воробей (Петроградская губ.); завирушка (низовье Днепра); камышник, камышовая овсянка.

Emberiza rustica Pallas. – ремез (Петроградская губ.).

Emberiza pusilla Pallas. – овсянка-крошка (Мензбир. «Птицы России»).

Emberiza melanocephala Scop.

Emberiza cia L. – горная овсянка (Мензбир. «Птицы России»); дурачок.

Motacilla alba L. – белая синичка (Казанская губ.); белая долгохвостая синичка (Оренбургская губ.); пастушка, пастушок (Харьковская губ.); синичка (Боровичинский уезд); водяночка (Нижегородская губ.); иванчик (Херсонская губ.); синюшка (Пермская губ.).

В длину 7 ½ дюйма (18 см).

Motacilla boarula L.

Emberizidae.

Alauda cristata L. – сусидка, посметюшка (Малороссия); хохлатка, хохлушка, посметушка (южная Россия); вьюн (Петроградская губ.).

Alauda arborea L.

«Жизнь птиц», для домашнего и семейного чтения (в русском переводе Н. Страхова).

Emberiza miliaria L. – овсянка, просянка (Харьковская губ.); овинник.

В длину 7 дюймов (17 см).

Anthus arboreus Briss. – лесной жаворонок (Казанская, Петроградская губ.); ерник, ерничек (Харьковская губ.).

Motacilla flava L. – желтая синичка (Поволжье); долгохвостая желтая синичка (Оренбургская губ.); пастушка, пастушок, трясогузка (Харьковская губ.); плоска, плистовка (Петроградская губ.).

Покойный М. Н. Богданов говорит в своей книге «Птицы и звери Поволжья»: «Название конек очень метко дано птицеловами этой птичке; действительно, самца, с весны и во время вывода детей, до линяния, постоянно видишь перепархивающим с вершины на вершину около того места, где гнездо».

Oirolus galbula L. – желтушник (Казанская губ.).

В длину 6 ½ дюйма (17 см).

В длину 10 дюймов (25 см).

Alauda calandra L. – джурбай (Херсонская губ.); снегурочка (Астраханская губ.).

В длину 6 дюймов (15 см).

Anthus campestris L.

Cinclus melanogaster Brhm. – водяной воробей (более и менее повсеместно); водяной дрозд, водяной скворец, ручейка.

Дм. Минаев.

На рис. XXIII изображен среднеевропейский вид оляпки (Cynclus aquaticus), водящийся также в Польше и на крайнем юго-западе Европейской России. У оляпок, живущих в северной полосе России (Cinclus melanogaster Brhm.), буро-серый цвет окраски имеет более темный тон, а на нижней части груди и брюшка переходит в черновато-бурый.

Anthus pratensis L. – болотный жаворонок (Петроградская губ.).

Troglodytes parvulus L. – подкорешшк (Петроградская губ.); орешек, орешник, задерихвост (Харьковская губ.); орешек (Подмосковье).

В длину 8 дюймов (20 см).

В длину 11 ¾ дюйма (27–29 см).

«Жизнь птиц» (перевод Н. Страхова).

Erythacus philomela Bechst. – восточный, или обыкновенный, соловей. Нем. Sprosser. Фр. Philomele: Филомела, дочь Пандиона, царя Аттики, была превращена богами в соловья для спасения ее от преследования Терея. Вот почему восточный (наш) соловей и получил видовое название Philomela, в отличие от западного соловья, о котором речь будет впереди, в своем месте.

Turdus viscivorus L. – большой рябинник, большой серый дрозд (Казанская губ.); большой дрозд (Оренбургская губ.).

Д. Минаев.

См. рассказ «Муцик» в моей книге «Лепестки».

Viscum album – чужеядное, живущее на лиственных деревьях, деревянисто-кустистое растение, с вечнозелеными кожистыми, удлиненно-овальными листьями и белыми ягодами, содержащими в себе чрезвычайно клейкие семена.

У немцев этот дрозд носит поэтому название омеловый дрозд (Mistel-Drossel, от Misel – омела; отсюда же и латинское названние – viscivorus, что значит: поедающий омелу).

Turdus pilaris L. – малый рябинник (Симбирская губ.); дрозд-чилатенъ (Харьковская губ.); сизоголовый дрозд (Оренбургская губ.).

У любителей комнатных птиц лесной жаворонок известен более под именем юлы; название это, очевидно, звукоподражательное.

Turdus musicus L. – чистый дрозд (Петроградская губ.).

В длину 8 ¾ дюйма (22 см).

Turdus iliacus L. – ореховый, малый, белобровый дрозд.

В длину 8 ½ дюйма (21,5 см).

Turdus merula L. – косик, кос (Харьковская губ.).

В длину 10 дюймов (25,5 см).

Turdus torquatus L.

В длину И дюймов (28 см).

Monticola saxatilis L.

Acredula irbyi Schärpe. Кроме вышеописанных видов синиц, в Европейской России еще водятся: на Крайнем Севере – лапландская синица (Parus cinctus Bodd) – гайка у петроградских птичников), встречающаяся изредка осенью под Петроградом; на юге – бородатка (Panurus biarmicus Koch. – бородатая, или усатая, синица) и ремез (Aegithalus Pendulinus L.); последний замечателен своим необычайно искусно возводимым гнездом.

Ruticilla phoeiücura L. – гористовка, горихвостка (более или менее повсеместно); калуферка (Московская губ.); лысушка (Казанская губ.).

В длину 7 дюймов (18 см).

Писано в декабре 1889 года.

Ныне райцентр в Псковской обл. – Ред.

Там же.

Приманная птица, подвязываемая на ниточке.

Erythacus luscinia L. Нем. Nachtigal. Фр. Rossignol.

В длину 19 ¼ дюйма (26 см).

Восточный соловей снизу темно-серый, с беловатым горлышком и нижней частью брюшка (к подхвостью), с волнистым рисунком (скобочками) на груди, сверху же темно-оливково-бурый; хвост красновато-бурый. Западный же – снизу серовато-белый, сверху красновато-бурый, с красно-бурым хвостом; вообще, у последнего более преобладает ржавый (красновато-бурый) цвет, который особенно заметен во время полета птицы, при солнечном освещении.

Erythacus Haphisi, Sev. // Erythacus rubecula L. – зарянка, зорька, малиновка (более или менее повсеместно); подкоренница, крапивница (Москва); желтушечка (Боровичинский уезд); олыианка, краснозобка.

Cyanecula leucocyana Brhm. – зорька (Казанская, Харьковская губ.); синешейка, синегрудка, лазоревка.

В длину 6 дюймов (15,5 см).

Ruticilla mesoleuca, Hempr.

Saxicola oenanthe L. – белогушк, трещепенок (Боровичинский уезд); иванчик, чиколка (Херсонская губ.); чип (Забайкалье); попутчик, каменка (более или менее повсеместно); чекан-каменка (Мензбир. «Птицы России»).

В длину 5 Уз дюйма (14 см).

Erythacus leucocyanus Brhm.

И. К. Шамов. «Наши певчие птицы».

Название территорий северной Латвии и южной Эстонии в XVII-начале XX веков.

Sylvia, Scop.

Варакушить на народном говоре значит передразнивать, подделываться под кого-нибудь. Очевидно, что название варакушка дано этой птичке за ее умение подражать голосам других птиц.

Erythacus Wolfii, Brhm.

Accentor modularis. – крапивник (Петроградская губ.); плетневка, тыновка, олыианка (Харьковская губ.); лесная завирушка (Мензбир. «Птицы России»).

Saxicola morio, et Ehrb.

особенно достается от пеночек столь вредной для дуба гусенице бабочки дубовой листовертки (Tortrix viridana) и столь пагубной для сосновых лесов гусенице сосновой пяденицы (Fidonia piniaria).

Acrocephalus dumetorum Blyth. – садовая малиновка (Петербургская и Московская губ.); малиновка, речная малиновка (Московская губ.); сороко(а)песенник (у тульских птицеловов); садовая камышевка (Мензбир. «Птицы России»).

1 м. – Ред.

Pratincola rubetra L. – чекан, чеканка, каменка каменщик (более или менее повсеместно); суранчик (у петроградских птицеловов).

Erythacus hyrcanus Blanf.

Северная граница распространения Черноголовки определяется приблизительно линией, проведенной через Улеаборг (швед, название г. Оулу – порта в Финляндии. – Ред.), Шенкурск (райцентр в Архангельской обл. – Ред.) и Петропавловск (на Урале).

Erythacus Calliope, Pallas.

Silvia orphea, Temm.

В длину 6 ½ дюймов (17 см).

В длину около 7 дюймов (18 см).

Silvia hortensis, Bechst. – садовая славка, пересмешка, травничек, большой кустарник (у московсковских и тульских птицеловов); подкрапивник (Харьковская губ.); тажека (Крым); смородинка (Петроградская губ.).

0,5–1 м. – Ред.

Silvia cinerea, Bechst. – завируха (Ярославская, Псковская губ.); болотная завируха (Петроградская губ.); крапивник (Харьковская губ.); говорунчик (Тверская губ.); серая славка (Мензбир. «Птицы России»).

Длина около 6 дюймов (15 см).

10-12 м. – Ред.

Sylvia curruca L. – завирушка (Петроградская губ.); подкрапивник, крапивник (Харьковская губ.); славка-завирушка (Мензбир. «Птицы России»).

В длину 5 ⅕ дюйма (14 см).

Май 1891 года.

Hirundo rustica L. – ласточка, касаточка (повсеместно); ластивка (Малороссия).

Accentor modularis orientalis.

Silvia atricapilla L. – черноголовик, Черноголовка, черношляпка (более или менее повсеместно); крапивник (Харьковская губ.).

Ruticilla tithys, Scop.

Cypselus apus L. – косырь (Поволжве); щур (Херсонская губ.); соколок (Уралвская губ.); боровой стриж, боровичок [Богословск (после 1941 года – Карпинск в Екатеринбургской обл. – Ред.)]; большой стриж (Оренбургская губ.); стриг (Смоленская губ.); черный стриж (Мензбир. «Птицы России»); ласточка (во многих местах, неправильно); башенный стриж.

Phylloscopus trochilus L. – пеночка, пеночка-свистунья (Петроградская губ.); пеночка, пенка (более или менее повсеместно); весничка (Ярославская губ.).

1 м. – Ред.

Erythacus suecicus L.

В длину 4 ½ дюйма (И см).

Февраль 1891 года.

Phylloscopus sibilatrix Bechst – березовка (Петроградская губ.); тюколка (Московская губ.); желтобровка, лесной кузнечик, травничек (у московских и тульских птицеловов); свистунья [Таврическая губ. (название территории Крымского п-ва и Южной Украины в XIX начале XX веков. – Ред.)]; пеночка-желтобровка (Мензбир. «Птицы России»).

Silvia nisoria, Bechst. – подорешник, пересмешник (у петроградских птицеловов), травник (Харьковская губ.), кустарник, ястребиная славка.

Hypolais icterina Vieil – лесная малиновка (Петроградская, Тверская губ.); садовая пеночка (Московская, Киевская губ.); длинная пеночка, малиновка (Московская губ.); малиновка лесная (Мензбир. «Птицы России»).

В длину 5 ¾ дюйма (14,5 см).

Caprimulgus europaeus L. – ночница, козодой, ночной жтреб, сыч (Петроградская губ.); чурила (Пермская губ.); полуночник, козодой (Поволжье); дремлюга, лежень, чурпило (Малороссия); полуночница, комок, ночной голубок (Новгородская губ.); шлёп.

В длину 5 ¼ дюйма (14 см).

В длину 4 ¾ дюйма (12 см).

Pratincola rubicola L.

Acrocephalus turdoides Cab. – тростяной камышевой дрозд (Поволжье); татарка (Астраханская губ.); большая очеретянка (Малороссия).

Acorus Calamus.

Muscicapa atricapilla L. – сорочка (Петроградская губ.); черноголовый мухолов, черноголовая пестрая дуплянка (Ярославская, Московская губ.).

Соответственно 30, 32 и 24 °С. – Ред.

Acrocephalus palustris Bechst – болотная малиновка, камышевка, тростянка (Московская губ.); тростянка (Ярославская губ.); трескунчик (Воронежская губ.).

В длину 5 дюймов (15 см).

Chelidon urbica Boie. – щурок, ластивка (Малороссия).

Acrocephalus streperus, Vieil.

Cotile riparia Boie – береговая, земляная ласточка, береговой стриж, воронок (более или менее повсеместно); чхур, щур, щурок (Малороссия); щурик (Херсонская губ.); земляной стрижок, земляник (Сибирь); джиркан (по Енисею).

«Жизнь птиц», русский перевод Н. Страхова.

Cypselus melba L. – дождевая ласточка (Закаспийская обл.).

От ред.: Автор предлагает писать свиристель, объясняя в своей сноске: «А не свиристель, как обыкновенно принято писать. Название этой птицы происходит от глагола свирестеть – верезжать, издавать резкий звук (сверчок свирестит). (См.: Даль. „Толковый словарь великорусского языка”.)» Мы же даем слово свиристель в соответствии с правилом современной орфографии.

У немцев в числе многих других названий для козодоя существует также и Ziegenmelker, у французов – Tete-chevre; испанцы называют его обманщиком пастухов; латинское Caprimulgus значит тоже в переводе козодой.

Sturnus vulgaris L. – шпак, шкворец (Малороссия).

Однажды мне привелось слышать мухоловку-пеструшку, которая в своей песенке явственно выговаривала: «Печи-печи-куличи-куличи».

А. Майков.

Accentor alpinus, Gm.

Muscicapa grisola L.

Подробную историю трехнедельной жизни этих двух ласточек в моей семье можно прочитать в моей книге «Лепестки» (рассказ «Сильфа и Эльфа»).

Muscicapa parva Bechst – малый мухолов (Центральная Россия); лоцманчик (Петроградская губ.).

В длину 5 ¼ дюйма (13,5 см).

Garrulus glandarius L. – куронжа, ронжа (Казанская губ.); дикая сорока, лесная сорока, дикая кошка (Оренбургская губ.);ронжа (Боровичинский уезд).

К. Кеслер. «Русская орнитология». Киев, 1847 г.; В. И. Даль. «Толковый словарь».

Длина 5 ¼ дюйма (13,6 см).

Phylloscopus collylita Vieil. (Ph. Rufus. Bechst.) – кузнечик (Московская, Тверская, Петроградская губ.); теньковка (Поволжье); вивчарик, овчарик (Харьковская губ.).

Lanius minor, Gm.

В длину 5 ¾ дюйма (14,5 см).

Lanus collurio L.

В длину 4 ¾ дюйма (12 см).

Upupa epops I. – потатуйка, лесной голландский петушок, одуд, пустушка, удод (Малороссия); пустушка, бубудун (устье Волги).

Ampelis garrulus L. – кардинал, свиристель (Петроградская губ.); свиристуха (Московская губ.); хохлушка (Богословск).

Alcedo ispida L. – иванок (Малороссия); шнюха (Калужская губ.); рыбалочка (по Днепру); плавневой ятел (по Днестру); куцик (у уральских казаков); каменный воробей (Сибирь); лединник, алкид, алкион, жартынок.

Е. Кони.

Lanius excubitor L. (в длину 9 дюймов).

Acrocephalus phragmitis Bechst – кизиловка (Петербургская губ.); барсучок (Московская губ.); осоковый соловей (Смоленская губ.); варакушка (Казанская губ.); трескунчик (Сибирь); очеретянка (Малороссия).

9 см. – Ред.

В длину 8 дюймов (20,2 см – Ред.).

5 см. – Ред.

В длину 7 ½–8 дюймов (19,6-21 см – Ред.).

Helix pomatia L.

Coracias garrula L. – сизоворонка, синеворонка, ракит, сиворакша (Харьковская губ.); сивограй (Херсонская губ.); местами: прапорщик и краска (Малороссия); сшограк, зеленая ворона, дикая ворона (Поволжье); заморская карошка (Астраханская губ.); сивка-воронка.

О птицах «черной семьи» (вороньего рода) мною написана особая книжка («Черная семья»).

50-54 см. – Ред.

Историю жизни этой ласточки можно прочесть в книге: «Веста. Воспоминание о ласточке» Т. Марсевой-Кайгородовой. Москва, 1913 г. (Изд. А. Д. Ступина).

Garrulus infaustus I. – ронжа (Казанская губ.); островная сойка (Гдетский уезд); кукша, купец (у поморов).

Merops apiaster L. – щурик, щур (Поволжье); щур, пчелоедка (Харьковская губ.); золотушка, золотушнш: (Астраханская губ.); золотая щурка, желтушник.

В длину 11 ½ дюйма (29 см).

Scolopax rusticola L. – ольшняк вальшня (Петроградская губ.); слука, валъшней (Гдовский уезд); сломка, слонка (западные и юго-западные губернии России); славка, хавка (Харьковская губ.);ратай, долгоносый виклюк [Олонец (райцентр в Карелии. – Ред.)]; пахарь, штрек, шабашка, хорпуша, хурпун, хуркун (Пермская губ.).

В длину 6 ½ дюйма (17 см).

Garrulus Krynickii, Kalenieczenko.

После 1917 года – Таллин. – Ред.

В длину 10 ¼ дюйма (26 см).

1 м. – Ред.