Среди вещей, входящих в наше повседневное бытие с колыбели и затем сопровождающих нас в течение всей жизни, нет, пожалуй, вещи более очевидной и известной и вместе с тем более таинственной и парадоксальной, чем кукла [Лотман 1992, c. 377–380]. Уже сама ее «очеловеченность», близость к живому (ибо кукла по определению – это символическое изображение человека или животного), способность в условно-игровых формах заменять человека, выступать в его функции выделяет ее из множества окружающих нас предметов, придает нашему общению с ней некий магически-колдовской, мистический оттенок. Беря в руки куклу, мы подсознательно уже начинаем с ней диалог, имея в виду не бездушную пустую болванку, а проступающее в ее чертах живое человеческое начало. Более того, быть может, именно тысячелетний опыт общения с куклой позволяет нам придавать свойства живого многим другим предметам окружающего нас мира. В этом смысле кукла, по-видимому, существенно отличается от других окружающих нас вещей, которые, как правило, имеют чисто утилитарное применение, т. е. «наинизший семиотический статус». У куклы всегда есть «второй семантический план», который даже при применении ее в качестве детской игрушки не позволяет ей опуститься до уровня детского совка или мячика. «Наивысший семиотический статус» кукла, как и многие другие вещи, приобретает в ритуале и обряде, причем это является результатом соединения «материально-вещной» и «религиозно-мифологической» семантики [Байбурин 1981, с. 226]. Именно в ритуально-магических практиках наиболее явно проявляются характерные особенности куклы как особого феномена, стоящего на границе природы и культуры.

Кукла в своих самых различных (игровых, обрядовых, мифологических) ипостасях и является объектом данного исследования. В качестве предмета нашего анализа мы рассматриваем социальные и культурные, повседневно-бытовые и обрядовые взаимодействия человека и куклы как вещи, функции и роль куклы в онтогенезе и филогенезе, приписываемые ей в разных культурах значения и символику, а также возможности формирования при помощи этой вещи системы взаимоотношений между членами группы или социума (социальное конструирование → межпоколенная передача ценностей → традиция).

Говоря о кукле, мы имеем в виду любые антропо– и зооморфные фигурки, употреблявшиеся в традиционных обрядовых и необрядовых практиках и способные в условно-игровых формах заменять человека, выступать в его функции, а также их аналоги в современном быту, в том числе детских играх. Кроме того нами специально проанализированы способы репрезентации куклы в литературе, живописи и современных массмедиа. То есть в поле нашего внимания попадают и те предметы, которые исследователями или самими носителями традиции называются «идолами», «болванами», «истуканами», «чурбанами», «кумирами», «чучелами» или «скульптурой религиозного назначения» [см., например: Зеленин 1936; Иванов 1970, с. 6–7; Чекалов 1974; Иванов 1979], а также зоо– и фитоморфные фигурки, использующиеся в обрядах, играх и в иных неутилитарных целях (например, для коллекционирования или украшения интерьера) – см. илл. 2, глиняная свистулька «Всадник» [ККЭК КСВ, Рязанская обл.].

Илл. 1

Такое толкование куклы является расширительным по сравнению с общепринятым: ср. кукла – „детская игрушка в виде человека“; „фигура человека или животного в театральном представлении, управляемая из-за ширмы актером“; „фигура, воспроизводящая человеческое тело“ [Ожегов 1990, с. 313]. То есть наша трактовка предполагает синтез этих трех значений, хотя и не противоречит ему (ср. еще: кукла – „сделанное из тряпья, кожи, битой бумаги, дерева и пр. подобие человека, а иногда и животного“ [Даль 1881, с. 213]).

Необходимость рассмотрения помимо антропоморфных, также и зооморфных куколок продиктована тем, что в обряде и в игре, так же как и в древней пластике и в мифологической иконографии, зооморфные персонажи часто выступают в тех же контекстах, что и антропоморфные, являются их алломорфами – ср., например, возможность замены антропоморфной куклы «Германа» в болгарском плювиальном обряде жабой [Кабакова 1995, с. 499], или представление духа-защитника в виде собаки-человека у чукчей – см. илл. 1 [Богораз-Тан 1939, с. 52, рис. 44]. Причина заключается в том, что граница между «животным» и «человеческим», так же как грань между «природным» и «культурным», в традиционной культуре является очень зыбкой. В фольклорных и обрядовых текстах животные часто обладают человеческими чертами, а некоторые категории людей или персонажей способны в определенных ситуациях оборачиваться животными [многочисленные примеры см.: Гура 1997]. Эти аналогии очень устойчивы и продолжают сохраняться в современном культурно-языковом сознании [Карпов 1996; Толстая 2005; Фролова 2005; Соколова 2009], оказывая непосредственное влияние на формирование наших поведенческих и мыслительных стереотипов. Кроме того, в разных культурах и разных культурных контекстах граница между «животным» и «человеческим» проводится по-разному (ср. зооморфные инкарнации духов-помощников шамана, колдуна или покойника – см. цв. вкл. 4), поэтому необходимо провести сравнительное исследование феномена куклы и условий его функционирования в различных культурных средах.

Тем не менее львиная доля анализируемых нами случаев относится к кукле в узком смысле слова, т. е. антропоморфному предмету небольшого (не более 30–50 см) размера, изготовленному из различных, в том числе подручных материалов (ткань, дерево, глина, реже камень, плоды и овощи и др.). В то же время, за исключением отдельных сравнительно-типологических экскурсов, мы не рассматриваем специально такие феномены, как механические (заводные) куклы и многофигурные композиции, статуэтки, манекены, скульптуры и памятники, роботы и андроиды, и под., поскольку, во-первых, это неоправданно расширяет рамки нашего исследования и размывает его границы; во-вторых, бóльшая часть обобщений и выводов, сделанная нами применительно к кукле в узком смысле слова, имеет значение и для других аналогичных объектов. Хотя в ряде случаев (и мы это специально оговариваем в соответствующих разделах нашей работы) для понимания специфики таких объектов, как скульптура или роботы и андроиды, необходимы специальные исследования. В тех случаях, когда такие исследования уже существуют [Иванов, 1970; Чекалов 1974; Richter 1989; Погоняйло 1998; и др.], мы обычно опираемся на сделанные в них выводы, то есть, не стремясь построить собственную концепцию, лишь интерпретируем имеющиеся обобщения в рамках нашего понимания феноменологии куклы и аналогичных ей вещей.

Илл. 2

Смещение границ между «человеческим» и «нечеловеческим», живым и неживым, «культурным» и «природным» в истории человечества связано с важнейшими культурными и цивилизационными процессами. Ведь «утверждение в современном мире потребительского и насильственного отношения к природе» отражает сдвиг в человеческом сознании, «который соотносится и с релятивизацией и механизацией вещи» [Топоров 1993, с. 80]. Это дает нам основание утверждать, что данное исследование «феномена куклы» является актуальным, поскольку подобный сдвиг характерен и для возникающей на наших глазах «глобальной» цивилизации, неотъемлемыми чертами которой является активное взаимодействие типологически разных культур на основе новых стандартов межкультурных, межрасовых и межличностных взаимодействий, стремление к «экологической революции», то есть коренному пересмотру сложившихся отношений в системе «природа – культура» и уже обозначившейся тенденции «новой гуманизации вещи». Этому способствует появление и постепенная легитимация в массовом сознании и культурных практиках целого класса объектов – роботов и андроидов, идея создания которых восходит к древним мифическим существам от вылепленного Богом из глины первого человека Адама до железного голема и гомункулуса. Являясь по сути неживыми механическими куклами, искусственными «подобиями человека», его «бездушными копиями», они претендуют в будущем на более высокий, «человеческий» статус.

На примере функционирования куклы и иных антропоморфных объектов в ритуально-магических и повседневных практиках наиболее явно проявляются характерные особенности переходов из пространства «природы» в пространство «культуры», из класса объектов, признаваемых «неживыми», в класс «человекообразных» и живых [Погоняйло, 1998]. Изучение таких переходов в истории культуры помогает прояснить механизм возникновения многих культурных различий и стереотипов, выводит нас на очевидные межкультурные универсалии, а также закономерности человеческого мышления и мировосприятия, основанные на базовых принципах формирования личности в онтогенезе. Необходимость их осмысления становится особенно актуальной в связи с массовым внедрением механических интеллектуальных устройств, которым постепенно делегируются полномочия при принятии решений от повседневного быта до различных областей науки и техники. Способность подобных устройств принимать рациональные, логически обоснованные решения способствует формированию в массовом сознании представления об их «разумности» и «человекоподобии» и возникновению «новой мифологии мертвой машинной жизни» [Лотман, 1992]. Антропоморфность их не очевидна, но, возможно, со временем мы все больше будем склонны приписывать им человеческие черты, подобно тому, как это уже происходит в сленге профессиональных компьютерщиков и пользователей Интернета (мама „материнская плата ПК“; элька „электронная почта“ и под.).

Илл. 3

Актуальность «феномена куклы» проявляется и при анализе проблемы двойничества [Большаков, 2001; Морозов, 2009б], поскольку статус «копии человека» в разных культурах существенно различается. Современные исследования в области клонирования животных и человека, а также дискуссии о «человеке из пробирки» при искусственном оплодотворении выявляют существенные проблемы морально-этического плана, которые также не могут быть решены без определения границы «человеческого» и «нечеловеческого» («живого» и «неживого») в современной цивилизации. Причем эти границы, как и прежде, могут существенно варьироваться в разных культурных средах.

В этом контексте особое значение приобретает характерная для большинства высокоразвитых культур концепция «антропоморфизма», крайним развитием которой является теория «антропоцентризма». Существуют различные подходы к трактовке концепта «антропоморфизма» [Тайлор 1989; Леви-Брюль; Леви-Строс 1994; Лосев 1996; Токарев 1964; История 1988; Элиаде 1999а; Кэмпбелл 1997; и др.]. Краткий обзор основных работ по этой проблематике сделан Л. Н. Тульцевой [Тульцева 1993, с. 22–25]. Если проигнорировать некоторые нюансы интерпретаций в рамках разных научных направлений и школ, то антропоморфизм – это наделение человеческими свойствами явлений природы, животных, предметов, а также отчетливо проявляющаяся в различных культурах тенденция к представлению в человеческом образе различных мифологических персонажей, героев и божеств.

Илл. 4

Антропоморфизация или «очеловечивание» окружающего мира является отличительной чертой человеческого познания, позволяющей описывать окружающий мир «через себя» [История 1988, с. 416–447; Найдыш 2002, с. 36, 49], то есть, используя знание о себе для объяснения тех или иных природных явлений и свойств вещей, и, в конечном счете, создавать «вселенную, проникнутую гомологиями» [Элиаде 2001, с. 80]. Отсюда хорошо известные мифологические модели мироздания, основанные на уподоблении Вселенной человеческому телу или голове божества [Старшая Эдда, с. 32; Топоров 1983, с. 243–244]. Этот механизм используется и при планировании поселений [Дэвидсон 1975, с. 143], и при моделировании жилищ, отдельные части которых соотносятся с частями человеческого тела. Антропоморфность присуща и отдельным объектам культуры от деталей интерьера – ср. «чело» и «устье» как части русской печи [Байбурин 1983; Богданов 1997, с. 188] – до сакральных и утилитарных предметов. В качестве примера можно привести известные по археологическим находкам сосуды в виде женских фигур с гипертрофированной грудью [Шептунова 1996], антропоморфные сосуды североамериканских индейцев – см. илл. 4 [La Farge 1974, s. 17] или погребальные урны айнов [Спеваковский 1988, с. 149] и этрусков – см. цв. вкл. 2. К этому ряду можно отнести сакральные предметы типа доски для вытирания огня у чукчей – см. илл. 3 [Богораз-Тан 1939, с. 56] или орудия производства – ср. названия частей рыболовной снасти конической формы («верши», «мережи»), у которой есть «морда», «пасть», «глотка» или «горло», «язык» [Даль 1880, с. 379; Даль 1881, с. 319].

Учитывая значимость антропоморфной символики в культуре и принимая во внимание специфику куклы как вещи антропоморфной по определению, мы уделяем особое внимание обсуждению этой тематики в данной работе, поскольку, с нашей точки зрения, без понимания места концепта «антропоморфизма» в системе знаковых средств культуры невозможно понять сущность «феномена куклы». Равно как и проникновение в глубинную семантику куклы как предмета культуры помогает лучше понять механизм возникновения и функционирования в сознании человека «принципа антропности» окружающего мира и возникновение своеобразной «идеологии антропоморфизма», если под идеологией понимать не по-марксистски истолкованное «неистинное мировоззрение», а «метод установления практических правил воспитания, этики и политики посредством точного познания физиологической и психической организации человека и окружающего мира» [ФЭС 1998, с. 170]. Именно на постулируемой нами «идеологии антропоморфизма» построена первая гипотеза данного исследования: поскольку кукла по определению является антропоморфным предметом, то можно предположить, что она играет существенную роль в формировании и поддержании этой идеологии в истории человеческой культуры, в том числе в истории мировых религий.

Истоки феномена куклы необходимо искать в ритуально-обрядовых практиках и мифологии (не только традиционных, но и современных), то есть в характерном для представителей той или иной культуры комплексе представлений об устройстве окружающего мира и том месте, которое отводится в нем человеку. Сфера применения куклы в обряде очень широка. Она выступает и как объект – фетиш или магический предмет, и как субъект – заместитель основных фигурантов обрядового действа или представляющих их мифологических персонажей. В последнем случае употребление куклы, как правило, мотивировано невозможностью совершить те или иные ритуальные действия (например, умерщвление или погребение) с реальным участником обряда.

Понятно, что употребление куклы в ритуале тесно связано с ее общекультурными коннотациями, ее отражениями в мифологии и верованиях. Изготовление обрядовых кукол практически всегда объясняется мифологическими представлениями и верованиями и сопровождается более или менее развернутыми текстами. С другой стороны, многие архаические аспекты семантики куклы невозможно понять без учета ее применений в игре. При этом необходимо специально оговориться, что кукла как игрушка вовсе не обязательно является заимствованием обрядовых аналогов или их позднейшей переработкой. Многочисленные факты игровых употреблений куклы как у русских, так и у других народов убеждают в обратном: значение куклы в игре не только близко к обрядовому, но и зачастую сохраняет черты архаики, в обряде уже не присутствующие, а это в ряде случаев создает предпосылки для возникновения новых ритуализованных практик на основе игровых прототипов. Разбору прецедентов такого рода мы уделим особое место в нашей работе.

Отсюда вытекают три основных аспекта рассмотрения куклы как феномена культуры. Во-первых, мифологический аспект, то есть функции куклы в мифологии и верованиях, в частности в мифах о сотворении мира и человека. Во-вторых, обрядовый аспект, то есть применение кукол и их аналогов в ритуально-обрядовых и магических практиках. В-третьих, тесно связанный с ними игровой аспект, то есть употребление кукол в развлечениях и играх детей и подростков, а также в обрядовых развлечениях. Эти три аспекта не находятся в соотношении жесткой иерархии: от мифа к обряду и игре. Обрядовые и игровые употребления куклы могут провоцировать создание и развертывание мифологических истолкований этой практики. И напротив – обрядовые и игровые употребления часто представляют собой предметно-действенную реализацию мифа [Обрядовая теория 2003].

Цели и задачи. Целью данного исследования является кросскультурный анализ феномена куклы, то есть сравнительное исследование условий функционирования этой вещи в различных культурных средах с древности до настоящего времени (с упором на материалы, относящиеся к русской традиции), а также изучение роли антропоморфных предметов в формировании мировоззренческих установок и жизненных стратегий личности. Для достижения данной цели нам необходимо было решить следующие задачи:

1) выделить типы зоо– и антропоморфных артефактов в различных культурах;

2) дать дефиницию понятия «кукла», описать разновидности кукол и определить их место в системе зоо– и антропоморфных предметов;

3) выяснить роль «идеологии антропоморфизма» в истории человеческой культуры, значение антропоморфных артефактов в возникновении и функционировании этой идеологии и при трансформации природных объектов в культурные;

4) изучить способы применения антропоморфных предметов (кукол) в обрядовых, магических и религиозных практиках, а также их роль в межпоколенной трансмиссии ценностей, воспроизводстве и трансформации традиции;

5) исследовать использование зоо– и антропоморфных игрушек в формировании и развитии «пространства личности» ребенка, осознании им своего «Я», противопоставленного «Другому», преодолении им возрастного этапа «аутизма» и освоении социальных ролей;

6) изучить использование антропоморфных игрушек в целях «социального конструирования», то есть для формирования гендерной, социальной и этнокультурной идентичности, социальной (групповой) сплоченности, желательных стандартов поведения;

7) обобщить материалы современных практик применения антропоморфных предметов (кукол) в различных сферах общественного бытия и в разных социокультурных средах;

8) выявить механизмы использования семантики понятия «кукла» при формировании общественного сознания и манипулировании им в традиционных и современных социумах.

Решение этих задач позволяет более четко осознать роль зоо– и антропоморфных артефактов и игрушек в культуре, то значение, которое придается им в народной педагогике, в передаче семейных традиций, развитии личности, а также роль кукольных образов в формировании общественного сознания и манипулировании им с целью формирования новых имиджей, норм поведения, ценностей и оценок (например, при необходимости установления различий в системе «свой / чужой»).

При анализе феномена куклы необходимо учесть ее вписанность в широкий культурно-исторический контекст и ее роль в истории культуры. Будучи обязательным атрибутом самых первых детских забав и игр, она подобно таинственному фантому неотступно преследует человека с детской колыбели, чтобы в конце жизненного пути в качестве амулета сопроводить его в иной мир. Объяснений столь феноменальной значимости куклы в традиционной, да и в современной культуре пока нет, и в поиске ответов на этот вопрос заключается новизна нашего исследования. При этом первые приходящие в голову трактовки при ближайшем рассмотрении оказываются лишь частными аспектами более общих проблем. В частности, несомненна глубинная взаимосвязь практики ритуально-обрядовых употреблений куклы с культами предков, подтверждение чему можно найти в многочисленных этнографических фактах. Однако объяснение этого явления выводит нас за рамки фольклорно-этнографического исследования в область психологии восприятия и общения, заставляет обратиться к закономерностям формирования человеческого «Я» в его соотношении с «Другим» – реальным и ирреальным. Исследование этой проблемы позволяет нам сформулировать вторую гипотезу, которая имеет как этнологический, так и этнопсихологический характер. Можно предположить, что причины феноменальной сущности куклы и ее универсальности в масштабах общечеловеческой культуры заключаются в том, что кукла имеет исключительное значение для становления человеческой личности в ее персональных и инперсональных ипостасях в онтогенезе. Особый вес кукле придает то обстоятельство, что она оказывает существенное влияние на формирование личности ребенка, в значительной степени детерминирует его ментальные и поведенческие реакции, а также играет определяющую роль при социализации и гендерной идентификации, освоении социальной и природной среды и адаптации к ней в раннем детстве.

Таким образом, исследование сущности феномена куклы возможно лишь с использованием инструментария всего комплекса наук о человеке от этнографии и философии до психологии и лингвистики. В данной работе применяется метод комплексного компаративного кросскультурного исследования с использованием как «классических» этнографических источников, в том числе собственных полевых материалов, так и «агрегированных» сведений из устных сообщений, личных актуальных наблюдений, прессы, средств массовой информации. При этом используются методы культурологического и этнолингвистического анализа, а также структурно-функциональный и структурно-семиотический методы, позволяющие смоделировать культурно маркированные способы употребления антропоморфных предметов. При рассмотрении психологических аспектов «общения с куклой» мы видели нашу задачу в том, чтобы очертить круг возможных проблем, связанных с психологией восприятия и манипулирования куклой как игровым и обрядовым предметом, имеющим глубокие корни в культуре и порождающим множественные архетипические образы и смыслы.

Наши этнолингвистические и лингвокультурные экскурсы не направлены на решение специальных лингвистических задач: например, построение этимологических моделей или систематическое изучение языковых способов описания интересующих нас объектов культуры. Языковые высказывания анализируются нами скорее с позиций этнометодологии. Обращаясь к данным языка, мы лишь используем языковые средства характеристики объекта, отраженные в словарях или наших полевых записях, осознавая при этом как важность подобных сведений для понимания особенностей мышления носителей культуры и их миропонимания, так и достаточно ограниченную сферу их функционирования.

В заключительном разделе мы обращаемся к общетеоретическим проблемам, позволяющим составить представление о функционировании куклы в современной индустриальной и постиндустриальной цивилизации, использование символики куклы в массовой культуре и масс-медиа XIX–XXI веков от литературы и кино до телевидения и рекламы. Анализ этого материала позволяет многое прояснить в глубинной семантике данной вещи, понять ее роль в формировании различных моделей человеческого поведения в современном мире и в поддержании «идеологии антропоморфизма», которая во многом определяет наш взгляд на окружающий мир, делает его «антропоцентричным».

В свете этой проблематики нам представлялось важным показать две вещи. Во-первых, на примере куклы можно увидеть, как происходит освоение культурой природных объектов. При создании куклы грань между «природным» и «культурным» зачастую является почти неощутимой и невидимой, особенно если учесть, что в разных культурах эта граница проводится по-разному. И это является существенной проблемой при взаимодействии и взаимопонимании представителей этих культур. Вместе с тем рассмотрение на примере куклы «минимального инвентаря знаков культуры», то есть культурных маркеров, позволяющих отличить ее от обычного камня или ветви дерева, позволяет утверждать, что существуют некие универсальные приемы, позволяющие переводить природные объекты в семиотически насыщенное поле культуры, делать их «культурно значимыми».

Илл. 5

Во-вторых, кукла помогает продемонстрировать, как с помощью отдельно взятой вещи можно манипулировать сознанием, конструируя при помощи игровых практик с ее участием частные поведенческие навыки и стереотипы, которые затем при помощи языковых образов и клише распространяются на более общие социальные практики. Кукла играет важную роль в формировании особых «сверхидей» или «социом», таких, например, как идея «кукловода» («манипулятора»), а также связанных с ней идей «социального манипулирования» и «социального конструирования» – см. илл. 5, Т. Чувашева. Игра для инфанты (2007). При этом в роли «кукловода» – манипулятора может выступать как отдельная персона (от божества до вождя), так и социальная группа или ее символические замены, своеобразные «социальные симулякры».

Сочетание методов этнографического исследования с методами смежных дисциплин от этнолингвистики до философской антропологии и демонстрация исключительной значимости «феномена куклы» в онтогенезе человека и в истории человеческой культуры позволяет выявить новые аспекты функционирования «феномена куклы» как в традиционной, так и в современной культуре и получить результаты, не представленные в других исследованиях на эту тему.

В последние десятилетия ХХ века вновь оживился интерес к изучению материальной культуры [Материальная культура 1996; Тело 1996; и др.]. Но современный взгляд на предмет и вещь принципиально отличается от характерного для 1920–30-х годов восприятия их как чего-то самоценного и изолированного, вне контекста порождающей и использующей их культуры, и основан на их системном семиотическом анализе. Основные современные концепции вещи изложены в работах Р. Барта, М., Фуко, Ж. Бодрийяра, а также в исследованиях отечественных ученых [Барт 1996; Foucault 1966; Фуко 1994; Baudrillard 1968; Бодрийяр 1999; Кантор 1967; Безмоздин 1979, с. 104–127; Байбурин 1981, с. 215–226; Этнографическое изучение 1989; Корсунский 1997; Липс 2001; Голофаст 2000, с. 58–65; Уемов 1963; и мн. др.].

Феномен вещи возможен лишь в тесной связи с нематериальным, духовным началом, то есть с тем, что ее одухотворяет и наполняет невещественным смыслом, придает ей не связанное с ее непосредственными функциями значение, а следовательно дает ей возможность иного, нематериального существования. Иными словами, вещь немыслима вне определенного социокультурного контекста, она не имеет смысла за рамками породившей ее культуры и, более того, она «без человека никому и ни для чего не нужна» [Топоров 1993 с. 89; Топоров 1995]. В этом смысле можно говорить о «жизни вещи», то есть уподоблении вещи человеку как устойчивой и распространенной культурной практике, а следовательно отражении в вещи идей антропоцентризма и антропоморфизма.

Среди круга проблем, относящихся к «жизни вещи в культуре», можно выделить несколько, непосредственно затрагивающих предмет нашего исследования. Некоторые из них подробно обсуждаются в вышеуказанных работах Р. Барта, М. Фуко и Ж. Бодрийяра. Очень важной представляется проблема функциональности вещи, которая позволяет обозначить границу между вещью практически полезной, применяемой для получения того или иного продукта, и вещью практически бесполезной (безделушкой, игрушкой, сувениром, реликвией, коллекционным раритетом), которая предназначена не для утилитарного использования, а для неких культурно-символических манипуляций, имеющих смысл только в рамках данной группы или социума и зачастую мало связанных с реальными свойствами вещи. Кукла обычно выступает во второй ипостаси («практически бесполезной вещи»), хотя некоторые употребления близких к ней антропоморфных предметов – например, манекенов или резиновых кукол из секс-шопа – явно имеют практическую направленность. Наличие утилитарных функций существенно влияет на эволюцию вещи и ее приспособление к конкретным потребностям ее обладателей, а также природным и социокультурным факторам, которые обусловливают особенности данной среды обитания. Неутилитарные вещи – от игрушек до сувениров – как правило, более «консервативны», поскольку у них нет особых причин для ускоренного усовершенствования. Более того, именно их консерватизм, как правило, и придает им особую ценность в глазах их обладателей.

Для целей нашего анализа полезно разработанное еще Платоном учение об «идее вещи». По мнению современных исследователей, «делая вещи зримыми, сама идея очам не предстает, ибо она не вещь, а рациональная структура вещи. При этом нельзя считать идею просто результатом абстрагирующей деятельности сознания. ‹…› Смешав рациональную структуру вещи с самой вещью, мы поступим в точности, как Гиппий, который говорил, что красота – это девушка, кувшин, половник… И впадем в ошибку еще грубее, если поймем идею на современный лад – как мысль в голове, как отражение некоторой объективно существующей вещи в сознании субъекта. ‹…› Все вещи существуют как представители своих генов-родов, все вещи пребывают в генах и в Едином, отдельно от вещей несуществующих. ‹…› Не бывает вещей безыдейных, вещей без устоя, но не все вещи достойно представительствуют свой „ген“, собственное начало. Одни это делают лучше, другие хуже, некоторые – совсем плохо. И в случае неудачного представительства может произойти смешение, путаница, бесчинство, нарушающее стройность (от строй, космос) миропорядка. Это случается тогда, когда вещи подделываются под то, чем они не являются, симулируя бытие из-за недостатка его» [Погоняйло 1998, с. 17–18]. В случае куклы и подобных ей предметов мы можем говорить о «гене» антропоморфизма. И именно с точки зрения представления в этих вещах идеи подобия человеку следует судить о степени их «удачности» или «неудачности».

По мысли М. К. Мамардашвили, вещь невозможно «измерить», т. е. не только выстроить относительно нее какую-то научную теорию или «знание причин», но и просто воспринять в качестве «этой» вещи, не «вставив» ее в какую-то рациональную структуру. Но «вставление» это неподконтрольно сознанию, оно «эксплицируется постфактум – в философии учений и систем» [Мамардашвили 1990, с. 9]. Это утверждение, по сути, воспроизводит ключевое положение теории американского физика Хью Эверетта о многовариантной Вселенной (Мультиверсе), согласно которой возможно бесконечное множество независимо существующих классических картин мира и интерпретаций событий, одномоментно возникающих у разных наблюдателей [Everett 1957; Дойч 2001]. Фактически это предполагает множественность интерпретаций одной и той же вещи, ее различные трактовки в разных мировоззренческих системах. Иначе говоря, такая вещь, как кукла, может получать очень разные истолкования как в различных культурах, так и в индивидуальных практиках. Верно и обратное: в различных культурах и в индивидуальных практиках куклой (антропоморфным артефактом) могут признаваться очень разные по форме вещи. Но при этом у них есть некие общие уникальные признаки и свойства, которые и позволяют нам говорить о феноменологии куклы.

Современные исследователи прослеживают историческую эволюцию статуса вещи: от личностно окрашенного, одухотворенного и зачастую сакрализованного предмета в традиционной культуре [Новик 1998] к статусу «партнера по социальному взаимодействию» в культуре современной. В Новое время «рациональная структура вещи преобразилась в операциональную, идея буквально овеществилась в особых предметах – механизмах, оказавшись на виду у всех» [Погоняйло 1998, с. 19]. В современном мире «вещь превращается в функциональный компонент обычной, рутинной деятельности человека, ее заменяемость становится регулярной (вплоть до одноразового использования)» и у нее «вместо символизма статуса, биографии, идентичности возникает символизм ранга, богатства» [Голофаст 2000]. А это, в конечном счете, сводит значение вещи в современном индустриальном и постиндустриальном обществе к легко заменяемой и имеющей ценность только в качестве новинки или антикварного раритета «вещице» [Шпаковская 2000].

Конечно, утилитарное использование вещи также культурно-специфично и «неочевидно» для представителей иных культур. Однако смысл «практической пользы» вещи можно просто продемонстрировать, в то время как символические значения требуют погружения в культурно-исторические и мифологические контексты и знания о спектре возможностей «правильного» ситуативного употребления данной вещи. С этой точки зрения даже смысл игры с куклой, не говоря уже об обрядовых или иных культурно-символических ее употреблениях, не имеет простого «практического» объяснения, но требует в каждом случае нового истолкования, исходя из наших знаний о данной культуре и конкретном индивиде, который совершает с ней те или иные манипуляции.

Степень изученности. Интерес к феноменальным свойствам антропоморфных предметов и оживленным при помощи магических способов «копиям человека» характерен уже для цивилизаций Древнего Мира, что нашло, например, отражение в древней мелкой пластике (палеолитические Венеры), в мифах о создании Божеством человека из различных природных материалов и в упоминаемых Гомером изваянных из золота «прислужницах» Гефеста [Илиада, песнь XVIII, с. 417–420]. К античности относится и упоминаемое Платоном представление о людях как о куклах-марионетках, управляемых божеством в театре теней [Государство, кн. 7]. Новый всплеск интереса к этой проблематике возник в Средневековье в связи с развитием алхимии и на фоне попыток создания искусственного человека – гомункулуса, что нашло продолжение в легендах о Франкенштейне и Големе [Scholem 1960]. Увлечение в конце XVIII в. автоматами, в том числе заводными куклами, определило «вспышку мифологии куклы в эпоху романтизма» [Лотман 1992]. Например, героиня «Песочного человека» Э. Т. А. Гофмана [Гофман 2000], Олимпия, в глазах обожающего ее Натанаэля – «одеревенелая и неподвижная» и тем не менее «прекрасная статуя» (ср. античную легенду о Пигмалионе, влюбившемся в статую). Образ куклы в своих произведениях использовали Вольтер, В. А. Гете, А. Франс, У. Теккерей, Ж. Санд, Б. Прус, М. Метерлинк и другие известные писатели и драматурги. Именно в этот период куклы становятся важной деталью интерьера [Змеева 2006].

В русской литературе конца XVIII – начала XIX века гофмановский мотив человека-автомата, «живой статуи», куклы [Гофман 2000; Гофман 2008; Голова 2006] нашел отражение в рассказе «Пагубные последствия необузданного воображения» из цикла «Двойник, или Мои вечера в Малороссии» А. Погорельского, где также речь идет о юноше, полюбившем прекрасную девушку-куклу [Погорельский 1987; Турьян 2007]. Символические презентации куклы использовали в своих философских трактатах и эссе И. А. Крылов [НКРЯ: Крылов 1789; НКРЯ: Крылов 1792a, b] и А. Н. Радищев [НКРЯ: Радищев 1792–1796]. Вполне ожидаемой является кукольная проблематика в произведениях, предназначенных для детской аудитории – «Черная курица, или Подземные жители» А. Погорельского (1829 г.) и «Городок в табакерке» В. Ф. Одоевского (1834 г.) [РФПЭР 1987; Нежданные гости 1994]. Хотя указанные произведения и не являются научными исследованиями, в них рассматриваются важные для изучения концепта «кукла» темы: кукла как «модель» или двойник человека, а также ее манипулятивные свойства.

Мотив человека-куклы является сквозным в цикле «Пестрые сказки» В. Ф. Одоевского. В одной из сказок («Сказка о том, как опасно девушкам ходить толпою по Невскому проспекту») девушка, превращенная заморским лавочником в куклу, символизирует лишенный собственных мыслей и чувств под воздействием ориентированной на западные ценности системы воспитания типаж «светской дамы»: «Злодеи воспользовались этим мгновением, вынули из нее сердце и опустили его в свой бесовский состав. Долго, долго они распаривали бедное сердце русской красавицы, вытягивали, выдували, и когда они вклеили его в своё место, то красавица позволила им делать с собою всё, что было им угодно. Окаянный басурманин схватил её пухленькие щёчки, маленькие ножки, ручки и ну перочинным ножом соскребать с них свежий славянский румянец и тщательно собирать его в баночку с надписью rouge vegetal; и красавица сделалась беленькая-беленькая, как кобчик; насмешливый злодей не удовольствовался этим; маленькой губкой он стёр с неё белизну и выжал в сткляночку с надписью: lait de concombre, и красавица сделалась жёлтая, коричневая; потом к наливной шейке он приставил пневматическую машину, повернул – и шейка опустилась и повисла на косточках; потом маленькими щипчиками разинул ей ротик, схватил язычок и повернул его так, чтобы он не мог порядочно выговорить ни одного русского слова; наконец затянул её в узкий корсет; накинул на неё какую-то уродливую дымку и выставил красавицу на мороз к окошку».

Купивший эту куколку молодой человек предпринимает отчаянные усилия, чтобы вернуть ей умение чувствовать и мыслить самостоятельно, но в ответ слышит лишь дежурные фразы о «чувстве почтения и преданности, с которыми честь имею быть, милостивый государь, вам покорная к услугам». Не удивительно, что в конце концов «однажды спросонья он выкинул куклу за окошко; за то все проходящие его осуждали, однако же куклу никто не поднял» [Одоевский В. Ф. Пёстрые сказки с красным словцом (1833)].

Тема куклы и человека-марионетки интересовала многих русских писателей XIX века. В их числе Н. В. Гоголь, И. С. Тургенев, Л. Н. Толстой, Ф. М. Достоевский. Среди авторов, уделявших внимание «кукольной» проблематике, особо выделяется М. Е. Салтыков-Щедрин. В. В. Гиппиус считает, что в основе салтыковской поэтики лежит мотив театрального представления и принцип автоматизма [Гиппиус, 1966]. В рассказе «Игрушечного дела людишки» автор приходит к выводу, что «из всех тайн, раскрытие которых наиболее интересует человеческое существование, „тайна куклы“ есть самая существенная, самая захватывающая». Герой рассказа, мещанин города Любезнова Никанор Сергеев Изуверов, делает не просто игрушки, а «настоящих деревянных человечков», которых он противопоставляет «живым куклам», наполняющим его город: «Все мы здесь на равных правах состоим, точно веревка скрозь продернута. Один утром проснулся; за веревку потянул – и все проснулись; один за станок стал – и все стали». Никанор Изуверов жалуется своему посетителю: «Так вот как поживешь, этта, с ними: ума у них – нет, поступков – нет, желаний – нет, а на место всего – одна видимость, ну, и возьмет тебя страх. Того гляди, зарежут. ‹…› Взглянешь кругом: все-то куклы! везде-то куклы! не есть конца этим куклам! Мучат! тиранят! в отчаянность, в преступление вводят! Верите ли, иногда думается: „Господи! кабы не куклы, ведь десятой бы доли злых дел не было против того, что теперь есть!“» И заключает: «Тяжело, сударь, очень даже тяжело промежду кукол на свете жить!» [Салтыков-Щедрин М. Е. Сказки]. Н. Н. Баумтрог делает вывод, что сатира М. Е. Салтыкова-Щедрина в полной мере позволяет ощутить, как «формы общественных отношений утратили когда-то наполнявшее их живое содержание, опустели или предельно упростились, превратившись в набор заданных механических функций и бессодержательных фраз. Человек оказался начисто лишен свободы, превращен в куклу, марионетку» [Баумтрог 2004, с. 16].

В культуре Серебряного века кукла, как и детская игрушка, становится многозначным символом «изначального бытия», благодаря которому можно проникнуть в тайны творения, в «таимые комнаты смысла» [Савельева 2001; Костюхина 2008, с. 10–11]. Поэтому образ куклы возникает у многих писателей и поэтов этого периода и используется как емкий философский символ (Л. Н. Андреев «Рассказ о семи повешенных», «Дневник сатаны»; Ф. К. Сологуб, «Мелкий бес», «Капли крови»; и др.). Игра с куклой описывается в мемуарах, ей посвящаются проникновенные стихотворные строки. Продолжение этой тенденции можно увидеть и в 1920–1930-е годы в произведениях А. Белого, Ю. К. Олеши, А. С. Грина, В. В. Набокова, а также в творчестве авторов рубежа XX–XXI веков (Л. С. Петрушевская, «Маленькая волшебница»; А. А. Проханов, «Господин Гексоген»; Ю. И. Коваль «Красная сосна», «Куклакэт»; и др.). Описание всего круга значений, характерных для употребления понятия «кукла» в русской литературной традиции XIX–XX веков, сделано нам и ни же (с м. параграф «Кукла в литературных и художественных контестах»).

Большинство вышедших в свет в последние десятилетия работ о кукле имеет культурологический, искусствоведческий или философский характер. В последние годы защищено несколько диссертаций по данной проблематике [Карпова 1999; Голубева 2000; Зиновьева 2001]. Работа Т. Е. Карповой [Карпова 1999] посвящена «историко-культурологическому исследованию феномена куклы в русской культуре» и помимо «изучения генезиса и функционированию феномена куклы в русской культуре», ставит задачу «рассмотреть феномен куклы в философско-антропологическом измерении, как своеобразную модель человека». Говоря о функциях куклы в современной культуре, автор отмечает, что семантическое поле этого феномена постоянно расширяется, например, у слова «кукла» появляется новое значение „пустышка, обманка“. Ссылаясь на Ж. Бодрийяра, Т. Е. Карпова утверждает, что в этом случае «кукла является на содержательном уровне симулякром, представляет абсолютную пустоту». Такая трактовка эволюции семантики слова «кукла» сомнительна, так как, судя по данным электронного архива «Национальный корпус русского языка», упомянутые значения существовали у куклы в русской культуре еще в XIX в. Т. Е. Карпова совершенно справедливо выделяет антропоморфность в качестве важного свойства куклы, однако, с нашей точки зрения, делает из этого не совсем правильный вывод, предлагая ограничиться рассмотрением «антропоморфными изображениями, созданными для игры или украшения» и тем самым предельно сужая для себя сферу «феномена куклы». Тем не менее, работу Т. Е. Карповой, несомненно, можно считать шагом в верном направлении.

Диссертация Ю. О. Голубевой [Голубева 2000] посвящена философским аспектам функционирования куклы в культуре. При этом кукла выступает «в качестве знаково-символической формы»: как игрушка, как модель, как коллекция, как персонифицированный образ в «обществе спектакля», в контексте освоения игрового пространства современной культуры. Автор рассматривает роль куклы «в игровой модели человеческой коммуникации», как при межличностном общении, так и в форме «диалога „наедине с собой“, когда единственным посредником и участником выступает кукла». В качестве особой разновидности Ю. О. Голубева выделяет «куклы-маски», которые «позволяют прояснить семиологические смыслы культуры, раскрыть многомерность мира, его сакральные и символические смыслы как личностно-значимые, так и социально-актуализируемые», а также выявить «маскогенный характер современного общества и свойственных ему форм игровой культуры (виртуальных коммуникаций, созданных через СМИ диалоговых и шоу-пространств и т. д.)». Интересным представляется вывод Ю. О. Голубевой о современных СМИ, которые «используют в большей мере не куклы-символы, в которых воплощены архетипы культуры и культурные герои, а куклы-манипуляторы, образы-оборотни, разрушающие устоявшуюся архитектонику культуры, человеческое в человеке».

Необходимо отметить концептуально интересную книгу С. В. Комаровой и М. А. Катушкина [Комарова, Катушкин 1999]. Здесь не только приводится типология кукол и краткий очерк их употреблений в традиционной и современной культуре, но и делается попытка осмысления феноменологии куклы в культуре. Хотя приводимых в книге примеров и аргументов явно не достаточно для построения стройной теории, некоторые принципиально важные подходы к «феномену куклы» уже обозначены. К этому ряду можно отнести и подборку статей в журнале «Живая старина» (М., 2006. № 1. С. 2–25, рубрика «Живая кукла»), а также изданный на их основе сборник [Живая кукла 2009], в которых представлены различные аспекты «феномена куклы». Для решения наших задач важны материалы и подходы, содержащиеся в опубликованных в этом сборнике статьях И. П. Уваровой, М. П. Чередниковой, В. А. Шевцова, М. С. Костюхиной. В статье И. П. Уваровой, например, идет речь о конструктивных особенностях простейших кукол-«сверток», построенных на основе узла, что во многом определяет их общую семантику. Эта проблема обсуждается нами в главе «Названия и разновидности кукол».

Существует широкий круг работ, посвященных кукле, на материале разных культур. Среди них как обзорные [Coleman 1968; Bachmann, Hansmann 1977; Malkin 1977; Fischer, Zweig-Gräfenhahn 1980; Steiger 2002; и мн. др.], в том числе иллюстрированные энциклопедические издания для взрослых и детей, в основном практической направленности, то есть предназначенные для педагогов и коллекционеров [Куклы 1964; White 1975; Lavitt 1983; Артамонова 2000; Князева 2002; Юрина 2002; Куклы мира 2003; и мн. др.], так и исследования по отдельным культурам [Boehn 1929; Fawdry 1979; Gribbin 1984; Терешкович 1992; Морозов 1997; Ковычева 2002; Найден 2007; Змеева 2006; и мн. др.]. Большинство данных изданий имеет справочно-энциклопедический характер, то есть содержит краткую информацию о типе той или иной куклы, ее принадлежности к определенной эпохе и типу культуры, функциях, месте хранения. В ряде случаев сообщается также коллекционная стоимость, поскольку многие издания подобного типа являются аукционными каталогами. По аналогичному принципу построены и многие музейные каталоги с описанием коллекций игрушек и кукол, например, книга Штайгеров, посвященная описанию экспозиции Пражского музея кукол [Steiger 2004]. В этом контексте заслуживают внимания статьи, посвященные описанию коллекций кукол Российского этнографического музея [Баранова, Голякова 1991; Комарова 2004].

Детские и педагогические издания (например, книга Н. Юриной «Куклы») в занимательной форме рассказывают об истории и разновидностях кукол у разных народов мира. В некоторых случаях куклы используются как инструмент для исследования быта: одежда, интерьер, стиль той или иной культурной среды или эпохи [Coleman 1975; см. также: Морозов 2002б]. Все эти книги, как правило, прекрасно иллюстрированы и дают богатый визуальный материал для сравнительного исследования. В остальном их научная ценность весьма ограничена, так как в большинстве случаев из имеющихся описаний (например, «игровая», «обрядовая» или «шаманская» кукла) нельзя сделать однозначных и исчерпывающих заключений о сфере, среде и способах функционирования той или иной куклы.

Из последних наиболее значительных публикаций этнографического характера необходимо отметить книги А. С. Найдена [Найден, 1999; Найден, 2007], посвященные украинской народной игрушке и украинской кукле. Это основательные научные исследования истории игрушки и куклы, выполненные с привлечением археологических и исторических параллелей, а также примеров из культур народов бывшего СССР, в том числе близкородственных восточнославянских народов. При обсуждении проблем генезиса украинской народной куклы автор обращает внимание на среднеазиатские аналоги, поскольку некоторые образцы узбекских, таджикских и киргизских кукол очень близки по оформлению головы и лица к украинским. Похожие типы народных кукол с профилированием нитями лица прямым или косым крестом встречаются также на юге России. А. С. Найден вкратце останавливается и на мифологических и обрядовых истоках народной куклы, что сближает его исследование с нашим.

В русской этнографии очень мало специальных обобщающих исследований, посвященных феномену куклы. Помимо упомянутой диссертации Т. Е. Карповой [Карпова, 1999], в которой хотя и присутствуют этнографические материалы, но акцент сделан на культурологическом анализе, к таковым с известной степенью условности можно отнести книги И. Н. и А. С. Котовых [Котовы, 2005] и Г. Л. и М. Б. Дайн [Дайн, 2007]. Обе книги построены не только на материалах личных коллекций авторов, но и на уникальных собраниях игрушек Художественно-педагогического музея игрушки Российской академии образования (г. Сергиев Посад) и Российского этнографического музея (г. Санкт-Петербург). В них дан краткий обзор типов традиционных кукол и их употреблений в детских играх и обрядовых практиках. Однако научно-популярный формат изданий, ориентация на образовательный процесс и педагогов-практиков вынуждает авторов, научная квалификация которых не подлежит сомнению, минимизировать научный аппарат, а следовательно существенно снижает научную значимость этих работ. В частности, отсутствие точной паспортизации не позволяет считать достаточно достоверными как названия некоторых типов кукол (Крупеничка, свадебная кукла «Мировое древо», Коляда, Рождественский ангел и др.), так и обрядовые действия с их участием, описываемые авторами.

Существуют также исследования различных аспектов использования антропоморфных предметов и кукол в отдельных культурах [Boehn, 1929; Fawdry K. & M., 1979; Gribbin J.F. & D., 1984; Терешкович, 1992; Морозов, 1997; Ершова, 2002; Ковычева, 2002; Найден, 2007; и мн. др.], а также в определенные исторические эпохи [например: Змеева, 2006]. Среди работ этого типа особо выделим посвященные антропоморфной скульптуре и мелкой пластике, например, книги Д. К. Зеленина [Зеленин, 1936], С. В. Иванова [Иванов, 1970, 1979], А. К. Чекалова [Чекалов, 1974], Н. Е. Григоровича [Григорович, 1977], статьи Р. С. Василевского [Василевский, 1987], И. К. Федоровой [Федорова, 1995] и др. К ним примыкают обобщающие труды, посвященные анализу аналогичных археологических артефактов [например: Boas, 1955; Формозов, 1980; Первобытное искусство, 1987; и др.]. Очень важны для нас и исследования о маске и маскировании в различных культурах [например: Авдеев, 1957; Леви-Строс, 2000; Ивлева, 1998; Маски 2008]. Хотя куклы в собственном смысле слова и не являются предметом изучения этих авторов, применяемые ими принципы анализа антропоморфных предметов, их классификации и интерпретации, могут быть использованы и при анализе феноменологии куклы. Понятно, что мы не ставили перед собой задачи учесть все источники данного типа, поскольку это увело бы нас далеко за рамки нашего исследования, но принимали во внимание наиболее известные концепции и точки зрения, если они оказывались полезными для наших целей.

Лучше всего изучены куклы, служившие в качестве игрушек для детей [см., например: Игрушка 1912; Оршанский 1923; Игрушка 1950; Шацков 1990]. Практически во всех книгах, посвященных народной игрушке и народным детским играм и этнографии детства, приводятся более или менее обстоятельные их описания. Это касается как русской [из обобщающих работ назовем: Покровский 1994; Капица 1928; Виноградов 1999; Аникин 1991; Дайн 1981; Русские дети 2006; Борисов 2008; и др.], так и других культур мира [Чадаева 1986; Павлинская 1988; Тахтуева 1999], например, славянских [Malý 1895; Hercik 1951; Украïнська iграшка 1973; Найден 1999; Герус 2004], романских или германских [Claretie 1893; Hildebrandt 1904; Gröber 1927; Bayer 1962; Remise 1967]. Поскольку для авторов этой группы изданий кукла является лишь одной из разновидностей детских игрушек, то ей, как правило, выделяется достаточно скромное место в общем массиве сведений. Тем не менее это достаточно важная и ценная для нас часть источников, тем более что многие из этих книг снабжены солидным научным аппаратом. Кроме того практически во всех книгах этой группы немалое место уделяется авторской кукле и народным мастерам-кукольникам.

Среди исследований о русской игрушке выделяется книга Г. Л. Дайн [Дайн 1981], которая долго оставалась практически единственным исследованием, целая глава которого посвящена научному описанию разновидностей народных кукол и их не только игровых, но и обрядовых функций. Правда, этой информации в данной книге отводится скромное место, поскольку основной акцент сделан на искусствоведческом анализе народной игрушки, ее эстетической ценности.

Достаточно хорошо описаны и разновидности кукол, употреблявшиеся в разных типах кукольных театров (например, в вертепе или театре Петрушки) – от перчаточных до кукол-марионеток. Существует широкий круг работ по русскому кукольному театру [Перетц, 1895; Виноградов, 1905; Богатырев, 1923; Цехновицер, Еремин, 1927; Всеволодский-Гернгросс, 1959; Конечный, 1989; Гусев, 1980; Некрылова, Гусев, 1983; Соломоник, 1983 и 1992; Крючкова, 2005; Kelly, 2009; и др.]. Их общий обзор можно найти в книгах Б. Голдовского [Goldowski 1994; Голдовский 2004], одна из которых является объемным энциклопедическим словарем, посвященным театральной кукле, в том числе и в обрядовых театрах народов мира. Это позволяет нам не уделять особого внимания в данной книге театральным куклам-марионеткам (кроме нескольких специальных экскурсов), а сосредоточиться на тех разновидностях кукол, которые использовались в обрядовой и магической практике.

Источники. Решение разноплановых задач в рамках предпринятого в данной книге междисциплинарного исследования потребовало привлечения очень широкого круга источников. Базу настоящего исследования составляют экспедиционно-полевые материалы, архивные документы, музейные коллекции, массмедиа и пресса. Значительная часть этих материалов опубликована. Это, например, описания случаев использования кукол или иных антропоморфных предметов в мемуарах, произведениях художественной литературы, прессе, кино. В этом ряду также визуальные презентации музейных и личных фото– и видеоархивов в Интернете и на электронных носителях (мультимедийные CD и DVD-диски). В последние годы появились также книжные и электронные издания некоторых ранее труднодоступных архивов (фольклорные и фольклорно-этнографические собрания Российского этнографического музея, Московского, Нижегородского, Сыктывкарского, Пермского, Архангельского госуниверситетов, Фольклорно-этнографического центра при Санкт-Петербургской консерватории и др.).

Для реконструкции архаичных состояний нами привлекается широкий типологический материал, с особым вниманием к близкородственным народам (славяне) или народам, проживающим в непосредственном соседстве с русскими. Для этой части исследования важны опубликованные источники (специальные монографии и энциклопедические справочники по отдельным народам и культурам), в меньшей мере – иллюстративный материал в специализированных журналах, Интернете, прессе, этнографических фильмах. Для реконструкции используются наши наблюдения и исследования коллекций кукол и антропоморфных артефактов из различных музеев: Российского этнографического музея (Санкт-Петербург), Музея антропологии и этнографии им. Петра Великого РАН (Кунсткамера, Санкт-Петербург), Художественно-педагогического музея игрушки РАО (Сергиев Посад), Государственного исторического музея (Москва), Museum hraček (Praha), ряда краеведческих музеев в регионах России (Вологда, Калуга, Орел, Ярославль, Ульяновск) и др. Учитывается также информация из специализированных кукольных музеев и галерей: «Музея уникальных кукол» (Москва), музея «Кукольный дом» (Москва), Санкт-Петербургского музея игрушки, Санкт-Петербургского музея кукол, Музея кукол (Петрозаводск), галереи «Вахтановъ» (Москва), галереи Карины Шаншиевой (Москва) и др.

При создании типологии антропоморфных предметов мы использовали как архивные материалы и музейные коллекции, так и полевые материалы. В первую очередь, это русский этнографический материал, извлеченный как из опубликованных, так и из архивных источников, а также наши полевые записи, сделанные по специальным программам [Кызласова, Морозов, 1999; Морозов, 2002]. Материалы по этой теме собирались нами в течение последних 20 лет в ряде регионов России: в Вологодской, Архангельской, Ярославской, Костромской, Владимирской, Рязанской, Тульской, Калужской, Смоленской, Брянской, Орловской, Белгородской, Курской, Ульяновской областях, Ставропольском крае и республике Удмуртия и частично опубликованы в серии специальных статей, а также в наших монографиях и региональных этнодиалектных словарях.

В главах, посвященных функционированию куклы в современной культуре, использованы как опубликованные источники: мемуары, произведения художественной литературы и материалы, представленные в средствах массовой информации (пресса, телевидение, Интернет) и кинематографе, так и неопубликованные полевые материалы из архива автора. При оценке общих закономерностей функционирования феномена куклы в современных условиях представляют интерес научно-популярные и популярные издания [Дайн, 2001; Юрина, 2002; Котовы, 2005; Кононов, 2000; и др.]. В этом ряду и серии статей о народной кукле, адресованные в первую очередь практикам, которые были опубликованы в конце 1990 – начале 2000-х годов в журналах «Народное творчество» и «Живая старина» [Живая старина 1995, № 2; 2006, № 1; Народное творчество 2003, № 2–3; Народное творчество 2004, № 1–5; Агаева, 2004; Агаева, 2005а; и др.). В последние 10–15 лет в России были созданы также специализированные журналы, каталоги и иные издания, посвященные детским игрушкам и куклам, в том числе коллекционным (например, «КукАрт», «Играем с Барби» и др.), ориентирующиеся на многочисленные зарубежные аналоги, упомянутые нами выше, выходят справочники, энциклопедии и другие работы о современных куклах, в первую очередь – Барби [Эльконинова 2002; Горалик, 2005; Гусева 2008]. Предпринимаются попытки создания и массового тиражирования национально-специфичных и авторских коллекционных кукол («мукла») для целевых аудиторий. Данные типы источников требуют критического подхода, но вместе с тем они очень важны для оценки общей картины бытования куклы в современных условиях, а также факторов, которые обуславливают актуализацию этого концепта и его конкретные ситуативно обусловленные употребления (например, в рекламных роликах, глянцевых журналах или в телешоу «Куклы» 1990-х годов, см. цв. вкл. 15).

Для исследования динамики изменений концепта «кукла» в общественном сознании последних двух столетий [см. специальные исследования: Костюхина, 2007; Борисов, 2008; Веселые человечки, 2008; и др.] важным источником являются художественная литература и мемуары, а также интернет-ресурс ЭНИ «Российский Архив». Индивидуальное сознание ярко проявляется в беллетристике, мемуарах, письмах, дневниках, а также в полевых записях, содержащих воспоминания о детстве. Часто это уникальные свидетельства эмоционального отношения детей разных возрастов, эпох и народов к своим куклам и играм с ними. Данные источники дают возможность оценить важную роль этих предметов в истории повседневности.

Особую часть исследования составляет этнолингвистический и лингвокультурный материал, описывающий понятие «кукла» и родственные ему понятия как в разговорно-бытовом языке и диалектной лексике, так и в дискурсе «высокой культуры» (литература, живопись, кино). Данные материалы, извлеченные как из опубликованных собраний (от словарей В. В. Даля и народных говоров до иных словарных и лексикографических источников), так и из полевых диалектных записей различных собирателей, а также интернет-ресурса «Национальный корпус русского языка», постоянно используются нами в данной книге.

Из сказанного выше нетрудно понять, что в нашу задачу не входит подробный анализ технологий изготовления кукол. Однако прежде чем приступить к рассмотрению конкретных аспектов функционирования куклы в традиционной культуре, необходимо хотя бы в общих чертах рассмотреть их типы, в том числе и способы их изготовления и номинации. Известно множество разновидностей кукол как по форме, так и по материалу и технологии изготовления. Рассмотрим основные их типы, встречающиеся у русских, используя при этом как наши личные полевые записи и материалы, так и работы других исследователей [Дайн 1981; Комарова, Катушкин 1999; Котова 2005; Агаева 2005]. При этом, по возможности, будем приводить параллели из других культурных традиций.

Наиболее распространены у русских куколки из тряпок и лоскутков, из жгутов соломы, палочек или лучинок, реже – куклы из глины, воска и веточек деревьев. Встречаются также смешанные и более редкие типы: например, из костей животных, перьев птиц или яичной скорлупы. Известны также плоскостные куклы или антропоморфные фигурки, вырезанные из коры дерева, щепы или бересты – ср. аналогичные куколки у эвенков и кумандинцев [Иванов 1970, с. 145–147, рис. 131, 132; Иванов 1979, с. 23, рис. 19]. Плоские деревянные фигурки и куклы-марионетки с подвижными конечностями были представлены в позднейших народных промыслах. Очень близки к ним по технике исполнения и игровой прагматике вырезные бумажные куклы, восходящие к появившимся еще в XVIII в. куклам-«пандорам» [Петрова 1995], фабричные и самодельные варианты которых бытовали вплоть до конца прошлого века [Борисов 2008, т. 1, с. 398].

Материал и технология изготовления в значительной мере определялись тем, для чего были предназначены куклы. Так, очень близко по своим функциям к обрядовым куклам праздничное (например, святочное или свадебное) и обыденное печенье в виде фигурок животных и людей [Агапкина 2000, с. 207 и след., 264 и след.; Дайн 2001, с. 17 и след.]. В Пителинском р-не Рязанской обл. выпекали обрядовое печенье «калёдки», изображавшее семью с детьми [Тульцева 2009, с. 516]. В русской традиции более известны такие его разновидности, как рождественские «козули» («козюли»), новогодние или крещенские «свинки», «коровки», «курушки», «кони», «козички», средопостные «жаворонки», «чувилки», «сороки», «птичушки», «кулики», «жаравки», «ярушки», «кытьки» [Страхов 1991; Из обрядовых печений 1910, с. 229–230; РТК 2001, с. 148–151, 239, 240; Тульцева 2001, с. 98–103, 107; Тульцева 2009]. Фигурки птичек – «утушки», «птичушки», «галки» – часто украшают свадебный каравай [Добровольский 1902; Ведерникова 1997, с. 158; РТК 2001, с. 339, 340].

Реже встречается антропоморфное печенье: «всадник», «баба», «кукла». «Тогда была вот тут ярманка. И вот, бывало, там напякуть ряженых из пашаничной муки! Куклы. И вот тогда с свистульками ребятишки оттуда идуть, свистять. Ну, ярманка, ярманка! Эта на Пятров день и на Вёшнюю Николу. Их два дня было в году, два…»; «Это раньше вот была ярманка – вот Казанская. Там продавали и птичкых, и куклых. Ага. Куклы, птички и всякие поросяточки из теста! И привозил дедушка всягда мне „барыню“ с пяром – крашеные перья. Это я помню: всягда дедушка привозил „барыню“. Сладкую. И с пяром…» [ЛА МИА, с. Парсаты, Темешево Шацкого р-на Рязанской обл.]. «Я тебе по правде скажу: нас десять человек было, нам не покупали эти безделушки [=глиняные куклы-игрушки]. Вот пряничков-то привёзут – вот „барыни“ были, „барыни“, „барыни“. Она ведь всё-таки хлебная! Хлебная была…» [ЛА МИА, с. Ждамерово Сурского р-на Ульяновской обл.].

В других случаях эти фигурки предназначались только для игры. «Вот раньше на ярмарках продавали из теста фигурки. Вот там „боярин“ был, потом ещё „молодец“ был, ну и „красавица“ была. Я вот помню, мне приносили с базара вот такие вот – из теста сделанные. И я играла ими. Наверно, они для игры и были сделаны. Я помню, когда я эту куклу клала на стол, папа кричал на меня: „Убери, она грязная!“ Я, например, не помню, чтобы я их ела…» [ЛА МИА, с. Пушкино Добрынинского р-на Воронежской обл.].

Зоо– и антропоморфные фигурки широко употреблялись в разных культурах. Новогоднее печенье такой формы было известно как мордве [Минх 1890, с. 90], так и китайцам [Календарные обычаи 1989, с. 97]. Среди игрушек ненецких детей встречались небольшие собачки, сделанные из теста [Иванов 1970, с. 71]. У хантов и манси фигурки тетёрок, оленей, лосей, коней из теста расставляли на медвежьем празднике перед шкурой убитого медведя или подносили медведю с другими угощениями [Иванов 1979, с. 50]. Алтайцы лепили различных животных из теста, хлебного мякиша или сыра, чтобы принести их в жертву духам земли, гор и леса, которые способствовали удаче на охоте [Иванов 1979, с. 75–78]. У аварцев фигурки домашних животных из теста отправляли невесте от жениха «в день показа приданого» [Булатова 1988, с. 151].

Близки к обрядовому печению глиняные куклы – «глины шки», «глинтышки» [ЛА СИС, д. Телибаново Шекснинского р-на Вологодской обл.], встречающиеся практически во всем русском ареале, хотя интенсивность их изготовления и применения в разных регионах существенно варьируется [см., например: Борисов 2008, т. 1, с. 399]. «Это вот „младенчиков“ делали – из глины налепишь, накатаешь: и ноги пристроешь, и руки пристроешь, и личико сделаешь. Ну. Из глины скорей…» [ЛА СИС, с. Кировка Инзенского р-на Ульяновской обл.]. «Делали куклы из глины, „ила“ была у нас под горой – такая серая-серая „ила“. Даже мыло делали из ней – как будто как мыло. Она оченно такая [=прочная – стучит кулаком по бревну – ИМ.]. Глина-то она быстро разлепливается, а эта „ила“ [нет]. Она прямо сама сохла. День постоить, например, и высохнить, и кукла будить долго стоять, хошь об землю бей. ‹…› И вот делали мы куколки из „илы“… Всё, всё – и ручки пристроим. Да ещё хочется, чтоб не ручки, а чтоб пальчики были!.. Ну, и когда вот станем играть, и куколки тети гаджаются…» [ЛА МИА, д. Дешовки Козельского р-на Калужской обл.]. «Из глины-то лёпали. Вот тут вот у нас за садами глина есть. Да. Засохнет. Это вот дожидаться надо – скорей уж! Засохнет – берём, а она разваливается. Чёо ж? Глина, она глина и есть…» [ЛА МИА, с. Ждамерово Сурского р-на Ульяновской обл.]. «Глинтышков делали. Из глины лепили. ‹…› Помню хорошо, делали уточек, да делали всяких из глины девочек. Ручки, ножки, всё» [ЛА СИС, д. Телибаново Шекснинского р-на Вологодской обл.]. «Всё из глины паналепим: и кукол из глины, и в глаза панавтыкаем угольки. И с куклами носимся, как радители – и баюкаем, и всё там, как матери дитя, так и мы…» [ЛА МИА, ст. Галюгаевская Курского р-на Ставропольского края].

Илл. 6

Иногда для этих куколок могли изготавливать наряды. «Наряжали. Платьица шили, шили сарафанчики…» [ЛА МИА, д. Дешовки Козельского р-на Калужской обл.]. «Кто одёвал, у кого есть еще тряпка сошита. А у кого нет, так та нагая. Так увидишь в тряпке-то глина, вся глина…» [ЛА МИА, с. Ждамерово Сурского р-на Ульяновской обл.].

В Великоустюгском р-не в 1920-е годы «куриц стряпали из глины»; «лепили из глины лошадок, петушков, куколок, свистульки» [ЛА МИА, д. Мякинницино, Антушево Великоустюгского р-на Вологодской обл.]. «Петушков» и «собачек» из глины лепили и в соседнем Нюксенском р-не [ЛА МИА, д. Лукино, прож. в с. Городищна Нюксеницкого р-на Вологодской обл.].

Некоторые глиняные куклы, изготавливавшиеся для игры у русских и украинцев, поразительно близки как к археологическим находкам [Фехнер 1949; Розенфельдт 1968, с. 81, 85–92, 109, 111, 123; Найден 1999; Найден 2007], так и к известным по позднейшим народным промыслам – см. илл. 6, А. Х. Афанасова. Поросенок (2005) [ОТИ 2007, с. 9, илл. 33, д. Чернышино]. Традиция лепить или вырезать фигурные изображения из глины, алебастра, нефрита и черного камня восходит к позднему палеолиту и предшествует появлению керамики. Причем на поздних этапах количество каменных фигурок заметно уменьшается: около 90 % найденных статуэток изготовлено из глины, наложенной поверх гальки, цилиндрического или круглого глиняного катышка [Гимбутас 2006, с. 30–31].

Можно отметить существенную корреляцию ареалов распространения традиционных гончарных промыслов и традиции изготовления глиняных куколок для игры. Это отмечается, например, в Орловской обл. – см. илл. 7, 8 [ОТИ 2007, с. 8, илл. 24, с. 9, илл. 35, г. Новосиль и д. Чернышино]. Такая взаимосвязь прослеживается и в окрестностях Каргополя. Раньше здесь изготовлением и грушек занимались немногие. «Раньше таку свистульку сделают или куклу-ту глиняную. В город приедут сюда, у соборной-то колокольни торгуют. Мы приедём, тожо купим. У нас не было моды кукол [лепить]. Вот у нас резали кирпич, а кукол не делали. Это тожо делали в определенном месте… Вон Шевелёвы-то, дак вот у них делали, у них занималися куклами, а другие не занималисе, другие делали горшки да кринки. А они вот делали эти игрушки…» [ЛА МИА, д. Воробьиха Каргопольского р-на Архангельской обл.]. Импровизированные глиняные куколки, изготовленные самими детьми для повседневных игр, в Каргополье встречаются довольно часто. «Куколок летом вот на улице делали из глины. Всяких – кто как умеёт. Парней делали, девушек делали…» [ЛА МИА, д. Мостовая Каргопольского р-на Архангельской обл.].

Илл. 7

В южных р-нах Ульяновской области глиняные куколки также встречаются обычно в селах с развитым гончарным промыслом [ЛА МИА, с. Ясачный Сызган Базарно-Сызганского р-на; д. Воскресеновка Радищевского р-на Ульяновской обл.]. Аналогичные куколки употреблялись при детских играх и в других местах России. «Куколки лепили из глины: маленькие ножки сделаешь им, всё сделаешь. Иной раз и маленькую лошадку слепишь. Поставишь, она на солнушке высохнить сама. Так они и стоять – из глины, желтые. Даже и побелить нечем – желтые стоять…» [ЛА МИА, д. Касьяново Козельского р-на Калужской обл.]. «Из глины лепили, делали. У грязь залезишь, лепишь кукол: и парни, и девушки были. Какую большую сделаешь, какую маленькую – с ладонь…» [ЛА МИА, д. Дешовки Козельского р-на Калужской обл.].

Нередко детям привозили для игры глиняные игрушки с ярмарки. «Привозили [куклы] из глины из базара. Помню, мать когда-то привязла, и она упала и разбилась. Я плакала по ней даже. Вот так…» [ЛА МИА, д. Горицы Трубчевского р-на Брянской обл.]. «Дак то с гнили [=глины] делали у нас вот в Каргополе только. И здесь продавали. И утушек, и всяких козлов, и всё наделают, навезут робятам-то. Да. У меня много было – пятеро, дак прибежат: „Мама! Надо вот [купить кукол] – приехали там!“ Ну, копейка есть, дак давай возьмём…» [ЛА МИА, д. Чурилово Каргопольского р-на Архангельской обл.]. Глиняные куколки обычно ценились выше, чем тряпичные. «Ну, конечно! Та крепче. А то ляпак [=тряпка], дак старый, да разорвался да и всё! А тут глина, да она засохла, да она ведь и покрашена! Она ведь разной краской и покрашена. А что ляпаки-те?..» [ЛА МИА, д. Воробьиха Каргопольского р-на Архангельской обл.]. К изделиям кустарных промыслов относятся и глиняные «вербные херувимы», описываемые ГЛ. Дайн [Дайн 2001, с. 35 и след.].

Куклы, свитые из кусков материи – «закрутки», «скрутки», «скалки», по размеру редко превышали 20–30 см. Технология их изготовления была достаточно проста, хотя и могла несколько различаться по местностям. В одних случаях сложенный в несколько слоев лоскут материи (чаще всего из остатков старой одежды, тряпья – «рибков», «ляпаков», «лахматов», «шабалов») скручивался в плотный жгут, концы которого либо завязывались узлом (обычно жгут предварительно складывают вдвое), либо крепились нитками или другим лоскутом, имитирующим головной убор. Часто изготовленные таким образом куклы изображали спеленатого младенца («ляльку»), поэтому не имели рук и ног, и у них отсутствовал костюм («снаряда»).

Илл. 8

В других случаях свернутый в несколько слоев и скатанный в «трубочку» лоскут (отсюда и название этой разновидности кукол – «скатка») прошивался грубым швом по краю. Затем ниткой или лоскутом делалась перетяжка, обозначавшая «шею» и отделявшая «голову» от «туловища». Затем сворачивали вдвое лоскут, который предназначался для «сарафана», «платья» или «юбки», делали посередине сгиба вырез-«горловину» и натягивали этот лоскут через прорезь на туловище куколки. К наряду мог добавляться фартук («запон») и платок. «Так и вон из тряпок свернёшь им куклу. Вот раз свернёшь, два свернёшь – она и не развалится. А как же! ‹…› И ручки сделаем, глазки ей нарисуешь угольком, брови наведёшь, бус навешаешь целую грудь, ленты. И сарафанчик сделаешь, сборочками соберёшь, подцепишь ей – это юбочка будеть… Обязательно! Чтоб красивее была. Конечно!..» Для изготовления кукольных нарядов использовали обрывки старой одежды или любые куски материи [ЛА МИА, д. Касьяново Козельского р-на Калужской обл.]. «Шили из тряпков, если играть „в куклы“. Да. Вот такую куколку изделаешь, скрутишь да зашьёшь нитками. Да пришьёшь ей ручки, скатаешь тоже. Вот и всё. Вот и кукла… И платочек ей сделаешь. Да. Кто и косу сделает – чай, [волосы вычесывали] из головы! Да. Вот и всё. Вот так было…» [ЛА МИА, д. Русская Хомутерь Базарно-Сызганского р-на]. «Раньше куклы всё шили из ляпаков, из ребцов из разных. Маленький ляпак вот этак в трубочку завернул, да вот тебе и кукла! Сошьём да в платья завернём, вон натянём рубаху маленько, да и всё… Кто называл „Катя“, а кто говорит „Маня“. Маленьким играть, дак. Она сёводни играет, да завтра уже годок побольше, дак она уже и прервала… Ну, кто уже шил специально куклы, дак специально уже наряжал. Ляпак на рубаху положил как побасчее [=покрасивее]…» [ЛА МИА, д. Воробьиха Каргопольского р-на Архангельской обл.]. «Из тряпок [кукол] делали. Я сама шила. Скатаешь ей так вот туловище. Вот скатали, зашили её тут – это будет затылок. Руки пришьют, ноги пришьют. Вот. Всё из тряпок…» [ЛА МИА, с. Ждамерово Сурского р-на Ульяновской обл.]. Иногда таким образом изготавливались обрядовые куколки – см. илл. 15, тряпичная кукла-«кукушка», изготовленная Е. В. Поталовой [ЛА МИА, д. Каменка Козельского р-на Калужской обл.].

Илл. 9

Куклы похожей конструкции характерны для многих культур. Например, основу игровых кукол кыдак у шорцев составлял стержень из плотно свернутой бумаги или ткани, который обертывался цветной материей. Сверху на эту конструкцию надевали одно или несколько платьев, которые закреплялись «поясом» из ленточки – см. илл. 9 [Иванов 1979, с. 9, рис. 2, шорцы]. У кумандинцев игровые куколки, изображавшие мужчин и женщин разного возраста, изготавливали из холста, кудели и лоскутков ткани. Основу каждой куклы составлял скатанный из кудели валик, обшитый холстом. Особое внимание уделялось тщательной имитации одежды [Иванов 1979, с. 24, рис. 20]. Игровые куколки телеутов представляли собой тугой матерчатый валик, завернутый в одну или несколько тряпочек, изображающих одежду. У некоторых кукол он обертывался бумагой и полосками цветной ткани на месте лица [Иванов 1979, с. 43, рис. 43].

В некоторых конструкциях русских кукол тряпку не скатывали, а сворачивали: сначала брали кусок материи по центру в кулак и скомкивали нижнюю часть, натягивая образовавшиеся складки назад, сворачивали несколько раз, вдвое, втрое, а затем из верхней части формировали головку. Иногда головку формировали отдельно. «У меня у самой были-то еще маленькие куколки вот. Делала из лоскутков. Да. Вот этак [скомкивали]: это, например, головка была. Отдельно. Потом сюда привязывали ещё несколько лоскутков – это было туловище. А потом к туловищу маленькие рукава пришивали. И можно было просунуть сюда [веточку], чтоб ручки были. Вот. А потом к этому концу пришивали ножки…» [ЛА МИА, д. Горицы Трубчевского р-на Брянской обл.]. Нередко для быстрого изготовления куклы-однодневки использовали платок [ЛА МИА, д. Мякинницино Великоустюгского р-на Вологодской обл.], ср. также «быструю» куклу-скрутку, изготовленную для нас А. М. Ситковой в 2001 г. – см. илл. 10 [ЛА МИА, д. Вяжновка Красногорского р-на Брянской обл.]. Г. Л. Дайн называет такого рода кукол «пеленашками» [Дайн 2001, с. 106, 107].

Сам принцип изготовления и форма куклы в данном случае напрямую связаны с ее предназначением. С куклами такого рода обычно играли в ролевые игры – «в дом», «в семью». Впрочем, встречаются изготовленные таким образом куклы и в традиционной обрядности, например, в обрядах выпроваживания, в святочных сценках ряженых и т. п.

Второй распространенный тип кукол – набивные. Для их изготовления шили небольшой мешочек, который плотно набивали тряпками, шерстью («волной»), очесями («охлопками»), куделью [о «кудельных» куколках см.: Дайн 2001, с. 104; цв. вкл. 5] – ср. название кукла, куковка для «кужля», свертка волокна для прядения [Громов 1992, с. 44]. Реже для этих целей использовали стружки, опилки или песок. Затем из туловища формировали голову, перевязав мешочек нитками или лоскутками. «Куклу, головушку сделаем, эдак ручки сделаем, да эдак ножки приладишь тут, сделаешь. И платьё накинёшь, потолщё цево еще накидаешь, и на головушку накинёшь кудели-то, было раньше. Туловище тоже из ваты ли, кудели ли, цево хошь делали. Вот как» [ЛА СИС, д. Ивановский Починок Велико-устюгского р-на Вологодской обл.].

Илл. 10

В некоторых случаях голову изготавливали отдельно и пришивали ее к туловищу. «Эт сейчас покупають, а тогда-то из тряпок делали. Изделаешь из тряпок и волной набьёшь. Или какими-нибудь перьями, или хлопьями – чем придётся. Да обвернешь тряпкой этой. Нарисуешь глазки, рот…» [ЛА МИА, д. Дешовки Козельского р-на Калужской обл.]. «Из тряпочков куклы шили. Вот сошьёшь кругленьку сначала. Да. Как головка. Кудели там положишь или тряпочки. Набьёшь. Рисовали глазки, носик. А тут сошьёшь длинненьку и тоже туда набиваешь. Да. Вот кверху поуже, а сюда поширьше. А потом ручки пришивали – вот так скрутишь тряпочку и её зашьёшь. Да. И ножки этак же вот делали…» [ЛА МИА, с. Красная Сосна Базарно-Сызганского р-на Ульяновской обл.]. «Головку из хлопок сделаешь. У нас вот пряли, ткали – были хлопки мякеньки, из них всё делали: и мячи, и куклы, и всё. Вот так. А на личико какую-нибудь тряпочку новеньку…» [ЛА СИС, с. Юлово Инзенского р-на Ульяновской обл.].

Характерной особенностью большинства традиционных кукол является отсутствие у них глаз, а в «классических» вариантах – и других черт лица. Прорисовка этих деталей становится обязательной лишь к середине XX века, по-видимому, под влиянием покупных игрушек. Хотя описания кукол с профилировкой лица встречаются и в более ранний период: «В двух шагах от собаки, на полу, лежала, разметав руки и ноги, холщовая кукла домашней работы, т. е. просто сшитая из тряпья, с бисерными крапинами вместо глаз и между ними небольшим нитяным захватом, изображавшим нос» [НКРЯ: Григорович 1892]. По наблюдению СВ. Иванова, описывавшего куклы тюркоязычных народов Сибири, «в прежнее время [детские] куклы с лицами внушали опасение, так как напоминали культовые изображения, но под влиянием русских шорцы иногда делали куклам глаза. Пользовались для этой цели и печатными картинками. Из картинок вырезали головы или лица, которые приклеивали к головной части куклы» [Иванов 1979, с. 9, колл. МАЭ № 2334-3].

У русских встречаются случаи профилирования лица при помощи перетянутых крест-накрест нитей [Живая старина 1996, № 4, илл. на 1-й стр. обл., с. Подсереднее Белгородской обл.]. Эта технология широко распространена и у народов Средней Азии [Ботякова 1995, с. 161, фото 2; с. 165, фото 6], Северной Африки (см. цв. вкл. 6) и на Востоке Европы, например, в некоторых регионах Украины [Найден 1999, с. 138–181; Найден 2007, с. 144–165] – см. илл. 11, 12.

Нередко головку кукле-«скрутке» набивали тряпочками и пришивали к туловищу. «Шили им платья из ляпаков да одевали всяко. Вот такую сошьём головку́. Тряпок напехаём да зашьём, да и головка и есть… Ну, и ручки пришьём, ножки пришьём, всё настоящёё – куколку сделаем…» [ЛА МИА, д. Мостовая Каргопольского р-на Архангельской обл.]. «Вот изделають головку кругленькую: тряпочек напихають в головку. Набивали тряпками» [ЛА МИА, д. Долгое Ульяновского р-на Калужской обл.]. «И головку сделают тоже из тряпок. Сошьют, набьют туда кудели, пришьют к туловищу и всё…» [ЛА МИА, д. Чурилово Каргопольского р-на Архангельской обл.].

Илл. 11

В больших селах и городах уже в прошлом веке к туловищу пришивали специальные фарфоровые головки, купленные на ярмарке [Дайн 1981, с. 187]. Набитые «хлопушками» тряпичные куклы с фарфоровыми головками и игры с ними зафиксированы нами в Тульской [ЛА МИА, д. Хавки Венёвского р-на; д. Сытичи Белёвского р-на] и Орловской обл. «Куколки тряпочные продавали торговки. Можеть, кто и привозил, а больше местные. Да. Головки фарфоровые, а к ним приделывается туловище и всё. Да. Набивная: ни песком, ничего, а тряпками, наверное… Когда вот дети были-то, какие если играли у куклы, и сами делали – из материи, из тряпок. Мешочек набивали и тряпками там, и опилками. Ну, а головку-то тогда фарфоровую, покупную. Это продавали…» [ЛА МИА, г. Болхов Орловской обл.]. В городском быту XVIII–XIX веков были распространены фарфоровые куклы. В конце 1850-х годов в Институте благородных девиц «в старшем классе была мода играть в куклы, и куклы у всех были одинаковые – фарфоровые, вертящаяся головка, фарфоровые же ручки и ножки и лайковый животик с пищалкой. При выпуске каждая, обладавшая таким baby, дарила его своей обожательнице из младшего класса» [Борисов 2008, т. 1, с. 401].

Куколки, набитые пеплом или золой, встречаются в ареале расселения русских достаточно редко и характерны для зон контакта. Так, вепсам были известны как куколки с набитыми пеплом туловищами, так и активное использование пепла и золы в чучелах для святочного ряжения – ими, например, набивали горшок, имитирующий голову ряженого-«быка» [Винокурова 1994, с. 47]. В этом же ареале пепельные куколки встречаются и у русских. ГЛ. Дайн зафиксировала подобные куколки в Мордовии и в Воронежской области [Дайн 2007, с. 16–17].

Иногда пеплом набивали только голову куколки: в центр лоскута накладывалась зола, затем эта часть ткани перехватывалась в нижней части и скручивалась, после чего перевязывалась нитками или другим лоскутком так, чтобы образовалась «головка». Ареал распространения кукол этого типа более обширен. «Куклу с тряпочек делали. Тряпочку завернёшь, это – юбку, ещё тряпочку – это кофту сделаешь, платок обвяжешь. Без рук, без ног, только туловище и голова. Головку ей сделаешь. Золки насыпешь, намочишь её, золку-ту. Ага. Завернёшь её, она засохнет – вот и голова. Кругленька…» [ЛА СИС, с. Палатово Инзенского р-на Ульяновской обл.]. «А с куклой мы всю жизнь играли, дак с тряпочек. Дак чё? Ещё в гора золы накладём – эт щёб покрепче головка была… Вот тряпка. Вот сюда накладём золы и закрутим. И тут делаецце головка. Да. А покрепче щёб была головка, золу намочишь и потом эту голову заворачиваешь. ‹…› Ну, и нарисуем ещё глаза, нос нарисуём, и когда красные карандаши были там – губы ещё накрасим…» [ЛА МИА, д. Андреево Каргопольского р-на Архангельской обл.].

Еще один материал, использовавшийся для набивки, – зерно, откуда и название такого рода кукол – «зернушка», «зерновка», «крупеничка» [Дайн 2001, с. 105; Котова 2005, с. 95–104; к сожалению, все данные не локализованы].

Илл. 12

Важной деталью многих традиционных кукол являлась грудь, иногда гипертрофированно выделенная [Дайн 2001, с. 101 и след.]. Для ее изготовления использовались те же материалы, что и для головы.

Голова вообще часто изготавливалась из другого материала. Помимо золы для этого нередко употребляли круглый камушек, небольшой корнеплод (репу, редьку, картофелину) либо другой овощ (например, луковицу). Так, в Каргопольском р-не Архангельской обл. головку куклы могли делать из картофелины [ЛА МИА, д. Елизарово]. В Инзенском р-не Ульяновской обл. «Из тряпиц шили [кукол], сами шили. Скручиваем и платье ей сошьём. Ну. Ручки и ножки ей приделаешь. Эт всё вот было же. А голову тут из чего ещё? Тоже когда из тряпиц сделаем, а то порой вон из картошки. Её завернём и повяжем – платок ей сделаешь, косыночку какую-нибудь. Ну и лицо рисовали, как же!..» [ЛА СИС, с. Кировка].

Из этих же компонентов нередко изготавливали зооморфные фигурки: «коровки», «собачки», «овечки», «курочки» («петушки») [см., например: Дайн 2001, с. 90, 91]. Так, в Великоустюгском р-не Вологодской обл. маленькие мальчики (до 6-ти лет) изготавливали «коровок» и «козликов» из вареных или печеных картофелин, втыкая в них спички [ЛА МИА, д. Мякинницино; то же в д. Бураковская (Кузьминская) Каргопольского р-на. Архангельской обл.]. Для создания прочной основы туловища могли использовать лучинки, веточки дерева, шишки, корни растений, капустную или кукурузную кочерыжку [ЛА МИА, с. Должниково Базарно-Сызганского р-на; см. также. цв. вкл. 5, венгры], кости животных.

Характерно, что все перечисленные компоненты могут самостоятельно выступать как в игре, так и в обряде в качестве примитивных куколок. Например, в Болховском р-не Орловской обл. дети нередко играли с камнем, пеленая его как куклу [ЛА МИА, д. Репнино]. На Русском Севере встречаются случаи изготовления куколок из бересты [ЛА МИА, д. Лукино Нюксеницкого р-на Вологодской обл]. В с. Кирово Мишкинского р-на Курганской обл. «частенько делали кукол из шишек. Просто брали шишку, приклеивали глаза, рот, вставляли спички (это были руки и ноги). Обычно из шишек делали семьи, реже – отдельных кукол» [Борисов 2008, т. 1, с. 400].

Илл. 13

Примитивные куколки из веточек или крестообразно связанных лучинок, которыми можно было манипулировать, как марионетками, могли называться «крестушками» [Дайн 2001, с. 106]. «Сделают эдак вот из ваты или кудели – раньше и куделя была, пряли дак. ‹…› Голову сделаешь из ваты как следует, как это вот куклы делаются. Волосики из кудели. Нарядишь её как следуёт. Всё изделаешь: юбочку, платочек, а то дак и платьё. Туловище да всё тутока делали. Ручки тутока, гли-кося, такие дел ал и – эдак перекрестиком лучинки ниже-то головы. Ну, накрест эдак вот. Да. ‹…› А еще как следует сделаешь ножки. Как куклу, гли-ко, в городах делают, дак такую же делали. Да…» [ЛА СИС, д. Ивановский Починок Великоустюгского р-на Вологодской обл.]. В Карачевском р-не Брянской обл. нами зафиксирован единичный случай изготовления антропоморфной куколки для обряда «похорон кукушки», конструктивную основу которой составляли два продольных прута с прикрепленным к ним поперечным прутом-«руками» [ЛА МИА, пос. Амозово]. Подобные конструкции очень характерны для киргизских куколок, а также встречаются у других среднеазиатских народов [Ботякова 1995, с. 162–164, 166].

Илл. 14

В Поволжье еще в 1950-60-е годы могли играть в «палочные куколки», изготовленные из веточек клена. Приведем рассказ одной из участниц игр с «палочными» куколками из г. Новоанненский Волгоградской обл.: «Это до школы! Это лет, наверное, даже между так, может быть, четырьмя и шестью годами вот – вот то, что помню. Ну, вот все играли, и я, видимо, когда начала играть и взаимодействовать с девочками, видимо, подключилась, да и всё… Это „палочные куколки“ называли. „Палочные куколки“, да. Были бумажные куклы, палочные, ну и вот обычные куклы… Брали кленовую палочку такую – вот с мой мизинец толщиной, не высохшую (это была летняя такая игра, летняя). Её обрезали там, обрубали, обламывали – кто как мог, чтобы оставить два черенка от листиков в виде ручек – так вот вниз. Ну и соответственно, значит, сверху вот такой примерно, сантиметра в полтора-два над этими ручками чтоб был выступ палочки. Ну и ниже кому там какой рост больше импонировал. [Ноги] просто обрубалось вот так вот. Вот это была такая куколка. Ну, вот, наверно, сантиметров десять. Десять, ну, чуть, может быть, больше… [Куклы были] только девочки. А мальчику штаны нельзя было надеть. Видимо, поэтому… И самое большое удовольствие доставляло делать на них платья из фантиков от конфет. Вот я помню, что фантик от „Золотого ключика“. Вот это я помню очень хорошо. Желто-коричневая такая клеточка была. То есть вот так брался фантик, сгибался, вырезалась горловина как бы и фасон нужный кроился: или вот такой свободный, либо там приталенный, либо там какой-то другой. Вот так вот на эти ручки, и вот за счет этих вот ручек, выступов эта конструкция бумажная держалась… [Для головы] никакого оформления не было. Вот я просто иногда делала сама: подрезала ножичком, вот таким образом вокруг как бы головы, чтобы кожица (вот эта кора, ну, такая она еще, молодая, не одревесневшая, вот такая сочная) поднимались вот так кверху, закручивались как бы локоны. Вот так отрезаешь, а она вот так вот колечками закручивалась. Получались такие вот локоны. Не совсем кучерявенькая, а как бы подвитые концы. Только вот с той стороны, где предполагался затылок… [Платок им на голову не надевали], платки-то дети не носили. Там же дети-то были городские, платки-т не носил никто…» Зимой в эти куколки не играли: «А зимой деревья-то сухие! Нужны же были молодые побеги, сочные. Их выбрасывали на второй, на третий день – они же высыхали. Они высыхали, эти куклы, и делали новых тогда…» Что касается распространенности и традиционности такого рода кукол, то: «Ну, я не знаю всего Новоанненского. Я же так не общалась широко. Но, во всяком случае, вот вокруг меня так играли все, когда приходили в гости к родителям даже с другого конца города в гости с родителями другие девочки, они также начинали играть… Я не задавала вот такого вопроса непосредственно, ну вот про палочных кукол никогда я ни от кого не слышала от старших. Ни от кого…» [ЛА МИА, г. Новоанненский Волгоградской обл.]. Играют в «палочные куклы» и сейчас (см. еще главу «Игровые контексты»).

Илл. 15

Близкие по конструкции куколки известны в разных культурах. Например, у челканцев сшитые из тканей небольшие куколки куртыяк («старуха», «жена», «хозяйка»), считавшиеся хранительницами дома и семейного благополучия, представляли собой прикрепленные к прутику лоскутки пропитанной маслом конопляной ткани [Иванов 1979, с. 79–33]. Русским также были известны куклы-«пеленашки», конструктивной основой которых были чурочки или прутики – см. илл. 13–14 [ТНК 2009, с. 33, д. Спаска Угря Перемышльского и Прудки Жиздринского у. Калужской губ.].

Куклы на основе деревянных чурок («панки»), известные по археологическим находкам эпохи русского средневековья [Долгов 2006, с. 79], как и в XIX–XX веках [Чекалов 1974], чаще всего употреблялись в детских играх – см. илл. 16, кукла-«панок», изготовленная Д. Москиным [ЛКЭСК МИА, музей-заповедник «Кижи»; см. также цв. вкл. 4]. У Г. Л. Дайн они названы «куклами-столбиками». Деревянные куколки обычно вытесывались из чурки топором или ножом, причем придававшиеся им формы были довольно условными знаками человека или животного [Дайн 1981, с. 25–26; Дайн 2001, с. 102, 103] – см. илл. 17, кукла-«столбушка» [ЛКЭСК МИА, Орловская обл.]. Подобные разновидности кукол фиксируются в различных районах Русского Севера [Дайн 2007, с. 12]. «А куклу штё? Сделают такую штучку деревянную да и голову сделают, и всю наредят, как те следует. И с ногами, и всё. ‹…› А штё ли? Из полена сделают да и всё. Чево тутока? Ножки такие, ручки такие приколачивали. Эдакиё ручки сделают маленькиё и всё ей тут сделают. Это вытясовали, гли-ко ножичком вострым…» [ЛА СИС, д. Ивановский Починок Великоустюгского р-на Вологодской обл.].

Илл. 16

Играли в куклы из чурок и в Поволжье. «Мы играли в поленья. Заворачивали вон чурки деревянные. Поленница стоит около дома, там много же деревяшек. Ну, я не знаю, по каким параметрам мы их выбирали. Ну, вот нравилась, наверно, какая-нибудь…» [ЛА МИА, с. Первомайское (Сурский Острог) Инзенского р-на Ульяновской обл.]. В нашей коллекции имеется миниатюрная (около 5 см) куколка из дерева, найденная на улице г. Инза Ульяновской обл. Присущие ей «восточные» черты указывают, видимо, на то, что она была изготовлена местным татарским населением [ЛКЭСК МИА]. Г. Л. Дайн указывает на случай изготовления куклы из полена в Смоленской губ. [Дайн 1981, с. 26, илл. 6, начало XX в.]. В целом, однако, подобный тип кукол для ареала расселения русских мало характерен. Его аналогом в поздней традиции можно считать куколки на металлической основе: «Еще у меня была железная куколка. Из городу привезена. Раскрашена-раскрашена! Дак уж я её не знала, куда и сунуть и убрать…» [ЛА СИС, д. Телибаново Шекснинского р-на Вологодской обл.].

Аналогичные объемные и плоскостные деревянные антропоморфные фигурки очень характерны для ритуально-обрядовых изображений народов Сибири, Дальнего Востока и Крайнего Севера [Анохин 1929; Иванов 1970; Алексеенко 1971; Крейнович 1973; Иванов 1979; Березницкий 1999, с. 103–138], а также Северной Америки и Африки [Дэвидсон 1975; Григорович 1977; Окладникова 1977; Мириманов 1986].

Игровые куклы из костных остатков восходят, вероятно, к обыкновению давать детям обглоданные кости в качестве своеобразной игрушки. Например, у австралийских аборигенов «ребенку, который уже может самостоятельно сидеть, дают обглоданные кости, чтобы он играл с ними и сосал их» [Берндт 1981, с. 112]. Использование в качестве своеобразного «скелета» для формирования туловища куклы, ее каркаса, костной или деревянной основы указывает на принадлежность к особой культурной традиции, наиболее ярко представленной у народов Сибири, особенно в шаманских культах. СВ. Иванов, анализируя антропоморфные фигурки на шаманском костюме у эвенков, символизирующие «хозяев костей», указывает, что это является отражением распространенного у многих народов представления – «каждая часть тела человека является самостоятельным существом и может иметь своего „хозяина“» [Иванов 1970, с. 232; подробнее об этом см. параграф «Символика парциальности в переходах „божество – культурный герой“»]. Хакасы считали, что «когда человек называет свое родовое дерево, он подразумевает, что из этого дерева сделаны кости членов его рода, а мясо сделано из глины» [Традиционное мировоззрение 1989, с. 16]. Отметим, что куколки на основе костных остатков были распространенной детской игрушкой у народов Сибири и Севера России – см. илл. 18, кукла на основе клюва птицы [Иванов 1970, с. 72, рис. 58, ненцы; см. также цв. вкл. 6].

Илл. 17

М. Элиаде отмечает, что в данном случае «перед нами очень старая религиозная идея, характерная для охотничьих культур: кость символизирует высшее начало животной жизни, матрицу, на которой постоянно нарастает плоть. Животные и люди возрождаются, начиная с кости; некоторое время они пребывают в плотском существовании, и, когда они умирают, их „жизнь“ концентрируется в скелете, на основе которого они снова возрождаются» [Элиаде 1999б, с. 237]. Эта идея, по мнению М. Элиаде, противопоставлена «земледельческой концепции, согласно которой Земля является высшим источником жизни и, следовательно, человеческое тело отождествлялось с семенем, которое следует погрузить в пашню, чтобы оно проросло» [Там же, с. 237–238]. Если принять эту концепцию, то к куклам второго типа можно отнести антропоморфные фигурки из колосьев и пучков соломы, початков кукурузы, цветов и веток деревьев, например, куколки-«кукушки», рассмотренные нами в разделе «Весенне-летняя обрядность». Куклы из глины и ткани в этом случае выделяются в особую группу, основным отличительным признаком которой можно считать то, что они изготовлены из материалов, произведенных или обработанных человеком. То есть если два первых типа кукол являются продуктом «охотничьей» и «земледельческой» культур и свойственных им мировоззренческих концепций (естественно, данные названия достаточно условны, так как невозможно выделить чисто «охотничью» или «земледельческую» культуру), то третий тип представляет концепцию «ремесленную», развившуюся в лоне «деревенской» культуры и составившую основу культуры «городской».

Илл. 18

Соломенные куколки («обдерихи», «стригушки») широко распространены у русских, причем на юге и севере России технологии их изготовления практически не отличаются [см.: Дайн 2001, с. 79, 80; украинские варианты см.: Найден 1999, с. 129, 176, 180]. Иногда их называли «бычками» [ЛА МИА, д. Слизовица Великоустюгского р-на Вологодской обл.]. Они изготавливались из пучка овсяной или ржаной соломы, который перегибали наполовину, иногда предварительно скрутив [ЛА МИА, Кичменгско-Городецкий и Великоустюгский р-ны Вологодской обл.], а затем перевязывали в одном-двух местах нитками или соломенными жгутиками, чтобы сформировать голову и грудь (или только «голову»). Затем подрезали нижнюю часть пучка и нередко этим и ограничивались. В других случаях пучок формировали из соломинок разной длины с таким расчетом, чтобы из более коротких при сгибе сформировать голову, из более длинных – руки. Самые длинные образовывали туловище. При тщательном отборе соломинок по длине и толщине и точной подгонке их при формировании головы и рук можно было добиться создания довольно совершенной по дизайну куклы. Нередко такие куколки одевали в традиционную одежду – см. илл. 19, соломенная кукла, изготовленная Р. Тарасовой [Дайн 2007, с. 107, Ферзиковский р-н Калужской обл.]. Фотографии различных типов кукол-«стригушек» из центральных губерний России (конец XIX – начало XX в.) помещены в книге Г. Л. Дайн [Дайн 1981, с. 27, илл. 8]. Употреблялись и комбинированные конструкции: остов куклы изготавливался из соломы, а голова и руки – из тряпок. Такой куколке пришивали настоящие волосы и изготавливали одежду [ЛА МИА, д. Погост Тотемского р-на Вологодской обл.]. На Русском Севере из соломы изготавливали «коров», «лошадок» и «козлов» [ЛА МИА, д. Слизовица и Мякинницино Великоустюгского р-на Вологодской обл.]. Обычно соломенными куколками забавлялись маленькие дети, например, заставляя их «плясать» на столе. «Ой, да у нас бабушка была, дак изо льну делала, дак и ручки, и ножки, и личико, и глазки, и всё сделает. Вся целиком изо льну. Не из соломы, а вот такая трава есть на лугу. Как лён эта трава-то. Как лён. Какой-то „лён кукушечий“ был. „Кукушечий лён“. Это он по ховбакам рос вот. Дак вот нарвёшь её, кучку принесёшь, она наделает те кукол, на окошко наставит… И пойдёт и плясать: колотишь по столу, дак весь стол выпляшет! Да, только колотишь по столу, дак она выпляшет всё!» [ЛА МИА, д. Власиха Вохомского р-на Костромской обл.].

Илл. 19

В южных областях России и в Поволжье встречаются куколки, сплетенные из травы и цветов. В с. Булатниково Муромского р-на Владимирской обл. в 1960-е годы девочки «делали [кукол из цветов]. Это любимое было занятие, из одуванчиков, из васильков. А больше всего из одуванчиков: легче было» [Райкова 2006, с. 81]. В окрестностях с. Базарный Сызган Ульяновской обл., где куклы такого рода до сих пор используются при игре [ЛА МИА, Foto1999-3ulj., pl. 0292, № 6 и др.], они представляют собой обрезанный с концов и свернутый вдвое пучок травы – см. илл. 20 [ЛА ЧМП, с. Должниково Базарно-Сызганского р-на Ульяновской обл.].

В одних случаях его перевязывают ниткой в двух местах: поближе к сгибу, образуя таким образом довольно массивную голову и ниже, примерно на таком же расстоянии, обозначая талию. Нижние, расходящиеся концы пучка имитируют платье или сарафан. В заднюю часть головы втыкают сплетенную из травы косичку. Другой, сплетенный «косичкой» травяной жгутик, перевязывают на концах ниткой и протаскивают сквозь «грудину» таким образом, чтобы он образовал торчащие в стороны «ручки». Этот вариант «травяных» куколок очень близок к описанным выше жнивным куколкам-«обдерихам».

Илл. 20

В других случаях на согнутый вдвое травяной жгут надевают лоскутную «одежду» (юбку, кофту, платок), что делает необязательным перетягивание его нитками. Для прочности конструкции нитками перевязывают концы пучка, образуя таким образом «ножки». Аналогичные куклы «из пучка травы, согнутого пополам и перехваченного нитью», с обтянутой красной тканью «головой» и «условно переданной» одеждой были известны казахам и киргизам [Ботякова 1995, с. 162, 163].

Кукольная одежда в большинстве случаев представляла собой более или менее точные копии традиционной и нередко изготавливалась из ее фрагментов, с использованием вышивки, подзоров и «тканины» со старых полотенец и постельных принадлежностей. Использование вышивки и других деталей со старых полотенец и одежды для изготовления кукольных нарядов зафиксировано нами в Тульской обл. [ЛА МИА, д. Хавки Венёвского р-на и д. Сытичи Белёвского р-на]. Для ее изготовления могли использоваться большие листья растений (например, лопуха). Так, в Нюксеницком р-не Вологодской обл. из них «шили распашонки, штанишки, юбки ‹…›: сшивали два листа стебельками зеленого льна, прокалывая палочкой дырки; по краям „одёжки“ прокалывали палочкой разные узоры» [ЛА МИА, д. Сельменгская Слобода]. В Поволжье «из лопухов шили вот рубашки [для кукол]. Чего-нибудь вот играем, травой такой длинной сшиваем…» [ЛА СИС, с. Первомайское Инзенского р-на Ульяновской обл.].

Отметим, что в одной и той же локальной традиции обычно сосуществовало несколько разновидностей кукол, употреблявшихся в разных ситуациях. «Самодельную [куклу] всё раньше делали… А изо всего делали: из соломы делали, из полена. Да. Из рясок [=тряпок] сделает бабушка. А мы играли… Дак [для невесты] больше всё из соломы делали, наверно. Ну. Накрутят, да ручки эдак сделают накрестик. Всё ведь надо крестик чтобы был – в Бога веровали…» [ЛА СИС, д. Сосницы Великоустюгского р-на Вологодской обл.].

Все эти своеобразные «прото-куклы» очень важны для понимания сущности рассматриваемой нами вещи, поэтому мы еще вернемся к их анализу ниже.

Сделанный нами обзор основных типов кукол с точки зрения технологии их изготовления позволяет сделать несколько важных предварительных заключений.

Во-первых, налицо чрезвычайное разнообразие разновидностей и форм кукол и гомологичных им зоо– и антропоморфных предметов, употреблявшихся в различных игровых и обрядовых практиках. Единственным объединяющим их элементом является уподобление человеку или животному, причем способы «уподобления» достаточно культурно специфичны и требуют специального рассмотрения, поэтому мы вернемся к обсуждению этого вопроса в параграфах «Кукла в рамках антиномии природы и культуры» и «Антропоморфная символика в объектах культуры».

Во-вторых, можно сделать вывод, что разнообразие формы напрямую связано как с особенностями технологии (различия между «скрутками», «столбушками», «набивками»), так и со специфическими свойствами материалов, из которых изготовлены куклы. Это хорошо видно на примере куколок, изготовленных из глины и теста. Такой менее долговечный и пластичный материал, как тесто, определяет и соответствующую трансформацию формы куклы, например, в плоскостные фигуры-пряники. Объемные керамические фигурки, будучи зачастую «побочным продуктом» гончарного производства, получают развитие в качестве фигуративной антропоморфной керамики (кувшины в виде человеческих фигурок, женских грудей, голов людей и животных) или декоративных предметов интерьера (фарфоровые статуэтки, народная керамическая игрушка).

В-третьих, очевидно, что существует достаточно сложная взаимозависимость между формой кукол, материалом, из которого они изготовлены, и их функциями в ритуале или игре. Понятно, что в ряде случаев материал, из которого сделаны антропоморфные фигурки, напрямую продиктован обрядовой или игровой прагматикой, как это имеет место, например, в случае соломенных кукол «стригушек» или предназначенных для сиюминутного одноразового употребления кукол-«сверток», изготавливавшихся окказионально в случае необходимости развлечь ребенка. Обрядовые цели нередко вынуждают к упрощению формы, «выведению наружу» знаковой сущности антропоморфной фигурки, как это происходит, например, в куклах-«крестиках» или крестообразных конструкциях, формирующих лицо куклы (см. параграф «Антропоморфная символика в объектах культуры»).

В-четвертых, отметим, что материал и форма кукол этнокультурно маркированы. Например, использование костей животных или компонентов растений (ветвей деревьев, початков кукурузы, соцветий репья) для формирования каркаса куклы может быть признаком скотоводческого или земледельческого типа хозяйства, характерного для данного культурного ареала, а использование керамических (фарфоровых) кукол может служить отличительным признаком городской культуры, фактически быть цивилизационным маркером.

Рассмотрим теперь более внимательно семантическое наполнение понятия «кукла» и проанализируем связанные с ним названия и термины. В словаре В. И. Даля кукла определяется как „сделанное из тряпья, кожи, битой бумаги, дерева и пр. подобие человека, а иногда и животного“ [Даль 1881, с. 213]. В русских говорах куклой называют „большую (около 20-ти фунтов) связку чистого льна“ (Псков.), „сноп льна“, „пучок, горсть льна или конопли, предназначенных для обработки“ (Волог., Костром., Арх., Красноярск.), „кудель на прялке“ (Волог.), „пучок мятой пеньки“ (Калуж.), „кулак“ (Смол.), „мешок“ [СВГ 1990, с. 14; Даль 1881, с. 213; СРНГ 1980, вып. 16, с. 35].

Для более полного понимания значения слова кукла необходимо очертить круг родственных ему понятий и слов. Обращает на себя внимание семантика слова куколь – „сорная трава, травянистое растение семейства гвоздичных“; „полынь“ (Астрах.); „клевер“ (Яросл., Новг.), „чертополох лесной“ (Ворон.); „шелуха льняного семени“ (Вят., Волог., Новосиб.), „коробочки льна с семенами“ (Костр.) [СРНГ 1980, вып. 16, с. 42–43; Громов 1992, с. 17]. По мнению лингвистов, это название, известное практически во всех славянских языках, мотивировано формой соцветия этих растений, напоминающей колокольчик или шляпку на голове маленького человечка. Ср. названия колоколец, колоколо, колоколка, колокольцо, наряду с головица, головеница, головенье, головня и куколь для коробочки льна с семенами [Громов 1992, с. 17, 91]. Ассоциативный ряд «лен» – «колокол» в народных верованиях поддерживется обычаем звонить в колокола в первый день после Пасхи и протягивать веревки от колоколов до земли, чтобы уродился хороший, «колоколистый» лен с крупными семенными головками и большим количеством их (Мантуровский р-н Костромской обл.). С этой же целью в Кологривском, Мантуровском, Макарьевском р-нах перед посевом в лукошко с льняным семенем клали вареные куриные яйца, часто называвшиеся «колокольцами» («Варите больше колокольцёв, – с вецера наказывав отець, – завтра поеду лён сиять»). Показательно, что куколем могли называться и клевер, и семенные головки льна, в то время как «колоколистой лён уродицця, ковда ево посиют по клеверу» [Громов 1992, с. 15, Кологривский р-н Костромской обл.].

Этимологи спорят о возможности связать славянский корень *kokol-, происходящий из *kolkol-, с нем. Lolch „плевел, куколь“ (*lolk-ol), латинск. lolium „то же“ [ЭССЯ 1985, вып. 12, с. 55–56]. Заметим в пользу этого сравнения, что в славянских языках известна группа близких по форме слов (вроде восточнославянского лялька), обозначающих куклу [ЭССЯ 1987, вып. 14, с. 134], а также маленького ребенка, младенца [СРНГ 1981, вып. 17, с. 273]. Известна традиция изготовления из куколя куколок «для мелюзги»: «Срезают ровненько у сорванного куколя корешок: иголкой боярышника прикрепляют венчик красивого, яркого цветка, это – дамская шляпа. Два боковых листа куколя, тоже украшенные цветами – руки, а остальные три – платье куклы» [Виноградов 1999, с. 20].

Смысловая цепочка, при помощи которой можно увязать воедино эти слова, выявляется только при анализе всего этнографического и культурного контекста, в который вписываются данные реалии. Скажем, на Русском Севере (Вытегорский уезд) слово куколь обозначало „узел, завязанный с каким-либо умыслом в жите“ – это могли делать девушки, чтобы приворожить к себе парня. «На Иванов день девушки завязывали куколь (узел, горсть колосьев) во ржи парня, с которым ходят» [ЛА МИА, д. Тукшозеро Вытегорского р-на Вологодской обл.]. Отметим, что завязыванием куколя фактически завершалась традиционная жатва: куклюшка „связанные в виде куколки несколько наклоненных к земле колосьев ржи, оставленных на корню в конце сжатого поля, в знак окончания жатвы“ (Тюмен. Тобол.) [СРНГ 1980, вып. 16, с. 37]. В Белозерском р-не Вологодской обл. «когда жали овес, кто-нибудь из женщин или девушек завязывал для девушки „куколку“ (несколько стеблей, завязанных в узелок у самой земли). Та, для которой завязана „куколка“, должна ее найти, сорвать и положить под подушку – приснится жених» [Белоз. собр., л. 123, д. Искрино]. В Каргопольском р-не Архангельской обл. с этой целью нередко заплетали во ржи «косу» [ЛА МИА, д. Антоновская, Бураковская (Кузьминская)]. В других случаях завязанный на пучке ржи узел ассоциировался с деторождением. В Верховажье «когда жали на пожинки [=на помочах], то парни шутили: завяжут из сжатой ржи пучок (одну-две горсти) в узел – со стороны стебля, не колоса – и говорили: „У тебя задавушок [=выкидыш] будёт!“» [ЛА МИА, д. Остров Верховажского р-на Вологодской обл.].

Из последнего примера видно, что узел (так же как и его разновидность – куколь) нередко связывался с вредоносной магией – ср. куколь „почерневшие, испорченные зерна в просе“ [ЛА МИА, с. Должниково Базарно-Сызганского р-на Ульяновской обл.; с. Давыдово, г. Белёв Тульской обл.]. Это его значение широко представлено в традиционной свадьбе. Чтобы снять «портёж» с жениха, необходимо развязать подсунутый колдуном в подушку узел из шерсти, волос и различных мелких предметов (щепки, кости, гвозди) или найти березовое полено, «в щели которого зажато нечто наподобие узла» [Криничная 2000, с. 121].

Название куколка, кукла также часто относилось к заломам, оставлявшимся на хлебном поле колдунами и ведьмами, чтобы отнять урожай [Зеленин 1991, c. 70–72; Зеленин 1999, с. 76; Власова 1998, с. 68 и след.; 245 и след.]. Ср. у В. И. Даля кукла „завертка, закрутка, закрута колосьев в хлебе; завой колосьев знахарем, колдуном на порчу и гибель того, кто снимет куклу“ [Даль 1881, с. 213, Калуж., Орлов.]. «Заломы» или «сучки» ассоциируются с вредоносной магией и в Тульской обл. [ЛА МИА, д. Давыдово, г. Белёв Белёвского р-на Тульской обл.]. В Козельском р-не Калужской обл. считали, что колдуны завязывают узелки во ржи, чтобы «вынуть спорину». «Узлы нахадили, а хто знаить, хто завязывыл тама? Гаварять, калдуны. Да. Вот када „зажин“. Да. Идуть рожь нычинать жать. „Ох, девка, у мине зажин был!“ – „Какой жа? А сжала ты яво?“ – „Сжала“. – „Исспарения хлеба“, – скажить. Ета, значить, уражай уже ни такой будить, исспарицца он сам па сибе. Да. А если аставишь ёо, ни сажнёшь, то: „Эт калдунья тута нахадила. Калдунья была…“ Да. Ана сабираить уражай, исспаряить хлеб у хазяина…» [ЛА МИА, д. Марьино (Орлинка), Чернышено, Дешовки Козельского р-на Калужской обл.]. Аналогичные верования известны и в других регионах [Терновская 1984, с. 117–129; Лобкова 2000, с. 28, 29].

По форме «заломы» очень близки к узлам, завязываемым при завершении жатвы: это либо перегнутые вдвое стебли с прижатыми к земле колосьями, либо стебли, скрученные в жгут и завязанные узлом, либо более сложные конструкции (свитые в жгут два соседних пучка стеблей, загнутые дугой кверху, стебли, сплетенные обручем или венком и др.) [Зеленин 1991, с. 71]. Заломы устраивали во время цветения ржи и нередко связывали с ночью на Ивана Купала (украинцы) или с семиком, «когда во ржи бегают русалки» [СД 1999, т. 2, с. 262–263; Агапкина 2002, с. 400–404].

Еще Д. К. Зеленин отмечал «определенное сходство между заломом и завиванием бороды при окончании жатвы», с той разницей, что «в первом случае ее стараются обратить на благо колдуна-соперника, а во втором – на благо хозяина поля» [Зеленин 1991, с. 73]. «Во время жатвы как жнецы, так и жницы стараются найти на одном стебле самое большое число колосьев. Если таких найдется 12, то он называется житной маткой или спорыньей» [Добровольский 1914, с. 206]. Считалось, что при помощи залома колдун отнимает у хозяина нивы «спорынью» («спорину»), то есть богатство, достаток, силу; ведьму в купальских песнях изгоняют, чтобы она «заломаў не рабiла», «куклаў не круцiла», «жыта не ломала», «спору не 'дбiрала», «пражын не пражынала», «красных дзевачак не чаравала» и т. п. [Виноградова 2000, с. 234]. В других интерпретациях «спорость» – это скорость при работе, в том числе при жатве. «„Путыница“ мы звали – эта кык всёдна как хто запутыить. Как крутыля шой-та ей закрутицца, как всёдна хто там валялся… Пападаицца и гаварять: „Эта плоха! О-ох! – Так вот пападёцца на маей палоски: – О-ох! О-ох, у миня тета крутыля. Эта шой-та плоха, эта шой-та плоха!“ Ага… Патаму што вот я буду жать, а мине ни спорицца ничево. Вот папалась ана мине: завтря я приду жать, и мине ни спорицца. Люди уже убягали далёка, а я всё никак! То руку абрежу, то сноп никак ни завяжу – вот уже „спарина“!..» [ЛА МИА, д. Дешовки Козельского р-на Калужской обл.]. Таким образом, завязанные в узел, загнутые, заломленные к земле или иным образом «испорченные» колосья в данном случае толкуются как некое виртуальное препятствие, помеха в работе, что предметно воплощается в «заломах», «завертках», «закрутках», «путанице» или «куколках». «Куколка» здесь многозначный символ, обозначающий и некое зримое воплощение колдуна, и присваиваемый им «дух нивы» вместе со всем принадлежащим этому духу богатством (урожаем, «спориной»), и важные свойства хозяина поля – его способность к успешной, «быстрой» деятельности, его «спорость». То есть в «куколке» сосредотачиваются все магические и реальные свойства нивы, оказывающие непосредственное воздействие на благополучие и достаток ее владельцев. Демоническая сущность жнивной «куколки» проявляется и в способах ее уничтожения, характерных для борьбы с нечистью: ее нельзя трогать голой рукой, лучше расщепленным осиновым колом или кочергой, а затем нужно сжечь, утопить или положить на чью-либо могилу [Власова 1998, с. 246].

В более поздней жатвенной практике куклой, куколкой нередко называли узелки, завязывавшиеся на поле в начале жатвы для разграничения полос. «Вязали, как жа! Мяжу идёшь вот прайдёшь две мяжи, жнёшь, да? Кажный сибе праходить. И кажный сибе завязуить „куколку“. А как жа он будить мерять?.. Узялочик так вот завяжим – пашаничка или рожь, или там што жнёшь – завяжишь „кукалку“ ету па етим баку и па етим и жнёшь…»; «Када атмяряишь линейкю и пряма делаишь „кукалку“: тут исделыю „кукалку“, тут, тут – наделыю, штоба я жала ба б – мая старана – я знала, скока мине жать надо. И все так делыли… Ну, „кукылки“ – ну, как иё завязать, рожь-та? А то пряма „кукалкай“ завяжишь – ана видать: стаить „кукалка“…»; «Када начинали первый сноп, то завязывали, вот так вот на самай на мяже закручивали и павязывали нибальшой узялок „кукалкай“, да, „кукалкай“. Закручивали как кукалку. Как платочик вот завязываецца на этам, павязывали…» [ЛА МИА, д. Лавровская Мельница, Дешовки, Чернышено Козельского р-на Калужской обл.; д. Горицы Трубчевского р-на Брянской обл.]. Аналогично в Среднем Поволжье: «Узолочик завязывают, где есть своя „постать“ хто, штоб заметить. Да-а. Узолочик завязывают…» [ЛА МИА, д. Русская Хомутерь Базарно-Сызганского р-на Ульяновской обл.]. Антропоморфность завязываемого узла подчеркивается и в других названиях: его, например, могут называть головкой. «Ну, ета завязывыли вот так: вот узелки, линия, и вот здесь линия. А эт мая палоска, там твая палоска… Из этый – пшиницу ли, рожь ли жали – и вот закрутишь, „галовку“ завяжишь. И вот ровна атвидёшь линию: тут я жну, тут другая…» [ЛА МИА, д. Долгое Ульяновского р-на Калужской обл.].

Илл. 21

Правильное понимание смысла жатвенных «куколок» невозможно без учета семантики завязываемой из последнего пучка жита бороды. В обрядности многих народов наблюдается ее антропоморфизация, стремление придать ей облик маленького человечка, иногда в шляпе [Зеленин 1999, с. 64–66, 71–74; Терновская 1995, с. 231–232; Терновская 1979, с. 122] – см. илл. 22, дожиночная соломенная «баба» [Русский праздник 2001, с. 353, д. Шокшозеро Лодейнопольского р-на Ленинградской обл.]. Антропоморфные ипостаси последнего снопа у народов Европы подробно описал Д. Д. Фрезер [Фрезер 1986, с. 374 и след]. Аналогичные черты присущи и кладкам снопов на ниве. В «на поле оставляют „бороду“, когда выжнут всё. „Бороду“ делают как куклу (и руки делали) и украшают ее цветочками» [Ветлужская сторона 1996, с. 66, д. Балаболиха Шарьинского р-на Костромской обл.]. «Вот как дожинали овёс или рожь, так тут клюшечку завёртывали. Последние колоски оставим на поле (это и на рже, и на овсе) и клюшечку завернём: так вот петлей завернёшь и завяжешь узелком, а рожь-то ещё как куколку завьёшь – верхи колосьев завьёшь как косу, колоски-ти росщеперятся [=растопырятся] на конце-то косы-то. Эту куколку уж сразу видать на дожинке у дороги…»; «Как жнут последние полосы, уж заканчивется уборка, так на корню немного оставят – колосков с десяток, с два – да загнут, да завьют куколкой; это называлось „Илье на бороду“. Срежешь вот так вот зерно-то. Завяжешь ниточкой, сделаешь парнечка такого – „Илье борода“. Завивали бороду. Суслончик такой сделаешь, завьёшь тут бородку и расшеперишь здесь. Оставляли на поле во ржи до следующего года» [Ветлужская сторона 1996, с. 67, д. Подолиха, с. Одоевское Шарьинского р-на].

Илл. 22

Пол «житного демона» мог варьироваться по регионам. Иногда он зависел от воплощаемой им сельскохозяйственной культуры. Например, по наблюдениям О. А. Терновской, «в некоторых русских областях, тяготеющих к северу, ржаная нива называется матушкой или матерью, что, вероятно, мотивирует сохраняющееся в дожинальном обряде этих территорий противопоставление ржи овсу как женского начала мужскому; пожинальная борода может выступать здесь то как коса, то как борода в составе одного местного варианта обряда» [Терновская 1979, с. 115]. «„Во как ина па линии прайдеть усё поле у в адну стяж, эта, – гаварить, – вот ана, Казанская Божая мать, пашла житушка зажинать!“ Да. Пайдуть две женьшины, и глянишь, а йна как шнурам атрезаная – житушка эта зажинала Казанская Божая мать…» [ЛА МИА, с. Ивановск Трубчевского р-на Брянской обл.]. Обратим внимание на аналогичную вариативность в девичьих гаданиях, описанных выше, где жнивной «бороде» соответствует узел-«куколь».

Жнивные куколки, кстати, дают возможность лучше понять историю происхождения соломенных кукол-обдерих или стригушек – см. илл. 21, соломенная кукла, изготовленная СВ. Комаровой [ККЭК КСВ]. Они изготавливались из пучка льна, «свясла», который также нередко назывался куклой [Громов 1992, с. 35].

Анализ семантического наполнения понятия «кукла» и связанной с ней терминологии на примере русских народных говоров показывает, насколько существенной является их зависимость от конкретных этнографических и культурных контекстов. Значение узла и соотнесенная с ним семантика скручивания и свертывания, изначально присущие русским, славянским и индоевропейским корням, от которых происходит слово кукла, обуславливает конкретные реализации данного предмета в обрядовых практиках – см. илл. 23, соломенная кукла Brideog, изготавливавшаяся на праздник св. Бригитты [Sike 1994, p. 81, ирландцы]. В свою очередь, употребление слов «кукла», «куколка», «куколь» по отношению к таким реалиям как узел из колосьев, завязываемый на ниве (перед жатвой или после нее), позволяет развернуть указанные значения в плоскости тех или иных ритуальных практик. Хотя знаковые функции узла гораздо шире и они направлены в первую очередь на символическое закрепление результата или завершение той или иной акции, в соединении с антропоморфной символикой куклы данная семантика получает персонифицированное выражение [см. еще: Уварова 2009]. В этом случае узел становится обозначением лиц или персонажей, совершающих или завершающих жатву, либо тех, кому принадлежит урожай и связанные с ним «спорина», «богатство», «достаток», «сила». При этом лица и персонажи, соперничающие за спорину с хозяином нивы, наделяются отрицательными демоническими свойствами как похитители и воры. Эти же свойства приписываются и ассоциирующимся с ними узлам – «заломам», «завиткам», «закруткам», «куклам». Можно предполагать, что по крайней мере часть демонических свойств, приписываемых кукле в культурных практиках, связана именно с этими ритуально-обрядовыми значениями.

Илл. 23

Еще одна реалия, имеющая непосредственное отношение к кукле и часто выступающая как ее полный эквивалент – чучело. Действительно, чучело, как и кукла, является условным изображением человека и животного и нередко употребляется в тех же ситуациях. Например, в ряде обрядов выпроваживания (русские и восточнославянские «похороны масленицы, русалки, ведьмы или костромы», южнославянский «Герман», западнославянские «Мара», «Морена», «Смртка» и мн. др.) для обозначения главного персонажа используются как чучела, так и куклы. Различие проявляется только в размерах этих реалий (предмет менее 30 см практически никогда не называется чучелом, но всегда куклой) и некоторых, по-видимому, принципиально важных для носителей традиции особенностях их функционирования: кукла обычно закапывают («хоронят»), реже – бросают в водоем, в то время как чучело чаще всего сжигают, разрывают на части, сбрасывают в овраг или водоем и почти никогда не погребают. Вот несколько примеров из наших полевых записей.

«„Шута хоронили“, чай, ходили на гать, провожали „шута“ после Троицы, на заговенье… Нарядим из рун, сделаем на палку – эт „шута“ тащить на гать, на луга гулять, „шута хоронить“. Собёрутся две-три женщины – и пошли. И старушки наряжались тоже, ходили „шута хоронить“. Нарядются вон в длинные платья да пошли! ‹…› [В 1930-е годы] не из соломы: прямо жилетку, штаны надели и, эту, палку, чай, из вишни вырязáли – сухих-ти сколь было! Чай, там из купавки вянков напляли, нарядили ёго. Купавки – цвяты эдакие у нас росли желтые. Рубашку надели и понесли. Чай, палку воткнули, рукава надели на палку – „руки“. И вот эт-то – один несёт за эту сторону, а я нёсу за другую за палку.

А сзади идут ребятишки. Вот и всё… Кричали, плакали: „Скоронили шута навсегда, да налетава ищё до году…“ Да, „да налетава“. В детстве, чай, дети. Мы вот тоже „хоронили“: и плакали, и озоровали, и всё!.. Вот у нас гать тут, луга – туда ходили „хоронить“ ёго. Да. Бросали где-то в лугах. На гате, да, „схоронили“ ёго, рострёпали, да и всё – по тряпочке. Где „схоронили“, тут и растрясли всё… Вот. Эдакой обычай был…» [ЛА МИА, с. Ждамерово Сурского р-на Ульяновской обл.].

Л. М. Ивлева, анализируя соотношение в обряде функций маски и чучела, отмечает, что хотя по внешнему виду между ними, как правило, большой разницы нет, функциональные различия довольно существенны. В ряде случаев маска происходит от чучела – в качестве примера приводится маска коня, используемая ряжеными, и употребляемое в аналогичной ситуации чучело. «Приспособленное для целей ряжения, оно дает, по сути дела, новую ступень абстрагирования изображаемого персонажа и включается в иную систему игровых возможностей». При этом происходит «постепенное „оживление“ чучела, а именно переход от игры с чучелом к игре „в чучело“» [Ивлева 1994, с. 179].

Сходство и различие куклы и чучела просматривается и в их языковой семантике. Русское слово чучело „набитая чем-нибудь шкура, кожа животного, служащая его внешним подобием“, „подобие человека, кукла“, „пугало для птиц на посевах“ обычно возводят к праслав. глаголу *čučati „сидеть на корточках, сгорбившись“, „сидеть притаившись“ и индоевроп. корню *кеик- / *коик- со значением кривизны, изогнутости [ЭССЯ 1977, вып. 4, с. 127]. Вместе с тем нельзя обойти вниманием поразительную формальную близость этих корнеслов. Фактически слово чучело отличается от слова кукла экспрессивным вариантом звука к (к > с), что вообще очень характерно для обширного пласта обрядово-ритуальной лексики. В качестве наиболее известного примера можно сослаться на коррелятивную пару кикимора – шишимора (k > š) [Фасмер 1973, т. 4, с. 445]. Первый компонент этих слов (кик-, шиш-) связывают с кругом мифологической лексики, восходящей к корню кук-: кука „леший, живущий в бане“, кукашка „черт“ (Рязан.), кукан, куканка „мифическое существо, обитающее в болотах“, „фантастическое существо, которым пугают детей, бука“ (Владимир.). При этом обычно ссылаются на их родство с соответствующими балтскими словами [Черепанова 1983, с. 130–131].

Аргументацию против этого сопоставления приводит О. А. Черепанова [Черепанова 1983, с. 128, 133]. Однако доводы, основанные на констатации различий в семантике слов кикимора и шишимора, нельзя принять, так как в данном случае гораздо важнее тот факт, что эти слова имеют общие значения или даже отождествляются [см., например: Даль 1882б, т. 4, с. 636]. Модификация же семантики близкородственных слов (даже практически не отличающихся по форме) – слишком распространенное явление, чтобы использовать это как аргументацию в пользу их различного происхождения. Сама О. А. Черепанова приводит массу примеров принципиальных семантических различий той же лексемы кикимора в разных регионах России и славянского мира (например: кикимора „злой дух в женском облике; непричесанная, плохо одетая, уродливая женщина“ и кукумара „божья коровка“ и т. п.). Показательно, что как и в случае с куклой и чучелом, общеиндоевропейской семантикой признается «идея изогнутости формы», а при конкретизации значения – «признак горбатости, скрюченности, маленького роста и, шире, уродливости вообще» [Черепанова 1983, с. 131]. Вообще эти значения присущи обширному кругу лексики со значением узла [Маковский 1996, с. 334–375], который, как мы указывали выше, в свою очередь нередко соотносится с куклой [см. еще: Уварова 2009].

Илл. 24

Примыкает по общей семантике к кукле и огородное пугало [см.: Бушкевич 1997, с. 14–17], которое также часто называют чучелом. Конструкция пугал обычно достаточно примитивна – см. илл. 25, 26 [ЛА МИА, пос. Залегощь Орловской обл.]. «Чучело – вот поставят палку и палку привяжут [=поперек], и платье или фуфайку (ну, старенькое платье) повесют, чтобы ворон и кур пугали…» [ЛА СИС, с. Юлово Инзенского р-на Ульяновской обл.]. «Ну, „пужaло“ – это всюду их делали!.. У нас токо делали, это называлося „пугaло“ на загороду уносили… Вот там птицы какие вот налетали, чё-то выклёвывають, дак, бывало, это ещё я помню, уже бабы ‹…› делали „пужaло“ вот такое – этак вот руки. Да. На огороде „пужала“ устанавливали. Там тряпки навешають: „пужала“, а потом тряпки что ли. Платок накрывали. Поставют к забору к какому-то там да накроють яе – как человек стоить. И руки так во распростёрты… Да. Вот и так делают, как „пужалу“ тогда огородную – как женщина как всё равно что. ‹…› Погремушечки делали, бывало. У подвале вот заводится чтой-то, я помню вот (я не ставила это ни разу и ни хочу говорить, да), а говорить: „А это вон звенить, это чтобы ничёго у подвал не зашло“, – так-то…» [ЛА МИА, д. Тигинёво, Городцы Трубчевского р-на Брянской обл.]. «Это тогда были засеяны конопи. Ставили тама [пугала], щёбы пужали курятых. Алёнка она. Ну, её нарядють вот: с палкой сделають вот так-то вот. И на голову это напутливають чёго-нибудь, в шаль какую-нибудь. Чудять это. Да. Нарядють, она вот стоить, раскрылилась: „О-о-о! Там вон в конопях нарядили Алёнку!“ И она пужаеть их…» [ЛА МИА, с. Желанное Шацкого р-на Рязанской обл.]. Пугала, предназначенные для отгона хищных птиц, нередко достаточно реалистичны – см. илл. 24 [ЛА МИА, с. Валгуссы Инзенского р-на Ульяновской обл.].

Илл. 25

Прагматика пугала связана прежде всего с устрашением и запугиванием, в том числе в обрядовых контекстах – ср. костром. пугалишка „окрутник, наряженный о святках“ и свадебный обычай пугать молодых – «встречать их свекру и свекрови в вывороченных тулупах по приезде из церкви для богатого житья» [Даль 1882, т. 3, с. 535]. Это следует из самого названия данного объекта, которое в разных языках образуется не только от слов «пугать/пужать» (ср. нем. Die Scheuche, англ. Scarecrow, фр. l“épouvantail и под. „пугало“), «лякать» (ср. ляка „пугало“), «полохать» (ср. полохало, полохайло „пугало, чучело на огороде от птицы“) и «шугать» (ср. шугай, шугало „пугало в огороде“), но и от названий и имен различных мифологических персонажей – ср., например, рязанские названия пугала русалка или Алёна, владимирские и ярославские – кострома, архангельское аюкла „уродина, пугало, в которого, впрочем, иные верят как в лешего“ [Даль 1880, т. 1, с. 32; 1881, т. 2, с. 286; 1882, т. 3, с. 265, 535; РТК 2001, с. 78], а также чеш. hastrman – „водяной“ и hastroš – „пугало, чучело“. Впрочем, чучело также часто используется для устрашения – см. «Куклы и чучела в молодежных подшучиваниях и розыгрышах», а в обиходе пугало нередко называют чучелом.

Илл. 26

В традиционном быту огородное пугало часто использовалось для запугивания детей и подростков, чтобы принудить их к послушанию. «Поставють крястом палку вот так вот. Шапку наденуть и хоть какой махор, пинжак. И в просо становили „русалку“. Да и „русалка“ и Алёна. Ребятишкых пужають: „Ой, Алёна! Вон, щас Алёну привядём!“ Да. Эт ребятишкых пугали…» [ЛА МИА, с. Завидное, прож. в с. Желанное Шацкого р-на Рязанской обл.]. «Эт стращали, это было: „Не ходи на огород! Не рви ни бобы, ни моркошку – она ещё молодая! А то там русалка!“ Они вот делають вот палки и вот надявають какую-нибудь рубаху на неё, на этую, на палку. Как руки – вот так растопырены. И привяжуть какой-нибудь ей шабóл: она ветром так машет: „Ой, ой! Вот это вот бирюк, – скажуть, – тама!“ – Да. „Волк там, в конопях! Там вот русалка! Не ходитя!“» [ЛА МИА, с. Казачья Слобода Шацкого р-на Рязанской обл.].

Специализированные функции пугала отражаются на его конструкции. В отличие от чучела, которое изготавливают с соблюдением пропорций и деталей человеческого тела, нарядно одевают, причем часто в настоящий праздничный костюм, украшают лентами, бусами, венками из живых или бумажных цветов и т. п., пугало, как правило, имеет очень примитивную конструкцию с очень условными пропорциями и обычно, в полном соответствии со своим предназначением, выглядит устрашающе и безобразно. Некоторые, так называемые «динамические» конструкции пугал, не имеют с обликом человека практически ничего общего [Бушкевич 1997, с. 14–17]. Охранительные и отгонные функции зоо– и антропоморфных чучел характерны для магических и обрядовых практик разных народов и имеют универсальный характер [Календарные обычаи 1989, с. 276, тибетцы; Иванов 1970, с. 123, селькупы].

Как видим, применяемые в ритуально-обрядовых практиках антропоморфные предметы (чучела и пугала) не только имеют существенное внешнее сходство с куклами в узком смысле слова, но и пересекаются с ними по семантике и функциям. Хотя для носителей русской традиции в ряде случаев существенно различие между этими объектами по размерам и обрядовым действиям, совершаемым с ними, в некоторых случаях эти различия нивелируются и игнорируются. Разница в размерах может быть мотивирована целью обрядового действа. Для публичных зрелищных акций во время обрядов выпроваживания или акций запугивания более подходят ростовые куклы, подчеркивающие сходство данных артефактов с заменяемыми ими персонажами и лицами. В магических и обрядовых практиках с участием узкого круга лиц (семейно-родственная, возрастная или гендерная группа), целью которых является проведение акций, не предназначенных для посторонних (например, удаление персонифицированной в кукле болезни), чаще употребляются небольшие, часто условно-символические типы кукол. Разница в прагматике обуславливает и форму такой специфической группы антропоморфных предметов, как пугала. Детализация и более тщательная проработка облика характерна для пугал, употребляющихся в различных действиях (запугивание, розыгрыш), направленных на людей. Пугала, предназначенные для отгона птиц, обычно стремятся к более абстрактным символическим формам, в них на первый план выходят те атрибуты, которые увеличивают их практическую пользу (звуковые и визуальные эффекты, кинетические конструкции и т. д.).

Во многих своих презентациях кукла беспола, то есть не наделена признаками ни мужчины, ни женщины. Гендерные признаки возникают у куклы в процессе игры, когда играющие наделяют ее мужским или женским именем и игровой функцией, связанной с выполнением тех или иных социальных ролей, которые традиционно закрепляются в данную эпоху и в данном обществе за мужчинами или женщинами.

Основным гендерным маркером в этом случае является дресс-код, то есть половые признаки, выраженные символически в специфических деталях внешнего облика, характерных для данной культуры (в первую очередь – в одежде). При этом пол куклы может быть символически обозначен отдельными деталями. Например, у кумандинцев деревянные фигурки духов-«шалыгов», способствовавших удачной охоте, различались по полу при помощи прикрепленных к носам кусочка меха, изображавшего бороду шалыга-мужчины, или кусочка ткани у фигурки, обозначавшей его жену [Иванов 1979, с. 26]. В этом контексте можно утверждать, что куклы становятся совершенно бесполыми, лишившись одежды (ср. у В. В. Набокова: «Куклы ‹…› остались совершенно нагими, и следовательно бесполыми» [НКРЯ: Набоков 1954]). Правда, это относится прежде всего к детским куклам, за исключением Барби или некоторых типов кукол-«кормилиц» с подчеркнуто большой грудью.

Илл. 27

Большинство же обрядовых кукол, от палеолитических и неолитических «венер» и древнеегипетских статуэток, использовавшихся в мистериях в честь Осириса, до русских Ярилы и Костромы или свадебных куколок «жениха» и «невесты», имеет явно выраженные половые признаки, в том числе подчеркнуто выделенные гениталии (см. цв. вкл. 2), как например, у амулетов, изображающих женских духов-«защитников» у чукчей – см. илл. 27 [Богораз-Тан 1939, с. 59, рис. 50а]. Эти различия вполне понятны. Поскольку ребенок до определенного возраста часто не наделяется признаками гендера, то есть социального пола, то и игровая кукла, которая является его alter ego (см. «Роль куклы в онтогенезе человека»), как правило, беспола. В обрядовой же кукле особую ценность имеет именно подчеркиваемая гипертрофированными гениталиями символика плодородия. При помощи этого артефакта биологический пол посредством ритуально-магических акций вступает во взаимодействие с полом социальным, маркируя изменение социальных отношений (например, вступление в брак) или активацию природно-культурных процессов (например, имитацию коитуса с пашней для увеличения ее плодородия).

Илл. 28

Поскольку символика бесполости неотделима от символики бесплодия, то есть отсутствия жизненной энергии и силы, то совершенно ожидаемыми и предсказуемыми являются интерпретации куклы как чего-то безжизненного, а также как вещи, символически обозначающей смерть или мертвеца. Отсюда распространенное сравнение покойника или человека, находящегося на грани жизни и смерти, с куклой. Такого рода описания практически идентичны в разных культурных традициях, например, у И. С. Тургенева и Томаса Манна: «Но я не застала даже тех последних предсмертных движений, которые такими неизгладимыми чертами залезли мне в память у постели моей матушки. На обшитых кружевом подушках лежала какая-то сухая, темного цвета кукла с острым носом и взъерошенными седыми бровями…» [НКРЯ: Тургенев 1881, Несчастная]; «Мертвый дед казался совсем чужим, и вовсе даже не дедом, а восковой куклой в натуральную величину, которую смерть подсунула вместо него; над ней и совершалась вся эта благоговейная и почетная церемония…» [НКРЯ: Томас Манн, Волшебная гора].

Илл. 29

Существует и еще один взгляд на куклу – как на вещь, наделенную признаками и женского, и мужского одновременно. Аспект полового диморфизма куклы особо выделяется и в ритуальных практиках, и в детских играх. Наличие у куклы несомненно уникального свойства – одновременной принадлежности к обоим полам, андрогинности, создает особый тип отношений с ней, полный двусмысленности и недомолвок, готовности к мгновенному перевоплощению в свою противоположность. В этом смысле к кукле вполне применимо высказывание Ж. Бодрийяра: «Если божественное призвание всех вещей – обрести некий смысл, найти структуру, в которой их смысл основывается, ими столь же несомненно движет и дьявольская ностальгия, подталкивая к растворению в видимостях, в обольщении собственного образа или отражения, т. е. к воссоединению того, что должно оставаться разделенным, в едином эффекте смерти и обольщения (Нарцисс)» [Бодрийяр 2000, с. 127]. Это феноменальное свойство может быть мотивировано представлением об андрогинности ребенка, которого часто изображает кукла. Здесь можно, например, процитировать К. Леви-Строса: «Ребенок не имеет пола, или, точнее, в нем смешано мужское и женское начало» [Леви-Строс 1983, с. 209].

Илл. 30

Приведенные выше факты позволяют сделать вывод, что гендерная маркированность куклы как культурного объекта во многом зависит от того, где в данной культуре проходит граница между взрослым и детским и насколько в данной культуре табуируются признаки пола. Табуирование может быть вызвано как боязнью непредсказуемого воздействия на фертильные, плодоносящие функции, которые воплощает в себе кукла, так и религиозно-этическими мотивами. Отсюда, например, осуждение «чрезмерной сексуальности» куклы Барби в исламском мире и в современном православии (см. параграф «Кукла как инструмент социального конструирования»). Крайним выражением подобной тенденции являются игровые антропоморфные предметы без явно выраженных признаков пола. Это одна из причин истолкования куклы как бездушной копии человека, его безжизненного двойника. Бесполость служит импульсом для развития еще одного значения, когда кукла выступает как объект, пол которого не только не определен, но и может изменяться в зависимости от намерений манипулирующего им игрока.

Наиболее древний пример обозначения куколками плодоносящего, «первичного» жизненного начала, того, от чего пошла жизнь – палеолитические «венеры» (см. илл. 28, палеолитическая «венера» из пещеры Леспюг) и «лебеди» (см. илл. 29, палеолитическая подвеска-«лебедь» со стоянки Мальта): женщина-мать и мужчина-«дающий жизнь». Их обозначение изначально связано с символикой гениталий: многие палеолитические фигурки не только имеют ярко выраженные половые признаки, но и зачастую превращаются в стилизованные изображения половых органов и других половых признаков, например, женских грудей [многочисленные примеры и иллюстрации см.: Елинек 1982, с. 315–316, 333–334, 382–410]. Интерпретацию этих неолитических фигурок как изображений половых органов приводит М. Гимбутас [Gimbutas 1974, р. 178–192]. Этот иконографический канон получает продолжение в дальнейшей традиции. В качестве примера можно привести фигурку духа-помощника шамана в виде «гагары» у эвенков – см. илл. 30 [Иванов 1970, с. 217, рис. 198-6].

Илл. 31

Немаловажна изначальная изоморфность мужского и женского начала, их стремление слиться в едином изображении и знаке [Эли-аде 1998, с. 123–205]. По замечанию Э. Нойманна, во многих древних культурах, расположенных в самых разных частях света, «Прародители Мира, небеса и земля, объединены в круге, бесконечно и вечно слитые, так как ничто еще не встало между ними, чтобы создать двойственность из первоначального единства. Вместилищем мужской и женской противоположностей является великий гермафродит, первичный созидательный элемент, индусский пуруша, который сочетает в себе противоположные полюса» [Нойманн 1998, с. 26]. Половой диморфизм индийского бога Шивы, который нередко изображается с женскими половыми признаками, выражается пластически его фаллосом («лингам»), расположенным на женском символе («йони») в виде круга или плоской круглой подставки. Такая символика мотивирована мифом, согласно которому Шива появился изо лба бога-создателя Брахмы в виде двуполого существа: его правая сторона была мужской, а левая – женской. Брахма отделил от Шивы его левую половину в образе Великой Богини, которая стала его женой [Ramrisch 1981, р. 93].

Уже древнейшие антропоморфные куколки, выполнявшие важные функции в ритуалах и верованиях первобытных людей [см. например: Формозов 1980; Пластика 1983; Первобытное искусство 1987; Лысенко 2002, с. 86–91; и др.], нередко имеют признаки как мужского, так и женского, то есть допускают двойную трактовку, могут быть знаком и того, и другого пола [Елинек 1982, с. 388, № 617; 406, 408 и след.; см. также цв. вкл. 2] и, вполне вероятно, имеют тот же смысл, что и встречающиеся в пещерной и наскальной графике изображения соития, акта соединения мужского и женского начал [о сексуально-эротической символике первобытных антропоморфных фигурок см.: Василевский 1987, с. 21]. Изображения такого типа есть у тунгусов, а также в Африке, Океании, Северной Америке – ср. наскальные рельефы из долины реки Нигер на илл. 31 [Кагаров 1995, с. 247, фиг. 9 из коллекции Фробениуса]. Изображение фигур мужчины и женщины в момент полового акта с соприкасающимися ступнями ног, но с развернутыми в разные стороны головами, зафиксировано и в наскальной графике австралийских аборигенов, проживавших в нынешних окрестностях Сиднея (Питуотер, Фоулерс Бей) [Rose 1969, s. 84–85, bild 20]. По мнению Е. А. Окладниковой, проанализировавшей аналогичные изображения в наскальном искусстве Сибири и Северо-западного побережья Северной Америки, «антропоморфные фигуры в позе лягушки, половой акт, роженицы и новорожденные являются образами единого круга, связанными с идеей рождения и плодородия» [Окладникова 1977, с. 57; см. также с. 61 и след.].

Илл. 32

Эта символика отражена и в древней мифологии. «Вначале [всё] это было лишь Атманом в виде пуруши. Он оглянулся вокруг и не увидел никого, кроме себя. И прежде всего он произнес: „Я есмь“ … Он стал таким, как женщина и мужчина, соединенные в объятиях. Он разделил сам себя на две части. Тогда произошли супруг и супруга» [Упанишады 1992, с. 41]. Реализацией изначального единства мужского и женского является обрядовая травестия: «Мужчина, одетый в женское платье, вовсе не пытается превратиться в женщину, как может показаться на первый взгляд; нет, он на мгновение реализует единство полов…» [Элиаде 1999а, с. 386].

Аналогичную символику обнаружил Е. Г. Кагаров при анализе стилизованных фигурок с двумя головами в примитивном искусстве [Кагаров 1995, с. 243–249, рис. на с. 247]. Такой облик присущ изображениям духов-покровителей охотников кааным или акі башту (букв. „двухголовый“) у некоторых алтайских народов (шорцы, кумандинцы, тубалары, челканцы). Каанымы изготавливались из куска молодой березы, на противоположных концах которого вырезалось по голове с обозначенными кусочками металла глазами, носом и ртом – см. илл. 32 [Иванов 1979, с. 28, рис. 25-2]. К одной из голов привязывался беличий хвост. В других случаях кааным употреблялся в качестве рукоятки шаманского бубна. В этом случае одна его голова называлась чалуды бажы, то есть „голова хозяина бубна“, а другая – камьщ, то есть „голова шамана“. СВ. Иванов, описывая двухголовые фигурки тай-каан, тай-кам, тай-кан у шорцев, выражает сомнение, что они изображают состояние коитуса, хотя и не исключает, что в современной традиции «представление о нижней части фигуры как голове утратилось» [Иванов 1979, с. 14–17, илл. 9-11]. Вместе с тем материалы по кумандинцам, относящиеся к двухголовым каанымам из коллекции А. В. Анохина, позволяют СВ. Иванову заключить, что эти ритуальные фигурки «имеют, по-видимому, земное происхождение и изображают не отвлеченных духов, а мужских и женских предков кумандинцев» [Иванов 1979, с. 28]. Характерно, что среди деревянных фигурок койка, изображавших хранителей домашнего очага и хозяев юрты у нганасан, часто встречаются представляющие собой заостренную внизу палку с развилкой наверху. Концы развилки оформлялись в виде человеческих голов, причем одна из них символизировала «хозяина», а другая – «хозяйку» огня. Эти фигурки устанавливались в так называемом «женском» месте юрты и иногда использовались в ритуалах уничтожения врагов и обидчиков. Для этого им коптили лицо над огнем очага, приговаривая: «Пусть у моего врага так же сгорит лицо, как у тебя». Предполагалось, что после этого враг умрет от язвы на лице [Иванов 1970, с. 99–101, рис. 88–89].

Илл. 33

Та же композиция представлена и в антропоморфном ритуальном медном жезле эдан у йорубов, представлявшем собой две фигуры обнаженных мужчины и женщины, которые соединены между собой цепью – см. илл. 33 [Мириманов 1986, илл. 226]. Иногда эдан выполнялся в виде двух голов, соединенных между собой деревянным стержнем. Во время церемоний и обрядов союза Огбони жезл могли ставить вертикально, втыкая в землю «женским» концом, выполненным в виде треугольника (ритуалы Огбони были связаны с культом Земли). Эти жезлы играли важную роль в ритуалах инициации и освящения вновь принимаемых членов Огбони, символизируя их личную связь с Землей. Они выполняли важные функции и во время погребальных обрядов: пока совершались жертвоприношения, эданы оставались воткнутыми (или положенными) по сторонам головы умершего, так что соединяющая их цепь помещалась на лбу покойного; перед самым погребением эдан уносил и, так как их никогда не хоронили вместе с телом. Эдан навсегда оставался в иледи – доме культа Огбони, но, как правило, никогда больше не использовался для ритуальных целей. Кроме того эданы могли служить амулетами (в этом случае их размеры не превышали 5–7 см) и использовались во время судебных разбирательств и ордалий [Григорович 1977, с. 72, 78, рис. 28, 29].

В основе символики эдан – «союз Неба и Земли», в результате которого возникает нечто «третье» (отсюда представление, связанное с этим культом: «Два Огбони – это значит три») [Григорович 1977, с. 72–74]. По мнению Н. Е. Григоровича, «в связи с идеей пары, порождающей третьего, любопытно отметить наличие в скульптуре Огбони эротического момента, в принципе несвойственного скульптуре йорубов. ‹…› В эданах, если они изображают целые фигуры, половые признаки нередко преувеличены. Даже в тех случаях, когда эданы сокращены до голов на металлических стержнях, скрытая эротическая символика в них присутствует, хотя и остается совершенно незаметной для человека, незнакомого с иконографией скульптуры Огбони. Как исключение встречаются эданы, изображающие мужчину и женщину в позе полового акта» [Григорович 1977, с. 75, 78].

Илл. 34

Антропоморфные куколки орекеннер (куртуяк, möp-кижилер, енекижи) у шорцев, изображавшие духов предков по женской линии или родоначальниц, покровительниц очага, обычно делались парными – «жена» и «муж». Они представляли собой крайне упрощенные человеческие фигурки, напоминающие куколок-младенцев, лишенные рук, ног и черт лица, за исключением глаз, обозначенных бисеринками. Женская фигурка отличалась выпуклостями на месте грудей. Лицо иногда выполнялось из более светлой ткани. Сшитые вместе мужская и женская фигурки орекеннеров хранились в мешке или берестяной коробочке на печке, на полке, под крышей дома либо в амбаре. Члены семьи обязаны были угощать этих домашних пенатов салом, маслом или кашицей. Каждая девушка, выходя замуж и покидая родительский дом, получала орекеннеры, изготовленные ее матерью, и перевозила их в дом своего мужа. При небрежном обращении с ними орекеннеры могли наслать болезни на людей или скот – см. илл. 34 [Иванов 1979, с. 11, рис. 4].

В европейской обрядности Нового времени постоянно подчеркивается двуполость, половой изоморфизм «житного демона», что особенно ярко проявляется в русских названиях «житного человечка» типа «Козьмы-Демьяна» или «Петра и Павла», где первый компонент осмысляется как сущность мужского, а второй – женского рода. В фольклоре эти святые могут выступать как единый персонаж то мужского, то женского пола: «Батюшка Козьма Демьян лежит в пещере, его белые зубы не болят, и у меня, раба Божия (имя), не боли…»; «Матушка, Кузьма-Демьяна, скуй нам свадьбу!» или «Кузьма-Демьян – матушка полевая заступница, иди к нам, помоги нам работать!» [Успенский 1982, с. 155, 156].

Все вышесказанное позволяет предположить, что древнейшие изображения людей, зафиксированные в палеолитической и неолитической мелкой пластике, играли важную роль в ритуалах с символикой зачатия, ритуального брака с животным-тотемом или первопредком. Для символического изображения акта соития, сакрализованного уже в древнейшую эпоху развития человечества, использовались условные конструкции из двух соединенных или скрещивающихся фигурок либо изображений мужских и женских гениталий. Наиболее абстрактным выражением этой символики является крест – заключенный в круг или при взаимном наложении его «мужской» и «женской» формы (сочетание прямого и косого крестов) [Голан 1993, с. 119; Кабо 2002b]. Ритуальным аналогом символической конструкции, объединяющей мужское и женское начала, можно считать погребальные столбы у австралийских аборигенов, которые в полунаклоненном положении опираются на V-образный шест [Берндт 1981, с. 434 (илл.) и след.]. Подобные шесты играют важную роль в обрядах цикла дьюнггавон [Берндт 1981, с. 437 (илл.) и др.]. Именно такого рода символические конструкции легли в основу обрядовых и игровых кукол, известных нам по материалам XIX–XX столетий. В качестве типичного развития описанных выше конструкций см., например, изображение куклы туркмен-йомудов о-ва Челекен [Ботякова 1995, с. 161, фото 2].

Таким образом, как в древнейшей антропоморфной пластике, так и в позднейших обрядовых артефактах устойчиво проявляется тенденция слияния в едином образе мужского и женского начал. Древние иконограммы и рисунки австралийских аборигенов позволяют утверждать, что эти предметы часто символизируют коитус. На гносеологическом уровне эти артефакты могут быть истолкованы как предметная реализация хорошо известных мифов творения, согласно которым изначально мужская и женская сущность представляли собой неделимое целое и были разделены Богом-творцом в процессе сотворения мира и человека. Конкретными предметными воплощениями этой символики в обрядовых артефактах (например, в «житных» демонах) могут быть как куклы, так и достаточно абстрактные конструкции (прямой или косой крест, сочетание V-образной конструкции с положенным на нее шестом и др.), которые, впрочем, находят отражение в конструктивных особенностях позднейших разновидностей обрядовых и необрядовых кукол.

С темой андрогинности тесно связаны представления о близнецах и двойниках человека, отразившиеся в верованиях об инкарнациях души [см.: Большаков 2001; Функ 2005, с. 25–33; Соколова 2009, с. 437–438]. В древних мифологиях двойников имеют многие боги и герои. Так, в скандинавской мифологии верховный бог Один имеет своеобразного «дублера» под именем Од [Младшая Эдда 1994, с. 53, 229, прим. 48]. Отметим и греческих Диоскуров (dokana), знак которых – «две вертикальные перек ладины, соединенные двумя горизонтальными перекладинами» [Нильссон 1998, с. 94; Лауэнштайн 1996, с. 54–70; Лосев 1996, с. 705–875] – фактически является вариацией темы «скрещенных фигур». В главе «Названия и разновидности кукол» мы указывали, что подобная конструкция лежит в основе одного из типов традиционных кукол. Морфологической формой эдана йорубов исследователи считают скульптурное изображение другого персонажа культа Огбони – Аджагбо, который изображался «в виде мужского янусовидного существа, которое имеет не только два лица, но и два туловища, слившихся спинами, ‹…› с мощным органом в состоянии эрекции». Встречаются также носящие «подчеркнуто эротический характер» изображения Аджагбо в облике женщины. В этом, по мнению Н. Е. Григоровича, проявляется «близнечный» характер этого божества:

«Не случайно в некоторых изображениях Аджагбо подчеркнуто выявлены одновременно женские и мужские половые признаки – довольно редкое явление в скульптуре йорубов» [Григорович 1977, с. 80–81]. Половой диморфизм – обычный признак культурного героя: демиурга, первопредка, трикстера. «Культурный герой как первопредок дает начало роду и нередко выступает в качестве тотемного предка с двуединой зооантропоморфной природой. В близнечных мифах культурный герой чаще всего является одним из братьев-близнецов, которые также могут считаться фратриальными предками» [Байбурин 1991, с. 67]. В искусстве йорубов есть еще один тип статуэток, связанный с «близнечными» культами, – ибеджи, о котором мы еще будем говорить ниже.

Илл. 35

Согласно древнеегипетской мифологии у каждого бога и человека есть «двойник» в виде полностью ему идентичной души Ка: «Двойник есть не воплощение какой-то составной части человека, а полная копия его как индивида» [Большаков 1997, с. 14]. Ка обозначалась иероглифом, изображающим две поднятые вверх руки, так как человек и его Ка похожи, «как две руки». Считалось, что Ка рождается дважды: вместе с человеком и когда изготавливается его посмертная статуя, над которой жрецы совершают обряд «отверзания уст и очей», в результате чего статуя приобретает способность видеть, говорить и есть. Этим мотивировалась необходимость совершения поминовений и жертвований у статуи покойного, помещавшейся в гробнице [Рак 2000, с. 173; Большаков 1987, с. 35].

Поскольку, согласно архаическим представлениям, душа усопшего в течение определенного срока продолжает свое посмертное существование на земле, вполне закономерно существование практики изготовления антропоморфных фигурок-двойников усопшего. В. Н. Харузина отмечает, что «у некоторых племен Северной Африки вдова в течение года носит с собою свернутое из одежды подобие человеческой фигуры, которая изображает ее мужа» [Харузина 2007, с. 370]. У кетов, когда кто-либо видел во сне умершего родственника или умирал не своей смертью, изготавливалось деревянное антропоморфное изображение мужчины дангольс – см. илл. 35 [Иванов 1970, с. 133, рис. 12]. Его одевали в обыденную одежду (шуба, штаны, обувь) и носили с собой в места промысла. Считалось, что в дангольс вселяется душа умершего, которая помогает членам семьи в охоте. Эти фигурки очень высоко ценились и передавались потомкам по мужской линии [Иванов 1970, с. 130, 133, рис. 119, 120].

Иногда кукла-двойник является вместилищем одной из многих душ человека. Так, у селькупов существовало представление о душе, покидающей тело человека при жизни и обитающей отдельно от него в кукле-двойнике guwaloz. Название такой души образовано от термина «души-дыхания» g(u)wej > guwterge. Она некоторое время пребывает в теле человека-хозяина, «знакомится с ним и с остальными душами, а затем переселяется в куклу-идола». Несмотря на то, что душа guwterge живет вне тела, она играет в жизни своего хозяина огромную роль. Например, она может покинуть свое местообитание в кукле-идоле и побывать в охотничьих угодьях, местах рыбалки, подсказать затем душе g(u)wej о наличии или отсутствии дичи или рыбы, в то время как другие души – g(u)wej и ilsat не могут позволить себе таких долгих странствий. Именно через guwaloz душа g(u)wej может общаться с лесными духами или с духом воды, с иными потусторонними существами [Ким 1996, с. 144–147].

Семейные куклы с душами, живущими вне тел своих хозяев, находились в прошлом на родовых и семейных культовых местах в амбарчиках. Позднее их могли хранить в специальном кузове на чердаках домов или в труднопроходимой согре – см. илл. 37, резное изображение человека и его духа-«защитника» [Богораз-Тан 1939, с. 67, рис. 58, чукчи].

Шаманы имели куклы-души значительных размеров (70–90 см). По данным Г. И. Пелих, большие куклы-идолы квыдаргу – это хранители душ умерших предков, которые выступали в роли своеобразных «волшебных помощников и защитников» [Пелих, 1998, с. 45, селькупы]. Кеты изображали главного духа – помощника шамана в виде деревянной фигуры женщины саагэт. Считалось, что этот дух пребывал у изголовья шамана и охранял его [Иванов 1970, с. 131].

Куклы как предметы-заместители главного героя присутствуют и в русских сказках («Князь Данила-Говорила», АТ 313 Е* + 327 А + 313 Н*; «Чудо-Юдо и Иван-купеческий сын», АТ 313). Во втором случае четыре рассаженных по углам комнаты куколки отвечают на вопросы Чуда-Юда, что позволяет героям скрыться от преследования [Афанасьев 1985, с. 167, № 225, Зубцовский у. Тверской губ.].

Илл. 36

Роль двойников могут играть очень разные предметы. Например, своеобразными двойниками являются чуринги австралийских аборигенов, представляющие собой украшенные сложным узором (волнистые линии, спирали, концентрические окружности, меандры, точки, следы зверей или птиц, иногда стилизованные фигуры людей и т. п.) плоские деревянные дощечки или каменные пластины овальной формы либо продолговатые и скругленные на концах – см. илл. 36 [Rose 1969, s. 178, /7/. 57]. Встречаются также круглые чуринги – в Новой Гвинее они называются ар [разновидности чуринг см.: Rose 1969, s. 112–116, 215–217, Bild 56–58]. Эти ритуальные предметы, описанные Л. Леви-Брюлем, символизируют «собственное спрятанное тело» [Нойманн 1998, с. 305; см. также: Берндт 1981, с. 166, 199, 204–205]. Чуринги прятали в специальных пещерах, и их обнаружение посторонним человеком, а тем более повреждение или уничтожение было смертельно опасно для их хозяина. По другим интерпретациям, эти предметы являлись символическим обозначением «духовного начала» человека (йенка), предметным воплощением его связи с первопредками и местом, где обитают их духи амбуринга, охраняющие обладателя чуринги. В этом истолковании чуринги – это скорее двойники тотемных предков, обладание которыми помогает человеку обрести их силу и их свойства, а утрата грозит гибелью от руки врага [Белков 1997, с. 181].

Илл. 37

Л. Леви-Брюль приводит ряд примеров осмысления изображения (рисунка, фотографии, скульптуры) у разных народов как alter ego изображенного человека или иного живого существа. Например, в китайском фольклоре «молодая вдова рожает ребенка от глиняной статуи своего мужа; портреты становятся живыми людьми; деревянная собака начинает бегать; животные из бумаги ведут себя подобно живым существам; некий художник, встретив на улице лошадь определенного цвета с пораненной ногой, узнает в ней свое произведение… Отсюда очень легок переход к некоторым весьма распространенным в Китае обычаям: класть на могилы покойников фигурки животных, сжигать на них монеты из бумаги и т. д. ‹…› Таким образом, изображение может занять место оригинала и обладать его свойствами. В Лоанго ученики одного видного колдуна изготовляли деревянную статую своего учителя, вводили в нее силу и называли ее именем оригинала. Возможно даже, что они просили учителя изготовить своими руками замещающую его статую для того, чтобы пользоваться ею при магических операциях, как при жизни учителя, так и после его смерти. На Невольничем берегу мать близнецов, когда один из них умирает, устраивает для духа умершего ребенка жилище, в которое он мог бы войти, не беспокоя оставшегося в живых, и носит вместе с живым ребенком маленькую деревянную фигурку ребенка в семь или восемь дюймов длиной, грубо вырезанную из дерева, и того же пола, что умерший. Фигурки голые, как это было бы и с ребенком, только на бедрах у них поясок из жемчуга» [Леви-Брюль 1999, с. 38–39].

В традиционной обрядности казахов в функции двойника выступают зашитые или обвернутые в ткань высушенные послед или пуповина, которые хранят в предписанных традицией местах (в сундуке или в подушке, в том числе с первой рубашкой ребенка) или зарывают «в ритуально чистом месте» вместе со сложенными друг с другом различными сторонами альчиками, «чтобы в дальнейшем у родившегося ребенка была соответствующая брачная пара». При этом «человек не должен видеть свою пуповину, пока не достигнет преклонного возраста» [Коновалов 1998, с. 16].

Представления о двойнике, возможно, делают более мотивированными близнечные культы, поскольку один из близнецов считался носителем посмертной души. Подобные представления получают отражение и в позднейших обрядовых практиках. Так, для вступления в фармазоны необходимо предъявить портрет, который остается у собратьев и не только символизирует связь с сообществом, но и является двойником, «бытие которого едино с бытием изображаемого» [подробнее см.: Власова 1998, с. 512].

Итак, кукла, как и другие антропоморфные предметы, может быть символическим воплощением не только мужского и женского начал, которые согласно мифам творения являются «зеркальными отражениями» или копиями друг друга, но и генетических двойников (близнецов) или инкарнацией разных душ человека. Магическая зависимость копии от прототипа, так же как зависимость друг от друга близнецов, является развитием той же версии мифа творения, согласно которой неразделимы мужское и женское начала. Предметным воплощением копии (близнеца, двойника) может быть кукла или иной предмет (чуринга, пуповина, портрет), которые, с одной стороны, обладают высоким статусом и магической силой, с другой стороны, являются чрезвычайно уязвимыми и нуждаются в защите и особых мерах предосторожности. Копии обычно сохраняются в тайных и укромных местах и извлекаются только в особых ритуально-обрядовых ситуациях. Согласно традиционным представлениям, нашедшим отражение и в современных верованиях, сохранность копий обеспечивает и неприкосновенность прототипа.

Познание истинного, глубинного смысла куклы в культуре невозможно без всестороннего анализа характера взаимоотношений человека с этим предметом, их психологического подтекста. Наиболее выпукло это проявляется при рассмотрении роли куклы в онтогенезе человека. Именно психологические мотивы создания куклы как своего двойника, alter ego человека, использование его в качестве инструмента при выстраивании структуры личности, актуализации «Я», осознании оппозиции «Я» – «Другое» («Чужое») и организации взаимодействия с «Другим», придают кукле феноменальную значимость в культуре. И именно психологические истоки феномена куклы являются, с нашей точки зрения, ключом к пониманию ее сущности.

Для понимания су ти взаимоотношений к ук лы и человека очень важно такое свойство куклы, как манипулятивность, управляемость. Куклой можно управлять, она способна выполнять любые, даже трудно реализуемые для человека действия. В этом смысле кукла открыта как для диалога, так и для жесткого монолога по отношению к «Другому». Как и в играх с насекомыми, головастиками, улитками [Осорина 1999, с. 117, 118], при игре с куклами ребенок реально может ощутить себя властелином (см. илл. 39, Т. Е. Дюверже. Кукольное представление), где он вправе диктовать условия и где ему под силу добиться любого результата: от изменения облика кукольного человечка в соответствии со своими желаниями до его расчленения и даже уничтожения. Тот, кто манипулирует куклой, в полной мере ощущает себя демиургом, Богом-Творцом – см. илл. 38, М. Д. Анселл. Собственной рукой (2006). Наиболее полным выражением такой функции куклы является кукла-марионетка, ставшая образом безвольного, глупого, пустого, управляемого чьей-то волей человека или животного. Ср. выражения «Ночная кукла, а денной попугай» „иронически – о кокетке или щеголе“ [СРНГ 1980, вып. 16, с. 35, Брянск.]; «выпускная кукла» „щеголеватая, но глупая или бездушная женщина“; «Ворочается солдат направо, и делает кукла лесная все браво!» „приговор поводыря медведя“ [Даль 1881, т. 2, с. 213–214].

Илл. 38

Это положение можно проиллюстрировать на примере выделенных Э. Шостромом двух типов человеческой личности: «манипулятор» и «актуализатор» [Шостром 1994]. Э. Шостром отмечает, что граница между ними наиболее ярко обнаруживается при анализе отношения к «Другому», внешнему: «Только личность, относящаяся к другому как к „Ты“, а не как к „Это“, способна обрести свое „Я“. Если же вы видите в других „Это“, то есть вещь, то и сами неизбежно станете „Этим“, то есть вещью» [Типологическая модель 1998б, с. 132]. Функции куклы, собственно, и состоят в том, чтобы помочь манипулирующему с ней человеку «одушевить» вещь, перейти с ней на «ты». Что, в свою очередь, способствует процессу самоактуализации и развертывания «Я», его обретению и становлению.

Этот процесс, очевидно, можно разбить на два этапа. На первом этапе кукла выступает как двойник манипулирующего с ней человека, своеобразный его близнец или alter ego. «Я» и «Это» существуют здесь как единое целое или, иначе, как неразрывное единство, поскольку «в индивидуальной игре, в которой ребенок в лучшем случае имеет в качестве партнера куклу, нет жесткой необходимости ни в смене позиции, ни в координации своей точки зрения с точками зрения других участников игры» [Дорохов 2003]. Всё, совершаемое с вещью, совершается и с ее обладателем, между ними нет посредников. Как отмечает А. Н. Исаков, «признание Другого требует веры. Вера же по своей изначальной сути есть отношение взаимности: с миром, с богом, с самим собой или в обобщенной форме – с бытием как таковым» [Исаков 1998; Исаков 2010]. Эта особенность «первобытного» мышления хорошо описана Л. Леви-Брюлем [Леви-Брюль 1999, с. 439 и след., 452 и след.].

Как полный аналог, заместитель самого ребенка, его alter ego, кукла часто выступает в детских фантазиях и «страшных историях». В одной из них мать посылает своих детей за молоком и предупреждает, чтобы они не смотрели на кладбище. «Все не посмотрели, а старший брат посмотрел. Потом ночью в двенадцать часов он… взял залез в шкаф, а куклу положил под одеяло. Прилетает белая простыня и душит эту куклу. Душит, душит, целый час душила, а потом улетела…» [Шевченко 1995, с. 203, № 61]. В других вариантах куклу подкладывают «черной руке» [Шевченко 1995, с. 205, № 70; с. 207, № 75]. Еще в одном рассказе, спасаясь от «красного пятна», мальчик сначала «положил вместо себя манекен» на кровать, а затем лег спать сам и расстрелял «красное пятно» из ружья [Шевченко 1995, с. 190, № 22]. В третьем рассказе «черная тетенька», выходящая из картины, убивает родителей. «Дети хотели узнать, почему, от кого это так. И они залезли под кровать. Налили из кувшина крови в куклу ночью. И стали следить. Ночью она [=„черная тетенька“] также вылезла из картины, проколола кукле вену и налила кровь себе. Потом они ее поймали и и говорят: „Ты почему нашу маму убила, и папу, и куклу сломала?“ Она и говорит: „Мне один принц заколдовал меня и сказал, чтобы я у сто человек выпила крови“. Кукла была самая последняя…» [Шевченко 1995, с. 218–219, № 110]. Аналогичные замены ребенка куклой являются общим местом в детских «страшных историях» [Гречина 1981, с. 96–106; Мухлынин 1995, с. 51; Осорина 1999, с. 53].

Илл. 39

Такое понимание куклы характерно для некоторых типов психических больных: пациент делает куклу, которую он тщательно прячет. То есть личность больного человека проецируется на игрушку. Это, как указывает Х. Э. Керлот, засвидетельствовано и в «Исповеди» Ж.-Ж. Руссо [Керлот 1994, с. 280].

Подобное единство человека и артефакта-заместителя получает свое отражение и в филогенезе. Например, в мифологии и ритуальных практиках изображение человека может выполнять его функции, полностью замещать его, особенно при выполнении действий, которые обычно человеку недоступны. Яркой иллюстрацией этой функции куклы являются древнеегипетские статуэтки ушебти (букв. „ответчик“), которые в погребальной практике периода Среднего Царства символизировали слуг и рабов. Они должны были обслуживать покойного в загробном мире (в Полях Иару) и отвечать за все его поступки перед богами. В более поздних верованиях их задачей была не работа на владельца гробницы, а возможность заменять хозяина в тех случаях, когда боги призывают его «перевозить песок с Востока на Запад» [Рак 2000, с. 271, 272, илл. 222–225; Большаков 2001, с. 232].

Отражением этого этапа являются и уже упоминавшиеся чуринги австралийских аборигенов и древнеегипетский «двойник» человека – душа Ка. По мнению Э. Нойманна, «душа Ка является архетипическим прообразом того, что мы знаем сегодня как „Я“; в ее объединении с другими частями души и в осуществляемой таким образом трансформации личности мы имеем первый исторический пример – в мифологической проекции – психического процесса, который называем „индивидуализацией“ или „интеграцией личности“» [Нойманн 1998, с. 256].

В русской традиции к такого рода «пракуклам» в известном смысле близки мерки, снимавшиеся с человека в ритуалах жизненного цикла (родины, свадьба, похороны) – нитки, веревочки, пояса [Свирновская 1999, с. 74–75]. Насильственное отторжение тела от его двойника-мерки (например, обычай снимать мерку с тени человека в апотропейной магии и колдовстве) приводит к его разлучению со своим «Я» и даже к превращению в заложного покойника.

Последний пример отражает этап взаимоотношений куклы и человека, на котором кукла отрывается от своего двойника, обретая при этом некую новую сущность – «Ты» («Это»), противопоставленную «Я» («Эго») игрока-«манипулятора». То есть в сознании человека происходит своеобразный «семиотический скачок»: денотат отделяется от коннотата, кукла, как и иные предметы, приобретает некие значения, иногда еще трудноопределимые и мало артикулированные, но вполне осознаваемые, подобно тому как это происходит примерно в трехлетнем возрасте с осмыслением ребенком собственных графических изображений («каракуль») [Осорина 1999, с. 23].

По тому, как проявляется в поведении человека отношение «Это – ЭГО», можно составить представление о структуре личности и закономерностях ее формирования. Поэтому необходимо уделить некоторое внимание описанию типа личности, соотносящегося с «манипулятором». Э. Шостром включает в парадигму «манипуляторов» людей, имеющих психологические проблемы – от шизофрении до различных фобий. «Манипулятор, – пишет он, – это личность, которая относится к людям ритуально [курсив наш – И. М.], изо всех сил стараясь избежать интимности в отношениях и затруднительного положения» [Типологическая модель 1998б, с. 126]. Под «ритуальностью» Э. Шостром имеет в виду игру с очень строгими, жесткими правилами (здесь он исходит из определения игры, данного Э. Берном [Берн 1978]), оговариваясь, что «под „манипуляцией“ я подразумеваю нечто большее, чем „игру“… Манипуляции – это скорее система игр, это – стиль жизни…». Причем эта «система игр» направлена на то, чтобы «эксплуатировать и контролировать как себя, так и других» [Типологическая модель 1998б, с. 127]. Применение понятия «игра» в данном контексте вполне понятно, т. к. в фрейдизме и неофрейдизме, рассматривавших психическое развитие как социализацию, игру принято трактовать как аутистическую по своей природе деятельность, которая отражает процесс приспособления внутреннего психического мира к окружающей реальности. Именно в игре ребенок может реализовать свои подавляемые социумом желания и аффекты [Смирнова 2004].

Илл. 40

Таким образом, по Э. Шострому, «манипулятор» – это человек, выстраивающий свою жизненную стратегию на системе жестких ритуализованных межличностных взаимоотношений, для которого всякое «внешнее» или «другое» всегда тождественно вещи. Причем такое построение жизненной стратегии тормозит развитие «Я» и в конечном счете – уничтожает его («Если же вы видите в других „Это“, то есть вещь, то и сами неизбежно станете „Этим“, то есть вещью») [Типологическая модель 1998б, с. 132]. Ср.: «„Веществовать“ значит не просто быть вещью, являться ею, но становиться ею, приобретать статус вещи» [Топоров 1993, с. 70]. Это перекликается с точкой зрения З. Фрейда, который, рассуждая о психологии первобытного мышления, выделяет два типа ментальности: ментальность «массовых индивидов» и ментальность «отца, возглавителя, вождя». Психологический тип вождя фактически соответствует «манипулятору»: «Он, – по мнению З. Фрейда, – не любил никого, кроме себя, а других лишь постольку, поскольку они служили его потребностям» [Фрейд 1998б, с. 819]. Неизбежным следствием этого является фактическое превращение вождя в массовом сознании в вещь, его «фетишизация», обращение с ним как с сакральным артефактом или замена его таковым. Например, вождю приписывается способность воздействия на природные стихии, а если его «сила» оказывается недостаточной и неэффективной, он подлежит уничтожению, как и не оправдавший ожиданий фетиш [примеры см.: Фрезер 1986, с. 85–92].

Можно увидеть две возможности применения манипулятивных свойств куклы, которые будут развернуты в зависимости от типа личности манипулирующего с куклой человека. Для человека-«манипулятора» кукла прежде всего удобный способ реализации своих самых тайных и сокровенных желаний, ведь эта вещь может быть подвержена любому воздействию вплоть до расчленения и уничтожения. Поскольку для манипулятора подобная оценка всего окружающего является нормой, он готов осуществлять такого рода действия и по отношению к людям, приравнивая их к куклам-марионеткам. У этого процесса существует и обратная связь: сам манипулятор в конечном счете превращается в бездушного идола, лишенного человеческих качеств. Подобные отношения характерны для примитивных культов, где божество выступает как жесткий манипулятор, определяющий по своему усмотрению судьбы людей. Вполне закономерны распространенные в такого рода культах практики наказания и уничтожения изображений божеств-покровителей, или их «земных представителей» (шаманов, вождей), которые, с точки зрения адептов, не оправдали возлагавшихся на них надежд.

Совсем иной смысл обретает кукла в руках человека-«актуализатора», который с ее помощью пытается осознать скрытые сокровенные свойства собственного «Я» – см. илл. 40, Н. И. Фешин. Портрет Вари Адоратской (1914). Кукла здесь выступает как овеществленное воплощение Другого – непознанного, возможно враждебного и опасного (Чужого), но обязательно наделенного свойствами живого. В этом случае вступают в действие правила взаимоотношений с другими объектами такого рода. Манипуляции возможны только при соблюдении определенных «правил игры». «Живой кукле» невозможно оторвать голову или безнаказанно ее уничтожить, поскольку это чревато серьезными последствиями для личности манипулятора.

Рассмотренные нами выше свойства куклы несомненно имеют глубокое психологическое основание. Их истоки не менее древни, чем сам предмет нашего анализа. Это утверждение можно доказать, основываясь на фактах онтогенеза, в первую очередь этапа развития человека, известного под названием «аутизм» (от греч. αυτος „сам“). Представление об аутизме как первичной стадии развития ребенка наиболее полно представлено в психоанализе. Подробное изложение теории «детского аутизма» и «аутистического мышления» и связанную с ней полемику можно найти в работах Ж. Пиаже и Л. С. Выготского [Пиаже 1932; Выготский 1996]. Младенец в возрасте от одного до полутора лет, с точки зрения З. Фрейда, аутичен, т. к. переживаемое им удовольствие не связано с реакциями на внешний мир, и вся его психика аффективна. В этот период различные манипуляции с предметами для ребенка важнее, чем общение со сверстниками [Игра 2003, с. 31–32; Смирнова 2009].

Под понятием аутизма в самом широком смысле слова подразумевается жизненная установка, при которой все преломляется через призму собственного «Я» [ФЭС 1998, с. 33]. В психологии это понятие было введено в оборот Э. Блейлером в конце 1920-х годов [Блейлер 1927] и вслед за ним понималось как состояние изолированности, отгороженности личности от мира, непроницаемости для внешних обстоятельств и, наконец, как состояние психики, при котором аффективное доминирует над рациональным [подробный разбор см.: Выготский 1996, глава «Проблема речи и мышления ребенка в учении Ж. Пиаже»]. Позднее термин «аутизм» стал обозначать психическое состояние ребенка на начальных этапах индивидуального развития [Спиваковская 2000, с. 207–211].

При этом мы не рассматриваем здесь аутизм как болезненное проявление, отклонение в психическом развитии ребенка, вызванное врожденными патогенными факторами («шизофренический аутизм» по Э. Блейлеру), поскольку это уведет нас в сферу психиатрии и психотерапии – этому аспекту посвящена обширная специальная литература [см., например: Лебединская 1989; Каган 1981; Никольская 1997; Rutter, Schopler 1978; Schopler, Mesibov 1985; Schopler, Mesibov 1986; Schopler, Mesibov 1994; Frith 1989; и др.]. Хотя приводимые нами ниже рассуждения вполне могут быть развиты и применительно к психотерапевтической практике. Объектом нашего внимания является аутизм как этап развития любого человека в особый период его развития, сопутствующий процессу формирования «Я». Мы обращаемся к аутизму как явлению психической жизни человека, которое, с нашей точки зрения, помогает прояснить сам факт существования такой вещи, как кукла.

Как уже было сказано, роль и значение аутизма в жизни ребенка подробно исследовалась Ж. Пиаже, а также его последователями и оппонентами. Основной смысл аутизма – в неразличении «внутреннего» и «внешнего», в преобладании «внутреннего» над «внешним». В теории Ж. Пиаже это соответствует акту «ассимиляции» – включению ребенком новых проблемных ситуаций в состав тех, с которыми он уже знаком, с помощью усвоенных и доступных схем поведения. Это действие, доминирующее, по мнению Ж. Пиаже, в процессе игры, позволяет ребенку овладевать миром и как бы «господствовать» над ним – см. илл. 41, Девочка с куклой (1960-е годы) [ЛА СЕА]. Тем самым мир предстает в глазах ребенка в преломлении его «внутреннего», его «Я», его «фантазии».

С аутизмом в теории Ж. Пиаже соотносится понятие эгоцентризма – состояние, которое он считает переходной ступенью от аутизма к ориентированному на внешнюю реальность логическому мышлению. Вместе с тем основные признаки эгоцентризма: невозможность стать на позицию другого, наделение вещей собственными побуждениями, незаинтересованность в сотрудничестве с другими людьми – очень близки к тем, которые другие исследователи считают характерными для аутизма. Приведем здесь фрагмент воспоминания об одном эпизоде детства Л. Б. Либединской, в котором эгоцентризм ребенка проявляется в желании получить в подарок куклу. «Мама вернулась из командировки в пять утра. Я знала, что она должна привезти мне подарок. Почему-то я была уверена, что она привезет огромную, в метр длиной куклу из папье-маше, изображающую туго спеленутого младенца – „пеленыша“. „Пеленыш“ продавался в маленькой нэпмановской лавчонке, множество которых располагалось в те годы внизу на Тверской улице. Когда я обнаружила, что кукла не привезена, мною овладело такое отчаяние, какого, верно, не испытывал Николай Романов, потеряв престол Российской империи. Но самодержец переносил свое падение молча, а я огласила комнату визгливым воплем, перешедшим в продолжительный и оглушительный рев. Меня успокаивали, предлагали попробовать лакированный торт из сбитых белков – „кукурузу“. Пытались влить в рот валериановые капли. Все было тщетно. Без „пеленыша“ солнце не светило. И тогда бабушка, надев пенсне и высокую, напоминающую цилиндр, черную бархатную шляпу, ни слова не говоря, исчезла из комнаты. Как потом выяснилось из ее рассказов, она отправилась к владельцу лавочки, который жил возле своего скромного торгового заведения. ‹…› Когда бабушка вернулась домой, я еще продолжала кричать, и маме оставалось только тихо сетовать на то, что так скоро окончилась командировка. „Пеленыш“ у меня в руках… Наверное, это было непедагогично – идти в магазин в шесть часов утра, будить старого человека и покупать куклу. Но как передать то счастье, которое испытывала я, держа в руках прохладное, пахнущее клеем и масляной краской тельце куклы? Я прижималась мокрой щекой к ее безразлично-жизнерадостному личику, целовала малиновые щеки и глазки неистовой голубизны. Как благодарна я бабушке за то, что она пренебрегла прописными истинами воспитания и доставила мне это счастье» [Либединская 1966, с. 18–21].

Илл. 41

«Аутичный» тип мировосприятия характерен не только для ранних стадий онтогенеза, но и для некоторых типов человеческой личности и для первобытного сознания в целом, то есть играет важную роль в филогенезе. Тип аутиста, описанный Э. Кречмером, вызывает ассоциации с механической куклой с ее угловато-прямолинейными движениями. Хотя именно с этим типом личности связываются наивысшие взлеты человеческого духа в его творческом (игровом по сути), иногда асоциальном проявлении. Закрытость по отношению к миру и некоторая внешняя «кукольность» [Типологическая модель 1998а, с. 229, «астенический тип»] сочетается с высокой одухотворенностью, интеллектуальной и творческой силой. Аутист, как и шизофреник, нередко склонен к раздвоению личности, к порождению столь характерного для детских «страшных историй» мира двойников, среди которых могут быть и куклы. Эти творческие фантазии в полной мере актуализуются в искусстве XX века (см. параграф «Кукла в литературных и художественных контекстах»).

Отметим, что не все исследователи используют для обозначения начального этапа развития человеческого сознания термин «аутизм». Так, с состоянием аутизма вполне соотносима выделенная Э. Нойманном стадия психического развития под названием «уроборос» (от греч. Oυροβορος „свернувшиеся в кольцо змея или дракон, кусающие свой хвост и сами себя порождающие“ – этот термин заимствован из алхимии), которая осмысляется «как круг и существование в круге» и «является символическим изображением стадии рассвета, показывающим как зарю человечества, так и раннюю стадию развития ребенка». «Истинность и реальность уробороса как символа, – утверждает Э. Нойманн, – имеют коллективную основу. Он соответствует эволюционной стадии, которая может быть „повторена“ в психической структуре каждого человеческого существа. Он функционирует как трансперсональный фактор, который соответствует психической стадии, предшествующей формированию Эго. ‹…› Зачаточный и все еще недоразвитый зародыш сознания Эго дремлет в совершенном круге и просыпается» [Нойманн 1998, с. 28–29].

Как болезненный синдром аутизм проявляется в виде явной необщительности, в стремлении уйти от контактов, жить в собственном мире [Никольская 1997, с. 11; Спиваковская 2000, с. 212]. Этот синдром обычно наблюдается в раннем детстве («ранний детский аутизм» – примерно с 2 до 5–6 лет) и с возрастом может постепенно сглаживаться, переходя во вторичные болезненные проявления: задержка психического развития, дезориентированность, непонимание ситуации, неловкость, негибкость, социальная наивность. Причем с годами неприспособленность в быту и несоциализированность становятся все более явными [Никольская 1997, с. 16, 18].

В качестве характерных особенностей аутичного ребенка обычно называют:

– низкую коммуникативную способность (трудности при установлении эмоциональных контактов как с близкими людьми, так и со сверстниками) и связанные с этим проблемы в развитии речи (особенно коммуникативных ее функций) и социализации;

– стереотипность и ритуализованность поведения, выражающаяся в стремлении к постоянному повтору усвоенных штампов в речи и поведении, болезненной приверженности к одним и тем же хорошо знакомым ситуациям и предметам и в ожесточенном сопротивлении любым попыткам что-либо изменить в устоявшемся порядке, постоянном страхе перед этими изменениями;

– проблемы с установлением самоидентификации: ребенок испытывает постоянные трудности при употреблении в речи личных местоимений и глаголов (называет себя «ты», «он», говорит о своих потребностях в безличной форме: «дать пить», «накрыть» и проч.) [Никольская 1997, с. 15–16].

Последние два признака помогают идентифицировать «аутичного» ребенка как «манипулятора» по классификации Э. Шострома. Как и «манипулятор», он предпочитает ритуализованные «игры» с очень жесткими правилами, обычно им самим же и устанавливаемыми и тщательно соблюдаемыми. При ближайшем рассмотрении выясняется, что эти «игры» лишены основного игрового признака – комбинаторности. По общему признанию они «монотонны и обеднены движением». В целом, по мнению отечественных исследователей этой проблемы, в случае детского аутизма необходимо говорить о нарушении всей «системы аффективной организации сознания и поведения, ее основных механизмов – переживаний и смыслов, определяющих взгляд человека на мир и способы взаимодействия с ним» [Никольская 1997, с. 29].

Илл. 42

Большинство психологов, обращавшихся к проблеме аутизма, особое внимание уделяли проблеме его преодоления. Собственно, именно черта, отделяющая возрастной период с преобладанием аутизма от периода его преодоления, и может считаться началом становления общественного («социального») начала в личности [Пиаже 1932, с. 95]. И именно кукла как особый культурный артефакт и важный игровой предмет выполняет в этом переходе особую роль, что используется в практиках «куклотерапии» – см. илл. 42, кадр из фильма «А как же Боб?» (1991).

Кукла как игровой предмет занимает существенное место в жизни ребенка. В процессе ее «освоения» игрок вырабатывает целую систему межличностных взаимоотношений, которые являются своеобразной игровой сублимацией его будущих функций в семье и обществе. В разных ситуациях и ролевых играх кукла выступает в роли дитяти и его родителя, хозяина и гостя, участника важнейших жизненных обрядов и ритуалов (прежде всего свадьбы и похорон) и исполнителя наиболее характерных для данного социума или актуальных для данного игрока общественных функций (от воина, пастуха и землепашца до врача, шофера и милиционера).

В контексте игры куклы выступают как «живые люди», при обращении с ними моделируются реальные взаимоотношения между родственниками, членами семьи, имитируются обиды и ссоры, практикуются поощрения и наказания. Тем самым игра с куклами вмещает в себя весь спектр реальных взаимоотношений между людьми и их эмоциональную составляющую. «Мальчики, старше нас, с нами не играли, у них были свои игры: они стругали стрелы, делали луки, стреляли в цель и кверху, делали суденки и корабли с парусами, пускали их по пруду, находящемуся в огороде Антипина, и занимались большею частью рыболовством. Если мы приставали к ним с расспросами, они, как старшие, звертывали нас, то есть теребили за волоса. Поэтому нашей братьи собиралось отдельно человек шесть, и так как у нас почему-то не было расположения играть в мячик или бабки, то большинство из нас играли в клетки и угощали друг друга разными кушаньями из глины. В куклы любили играть две девушки, и эти куклы представляли тоже живые существа, заменявшие собой бабушку или какого-нибудь родственника. Заберемся мы, бывало, летом в уголок за сараем, у огорода, для того, чтобы нас не тревожили старшие, и начнем играть. И делаем мы чашки, пирожки, крендельки и т. п. из глины, и угощаем друг дружку таким образом. Так же угощаются и лелеются куклы наши, которые в один день бывают и матушкой попадьей, и тетушкой, и сестричкой, и посторонней гостьей, и если кукла капризится, ее щиплют, снимают с нее платье и т. д.» [НКРЯ: Решетников 1864].

Кукла является очень важной личной вещью, поэтому лишение куклы – одно из распространенных и весьма суровых наказаний. «Дарья Александровна с своей стороны была в этот день в большом огорчении. Она ходила по комнате и сердито говорила стоявшей в углу и ревущей девочке: – И будешь стоять в углу весь день, и обедать будешь одна, и ни одной куклы не увидишь, и платья тебе нового не сошью, – говорила она, не зная уже, чем наказать ее. – Нет, это гадкая девочка! – обратилась она к Левину. – Откуда берутся у нее эти мерзкие наклонности?» [НКРЯ: Толстой 1878].

Обычно у играющих есть любимые и нелюбимые куклы. При этом предпочтение, отдаваемое тем или иным куклам, нередко связано с чисто утилитарно-игровыми их свойствами. Например, глиняные или деревянные куколки могли быть предметом вожделения, потому что они «умеют сидеть (или стоять)». «Они [=подружки] завидовали знаете чему? Что она стояла. Да, да, что она стояла. Вот…» [ЛА МИА, с. Пушкино Добрынинского р-на Воронежской обл]. В некоторых случаях предпочтение определяется внешним видом игрового предмета. «Ну, это даже не кукла была, она, я помню, называлась „презрением Кира“ почему-то. Она ко мне от девчонок как-то попала совершенно каким-то случайным образом. Она была вот, во-первых, из зелёно-оранжево-полосатой ткани и вот глистообразная какая-то: вот такой толщины – сантиметра два, и вот такой длины – сантиметров восемь-десять. И, значит, это был просто мешок, а здесь как крестовина пришита вот так свёрнутая в трубочку. Ну, вроде ткань вот так жесткая, поставленная, то есть как бы крест. А сверху было пришито такое же подобие вот этой вот сосиски, только коротенькая, голова – вот тоже в эту полосу. И были нарисованы брови черные, угольные. И две точки, как глаза. Вот что-то такое было. Да. Кира – я её так назвала. Кира, да. Я всех любила называть, вот это была Кира. И я не знаю, откуда она взялась, и как она ко мне попала. От кого-то из девчонок: то ли подарили, то ли, я не знаю, просто оставили. Может, от неё хотели избавиться, больно уж она мерзкая была. И вообще кукол-то было полно и в магазинах, и всюду – кому она нужна была? Ну, вот я помню – вот такая была кукла. Она всё-тки кукла, потому что какое-то было лицо. И она вообще как-то ни для чего не предназначалась. Её ни в какую игру нельзя было включить. Ну, инородная везде была, понимаешь? К нормальным куклам её не отнесёшь, к палочным, вроде, тоже…» [ЛА МИА, г. Новоанненский Волгоградской обл.].

Илл. 43

Некий аналог «Презренной Киры» есть в нашей коллекции – см. илл. 43 [ЛА МИА, д. Большие Озимки Инзенского р-на Ульяновской обл.]. Куколка, изготовленная в Поволжье в 1980-е годы, с большими пуговками-глазами, напоминающая сплёнутого младенца без рук и ног, но, тем не менее, облаченная во вполне традиционный взрослый наряд и изображающая «бабушку». Этот игровой предмет, по свидетельству ее обладательницы, несмотря на свой довольно непритязательный внешний вид был горячо любим и употреблялся во всех ролевых кукольных играх. В данном случае важное значение имеет тот факт, что куколка была специально сшита для девочки присматривавшей за ней в детстве женщиной, а потому отношение к ней во многом определялось взаимоотношениями между взрослым, изготовившим куклу, и ребенком, которому эта кукла предназначалась.

Очень эмоционально переживается детьми и повреждение или утрата любимой куклы. «Почти каждый год мой крестный отец дарил мне куклу. Она всегда называлась Машей, в честь его дочери, и была всегда так красива, что мне страшно было с ней играть: волосы у нее были настоящие, глаза открывались и закрывались, она коротко и гнусаво могла говорить: „мама, папа“, когда ее дергали за веревочки с синей и зеленой бисеринкой на конце. Руки у нее были такие же фарфоровые, как и голова, с розовыми ямочками на сгибах пальцев и на локтях. Как я ни берегла Машу, но мало-помалу пальцы ее отламывались, волосы редели и, наконец, и голова ее разбивалась. Я помню, как раз, играя вместе с Ильей одной из Маш, мы ее уронили и ее хорошенькая головка разбилась на бесконечное количество кусочков. Ничего не говоря, мы с Ильей только посмотрели друг на друга и оба громко и протяжно разревелись, уткнувшись головами в пол. Ханна пришла нас утешать, но долго мы не могли примириться с потерей нашей товарки. Мы привыкли к ней и успели ее полюбить» [НКРЯ: Сухотина-Толстая 1910–1950].

Игры с куклами и отношение к ним являются важной частью глубоко личных воспоминаний о детстве. Хорошим примером этого может послужить небольшой фрагмент воспоминаний М. К. Тенишевой о своем детстве: «У меня есть друг: кукла Катя, которой поверяются на ухо все тайны. Все говорят: Катя страшная, волос почти нет, нос подбит. Я не верю, это невозможно. Катя для меня красавица! Кроме Кати у меня много нарядных кукол, тех я не люблю. Раз с одной из них я вышла в сад, а там бабы метут аллеи. „Ах, барышня, какая у тебя цаца… Подари ее мне“. Я отдала. Другая баба пристала: „Дай ты и мне тоже цацочку“. Я сбегала за другой, и так пока всех не отдала – конечно, кроме Кати. ‹…› Хватились – кукол нет. Допрос… Гувернантка пошла к матери. Мать очень рассердилась, высекла» [Тенишева 2002, с. 5].

Все вышесказанное в полной мере относится и к зооморфным игрушкам – мишкам (Teddy bear), лошадкам, обезьянкам и т. п. Об этом свидетельствует эпизод из мемуаров Н. М. Гершензон-Чегодаевой, в котором она подробно описывает свои детские игры. «Чаще всего мы играли в мишек. Игры в куклы у нас не было, и хотя нам изредка дарили кукол, но мы их мало любили. В куклы я играла только с Поленькой, у нее. Зато мы без конца играли в мягких зверей, и здесь у нас была придумана интереснейшая игра, бывшая достоянием только нас двоих. Других детей мы в нее не пускали. Резиденцией наших мишек служил низкий, темно-коричневый шкафчик, стоявший у окна в детской. В нем было два этажа, служивших для зверей комнатами: наверху столовая и одновременно гостиная, а внизу – спальня. В верхнюю комнату было проведено электричество. ‹…› В верхнем этаже стоял обеденный стол, вокруг которого сидели звери; лежал вышитый коврик, стоял зеркальный шкаф, часы, на стенах висели картинки. Внизу располагались кровать и диван, на которых мишки вповалку укладывались спать, если нам только приходила охота их уложить. Это было довольно пестрое общество! Компания состояла из одних мальчиков-братьев, ведших самостоятельное существование. Старшим над ними был Большой Мишка. Мы определили для него предельный детский возраст – 12 лет, старше, нам казалось, сделать его невозможно – дальше начиналась уже беспредельность взрослого возраста. Этот мишка так же, как и двое из его младших братьев, тоже мишек – Степка и Маленький Мишка, был сшит из вырезного матерчатого листа, на который были нанесены раскрашенные в коричневый цвет рисунки частей медвежьего тела. Мы с увлечением шили их вместе с мамой. Самодельными были также две обезьянки – Аким и Мартын. Эти двое сшиты были по выкройке, приложенной к одному из номеров детского журнала „Маяк“, который мы получали. Сшили мы их из старых папиных брюк темно-серого цвета. На головах у них были голубые бархатные шапочки. Вместо глаз мы воткнули им булавки с черными фарфоровыми головками. Остальные братья были покупные игрушки. Белый Кот – сначала в черных лакированных сапогах, потом уже без сапог. Две обезьяны – прекрасные шимпанзе в шерсти и с выразительными желтыми глазами – Федор Тимофеевич (подарок дяди Шуры, полученный мною на одной из ёлок у них в доме) и Макар Иванович, в эти годы уже сильно потрепанный, с обновленной шапочкой на голове (синей вместо первоначальной красной). Я помню мамин рассказ о том, как был куплен Макар Иванович. Это было в начале нашего детства, когда Сережа был еще совсем маленьким. Возле нашего переулка на Арбате до самой революции существовал писчебумажный и игрушечный магазин „Надежда“, бывший нашим придворным магазином. Его содержали две пожилые девушки-сестры. Однажды Сережа увидел на витрине в „Надежде“ обезьянку и влюбился в нее. Его нельзя было оторвать от окна, он плакал и умолял купить ее. Дома он продолжал тосковать по обезьянке. Вскоре после того наступил какой-то праздник – Рождество или его рождение. Мама купила обезьянку и спрятала ее до этого дня, когда она была торжественно подарена Сереже. Это и был знаменитый Макар Иванович, кончивший свою жизнь в роли проказницы Нади, любимой игрушки моей маленькой Машурочки. Надя пропала вместе с другими вещами на нашей даче во время наступления немцев на Москву. Поистине неисповедимы судьбы не только людей, но и вещей! Имя было дано Макару Ивановичу по имени тех обезьянок, с которыми в годы нашего детства ходили по дворам черномазые люди. Этих мартышек почему-то часто звали так. Федор Тимофеевич получил свое наименование по гусю из „Каштанки“ Чехова. Далее шел Рыжий Мишка (он существует до сих пор), настоящий плюшевый медведь, очень хорошего качества. Этот тоже дожил до Маши. Десятым был маленький, жесткий мишка в шерсти, стоявший на четырех лапах, принадлежавший мне и называвшийся поэтому Мой Мишка. Это была основная компания. Братья имели несколько животных для езды. Прежде всего у них имелась белая овца на колесиках, прекрасная игрушка, также жившая очень долго. Затем два ослика – большой и маленький, – оба в шерсти. На подмогу бралась также с камина деревянная лошадка. Ездили мишки на розвальнях, в тарантасе, верхом. Была у них также большая красная жестяная лодка, в которую они помещались все сразу. В таком виде их однажды нарисовала цветными карандашами на память Лили. Этот рисунок, кажется, цел где-то до сих пор. У нас разыгрывалась богатейшая фантазия, когда мы играли в своих мишек. Чаще всего они отправлялись в путешествия по тропическим странам – в джунгли и т. д., переплывали реки, подвергались разнообразным опасностям и приключениям. Источником этих фантазий служили, конечно, прочитанные книги – рассказы Киплинга, романы Жюля Верна. Мы в самозабвении целыми часами ползали по полу, возя своих мишек, сооружали им пещеры, палатки, непроходимые дебри. Помню, как однажды мы окружили зеленой тканью ножки нашего стола в детской, спустили и привязали к одной из ножек лампу и устроили на нижней доске стола чудную пещеру, наполненную таинственным зеленым светом, где мишки укрывались от каких-то опасностей. Игра кончалась тем, что вся компания благополучно возвращалась в свою уютную квартирку и усаживалась вокруг столика в верхней комнате» [НКРЯ: Гершензон-Чегодаева 1952–1971].

Воспоминания о куклах, с которыми девочки часто играли в детстве, обычно связаны с очень яркими эмоционально-чувственными интимными переживаниями. При этом имеет значение цвет, форма, размер, материал, из которого сделана кукла, и даже исходящий от нее запах. «Вот папа сделал мне эту куколку из кедра. Кедр! Вот из кедра она была сделана. И, знаете, такой от неё аромат шел! Такой запах! Вы знаете, когда её я клала с собой, я засыпала… И, знаете, я вот эту вот куклу, которую мне отец выстругал из полена, я её принимала за голышика. Никакие платья на ней не держались – ну, что там на дереве может держаться, знаете? Я её за голышика, за голенького ребёночка считала. Вот так…» [ЛА МИА, с. Пушкино Добрынинского р-на Воронежской обл.].

По замечанию А. Н. Леонтьева, «ребенок предпочитает иметь дело со старой куклой», так как «воспринимает ее интимнее, ближе, чем новую». Тем самым «он как бы вкладывает в этот предмет свое игровое отношение к ней» [Леонтьев 1981, с. 493]. «„Ты только никому не говори: у меня есть старая резиновая Катька…“ – „…Я подарю тебе куклу!“ – „Не надо куклу! – серьезно возразила девочка. – Новая мне не нужна – я буду её стесняться! А Катька меня знает с пяти лет! Я к ней так привыкла!“» [Леонидова 1971, с. 64]. «Когда мне было 10 лет, ‹…› у меня был любимый пупсик. Мы его покупали в Киеве. Когда мы переехали в Шадринск и я пошла в первый класс, я его всегда носила с собой и потеряла. Я долго плакала потому, что здесь таких не было, а другого мне не надо было. Когда мне стало 15 лет, я увидела в магазине похожего и купила, хотя уже в куклы не играла» [Борисов 2008, с. 403].

«Игровое отношение», о котором говорит А. Н. Леонтьев, является, собственно, тем приращением значения, которое возникает в процессе игры и которое является внешним («дидактическим») смыслом игры [о разграничении «внешнего» и «внутреннего» в игре см.: Морозов, Слепцова 2006]. Иными словами, играя с куклой, ребенок непроизвольно нарабатывает некий опыт общения с внешним миром, позволяющий ему в дальнейшем стать более взрослым.

Илл. 44

Вот как описывает роль куклы в процессе собственного самоосознания Н. А. Бердяев: «Я никогда не чувствовал себя частью объективного мира и занимающим в нем какое-то место. Я переживал ядро моего „Я“ вне предстоящего мне объективного мира. Лишь на периферии я соприкасался с этим миром. Неукорененность в мире, который впоследствии в результате философской мысли я назвал объективированным, есть глубочайшая основа моего мироощущения. С детства я жил в мире, непохожем на окружающий, и я лишь притворялся, что участвую в жизни этого окружающего мира. Я защищался от мира, охраняя свою свободу. Я выразитель восстания личности против рода. И потому мне чуждо стремление к величию и славе, к силе и победе. С детства я много читал романов и драм, меньше стихов, и это лишь укрепило мое чувство пребывания в своем особом мире. Герои великих литературных произведений казались мне более реальными, чем окружающие люди. В детстве у меня была кукла, изображавшая офицера. Я наделил эту куклу качествами, которые мне нравились. Это мифотворческий процесс. Я очень рано в детстве читал „Войну и мир“, и незаметно кукла, которая называлась Андрей, перешла в князя Андрея Болконского. Получилась созданная мною биография существа, которое представлялось мне очень реальным, во всяком случае более реальным, чем мои товарищи по корпусу» [Бердяев 1990, с. 39–40].

Смысл сущности «Ты» – иррациональность и непознанность, а в ее крайней форме – непознаваемость. Философская трактовка этого факта выглядит так: «Данность Другого нельзя вывести ни из какого опыта очевидности, ее можно только признать как нечто неочевидное», поэтому «признание Другого рассматривается всегда в качестве учредительного действия» [Исаков 2010]. Но непознаваемое, как и все, скрытое мраком тайны, стремится к сакрализации, превращаясь в священное, божество или героя, которые «есть откровение всемогущей Самости, пребывающей внутри каждого из нас». Цель ее постижения хорошо сформулировал Д. Кэмпбелл: «Познай Это – и будешь Богом» [Кэмпбелл 1997, с. 312, 313].

Видимо, именно так можно схематично обрисовать механизм, благодаря которому столь незначительная и невзрачная вещь, как кукла, вдруг обретает невиданную силу, получая возможность воздействовать на людей и природные стихии.

Можно констатировать, что факт существования куклы в очень разных этнических и культурных средах на протяжении многих тысячелетий в качестве одной из самых популярных детских игрушек имеет фундаментальную психологическую подоплеку. Этот предмет играет чрезвычайно важную роль в процессе формирования личности ребенка, в процессе идентификации и осознания им собственного «Я» по отношению к Другому («Ты»). Кукла или ее аналоги являются универсальным средством выхода из состояния возрастного этапа «детского аутизма», который характеризуется предельным эгоцентризмом и сконцентрированностью ребенка на самом себе. Первым опытом такого рода манипуляций можно считать, например, распространенные в младенчестве манипулятивные и исследовательские игры со своим телом, которые подробно описаны еще З. Фрейдом.

Одним из способов общения ребенка с куклой является постоянный диалог с ней. Это один из важнейших игровых предметов, помогающих ребенку преодолевать первоначальную закрытость «психической самости», разворачивать вовне коммуникативные свойства собственного «Я», придавать им характер активного диалога с миром. При этом аналогом куклы может быть любой иной субъект, открытый для диалога, о чем свидетельствует, например, использование детьми в ролевых играх вместо кукол собственных пальцев или воображаемых персонажей. На визуализации этого эффекта во многом построен, например, фильм Терри Гиллиама «Страна приливов» («Tideland», 2005), который по многим своим мотивам сходен с «Алисой в стране чудес» Л. Кэррола – ср. ее киноверсию в интерпретации Яна Шванкмайера («Něco z Alenky», 1988), но выполнен в стиле мрачноватой антиутопии – см. илл. 44. Склонность детей к такого рода играм вполне согласуется с наивным «анимизмом», присущим детскому мышлению, склонностью одушевлять неживые предметы [Пиаже 1932, с. 372–373; Чередникова 2002, с. 93–95]. То есть можно говорить о неком «встроенном», врожденном механизме, позволяющем выстраивать диалогические отношения и формировать «Я» ребенка, даже если по тем или иным причинам его общение с другими людьми затруднено.

Важным этапом в выстраивании диалогических отношений с окружающим миром является осознание оппозиции «Я» – «Другое» и разграничение «Своего» и «Чужого» [Голубева 2000], где «Другое» и «Чужое» на определенном этапе выступает как непознанное и опасное и подвергается мифологизации и демонизации. Отсюда манипуляции с куклой в детских подшучиваниях, нацеленных на устрашение оппонента. Вот выдержка из мемуаров Софьи Ковалевской: «Даже вид разбитой куклы внушал мне страх; когда мне случалось уронить мою куклу, няня должна была подымать ее и докладывать мне, цела ли у нее голова; в противном случае она должна была уносить ее, не показывая мне. Я помню и теперь, как однажды Анюта, поймав меня одну без няни и желая подразнить меня, стала насильно совать мне на глаза восковую куклу, у которой из головы болтался вышибленный черный глаз, и довела меня этим до конвульсий» [Ковалевская 1989, с. 13–15].

Илл. 45

Интерпретация куклы как опасной вещи, соответствующей «ужасным» персонажам современной детской мифологии, воплощениям детских фобий – «красным (черным, белым) рукам и пятнам», «черным (желтым, белым) шторам и коврам», «пиковой даме» и т. д. [см.: Чередникова 1995; РШФ 1998; Лойтер 2001 и др.], встречается в «страшных историях» и страшилках. «Родители купили девочке стеклянную куклу, ну, и ночью все легли спать. А там кукла стояла. Потом она пошла. Спрыгнула с этого, ну, с комода и пошла к девочке. Она подошла к ней и убила её». Затем кукла убивает отца и мать девочки, спасается только ее брат, которому удается разбить куклу [Шевченко 1995, с. 219, № 111]. «Однажды мама легла спать ночью и потом на следующий день она заболела. И на следующий день стало всё хуже, хуже, хуже. И под конец совсем умерла. Потом дочка так же болела, болела, потом совсем умерла. ‹…› Потом старший брат-то в комнату пошел туда ночью и спрятался, чтоб последить, чё там происходит. И там какая-то куколка вышла и иголку впустила той девочке и начала пить кровь. Тут старший брат выскочил и мечом ее убил…» [Шевченко 1995, с. 219, № 112]. В этой функции может выступать также «статуэтка белой балерины» [Осорина 1990, с. 287] или скульптура [РШФ 1998, с. 101, № 105]. Такие интерпретации куклы восходят как к традиционным представлениям о ней как своеобразной инкарнации нечистой силы [Логиновский 1904, с. 26; см. также: Лойтер 1996, с. 91–99], так и к ее интерпретациям в современной массовой культуре, прежде всего в кинематографе – см. илл. 45, демоническая кукла Чаки, кадр из фильма «Детская игра» (1988), и илл. 46, кукла-убийца, кадр из фильма «Кровавые куклы» (1999).

Иногда кукла является ипостасью людоеда. «Девочке подарили куклу. Она играла с ней, играла, играла. Потом эта кукла укусила руку ей. Потом вторую. Потом ногу. Потом вторую ногу. Потом всю съела её. Потом мама начала её разбирать… Она съела маму. И так же остальных съела. Остался только один дедушка. Дедушка приехал и вызвал милицию. Милиция приехала, разобрала эту куклу. Оказывается, там был человек-людоед. И он ел их» [Шевченко 1995, с. 219, № 113]. Аналогичные функции приписываются персонажам в детской магии «вызываний» [Топорков 1998, с. 15–55].

Илл. 46

Именно демонизацией «Другого» и «Чужого» объясняется тот факт, что дети часто боятся прямого взгляда и выкалывают глаза людей на рисунках и фотографиях [Чередникова 1995, с. 72, 80–82]. В этом же ряду немотивированные с первого взгляда случаи выковыривания детьми глаз у современных игровых кукол [ЛА МИА, с. Первомайское Инзенского р-на Ульяновской обл.]. Отметим в этой связи, что нормальный ребенок в «аутичный» период своего развития, равно как аутичный ребенок (если только картина аутизма не осложняется врожденными речевыми патологиями), как правило монологичен. Аутист «не сосредоточивается на обращенной к нему речи, она не является инструментом организации его поведения» [Никольская 1997, с. 23]. Более того, для него тягостна сама ситуация общения, а иногда и любые коммуникативные акты: обращенная к нему жестикуляция, мимика и даже взгляд.

У людей на рисунках аутичных детей обычно отсутствуют глаза. Это особенно показательно, если учесть тот факт, что у традиционных кукол разных народов часто также нет глаз. ГЛ. Дайн объясняет этот факт тем, что «кукла без лица считалась предметом неодушевлённым, недоступным для вселения в него злых сил и, значит, безвредным для ребенка», а следовательно «в безликости отразилась прежде всего обережная функция куклы» [Дайн 1981, с. 40]. Действительно, в традиционной культуре прямой взгляд нередко считался вредоносным, способным привести к сглазу [Афанасьев 1994, т. 1, с. 172–175]. Отсюда различные действия, направленные на нейтрализацию «злого взгляда» [Левкиевская 2002, с. 85–94], что восходит к поверьям об убивающих взглядом мифологических существах [Афанасьев 1994, т. 1. 170–172; Власова 1998, с. 58; и др.]. «Раньше вот глаз никогда у кукол не делали. Ежели куклу вот начнёт таскать, мёртвое существо, что вот ежели глаза сделают, дак вот кого-нибудь выглядит, дак вот в этой семье кто-нибудь умрёт. Дак вот глаз никогда вот не делали у кукол. ‹…› А вот у бабушки Дуни был кот сделан, дак ведь тоже без глаз. Помню, был набит соломой или чем. Она сама, наверно, сделала. А можот, уж еённая мать, не знаю. Соломенный – и тоже без глаз…» [ЛА СИС, д. Телибаново Вологодского р-на Вологодской обл.]. Глаза, в свою очередь, считались вместилищем души – ср. представление о том, что покойник теряет зрение на сороковой день, то есть именно тогда, когда тело покидает душа [Толстой 1995б, с. 501, Македония, Прилеп; Седакова 2004, с. 66–67; и др.]. Как показал Н. И. Толстой, это имеет отношение к теме «зрячих» и «слепых» покойников [Толстой 1990, с. 47–67; Толстой 1995в, с. 185–205].

Среди страшилок, воплощающих типичные детские фобии, встречаются также рассказы о превращении демоническим существом детей в кукол, которыми затем можно беспрепятственно манипулировать. Например, злая ведьма помещала таких детей-куколок под клавиши рояля, «и когда нажимали на эту клавишу, то автоматически нажимали на этого ребёночка, который под ней находился. И ему было больно, и он стонал в том тоне, которым была эта нота. И поэтому звук получался такой необыкновенно красивый» [Фольклорные сокровища 2001, с. 162–163].

Если вернуться к интерпретации вышеизложенных фактов, то можно предположить, что не случайно, по-видимому, синдром раннего детс кого аутизма встречается у мальчиков в три-четыре раза чаще, чем у девочек [Никольская 1997, с. 17], для которых наиболее характерным игровым предметом является кукла [Игра 2003, с. 35]. Хотя представление о том, что мальчики в куклы не играют, не совсем верно – см. илл. 47, девочка и мальчик с игровыми куклами (1960-е годы) [ЛА МИА, с. Парфеньево Костромской обл].

Илл. 47

Участие мальчиков в такого рода играх фиксировали многие исследователи (см. также «Кукла в контексте детских игровых практик»).

Причем игры мальчиков с куклами могут быть этноспецифичными. Н. Миллер, говоря об играх с куклами мальчиков на Маркизских островах, указывает, что у маленьких девочек нет кукол и нет привычки играть «в младенцев». Предложенные детям деревянные куколки были приняты только мальчиками, которые стали играть с ними – баюкать их, напевая колыбельные песни «по примеру своих отцов, которые очень нежны со своими детьми» [Miller 1928, р. 141].

Свидетельства о таких играх можно найти и в различных документальных и литературных источниках. Например, Евгений Шварц вспоминает о своем детстве: «У девочек в комнате стояла этажерка, каждый этаж которой был превращен в комнату, – там жили куклы. Я обожал играть в куклы, но всячески скрывал эту постыдную для мальчика страсть. И вот я вертелся вокруг этажерки и ждал нетерпеливо, когда девочек позовут завтракать или обедать. И когда желанный миг наступал, то бросался к этажерке и принимался играть наскоро, вздрагивая и оглядываясь при каждом шорохе. Мама знала об этой моей страсти, посмеивалась надо мной, но не выдавала меня» [Шварц, Детство]. Лев Троцкий в своих мемуарах упоминает, что он играл в самодельные куклы с младшей сестрой: «Куклы казались необыкновенными, я помню их и сейчас. ‹…› На этом диване, обложенном фанерой под красное дерево, я сидел за чаем, за обедом, за ужином, играл с сестрой в куклы, а позже и читал» [НКРЯ: Троцкий 1929–1933]. В. Ф. Ходасевич, вспоминая о В. В. Гофмане, отмечает, что тот «любил играть в куклы с сестрами и в эти игры вносил элемент фантастический. ‹…› О кукле же, когда ему было лет шесть или семь, написал он и первые стихи свои» [НКРЯ: Ходасевич 1917]. Владимир Войнович также упоминает о любимой кукле своего детства: «Из жизни в Сталинабаде я вывез постепенно угасающее воспоминание о няньке тете Зине и тряпичной кукле, названной в ее честь тоже Зиной. ‹…› Эта кукла была, насколько я помню, моей последней в жизни игрушкой и второй куклой. Эту куклу я назвал, конечно, Зиной. И очень ею дорожил» [НКРЯ: Войнович 1999].

Илл. 48

Конечно, не стоит забывать и о существовании специфических «мальчиковых» игровых зоо– и антропоморфных предметов: мишек, лошадок, солдатиков и современных терминаторов, андроидов, черепашек ниндзя и проч. – илл. 48, О. Глатц. Мальчик с куклой (1926).

Вместе с тем существует немало свидетельств о девочках, которые в детстве пренебрегали играми в куклы. Например, Марина Цветаева в своем дневнике вспоминала: «В детстве я всегда рвалась от детей к взрослым, 4-х лет от игр – к книгам. Не любила – стеснялась и презирала – кукол» [НКРЯ: Цветаева 1917–1941]. А вот более современный пример от Натальи Скляровой: «По части хулиганства ожидания родителей вполне оправдала: кукол, кулички, дочки-матери, все девчоночьи игры, как и самих девчонок, презирала. ‹…› Своих кукол я выносила во двор и отдавала девчонкам – они в них и играли» [НКРЯ: Склярова 2002].

В этом контексте достаточно показателен и тот факт, что не игравшие в детстве в куклы девочки впоследствии нередко выполняют «мужские» роли. Одна из наших собеседниц из г. Каргополя, сирота, с детства жившая в доме дяди и значительную часть своей жизни посвятившая пастушеству, признается: «У меня [=в семье] всё были парни. Девок у меня не было… Ну, вот. Дак вот у них [=у дяди] девки были, дак оне уж, как я пришла к ним, девки все были старые. Ну, вот. Я была уж самаа последняя, молодая. Ну, вот. А мне-ка дак было не до кукол. Мне-ка, бывало, сестра пошлёт [работать] – я вот как меньшая, дак. Дак и мне-ка вон не надо буде куклы. Вот и всё…» [ЛА МИА, д. Воробьиха Каргопольского р-на Архангельской обл.].

Кукла как один из основных предметов в ролевых играх детей выполняет чрезвычайно важные функции в освоении ребенком окружающего мира, в первую очередь социальных ролей и морально-нравственных установок. Кукла, воображаемая или реальная, выступает в двойственной роли: носителя детских фобий и инструмента их преодоления. Гендерные различия в игровых предпочтениях в некоторых этнокультурных средах ограничивают возможности использования куклы как игрового предмета у мальчиков, что может служить причиной особенностей психического развития и формирования личности детей разного пола (ср., например, подтверждаемую статистикой большую склонность к аутизму у мальчиков). Вместе с тем существуют культурные механизмы компенсации подобных различий. В частности, к ним можно отнести употребление специальных антропоморфных игрушек, предназначенных для мальчиков (от мишек Тедди до солдатиков и черепашек-ниндзя), которые в обиходе тоже нередко называют куклами, однако в нормативном употреблении (что отражают словари) отличают от них, именно потому что мальчики по определению не могут играть в куклы.

Рассмотренные в предыдущем разделе функции куклы связаны с ее ролью в мифологии и обрядово-ритуальной практике лишь опосредованно. Психологические мотивы, вызывающие потребность в визуализации и материализации «Другого», в создании своеобразного alter ego в обличии вещи, объединяют куклу с рядом других вещей. В частности, с мелкой пластикой древности и антропоморфными наскальными изображениями. У этих вещей есть еще одно общее свойство: они часто подвергаются фетишизации [Новик 1998, с. 79–97]. По представлениям их обладателей, эти вещи наделены сверхъестественной магической силой благодаря обитающим в них или действующим через их посредство демонам или духам [Тайлор 1989, с. 331; Токарев 1964, с. 142], как это происходит, например в случае куколок символизирующих духов защитников и помощников шаманов – см. илл. 49, шаманские куколки с берестяным коробом для их хранения (1888) [Styles 1997, p. 18, photo. 9, ханты; см. также цв. вкл. 4].

Антропоморфные фетиши известны с глубокой древности. Например, в мистериях Осириса важную роль играл ритуальный столб Джед – «фетиш Осириса, т. е. сам Осирис. Пока столб на земле, Осирис мертв; когда он поднят, Осирис возвращается к жизни. В определенных храмовых церемониях с этим столбом обращаются как с настоящей статуей: на нем нарисованы глаза, к нему приделаны держащие скипетр руки, он одет, на его верхушке находится корона, точно так, словно это действительно статуя бога» [Нажель 1997, с. 188; см. еще: Рак 2000, с. 102, илл. 88, 89].

Илл. 49

Поскольку изображение в древних культурах осмысляется как точная копия оригинала (ср. древнеегипетский Ка), обладание изображением и магическое воздействие на него дает возможность управлять самим человеком (демоном, божеством) или его сущностью. Иногда предпринимаются непосредственные физические манипуляции с куклой, призванные стимулировать активность ее двойника. Так, селькупы наказывали (били, лишали пищи, одежды и даже выбрасывали) кукол чорга, изображавших духов-хранителей, если последние плохо заботились о своих подопечных, например, не помогали им на охоте [Пелих 1980, с. 68–69]. Подобные практики характерны и для магических культов вуду, которые до настоящего времени существуют не только в «материнских» африканских и карибских культурах, но и в современных американских и европейских мегаполисах – см. илл. 50, кукла вуду в современных практиках, кадр из фильма «Иствикские Ведьмы» (1987).

Диего де Ланда, описывая домашний быт индейцев Юкатана, отмечает, что «они имели столько идолов, что им даже не хватало для них богов; поэтому не было животных или рептилий, статуй которых они не делали бы, и все их делали наподобие своих богов и богинь. У них были некоторые идолы из камня, но очень мало, другие [делались] из дерева и небольшого размера, хотя не такого, как из глины. Идолы из дерева уважались настолько, что они наследовались и потому считались главным в наследстве. Идолов из металла они не имели, потому что прежде металла не было. Они хорошо знали, что идолы были вещами мирскими, мертвыми и без божества, но их почитали за то, что они изображали [курсив наш – И. М.], и поэтому их делали со столькими церемониями, особенно идолов из дерева» [Диего де Ланда 1994, с. 153].

Илл. 50

У народов Сибири кукла нередко считается опасной, потому что является символической репрезентацией души умершего человека [Новик 1984, с. 178–180]. При небольших камланиях, проводившихся обычно в жилых чумах, катангские эвенки вырезали из лиственницы антропоморфные фигуры хомокон для галереи дарпе, считая, что они изображают духов предков в верхнем мире. Для галереи онанг в специальных шаманских чумах (нымнгандяк, шевэнчэдэк), где проводились камлания только под руководством самых могущественных шаманов, помещались антропоморфные изображения из гнилушек (мукденды, хавоны), которые символизировали души умерших шаманов [Ямпольская 1990, с. 127, 131].

У русских куколки также могут рассматриваться как воплощения душ умерших (см. еще «Проводы в дальний путь»). По свидетельству из Смоленской обл., однажды мать с ребенком шла на кладбище в Радуницу, и девочка увидела на елке кукол. Это, по мнению рассказчицы, были покойники, которые встречали тех, кто пришел их поминать [Время и календарь 1999, с. 150].

У алтайцев было принято задабривать духов гор, которые должны были ниспослать удачу на охоте. Чаще всего это были дочери горы Абукан: их изображали в виде двух-трех объемных обнаженных антропоморфных фигурок из войлока или дерева с обозначенными признаками пола и прикрепляли к куску желтой ткани с пришитыми к ней белой и красной лентами. К этим фигуркам обращались с различными просьбами и приносили им жертвы [Иванов 1979, с. 72–75].

Один из типов мелкой пластики йорубов – ибеджи – представляет собой деревянные статуэтки, изготавливавшиеся в случае смерти одного из близнецов. Они воспринимались как фетиши: их «регулярно мыли, кормили и одевали, а нередко сберегали одну и ту же фигурку на протяжении многих лет, по крайней мере при жизни ее реального двойника» [Григорович 1977, с. 60–62, рис. 17–19].

Фетишами являлись и куколки, изготавливавшиеся при рождении близнецов у многих народов Сибири – этот обычай распространен у орочей, нанайцев, ульчей [Березницкий 1999, с. 94; Смоляк 1974, с. 41–49, 86]. У орочей «после рождения близнецов их отец или старики из числа родственников делали из дерева (обычно из березы) так называемые адау сэвэ – изображения близнецов и их матери, с указанием признаков пола. Адау сэвэ укладывали в берестяную коробочку, хранили в укромном месте до самой смерти матери близнецов и клали потом к ней в могилу» [Березницкий 1999, с. 94]. Здесь ярко проявляется влияние изготавливаемых с ритуальными целями кукол на человеческую жизнь и судьбу.

Еще один яркий пример – магические зоо– и антропоморфные фигурки-онгоны народов Сибири и Дальнего Востока [Зеленин 1936]. Они могли изготавливаться по различным поводам: например, в честь рождения ребенка (как оберег) и при лечении болезней. А. Б. Островский описывает лечебный онгон нивхов (от внутренней болезни, когда «нутро кипит») в виде небольшой антропоморфной деревянной фигурки, укрепленной на спине птицы. У фигурки «всадника», прикрытой сзади «накидкой» из длинных стружек, округлая голова в капюшоне; руки сложены на груди, образуя у корпуса «неглубокий сосуд-корытце»; на месте горла и между ног – глубокие, но не сквозные отверстия. «Всадник» укреплен на рельефном изображении змеи, голова которой расположена на середине змееподобной головы птицы – см. илл. 51 [Островский 1997, с. 248–249, рис. 32, 33].

Илл. 51

Отверстия в данном случае, скорее всего, выполняют ту же функцию, что и в других вотивных фигурках и фетишах: в них закладывают «знаки болезни» (например, выделения больного, его волосы, ногти, кровь). Скажем, у зулусов, чтобы избавиться от посещений мертвеца, необходимо зарыть его дух – «итонго». «Колдун загоняет его в луковицу одного туземного растения, проделав сбоку ее отверстие, в которое вливается ночная слюна [страдающей от визитов умершего мужа женщины] и лекарство. Отверстие в луковице он затыкает пробкой, а луковицу снова сажает в землю» [Тайлор 1989, с. 333]. По-видимому, подобные манипуляции проделывались и с фигуркой онгона. Сложенные в виде «корытца» руки, как и в других подобных случаях, предназначались для принесения небольших умилостивительных жертв и возлияний. Конструкция данного онгона аналогична антропоморфным культовым статуэткам и фигуркам-фетишам других народов, изображающим сидящего (реже – стоящего) человека со сложенными на груди руками, нередко сжимающего в руках чашу или кубок [Мириманов 1986, илл. 212, 213, 217, 232, 358, 367, 368, 498, 500].

Предметы-фетиши у разных народов мира часто имеют антропоморфный облик и соотносятся с персонами почитаемых духов (в том числе духов предков) или божеств или служат местом их обитания. Сакрализация «копии» персоны или места ее обитания предполагает наличие специальных церемоний почитания и умилостивления, связанных с данными антропоморфными изображениями, а в ряде случаев и развития культовых практик, включающих в себя жертвоприношения. Фетишизация антропоморфных предметов и изображений является одной из главных причин возникновения на их основе сакральной скульптуры, пластики и живописи.

Антропоморфная фигурка (статуэтка или кукла) может выступать медиатором между миром профанным и миром сакральным, миром живых и миром мертвых. Ярким примером подобного ее осмысления являются статуэтки минзерех у народа менде (Сьерра-Леоне), которые использовались в обрядах общества прорицательниц – ясси. Находившаяся в трансе жрица держала в руках статуэтку, которая отвечала на задаваемые вопросы наклонами головы [Мириманов 1986, с. 89, илл. 177]. Функции посредников выполняли и терракотовые фигурки, приносившиеся в древности в качестве вотив-ных жертв. К ним относятся, например, статуэтки женщин, различных животных, а также лесных демонов (Пана, сатиров), обнаруженные в одной из «пещер нимф» вблизи от Коринфа. Хотя предназначение их и не совсем ясно, считается, что изображения беременных женщин приносились нимфам в дар от нуждавшихся в помощи при деторождении [Нильссон 1998, с. 21]. Подобные вотивные дары и жертвы широко практиковались у этрусков: в святилища приносили изображения больных частей тела и внутренних органов (см. илл. 67), а также фигурки и поясные скульптурные или рисованные портреты заболевших с просьбой об исцелении [Наговицын 2000, с. 167, илл. на с. 167]. У индейцев майя во время родов под кровать клали изображение Иш Ч“ ель, покровительницы рожениц. Фигурки различных божеств клали также в могилу [Диего де Ланда 1994, с. 162, 163].

Илл. 52

У орочей перед сезоном охоты приносили в жертву духу-хозяину зверей (тигру) собаку, затем две палочки с вырезанными на них человеческими лицами (их называли «деревянные языки») смазывали кровью жертвенной собаки и таким образом передавали просьбу об удаче на промысле [Штернберг 1933, с. 439–440; Березницкий 1999, с. 103]. Аналогичные функции имели заструганные особым образом деревянные палочки инау у айнов, которые, по мнению Л. Я. Штернберга, являлись «деревянным человеком, оратором или посредником между богами (камуи) и людьми, душа которого обладала способностью быстро и красноречиво сообщать божествам о потребностях человека» при помощи специальных стружек-«языков», вырезавшихся на инау ножом [Штернберг 1933, с. 622–626]. Существовало несколько разновидностей этих ритуальных артефактов, предназначенных для разных целей. Например, изображенная на илл. 52 тэхорокакэп инау употреблялась в обрядах почитания предков и при жертвоприношениях божествам [Спеваковский 1988, с. 104].

У алтайцев специальные набивные куколки из коричневой материи или кумача (от двух до девяти штук) прикреплялись к задней части одежды шамана (маньяк, мандьяк, манчжак). Рядом с ними иногда пришивалась их одежда («шуба») в виде кусочка ткани, напоминавшего по форме летящую птицу. Эти фигурки символизировали «девять дочерей Ульгеня», «небесных дев», повелителей хорошей погоды и играли роль посредников между Ульгенем и шаманом, способствуя последнему во время его «путешествий по небу» [Иванов 1979, с. 81]. У кетов шаманами использовались деревянные антропоморфные фигурки с прикрепленными к ним медными птичками, которые, согласно распространенным верованиям, должны были приводить душу шамана во время камлания в места пребывания душ предков [Иванов 1970, с. 130].Типичные фигурки духов-помощников шамана – см. илл. 53, ульчи и цв. вкл. 4, нанайцы [Смоляк 1991, с. 95, рис. 9 и цв. вкл.].

Илл. 53

Медиаторами между людьми и духами являлись также куколки, изготавливавшиеся у орочей при рождении близнецов, поскольку считалось, что отцом одного из близнецов является дух-тайги или дух-хозяин зверей – медведь. Поэтому эти куколки доставали во время медвежьего праздника для кормления [Березницкий 1999, с. 94–96].

У горных таджиков перед началом обжига посуды изготовлялись две куклы-«женщины» (или «женщина» и «мужчина»), которые во время обжига помещались неподалеку от огня. Рядом с ними по обеим сторонам садились пожилые, уважаемые женщины, которые разговаривали с куклами и кормили их из специальной посуды. По окончании обжига кукол прятали в «чистом» месте дома, а затем хоронили на кладбище [Пещерова 1929, с. 37].

Употребление куколок как вещей-медиаторов и вещей-заместителей широко засвидетельствовано в народной медицине. У узбеков Самарканда простейшие куколки-крестовины из двух прутьев с тряпичной головой изготавливали матери больных коклюшем детей и оставляли на кладбище после исполнения молитвы хазрету (святому) Джелаль-эт-дину, во время чего больной должен был выпить воду, налитую в углубление в мраморной намогильной плите [Ботякова 1995, с. 168]. Таджики и узбеки Ферганы и Кашгара в аналогичном случае делали кукол в синей одежде, относили их на мазар и ставили перед ними в глиняных чашках еду – обычно гороховую похлебку со свеклой [Пещерова 1957, с. 87]. Удмурты применяли в лечебной магии (обряды «бросания или похорон куклы» – мунё куштон или мунё ватон) куколки «мужчины» и «женщины» в виде небольшой (с четверть длиной) осиновой палочки с расщепленным концом, в который защеплялась копеечная монета и кусочек мяса жертвенного животного (утки или ласки), обернутой сверху красным ситцем [Верещагин 1889, с. 39, 40, 91; Максимов 1925, с. 86–90].

Применение кукол в качестве предметов-заместителей в лечебных магических практиках может иметь разные мотивации. У узбеков Дербента куклы, использовавшиеся в детских играх, могли зарываться в могилу в случае болезни кого-либо из близких умершего. Покойник, согласно поверьям, требует к себе заболевшего, поэтому вместо нее подкладывали куклу [Ботякова 1995, с. 169]. С обрядом мунё куштон связано поверье, что женщину поражает болезнью та кукла, с которой она играла, будучи девочкой [Верещагин 1889, с. 40]. В этой связи можно отметить, что у тюркских и монгольских народов (например, у алтайцев) тряпичные куклы считались воплощением духов-предков женщин и передавались по наследству по женской линии [Иванов, 1979; МС 1991, с. 634, ст. «Эмегельджи»]. Роль куклы в приданом и ее воздействие на плодородие невесты хорошо отражена в обрядности многих народов Дальнего Востока [см., например: Богораз-Тан 1934, с. 49].

Описанные выше случаи позволяют сделать вывод, что важнейшей функцией обрядовых кукол и антропоморфных фигурок-фетишей является установление связи между миром людей и миром богов, между профанным и сакральным. Будучи посредником, кукла одновременно выступает как представитель этих двух миров. Поэтому с ней могут обращаться двояко. В обрядовой ситуации это высоко ценимый сакральный артефакт, а вне ее он, как и обычная вещь, может быть подвергнут разрушению или уничтожению. Коммуникативные функции куклы на уровне акционального кода выражаются в различных действиях, символизирующих ее отправку и путешествие в мир иной: от захоронения до сжигания или помещения ее в особые сакральные локусы, которые нередко превращаются в специальные хранилища такого рода фигурок. Кроме того, коммуникативные функции обрядовых кукол могут обозначаться специальными атрибутами, вроде «языков» айнских куколок инау. Существуют также межпоколенные способы коммуникации, когда передача ценной сакральной информации, воплощенной в обрядовых куколках, развернута в истории и осуществляется путем передачи этого предмета от матери к дочери.

Антропо– или зооморфные куколки нередко представляют собой своеобразные заместительные жертвы. Так, по свидетельству Геродота, египтяне-бедняки вместо настоящей свиньи «вылепливают фигурки свиней из пшеничного теста, пекут их и приносят в жертву» Исиде [Рак 2000, с. 301]. Индейцы майя во время праздника в честь бога Яш Коках Мут приносили в жертву головы индюков, хлеб, напитки из кукурузы и сделанных из глины собак с хлебом на спине, с которыми старухи совершали ритуальный танец [Диего де Ланда 1994, с. 172].

У кетов обитающий в доме покровитель и охранитель дома, семьи, очага, помощник человека в борьбе с бедами, болезнями, злыми духами, алэл, имел предметное воплощение в виде деревянной фигурки человека, одетого в звериные шкурки или в тряпки – см. илл. 54, дух-покровитель дома «алэл» [Иванов 1970, с. 129, рис. 115, кеты].

Илл. 54

Изображение алэла тщательно хранилось и переходило из одного поколения в другое, так как считалось, что если преемственность поколений будет нарушена, дух покинет свое изображение. Как правило, алэл исполнял многие функции: охранял домашний очаг, помогал в домашних делах, ухаживал за детьми, предсказывал будущее, в том числе приближение чьей-либо смерти. Известны также примеры специализированных алэлов, например, алэл против мышей или алэл против болезней. Все домашние алэлы рассматривались как вполне материальные по своей природе существа женского пола, действовавшие в основном по ночам. Поэтому на ночь обитатели дома оставляли пищу перед их изображениями в задней половине чума, за очагом [Иванов 1970, с. 127; Алексеенко 1971, с. 33; МНМ 1987, с. 644]. У кумандинцев фигурки духов-охранителей дома ургенези (шалыгов) делали парными: одна из них изображала мужа, другая – жену. Эту пару куколок прикрепляли к передней стене дома, если кто-то в семье заболевал, их окропляли брагой [Иванов 1979, с. 24]. Шалыги могли выполнять также функции духов-покровителей охоты – см. илл. 55 [Иванов 1979, с. 27, рис. 23].

Илл. 55

Обережная функция антропоморфных фигурок, непосредственно связанная с их фетишизацией, проявляется, например, в обычае вывешивать над дверью вниз головой тряпичные куколки, чтобы уберечься от «богинки» [Виноградова 2000, с. 54]. Нередко такие куколки замуровывались в фундамент или в стену здания при строительстве. И. Эренбург вспоминает, что когда в 1934 г. во время путешествия по Русскому Северу он был в Архангельске, «там с величайшими усилиями взрывали здание таможни петровского времени. В стене нашли ларец, а в ларце деревянную Венеру. „Куклу“ сломали» [Эренбург 1967, с. 46]. В поздних интерпретациях куколку или иные предметы строители помещают в кладку, чтобы отомстить или навредить хозяину, например, за недостаточно щедрое вознаграждение. У чувашей во время моления, посвященного созреванию и уборке яровых, а также приплоду скота «пысак учук» («ман учук», «чукдуртри»), проводившегося раз в девять лет, на месте моления (обычно на чистой и ровной лужайке, ни в коем случае не на киреметище) оставляли куклы и монеты, которые строго возбранялось уносить с этого места «под страхом сильно захворать» [Салмин 1994, с. 25; Салмин 2007, с. 80]. В качестве типологической параллели можно указать на обычай вывешивать аналогичные куколки, посвященные божествам-покровителям ларам, в семейных святилищах римлян, возводившихся обычно на перекрестках дорог. Причем если куклы символизировали глав семейства, то от рабов вывешивались шерстяные шарики [МС 1991, с. 312, ст. «Лары»].

Деревянные плоскостные и объемные фигурки тайгам или шалыг у шорцев, проживавших на р. Кондома, изображали мифических лесных дев, от отношения которых к охотникам зависел успех в охоте. Поэтому, собираясь на охоту, фигурки тайгам или шалыг обязательно угощали кашей и аракой [Иванов 1979, с. 13–14].

Как и в мифологии, в ритуально-обрядовых практиках кукла нередко выступает как прообраз человека. Так, у туркменов, если в семье ждали рождения девочки, то пожилая родственница матери будущего ребенка изготавливала куколку, ничем не отличавшуюся от обычных игровых. После появления девочки на свет куклу отдавали детям [Ботякова 1995, с. 169]. У манси, как только женщина обнаруживает признаки беременности (по-мансийски поойтыс, букв. „прекратилось что-то“), она начинает соблюдать строго определенные правила поведения. Так, например, на 4–5 месяце беременности она должна иметь соос – изображение в виде маленькой куклы женского пола величиной с большой палец, сделанное из высушенной мягкой чаги – который делает сама будущая мать, если умеет, или какая-то другая женщина (не шаманка), специалист по изготовлению, у которой легкая рука. Приготовление соос“ а происходит в тайне от посторонних и сопровождается угощением. Делающая соос периодически сопровождает свою работу причитанием, угощением со стороны матери, обрядовым освящением делаемой ею куклы. Приготовленный соос обязательно украшается: на шею надевают бусы из бисера, сзади прикрепляют косы. Посредине туловища куклу опоясывают ленточкой, концы которой висят сзади. За концы этой ленточки куклу берут в руки, когда бывает необходимость, и тогда она занимает висячее положение. Соос предназначается для сяянь (букв. «мать») – духа в виде старой женщины, которая, по поверьям, посылает людям детей, помогает в родах и обеспечивает связь между женщиной (будущей матерью) и сяянь. Если женщина имеет соос, то ребенок будет не очень большой и рожать будет легче. Соос хранится в нарядном мешочке (тучаньге), украшенном бусами, орнаментом, кистями из накрашенной замши и завернутом в красивый платок, мягкую шкурку зверька. В нем хранятся принадлежности для шитья. Впоследствии платок дарится духу сяянь [Ромбандеева 1993, с. 91–92].

Хотя у русских факты фетишизации куклы явление достаточно редкое, это архаическое свойство еще продолжает проявляться в народных верованиях, а иногда и в обрядово-магической практике. Так, в Калужской губ. считалось, что «куклу видеть во сне или кто даст ее – к лучшему, к деньгам или к исполнению желаемого» [Чернышев 1901, с. 21, № 32]. По сообщению О. К. Бартельс, в Вознесенском монастыре в Смоленске крестьянским женщинам, желающим иметь детей, дают подержать на руки деревяннную фигуру ангела, которую выносят на всеобщее обозрение только на Вознесение. Пока женщина слегка раскачивает ее на руках, монахиня читает молитву. «Кто желает иметь сыновей, тот жертвует изображению мужскую одежду, которую и набрасывает на фигуру, облаченную в парчовое одеяние; кто желает иметь девочек, жертвует одежду женскую» [Bartels 1907, s. 160–163]. В. Н. Харузина, приводящая эту информацию, ссылается в качестве подтверждения на сведения Е. Р. Романова о том, что деревянная раскрашенная фигура ангела величиной примерно 35 см действительно во время молебна «пропускалась у женщин под сорочкой по телу, начиная от воротника сверху вниз. Лет десять всё это делалось открыто, но потом ангела спрятали и теперь молебны служат лишь осторожно и для женщин из простого народа» [Харузина 1907, с. 98].

Илл. 56

Очень показательны и описанные В. Н. Добровольским манипуляции с «братской свечой» в западных губерниях России в конце XIX – начале XX века, где она не только антропоморфизировалась и персонифицировалась, но и служила объектом поклонения. «Свеча у „братчиков“ имела подобие человека, у изображения, сделанного из воска, были глаза (вместо глаз – медные деньги), и руки, на свечу была надета рубашечка. ‹…› В Калужской губ. Московского уезда свеча также имеет человекообразный характер, но там в обряде сохранилась живая особенность, проливающая свет на значение праздника „Свечи“. Над свечой там бабы жалобно приговаривают, как над покойником: „Ох, свеча, ты матушка наша!“ ‹…› Когда священник отслужит молебен Прасковье мученице, а пиво, которое готовится к Прасковейщине, сварено, „проголосят“ сначала батьку и матку. „Што же вы, родители, меня оставили одну свечу справлять, а моя ж жисточка и закупится и заложится…“» [Добровольский 1901, с. 36]. Обряды такого рода, до сих пор продолжают сохранятся в ряде регионов Белоруссии – см. илл. 56, антропоморфная «братская свеча» [ЛА ЛТА, д. Малятичи Кричевского р-на Могилевской обл.].

Магические функции антропо– и зооморфных куколок чрезвычайно разнообразны. Они играют роль заместительных жертв, оберегов или амулетов в имитативной, катарсической и апотропеической магии. Магические действия, совершаемые с куклами или антропоморфными фигурами, очень часто направлены на стимуляцию фертильности, и в этом случае кукла выступает как символическое изображение ребенка («ангела»). Последний пример иллюстрирует еще одну интересную тенденцию: многие предметы, используемые в обрядовых магических практиках, подвергаются антропоморфизации. Им не только стремятся придать внешнее сходство с человеком, пусть даже и условное – при помощи дресскода или обозначения «частей тела», но и присваивают имена (например, локальных божеств или местночтимых святых в христианской традиции), обращаются к ним с просьбами, одаривают и т. п. То есть воспринимают как живого человека.

Данная глава посвящена исследованию «кукольных образов» в мифах творения. Особый интерес здесь представляет процесс творения человека, его изготовления богом-демиургом из различных природных материалов, а также наделение получившегося антропоморфного артефакта душой. Этот акт творения хорошо известен по позднейшему фольклору (сказки, предания, легенды, былички), получил отражение в литературной традиции (античное предание о Галатее, легенды о големе, гомункулусе и Франкенштейне, сказка Коллоди о деревянном человечке Пиноккио и т. п.) и оказал огромное влияние на современные трактовки куклы.

Согласно отраженным в мифологии многих народов воззрениям человек – существо рукотворное, созданное божеством-демиургом. Алтайские шаманы считали, что все живое «вырезается» («кроится») божеством из различных природных материалов [Анохин 1924, с. 94, 95, 102]. Герой мифологии индейцев нутка «вдохнул жизнь в деревянные фигурки, положив начало нынешнего человечества» [Леви-Строс 2000, с. 58]. В скандинавской мифологии известен сюжет о том, что люди были созданы сыновьями великана Бора из двух деревьев: мужчина – из ясеня, а женщина – из ивы [Младшая Эдда 1994, с. 26]. Легенды о происхождении первых людей от деревьев существуют у многих народов дальневосточного региона России. Например, согласно нивхским преданиям, нивхи родились из сока лиственницы, поэтому у них и лица темные, как кора этого дерева, ороки – из сока березы, айны – из сока ели [Крейнович 1973, с. 73, 333]. В одном айнском предании божество по ошибке создает человека не из камня, как это было задумано, а из дерева. Согласно другому преданию, человек был сделан из земли, но позвоночник его – из ивы, а волосы – из мокричника [Арутюнов, Щебеньков 1995, с. 206; Спеваковский, 1988, с. 73]. В австралийских мифах сестры Дьянггавул – создательницы всего сущего – извлекают людей из священной сумки дилли, а затем «доделывают» их, отделяя части тела (например, пальцы) друг от друга [Берндт 1981, с. 184, 185].

Общим местом во многих мифологиях является изготовление божеством человека или животных из первородной грязи или глины. Причем, как замечает О. А. Большаков, в Древнем Египте именно лепка, в отличие от вырезания, является актом творения. «Ведь высечение, вырезание есть лишь высвобождение из необработанного материала уже имеющегося образа, лепка же представляет собой процесс придания формы бесформенному, создание принципиально нового, дотоле ни в каком виде не существовавшего, т. е. не извлечение, а именно творение Двойника» [Большаков 1997, с. 116]. Бог плодородия и урожая, «повелитель вод» Хнум, изображавшийся в виде человека с головой барана, вылепил в начале творения на гончарном круге людей и их души-двойники Ка – см. илл. 57 [Рак 2000, с. 42, 204, илл. 29]. В древнеегипетской живописи встречается сюжет «Хнум, который лепит сына фараона на гончарном круге». Рядом с Хнумом обычно стоит Тот, отмеряющий земной век царскому отпрыску [Кэмпбелл 1997, с. 285, рис. 15].

В шумеро-аккадских мифах хозяин мирового океана подземных вод Энки и богиня-мать Нинмах лепят из глины человека. В одном из мифов Мать всех богов Намму обращается к своему сыну Энки с просьбой сотворить для богов кормильцев. Энки становится во главе множества «превосходных и царственных мастеров» и обращается к матери: «Замеси сердце глины, что над бездной, / Превосходные и царственные мастера сделают глину густой, / Ты же дашь рождение конечностям, / Нинмах (мать-земля), потрудится перед тобой» [Kramer 1944, р. 68–72]. Когда человек изготовлен, боги определяют ему судьбу и устраивают по этому случаю пир; на пиру захмелевшие Энки и Нинмах начинают лепить людей, но у них получаются уроды [МС 1991, с. 400; Немировский 1994, с. 35–36]. Из глины, замешенной на крови бога Кингу, лепит первого человека Мардук, чтобы передать ему «бремя богов» [Немировский 1994, с. 42]. Аналогичны библейские предания о сотворении богом Яхве из красной глины Адама и последующем оживлении его «дыханием жизни» (Быт. 2, 7), а также о создании из ребра Адама Евы.

В древнекитайской мифологии людей слепила из глины мать-прародительница Нюйва (Нюй-гуа). Чтобы ускорить эту кропотливую работу, она решила опускать в глиняную жижу веревку и, выдергивая, стряхивать ее. Из падавших на землю комочков возникли люди бедные и низкого происхождения. Знатные и богатые произошли от тех, кого Нюйва создала своими руками. По другим версиям, Нюйве помогали другие мифические герои, вылепливая из бесформенных кусков глины отдельные части тела:

Шанпянь – глаза и уши, Санлинь – руки и т. д. [МС, 1991, с. 407]. В греческой мифологии аналогичные деяния приписывались Прометею, который с помощью Афины сотворил человека из глины [СА 1994, с. 464; МС, 1991, с. 450–452; Норман 1997, с. 30, рис. 12, «Прометей с помощью Афины лепит тело человека»; Замаровский 1994, с. 296, рис. «Прометей, создающий первого человека», фрагмент рельефа саркофага, 3 в., Рим, Капитолийские музеи, с. 297; Мертлик 1992, с. 36–42]. Согласно «Младшей Эдде», «Карлики много / Из глины слепили / Подобий людских, / Как Дурин [=карлик] велел» [Младшая Эдда 1994, с. 31].

Илл. 57

Встречаются подобного рода сюжеты и в мифологии аборигенов Северной Америки. Так, согласно мифу огнеземельских индейцев племени селькнам, последние великие шаманы перед тем как сделаться звездами вылепили современных людей из кома земли [Мифы индейцев 1994, № 119, с. 270, «Шаманка-Луна»; извлечено из: Chapman 1972, p. 148–152]. На-пи (букв. «старейшина»), герой-демиург индейцев племени чер-ноногих (Монтана), решил создать людей. «Он слепил их – женщину и ее сына – из глины. После того, как он придал глине человеческую форму, он сказал глине: „Из тебя должны выйти люди“, – и затем он накрыл ее и, оставив так, ушел прочь. На следующее утро он пришел к тому месту и снял покрывало, и увидел, что глиняные формы начали меняться. К следующему утру появились новые изменения, а к третьему – еще больше. На четвертое утро он пришел к тому месту, снял покрывало, посмотрел на фигуры и приказал им встать и идти; они и сделали так…» [Кэмп-белл 1997, с. 284; извлечено из: Grinnell 1916, p. 137–138].

Близок по смыслу меланезийский миф о создании первых людей То Кабинана и То Карвуву. Первобожество нарисовало на земле две муж-ских фигуры, окропило их своей кровью и прикрыло их двумя большими листами. Из этих фигур и возникли первые мужчины, которые впоследствии создали женщин из плодов кокосовой пальмы и вырезали из дерева разных рыб [Кэмпбелл 1997, с. 286, 287; извлечено из: Meier 1909, s. 15–16]. Похожие сюжеты, где роль демиурга при творении человека сведена к минимуму, известны древнетюркской мифологии (XIV в.). Согласно одному из мифов, вода затопляет пещеру и заносит глиной углубление, имеющее форму человеческой фигуры. Под влиянием тепла глиняная фигурка превращается в человека [МНМ 1982, с. 539].

В стадиально поздней славянской традиции также зафиксированы мифологические верования об изготовлении человека из различных природных материалов. Это отражено, в частности, в распространенной фольклорной версии библейской легенды о сотворении из глины первочеловека, Адама, а также в восточнославянских легендах о сотворении мира, в которых Господь изготавливает первого человека из глины [Белова 2004, с. 222–256]. Причем важную роль при оживлении этой «куклы», наделении ее душой и иными качествами играет Сатана, противостоящий Творцу и соревнующийся с ним в усовершенствовании человека [Кузнецова 1998, с. 98–110; Власова 1998, с. 547]. Сюжеты «Сотворение Адама» и «Бог лепит мужика» часто упоминаются и в составе интермедий фольклорного городского театра XVII в. [Котлярчук 2001, с. 195].

Славянские мифы и легенды очень близки к соответствующим антропогоническим мифам тюркских народов Сибири, в которых верховный бог-демиург Ульгень противостоит своему брату-антагонисту Эрлику, владыке царства мертвых. Алтайцы считали, что Ульгень «сотворил семь человек мужского пола и столько же дерев. Кости человека сделаны из камыша, а тело из глины. Устроив остов человека, Ульгень дунул в уши и в нос, и тогда человек стал живым и разумным. Когда он дунул в уши, тогда душа вошла, а когда дунул в нос – ум вошел» [Вербицкий 1893, с. 91]. В некоторых версиях мифа Эрлик без ведома Ульгеня и против его воли наделяет человека душой и получает право забирать ее после смерти [Radloff 1866, s. 285, черные татары; МС 1991, с. 639].

В восточнославянских сказках и поверьях о происхождении детей их, как и Пиноккио/Буратино, родители нередко изготавливают из дерева. Так, в варианте сказки «Ивашко и ведьма» – «Тельпушок» (то есть „чурбан“), помещенном в сборнике А. Н. Афанасьева, дед вырубает в лесу «тельпушок», который старуха кладет в «кали́сочку» и поет ему колыбельную песенку, обещая накормить его «кулешиком». Полено начинает расти, у него появляются руки и ноги, и в конце концов «из таго тельпушка зрабилась дитя» [Афанасьев 1984, № 109, с. 141–143, г. Погар, ныне Брянской обл.]. Такого рода персонаж под разными именами (Терешечка, Телесик, Лутонюшка, Липунюшка) фигурирует в восточнославянских сказках с сюжетом типа АТ 327: «Худое житье было старику со старухою! Век они прожили, а детей не нажили… ‹…› Вот сделали они колодочку, завернули ее в пеленочку, положили в люлечку, стали качать да прибаюкивать – и вместо колодочки стал рость в пеленочках сынок Терешечка, настоящая ягодка!..» [Афанасьев 1984, № 112, с. 146, Курская губ.]. В Кобринском р-не Брестской обл. зафиксирован рассказ о том, как глава бездетной семьи вытесывает топором из полена ребенка. «Не було ў мене дитэй, а дид пошоў и вырубаў такий сучок, а я ёго ў колыску зложыла и колыхала – и зробыўся рэбьёнок» [Виноградова 2000, с. 356, с. Онисковичи]. В Житковичском р-не Гомельской обл. ребенка «с пня вытесали. Узяли такую калодочку, вытесали – да дзиця и заплакало» [Виноградова 2000, с. 356, с. Дяковичи]. Этот сюжет имеет соответствия в западнославянских и западноевропейских вариантах сказки об ожившем деревянном мальчике и ведьме [Афанасьев 1984, № 104, с. 464]. Паралелью к ним может послужить чешская сказка о прожорливом ребенке из полена, экранизированная Яном Шванкмайером – см. илл. 58, кадр из фильма «Полено» («Otesanek», 2000).

Илл. 58

Продолжением этих мифологических сюжетов в русском фольклоре стали сказки типа «Глинышек», в которых бездетные родители вылепливают себе ребенка из глины или снега [Пропп 1976, с. 233]. В вариантах сюжета, записанных Н. Е. Ончуковым в Олонецкой губ., мужик да баба сделали глиняного паренька, а он оказался настолько прожорливым, что съел всё в доме, затем и старика со старухой, потом пошел по дороге и стал пожирать всех, кто попадался навстречу. Проглоченных спасают баран или свинья, которые разрывают брюхо «глинышку» и выпускают всех на волю [Ончуков 1998, с. 343, № 102, с. Лижма; 406, № 130, д. Яндомозеро].

Как и в других подобных сюжетах, деревянное подобие человека может быть делом рук дьявола. Общим местом восточнославянского фольклора можно считать мотив подмены поленом младенца, проклятого или не «зааминенного» родителями [Власова 1998, с. 428–437; Виноградова 2003, с. 75–81; Криничная 2004, с. 312]. В вологодских преданиях и быличках черт похищает ночью пьяниц, проклятых своими женами, подкладывая вместо них чурбаны-статуи [Власова 1998, с. 542].

Можно констатировать существование универсального мифологического сюжета о сотворении человека богом-демиургом из различных природных материалов. В рамках этого сюжета разворачиваются специфические этнокультурные версии акта творения, в которых человек может вылепливаться из земли, глины или теста, вырезаться из дерева, вытесываться из камня и т. п. И фактически осмысляться как кукла-марионетка в руках Творца. В некоторых традициях разным версиям творения придается особое значение (например, в древнеегипетской традиции актом творения считается лепка в отличие от вырезания). Тип материала (глина или дерево, камень или кость) может служить маркером глобальных этнокультурных традиций, хотя необходимо помнить, что на современные версии этих мифов существенное нивелирующее воздействие оказала христианская традиция. Современные версии этого мифа в восточнославянском фольклоре представлены достаточно широким спектром вариантов (от Глинышка до Тельпушка), свидетельствующих о смешении различных традиций. Для позднейших осмыслений куклы важны мотивы оживления этих рукотворных предметов, наделение их душой и волей к действию. При этом важную роль играет мифологический герой – помощник Демиурга и его антагонист (трикстер, Ульгень, Сатана). Мужской и женский персонажи в рамках мифа творения находятся в отношении парциальности. Влияние антагониста на процесс творения человека и формирования его как индивида дает основание для наделения человека-«куклы» в этиологических легендах и мифах демоническими свойствами. А производность женского персонажа от мужского во многих мифах творения является одной из причин довольно распространенного осмысления женщины как куклы в позднейших культурных практиках: по этой логике мужчина создает женщину или является материалом для ее изготовления, в то время как его самого творит Бог Демиург.

Мотив «вырезания дитяти из полена» находит аналогии в архаических ритуальных практиках. Например, важным элементом древнеегипетского царского погребального ритуала, во время которого усопший отождествлялся с Осирисом, была церемония «раскрытия уст и глаз». Во время нее один из участвовавших в погребении жрецов («служитель») подводил главного жреца, уподоблявшегося Гору, сыну Осириса, к статуе усопшего, и тот «размыкал ему уста» и «раскрывал глаза», прикасаясь к ним резцом. «Делалось это для того, чтобы вернуть их [=мумии и статуи покойного] членам и способностям полноценную функциональность, дав им таким образом возможность сполна насладиться своей осирисовской жизнью в ином мире» [Нажель 1997, с. 192]. В более позднюю эпоху скульптурные изображения устанавливались не только в гробницах фараонов, но и на могилах простых граждан. Считалось, что каждый умерший является Осирисом [Frazer 1907а]. Посмертной копией человека являлась и его мумия или созданная при помощи заливки гипсом спеленутого небальзамированного трупа кукла, своеобразный муляж, копия покойного [Большаков 2001, с. 230]. Т. е. бальзамирование и мумификация трупа имитировали божественный акт творения человека, только теперь уже для загробной жизни.

Аналогичные воззрения характерны и для античности. Ими, в частности, мотивированы многочисленные скульптурные изображения курос (греч. „юноша“) и кора (греч. „девушка“), являвшиеся «вотивными или погребальными статуями» [СА 1994, с. 286, 302]. Ср. Кора (Персефона) как центральный персонаж элевсинских мистерий.

Известны ритуалы «оживления», «открывания глаз» и «вдыхания жизни» и в буддизме, где они проводятся находящимся в состоянии экстаза жрецом со вновь изготовленной скульптурой Будды. При этом жизнь и чудодейственная сила передается новому изваянию от более древней, обычно главной храмовой скульптуры при помощи специальной «священной» веревки. В Сиаме ритуал посвящения статуи Будды в монахи и «открывания глаз» состоит из церемоний снятия ткани, закрывающей глаза статуи, и промывания их лоскутком, пропитанным маслом. Иногда глаза статуи инкрустируют минералами. После этого считается, что статуя приобретает способность видеть, дышать, есть, спать и совершать чудеса [Иванова 1996, с. 58].

У нганасан деревянные изваяния койка, койха, чаще всего антропоморфные, становились предметами почитания лишь после «оживления» их шаманами. Во время перекочевок они вместе с другими предметами культа перевозились в специальных священных трехкопыльных нартах. Ежегодно с появлением солнца после полярной ночи изображения «кормили», окуривая их дымом от сжигаемого костного мозга оленей. Изображения родовых и семейных духов переходили из рода в род. Койка считались сыновьями видимого неба, хозяев животных и рыб, хранителей юрты, хозяев огня и потому покровительствовали охоте, рыбной ловле и охраняли домашний очаг и юрту [Иванов 1970, с. 99, рис. 87–89].

Мотив рукотворного человека-куклы, создаваемого божеством или людьми, но в определенные дни календаря, когда сакральное временно становится возможным и в мире людей, нашел отражение в украинском масленичном обычае «Колодий» [Толстой 1983, с. 46–48]. Он заключался в том, что в течение всей масленичной недели женщины «праздновали Колодий»: пеленали в холст полено и совершали обрядовые действия, символизирующие его «рождение», а в последующие дни выполняли важнейшие обряды жизненного цикла («крещение», «похресьбины», «похороны», «поминки»), подчеркивая тем самым, что созданный ими «человек из полена» проживает в течение масленицы целую жизнь [Чубинский 1872, с. 7–8; Соколова 1979, с. 57–58]. Аналогия «человек = полено» отражена и в некоторых видах святочных гаданий. Например, в Белозерском у. вечером под Новый год ставили в снег поленья по количеству членов семьи и утром смотрели: какое полено упадет, тот человек умрет [Сказки и песни 1999, с. 642, № 40].

Илл. 59

Мифологический мотив сотворения человека из природных материалов и ритуально-магические практики, направленные на оживление изображений человека или божества, получают развитие в теории «совершенного человека», готового бросить вызов самим богам. Эта теория возникла еще в глубокой древности и получила, например, отражение в легендах и мифах о Героях и в средневековых еврейских каббалистических фольклорных преданиях о Големе [Scholem 1960], оживляемом магическими средствами глиняном великане (евр. golem „комок“, „неготовое“, „неоформленное“), призванном верно служить своему создателю – см. илл. 59, кадр из фильма «Голем» («Der Golem, wie er in die Welt kam», 1920). Как пишет С. С. Аверинцев, «согласно рецептам, наиболее популярным в эпоху „практической каббалы“ (начало нового времени), чтобы сделать Голема, надо вылепить из красной глины человеческую фигуру, имитируя, таким образом, действия бога (=Яхве). Фигура эта должна иметь рост 10-летнего ребёнка. Оживляется она либо именем бога, либо словом „жизнь“, написанным на ее лбу. Однако Голем неспособен к речи и не обладает человеческой душой, уподобляясь Адаму до получения им „дыхания жизней“ (мотив предела, до которого человек может быть соперником бога). С другой стороны, он необычайно быстро растет и скоро достигает исполинского роста и нечеловеческой мощи. Он послушно исполняет работу, ему порученную (его можно, например, заставить обслуживать еврейскую семью в субботу, когда заповедь иудаизма запрещает делать даже домашнюю работу), но, вырываясь из-под контроля человека, являет слепое своеволие (может растоптать своего создателя и т. п.)» [МС 1991, с. 158].

Приведенные в данном параграфе примеры не отражают реального многообразия случаев формирования ритуальных практик на основе рассмотренных выше мифов творения, поскольку их количество чрезвычайно велико. Нашей целью в данном случае была демонстрация некоторых возможностей развертывания мифологических нарративов в плоскости обрядовой прагматики. Дополнительные примеры можно найти в главе «Кукла как аналог человека в обрядовых ситуациях». Как видно из приведенных описаний, в ритуале может достаточно полно моделироваться основной сценарий мифа творения, как это, например, происходило в древнеегипетской и буддийской практиках, либо актуализироваться отдельные мотивы данного мифа (славянский Колодий). Для понимания многих позднейших фольклорно-мифологических интерпретаций мифологемы «рукотворного человека» важное значение имеет средневековая легенда о Големе, обосновывающая его особую миссию по отношению к Творцу. Вариации этого сюжета легли, например, в основу современных кинематографических сюжетов об искусственном человеке (см. параграф «К дилемме божественного в человеке и человеческого в божестве»).

При внимательном изучении мировой мифологии нетрудно убедиться, что символическим воплощением или изображением мифологических героев как в самих мифах, так и в мотивированной ими обрядности нередко является кукла. Например, Энкиду, соперника и побратима Гильгамеша, слепила из глины по просьбе богов богиня Аруру [Немировский 1994, с. 58; МС 1991, с. 635]. Антропо– или зооморфные фигурки и реальные лица, как правило ряженые, фигурируют в обряде примерно с одинаковой частотностью. Обычно они стоят в том же ряду, что и фитоморфные ипостаси героев мифа [см.: Иванов 1974, с. 37–38; Толстая 1982, с. 72–89], хотя употребление конкретных вариантов существенно зависит от типа культуры, ее стадиального развития. Например, лавр известен как священное дерево Аполлона и воплощение Дафны; мирра – как дерево, в которое была превращена за инцест дочь кипрского царя Кинира и из которого произошел Адонис и т. п. [Нильссон 1998, с. 55; Зелинский 1996, с. 71; Лосев 1996, с. 49–51]. Ветви этих деревьев использовались в обрядовой практике наряду с антропоморфными изображениями этих божеств. Этот параллелизм сохраняется и в позднейшие эпохи, что мы попытаемся продемонстрировать в следующих главах.

Среди наиболее распространенных представлений, связанных с антропо– и зооморфными фигурками, следует особо выделить семантику «пристанища души» либо самого обладателя этой вещи, либо его мифических предков (в том числе тотемных животных). С этой семантикой ассоциируется значительная часть мелкой пластики палеолита и неолита, а также древних культур Азии, Африки и Океании.

Илл. 60

У североамериканских индейцев (пуэбло, хопи, зуньи) почитание духов предков, способствующих плодородию (качина), связано с антропоморфными фигурками в масках, которые различались по атрибутам и раскраске – см. цв. вкл. 2. Считалось, что у любых предметов и явлений природы: минералов, растений, животных, звезд – есть качина. Например, на илл. 60 изображена качина божества огня [La Farge 1974, s. 100, индейцы хопи]. Всего исследователями выделено около 250 их типов [МС 1991, с. 281; Titiev 1944, p. 107, 108; Kraff t 1985, илл.], каждый из которых имеет свою иконографию. Качина пчелы изображается с луком и стрелами, качина солнца – с еловой веткой и колокольчиком и т. д. К спине каждой качина прикреплена табличка, символизирующая способность вызывать дождь. По представлениям хопи, качина обитают в горах и дважды в год после молитв и жертвоприношений появляются над полями, чтобы обеспечить урожай. Зуньи считают, что качина – это духи маленьких детей, которые вырвались из рук матерей при переправе через реку и превратились в духов вод. Куколки качина используются детьми и являются важной частью традиционного религиозного воспитания [см. детскую куколку качина кактуса индейцев хопи: La Farge 1974, s. 82, илл.]. У пуэбло существовали особые союзы посвященных в культ качина. Члены союзов участвовали в обрядовых плясках, связанных с земледелием, и, по преданиям, после смерти пополняли ряды качина. Преемственность обеспечивалась при помощи присвоения детям особого имени («имя детства» или «истинное имя»), соотносимого с частью тела племенного или кланового животного-тотема – лапы, голова, сердце, хвост и т. п. [ср. у австралийцев: Берндт 1981, с. 206]. После смерти обладателя это имя передавалось другому члену клана, что, по мнению М. Мосса, было направлено на «укрепление посюсторонней и потусторонней жизни мужчин», а также «возрождение индивидов (мужчин), единственных наследников носителей их имен» [Мосс 1996, с. 270]. Подобная фетишизация вполне материальной, «земной» субстанции становится понятной, если учесть мнение М. Мосса, что «преемственность вещей и душ обеспечивается только преемственностью имен индивидов, личностей» [Мосс 1996, с. 272]. Согласно архаическим представлениям, достаточно убить врага, чтобы стать обладателем его имени, имущества, должности, предков и даже его личности, его индивидуального духа. Таким образом, имя являлось одним из воплощений души и своеобразной инкарнацией героя, наряду с его антропоморфным изображением. Вожди квакиютлей «не изменяют своих имен с самого начала, когда первые человеческие существа жили на земле», и в этом смысле они прямые продолжатели мифических героев-первопредков [Мосс 1996, с. 272].

Илл. 61

Антропоморфные изображения культурных героев и первопредков известны практически во всех культурах, независимо от их географического расположения и стадиального развития. У австралийских аборигенов было принято изображать в виде разрисованных и украшенных столбиков (своеобразных примитивных аналогов кукол) двух мифических сестер Вавалаг (Ваувалук), которых могли дублировать участники обряда [Берндт 1981, с. 351, 443]. Скульптурные изображения этих персонажей мифологии аборигенов Северо-Восточного Арнемленда представляют собой покрытые символическими резными украшениями деревянные фигурки: младшая сестра – 80 см, старшая – 90 см. Их изображения представлены на этом развороте – см. илл. 61, младшая сестра; илл. 62, старшая сестра [Rose 1969, s. 221–222, Bild 75]. В некоторых деревнях Западного Хиндустана, где распространен кришнаизм и сохраняются древние доарийские верования, в октябре-ноябре (в 14-15-й день лунного месяца каттик) проводится праздник, посвященный «богатому навозу коров». В этот день из навоза вылепливают куклу человека (царевича-пастуха Кришны), окруженную стадом коров. Части этих фигурок высушивают и хранят в домах представители каждой касты до весеннего праздника Холи, когда их сжигают [Гусева 1997, с. 101].

Подобные сюжеты непосредственно связаны с рассмотренными выше мифами о сотворении человека и с культами предков. Пережиточные формы такого рода верований обнаруживаются в деревянной культовой скульптуре народов Африки и Океании. И. К. Федорова указывает на некоторую инфантильность облика резных фигурок полинезийцев и предполагает, что это связано с «воплощением резчиками идеи инкарнирующейся души» [Федорова 1995, с. 151]. Это наблюдение особенно интересно, если учесть, что большинство исследованных И. К. Федоровой фигурок являются миниатюрными скульптурными изображениями героев местной мифологии, за которыми в ряде случаев стоят вполне реальные люди. Развертываемый исследовательницей морфологический ряд, в частности, включение в него в качестве своеобразного аналога деревянной скульптуры забальзамированных и высушенных черепов, иногда с вылепленным из глины и воска лицом покойного, предполагает мифологическую подоплеку генезиса мелкой пластики и ритуальных статуэток.

В некоторых традициях эти верования получают свое развитие в сакрализации человеческих останков, в том числе трупов уничтоженных в бою врагов, что может приводить к их фетишизации. Нередко это относится лишь к отдельным частям тела. Так, в ритуально-обрядовых практиках часто проявляются сакрально-магические функции головы. Например, у индейцев Северо-Западного побережья Северной Америки вражеские головы или скальпы были важным военным трофеем, а потому выставлялись после военного похода на видном месте и использовались в различных церемониях [Шнирельман 1994, с. 122; там же лит-ра].

Илл. 62

Л. Леви-Брюль приводит чрезвычайно показательный пример сакрализации останков вождей у племени баронга. «У каждого из маленьких кланов баронга ‹…› существует священный предмет, который можно было бы принять за идола, но который является чем-то совершенно иным. Его называютлшз/иба, что означает всякую жертву и всякий дар, но слово применяется специально к данному предмету. Предмет, как кажется, вызывает такое благоговение, что его боятся называть официальным именем. Его преимущественно называют ихленгоуэ (богатство, сокровище). Что же, однако, такое мхамба, своего рода святой и таинственный ковчег? Когда вождь умирает, у него отрезают ногти рук и ног, волосы на голове и бороде и затем, перемесив их с пометом от быков, убитых при его погребении, обеспечивают таким образом нетленность этих частей покойника, способных сохраняться веками. Получается своего рода катышек, который затем обвязывают ремнями. Когда умирает преемник вождя, изготавливается второй катышек, который присоединяется к первому, и т. д. в течение веков. В настоящее время мхамба Тембе имеет, может быть, фут в длину, по словам одного из моих осведомителей, который часто его видел, ибо он находится на хранении у его родственника. Хранитель священной реликвии намечается после тщательного выбора. Это должен быть человек в высшей степени спокойного темперамента, никогда не напивающийся допьяна и очень выдержанный в своих речах. Это своего рода верховный жрец ‹…› на нем лежит тяжелая ответственность по отношению ко всей стране. ‹…› Таинственный предмет хранится в специально построенной хижине, находящейся за селением, в котором живет хранитель. Когда хранитель узнает, что ему предстоит использовать мхамба для какого-нибудь религиозного обряда, он в течение месяца соблюдает полное воздержание. Что касается торжественного жертвоприношения, совершаемого при содействии этого предмета, то для него обычно употребляется коза. ‹…› Жрец описывает в воздухе при помощи мхамба круг, затем произносится молитва, которая, соответственно, обращена ко всем прежним вождям, ногти и волосы которых совершающий обряд держит в руках ‹…›. Жертвоприношение с участием мхамба совершается, по крайней мере в клане Тембе, в начале сезона Ьосадпе, перед принесением первинок духам предков. К этому торжественному обряду прибегают, несомненно, также во времена народного бедствия. Этот амулет несравненной ценности является величайшим сокровищем народа. Это предмет, который последним попадает в руки врага» [Леви-Брюль 1999, с. 198–199].

У чувашей, марийцев и удмуртов обрядовые куколки духов-покровителей семьи и хозяйства (йерех, воршуд), тесно связанных с предками, хранились в родовых святилищах [Салмин 1991, с. 265; Емельянов 1921, с. 45]. У барабинских и усть-ишимских татар фигурки, изображающие духов предков, размещались в берестяных туесах или деревянных ящичках – см. илл. 63 [Иванов 1979, с. 141, рис. 152], которые держали в доме и брали с собой на охоту. У удмуртов в семейном поминальном обряде йыр-пыд сётон аналогичные функции выполняла кукольная одежда (дэрем), которую клали в специальный короб (мушко) вместе с головой и костями жертвенного животного [Долганова, Морозов 2002, с. 354]. Появление на месте куколок кукольной одежды в этом контексте очень закономерно [см. Традиционное воспитание 1988, с. 27, кеты]; ср. существовавший у ульчей обычай помещать детали одежды умершего человека в специальный ящик, который ставили в шалашике близь могилы, чтобы душа, узнав свою одежду, смогла правильно найти путь к телу [Смоляк 1991, с. 102]. Как посредник-эквивалент человека (аналог куклы) рубашка выступает и в других обрядовых ситуациях, например, при снимании мерки с рубашки жениха или больного [Свирновская 1999, с. 72].

Илл. 63

У манси существовали изображения в память об умершем в виде куклы, размером приблизительно 25–30 см. Их наряжали в одежду, которую носил умерший в последнее время или в которой он был похоронен [Ромбандеева 1993, с. 67]. В память об утонувших в воде, погибших в лесу или на войне, то есть не захороненных, не преданных земле, мужчины манси сооружали харакан. В проведении этого обряда принимали участие на равных правах как мужчины, так и женщины. Моление в «харакане» совершали женщины, пожилые мужчины и подростки со своими матерями. Чаще всего это происходило на специальной площадке неподалеку от деревни. В переднем углу площадки устанавливали срубленные молодые деревья, украшенные лоскутками. Деревца обычно подбирали чуть выше человеческого роста и оформляли в виде человеческих фигурок, завязывая им ниже макушки веточки в виде вытянутых рук. Перед деревьями расставляли чашки с едой; на землю в нескольких местах площадки плескали вскипяченную на разожженном костре воду. Поклонившись украшенным деревцам и по сторонам света, ели пищу, поставленную под деревья, а под деревья ставили новые порции. Кроме того одну чашку ставили перед костром, другую – возле источника воды (реки, озера). Эту пищу начинали есть только после того как она переставала выделять пар: это означало, что духи угостились [Ром бандеева 1993, с. 11, 66].

Помимо этого манси были известны символические изображения духов-предков (наай оотыров), прилагавшиеся к тряпичным их изображениям. Так, Полум оойку изображался куклой с черной суконной повязкой на шее, шириной в три пальца. Хоонт тоорум оойку изображался в виде куклы в красной суконной обертке с семью стрелами (его образом может быть большая волкообразная собака). Души невидимых людей (духов) могли представать в образе комара; они почитались во многих домах в виде кукол из черных лоскутков. Символические изображения покровителей являлись их атрибутами и хранились в священном ящике того или иного духа. По этим признакам можно легко узнать каждого соответствующего духа-предка [Ромбандеева 1993, с. 71–73].

Таким образом, изложенные факты помогают представить возможную эволюцию антропоморфных фигурок от изображения или символического воплощения конкретных полумифических личностей (героев) к их устойчивой связи с духами предков и, наконец, к их осмыслению как предметной инкарнации локальных божеств. Эта эволюция во многом отражает общее направление развития человеческого мышления на протяжении последних тысячелетий. Ее логическим завершением является как религиозная, так и светская скульптура современности.

С точки зрения эволюции и типологии антропоморфных фигурок немаловажно, что они нередко изображают отдельные части тела мифологического персонажа, которые в процессе исторического развития могли осмысляться как самостоятельные мифологические существа, так же как в других культурах отдельные индивиды могли быть частью тела племенного или кланового животного-тотема (см. выше). Например, ключевой персонаж древнеегипетского пантеона, бог мудрости, счета и письма Тот мог идентифицироваться с левым глазом другого божества – Гора (Хора) – сокола и в этой своей ипостаси отождествлялся с луной [Рак 2000, с. 50–51, илл. 38]. Ср. символ глаза (др. – егип. ar) в иероглифическом написании имени Осириса [Бадж 1997, с. 153]. По другой версии, Тот являлся языком бога-демиурга Птаха (Пта) или сердцем бога солнца Ра [МС 1991, с. 453, 547].

Нередко человек создается не только из той или иной части тела божества, но и из его выделений. Например, известна версия мифа, согласно которой люди возникли из слез бога Амона-Ра [Рак 2000, с. 32–39; МС 1991, с. 46 0] и ли из семени Гайомарта, упавшего на землю [Франц 1998, с. 199; МС 1991, с. 139]. В «Младшей Эдде» повествуется о том, что первые люди возникли под левой мышкой великана Имира, когда он, заснув, вспотел [Младшая Эдда 1994, с. 23]. Согласно мифу индейцев коги, «Великая Мать вырвала у себя росший на лобке волос, смочила его менструальной кровью, подула и сделала первого человека. Сначала человек получился без костей, потом он не имел плоти, потом – лишен был силы. Лишь четвертая попытка удалась, и человек стал таким, как сейчас. Великая Мать назвала сына Синтана» [Мифы индейцев 1994, № 115, «Черная Земля», с. 254; извлечено из: Reichel-Dolmatoff 1985, № 1, р. 19–22].

Фаллос. Рассмотренным выше мифам о сотворении человека нередко предшествуют повествования о сотворении первобожеством своего детородного органа.

Особые сюжеты посвящены фаллосу в древнеегипетской мифологии. Сет (Тифон), разорвав Осириса на части, бросил его детородный орган в Нил. Фаллос был съеден рыбами (лептидом, фагром и оксиринхом), которых египтяне из-за этого не употребляли в пищу. Согласно мифу, Исида отыскала и захоронила все части тела Осириса, кроме фаллоса. Чтобы как-то возместить потерю, Исида изготовила и освятила его копию и, по свидетельству Плутарха, учредила торжественный праздник в память о нем [Бадж 1997, с. 161; см. еще: Рак 2000, с. 104].

Геродот так повествует об обрядовых реализациях этого культа: «Египтяне справляют праздник в честь Диониса (Осириса) почти совершенно так же, как и в Элладе. Только вместо фаллосов они придумали носить другой символ – куклы-статуэтки в локоть величиной, приводимые в движение с помощью шнурков. Эти куклы с опускающимся и поднимающимся членом женщины носят по селениям, причем этот член почти такой же величины, как и все тело куклы. Впереди шествует флейтист, а за ним следуют женщины, воспевая Диониса. А почему член куклы так велик, – заключает Геродот, – и отчего это единственно подвижная часть куклы, об этом существует священное сказание…» – имеется в виду легенда о том, как Исида зачала Гора от мумии Осириса [Рак 2000, с. 301]. Таким образом, пенис мифологического героя фигурирует в египетских версиях обряда наряду с изображением-куклой.

Илл. 64

Вместе с тем размеры («почти такой же величины, как и все тело куклы») и определенная «автономность» движения фаллоса позволяют рассматривать его как самостоятельный обрядовый «агент», который может употребляться как заместитель или эквивалент героя. Об этом же свидетельствуют греческие и римские обряды в честь Диониса и Сатурна, главным атрибутом которых был фаллос [Нильссон 1998, с. 50, 51; МС 1991, с. 184, 185, 598]. Применявшиеся во время дионисий ликноны представляли собой ритуальные сосуды (корзины), наполненные различными фруктами (panspermia) и цветами, среди которых устанавливался фаллос. В более поздних версиях обряда его заменяют лампа, свеча [Нильссон 1998, с. 43] или продолговатые «фаллообразные» пирожки. Чаще всего эти корзинки были задрапированы специальным покровом, который, так же, как и во время процессии мистов на Элевсинских мистериях [Кереньи 2000, с. 86], не должен был срывать непосвященный. Этим объясняется отсутствие детализованных изображений ликнонов, хотя у многих античных авторов есть описание их содержимого. На немногих дошедших до нас барельефах и рисунках на вазах изображен ликнон с младенцем Дионисом [Иванов 1994, с. 122–123], которого в обряде, видимо, заменяла кукла – см. илл. 64 [Ancient Sarcophagi 2008; ср. также жертвенные статуэтки этрусков – цв. вкл. 2].

Фаллос – важный атрибут мифического героя или трикстера – в мифах может наделяться антропоморфными чертами или символизироваться разными предметами, в т. ч. и куклой. Например, у бога йорубов Эшу, обычно изображавшегося в виде карлика с большим фаллосом, это могла быть дубинка [Григорович 1977, с. 71, рис. 24, 25]. А у австралийцев племени маунг – это особый сакральный предмет убар, пенис Змея-Радуги, который у других племен может обозначать матку [Берндт 1981, с. 184]. Именно к этому слою мифологических представлений можно отнести высказывание Э. Нойманна: «Герой представляет собой высшего человека, „фаллос в состоянии эрекции“, потенцию которого выражают символы головы, глаза и солнца» [Нойманн 1998, с. 268].

Илл. 65

В качестве еще одной параллели укажем на сохраняющиеся до сих пор эвфемистические и арготические обозначения половых органов у русских типа «куколка» или «лялька», наряду с такими названиями, как «петух», «курица», «воробей», «конь» / «лошадка» и т. п. [Успенский 1987, р. 37–76]. В кумандинском обряде жертвоприношения лошади, который совершался мужчинами после вступления в брак и был посвящен верховному богу Ульгеню, использовался деревянный фаллос. Он символизировал как принесенного в жертву коня, так и главного персонажа, сопровождавшего данное жертвоприношение камланием – коча-кана. Этот персонаж обозначался берестяной маской. Молодые мужчины, участвовавшие в обряде под руководством шамана, поочередно передавали друг другу маску и фаллос и изображали находящегося в состоянии крайнего возбуждения жеребца. В ряде случаев обряд сопровождался обходом замаскированных мужчин деревни с распеванием песни, в которой рассказывалось, как коча-кан «исполнял свои обязанности по отношению к девушкам» [Иванов 1979, с. 30–33].

Фаллические трактовки куклы сохраняются в ряжении и в детских играх «в свадьбу», где наряду с детально разработанными женскими фигурками присутствуют очень стилизованные и условные изображения мужчины: лучинки, палочки, дощечки, кукурузные початки и т. п. – см. илл. 65 [Живая старина 1995, № 2, с. 25, с. Афанасьевка Алексеевского р-на Белгородской обл., фото В. Н. Теплова; см. также цв. вкл. 4]. Очень похож на них «редешный ребенок» у русских ряженых [Ивлева 1994, с. 74;

Власова 1998, с. 523] и огромная кукла-«фаллос» у Ярилы – ср. один из типов названий севернорусских ряженых: «куклачи», «куклянки», «хухляки» [Ивлева 1994, с. 74; Власова 1998, с. 523], который может восходить к древнерусским словам типа «кукленик», «кукольник» „комедиант, фокусник“ [Фасмер 1986, т. 2, с. 405; 1987, т. 4. с. 287].

В мифах австралийцев пенис нередко отделяется от героя, действуя как отдельное существо. В мифе о Ньиране и Юлане пенис Ньираны под именем Юлана, отделившись от героя, «передвигается, скрываясь в песке, и всегда преследует женщин. Временами он принимает облик человека и пугает Семерых Сестер Минмар, или Гунггаранггару, вращая маленькую гуделку, чтобы привлечь одну из женщин». Согласно мифу, Юлана в конце концов превращается в камень или скалу, которые впоследствии стали местом проведения продуцирующих обрядов и обрядов любовной магии, а также местом обитания духов неродившихся детей. Поблизости нередко находилось священное хранилище деревянных табличек, принадлежавших локальной группе, которая связывала себя с этими мифологическими существами [Берндт 1981, с. 180, 181].

Сниженные, комические версии этого сюжета известны в виде рассказов о герое-трикстере (Локи, Куну, ворон), «младшем брате», «кривом коротышке», который выступает уже не как органичная часть верховного божества или героя, а как нечто самостоятельное [Радин 1999, с. 34–36]. Показательно, что другие герои мифов иногда манипулируют героем-трикстером как детородным органом.

Фаллическая символика присуща также «житным демонам». В том случае, если они отождествляются с мужским началом, что видно по их названиям: «волк», «заяц», «борода Бога (Ильи-пророка, Христа)» и т. п. – ритуалы завершения жатвы часто сопровождаются кувырканием жней через последний сноп или завиток, узел, сделанный из последних колосьев, катание по нему или по сжатой ниве, то есть символическим ритуальным соитием. Нередко практиковалось и битье последним снопом всех, кто участвовал в дожинках, то есть совершение тех же действий, которые обычно совершают с куклами ряженые [многочисленные примеры и библиографию см., например: Элиаде 1999а, с. 306–331].

Плодоносящее начало приписывается и фитоморфным или антропоморфным куколкам в обрядах выпроваживания типа «похорон кукушки (соловья, воробья)» и «проводов святок (куляшей, бесов)»: их закапывают или втыкают на ржаном либо конопляном поле, оставляя там нередко до дожинок, их внешняя форма (фигурка птицы, крест, палочка-«рогулька») соотносится с древнейшими обозначениями мужского начала.

Голова. Эквивалентом мифологического героя или персонажа нередко выступает и его голова. Такова, например, эволюция древнегреческих герм. Напомним, что гермы – это каменные столбы в честь Гермеса, устанавливавшиеся на обочинах дороги в грудах камней, в которые каждый проходящий мимо путник должен был добавить свой камень. Нередко они устанавливались на могилах, поэтому есть основания предполагать их связь с почитанием умерших [Нильссон 1998, с. 12, 13]. Наиболее древние их образцы представляли собой более или менее тщательно выполненное изображение Гермеса, бога-покровителя странников, торговли, скотоводства, бога сна и сновидений, проводника душ в Аид. Особое внимание уделялось изображению головы (первоначально с бородой, в более поздний период – безбородой), а также фаллоса, часто в состоянии эрекции – см. илл. 66, резчик герм (480 г. до н. э.) [СА 1994, с. 131]. Остальные части тела изображались схематически. Позднее гермами начали называть поясные статуи в честь отдельных лиц, запечатлевшие их индивидуальные портретные черты, которые могли устанавливаться в домах [СА 1994, с. 131, 132; см. цв. вкл. 2]. К гермам функционально близки античные коры и куросы [СА 1994, с. 286, 302], соотносившиеся как с божествами (Персефоной и Аполлоном соответственно), так и с конкретными лицами, над могилами которых они устанавливались.

Илл. 66

По мнению Д. Норман, «в более поздний период фаллос сохранил характеристики каменных столбов Гермеса» [Норман 1997, с. 18], т. е. схематически выполненная поясная скульптура, бюст являются сложным символическим изображением, совмещающим основные элементы древних герм – голову мифологического героя (позднее – скульптурный портрет конкретного человека) и его фаллос (общий абрис изображения) – ср. современные намогильные памятники у народов Кавказа [Пчелинцева 2005, с. 217].

По архаическим представлениям, в голове человека находится одна из главных его душ, вместилищем которой может быть скальп, мумифицированный череп, маска или портрет. Причем некоторые народы считают, что этот тип души отсутствует у женщины [Шинкарев 1997, с. 20–32 и др.]. Селькупы считали, что у каждого человека есть душа goty, соотносимая с понятием «мудрость, хитрость». Она остается в голове мертвеца, пока не истлеет тело [Пелих 1972, с. 116]. По убеждению тлингитов, душа воина, убитого и обезглавленного врагами, попадает в особое место – «высшие небеса». Таких людей почитали как героев [Шнирельман 1994, с. 124].

С этими верованиями связана античная практика размещения терракотовых масок в местах человеческих жертвоприношений (например, в обнаруженной на Сицилии в 1963 г. этрусской Мотии), которые «становились хозяевами» как физической (тело, кровь), так и духовной сущности принесенных в жертву [Наговицын 2000, с. 179]. Кроме того, изображения различных частей человеческого тела были обычным приношением богам, которые управляли здоровьем человека – см. илл. 67 [Этруски 1988, с. 133]. Архаической параллелью к этому является обычай индейцев майя отделять голову умершего родственника, которую, сварив, очищали от мяса и выпиливали заднюю половину темени, оставляя в сохранности лицевую часть черепа. Затем вылепливали из особой смолы лицо покойного, стремясь к портретной близости изображения (ср. упомянутые выше портретные изображения умерших у полинезийцев, выполненные на основе их черепов). Эти черепа хранили вместе со специальными полыми статуями, наполненными пеплом от кремированного тела в домашних молельнях вместе со статуэтками божеств. Во время праздников им делали приношения из пищи [Диего де Ланда 1994, с. 163, 164; ср. также погребальные урны этрусков – цв. вкл. 2]. Особое отношение к голове усопшего связано с необходимостью перекрыть все возможные каналы коммуникации мертвеца с миром живых людей. Отсюда различные ритуальные практики, направленные на «закрывание» глаз, рта, ушей покойника при помощи повязок из шкур или ткани («лицевым покрывалом») либо при помощи накладываемого на лицо слоя глины, что создало предпосылки для возникновения ритуальных масок [Новикова 1991; Вадецкая 2007; Шишлина 2008; Соколова 2009, с. 444]. В мифологии голова героя после его смерти может действовать как его двойник, как это, например, происходит в ненецком сказании о двух братьях Вая. Младший брат мстит старшему за предательство и убивает его, отрубив ему голову. Голова брата преследует младшего Вая то как злобный демон, умерщвляя его жен, то как волшебный помощник, помогающий ему исцелить девушек и взять их себе в жены [Новик 2006, «Два Вая»].

Илл. 67

Палец. Распространенной инкарнацией героя является палец. На принципе парциальности основана история чудесного рождения героя сказочных сюжетов типа АТ 700 («мальчик с пальчик»), в которых палец одного из персонажей (обычно старика или старухи – resp. эпифании божества) выступает в качестве самостоятельного действующего лица. В русской сказке старуха, готовя ужин, случайно отсекает себе мизинец на левой руке. «Поплакала от боли, да делать нечево, завернула пальчик в кудельку, положила в горшочик и поставила на печку, чтоб засушить, а после похоронить с собой. Прошло дня три. Как вдруг за ужином старик со старухой слышат: кто-то пищит тоненьким-претоненьким голоском. Обыскали по всей избе, ничево не нашли. Погасили огонь, легли спать на полати, слышат: опять пищит кто-то, и близко таково. Тут старуха вспомнила про свой отрубленный пальчик, бросилась на печь, схватила горшочик, а старику велела вздуть огня. Открыла горшочик, а тут вместо сухого пальчика лежит маленький мальчик, хорошенький-прехорошенький, и улыбается старикам, и протягивает им рученки» [Зеленин 2002, с. 302, № 97, Нолинский у.]. В другом варианте «раз с тару ха рубила капусту на пироги, задела нечаянно по руке и отрубила мизинный палец; отрубила и бросила на печку. Вдруг послышалось старухе, кто-то говорит за печкой человеческим голосом: „Матушка! Сними меня отсюда“. Изумилась она, сотворила честной крест и спрашивает: „Ты кто таков?“ – „Я твой сынок, народился из твоего мизинчика“. Сняла его старуха, смотрит – мальчик крохотный-крохотный, еле от земли видно! И назвала его Мальчик с пальчик» [Афанасьев 1985, с. 336, № 300; 450, комментарии и варианты; см. также: Садовников 2003, с. 154, № 33, с. Помряськино Самарской губ.]. При этом каверзы, которые устраивает крошечный мальчик (Мальчик-горошинка) своим недругам, особенно в восточноевропейских и турецких вариантах этого сказочного сюжета, очень похожи на проделки трикстера.

Данные сюжеты представляют собой отражение верований о возможности локализации человеческой души в пальце. Так, по представлениям селькупов, у людей есть несколько душ. Душу sanlsan можно связать с представлениями о некой дополнительной жизненной силе, которая задерживается в мизинце новорожденного после того, как зарастет пуп, а окончательно закрепляется там с появлением зубов [Пелих 1980, с. 27–33; Ким 1997, с. 36–38]. Душу kaga, в отличие от души ilsat, которой обладают и люди и животные, имеют только люди. Эта душа тесно связана с большим пальцем человека, олицетворяющим его самого. Считалось, что потерявший большой палец превращается в зверя. Термином kaga в селькупском языке обозначается также могила, а данная парциальная душа интерпретируется как «могильная душа» [Ким 1997, с. 31]. Согласно другим верованиям, все мужчины, в отличие от женщин, имеют дополнительную душу gor, которая находится в среднем пальце. Утратив ее, мужчины теряют рассудок. Такой же «мужской душой» обладают и самцы животных [Пелих 1992, с. 79; Ким 1997, с. 35–36].

В воинских практиках палец выступает в одном ряду с другими частями тела, отсекавшимися у поверженных соперников: голова, скальп, уши, язык, пенис, кисти рук. Так, у тибето-бирманских народов Северо-Восточной Индии в состав «трофеев» в ходе «охоты за головами» могли входить язык, уши, глаза, руки поверженных врагов, считавшиеся местом сосредоточения жизненной энергии и силы [Шинкарев 1997, с. 47]. У эскимосов полуострова Стюард существовал обычай отрезать палец убитого врага, чтобы предохраниться от мщения. Это действие, по мнению В. А. Шнирельмана, призвано было «установить связь между убийцей и духом убитого, а тем самым и его родственниками, так как родство было залогом дружбы и миролюбия» [Шнирельман 1994, с. 104].

Если в предыдущем параграфе мы рассмотрели случаи возможного развертывания интерпретации антропоморфных фигурок от изображений конкретного лица (полумифического героя) к их постепенной ассоциативной связи с первопредками, а затем с локальными божествами, то в данном параграфе прослеживается зависимость иного рода, когда мифологический персонаж или герой создается из части тела существа более высокого ранга. Круг частей тела, которые могут быть использованы для этого, достаточно ограничен (наиболее часто встречающиеся – фаллос, голова и палец), и они в большинстве случаев получают конкретные предметные реализации в виде антропоморфных фигурок и кукол. На этой связи основаны многие этиологические легенды, которые могут реализовываться в ритуально-обрядовых и игровых практиках.

Наиболее распространенной является практика замещения, когда куклы заменяют человека в обрядовых ситуациях, завершающихся умерщвлением обрядового персонажа, его ритуальной казнью или изгнанием, а также при необходимости дублирования тех или иных функций центрального персонажа, когда кукла выступает в роли его двойника. Дублирование может мотивироваться очень разными причинами: от апотропейных практик (кукла-двойник применяется в целях защиты от сглаза, колдовства и проч.) до оповещения о событиях с участием главного персонажа (как, например, куколка, вывешиваемая на доме невесты перед свадьбой).

Как и в остальных случаях, кукла используется также в ситуациях, когда возникает необходимость публичного диалога, к примеру, в различного рода театрализованных обрядовых представлениях. При этом также преследуются очень разные цели: от установления контакта с аудиторией или с потусторонними, высшими силами до стремления обеспечить управление ими. Диалог может осуществляться как при помощи жестово-символических средств, так и в речевой форме. Например, человек, манипулирующий куклой, обращается к ней с различными шуточно-риторическими вопросами и речами, на которые сам же и отвечает. «Из соломы куклы-те делали. Чучела. ‹…› Ну, уж пожилая тоже бабушка вот была, покойная-та, Яньку-ту делала. Чуть ли не в человеческий рост, штаны набила соломой, всё, ботинки привязала, набила тряпьём или соломой. На голову шапка-ушанка. И вот она её несёт на руках. ‹…› Или свадьба, или „вёсну провожают“, и она с этим Яньком идёт – Янькой называла яго – идёт и с ним разговаривает: „Сейчас, Янька, сейчас мы дойдём. Сейчас вот мы сюда придём. Давай, Янька, песенки споём“. Вот, шутила…» [ЛА СИС, с. Палатово Инзенского р-на Ульяновской обл.]. В данном случае при помощи диалога с куклой исполнитель сообщает аудитории о краткосрочных («сейчас вот мы сюда придём») и конечных целях обрядовой акции, подключает зрителей к активному участию в действе («Давай, Янька, песенки споём!»), а фарсово-игровая форма этого обрядового по сути «представления» обеспечивает заинтересованность и добровольность участия в нем окружающих [о роли игровых форм в «добровольном сплочении» группы см.: Морозов, Слепцова 2004, с. 332–471].

Традиционные куколки или их ритуальные аналоги употреблялись практически во всех семейных обрядах, а также во время календарных праздников, отмечавшихся в узком семейном кругу. В этих случаях на первый план выходят «персональные» качества куклы, характеризующие ее как обрядового дублера, двойника человека.

Вполне закономерно, например, их появление в обряде родин: ср. «состряпать куколку» „сделать ребенка“ [Афанасьев 1998, с. 123, № 44, «Чесалка»]. Алтайцы считали, что земная женщина создает тело младенца, но чтобы оживить его, нужна помощь родовых предков, представителем которых являлся могущественный небожитель Яючи. Именно он является истинным «творцом детей», добывая и «вылепливая» «жизненную силу» ребенка из «молочного озера», а затем вкладывая ее в утробу матери [Иванов 1979, с. 68–69]. Повитуха также выступает в роли демиурга, творца нового человека. Она исправляет «неправильные» органы новорожденного: гнет ножки, спину, «употребляет все силы сделать продолговатоострую головку новорожденного кругленькой» [Магницкий 1883, с. 19], фактически «доделывает» его до человека [Байбурин 1993, с. 44, библ.; Чеснов 1991, с. 112]. От повитухи зависит, сделать ли ребенка «круглоликим или длиннолицым, или даже каким-нибудь уродом» [Успенский 1895, с. 71–72].

Подобные практики известны многим народам мира [Рождение ребенка 1997; Попова 1998, с. 58; Gelis 1984]. Скажем, Диего де Ланда, описывая домашний быт индейцев Юкатана, отмечает, что «у них головы и лбы сплющены с детства, что делают искусственно их матери» [Диего де Ланда 1994, с. 140; описание этой процедуры см. там же на с. 158]. Ребенок здесь зримо уподобляется «первородной глине», из которой сотворил человека Господь Бог.

В родинной обрядности разных народов важную роль играют предметы-двойники ребенка [Рождение ребенка 1997]. У удмуртов и бесермян до сих пор сохраняется устойчивое представление о взаимосвязи человека с его плацентой. Действия с последом могли повлиять на здоровье и судьбу человека, его считали оберегом на протяжении всей его жизни. Согласно верованиям, плацента (колдосинь серее) связывалась с божеством Колдосинь, которое требовало обязательных жертвоприношений, а не получая их, насылало на человека болезни. Причиной недугов детей и взрослых являлись плаценты членов семьи, поэтому для излечения совершали жертвоприношения маслом в подполье на том месте, где они предположительно могли быть зарыты. Послед играл важную роль и в социальной жизни человека: он хранил от тюрьмы и судебного разбирательства [Попова 1998, с. 46–49]. У казахов аналогичную роль выполнял шейный отдел позвоночника барана, который по очереди обгладывали приглашенные роженицей на специальное угощение калжа женщины. Затем кость насаживали на палочку, заворачивали в лоскут белой ткани и вешали на спинку колыбели или на стену в одном из хозяйственных помещений, где они иногда хранились в течение всей жизни, осмысляясь «как своеобразный двойник человека» [Коновалов 1998, с. 21]. Вполне понятна в этом контексте и растительная символика: рядом с младенцем «кладут деревцо, на которое заплетают лапоть, говоря: „Как это деревцо угомонно, так и ребёночёк будь угомонен“. Это делается в силу того, чтобы ребенок был спокоен» [Полушкина 1892, с. 6].

Илл. 68

Употребление антропоморфных изображений и символов в родинном обряде является хорошей иллюстрацией связи куклы с мифологемой судьбы [Календарные обычаи 1989, с. 91, китайцы]. Такая семантика кукол универсальна и представлена у многих народов мира. Так, Н. Г. Богораз-Тан, описывая куклы чукотских детей – см. илл. 68 [Styles 1997, p. 87, photo. 61], указывал: «Чукотские куклы изображают людей, мужчин и женщин, но чаще всего детей, особенно грудных. Величина их почти так же изменчива, как и у кукол культурных детей. Сшиты они довольно похожими на действительность и наполнены опилками, которые при каждом несчастном случае высыпаются. Куклы эти считаются не только игрушками, но отчасти и покровительницами женского плодородия. Выходя замуж, женщина уносит с собой свои куклы и прячет их в мешок в тот угол, который приходится под изголовьем, для того, чтобы воздействием их получить скорее детей. Отдать кому-нибудь такую куклу нельзя, так как вместе с этим будет отдан залог плодородия семьи. Зато когда у матери родятся дочери, она отдает им играть свои куклы, причем старается разделить их между всеми дочерьми. Если же кукла одна, то она отдается старшей дочери, а для остальных делают новые. Есть, таким образом, куклы, которые переходят от матери к дочери в течение нескольких поколений – каждый раз в исправленном и заново возобновленном виде» [Богораз-Тан 1934, с. 49]. Тем самым, по мнению Н. Г. Богораз-Тана, кукла должна была обеспечить девочке плодородие и благополучное деторождение в будущем. Аналогично, у каждой мансийской девушки имеется небольшой мешочек из оленьих лбов – туча, в котором она хранит среди прочих необходимых вещей «две маленьких куколки – одна мужского, другая женского пола. Если их не будет, то у девушки не будет счастья и не будет детей, когда она выйдет замуж. Покидая свой дом, девушка должна брать свой тучá незаметно, тайно от родных» [Ромбандеева 1993, с. 80, 81]. У хантов беременным женщинам принято изготавливать из кусочка чаги куколку ушпай. Ее украшали бусами и кольцами и хранили под подушкой, заворачивая в платок или заячью шкурку. По поверьям, эта куколка помогала призвать богиню Калтащ, которая облегчала и ускоряла роды [Соколова 2009, с. 376].

У русских представление о том, что подаренные матерью куклы могут оказывать влияние на всю последующую судьбу их обладательниц, сохранилось в пережиточной форме в народных сказках, где кукла предстает в образе волшебной помощницы. Так, в сказке «Василиса Прекрасная» (АТ 480 В*) мать, умирая, дарит Василисе куклу: «Оставляю тебе вот эту куколку: береги ее всегда при себе и никому не показывай, а когда приключится горе, дай поесть и спроси у нее совета. Покушает она и скажет тебе, чем помочь несчастью» [Афанасьев 1984, № 104, с. 128]. В сказке «Грязнавка» к куклам также обращаются за помощью: «Вы, куколки, покушайте, моё горе послушайте!» [Пропп 1946, с. 181; Мелетинский 1958, с. 185–186]. В сказке «Князь Данила-Говорила» (АТ 313 Е* + 327 А + 313 Н*) четыре куколки, рассаженные девушкой по углам комнаты, помогают ей избежать инцеста с братом. После произнесенных ими заклинаний девушка проваливается под землю и оказывается в доме злой колдуньи, чья дочь как две капли воды похожа на героиню. Избавившись от ведьмы, девушки возвращаются в дом князя Данилы, и он женится на девушке-двойнике своей сестры [Афанасьев 1984, с. 149–151, № 114, Курская губ.; аналогичный сюжет: Афанасьев 1985, с. 319, № 294, г. Погар, ныне Брянская обл.]. В украинской сказке типа «Свиной чехол» (АТ 510 В) куколки избавляют девушку от брака с отцом: «От дочка батькові і говóрить: „Потривайте, тату, піду зáраз уберусь“, да й пішла із куклами убираться: сама убралась у свинячий кожух, а кукол трьох убрала у плаття, що їй батько посправляв; а убравшись прийшла на горóд та й поставила трьох кукол коло сéбе, а сама посéредині. От одна кукла й говóрить: „Розступись, сира земле, щоб красна дівиця пішла у тéбе!“ І другá те саме говóрить, і третя те саме; пішли вони під землю…» [Афанасьев 1985, с. 314, № 291, Пирятинский у. Полтавской губ.].

Известна связь антропоморфных фигурок с домашними духами, в поздней традиции нередко выступающими как вредоносные существа, влияющие на судьбу окружающих. Так, во время строительства дома плотники могли пускать в дом кикимору или «манилку» в виде смоченной человеческой кровью тряпочки либо куклы, нарисованной кровью фигуры человека, иногда – обрубка дерева, щепки [Супинский 1945, л. 6, д. Езеково Великоустюгского р-на; Зеленин 2002, с. 42; Власова 1998, с. 216, 332, Вятская губ.], которая, «оживая», появлялась в виде человека или животного.

Прежнее отношение к кукле как к ритуально значимому предмету продолжало сохраняться вплоть до 30–40-х годов XX века. Илья Эренбург, описывая свои дорожные впечатления во время поездки по грандиозным стройкам эпохи индустриализации летом и осенью 1932 г., вспоминает: «В томском музее я познакомился с молоденькой девушкой-шоркой; она училась на медицинском факультете и принесла в музей деревянного человечка, которого родители ей дали как талисман против лихорадки и злых духов. Она узнала, что в музее собирают предметы старого быта, и принесла экспонат. ‹…› У нее были глаза доверчивые и пытливые. Наверно, родители просили старого шамана изгнать из непослушной дочери злого духа» [Эренбург 1967, с. 605–606].

Употребление кукол в окказиональной обрядности часто является обрядовой реализацией мифов творения. Особенно это очевидно в ритуалах и магических практиках, связанных с рождением ребенка и его первичной социализацией, а также символических способах институциализации его души (двойника), воплощенной в различных артефактах – от последа и пуповины до антропоморфных изображений и фигурок. Манипуляции с этими изображениями связаны со стремлением обеспечить деторождение и охрану их «прототипов» от воздействия злых сил. В некоторых случаях (например, при нарушении тех или иных предписаний и запретов) эти предметы-двойники оказывают негативное воздействие на окружающих, становятся воплощением демонов-вредителей.

Различные зоо– и антропоморфные фигурки у многих народов мира применяются в лечебной магии, направленной на символическое изгнание духов болезни из тела больного и выдворение их за пределы селения, в мир духов. У многих народов существовал способ изгнания болезни путем «переселения» ее в человеческое изображение. Например, эвенкийские шаманы для обряда изгнания болезни вырезали из коры лиственниц грубые фигурки людей, предназначенные для «вселения» в них духов болезней. Дух болезни «выводился» из больного через пуп и «вселялся» в пуп фигурки [Иванов 1970, с. 174–176, рис. 161]. У ульчей шаман вселял духов болезни сэвэн в специально изготовленные из дерева, ткани или металла фигурки, а затем заставлял этих духов служить человеку, которому они причинили болезнь. В других случаях больного обмахивали специальными ритуальными стружками пэйлэпу, заставляя духов болезни вселиться в развешенные в доме бумажные зоо– и антропоморфные фигурки холумдяни, после чего эти фигурки выбрасывали [Смоляк 1991, с. 167, 170]. У шорцев «по случаю болезни ребенка или при его рождении, если до него в семье умирали дети», изготавливали тряпичные куколки Кара-май, изображавшие грудных младенцев в колыбели, совершали над ними камлание, а затем зарывали в землю, чтобы избавиться от «духов болезни». Иногда Кара-май называлась небольшая глиняная фигурка, помещавшаяся на дощечку [Иванов 1979, с. 9].

В Полесье при лечении «крыкс» изготавливали из одежды больного ребенка одну или несколько кукол и выбрасывали их в окно, забрасывали на крышу дома или подбрасывали во двор соседям, имевшим младенца [Виноградова 2000, с. 304]. У башкир кара-кипчаков лекарь изготавливал из тряпок две куклы (ocok) – мужчину и женщину – и клал их в ведро вместе с хлебом и кашей. «Взяв затем живого петуха, лекарь поднес его к больному, обвел несколько раз вокруг него, дуя и с усилием изгоняя болезнь. Во время этой операции лекарю помогал юноша-помощник, т. к. одному ему трудно было справиться с болезнью. Петух тут же был зарезан и положен в ведро с куклами. Сев на заранее приготовленную лошадь, лекарь уехал километра за три и бросил ведро со всем содержимым – петухом, куклами и болезнью. Домой он вернулся уже по другой дороге». Аналогичные куколки для детских игр у башкир называются курсак [Руденко 1955, с. 324–325].

В ряде случаев символика изгнания может истолковываться как апотропейная. Такой смысл, по-видимому, приписывался двенадцати тряпичным куколкам-«лихорадкам» (Огнея, Ледея, Трясея и др.), олицетворявшим Иродовых дочерей, которые хранятся в фондах Государственного музея этнографии. Их вешали у печи, чтобы уберечь хозяев от болезней [Дайн 1981, с. 33].

Илл. 78

Нередко подобные ритуально-магические практики основываются на мифологии. По преданиям айнов, чтобы спасти людей от эпидемии оспы, бог Окикуруми изготовил шестьдесят одну куклу из полыни (тисинап камуй) и отправил их сражаться с приближенными духа оспы. Шестьдесят посланцев Окикуруми погибло в схватке с врагом, но последняя кукла все же смогла одолеть злых духов и изгнать их за пределы земель айнов. Погибшие куклы превратились в водяных демонов минтути или каппа, к которым принято обращаться в случае болезни и при других невзгодах. Однако духи-карлики каппа способны также причинять людям вред, затаскивая их в воду, насилуя и пожирая их внутренности, извлеченные через задний проход. Чтобы одолеть каппа, нужно вырвать руку у него или куколки тисинап камуй [Спеваковский 1988, с. 87–88].

Большинство зоо– и антропоморфных предметов, используемых в лечебных практиках, имеет узкую специализацию и употребляется только при излечении одной болезни, что во многом определяет их форму и конструкцию. Большое количество примеров такого рода можно найти в уже упомянутых книгах СВ. Иванова, А. В. Смоляка, А. Б. Спеваковского, А. Б. Островского – см. илл. 78, кукла-амулет от болезни конечностей [Островский 1997, 163, рис. 19, нивхи].

Многочисленные случаи употребления антропоморфных изображений в обрядовых практиках встречаются в календарной обрядности, например, в карнавально-игровых шествиях, символизировавших проводы зимы или весны или праздники солнцеворота – см. илл. 79, кукла купальской ведьмы [Кухаронак 2001, с. 102, белорусы]. Западноевропейские версии данного обрядового комплекса подробно описаны Дж. Фрезером, В. Маннхардтом и другими авторами [Mannhardt 1904; Frazer 1907а, b; Kolberg 1961–1985; Kuret 1965–1970; Gavazzi 1988; Агапкина 2002; многочисленные примеры см. также: Аничков 1903; Аничков 1905; Фрейденберг 1997; и мн. др.], а описания и интерпретации соответствующих русских обрядов можно найти у авторов, изучавших русский празднично-обрядовый календарь [Потебня 2000; Афанасьев 1865–1869; Зеленин 1995; Пропп 2000; Соколова 1979; Чагин 1993; Пашина 1998; Тульцева 2001; Мехнецов 2002; СМЭС 2003; Черных 2007; Корепова 2009; и мн. др.].

Илл. 79

Наиболее распространенным является употребление кукол в календарных обрядах с семантикой исключения, выпроваживания и изгнания. К таковым, например, относится обряд изгнания из избы мух и других насекомых, совершавшийся после окончания жатвы. «В Поречском уезде обряд изгнания мух совершается раньше, чем в других местах, после жатвы. Богатому крестьянину, который не постоит по окончании жатвы угостить жней водочкой, из последнего снопа снаряжают куклу „Солоху“, [продевают] сквозь него палку, которая изображает руки, и надевают куртку, а колосья повязывают платком. Наломав веток из олешника, жнеи несут куклу в дом хозяина, причем поют какие-нибудь песни. Принесенная „Солоха“ ставится сначала на стол, а потом переносится на кут. Положив серпы к стороне, жнеи отыскивают чипелу или сковородень, садятся на него верхом и скачут по избе, приговаривая: „Чернушки вон, а белушки в хату!“. Тогда принимаются из хаты принесенными ольховыми ветвями выгонять вон мух со словами „Святой Семен, гони мух вон!“. Эти проделки жней напоминают, что с поля уже убрались, черные мухи скоро исчезнут, а вместо их появятся „белушки“ (снег). Повыгнав мух из хаты, жнеи садятся за стол, где хозяин угощает их водкой, а хозяйка блинами» [Добровольский 1914, с. 119]. Как и в других случаях, в стадиально предшествовавших формах, как, например, в древнегреческих Фаргелиях, связанных с очистительной магией [Нильссон 1998, с. 38], на месте куклы часто фигурировал человек. Из наиболее употребительных у русских можно назвать обряды проводов святок, масленицы (зимы) и весны.

Процесс изготовления куклы очень важен и с точки зрения формирования психологических мотиваций ребенка при последующей игре с ней, и с точки зрения налаживания социальных связей, и, кроме того, способствует выработке определенных трудовых умений и навыков (кройка и шитье одежды). Поэтому традиционные куклы обычно изготавливались с помощью взрослых (мама, бабушка, старшая сестра, тетя) [Иванов 1979, с. 23, кумандинцы], а иногда и получали их имена – см. илл. 97 [ЛА МИА, д. Лазаревская Каргопольского р-на Архангельской обл.]. При этом обычно учитывались пожелания детей. «Ну, можно было и такую вот изделать [=примерно 30 см], можно и маленькую. Какуя себе вздумаешь. Примерно, скажешь: „Мама, мне побольше!“ Вот. Или она сгородить там две: поменьше и побольше. Я вот, примерно, скажу: „Ну, я себе побольше возьму!“ А вторая сестре: „Эт тебе!“ Вот. Сошьёть и оденить: „Ну, на, дочечка, играй!“… Одну изделаем и пока загрезним и вышвырнем. Надоесть и вышвырнем куда-нибудь…» [ЛА МИА, д. Долгое Ульяновского р-на Калужской обл.]. «Это я про куколки говорю, свою если – я вот повешу для красоты, или кому-то изделаю, сестрёнке там или кому. Да. Ну, я делала маленьким тогда – маленькии, сестрёнки. Была она моложе миня, с тридцать второго года…» [ЛА МИА, д. Касьяново Козельского р-на Калужской обл.].

Илл. 97

Процитируем эпизод из автобиографической повести детской писательницы конца XIX – начала XX века Клавдии Лукашевич, в котором она подробно описывает свои детские впечатления от процесса изготовления кукол.

«Иногда няня, еще не окончив уборки кухни, говорила: „Сегодня станем куклу шить“. Радости нашей нет границ. Няня была великая мастерица в этой работе. Сшить куклу не очень-то просто. Надо разыскать белых тряпок для туловища, старых чулок для лица, веревок для волос, разных лоскутиков, ленточек, бус и т. п. ‹…› Но вот целый ворох тряпок уже в детской. Няня надела круглые модные очки и вооружилась иглой. Сестра Лида и я, не спуская восторженных глаз, жадно следим за тем, как созидается кукла. ‹…› В умелых руках няни сначала появлялось туловище, с руками и даже пальцами, с ногами и головой. ‹…› Голова делалась непременно из старого чулка и мало-помалу оживала. ‹…› Мы с Лидой раскручивали веревку, няня ее расчесывала… И на голове вырастали длинные чудные волосы… Но милее всего было, когда на меня взглядывали веселые черные глазки из бусинок и улыбался красный рот из шерсти. Мне казалось, что на свет Божий появился человек. Я обнимала новую куклу и начинала ее любить, как живое существо. Любовь моя к куклам доходила до какого-то странного одухотворенного чувства… Это были мои дети, мои заботы… Я играла в куклы до шестнадцати лет» [Лукашевич 1994, с. 119–121].

В некоторых традициях процесс изготовления кукол превращался в коллективное действо. «Обычно в семье у каждой женщины, а с определенного возраста и у девочки имеется меховая, красиво орнаментированная сумка либо берестяной короб, где хранятся лоскутки, обрезки кожи, бисер и т. д. Весь этот материал и служит для пошивки кукол. Куклы шьются с большой охотой и преимущественно в летнее время обычно во вторую половину дня, когда девочки свободны от домашних работ. Если семья велика, то к шьющей матери присоединяются и девочки и начинают шить кукол. Иногда к девочкам одной семьи присоединяются другие, и тогда работа становится общей» [Оберталлер 1935, с. 46].

В тех случаях, когда взрослые не принимают участия в изготовлении куклы, они используются детьми в качестве консультантов и их мнение оказывает существенное влияние на этот процесс: Б. Й. Бломмерс «Кукла» (см. илл. 98); Э. Питерс «Изготовление куклы» (см. цв. вкл. 9). По воспоминаниям, «нам мама не шила. Некогда было. Нас семь было. ‹…› Вот так вот скрутишь и пришиваешь одну ножку, вторую. Тут ручки, а тут ножки. [Туловище набивали] хлопками и головку. Ага. Из хлопок. Они мякенькие. А на личико какую-нибудь тряпочку новеньку. А потом берёшь химический карандаш – глазки, брови, вот, ресницы, губки, волосики. Вот чешешь [себе] голову, начешешь этих волосиков. На головку [кукле] тряпочку наложишь, пришьёшь их, волосики. Вот так волосы расчешешь – прядь, а потом косу плетёшь ей, кукле. Платья шили, юбочки, кофточки, тапочки на ноги сошьём. Одеваем и играем. Ой, как живые были! ‹…› И вот скажешь: „Мама, вот какая кукла!“ – „Эх, какая хорошая!“…» [ЛА СИС, с. Юлово Инзенского р-на Ульяновской обл.]. Взрослые часто принимали участие и в изготовлении игрушек для мальчиков – см. илл. 99, Л. Энтц. Лошадка в подарок.

Куклы детей народов Крайнего Севера, собранные в музеях [Кустова 1997; Баранова 1991], наглядно свидетельствуют о том, какой степени совершенства достигают девочки в изготовлении кукольного гардероба и следовательно какого совершенства достигают в изготовлении одежды, обуви, в пользовании иглой и ножом [Красильников 2002]. Кукла, являясь предметом постоянной заботы со стороны девочек, как охранительница родовых функций будущей женщины, с раннего детства служила обучению ведению хозяйства и шитью. По богатству и качеству кукольного гардероба будущий муж судит о том, насколько будущая жена и мать овладела всеми женскими умениями и готова к супружеской жизни.

Как мы уже указывали в главе «Роль куклы в онтогенезе», при игре очень важен фактор установления эмоционального контакта с игровым предметом. Поэтому и традиционные, и современные игровые куклы обычно имеют имена. В качестве распространенных кукольных имен, иногда имеющих уже нарицательное значение, т. е. равнозначных слову «кукла», можно назвать Катька, Машка (Манька, Матрёшка), Зоя [ЛА МИА, с. Панкратово Парфеньевского р-на Костромской обл., Катька; ЛА СИС, пос. Сурское, с. Юлово Сурского р-на Ульяновской обл., Матрёшка; Борисов 2008, т. 1, с. 399–403, матерчатая матрёшка, кукла Катя, кукла Зина]. Об их переходе в разряд нарицательных можно судить, например, по следующему замечанию СВ. Иванова: «Кукол-женщин современные телеуты называют „куколка“ или „катька“, но существовало и их местное название – кат-кижи. Куклы-мужчины известны под именем эр-кижи – „мужчина“, „человек“. Не исключено, что на появление кукол у телеутов и на их форму могли оказать влияние куклы местного русского населения» [Иванов 1979, с. 43]. По-видимому, в этом же ряду надо рассматривать слова «лёля», «ляля», употребляющиеся для обозначения куклы и грудного младенца преимущественно детьми [ЛА МИА, с. Коржевка Инзенского р-на Ульяновской обл., Ляля].

Илл. 98

Отметим, что некоторые из этих имен имеют соответствия среди наименований мифологических персонажей. Например, СМ. Пономарев в своих записях из Чаусского у. отмечает: «„Катерина-сватья, ходи ко мне гутамицца (качаться)“, – говорят русалки (мертворожденные дети). Это дети леших. На них блины пекут в Духовскую субботу. Поминают на пороге. И зовут Катерин-русалок. Мужчины – Антоны» [Пономарев 1880а, л. 5].

Часто кукла называется по аналогии со своей обладательницей, т. е. в игре реализуется принцип отождествления игрока с данным игровым предметом. «Я Вам расскажу, что меня Софья звать. Ну как-то долго-долго я картавила, понимаете? Вот. И других, откровенно говоря, имён не знала. И вот я себя Сёня называла, а куклу Сеня. Да, Сеня называла. [Это было имя, не мужское], а женское, да, женское…» [ЛА МИА, с. Пушкино Добрынинского р-на Воронежской обл.].

Илл. 99

У эвенкийских девочек каждая кукла имела название, соответствовавшее имени того или иного члена семьи ребенка [Иванов 1970, с. 147]. То есть игра моделировала отношения между членами семьи.

Изготовление куколок является составной частью как традиционных, так и современных детских ролевых игр. «Раньше ведь не было вот как сейчас куколков-то. Мы раньше шили сами куклы-те. Вот чёго-нибудь [сворачивали]. Руки пришьёшь, ноги. Вот тут перевяжешь, здесь глаза, носик, рот – кто вышивали, а кто мелом. На голову куделю вот пришьёшь как волосы. Косы заплетали, когда адну, когда две. Платье обязательно, платочек. А то „шлычки“ – ну, такие шапочки. Шапочку вот сошьёшь, завязочки сделаешь. Эта „шлыки“ вот куклам шили…» [ЛА МИА, д. Воскресеновка Радищевского р-на Ульяновской обл.]. «А куклами играли! Играли. Дети у меня играли, девки. Играли куколками. Из тряпок нашьют. А то и платок завёрнут, обвяжут, а вот и кукла! Да. Раньше и тряпок-то не было делать куклу-то… И набивали тоже. Ну, вот куделя: лён вот чистят, дак. Набивали… Дак потом учиться стали, дак им куклы не нужны. Выбросили да и всё…» [ЛА МИА, д. Чурилово Каргопольского р-на Архангельской обл.]. В Тарногском р-не Вологодской обл., где вплоть до последней четверти XX века сохранялся традиционный уклад, еще в 1950-е годы дети при игре «делали кросна да ткали. Пирожки катали из глины. Лепили разных животных», куколок, которые изображали стадо с пастухом, лошадь с телегой и т. п. [ЛА МИА, д. Бурцевская Тарногского р-на Вологодской обл.]. Изображение ткачества более характерно для игр девочек: «Девочки ткут: переступают, „набевки набивают“…» [ЛА МИА, д. Слизовица Великоустюгского р-на Вологодской обл.]. «С куклами играли с 5 до 10 лет, а дале на полё ходили снопики пообнашивать, суслонов посоставить. Во дворе не играли, только на улице, возле дома – тут трава. А затопцют (косили скоту), дак в сад заберутся. В избе не давали бегать, а холодно – сидели в избе, ковды где (на кровати, на полатях, на полу). Кукол наделаём сами (лет по 8 было) с руками, с ногами, волосы из своего волосся настригём, хвост заплетём. Сарафан даже специально рвали – свой или мамин, чтобы сшить кукле постелю, сарафан. На полу из луцинок кроватки, из остатков столярных изделий делали стульцики. Положим на пол, на окошко, окутаем их – спят. Потом подадим им перевицьку – от забора отломана, она как серп: „Давайте, некогда спать, надо косить!“ Дадим в руки, их принесем, повалим: „Давайте, жните!“ ‹…› А то сделаём робёночка – без ножек, положем к ей. На роботу не гоняли такую… Ходили в гости, кукол соберём. Был балаган, как для куриц сделан, – из виць наставим цясто, сверху прутья накладём – там столик, стулики, всё. Травой („кисельцей“) кормили, сами ели, пирога из дома принесем, будё…» [ЛА МИА, д. Куревино Тарногского р-на Вологодской обл.].

Илл. 100

В современных играх используются покупные куклы, поэтому основой для игровых импровизаций становятся кукольные наряды – см. илл. 100, ДУ. Смит. Дети Диккенса: Дженни Рен, кукольная швея (1911); илл. 102, Д. У. Смит. Девочка в окружении кукол (1910). «В начале 1990-х годов появились куклы, которые все называли Барби. Они были почти у всех девочек и не по одной. Девочки сами шили на них одежду или им помогали мамы. Шили из остатков, лоскутков ткани или старой одежды. Эти куклы с целыми пакетами одежды девочки приносили в школу (в том числе и я) и играли на переменах, часто переодевая одежду на них и демонстрируя её, хвастаясь, у кого какая сшита. На уроке могли играть в Барби и под партой, пока не видит учитель» [Борисов 2008, т. 1, с. 40].

Игры с куклами отражают наиболее важные для девочек темы, в первую очередь воспитание детей. Поэтому среди кукол разных народов столь часто встречаются «младенец» и «женщина с ребенком», а в качестве игрового инвентаря – игрушечная колыбель [Иванов 1979, с. 43, рис. 43, 2, телеуты; 63, рис. 70, алтайцы]. Эвенкийские девочки делали из свертка материи кукол, которые изображали детей, при этом «взрослыми» были сами дети. С этими куколками играли «в кочевку» или «в гости». Иногда на куклу надевали рубашку или верхнюю одежду, а для маленьких куколок изготавливали игрушечные колыбельки, подушки, одеяла [Иванов 1970, с. 147].

Илл. 101

В детских играх чаще всего применялись женские антропоморфные фигурки. Г. Л. Дайн справедливо указывает на отсутствие или незначительную роль кукол-«мужчин», изготовленных по тем же технологиям, что и куклы-«женщины». Они, по ее мнению, появились уже в конце XIX века. Об этом свидетельствуют и приводимые Г. Л. Дайн цитаты: «Кукол у нас много было. И деток делали, а мужичков не помню»; «Пареньков не делали, не принято у нас было, может не умели, только вертели девок либо баб» [Дайн 1981, с. 37, г. Данилов Ярославской обл.]. Вместо мужчин («парняшков», «куклёнков» – ср. «Сшей-ко, мамка, куколку, / Я сошью куклёнка» [СРНГ 1980, вып. 16, с. 36–37, Перм.]) применялись палочки, прутики, щепки, кукурузные початки, дощечки, иногда тряпичные куклы малого размера [Живая старина. 1995. № 2. С. 23, 25, илл.]. Преобладание кукол-«женщин» наблюдается и в других традициях [Ботякова 1995, с. 160–161], что вполне объяснимо, поскольку с ними играли преимущественно девочки. Достаточно распространены также куклы, изображающие членов семьи [Иванов 1979, с. 9, 23, 43, 63].

Илл. 102

Тем не менее нельзя категорически утверждать, что куколки-«мужчины» не были известны – см. илл. 101 [Дайн 2007, с. 82; см. также цв. вкл. 5]. «Кукол делали из тряпок. Всякие делали. И возьмёшь изо льна-то и как „старицька“ сделаешь, и бородку сделаешь, и волосы там у девчонок сделаешь – какие придумаешь. Там маленькиё в куколки-ти играли, мы этим занималися. Ранше и „дедки“, дак и, ак волна [=шерсть], вот росчёшошь и сделаешь вот эдак: и бородку сделаешь, и волоски сделаешь, на ниточкю наденёшь и волоски кукле сделаешь…» [ЛА МИА, д. Карпово Павинского р-на Костромской обл.]. Ср. также констатации типа: «Были, были. Да, были и мужики» [ЛА МИА, г. Болхов Орловской обл.]. Аналогичные фигурки изготавливались при шуточных развлечениях на молодежных посиделках (см. «Кукла в системе социовозрастных коммуникаций»).

Куклы-«мужчины» у узбеков «в большинстве случаев бывают лишены головы и, соответственно, черт лица. Непропорционально длинная шея таких кукол обмотана разноцветными нитками в виде чередующихся полос. „Шею“ увенчивает головной убор – чалма… Длина тела кукол несколько ниже среднего, около 10–15 см» [Ботякова 1995, с. 166]. То есть при изготовлении куколок-«мужчин» используются «фаллообразные» конструкции.

Возможно, в прошлом сфера применения кукол-«мужчин» действительно была ограничена: например, куколки «жениха» и «невесты» со свадебного деревца использовались только при игре «в свадьбу» (см. цв. вкл. 4). «Сошьёшь куклы и „жениха“ сошьёшь – всё. Мужик в штанах, рубашка под пояс. Это дома играли…» [ЛА СИС, с. Кирзять Сурского р-на Ульяновской обл.; ср.: Булатова 1988, с. 112, лакцы]. При этом казахская кукла-«жених» «представляет собой древесный прут с развилкой внизу, изображающей ноги» [Ботякова 1995, с. 162]. Впрочем, здесь же описаны и куклы-«женщины» аналогичной конструкции.

В некоторых случаях мужские фигурки были нарочито большими по размеру. Так, в некоторых деревнях Козельского р-на Калужской обл. куклу-«мальчика» делали из тряпок или из глины. «Этих больших делали, „ребят“-та, а „девачек“ поменьше. Ага. И лицо совсем другое делали. [У „девочки“] покрасивей и кругленькея и там ещё какоя, а „парень“-то уже совсем другое: и длинные, и – ну, мужские просто… Они без усов, но лицо длиннее…» [ЛА МИА, д. Касьяново Козельского р-на Калужской обл.]. «Из глины ‹…› делали мы куколки. Поменьше – вот, бывалоча, изделаешь куколку – это „мать“, а это „отец“ – побольше. А это „дети“. Это всё так и делали… Ну, когда вот станем играть, и куколки эти гаджаются…» [ЛА МИА, д. Дешовки Козельского р-на Калужской обл.]. Размер куклы в данном случае определяется, по-видимому, теми же причинами, что и размеры фигурок на детских рисунках: значимостью данного персонажа в игре [Осорина 1999, с. 119].

Традиционные игры с куклами были обычно достаточно простыми: «в гости», «в семью», «в дочки-матери». «Куколку из тряпицы, так просто замотают и играли – ходили в гости друг к другу» [ЛА МИА, д. Малыгинская Тарногского р-на Вологодской обл.]. «А, „в гости“ положить? Это было. Одну поставишь, потом другую рядом. Это вот перекладываешь там их с одного места на другое. Это уже называется: „Пошли в гости!“ Вот…» [ЛА МИА, д. Горицы Трубчевского р-на Брянской обл.]. Как свидетельствует очевидец конца XIX столетия, «самою любимою игрою девочек являются куклы, сделанные из тряпок, из старых ситцевых лоскутиков. Одна кукла должна изображать „мамку“, другая „няньку“, старшую сестру, если она есть, или тетку. Мамки и няньки одной семьи ездят и ходят в гости к таким же другой. Куклы-„хозяйки“ стряпают: пекут из песку блины, пироги, вода с сором в какой-нибудь жестянке представляет похлебку – и потчуют гостей, а те кушают, благодарят и в свою очередь приглашают хозяев-„кукол“ к себе в гости. В этих играх девочки воспроизводят жизнь женщин своих семей. Слова и жесты каждая играющая заимствует от взрослых. Мальчики в куклы не играют» [Антипов 1898, л. 10об., 11].

Аналогичные игры были характерны и для других социокультурных сред – см. илл. 103, А. Анкер. Игра в куклы. Вот, например, описание из беллетризованной биографии С. Т. Аксакова: «Первые дни после отъезда отца и матери я провел в беспрестанной тоске и слезах, но мало-помалу успокоился, осмотрелся вокруг себя и устроился. Всякий день я принимался учить читать маленькую сестрицу, ‹…› заставлял ее слушать „Детское чтение“, читая сряду все статьи без исключения, хотя многих сам не понимал. Бедная слушательница моя часто зевала, напряженно устремив на меня свои прекрасные глазки, и засыпала иногда под мое чтение; тогда я принимался с ней играть, строя городки и церкви из чурочек или дома, в которых хозяевами были ее куклы; самая любимая ее игра была игра „в гости“: мы садились по разным углам, я брал к себе одну или две из ее кукол, с которыми приезжал в гости к сестрице, то есть переходил из одного угла в другой. У сестрицы всегда было несколько кукол, которые все назывались ее дочками или племянницами; тут было много разговоров и угощений, полное передразниванье больших людей. Я очень помню, что пускался в разные выдумки и рассказывал разные небывалые со мной приключения, некоторым основанием или образцом которых были прочитанные мною в книжках или слышанные происшествия. Так, например, я рассказывал, что у меня в доме был пожар, что я выпрыгнул с двумя детьми из окошка (то есть с двумя куклами, которых держал в руках); или что на меня напали разбойники и я всех их победил; наконец, что в багровском саду есть пещера, в которой живет Змей Горыныч о семи головах, и что я намерен их отрубить» [НКРЯ: Аксаков 1858].

Илл. 103

Обязательными элементами игр «в гости» и «в семью» было застолье. «Играли. Собирались. И обед („Праздник сегодня!“ – это так), обеды готовили. Ну, сидять – и куколки, рази они едять? – ну, показывають так: „Поели!“» [ЛА МИА, г. Болхов Орловской обл.]. «Дети маленьки играли куклами. Шили куклы с руцьками, с ножками. Делали бусы из рябины. Старались, штобы – лоскутоцик какой – старались, прибирали, шили куклы. Играли тожо. Делали „городки“. Стряпали из глины пирожков – так баско накрасим, дак он куды хошь, сам бы ев! „Вино“ из воронухи [=волчья ягода] делали – толкли. [Оно] горькое!..» [ЛА МИА, д. Барабаново Верховажского р-на Вологодской обл.]. «Играли тоже этык вот, как и щас. Толька щас вон в хороши куклы играют, настоящие, а тогда… Угощали эдак же. Чай, накладёшь песку, глины намешаешь, обед делали, да. И травку рвали всяку, какая попадётся…» [ЛА МИА, с. Красная Сосна Базарно-Сызганского р-на Ульяновской обл.]. Многие «блюда», изготавливавшиеся для игровых застолий, включали в себя съедобные растения или глину, которая в некоторых местах употреблялась детьми в пищу.

Такие игры практикуются и современными детьми. Так, например, играли в 1990-е годы в селе Рассвет Мокроусовского р-на девочки 10–13 лет. «„Дочки-матери“ была нашей самой главной игрой. Мы строили себе дома, ставили там мебель, приносили посуду. Могли даже принести еду из дому, чтобы всё было по-настоящему. Пацаны ходили на охоту, на мамонта. Мы тем временем вязали из веток. Могли разжечь костёр, варили на нём еду. Однажды сварили компот из ранеток, но он не получился. Кормили кукол кашей из песка» [Борисов 2008, т. 1, с. 218].

Наиболее часто повторяющийся элемент при игре «в семью» – укачивание и пестование младенца, которого изображали специальные маленькие куколки. «Мы еще куклятков маненьких делали. Вота в зыбке-то качали их. Спичечный ящик – спичков-то нету – из этого ящика зыбку сделаешь…» [ЛА СИС, с. Палатово Инзенского р-на Ульяновской обл.]. «Ну, как играли? Не знаю, как играли. Завернёшь её, куклу, вон в корыто, качели изделаеть мать, корыта положишь и сидишь, качаешься с куклой, да…» [ЛА МИА, д. Дешовки Козельского р-на Калужской обл.]. «Ой, и качали, и зыбку делали из верёвочек. Сделаем – дощечку какую положим, и качаем. И в рот сосок, и всё. Я вот помню…» [ЛА СИС, с. Юлово Инзенского р-на Ульяновской обл.]. «Чай, бывалоча, шаль свернёшь, скатаешь её эдак вот, свернёшь. Здесь затянешь, голову сделаешь, шлык наденешь – бывало ведь, маненьки-то были, шлыки были! Одеяла, платки – всё потаскаешь, и юбки. Одеяло, постель, подушку сделаешь из репьёв. Да, постели-ти из репьёв. Они нарядны, когда цвятут. И постель слепишь. Подушки слепишь. И положишь их спать, и качаешь, и всё…» [ЛА СИС, с. Шеевщина Сурского р-на Ульяновской обл.]. Нередко упоминается «укладывание в постель» и кукол-«взрослых». «Куклы были. Были и куклы – родители делали. Вот я сама еще не делывала – мала была, дак. А потом уж тут двенадцать лет исполнилось, дак мы уже пошли работать, дак тогда некогда было в куклы-ти играть… Куделю в серёдку набивали и в платья всё это снарежали. Больше всё в платье. Вишь, девочки с девочкам играли и в платье снарежали, в платы… У меня вот внучка была, дак еще она играет: „Вот папа, вот мама, вот там…“ А мы ранше [так] не играли. Укладывали спать да, поднимали да опять – на койке делали…» [ЛА МИА, д. Королёво, д. Покосновцы Павинского р-на Костромской обл.]. При игре имитировали различные домашние и сельскохозяйственные работы (ткачество, пахоту, косьбу, выпас скота на пастбище), а также лечение и кормление кукол – см. цв. вкл. 9, 11.

Очень часто упоминаются игры с символикой торга – «в магазин», «на базар ходить». При этом могли продаваться и сами куклы, по-видимому, в подражание праздничной ярмарке. «Эта из глины мы „маладенчикыв“ делали, эт многа делали, липили мы. Многа делали, вот. Наделам их, „магазин“ сделам, как вроди прадавать будим их. Сделашь „магазин“ где-нибудь, у какова-нибудь анбара. „Клетки“ делали, „клетки“. Для кукыл толька. Нибальшая, вот так вот [=размером в полстола]. Кагда и сами сделам, а кагда и каво папросим – радитили или, можит, сваи как-нибудь…» [ЛА СИС, д. Кировка Инзенского р-на Ульяновской обл.].

Как сюжетика, так и общая структура кукольных игр определялась типом игровых предметов. Так, с куколками из теста, глины и дерева играли иначе, чем с тряпичными или «палочными». «Ну, ещё у нас куклы были – раньше на ярмарках продавали из теста фигурки, понимаете? Вот там „боярин“ какой-нибудь был. Вот. Потом ещё „молодец“ какой-то был, знаете? Вот. Ну и „красавица“ была. Я вот помню, мне приносили с базара вот такие вот – из теста сделанные. И вот тоже я играла ими, играла… Мы их ставили к стеночки к какой-нибудь, знаете. Ну, они такие на вид, как будто бы они пляшут, понимаете, как будто бы пляшут. Вот. И мы там пели, они, вроде, как на это плясали, эти куклы. Знаете, тогда пели „комаринского“. „Комаринский“, я помню, да. Нас саседи научили, знаете. Мы же росли на улице, во дворе, на улице – „комаринский“. Да. Вот: „Ах, комаринский мужик, – ну, что-то, вроде, – идёт и пляшет…“ – вот такое вот…» [ЛА СИС, с. Кировка Инзенского р-на Ульяновской обл.].

Различные типы куколок, чучел и других антропоморфных предметов были неотъемлемой частью подростковых и молодежных развлечений и игр. Их появление, как правило, обусловлено семантикой и сюжетами традиционных игр, как хороводных («драматических»), так и подвижных. Наиболее характерные для этих игр сюжетообразующие мотивы: охота и похищение, свадьба и похороны, купля-продажа (торг) и др. – предполагают наличие персонажа или субъекта, на которых направлено действие. Краткую сводку мотивов и основные источники по этой проблеме см. в нашей монографии [Морозов 1998а, с. 22 и след.].

Как и в других рассмотренных нами случаях, кукла может заменяться антропоморфной фигуркой или ее символическим аналогом. Например, в подвижных играх с выбиванием чурки или шара типа «чижик», «муха», «попа гонять» выбиваемая с кона чурочка часто имеет антропо– или зооморфный облик или соответствующие названия. Большое количество примеров такого рода можно найти в книге Е. А. Покровского [Покровский 1994, с. 267 и след., 292 и след.]. В Усть-Цилемском р-не в подобной игре применялась бача – «вытесанная из полена кукла, напоминающая девушку в сарафане высотой 30–40 см», которую сбивали палками с расстояния около десяти шагов [Дронова 2000, с. 27–28]. В другой игре аналогичное название имел чурбачок или полено, устанавливавшиеся в центре круга игроков. Задача заключалась в том, чтобы заставить соседей по хороводу сбить их [Дронова 2000, с. 27; Долганова, Морозов 2002, с. 200]. В некоторых вариантах игры в центр круга вместо полена садился игрок. Чурочки с конусообразным навершием, нередко применяемые в этих играх, ассоциируются с обликом демонических персонажей (чертей, шуликунов, кулешей), у которых голова часто «вытянута шишом» [см., например: Толстой 1995д, с. 261, 263, 275 и след.; Власова 1995, с. 55, 196, 197, 342, 360–365 и др.]. Подобные чурочки могут быть сопоставлены с антропоморфной скульптурой хантов и манси [Долганова, Морозов 2002, с. 343].

Разные типы куколок или «кукольной» символики использовались при прядении. В коллекции РЭМ находится две прялки-куклы из Архангельской губернии, «с помощью которых, играя, маленькие пряхи обучались искусству прядения» [Баранова 1991, с. 14]. Лопасть одной из них вырезана в виде человеческой фигуры: лицо обозначено зарубками и помещено на внутренней стороне, то есть обращено к ребенку. Лопасть другой прялки, с росписью мезенского типа, завершается тремя резными фигурками.

В Вологодской обл. девушек нередко запугивали кикиморой, которая может навредить ленивой пряхе. Чучела кикиморы ставили родители или кто-либо из стариков, чтобы заставить девушек лучше прясть [см., например: Морозов, Слепцова 1993, с. 31 и след.]. В одной из деревень Вожегодского р-на старухи подбрасывали на крыльцо к ленивым (по их мнению) девушкам небольшую куклу «кикиморы» из снопа. «Другой девке ишо поставят на крылецько. Оне [старухи] вот две палки воткнут, в сноп, ево на голове платок завяжут, и тут чево, ну вот што-нибудь окутают её, как в сарафане стоит. Ну, штанов дак не наденешь тут. Вот бы натти большой бы сноп, ржаной, вот бы экой высокой, наредить бы, испугались бы все, а овсяные снопики ставили, маленькие. Вот и говорят: „Кикимора к тебе приходила, а ты ей ворот не отложила. Стукалась, просилася, как просилася, никто не открывает. Ходила ко всем девкам, никто ее не пустил“. Многим ставили. Старуха говорила, што „кикимора“-то вот к вам приходила, вы не пустили, а она всё равно в волость ушла. Она к вам вернёцце, ишо попросицце, пустите ли нет ли. Мы говорим: „Поглидеть, што за кикимора-та?“ Тут разок они тут к нам на беседу принесли и поставили середи полу. Мы и говорим: „Это не кикимора, это сноп наряжоный“. Все как в один голос взрыцели и захохотали. Мы говорим: „Убирайте!“ Всё равно это уж она деревянная, она ницё не говорит. Хто наредивсе, дак хоть бы уж поплясала, а ей плясать нельзя» [ЛА СИС, д. Тинготома].

Поджигание кудели в старину было связано, видимо, и с другими обрядовыми смыслами, например, применялась та же символика, что и в обрядах «выпроваживания куляшей» на Крещенье. Как след, оставленный в наказание «куляшами», можно истолковать обычай рисовать сажей на лбу или щеках заснувшего на святочном игрище парня крестики или «человечков» [ЛА МИА, д. Комлевская Тарногского р-на]. В Верховажском р-не уснувшему могли писать на лице ругательства [ЛА МИА, д. Дьяконовская]. Этот обычай можно сравнить с другими наказаниями, практиковавшимися в подобной ситуации. Скажем, в Верховажье парни, подшучивая над девушками на беседе, чертили им на лбу крестик мокрой куделькой («миром мазали»). Вот как описывает это очевидица: «Ходит парень какой шутливый. На луцину навьёт кудель, да смоцит в воде. А ить воду-ту холодну пили ранше, всегда есть в кадци вода, де сидишь, вецеруешь. дак он в рот наберёт, смочит и ходит – с одной поговорит, а другою мазнёт по лбу: „Не обижайся, не обижайся, я тебе сиводни миром-маслом помазав, миропомазанье зделав!“» [ЛА МИА, д. Пеструха Верховажского р-на].

В д. Титовская уснувшим на вечеринке парням пришивали к штанам заячью лапку [ЛА МИА, д. Титовская Верховажского р-на], а в Великоустюгском р-не девушки в 1930–40-е годы подобным образом подшучивали над нетрезвым парнем, заснувшим у них в доме: пришивали к штанам сзади увесистую «куклу» из скрученной тряпки или одеяла, мазали ее сажей или краской, а затем наблюдали, как будет реагировать парень, проснувшись, и по этому судили, выходить за него замуж или нет. Это делали также, чтобы опозорить или отвадить парня [ЛА МИА, д. Мякинницино]. Подобным наказаниям чаще всего подвергались те, у кого не было «парочки». Скажем, в Сямженском р-не «девки не засыпали, только парни засыпали, те, которые никуды, ни к какой девке не коснуцца. Ево и вымарают, сажой вымажут всево: уснёт, дак сонново-то и розрисуют всево. Бываёт и пришьют: какую тряпицю найдут и пришьют, какой весóóк [=лоскут]. Мазали сажой, мазали, тожо ребята мазали. А придут веть, много эдаких ходило, чисто ни к какой-то девке не косаюцця. Так они празныё сидят-сидят да и уснут веть. Так вот это шутка и была – вымазать всево» [ЛА МИА, д. Гридино].

У поляков подобные шутки практиковались в конце масленицы, начале Великого поста («на пепелец»): «Девушкам незаметно прицепляли на спину небольшие завернутые в тряпки деревянные куколки, селедочные головки, кости, скорлупки яиц. „Клоцки“ (kłocek – кусочек дерева) и селедку вешали также на спину холостякам» [Календарные обычаи 1977, с. 204]. В этом обычае проявляется одно из значений куклы, характерное и для крещенских или средопостных крестиков: оплодотворяющее мужское начало, кукла и крест как знак детородного органа.

Такие же шутки над уснувшими существовали и на свадьбе. Например, на свадьбе, как и на игрищах и вечеринках, пришивали одежду заснувших к постели, к одежде других уснувших (преимущественно, конечно, парней – к девушкам) или, скажем, рукава к штанам и т. п.

Некоторые молодежные забавы некогда имели непосредственное отношение к ритуальным жертвоприношениям, которые были важной составной частью «пивных праздников» и нередко разыгрывались на пирах ряжеными. К развлечениям подобного рода относилась и довольно распространенная забава – Сидора колоть. Так развлекались как на пированиях, так и на посиделках, причем в обрядовых версиях игры в роли Сидора или Демида выступало жертвенное животное (бык, медведь) или один из участников обряда [Морозов, Слепцова 2001, с. 218; о Сидоре см.: Топоров 1979].

Ближе всего к ритуальным разновидностям этой забавы варианты с чучелом человека (высотой около полуметра) или заменяющим его поленом, встречавшиеся в дд. Першинская Тарногского и Сосновка Кадуйского р-нов Вологодской обл. Кому-нибудь из парней завязывали глаза и он, повернувшись к Сидору спиной и сунув ухват между ног, пытался сбить его ухватом. Нередко желающему убить Сидора всячески препятствовали это сделать. Так, в д. Малыгинская Тарногского р-на клали на стул шапку (Сидора), возле стула становилась девушка, которая двигала стул из стороны в сторону, пытаясь помешать стоящему к ней спиной парню сбить со стула ухватом Сидора. В Шенкурском у. Архангельской губ. Сидора защищали два человека. «„Сидора колют“ – игра. Ставят палку середи полу, на палке шапка. Двое обороняют его палками, а один старается уколоть и сшибить». Началу игры предшествовал диалог: «Дома ли Сидор?» Жена: «Дома». – «Что делает?» – «Сапоги шьет». – «Не сошьет ли мне сапогов?» – «Нет, не сошью». – «Я те заколю». – «А я те сберегу» [Пономарев 1880б, л. 17].

Куклы или чучела нередко употреблялись во время молодежных подшучиваний и розыгрышей, направленных на запугивание сверстников, в первую очередь – представителей противоположной гендерной группы, а также односельчан, которым хотели отомстить или досадить. При этом нередко изображали в комическом виде «предков», «покойников», представителей старшего поколения. Для этого использовали чучела из соломы или замерзшее на морозе белье, вывешенное для просушки, скелеты павших животных и т. п.

В Харовском р-не Вологодской обл. на святки «у ково белье замерзнет, на дорогу поставят рукавами вниз – как коровы по дороге идут» [ЛА МИА]. В Шацком р-не Рязанской обл. «у миня брат был парнём, а дивчонки сабрались и вот ходють на святки. Либа двери запруть, вот. А у миня бильё висела, мая рубашка. Ани сняли эт рубашку, набили снегам в ниё (тада были с рукавами нижнии рубашки). Рукава набили снегу, завязали, и над дверями павесили, и ноги сделали. И павесили. „Пусть, – гаварять, – выйдить, напугаицца“. Павесили над дверью, жиниху. И пастучали, штоб вышил. Он вышил – там висить! Он назад, арать: „Там хтой-т висить!“ Мы вышли, нас и смех-т бирёть, и горе-та на них бирёть. А он выскачил за ними, панясси: „Я йих эсли паймаю какую, в снег закапаю!“» [ЛА СИС, с. Польное Ялтуново]. В Грязовецком р-не Вологодской обл. «вот я помню против Нового-то году на святки-те натаскали у ково дровни, у ково чево, а на самой-от верх на качулю-то, на верхную-ту поставили пряху, наредили сноп соломы, и Шипичевых (их всё звали Бабаиха, баушка Катерина) у её украли платье, платок, сделали [чучело], посадили у пряхи, и как вроди Бабаиха предёт. Прямо у окошка качуля-то у их рядом. Она встала: „Ай, батюшки, я сижу!“ Дак што? Хохотали. Люто баловали» [ЛА СИС, д. Отметниково].

В Великоустюгском р-не Вологодской обл. изготавливали из соломы чучело, обмотав ржаной соломой два крест-накрест связанных шеста, ставили его к двери и, привязав к чучелу веревку, дергали за нее, чтобы чучело «стучалось в дверь». Когда разозленный хозяин распахивал дверь, чучело падало на него, а «шалуны» убегали прочь [ЛА МИА, д. Удачино, Морилово]. Ставили чучело из соломы в дверях и участники святочного озорства в Шацком р-не Рязанской обл. [ЛА СИС, с. Черная Слобода].

В Сямженском р-не Вологодской обл. дети связывали из снопов соломы «кукол» и ставили их на дороге, ведущей к дому, где проходила вечеринка, чтобы «постращать» молодежь, возвращавшуюся домой поздно ночью [Морозов, Слепцова 2004, с. 543]. Брачные мотивы в озорстве прослеживаются и в обычае награждать парней «невестами»: ставить соломенных кукол у дома или прилеплять нарисованных куколок к окнам. «Парням на заговенье у дома ставили соломенных кукол: протыкали палкой сноп в верхней части – получались „руки“, „голову“ обвязывали старой шалью и навешивали разного тряпья. Это чучело называли „русалкой“. Так развлекались девушки, уходя с сиделок» [ЛА СИС, с. Лесное Ялтуново Шацкого р-на Рязанской обл.].

Для правильного понимания символики этих акций необходимо иметь в виду, что «чучело» – одно из распространенных насмешливых прозвищ в молодежной среде, употреблявшееся по отношению к незадачливому ухажору или «засиделой» девушке:

Близкие значения имели «мужские чучела», которые устанавливала на Духов день молодежь у дверей «девушек с подмоченной репутацией» в Брауншвейге (Германия) [Брак 1989, с. 13].

Куколки в святочном озорстве также часто были связаны с насмешками над теми, кто не преуспел в ухаживании и сватовстве. Так, в Грязовецком р-не Вологодской обл. накануне Нового года ставили «невест» и «женихов». «Соломы наберёшь пучок, отстригёшь иё. Вот если парня, значит выстригёшь ноги, большую сделаешь куклу. Палочку пехнёшь – руки, и какую-нибудь тряпочку сошьёшь, как кепку – это значит жених. И вот разносили это по домам у ково девицы есть. Или вот робятам, дак тожо эдакую куклу делали из соломы – носили невест, ставили да стукали» [ЛА СИС, д. Обухово]. Там же были известны формы озорства под названиями «дорогу протрясать или слать», «кукол ставить», «корабли или башню ставить». «К калиточке куколку поставят и там покричат: „Суженой-ряженой, не заморозь свою любимую!“ И поставят, подпишут и побегут. Там оне не выходят, а он встанет утром, погледит, у ео кукла и подписана с какой он дружит-та. И вот всё как-то интиресно было. Из соломы делали, вот так сделают руки, ноги, всё, разукрасют иё, [лицо] тожо как-то тут делали, да из соломы да не больно важно, не то што рисовка, а так подпишут… [Парень] бросит да и всё, ничео, так игрушки» [ЛА СИС, д. Боброво Грязовецкого р-на Вологодской обл.]. «Куклу делали большую и становили её – с рукам, всё, голову, всё это делали из снопа. Когда к калитке пастановят, а когда возле калитки. „Не заморозь свою суженую!“» [ЛА СИС, д. Глубокое Грязовецкого р-на Вологодской обл.]. «Кукол разносили. Крикнут: „Убери суженую-ряженую, не замораживай!“ Как начинается Новый год, так и шутили всё до самово Крещенья». Поскольку ходили компаниями по два-четыре человека, то у каждого парня или девушки скапливалось на пороге несколько куколок.

В Шацком р-не Рязанской обл. в осеннее заговенье к воротам или окнам неженатых парней, реже – незамужних девушек, также привязывали коробочки с куколками, связки мослов, а также нанизанных на суровую нитку тараканов (ср. распространенное девичье гадание с привязыванием на ночь к ноге таракана, чтобы увидеть во сне жениха). «После Михайлова дня, на Заговенье, мослы на веревку нанижут и на ворота вешают, вроде запирают. И зыбки вешают – из спичечной коробки ее делали, зацепляли нитки за углы и туда клали куколку или две. Девки парням и наоборот вешали в шутку» [ЛА СИС, с. Польное Ялтуново]. В с. Польное Ялтун ово дев ушк и «подбрасыв а ли» парн ям «де тей»: веша ли вмес те с мос лами изготовленные из спичечного коробка зыбки, зацепляя за их углы нитки, и клали в них одну-две куколки [ЛА СИС, с. Польное Ялтуново]. В другом селе «а эти костычки сабирають вот асинья на загавынью. И вот рибятам вешиють эти косточки, а девкам из саломи свяжуть куклу какую-нибудь… Ну, вот там из саломи скрутють там – бальшую! [примерно по локоть]. И в акно ставили [куколки]. Да, ночью… Ну, што значить? – „пугала“. Ой, да, девки-та! Да, щобы ипугались» [ЛА МИА, с. Парсаты].

Применение антропоморфных чучел характерно для насмешек и розыгрышей по отношению к тем, кому отказали в сватовстве, и у других народов. Например, в областях, примыкающих к Рейну, отвергнутому парню ставили на крышу соломенную бабу, а девушке, возлюбленный которой посватался к другой, на дерево перед домом сажали соломенного мужика [Брак 1989, с. 17].

Куколки разного типа активно использовались в коммуникативных практиках с символикой заигрывания, в частности при святочной «женитьбе» [об играх этого типа см.: Морозов 1998а, с. 139–146]. В Грязовецком р-не Вологодской обл. во время святок изготавливали из соломы кукол величиной около 20 см («парней» и «девок»). При этом пучок соломы перевязывали пополам, отгибали вниз солому и опять перевязывали – делали голову. Руки делали из соломенного жгутика – «как будто стоит подбоченившись». Одежду для этих куколок не шили. «Если „парень“ гармонист, ему из бумаги гармошку делали. Девки ходили на крыльцо или под окно и кричали: „Иван, не заморозь Марью!“ Если ему девушка нравится, то выходит, берет куклу, а не нравится – не берет. И к девушке под окно тоже ходили и кричали имя парня» [ЛА СИС, д. Лябзунка]. «Куколки делали, соломенные. Вот ставят, кто с кем дружит, дак вот: „Такая-то не заморозь суженого-ряженого вот такого-то!“ Соломенная куколка с руками. В скобу поставят и кричат» [ЛА СИС, д. Красное].

В других случаях девушки изготавливали из соломенного жгута кукол (ок. 50 см ростом) и под Новый год гурьбой ходили по деревне, бросая их на крыльцо парням. При этом кричали: «Иван (называли того, кто живет в этом доме), не заморозь Марью! (имя его подруги)». Тот, кому бросили куклу, забирал ее и хранил в тайне от родителей [ЛА СИС, д. Герасимово]. «Куклы ставили, во снег втыкали-то. Из соломы делали – солома-то длинная. Сделаем из соломы ноги и руки – солома дак, рожь росла дак. Там напишем записку: „Не заморозь суженого! Не заморозь этого“, – и там оставим. И сами кричали: поставят кого-нибудь, подпехнут. А мы тоже бегаем. Тут-то не хором [=большой группой] бегали – двоё ли как ли…» [ЛА СИС, д. Верхняя Пустынь]. Отметим, что символика Мороза и «замораживания» девушек активно использовалась в ряжении и святочных и масленичных развлечениях [Морозов, Слепцова 2004, с. 522–526, 549–552, 764].

В Шацком р-не Рязанской обл. под Филипповское заговенье парням лепили на окна «грамотки» – нарисованных куколок: «Послюнявишь – и на окно» [ЛА СИС, с. Лесное Ялтуново]. В Череповецком у. девушки с той же целью дарили парням печенье в виде коров – «коровушку» [Герасимов 1894, с. 126].

Аналогичные обычаи известны и другим народам Европы. Так, у поляков (жешовские, тарновские деревни, Сандомирская Пуща) накануне праздника св. Степана парни ходили к нравящимся им девушкам «на мусор» (śmiecie), откуда и название обычая – смецованя (śmiecowanie). Обычно, придя в дом, парень разбрасывал по полу принесенный им мусор и имитировал его поджог. Чтобы «залить» огонь, девушка вручала ему флягу водки. В другом варианте обычая парень ставил у ворот или дверей дома своей девушки соломенную куклу «мусорщика» (śmieciarza), которая крепилась на деревянном остове. Куклу одевали в мужскую одежду, шляпу с цветными лентами и перьями и подпоясывали соломенным перевяслом. В одежде куклы прятали водку. Девушка должна была угадать, кто поставил ей «мусорщика». Вечером парень приходил вновь и угощал девушку и ее родственников спрятанной водкой. Это рассматривалось как предложение руки и сердца. В некоторых случаях кукла «мусорщика» может использоваться как насмешка над не угодившей парням девушкой. Для этого ее устанавливают так высоко, чтобы все могли ее видеть, а девушка не могла ее достать [Календарные обычаи 1973, с. 219].

Обычаи с подкладыванием куколок перекликаются с распространенным мотивом святочных верований – навешиванием «святками» или «куляшами» ленточек незамужним девушкам на изгороди (завóре), на воротах, на иконном углу избы, бросанием их на гумне или на перекрестке (росстани) [ДКСБ 1998, с. 345–349].

Символика заигрывания присутствует и в различных посиделочных развлечениях, в которых фигурируют антропоморфные куколки. В Вологодской и Костромской областях парни изготавливали на посиделках кукол из лучинок и кудели, собранной со всех присутствующих девушек. «Возьмут кудельку, человечка сделают, руки пришьют и всё. Да. Жоних нивестин – приедет сватом потом. А [другие] прибежат да и зажгут: „Жоних!“ Жоних, жоних нивестин…» [ЛА МИА, д. Елшиновка, Шляпники Павинского р-на Костромской обл.]. При этом нередко применялась та же символика, что и в обрядах выпроваживания «куляшей» на Крещенье (см. «Антропоморфная символика в объектах культуры»). В д. Тинготома Вожегодского р-на Вологодской обл. парни «на шальноё делали»: ставили на санки («корёжку») крестики из лучинок и поджигали их. В Тарногском и Верховажском р-нах Вологодской обл., обходя всех девушек, парни просили кудели «старицьку на клюшецьку», наматывали собранную кудель на лучинки и сжигали ее [Морозов, Слепцова 1993, с. 41–43].

Лучинка, обмотанная собранной у девушек куделью, могла символизировать человечка, которого иногда называли Макаркой или Микишкой. В Тарногском р-не ее втыкали в щель пола и поджигали [ЛА МИА, д. Лохта]. В Шенкурском уезде «куделю ребята собирают жечь, балуются: „Дай кудельки на кружок, Макару на мешок“. В пол поставят лучину, на ней куделю зажгут» [Пономарев 1880б, л. 18]. В Верховажье «парни собирали у девушек кудель: „Ну-ка, дайте кудельки старику на штанишки!“ Потом делали „старика“ (куклу) из кудельки. Поставят, сзади привяжут лучиночку, дергают за нее: „Пляши, Микишка, пляши, Микишка!“» [ЛА МИА, д. Данилково]. После этого начинались пляски или парни уходили на другую беседу, то есть изготовление куколки и в этом случае связано «разгонной» семантикой, символическим завершением развлечений одного типа, связанных с игровыми формами заигрывания и выбора пары, и переходом к другому типу развлечений: «пережениванию» присутствующей молодежи в пляске. В других вариантах та же конструкция называлась «ёлкой» [Морозов, Слепцова 1993, с. 43–44, Пучужский Петропавловский приход Сольвычегодского у.], что ассоциируется со свадебной елочкой, символизирующей «девью красоту» (см. выше «Свадьба»). Аналогичные названия известны и в центральных и южных районах Вологодской области.

В связи с этими посиделочными развлечениями можно указать и на распространенный в восточных районах Вологодского края обычай собирать во время колядования лучину «на Микольскую трапезку – / Старым посидеть, / Молодым поиграть» [Морозов, Слепцова 2004, с. 275–277]. Собранные колядовщиками лучинки сжигались парнями во время посиделок «среди полу» или посреди деревни [Соболевская 1920, л. 53]. Это позволяет провести параллели с целым рядом обрядов выпроваживания, связывавшихся как со святками – «родителей греть», «пурину жечь», «коляду жечь» [Зеленин 1994а, с. 164–178], так и с проводами масленицы. С этой точки зрения вполне закономерно, что коляду у поляков изображал сноп, принесенный в дом на Рождество, а у хорватов – кукла (koled) [МС 1991, с. 293].

Куколки на посиделках были известны не только русским. Так, у поляков в развлечениях, приурочивавшихся к концу масленичной недели и началу Великого поста, то есть к завершению сезона посиделок, их «разгону», употреблялась куколка «козлика». Обычай, известный под названием «подкозёлэк» (podkoziołek), представлял собой совместную пирушку парней и девушек, не женившихся и не вышедших замуж в прошедшем свадебном сезоне. Смысл обычая заключался в том, что молодежь, собравшись в трактире в мясопустный вторник, водружала на бочку перед музыкантом вырезанную из дерева или брюквы (турнепса) фигурку обнаженного мужчины или козла, под которой ставили тарелку или блюдо для сбора денег со всех присутствующих. Это блюдо и называли «подкозёлком». Вызываемые поочередно парнями в танец девушки должны были класть на блюдо денежный выкуп, дававший им право на танец. При этом пели: «Ой, нужно дать под козлика, нужно дать, / Если кто-то из нас хочет выйти замуж!» Деньги, собранные при этом, шли музыкантам [Dworakowski 1964, s. 164, Мазовше]. О. Колберг, описывая аналогичный обычай в Куявии (Бжеща, Ходеч), приуроченный к последнему «запустному» вторнику, добавляет несколько существенных деталей. Во-первых, церемония начиналась с подшучивания над не вышедшими в этом сезоне замуж девушками «как со стороны парней, так и со стороны музыканта, который в конце концов берет их под свою опеку и некоторых из них уступает кавалерам для танцев, беря с них выкуп (подкозёлэк) в 2–3 гроша. Выкуп платят также девушки, которые остались без кавалеров, либо те, за которых никто не хочет платить. Таким образом они могут себе „закупить паробков“, и даже бывают побуждаемы к этому парнями или женщинами, поющими: „Нужно дать подкозёлэк, нужно дать, / Чтобы могла целый годик выбирать [=парней]! / Нужно дать подкозёлэк, нужно дать, / Чтобы могла целый годик танцевать!“» [Kolberg 1962, t. 3, s. 210–211]. В Ходече (Куявия) церемония могла проходить в присутствии ряженого – «козла» или «козы», а в Курнике и Щродах (Познаньское воеводство) у бочки, на которую клали деньги, обычно становился парень, «державший в руках куколку, одетую по-немецки, или маленького козлика, сделанного из лоскутков» [Kolberg 1963, t. 9, s. 123].

В позднейших развлечениях символика куклы используется для обозначения персонажа, которым манипулирует ведущий. Например, в с. Вознесенское Далматовского р-на Курганской обл. в середине 1980-х годов одной из самых любимых игр «была игра „Куклы“. Все, кто играл, были куклы, кроме тех, кого выбирали продавцом и покупателем. Игра проходила примерно так: из числа играющих выбирался продавец (тот, кто продавал кукол), покупатель (тот, кто этих кукол покупал) и куклы. „Продавец“ заранее давал куклам имена и говорил, что они умеют делать. Помню, однажды мне было дано имя „Маша“, и я должна была уметь щекотать. Происходило это примерно так: в магазин приходил „покупатель“ и спрашивал: „Я хотел бы купить куклу“. „Какую куклу вы выбираете?“ – спрашивал продавец. „Вот эту“, – и „покупатель“ указывал на понравившуюся ему „куклу“, то есть на кого-то из нас. Пока „покупатель“ выбирал, мы должны были стоять, не шелохнувшись, как настоящие куклы. Затем „покупатель“ просил у „продавца“ включить данную куклу и показать, что она умеет. Вот тут начиналось самое интересное. После того, как „куклу“ включали, она показывала то, что умела, а именно: щекотать, щипать, дразнить и т. д. И доставалось это все бедному покупателю. Он убегал, а „кукла“ его догоняла и переставала его донимать лишь тогда, когда он просил „продавца“ выключить её» [Борисов 2008, с. 403; ср.: Долганова, Морозов 2002, с. 189].

Таким образом, несмотря на разницу в форме и в функциях, куколки, употреблявшиеся в посиделочных развлечениях и играх, имеют одно несомненное сходство: все они являются важным элементом игровых форм «женитьбы», персонификацией участников молодежной «игры» или ее «руководителей», в том числе инкарнаций «духов предков» («стариков», «родителей») [подробнее см.: Морозов, Слепцова 1996; Морозов 1998].

Описывая культуру, мы всегда можем говорить о поле ее действия, имея в виду не только территориальный аспект (распространенность элементов данной культуры и их доминирование на некотором географическом пространстве), но и глубину проникновения, то есть степень владения культурой и ее действенность в данном сообществе. Понятно, что у «поля культуры» имеется и личностное измерение. Кроме того можно говорить о доминантных элементах и факторах, присущих той или иной культуре либо имеющих универсальное значение. В устоявшемся и стабильном культурном пространстве эти элементы образуют устойчивую структуру, что позволяет им вступать в системные взаимодействия и создавать в поле действия культуры устойчивые семантические и акциональные доминанты, которые можно назвать силовыми линиями культуры. В зависимости от типа взаимодействий силовые линии могут проявляться в разных культурных кодах и получать разное символическое выражение.

Здесь необходимо вновь вернуться к обсуждению места в системе знаковых средств культуры концепта «антропоморфизма» и тесно связанной с ним «идеологии антропоморфизма», которые, с нашей точки зрения, можно отнести к числу доминантных элементов и факторов, образующих силовые линии культуры. Напомним, что под идеологией мы понимаем «метод установления практических правил воспитания, этики и политики посредством точного познания физиологической и психической организации человека и окружающего мира» [ФЭС 1998, с. 170]. Куклы, как и иные антропоморфные изображения, представляют собой символическую презентацию этих силовых линий. Поэтому изучение этих объектов неизбежно приводит нас к необходимости исследования механизма их актуализации в поле культуры, а следовательно к пониманию того, какие силовые поля приводят в действие механизм антропоморфизации объектов.

При этом можно выделить две проблемы. Во-первых, необходимо понять, каков механизм отделения природных объектов от культурных, то есть выяснить минимальные «знаки культуры», необходимые для того, чтобы природный объект (камень, дерево, комок глины и т. п.) в глазах носителя данной культуры превратился в объект культурный, в нашем случае – зоо– или антропоморфный.

Во-вторых, важно понять, в каких ситуациях используется символика зоо– или антропоморфности объекта, то есть когда культуре важно вывести эту символику на первый план.

Кукла изначально обладает еще одной чертой, обуславливающей ее неодномерность и многозначность. Речь идет о ее восприятии как объекта культуры, в рамках которой она получает право на осмысленное существование и благодаря которой она получает особое, символическое осмысление.

Илл. 112

Как любая вещь, относящаяся к миру культуры, кукла осмысляется как нечто противопоставленное «природе». Даже крайне примитивные и условные типы кукол, часто имен но в силу своей нарочитой «сделанности», явно отрицают любую «естественность». В тех случаях, когда в функции куклы используется природный объект – ветвь дерева, камень или яйцо, этот предмет, как правило, наделяется маркирующими признаками, включающими его в круг культурных объектов. Это может быть клочок ткани, помеченные тем или иным способом части тела (голова, волосы, глаза, руки, ноги) или, в конце концов, естественные особенности данного предмета, позволяющие его идентифицировать как антропоморфный предмет – см. илл. 113, игровая кукла детей телеутов [Иванов 1979, с. 44, рис. 43]. Этот принцип используется в очень разных и удаленных друг от друга культурах, а потому может считаться универсальным. Например, по наблюдениям МЛ. Бутовской и В. Н. Бурковой, у детей хадза (Танзания) куколки представляют собой небольшую палочку с лоскутком ткани – см. илл. 112 [ЛА БМЛ и БВН, Танзания]. У туркменов также «куклы сооружаются очень просто – из деревянных или камышовых палочек, на которые девочки наверчивают пестрые тряп-ки, подражая при этом более или менее верно женской одежде. ‹…› Голову изображает свернутая углом ли кружком тряпка» [Карутц 1910, с. 86]. Ритуальные куколки тор-кижилер у шорцев, изображавшие домашних пенатов, представляли собой обыкновенные деревянные палочки, обшитые или обмотанные кусочком ткани. Черты лица (глаза, рот, нос) могли обозначаться бисеринками, узелками ниток или небрежно обозначаться стежками. С. В. Иванов отмечает, что, несмотря на примитивность конструкции куколки тор-кижилер отличались довольно тщательной проработкой деталей одежды – от головных уборов и поясов до украшений [Иванов 1979, с. 12–13].

Илл. 113

Вообще, как нетрудно убедиться, куклой может быть достаточно условный, внешне весьма удаленный от первоначального прототипа (антропо– или зооморфного образа) предмет. Без «особого знания», обладание которым и является по существу основным признаком носителя культуры, невозможно признать куклой замотанный в тряпочки кукурузный початок, кость животного или клюв утки [Иванов 1970, с. 71–72, 142, рис. 58, ненцы и селькупы]. Эта вещь фактически лишь знак человека, такой же, как слово «человек» или весьма условные крестообразные фигурки в наскальной живописи древних людей. В. Н. Харузина в своей статье «Игрушки у малокультурных народов» пишет: «Куклы из кукурузного початка мы встретим одинаково у кафрских народов, у индейцев Северной Америки и крестьянских детей в Провансе и в Венгрии. Белая палочка в Северном Камеруне потому обратилась в куклу, что на нее наклеили кусочки черного воска, дающие представление о голове и плечах. Вот кукла бахау (Ц. Борнео) – свернутый из куска лыка комочек, без головы, но это „человек“, потому что у комочка пришиты к плечам серьги. ‹…› Если встретить австралийскую девочку с развилистой веткой на шее, едва ли догадаешься, что она носит на себе свою куклу, подобно тому, как носит взрослая мать своего ребенка»

[Харузина 1912; цит. по: Аркин 1935, с. 47]. На одной из фотографий детей хадза (Танзания) видно, что у девочки привязан к спине пластиковый шлепанец, подобно тому, как взрослые женщины это делают с ребенком – см. илл. 114 [ЛА БМЛ и БВН].

Илл. 114

Иногда в кукле могут отсутствовать какие-либо визуальные признаки, свидетельствующие о ее принадлежности к культуре. В играх детей в Новой Гвинее маленького ребенка изображает обыкновенный камешек. «Его кладут на морской берег, купают, а затем держат под огнем для просушки и прикладывают к материнской груди, и он засыпает» [Мiller 1928, р. 145]. В этом случае природный объект, изображающий человека, не выделен ни дресскодом, ни другими «знаками культуры», хотя отсутствие одежды, особенно у ребенка, – это, скорее, отражение реалий культуры аборигенов Новой Гвинеи. Возможно, если бы каменная «куколка» изображала взрослого человека, то на ней появились бы орнаментальные насечки или раскраска, имитирующие его символические коды в данной культуре [см., например: Медникова 2007]. Однако и в этом случае нельзя однозначно утверждать, что данный предмет абсолютно произволен и культурно не маркирован. По нашим наблюдениям, подбирая себе камень для игры, ребенок стремится найти наиболее «человекообразный» – с явно выраженной закругленной «головой» на яйцеобразном туловище. Иногда к предмету предъявляются и более жесткие требования: он должен иметь «ручки» и «ножки», в других случаях – профилированную поверхность лица (глаза, нос, рот) или головы («человек в шапочке» или «женщина с прической»).

Илл. 115

Фактически речь идет о детализации бесформенного природного материала, которая характерна для мифического акта творения человека. Природный объект «очеловечивается», когда его наделяют признаками, необходимыми в данной культуре, чтобы отнести его к категории «человекоподобных» – см. илл. 116, фигурка духа аба möc, применявшаяся при лечении груди и мужских гениталий [Иванов 1979, с. 132, рис. 144, кызыльцы]. Это могут быть как биологические или физиологические признаки (например, наличие головы, конечностей или деталей, указывающих на пол – пенис, вагина, женская грудь, борода), так и культурные (например, поиск природного объекта с имитацией прически, татуировки, головного убора и т. п.). То же можно сказать об обрядовых и игровых зооморфных фигурках, форма которых зачастую должна подчеркнуть лишь общую «идею животного», выделяя в общем абрисе только важные для носителя данной культуры в данном социокультурном контексте черты [см., например: Иванов 1970, с. 151, рис. 133, «Зооморфный дух болезни», эвенки; с. 161, рис. 142, «Медведь», баргузинские эвенки; с. 249–250, рис. 227, «Собака», сахалинские эвенки].

Илл. 116

Нередко «человеческое» обозначается всего одним штрихом, небольшой деталью, например, нитью или лентой – см. илл. 115, Фигурка духа «родоначальницы» möp-кижилер [Иванов 1979, с. 13, рис. 6–4, шорцы]. У башки р при лечении наряду с куколками употреблялось сырое яйцо со «знаком человека» – красной нитью из рубахи больного, воткнутой в небольшое отверстие в скорлупе вместе с небольшой монеткой, гвоздиком и когтем ласки [Руденко 1955, с. 325]. Отжинный сноп, которому, как уже указывалось выше, свойственна антропоморфная символика, мог представлять собой перевязанный красной шерстяной ниткой пучок последних колосков, в середину которого клали кусочек хлеба, посыпанный солью [Сухотин 1912, с. 101].

В одних и тех же контекстах наряду с куклами могут выступать и другие знаки человека. Например, при зимнем озорстве использовались как куколки, так и кости животных («мослы»), старые лапти или кочерга. «Вот это мы возьмём да ночью и нарядимся, по окошкам пойдём. То какую кочергу нарядим, то чаво, начнём в окошко казать. Нарядим, запутаем её, как будто вот человека, начнём в окошко казать ямý. Выбяжуть там хто – или мужчина, или там женщина: „Да плюхи вы эдакие, что вы мучитесь! Зачем вы ещё это?!“ А мамочки! Нам смех это, игра нам это!..» [ЛА СИС, с. Белые Ключи Сурского р-на Ульяновской обл.]. В Шацком р-не Рязанской обл. в 1930–40-е годы «„таракана хоронили“: мосол в лапоть и травы наклали, и там и дерьма наложили – всяго наложили. И повесили им на окно…» [ЛА СИС, д. Токарево]. Лапоть, привязанный к веточке дерева, выступает в качестве своеобразной куколки, двойника новорожденного младенца [Энциклопедия земли 1998, с. 337]. В лечебной магии в одном ряду с антропоморфными фигурками, изображающими больного или его болезни (ср. упоминавшиеся выше куколки лихорадки), применялись детали одежды, пучки травы или ветви растений, камни [Бутанаев 1985, с. 97]. Тем самым, несмотря на отсутствие какого бы то ни было внешнего подобия, яйцо, сноп, древесная ветвь, обглоданная кость или лапоть в обрядовом контексте осознаются и воспринимаются как антропоморфный предмет, своеобразная «квази-кукла».

В ряде случаев аналогом кукол выступают маски. «Осенью тыклы [=тыквы] поспеють, их вычищали изнутри, прорезали глаза, рот, ставили туда свечку и подносили к окнам»; «Тыкву-то зимою испарють её, вычистють её, она поджарится. Ой! На голову наденуть: „Во, – говорять, – тыква идёть, вот она“. Это в святки» [ЛА СИС, с. Лесное Конобеево Шацкого р-на Рязанской обл.].

Как ясно из предыдущего изложения, в качестве антропоморфного признака могут выступать простейшие иконограммы человека, встречающиеся уже в палеолите: крест, раздвоенная на конце линия («вилка»), треугольник – если они присущи данному объекту и могут быть выделены носителем культуры, то есть являются для него очевидными. В этом смысле показательны символические «вилкообразные» фигурки, известные практически во всех культурах, начиная с палеолита – см. илл. 117, палеолитическая подвеска в форме стилизованной женской фигурки [Елинек 1982, с. 404, илл. 650, Моравия]; илл. 118, фигурка «хозяина животных», «мышиный» алэл [Иванов 1970, с. 132, рис. 118а, кеты]; илл. 119, фигурка женского духа-защитника у чукчей [Богораз-Тан 1939, с. 58, рис. 50b].

Илл. 117

Впрочем, можно привести примеры, когда «знаком человека» является и еще более примитивный предмет, казалось бы, не имеющий никакого внешнего сходства с обозначаемым. У детей такие замены встречаются уже с трехлетнего возраста [Игра 2003, с. 34]. Например, у болгар, живущих в Причерноморских областях Украины, созывая гостей на празднование рождения мальчика, несли в руках небольшую палочку, а о рождении девочки сигнализировала камышинка [Державин 1898, с. 39]. В ритуальной практике марийцев употреблялся обряд мытья в бане покойника, при котором усопшего заменяла липовая палка [Кузнецов 1904, с. 60]. Одним из кульминационных моментов элевсинских мистерий было созерцание участниками в полном молчании сжатого колоска, символизирующего Кору (Персефону) [Нильссон 1998, с. 75]. У австралийцев изображением мифических сестер Вавалаг в обряде дьюнггавон могут быть два небольших орнаментированных столбика, украшенных «повязками» из травы [Берндт 1981, с. 443].

Во всех этих случаях природные свойства объекта наделяются культурной семантикой и признаками человеческого, что позволяет перевести общение с ним на совершенно иной уровень: антропоморфизация вещи предполагает возможность диалога, развернутого в виде вербальных или кинетических текстов и предметно-символических кодов. Например, игра с камешком, изображающим ребенка, сопровождается «кормлением его грудью», «укачиванием» и т. п., то есть действиями, однозначно определяющими статус этого природного объекта как для самих играющих, так и для наблюдателей как «человеческого дитяти». Среди строительных ритуалов русских, зафиксированных в Рязанском крае, существовала практика принуждения к угощению плотниками-строителями жадного хозяина, для этого к матице подвешивали чурбак и на вопрос, зачем это сделали, отвечали: «Хозяин удушился!» [Иникова 2009, с. 389, д. Аверкиево Клепиковского р-на]. Данный пример интересен еще и своеобразной «визуализацией» языковых метафор, поскольку подвешенное полено, символизирующее хозяина, на языковом уровне ассоциируется с нелестной характеристикой персоны – «чурбан», «чурбак» „глупый, неповоротливый человек“, „внебрачный ребенок, байструк“ [Даль 1882б, т. 4, с. 615], а словесные комментарии символической «казни» жадного хозяина апеллируют к выражению «за грош рад удавиться» [Даль 1880, т. 1, с. 413].

Илл. 118

Манипуляции с персонифицированным колосом, предметно воплощающим урожай в элевсинских мистериях [Лауэнштайн 1996, с. 26, 54–70, 254, 278–279; Нильссон 1998, с. 87], позволяют перевести общение с ним в кодифицированные данной культурой тексты (молитвенные обращения и заклинания), то есть убрать барьер между «немотой» и «невысказанностью» природы и доступными человеку средствами выражения. Тем самым предполагается, что «человекообразный» предмет по определению наделен способностью «понимания» знаков культуры.

Еще один важный аспект – сочетание в кукле живого и неживого, одушевленного и неодушевленного. Вся прагматика куклы во многом построена именно на учете этих ее «естественных» свойств. Конечно, прежде всего кукла – это вещь, безжизненный, мертвый предмет, который можно сломать, выбросить, заменить другим. Отсюда живой «исследовательский» интерес, проявляемый к кукле детьми: стремление отсоединить от ее туловища руки, ноги, голову, вспороть у тряпичной куклы живот, заглянуть вовнутрь – см. илл. 120, Й. Куманс. Старая кукла (1875). Эти манипуляции проделываются невзирая на запреты взрослых, втайне от них.

Илл. 119

Вместе с тем кукла не только аккумулирует в себе свойства неживого, но и осмысляется как потенциально «живой» предмет. Как справедливо указывает М. П. Чередникова, любой ребенок воспринимает свою куклу как нечто одушевленное, имеющее имя, способное смотреть, говорить, испытывать голод, боль и т. п. Этот культурный стереотип воспроизводится в современной культуре в виде механических кукол с закрывающимися глазами, плачущих и разговаривающих [Чередникова 1995, с. 83–84].

В качестве некоего парадокса можно отметить более обостренное восприятие антропоморфизма куклы современными детьми. По свидетельству СВ. Комаровой, при организации современных массовых праздников с элементами трад иционных обрядов («сжигание масленицы») народные способы уничтожения чучела (разрывание, сжигание) воспринимаются достаточно болезненно.

Впрочем, такое отношение не чуждо и взрослым, воспитывавшимся вне рамок традиции. «Ну, знаете что? Я недавно прочитала в своей газете про такой страшный обряд в Брянской области! Вы понимаете? Вот. К концу, значит, уборки урожая собирались женщины в основном. Ну и мужчины принимали участие, поскольку там вино, знаете, присутствовало. И вот что же, Вы думаете, на меня произвело такое тяжелое впечатление? Вот. Делали они чучело, клали на носилки. Вот. Убирали это чучело, нарежали, значит. Покрывали покрывалом каким-то. Вот. И садились и пели они песни. Вот. Ну, знаете, содержание этих песен там было приведено – всё брали из быта, из сегодняшнего дня: „Ах, ты Ванечка милый, ты же и сеял и пахал, а теперь ты умер. Игде твоя теперь душа?..“ Понимаете? Вот. Я запомнила, потому что очень впечатление тяжелое произвело на меня. Вот. Потом несли это чучело на поле хоронить. Собиралася вся деревня, и мужчины, в том числе с гармошками, понимаете? Ну, мужчины потому, что там присутствовало вино. И вот играли гармошки, пели, наливали вино, разносили всем здесь же, знаете. Все пели. Вот. И в конце концов, когда были уже все, как говорится, под хмельком и уходили от этого вот – ну, буду величать его „покойником“, десяти-двенадцатилетние дети, значит, бежали к этому „покойнику“, срывали с него одежду – понимаете что? Отрывали руки, отрывали ноги, отрывали голову, значит, головой в футбол играли – в такое неистовство приходили, понимаете? Это в Брянской области в нашей! Да вы что ты! Какая-то дикость, Вы знаете!..» [ЛА МИА, г. Трубчевск Брянской обл., из интервью с местным библиотекарем С. К. Егоровой в 2000 г.]. Отметим, что в данном регионе подобные манипуляции с чучелом в прошлом были широко распространены и воспринимались как нечто само собой разумеющееся. Носитель традиции проводил четкую грань между человеком и его изображением, в то время как современный человек расширяет область человеческого на неодушевленные предметы, считая различные манипуляции с ними надругательством.

Илл. 120

Вообще можно утверждать, что кукла – своеобразная «мера человека», аналогичная меркам, снимаемым в ответственные моменты с главных участников обряда. На это, в частности, указывает А. В. Свирновская в работе, посвященной обрядам измерения тела в традиционной культуре, отмечая, что нательные кресты, равно как снятые с младенца до крещения мерки, выполняли роль «отчужденного подобия» человека: «При помощи измерительных процедур создается некий символ, знак тела, который, с точки зрения участников ритуала, связан с „природным“ телом отношениями подобия, так отражает его настоящие параметры. ‹…› Установленная таким образом мерка может осознаваться не просто как подобие, а как отчужденнное подобие тела, то есть как бы его часть. Такое восприятие мерок как метонимического субститута тела делает их очень удобными в разного рода магических практиках» [Свирновская 1999, с. 72, 78].

Наиболее отчетливо «граничность» куклы проявляется в тех случаях, когда в ней реально совмещаются культурные и природные объекты. Некоторые разновидности подобных кукол мы уже рассмотрели выше. В обрядовой куколке «кукушки» растение, корень или веточка дерева являются репрезентацией «природного», а одежда – знаком человека. «Мы так выроем её, вымоем и нарядим по деревенски: сарафанчик, кофточку шили, платочек накроем. Сарафан и фартук, кофточку и всё – платочек под шею – беленький платочек… У кого какие тряпочки есть, и тот и сашьёть, и нарядим. Разные – не обязательно там под цвет, а разные тряпочки наберём и одеваем. И вроде как листики были ручки и ножки. Из листикав…» [ЛА МИА, д. Дешовки Козельского р-на Калужской обл.]. Обережные куколки нередко выступают в одном ряду со стеблями растений, ветвями деревьев или другими предметами [Виноградова 2000, с. 54].

В фигурке «жаворонка» тесто («знак культуры») нередко дополняется перьями. «„Жаворят“ пекли мы! Да, „жавороночки“… Теста заваляем прямо, значить, чтоб оно крутоя было, не то, чтоб оно тякло бы – и вот я её раскатаю, это тесто, вот так лепёшкой сделаю. Головочку, носик яму сделаю, глазки – горошинку ещё посажу. А тут вот так вот эти вон крылушки, а сюда – это вот хвостик: пёрышками наряжаю. Настоящими пёрышками. Ну, ребёнок-то у меня родился, сын-то – вот уж когда я пякла-то. Вот. И мать нам, бывало, пякла… Вот. И тоже в пёрышки нарядим и пойдём на гору играть… Вот я жила у больницы, у меня ноньче зимой Колькя-то один. А я испякла два жаворонка или три. Я говорю: „На-ка, Коль, этому мальчику [из больницы] дашь!“ Нарядил тоже пёрышками, натыкал… Да. Ну, там ребята смеются: „Ой, глянь, глянь! Коля, глянь, мой жаворонок полетел к тебе!“ Там сядуть на койки и играють ребяты. Поиграють и съядають. Ну, как же – теста, хлеб-то это, и поедять там… А пёрышки эти выдёрут. Пёрышки вытаскивали…» [ЛА МИА, д. Ордёнки Козельского р-на Калужской обл.].

Ярким примером граничной функции куклы является огородное пугало, в конструкцию которого могут включаться как культурные, так и природные объекты [см., например: Бушкевич 1997, с. 14–17]. В пос. Залегощь и с. Корсаково Орловской обл. нам удалось сделать видеозаписи различных вариантов пугал, изготовленных из старых курточек, напяленных на воткнутые в землю ветви деревьев, палки, кипы сена или снопы соломы [ЛА МИА, Video2002-01Orl., № 1; Video2002-02Orl., № 5; Video2002-03Orl./01Tul., № 5, 9; Foto2002-01Orl., № 1, 13–14.]. Один из вариантов представлял собой подвешенные на крестовинах (в двух случаях буквально распятые) тушки грачей и ворон – см. илл. 121 [ЛА МИА, Video2002-01Orl., № 3–4, 6–7, пос. Залегощь]. Имитация распятия в последнем случае лишний раз подчеркивает, насколько тонкой является грань между чисто функциональным и по материалу «абсолютно природным» объектом и культурным артефактом, апеллирующим к многозначным культурным символам и смыслам.

Илл. 121

В некоторых случаях например, в оккультной и магической практике, само сотворение антропо– или зооморфного образа является следствием слепой воли случая или мистического прорицания. Так, при лечении испуга у башкир (обряд кот койу, букв. отпивание кут, т. е. души) в ковш с водой, расположенный над головой больного, выливали расплавленный свинец или воск. Получившаяся при этом фигурка считалась аналогом существа, вызвавшего испуг («человек», «лошадь», «собака» и т. п.). Для избавления от болезни фигурку необходимо было пришить к одежде пострадавшего [Руденко 1955, с. 325].

Кукла как культурный артефакт по определению противопоставлена природным объектам, хотя способы обозначения ее культурного статуса могут сильно варьироваться и иметь существенную этнокультурную специфику. Знаки культуры (дресскод, татуировка, прическа) или признаки человека, обозначенные специально выделенными частями тела, особенностями анатомии или признаками пола, превращают в куклу (зоо– или антропоморфный артефакт) любой природный объект от камня до ветви дерева.

Посмотрим теперь на проблему с другой стороны: как антропоморфная символика проявляется в объектах культуры? Напомним, что в традиционной обрядности и празднично-игровой культуре выделяется два основных семантических круга, в рамках которых наиболее часто отмечается употребление кукол или их примитивных аналогов: брак и предбрачные взаимоотношения молодежи и различные церемонии, связанные с символикой «завершения и выпроваживания». Например, во время дожинок у бесермян «в последний день как дожинали, оставшийся сноп завязывали парой, как двойняшек, что сопровождалось заговором: „И овцы пусть парой ягнятся! Пусть муж с женой хорошо живут, пусть всю жизнь им парой жить!“» [Попова 2004, с. 143]. Дожинальные снопы в данном случае наделяются признаками хозяев дома, т. е. фактически приобретают некоторые свойства антропоморфных предметов.

Антропоморфные свойства часто приписываются предметам-персонификаторам – принадлежащим тому или иному человеку индивидуально маркированным вещам (одежда, предметы обихода, личное оружие). Например, Э. Б. Тайлор упоминает в своей книге о том, что Ч. Дарвин «видел на острове Килинге двух малайских женщин, державших в руках деревянную ложку, одетую как кукла. Эта ложка была положена на могилу умершего и, одухотворившись в полнолуние, то есть сделавшись лунатиком, начала судорожно вертеться и плясать подобно столам и шляпам во время современного спиритического сеанса» [Тайлор 1989, с. 336]. Э. Б. Тайлор считает этот случай хорошим примером существования представления «о вхождении душ в телесные предметы». Добавим, что многие антропоморфные фигурки (куколки), применяющиеся в обрядовых практиках, в конечном счете нередко редуцируются до предметов их одежды [Соколова 2009, с. 476–477, илл.]. Укажем также на существование антропоморфных ипостасей обетных свечей (см. илл. 56 и цв. вкл. 6), которые могут не только посвящать конкретным святым, называя эти предметы их именами, но и одевать в одежду в соответствии с полом святого, как куклу [подробные описания см.: Листова 2008; Лопатин 2008].

Для нас здесь важен тот факт, что определенный класс вещей может выступать полноценным заменителем человека, получая полномочия на действия, которые обычно недоступны неживым объектам.

В ряде случаев качества умершего по принципу контагиозной магии приписываются различным принадлежавшим ему предметам, которые становятся фактически его двойниками и наделяются человеческими свойствами. Об их антропоморфизации можно судить по тому, как с ними обращаются. В. Н. Харузина указывает, что у остяков (хантов) женщины складывали определенным образом подушки и одежду покойного мужа, а затем совершали над этими предметами обряд оплакивания усопшего. Аналогичный обычай зафиксирован также у гольдов (нанайцев): «Перед подушками, изображающими покойников-детей, ставили сосуды с пищей, игрушки, которыми они играли, и т. п.» [Харузина 2007, с. 370].

Остановимся на двух методологически важных проблемах: какое влияние оказывает видоизменение формы и материала, из которого изготовлена кукла, на ее осмысление? И какое влияние на осмысление такой важной ритуально-обрядовой вещи, как кукла, оказывает этнографический контекст? Для ответа на эти вопросы можно рассмотреть куклы, употреблявшиеся в святочной и крещенской обрядности русских. При этом вполне прослеживаются цепочки эволюционных форм, стадиально предшествовавших традиционной кукле (деревянные крестики, обмотанные куделью или лоскутками лучинки, фигурное печенье) или являющихся ее позднейшими заменами (лоскутки, ленточки, шнурочки).

Важное значение для понимания символики куклы имеет крест – древний графический и предметный символ человека. Использование креста в солярной символике [Голан 1993, с. 99] является лишь частным проявлением антропоморфной модели Вселенной, где солнце представляется глазом или головой [МС 1991, с. 665 и др.; см. также: Кабо 2002b]. Отсюда крест как знак мирового древа, где дерево в свою очередь соотносится с человеком [Топоров 1982, с. 12], а также как солярный и близнечный символ [Маковский 1996, с. 119, 122, 209; МС 1991, с. 666, 670]. Случаи использования крестообразных композиций для изображения человеческих фигур мы уже рассматривали в параграфе «Бесполость и андрогинность куклы».

Илл. 122

Многие предметы культа и куклы имеют крестообразную основу – см. илл. 122, изображения духов «хозяина тайги», хомоконов [Иванов 1970, с. 172, рис. 155, эвенки]. Тибетцы для отгона градовых туч использовали крестообразные сооружения с вырезанным наверху подобием человеческого лица (сэрунг), которые водружались на возвышении около поля и выполняли функции «пугал» [Календарные обычаи 1989, с. 276]. Русские примеры мы уже приводили в параграфе «Типология конструктивных особенностей куклы в русской традиции». У туркмен-гокленов «остов куклы – деревянная палочка с намотанной на одном конце белой тряпичной головкой и поперечной перекладиной (руки)» [Поцелуевский 1930, с. 100]. Куклы горных таджиков – это «палочка с привязанной к ней поперечной палочкой покороче, изображающей руки и плечи» [Пещерова 1957, с. 47]. «Преобладающий тип казахской куклы (как и туркменской) – кукла, сделанная из двух связанных крестом прутьев, стеблей травы или камыша»; основу каракалпакских кукол также «образуют, как правило, два связанных крестом прута или стебля травы»; «основным типом конструкции» у узбеко-таджикского населения Средней Азии «является кукла, выполненная из связанных крестом прутьев с мягкой тряпичной головой» [Ботякова 1995, с. 161, 164–166]. Нередко крест присутствует в традиционных куклах и в качестве «вторичного» знака-символа, дублирующего основную семантику, присутствующую в их конструкции. Косым или прямым крестом, например, нередко обозначается лицо куклы или ее гениталии [Ботякова 1995, с. 161–166, фото 2, 6; Найден 1999, с. 140–177, украинцы, южные русские, чуваши, киргизы, таджики, узбеки]. Иногда косой крест является отличительной особенностью куколки мужчины («жениха») [Ботякова 1995, с. 166, узбеки].

Стремление к антропоморфизации креста, наделению его человеческими чертами вполне обычно для средневековой культуры. Очень характерны, например, антропоморфные интерпретации надгробных крестов, основанные на древних представлениях, что душа после смерти находит себе пристанище в дереве или камне [Толстой 1995а, с. 207–212]. Связь могильных крестов с человеком в его конкретной половозрастной ипостаси видна, например, в таком свидетельстве из Витебской губ.: «Могильный крест, как видимый знак погребенного здесь человека, должен, по видимости, точно обозначать не только возраст, но и пол погребенного. Посему на детской могиле должен стоять самый маленький крест, тогда как на старческой могиле самый большой. На женской могиле кресты должны отличаться лишь толщиною, но не высотою, причем могилы порочных женщин вовсе лишаются крестов, вместо которых здесь кладутся „кладки“ или части их» [Никифоровский 1897, с. 291, № 2261]. Н. А. Криничная, сравнивая столбы или чурбаки («фигуры»), стоявшие некогда на распутьях и межах, с античными гермами, отмечавшими места погребений, указывает на антропоморфную символику их частей: оглавок (оглавье, оголовье), очелье и изножье [Криничная 2000, с. 76].

В ряде случаев крест может отождествляться с другими предметами. Например, при закладке нового дома либо втыкали в землю деревце, особенно «березку или рябинку за ее крестообразную форму листьев», либо сооружали деревянный крест [Завойко 1914, с. 78].

Многозначность символики креста в народно-православном сознании и тенденция к его антропоморфизации можно продемонстрировать на примере средопостных и крещенских крестиков, широко распространенных на территории России еще в середине XX века. На Русском Севере к Крещению приурочивалось выпроваживание «святок» («куляшей», «бесов»). Сильное воздействие общей символики этого праздника сказывается на всех производимых во время него действиях. Христианская символика праздника Крещения Господня в народном православии получила свое, особенное развитие и объяснение: большинство обрядов и обычаев, приуроченных к этому дню, имело очистительный смысл. Для изгнания «бесов» ставили крестики из двух скрещенных лучинок во все углы, а также бросали их в кадки с водой – см. илл. 123 [ККЭК КСВ, Псковская обл.] В Вашкинском р-не Вологодской обл. «в Крещение ставят крестики из лучинок в каждый угол в избе, в воду, в колодец, в кужлю, чтоб не чудила кикимора (а то обоссит кужель)» [ЛА СИС, д. Пялнобово]. Крестики из лучинок накануне Рождества и Крещения клали на кужель, на квашню, на окошко, «чтобы черти не опоганили» [ЛА СИС, д. Опрячкино].

Илл. 123

Реже этот обычай встречается в Центральной и Южной России. Так, на юге с теми же целями «из лучинок кресты ставили по углам, где образа» [ЛА СИС, с. Агишево Шацкого р-на Рязанской обл.]; «Оставляли, на божничку становили. И до другого Крещенья стоить…» [ЛА МИА, с. Каменка Козельского р-на Калужской обл.]. В Тульской и Калужской областях утром на Крещение деревянные крестики бросали в колодцы. «Эта у нас делали крестики на Крещения, зимою. Крещенья когда бываеть вот, и делають крестики – там один-два – и в колодезь бросають. На Крещенья должно быть так. Положено…» [ЛА МИА, д. Марьино (Орлинка) Козельского р-на Калужской обл., с. Давыдово Тульской обл.]. Крестики делали из двух лучинок, одну из которых расщепляли до середины и вставляли в нее поперек вторую. Иногда их форма напоминала обычные для данной местности намогильные кресты. «Наделаешь [крестиков] вот так, чтоб домиком [т. е. наподобие старообрядческих крестов „с крышкой“]. На окошечко поставишь, на стол бросишь – и всё. А потом убираем. Убирём, да…» При этом «крестики» сжигать запрещалось [ЛА СИС, д. Никоново Вашкинского р-на Вологодской обл.]. В других случаях, напротив, крестики необходимо было сжечь: «В Крещенье из лучинок ставили крестики на все выходы из дома: на окна, двери, ворота, а утром их все сжигали. Крестик стоит – значит „святки“ не заходили. Сожжёшь их – святков близко не будет» [ЛА СИС, д. Сальниково Вашкинского р-на Вологодской обл.]. О древности крещенских крестиков и их генетическом родстве с обрядовыми антропоморфными фигурками свидетельствует упоминаемый Н. Н. Велецкой гуцульский обычай изготовлять на Крещение куклу из дощечки, обернутой шерстью, которую после использования пускали по течению реки [Велецкая 1978, с. 166]. В качестве еще одной параллели приведем соломенные и деревянные крестики, использовавшиеся в качестве игрушек и украшения дома у украинцев – см. илл. 124 [Грушевський 2006, с. 113].

Илл. 124

Вообще «закрещивание» является составным элементом многих ритуалов. Широко применялось это действие в жатвенном обряде: закончив жатву, чертили на земле крест; если отрывались от жатвы по каким-либо надобностям, то оставляли на краю несжатого участка крест из соломинок [Лобкова 2000, с. 32]. Несомненно, существенное воздействие на символику «крестиков» оказала обрядность этого дня, связанная с освящением воды в иордани, для чего на реке или на пруду вырубали изо льда и устанавливали возле проруби огромные кресты. Вместе с тем описанные выше крестики являлись своеобразными примитивными куколками, обозначавшими фигурки изгоняемых «бисей», унизанные ленточками антропоморфные фигурки выпроваживаемых в этот день «куляшей» и прочей нечисти – см. илл. 125, крестообразная антропоморфная конструкция из соломы, использовавшаяся при устройстве масленичных костров [Wolfram 1972, s. 9, австрийцы]. Места, в которые их помещали (углы дома или вода, щели между бревен или матица в хлеву, места в изгородях, предназначенные для прогона скота – «заворы»), были связаны с местами обитания изгоняемых демонов. Образцы подобных крестиков были опубликованы нами и А. Б. Морозом [Живая старина 1996, № 4, оборот обложки]. В Велижском р-не Смоленской обл. подобные крестики устанавливались местными жителями на срубах колодцев сразу после крещенского водосвятия –см. цв. вкл. 6 [ЛКЭСК МИА, д. Вязьмёны].

Через неделю (либо на Вербное воскресенье или на Пасху – сроки варьировались) крестик ставили в доме под иконы, а затем во время или после сева, иногда вместе с веточками вербы, которые также ставили под иконы в Вербное воскресенье, втыкали в поле, где он стоял до окончания жатвы. После дожинок крестики приносили домой и втыкали их в ссыпанное в закрома зерно нового урожая, «чтобы мыши не ели» [ЛА МИА, д. Вязьмёны]. Такого рода «крестики» близки по смыслу к румынским крестообразным антропомофным деревянным фигуркам, которые могли употребляться как нательные кресты [Толстой 1995д, с. 212, рис. 35].

На Русском Севере именно к крестикам часто привязывали подарки от «куляшей». Скажем, в Великом Устюге вечером накануне Крещения родители ставили под окнами небольшой (высотой около 30–40 см) крестик, привязывали на него подарки, а утром предлагали детям посмотреть, что им оставили «куляши» [Морозов 1998б]. В этом случае функции «крестиков» приближаются к функциям современной новогодней елки, а также традиционного свадебного деревца, о котором уже шла речь выше. Аналогичную изофункциональность креста и елочки можно обнаружить и в святочном озорстве. «Под Новый год шалили: и вокна мазали, и двери мазали, и закрывали, и подпирали двери ни знама чем. Усё творили. Ух!.. Моей матери покойницы в Новый год етот у трубу поставили крест. Зашли на кладбища у в Ордёнки и стащили крест. И нясли, как собралися – тёмна было! – как собрались, несуть крест. Что несуть – не известно. А потом моя мать встала утром, кричить: „Баб Чухина! Молись Богу!“ – у трубу поставили крест. Значить, по етой, по крыши по двору прошли (а двор был с накатом так) и на трубу поставили крест… И ёлочку запихивали – всё делали!..» [ЛА МИА, д. Дешовки Козельского р-на Калужской обл.].

Илл. 125

Кроме того, в разных местах России небольшие крестики выпекали на Крещение или Средокрестье из густо замешенного теста [классификацию средопостного печенья см.: Страхов 1991, с. 98–141]. Эти крестики, так же как и деревянные их аналоги, кропили освященной в церкви водой, а затем клали в сусеки, чтобы зерно не портилось [ЛА МИА, д. Под-волочье Кичменгско-Городецкого р-на Вологодской обл.; с. Тарадеи Шацкого р-на Рязанской обл.]. Широко распространенным можно считать и обычай гадания по этим крестикам о судьбе и о том, кто будет начинать сев в этом году, то есть «крест» получал некое персональное значение, связанное с судьбой его обладателя. Например, в д. Брунчаково в крестики из пресного теста величиной около 12 см запекали различные предметы (по-видимому, аналог «подарков» демонов-куляшей), раздавали в обед всем членам семьи по крестику и гадали по ним о будущем. Скажем, кому попадалось зернышко, тот будет в этом году заниматься всем, что связано с сельским хозяйством; получивший кусочек дерева – умрет; и т. д. [ЛА СИС, д. Брунчаково Междуреченско-го р-на Вологодской обл.]. В д. Жидовиново «в крещенский сочельник крестики-ти эти пекли, кому засевать. Пекли крестик и копеечку клали. Вот эдакой делаешь [=жгутик], а потом наверх второй, а в серёдку чёо-нибудь положишь. Кому достанется пятачок или там крестик, тому засевать: когда пашут, чтобы я пошла засевать „на хороший урожай“. Что вот ёо счастье попало, и этот пойдёт засевать. У нас девять было человек-то, мама девять крестиков делала» [ЛА СИС, д. Жидовиново Вашкинско-го р-на Вологодской обл.].

Иногда это печенье имело форму и обрядовые функции, сходные с весенними «жаваронками». «В Крещенье кресты из лучинок делали и из теста пекли – две полоски теста друг на друга. На яблоню ставили крест из лучинок и из теста, птички съедят» [ЛА СИС, с. Старороманово с. Агишево Шацкого р-на Рязанской обл.]. Отождествление «жаворонков» («куликов») с крестом достаточно обычное явление. «Вот „хресты“ у нас пекли, „жаворонки“ у нас это – пекли их из мака. Прямо тесто месили вот с маком. И песочку. На воде – это на Хрестовой неделе, она постная была. Да. „Хрестова неделя, – скажут, – надо хресты печи, жаворонков“. Да, пикли. Вот так вот тесто разделают [два жгутика поперек] – и всё. Да. А „жаворонка“ у нас никто по-моему не делают, как жаворонка. Просто „хрёст“ испекут и всё…» [ЛА СИС, с. Палатово Инзенского р-на Ульяновской обл.].

Изоморфность крестообразных и зоо– и антропоморфных фигурок в народном сознании приводит к их отождествлению. «Пекли „хрестушки“. „Хрестики“ – это летят эти – как их, Господи? Птички-„хрестушки“. Пекли „хресты“. И „жаворонки“ пекли. Сходим в Божий храм, тогда их поедим. А залезем на сарай вон: „Хрестушки, принесите нам по мотушке, красно лето принесите, нам зима надоела, весь хлебец поела“. Вот это всё пели. На сарай залезем, кричим как положено…» [ЛА СИС, с. Баевка Базарно-Сызганского р-на Ульяновской обл.].

Л. А. Беляев отмечает устойчивое отождествление в народном сознании Руси понятий Христос – крест – христианин – крестьянин [Беляев 1996, с. 38], и это отождествление вполне применимо к крещенскому и средопостному печенью, в котором антропо-, зоо– или фитоморфные признаки сочетаются с христианской символикой, что отражается и в их обрядовом применении (ср., например, обряд преломления на голове средопостных «крестов»).

Для маленьких детей, еще не принимавших участия в христославлении, Крещение было связано с обходом домов, во время которого они ставили кресты на дверях и получали за это небольшое угощение от хозяев. «Утром на Хрещенье, это уж он [=ребенок] придёть чё-нибудь набрать. Если вот он Христа славить умел, он и заслужить. А ребятишки-то они ведь не знають, а всё-таки хоть крестик памелють [=мелом нарисуют], чё-нибуть им дадуть, деньжонок там наберуть» [ЛА СИС, д. Цветки Шацкого р-на Рязанской обл.]. В с. Польное Ялтуново дети рисовали на стенах свинок, овечек, коровок, курочек [ЛА СИС, с. Польное Ялтуново Шацкого р-на Рязанской обл.]. Последнее действие перекликается с обычаем выпекать на Крещение обрядовое печенье в виде домашних животных.

Можно сделать вывод, что кукла, выполняя в обряде роль универсального символа с общей семантикой плодородия, в своих конкретных ритуально-обрядовых реализациях подвергается существенному воздействию семантического поля того или иного конкретного ритуала, в котором она применяется, или праздника, к которому приурочено ее употребление. Это особенно очевидно на примере описанных выше обрядовых крестиков, совмещающих антропоморфную символику (чаще всего в значении «предка» или, в позднейшем истолковании, – «нечистых духов», «куляшей», «святок») со значениями, характерными для конкретных обрядовых или игровых ситуаций. Скажем, в молодежных посиделочных развлечениях они могут символизировать и человечка-«предка» – Макарку, Микишку, и связанную с семантикой девичьей чести «елку» – красоту. В крещенской обрядности – приобретать смыслы, характерные для этого праздника: крест, как символ искупления мук Иисуса Христа и как символ христианства, способный изгонять «бисей». Средокрестные крестики также испытывают влияние общей семантики праздника: крест как знак перекрестка, «росстаней», середины пути сочетается с обычаем преломления на голове крестика, символизирующим «перелом» поста. Наряду с варьирующимися в соответствии с общей семантикой обряда или праздника значениями (своеобразными «приращениями» смысла) во всех этих случаях сохраняется и более архаическая символика креста: он знак человека, животного или птицы (души). В обрядах, приуроченных к середине Великого поста, крестик нередко заменяет фитоморфное обрядовое печенье типа «жаворонков» [по поводу фитоморфных прообразов креста см., например: Голан 1993, с. 97–103], и он тесно связан с семантикой выпроваживания, символических «похорон». Эти смыслы хорошо видны в свадебных куколках-«разгонщиках» и «подкозелках», сохраняющих и еще одно древнее значение куклы: знак детородного органа, символ плодородия, столь активно обыгрывающийся в различных свадебных развлечениях и ритуалах. В крещенских и средопостных куколках-крестиках эта семантика уже очень завуалирована, но она хорошо просматривается в обрядовом употреблении крестообразного или зооморфного печенья, выпекавшегося на эти праздники и иногда дублировавшего функции «крестиков»: его едят или скармливают скоту, «чтобы все водилось». Хорошо сохранилась эта семантика и в молодежных розыгрышах и подшучиваниях над сверстниками (пришивании «кукол» на спину неженатым или тем, кто уклоняется от молодежной игры). Вместе с тем материал, из которого были изготовлены куклы, оказывал существенное влияние и на их осмысление и употребление. Скажем, в посиделочных развлечениях мало употребительно фигурное печенье в виде куколок, которое гораздо более активно применялось в обрядовой сфере (например, куколки «барина» и «барыни» на рязанском каравае нередко изготавливались из теста).

В заключение подчеркнем, что закономерности, наблюдающиеся в модификации значений обрядовых куколок, могут дать полезный материал для размышлений о способах порождения обрядовой семантики в целом.

Огромное воздействие на современное массовое сознание и, соответственно, на игровые и обрядовые практики оказывает образ куклы, сформированный новейшей художественной литерат урой, живописью, театром, кино [Гусева 2001а; Савельева 2001]. Кукла становится обычным героем произведений искусства, адресованных как детской, так и взрослой аудитории.

Художественная и мемуарная литература. Исследование употреблений слова «кукла» в русских литературных текстах, мемуарной литературе и прессе XIX–XXI веков позволяет очертить круг наиболее важных значений, которые восходят к устойчивым смыслам, приписываемым этой вещи в самых разных культурах, и обусловлены психологией ее восприятия.

Анализ более двух с половиной тысяч относящихся к кукле литературных контекстов из интернет-ресурсов «Национальный корпус русского языка» и ЭНИ «Российский Архив» показывает, что большинство упоминаний куклы связано с ее употреблением в качестве детской игрушки (около 15 %). Вторым по употребительности является истолкование куклы как объекта и способа манипуляции (около 10 %), третьим – понимание куклы как двойника (около 8 %).

Из других значений и мотивов, связанных с куклой, укажем следующие (по убывающей в зависимости от частоты упоминания):

• кукла как нечто безжизненное, недееспособное: «Женщина она или кукла, живет или подделывается под жизнь?» [И. А. Гончаров. Обрыв (1869)]; «Они лежат бледные, неподвижные, как восковые куклы» [М. М. Зощенко. Перед восходом солнца (1943)];

• человек как «механическая кукла»: «Туберозов отбросился, вздрогнул, и голова его заходила на шее, как у игрушечной куклы, у которой голова посажена на проволочной пружине» [Н. С. Лесков. Божедомы (1868)]; «Эти женщины-то, особенно которые помоложе, они все как заводные куклы, одна на другую до того похожи, не отличишь, где какая» [Валентин Распутин. Последний срок (1970)];

• смерть куклы и сломанная кукла: «С мужиком как с куклой поступают: повертят, повертят, поломают да и бросят» [И. С. Тургенев. Однодворец Овсяников (1847)] «Сначала умирает кукла, а уж потом изображенный ею человек. ‹…› Буравков, тяжело дыша, открыв рот, смотрел на казненную куклу» [Александр Проханов. Господин Гексоген (2001)];

• кукла как нечто неистинное, фальшивое: «Существа, образующие это общество, не люди, а какие-то раскрашенные нарядные куклы» [П. А. Вяземский. Старая записная книжка (1830–1870)]; «Один из верных согласился быть „куклой“, вялым спарринг-партнером, которого экс-президент, стоя на татами, швырял бы через бедро» [Владимир Маканин. Однодневная война // «Новый мир», 2001];

• кукла как предмет интерьера: «В углу несколько кукол подле толстых лексиконов; у стенки столик с тетрадями и маленьким альбомом» [В. А. Соллогуб. Большой свет (1840)]; «Барби, разряжённая как на бал, сидела теперь на подоконнике и сверкала, а старик выделывал шкатулки на продажу и помышлял построить своей кукле дом с мебелью, освещением и маленьким японским садом» [Людмила Петрушевская. Маленькая волшебница // «Октябрь», № 1, 1996];

• кукла как подарок, дорогая игрушка: «Неделю гостила смирно, только все ездил к ней какой-то статский, тоже красивый, и дарил Верочке конфеты, и надарил ей хороших кукол, и подарил две книжки, обе с картинками» [Н. Г. Чернышевский. Что делать? (1863)]; «Рядом с офисом Тимофея – магазинчик „Сувениры“, здесь надобно купить секретарше подарок, и Андрей Николаевич выбрал глазастую куклу» [Анатолий Азольский. Лопушок // «Новый мир», № 8, 1998];

• кукла как ребенок: «Так, например, я рассказывал, что у меня в доме был пожар, что я выпрыгнул с двумя детьми из окошка (то есть с двумя куклами, которых держал в руках)» [С. Т. Аксаков. Детские годы Багрова-внука, служащие продолжением семейной хроники (1858)]; «Кукла была настолько художественно выполнена, что в двух шагах ее нельзя было отличить от живого ребенка» [В. П. Катаев. Алмазный мой венец (1975–1977)];

• игра в куклы как социовозрастной маркер: «Совершенные дети, ни об чем понятия не имеют; им бы еще в куклы играть, а не то что замуж выходить» [А. Н. Островский. Доходное место (1857)]; «Всем было по десять, только Колывановой уже исполнилось одиннадцать, и они по обязанности своего зрелого возраста вынужденно расставались со своими куклами» [Людмила Улицкая. Ветряная оспа (1998)];

• кукла и «ложная красивость»: «Софья Павловна Тальман, улыбающаяся, напудренная и подкрашенная, похожая на большую нарядную куклу, сидела на диване с двумя сестрами подпоручика Михина» [А. И. Куприн. Поединок (1905)]; «Между тем перед ним сидела холеная, привыкшая к роскоши женщина. Одеваемая, будто кукла Барби. Правда, и предназначенная, подобно Барби, сидеть дома на почетном месте» [Семен Данилюк. Бизнес-класс (2003)];

• кукла как нечто неуклюжее и смешное: «Особенно вспоминаю одно столкновение, в котором отличился вчерашний заезжий князек, бывший вчера утром у Юлии Михайловны, в стоячих воротничках и с видом деревянной куклы» [Ф. М. Достоевский. Бесы (1871–1872)]; «Мои мужчины выглядели безжизненными манекенчиками, а женщины какими-то ходульными куклами» [Юрий Азаров. Подозреваемый (2002)];

• кукла как нечто бездушное, бесчувственное: «Десятки тысяч на еду тратят, на мебель, на убранство домов и на бездушных кукол, своих жен» [Г. П. Данилевский. Воля (1863)]; «Ее старик полковник был порядочной гадиной, обращался с ней как с бездушной куклой и вынуждал ко всяким пакостям» [Вадим Кожевников. Щит и меч. Книга вторая (1968)];

• «рождение» куклы: «Пробовали ей давать носовые платки, но она из них все свивала подобие кукол, и даже углем помечала, где быть глазам, где носу» [И. А. Гончаров. Обрыв (1869)] «Пока жених осваивал последнюю невесту, Алена деловито привязывала к Гайкиному животу, под лимонную пижаму, большую куклу» [Людмила Улицкая. Ветряная оспа (1998)];

• ребенок как кукла: «На глаза всех этих прекрасных дам я все еще был то же маленькое, неопределенное существо, которое они подчас любили ласкать и с которым им можно было играть, как с маленькой куклой» [Ф. М. Достоевский. Маленький герой (1857)]; «А дело в том, что кукла моя, счастье мое, щербатая моя мордочка похожа на него как две капли воды» [Галина Щербакова. Все это следует шить (2001)];

• кукла как нечто красивое и идеальное: «И через минуту дверь другой комнаты отворилась, и оттуда выпорхнула девочка лет пятнадцати, маленькая, как кукла, вся – выточенная, как кукла, но выточенная великим художником» [А. А. Григорьев. Один из многих (1846)] «Надька была толстой, белокурой и пушистой, как немецкая кукла» [Дарья Симонова. Легкие крылышки (2002)];

• игра в куклы как маркер девиации: «Она в куклы не любила играть, смеялась не громко и не долго, держалась чинно» [И.C. Тургенев. Дворянское гнездо (1859)]; «С младшей сестрой я играл в самодельные куклы. Однажды тетя Феня и тетя Раиса, сестры отца, сделали нам несколько кукол из тряпочек, и тетя Феня навела карандашом глаза, рот и нос. Куклы казались необыкновенными, я помню их и сейчас» [Л. Д. Троцкий. Моя жизнь (1929–1933)];

• кукла как нечто демоническое и как ругательство: «Он выглядывал и обманчиво кивал ему головою из-под каждого куста в роще, смеялся и дразнил его, воплощался в каждую куклу ребенка, гримасничая и хохоча в руках его, как злой, скверный гном» [Ф. М. Достоевский. Хозяйка (1847)]; «Эй вы, Седых, чортова кукла, идите-ка сюда и послушайте!» [Дон Аминадо. Поезд на третьем пути (1954)];

• кукла как нечто устрашающее: «Злобно глянул Мошкин на хозяйку. Она стояла у двери, прямая, широкая, с опущенными руками, спокойная, как кукла, и холодно-злая, и прямо на него смотрела неподвижными, наводящими жуть глазами» [Ф. К. Сологуб. Голодный блеск (1907)]; «Карабчиевский клянется в любви к нему, делая из него монстра и чудовищную куклу» [Василий Катанян. Прикосновение к идолам (1998)];

• кукла как нечто маленькое, незначительное, ничтожное: «Алеша очень любовался этим убранством, но странным показалось ему, что всё было в самом маленьком виде, будто для небольших кукол» [Антоний Погорельский. Черная курица (1829)]; «Тут же резвились дети, такие крошечные, что Элли глаза раскрыла от изумления: они походили на кукол» [Александр Волков. Волшебник Изумрудного города (1939)].

Илл. 126

Особняком стоят упоминания куклы как обрядового или театрального объекта, а также использования слов «кукла» и «куколка» в качестве клички или имени животного, реже человека.

Илл. 127

Рассмотрим внимательнее те значения и мотивы, которые могут использоваться в целях социокультурного конструирования и программирования. Среди них обращают на себя внимание прежде всего рубрики «игра в куклы как социовозрастной маркер» и «игра в куклы как маркер девиации». К ним примыкает выборка текстов по теме «кукла как детская игрушка», поскольку в большинстве случаев представляется очевидным, что упоминание или описание играющего в куклы ребенка (или группы детей) в контексте литературного произведения, газетного, журнального или мемуарного текста направлено на создание определенной атмосферы или настроения «переживания детства». Кроме того, игра в куклы является важной характеристикой персонажа, этот игровой предмет используется при описании его отличительных персонально-личностных и эмоционально-чувственных черт. Большинство упоминаний куклы в указанных контекстах связано с выделением и подчеркиванием ее особой роли в жизни ребенка, реже – взрослого человека (иногда как проекция воспоминаний о детстве на события личной жизни). Она является важным символическим предметом, вокруг которого организуется его жизнь и при помощи которого автор характеризует его как персону (социально значимые личностные признаки) и как личность (индивидуально значимые признаки, выражение особенностей внутреннего «Я») – см. илл. 126, К. Ноулс. Застенчивая (2008); илл. 127, В. А. Тропинин. Девочка с куклой (1841).

• «До сих пор часто видал я, что люди встречают новый год в таком восхищении, как молодой супруг свою новобрачную или как малый ребенок новую куклу» [И. А. Крылов. Похвальная речь науке убивать время, говоренная в новый год (1793)].

• «Она увлеклась, как легкомысленная девочка увлекается куклой» [А. О. Осипович (Новодворский). Накануне ликвидации (1880)].

• «… видишь прекрасное, нежное существо, почти ребенка, которое ожидало только волшебного прикосновения любви, чтобы развернуться в пышный цветок, и вдруг ее отрывают от кукол, от няни, от детских игр, от танцев, и слава богу, если только от этого; а часто не заглянут в ее сердце, которое, может быть, не принадлежит уже ей» [И. А. Гончаров. Обыкновенная история (1847)].

• «Я помню Вареньку, когда она еще играла в куклы, а теперь и сама она готова в игрушки, – сказал, вздохнув, Федор Федорыч» [М. В. Авдеев. Тамарин (1851)].

• «Действительно, она отлично довольствовалась своим собственным обществом, гуляя, собирая цветы, беседуя со своею куклой, и все это с видом такой солидности, что по временам казалось, будто перед вами не ребенок, а крохотная взрослая женщина» [В. Г. Короленко. Слепой музыкант (1886–1898)].

• «Но такая маленькая, что об этом не стоит и говорить: косички и куклы. Боже мой, косички и куклы!» [Л. Н. Андреев. Два письма (1916)].

• «Даша, ревниво принимавшая к сердцу каждый успех брата, успокоилась и принялась купать своих кукол, она снимала с них одежду и, приоткрыв окно, совала их под льющиеся с крыши потоки воды, затем просушивала им длинные волосы и мастерила самые замысловатые прически» [Петр Проскурин. Полуденные сны (1983)].

• «По ее рассказам, в детстве я любила играть одна, часами рисовала и шила одежду для кукол» [И. А. Архипова. Музыка жизни (1996)].

• «Но вот мы с Жорой (моим последним партнером Георгием Проскуриным) стали ездить на чемпионаты мира и Европы, и я обратила внимание, что девочки в раздевалке сидят кто с куклой, кто с плюшевой собакой, короче, каждый что-то в руках теребит…» [Татьяна Тарасова, Виталий Мелик-Карамов. Красавица и чудовище (1984–2001)].

В этом контексте вполне закономерны упоминания куклы в одном ряду с предметами, маркирующими первичную социализацию ребенка, – крестильной рубашкой или чепчиком.

• «Пожилая женщина вспомнила такую картинку из детства: когда пришли с обыском, она свою крестильную рубашку и куклу успела спрятать на печку» [Кошмар на улице Мельникова не забыть. Обратная связь (2002) // «Известия», 2002.11.03].

• «И наиболее острыми становятся две точки: когда Ротмистр бережно перебирает вынутые из потаенного ящичка секретера куклу и крестильный чепчик своей когда-то нежно любимой жены; когда он на авансцене страстно, напоследок, прижимает к себе дочь…» [«…И поле битвы – сердца людей» (2003) // «Театральная жизнь», 2003.05.26].

Часто куклы или иные зоо– и антропоморфные игрушки маркируют «женское» и «мужское» пространство (пространство девочек и мальчиков, если говорить о детях – см. илл. 128 [Лаврентьева 2008]), то есть являются важным гендерным маркером.

• «Пестрые английские раскрашенные тетрадки и книжки, кроватки с куклами, картинки, комоды, маленькие кухни, фарфоровые сервизы, овечки и собачки на катушках – обозначали владения девочек; столы с оловянными солдатами, картонная тройка серых коней, с глазами страшно выпученными, увешанная бубенчиками и запряженная в коляску, большой белый козел, казак верхом, барабан и медная труба, звуки которой приводили всегда в отчаяние англичанку мисс Бликс, – обозначали владения мужского пола» [Д. В. Григорович. Гуттаперчевый мальчик (1883)].

• «Трудно, например, представить себе, что мама когда-то была такая же маленькая, как Шура, и играла куклами, а папа – было время – вовсе не ездил в должность, а скакал верхом на палке, в бумажном колпаке» [В. Г. Короленко. Ночью (1888)].

• «Усядемся за столом и, каждый занимаясь своим делом (я рисовал, выстраивал солдатиков, девочки шили платья для кукол), слушаем чтение Юлии Михайловны» [Юрий Никулин. Как я учился ходить (1979)].

Илл. 128

Совместная игра в куклы в детстве нередко является весомым аргументом при доказательстве близости и особого душевного родства, а изготовление или дарение куклы ребенку рассматривается как знак особого внимания.

• «Я от покойного мужа твоего всю жизнь искреннею приязнию пользовалась, а мы с тобой еще девчонками вместе в куклы в пансионе играли» [Ф. М. Достоевский. Бесы (1871–1872)].

• «Ты мне все представляешься тем Виктором, с которым мы выросли вместе, с которым мы играли в куклы…» [И. И. Панаев. Опыт о хлыщах (1854–1857)].

• «Старшие сестры шили ей кукол, расчесывали Анюте волосы своими взрослыми гребнями, целовали и подкидывали к небу» [Александр Архангельский. 1962. Послание к Тимофею (2006)].

Игра в куклы, точнее отказ от нее, является мерой «взрослости», социальной состоятельности, а выражения «еще в куклы играет» или «тебе бы только в куклы играть» употребляются в качестве веского аргумента при обсуждении зрелости и ответственности человека.

• «Когда Настеньке минуло четырнадцать лет, она перестала бегать в саду, перестала даже играть в куклы, стыдилась поцеловать приехавшего в отставку дядю-капитана, и когда, по приказанию отца, поцеловала, то покраснела; тот, в свою очередь, тоже вспыхнул» [А. Ф. Писемский. Тысяча душ (1858)].

• «Она грустно расставалась с своим иконостасом, в котором стояло так много заветных святынь, облитых слезами печали и радости; она покидала их, не краснея, как краснеют большие девочки своей вчерашней куклы» [А. И. Герцен. Былое и думы. Часть четвертая. Москва, Петербург и Новгород (1857)].

• «Знаю, ты ответишь мне на это, что самые счастливые люди – те, которые живут изо дня в день, как дети, которые прогуливают, одевают и раздевают своих кукол, почтительно бродят вокруг ящика, где мать спрятала пряник, и когда добились, чего желали, и набили себе рот, просят еще!» [И. И. Мечников. Этюды оптимизма (1907–1913)].

• «Когда же увидел, что Варенька, незадолго бросившая куклы, дотоле робкая, как серна, послушная, как ягненок, вместо вздохов и слез являет решимость и сопротивление его воле, совершенно потерялся» [Корнилович 2004, с. 596].

Нередко сообщение о том, что герой играет или не играет в куклы, является своеобразным маркером социальной девиации, сообщением об отклонении в развитии ребенка или уже взрослого человека, переживаемой им стрессовой ситуации.

• «Кукла какая-то из тряпок на полу возле нее лежит, – не играет; на губах пальчик держит; стоит себе – не пошевелится» [Ф. М. Достоевский. Бедные люди (1846)].

По-видимому, к этому разряду можно отнести сообщения об игре в куклы мальчиков, хотя в придворной и дворянской среде конца XIX – начала XX века это обычно не воспринималось как существенное отклонение от нормы.

• «Сестра рассказала про детей, что они остались с бабушкой, с его матерью, и, очень довольная тем, что спор с ее мужем прекратился, стала рассказывать про то, как ее дети играют в путешествие, точно так же, как когда-то он играл с своими двумя куклами – с черным арапом и куклой, называвшейся француженкой. – Неужели ты помнишь? – сказал Нехлюдов, улыбаясь. – И представь себе, они точно так же играют» [Л. Н. Толстой. Воскресение (1899)].

Представление о кукле как о социокультурном маркере отражается в акциях взаимного одаривания. С одной стороны, куклу не принято дарить девочке, которую считают «уже взрослой».

• «Дьяковы в этом году сочли меня слишком взрослой для куклы, и вместо обычной Маши я получила от них настоящую медную кухонную посуду» [Т. Л. Сухотина-Толстая. Детство Тани Толстой в Ясной поляне (1910–1950)].

С другой стороны, кукла считается очень ценным и важным подарком. Причем не только когда речь идет о детях. Такие подарки нередко вручают при ухаживании девушке и даже взрослой женщине, чтобы подчеркнуть свое к ней расположение.

• «Всякий раз приносил я ей или куклу или лакомства, и милая малютка благодарила меня за них, как за самые драгоценные подарки» [О. М. Сомов. Вывеска (1827)].

• «У Сони была большая кукла, с ярко раскрашенным лицом и роскошными льняными волосами, подарок покойной матери» [В. Г. Короленко. В дурном обществе (1885)].

• «Я обещал Анисимову, когда он уезжал с Гаврилушкой за границу, подарить его старшей дочери Мане, на Пасху куклу, говорящую „Папа, Мама“, да и забыл. Теперь я это вспомнил и обещал ему подарить ей к именинам, которые будут 24-го января. Прошу Вас очень купить ей эту куклу от моего имени и послать к указанному числу. ‹…› Дело в том, что она моя крестница и я обыкновенно дарю ей конфекты и разные пряности» [Иоанн Константинович 1903, с. 426].

• «Было у меня еще семь маленьких раздетых фарфоровых кукол. Я получила их следующим образом. Я раз заболела и лежала в постели.

Папа куда-то уезжал. Приехавши, он пришел меня навестить. ‹…› Как обыкновенно, когда я бывала больна, он начал с того, что спросил меня: – Скоро ты перестанешь притворяться больной? Потом вдруг вздрогнул, поднеся руку к шее, как будто его что-то укусило. – Посмотри-ка, Чурка, – сказал он, – что это меня там на шее кусает. Я запустила руку ему под воротник и вытащила оттуда крошечную фарфоровую куколку. Не успела я подивиться тому, как она туда попала, как вдруг папа притворился, что его что-то укусило под обшлагом его блузы. Я посмотрела туда – там оказалась куколка чуть побольше той, которая была спрятана за воротом. Потом третья кукла, побольше, нашлась в башмаке, четвертая – в другом, и так я в разных местах отыскала семь куколок, из которых последняя, седьмая, была самая большая. Потом к ним отыскалась и ванночка. Эти куколки были единственной игрушкой, которую мне когда-либо подарил папа. Я их очень любила, и они долго жили у меня» [Т. Л. Сухотина-Толстая. Детство Тани Толстой в Ясной поляне (1910–1950)].

• «Кукла пришла как раз вовремя: к 24-му февраля – т. е. ко дню рождения Мурочки! Мурочка ждала ее как манны небесной. Кукла превзошла все ее ожидания. Особенно восхитило ее то, что кукла движет глазами вправо и влево. Она назвала куклу Раичкой и сшила для нее простенькое платье – на каждый день» [К. И. Чуковский. «Ах, у каждого человека должна быть своя Ломоносова…» (1925–1926)].

• «В благодарность за десятилетнюю безупречную службу ей в торжественной обстановке вручили почетную грамоту и огромную, размером с годовалую хулиганшу, куклу в ярком нейлоновом платье и с алым бантом в золотых волосах. Анна Ионовна смущенно приняла грамоту и неловко взяла куклу, которая вдруг закрыла стеклянные глаза и внятно выговорила по слогам: „Ма-ма“» [Юрий Буйда. У кошки девять смертей (2000) // «Новый мир», 2005]. По-видимому, в данном случае подразумевается одно из значений куклы – „женщина“ (см. параграф «К дилемме божественного в человеке и человеческого в божестве») и даже „идеальная женщина“, которым мотивирована большая группа употреблений слова «кукла» – «кукла как нечто красивое и идеальное».

• «В передней к его услугам выступила горничная с китайским разрезом глаз и с фигурою фарфоровой куклы: она ему тихо кивнула и подала пальто» [Н. С. Лесков. Зимний день (1894)].

• «Добродетели предстали перед нею, как большие, красивые куклы в белых платьях, сияющие, благоуханные» [Ф. К. Сологуб. Мелкий бес (1902)].

• «А ведь бывают – одно загляденье: штаны узкие наденет, кофту какую-нибудь тесную, косынкой от мошки закутается, вся кругленькая – кукла и кукла» [Василий Шукшин. Охота жить (1966–1967)].

• «Да, он, Котька Малышев, был влюблен в Ирину Семеновну, молоденькую, хорошенькую, как дорогая заграничная кукла, которая строила глазки всем учителям-мужчинам моложе сорока лет и была уверена в том, что Пушкин „перешел на прозу потому, что выдохся в поэзии“» [Юрий Вяземский. Шут (1982)].

• «Я о ней только и помню, что красивая была как кукла и что в детстве о дубленке мечтала» [Евгений Прошкин. Механика вечности (2001)]. Хотя часто сравнение девушки или женщины с куклой вызвано лишь стремлением подчеркнуть безупречность и совершенство ее наряда («как у куклы») – см. илл. 129, Т. Дерий. Мамино платье (2004).

Илл. 129

• «Парашеньку свою Михайла Максимович одевал как куклу, исполнял, предупреждал все ее желания, тешил с утра до вечера, когда только бывал дома» [С. Т. Аксаков. Семейная хроника (1856)].

• «Маменька во мне души не чаяла, наряжала меня, как куклу, работать не принуждала; что хочу, бывало, то и делаю» [А. Н. Островский. Гроза (1860)].

• «Ее покойная мать сама одевалась всегда по последней моде и всегда возилась с Аней и одевала ее изящно, как куклу, и научила ее говорить по-французски и превосходно танцевать мазурку» [А. П. Чехов. Анна на шее (1895)].

• «Разодел он ее как куклу, только очень большую, играть с такой страшно» [Варвара Синицына. Муза и генерал (2002)].

Отсюда возможный перенос: «наряжать как куклу» можно и ребенка, в том числе и мальчика, и даже мужчину. Эта конструкция во многом проявляет и характер отношений между «наряжающим» и «наряжаемым»: это отношения между игроком-манипулятором и его любимой игрушкой, куклой – см. илл. 130, М. Мэлм. Моя куколка.

• «Иван воспитывался не дома, а у богатой старой тетки, княжны Кубенской: она назначила его своим наследником (без этого отец бы его не отпустил); одевала его, как куклу, нанимала ему всякого рода учителей» [И.C. Тургенев. Дворянское гнездо (1859)].

• «Красивые мальчики-пажи, похожие на нарядных кукол, неслышно скользили по комнатам, устланным коврами, и не спускали глаз с короля, желая предупредить его малейшее желание» [Л. А. Чарская. Три слезинки королевны (1912)].

Илл. 130

Дальнейшим развитием этого круга значений можно считать употребления слова кукла, помещенные нами в рубриках «кукла и „ложная красивость“» (как ироническое осмысление значения «кукла» „красивая, нарядно одетая женщина“), «кукла как нечто неистинное, фальшивое», «кукла как нечто неуклюжее и смешное». При этом слово «кукла» обычно дополняется эмоционально окрашенными определениями: «вертлявая», «разряженная», «раскрахмаленная» и т. п.

• «Красоткин, студент весьма щеголеватый, убирается как кукла, да и думает не иначе» [Д. И. Фонвизин. Друг честных людей или Стародум (1788)].

• «Куда, право, как гадка эта госпожа Простакова! Сделать на нее платье – много стоит; но самое платье не стоит ни полушки. А дочки-то: одна вертлявая кукла, другая деревянная статуя» [В. Т. Нарежный. Российский Жилблаз, или Похождения князя Гаврилы Симоновича Чистякова (1814)].

• «Возле Веры Дмитриевны сидела по одну сторону старушка, разряженная как кукла, с седыми бровями и черными пуклями, по другую дипломат, длинный и бледный, причесанный a la Russe и говоривший по-русски хуже всякого француза» [М. Ю. Лермонтов. Княгиня Лиговская (1838)].

• «Астрабатов показал мне на него. – И эта раскрахмаленная кукла туда же! – сказал он, качая головой, – прячется в кусты, тоны задает, боится, видишь ли, чтобы его не заметили с нами; мы, душа моя, недостаточно комильфо для него» [И. И. Панаев. Опыт о хлыщах (1854–1857)].

• «Софья Павловна Тальман, улыбающаяся, напудренная и подкрашенная, похожая на большую нарядную куклу, сидела на диване с двумя сестрами подпоручика Михина» [А. И. Куприн. Поединок (1905)].

• «Рядом с этой роскошной, охамевшей куклой чувствуют себя неимущими даже девочки, которые сами только что отшивали из своей компании Женю» [Инна Соловьева. Цветик-семицветик (1990–2000)].

Илл. 131

Для целей социального конструирования особенно важны группы значений, представленные в рубриках «ребенок как кукла» – см. илл. 131, З. Е. Серебрякова. Катя с куклами (1923), «кукла как ребенок», «кукла как двойник», «кукла как объект и способ манипуляции», поскольку именно дети обычно являются наиболее вероятным и активным объектом социальных манипуляций и именно им адресована значительная доля активно продвигаемых социальных конструктов.

• «Как наибольшая часть воспитанников старого века, он людей считал средствами для своих выгод, детей – куклами для забавы; сохрани Бог, чтоб они осмелились думать, не только поступать, иначе как по его воле, то есть по его прихоти» [А. А. Бестужев-Марлинский. Латник (1832)].

• «Такой матери нужна дочь-кукла, потому что она сама кукла, и все играет с куклами в куклы» [Н. Г. Чернышевский. Что делать? (1863)].

• «Соседка сочувственно качала головой, думая о своих невзгодах, а маленькая соседкина дочка, трехлетняя кукла с громадным красным бантом на макушке, подбиралась к клеткам и, боязливо озираясь, грозила птицам пальчиком» [В. П. Катаев. Бездельник Эдуард (1920)].

• «А Поль накричал на него: – Я вам не кукла! Извольте играть со мной как с соперником, а не как с глупым ребенком!» [Юлиан Семенов. Семнадцать мгновений весны (1968)].

Производными от этих значений нам представляются употребления слова «кукла», представленные в рубриках «человек как „механическая кукла“», «кукла как нечто бездушное, бесчувственное», «кукла как нечто безжизненное, недееспособное».

Ассоциативная связь куклы с играющим ею ребенком, их взаимная глубокая эмоционально-психологическая зависимость, наделение кукол чертами ее обладателей привносит особый драматизм в эпизоды, связанные с «покушением на куклу», ее похищением и намеренным повреждением – распространенные мотивы взаимоотношений между мальчиками и девочками (см. «Весенне-летняя обрядность», «Куколки в коммуникативных практиках с символикой заигрывания»). В силу упомянутой выше связи эти действия могут рассматриваться как направленные на персону хозяйки/хозяина куклы, а поэтому обычно воспринимаются очень болезненно и эмоционально, даже если это было сделано с благими намерениями, как в рассказе В. Г. Короленко «В дурном обществе» [Короленко 1989; НКРЯ: Короленко 1885].

• «В саду перед окнами мои четверо мальчишек пересматривали и рвали книжки с картинками, отнимали у сестры куклы, кричали и возились, несмотря на присутствие двух нянек, которые сидели в пяти шагах» [М. В. Авдеев. Тамарин (1851)].

С этим связаны и метонимические фигуры речи и образы, использующие образ поврежденной, сломанной, разбитой, брошенной куклы для выражения разрыва отношений или понесенной утраты – см. илл. 132, М. В. Добужинский. Кукла (1905).

• «Я вижу, что я для вас кукла; поиграете вы мной, изломаете и бросите» [А. Н. Островский. Бесприданница (1879)].

• «Потом здороваюсь со старой Зининой куклой. У нее чахотка, и она лежит в пыльной дырявой ванне, задрав кверху пятки. Я ее перевернул, чтобы все было прилично… Поговорил с ней о Зине. Да, конечно, сердце девочки – одуванчик. Забыла куклу, забыла Микки. А потом у нее появится дочка, и все начнется сначала… новая дочка, новая кукла, новая собачка. Апчхи!» [Саша Черный. Дневник Фокса Микки (1927)].

• «Это никогда не уляжется в сердце ее мужа, которое она разбила, как девчонка бьет глиняную куклу» [Н. С. Лесков. На ножах (1870)]. В последнем случае упоминание «разбитой куклы» звучит как реминисценция жестокого романса: «И сердцем, как куклой, играя, он сердце, как куклу, разбил…». Для литературных текстов характерен образ «покинутой» («потерянной») или сломанной куклы, который используется для того, чтобы подчеркнуть отверженность и неприкаянность героя или царящую вокруг атмосферу разорения и запустения.

Илл. 132

• «Рыжик подал матери узелок, в котором лежали штанишки, две рубашки и оловянные солдатики. – А вот мне что бабушка дала… – запищала Верочка и, в свою очередь, подала матери узелок. В узелке оказались платьица, кое-что из белья и старая кукла с одним глазом и без рук» [А. И. Свирский. Рыжик (1901)].

• «К удивлению, ни мисс Молль, ни старшего ее воспитанника не было, комната была пуста, и в углу, лицом к стене, стояла самая маленькая и что-то быстро плачущим голоском шептала. В одной ручонке ее, вытянувшись и плоско подогнув тряпитчатые ноги, висела кукла с распущенными волосами и одним выбитым глазом, а другую ручонку самая маленькая часто подносила к глазам и как-то деловито, продолжая шептать, вытирала слезы. Услышав мой голос, самая маленькая перестала шептать, но не обернулась и только осторожным движением подтянула к себе куклу и скрыла ее за своим телом» [Л. Н. Андреев. Он (1913)].

• «В комнате был чудовищный беспорядок, – книжки, платья, белье, склянки от духов, коробочки валялись где придется, кровать смята, большая кукла в грязном платье лежала в умывальнике» [А. Н. Толстой. Похождения Невзорова, или Ибикус (1924)].

В рассказе Л. Н. Андреева «На реке» речь идет о сильном наводнении, во время которого герой вывозит на лодке людей из затопленных домов и с ужасом наблюдает царящие вокруг разруху и хаос, символическим образом которых является сломанная кукла.

• «Раз в его руку попала кукла – картонная, с поломанным черепом, откуда лилась вода, когда куклу брали за ноги» [Л. Н. Андреев. На реке (1900)].

В литературе ХХ века кукла нередко возникает в самых драматических и трагических обстоятельствах как символ безвозвратно утраченного детства или при описании смерти ребенка: «Ее нашли вместе с убитой подругой в поле за цепями с несколькими шрапнельными пулями в груди и маленькой куколкой, зажатой в застывших руках, – шутливым подарком одного из офицеров» [НКРЯ: Богаевский 1918]. При этом сравнение убитых с куклами призвано подчеркнуть особый цинизм и бесчеловечность совершенного преступления: «Он спокойно, как о фигурах из папье-маше, думал об убитых, даже о детях; сломанными куклами казались они, и не мог он почувствовать их боли и страданий» [НКРЯ: Андреев 1905].

Насилие над куклой в символическом смысле равносильно надругательству над ребенком: «Милый Клим, я видела, как рыжий солдат топтал каблуками детскую куклу, знаешь – такую тряпичную, дешевую. Топтал и бил прикладом винтовки, а из куклы сыпалось… это, как это? – Опилки, – подсказал Самгин. – Вот! Опилки. И я уверена, что, если б это был живой ребенок, он и – его!» [НКРЯ: Горький 1928].

Все эти значения активно используются при социокультурном конструировании, помогая формировать при помощи механизмов общественного мнения положительные и отрицательные имиджи и активно навязывать их для повседневного употребления.

Живопись. Анализ живописных презентаций (см. иллюстрации) показывает, что кукла при изображении детей служит маркером «детскости», указывает на пол, возраст, социальный статус ребенка – см. илл. 40, 127, цв. вкл. 12; см. Эти значения представлены в картинах В. А. Тропинина «Девочка с куклой» (1841); К. В. Лемоха «Варька» (1893); Н. И. Фешина «Портрет Вари Одоратской» (1914); З. Е. Серебряковой «Девочка с куклой» (1922); К. Петрова-Водкина «Девочка с куклой» (1937);

А. Мещанова «На стуле» (2002); и др. О том, насколько устойчив образ куклы как иконического знака детства, можно понять по ее изображениям в тех случаях, когда сюжет картины не требует ее присутствия. В качестве примера приведем картину З. Е. Серебряковой, в центре которой группа детей, сосредоточенно занимающихся сооружением домика из карт – см. илл. 133, З. Е. Серебрякова. Карточный домик (1919), что отражает распространенное представление о круге детских развлечений: «Беспечные и невинные младенцы знают лишь одни свои куклы и карточные домики» [Мысловский 1836, с. 147]. Кукла на картине никак не участвует в игре, а изображена только для того, чтобы подчеркнуть, что главными действующими лицами являются дети (ср. куклу на картине А. А. Харламова «Мыльные пузыри»).

Илл. 133

На картине А. А. Красносельского «Бабушкины сказки» (1866) изображено большое семейство, сидящее за столом в вечерних сумерках – см. цв. вкл. 8. Четверо детей, так же как и находящиеся в комнате взрослые, полностью поглощены историей, которую рассказывает им бабушка, энергично жестикулирующая при этом руками. А брошенные на полу и диване куклы лишь подчеркивают степень вовлеченности маленьких слушателей в процесс исполнения бабушкой сказки.

В большинстве случаев кукла в живописи изображает младенца или маленького ребенка, предмет для игры «в семью» или «дочки-матери»: А. А. Харламов «Игра в „дочки-матери“» (1911); Б. М. Кустодиев «Девочка с куклой» (1915); Татьяна Дерий «Вечерняя песенка» (2004). Окруженная любимыми куклами девочка символизирует будущее счастливое семейство – см. илл. 131, З. Е. Серебрякова. Дочка Катя с куклами (1923). Кормление, укачивание куклы или приготовление для нее нарядов является композиционным центром многих замечательных живописных полотен: А. А. Харламов «Маленькая швея» (1910); И. Д. Дризе «Девочка с куклой» (1948); И. И. Ершов «Ксения читает сказки куклам» (1950); Э. Питерс «Изготовление куклы»; Ф. Страйт «Кукольный доктор» (1876); А. А. Доржелес «Маленький доктор»; Э. Адлер «Обед» (см. цв. вкл. 9, 11, 13).

Илл. 134

Реже кукла выступает в живописи как двойник ребенка, материализация его alter ego или «идеального Я». Хорошей иллюстрацией такого значения является картина художника А. Г. Варнека «Портрет А. А. Томиловой в детстве с куклой в руке» (1825) – см. илл. 134. На нем изображена девочка, прижимающая к плечу куклу в костюме взрослой женщины, на которую она указывает пальцем, тем самым как бы идентифицируясь с ней. В ряде случаев подобная интерпретация возможна и для композиций, в которых кукла изображается рядом с девочкой, а не у нее на руках или на коленях. Например, можно предположить, что такое истолкование подразумевается в замечательном портрете А. П. Рябушкина «Девочка с куклой» (1890-е), на картинах Т. Дерий «Мамино платье» (2004), Н. Милашевич «Зеркало» (2004), Н. Н. Горлова «Портрет девочки» (1960) – см. илл. 129, цв. вкл. 12. Впрочем, и в других случаях внешний облик куклы, например, изображение ее как взрослой женщины (см. цв. вкл. 13, А. И. Корзухин. Бабушка с внучкой, 1879) или обозначенный художником характер отношений с ней ее обладательницы («любимая кукла»): Е. Никипаренко «Девочка с любимой куклой» (2003); Ю. Л. Дятлов «Девочка с куклой» (2002), «Любимая кукла» (2006) – могут быть поводом для интерпретации куклы как alter ego или «идеального Я» хозяйки. Причем нередко намеренно подчеркивается сходство ребенка с его куклой.

Отметим, что изображения мальчиков с куклой встречаются чрезвычайно редко – А. В. Маковский. Мальчик с куклой (1922); Ю. В. Разумовская. Портрет мальчика (1938); см. также илл. 48, цв. вкл. 8, 12. Кукла в этих случаях используется, чтобы подчеркнуть характер ребенка и отношение к нему автора. Тем не менее сюжетом многих живописных полотен являются кукольные ролевые игры с участием как мальчиков, так и девочек – см. илл. 135, Р. Шеппард. Майкл и Кристина за чайным столиком (1950); а также илл. 39, 96, 103, 109, 120, цв. вкл.

Илл. 135

Аналогичная символика характерна и для картин зарубежных художников – см. цв. вкл. 8-11. Большую подборку примеров можно найти в блоге KYKOLNIK (2010); см. также другие иллюстрации в книге.

Живописная традиция ХХ века чаще использует куклу как отвлеченно-символический предмет, обозначающий душевные состояния или общее настроение, передаваемое той или иной картиной – см. цв. вкл. 13, А. Ремнёв. Рыжая (2004). Такую функцию выполняет, например, небрежно брошенная на подоконнике в комнате загородного дома детская кукла на акварели М. В. Добужинского «Кукла» (1905) – см. илл. 132. Неестественно изогнутая кукольная фигурка на фоне обшарпанных стен и непритязательного деревенского дворика за окном выразительно передает чувство одиночества и запустения.

Куклы на картинах Вячеслава Калинина «Кукольник с петрушкой» (2003), «Кукольник. Наводнение» (2005), «Кукольный театр» (2008), передают состояние абсурда и неестественности изображаемого мира, где люди безжизненны и ходульны, подобно марионеткам на сцене кукольного театра – см. цв. вкл. 13. Тема «разъятого на части», сюрреалистически «препарированного» в современном мире человека отражена в полотнах Ю. А. Цветаева «Куколка» (2007), «Воспоминание» (2007) и др.

В сериях полотен А. А. Малиновского «Голубая нить» (2001), «Девушка с куклой» (2003) и В. В. Рябчикова «Куклы» (2002), «Заговор» (2003), «Разговор» (2003) используется образ кукловода, в роли которого выступает женщина, что можно интерпретировать как визуальный образ новой роли женщины и «женского» в современном мире.

Массмедиа и кино. Тема куклы в самых разных ракурсах все чаще попадает в поле зрения массмедиа. О том, как происходит трансляция некоторых «вечных» кукольных тем и мотивов современной массовой аудитории, можно составить некоторое представление, например, по анонсу передачи РЕН ТВ «Куклы. Игрушки сатаны» из серии «Фантастические истории» (01 Марта 2010, 18:00): «В мировых культурных традициях считается, что кукла – живое существо, умеющее любить или убивать, заботиться о своих владельцах или вредить им. На чердаке старого дома новые владельцы нашли тряпичную куклу. С этого момента в семье начались необъяснимые неприятности. Но куклы могут и исцелять. Существует целый театр, где кукловоды – дети, больные раком. У некоторых смертельный диагноз уже отменен» [Куклы-игрушки сатаны 2010].

Илл. 136

Возможность подмены образа при помощи манипуляций с персонажами-куклами в современных средствах массовой информации, например, в известной телепередаче 1990-х годов «Куклы», возвращает нас к древним практикам, когда в храме от имени Бога вещали жрецы [см., напр.: Нажель 1997, с. 191].

За последние десятилетия появилось несколько десятков кино– и телефильмов, в которых главную роль играют магические куклы-двойники, обычно являющиеся инкарнацией отрицательных героев или злобных демонов-убийц, и где ожившие куклы действуют как люди и люди превращаются в кукол. Превращение в куклу-демона часто связано с преступлением или нарушением этических норм и фактически является наказанием за содеянное. Именно таков смысл событий, происходящих в психотриллере «Куклы» («Dolls», 1987) режиссера С. Гордона – см. илл. 136, цв. вкл. 16, где таинственный особняк, в который по воле случая попадают герои, является своеобразным Чистилищем, из которого целыми и невредимыми могут выбраться только обладающие чистой и невинной душой ребенка. Но месть кукол связана еще и с пренебрежительным и варварским обращением с ними как бездушной и мертвой вещью, которую можно безнаказанно сломать или растоптать. Те, кто не способен увидеть в кукле человеский образ и, одушевив ее, вступить с ней диалог, имеют мало шансов на выживание. Эта тема обыгрывается в целом ряде голливудских триллеров.

Оживленные куклы-двойники часто используются их хозяевами как орудие мести и убийства или сами становятся таковыми: «Живая кукла» («Living dol», 1990), «Тряпичная Кукла» («Ragdoll», 1999), «Мертвая кукла» («Dead Doll», 2005), «Мертвая тишина» («Dead Silence», 2007) – см. илл. 137 и др. Таков сюжет фильма ужасов Ч. Бэнда «Кровавые куклы» («Blood Dolls», 1999), в котором миллионер Вирджил Трэвис, рожденный уродом с крошечной головой и потому скрывающийся под маской, вымещает свою ненависть к людям, превращая их при помощи специального прибора в живых кукол и заставляя совершать убийства – см. цв. вкл. 16. В качестве прототипа этого триллера можно указать фильм Т. Браунинга «Дьявольская кукла» («The Devil-Doll», 1936), но в целом этот мотив очень характерен для современного кинематографа.

Илл. 137

Куклы и игрушки, наделенные магическими свойствами, не только становятся орудием мести («Дом проклятой куклы», 2004), выражая самые сокровенные и чудовищные замыслы хозяина («Демонические игрушки», 1992), но и в конечном счете нередко уничтожают его. В фильме Р. Аттенборо «Магия» («Magic», 1978; другое название в российском прокате – «Магическая кукла») кукольник-чревовещатель Корки, который страдает раздвоением личности, выступает с манекеном по имени Фэтс. Его кукла по имени Толстяк – это его второе «я», впитавшее вытесненные желания и эмоции. Если он робок и скромен, то кукла – развязна и нагловата. Толстяк помогает Корки решать его жизненные проблемы весьма радикальным способом и сам же служит орудием. Пока Корки дергает Фэтс за ниточки, магическая кукла постепенно овладевает его голосом и теперь сама желает управлять своим хозяином. Корки кажется, что он сходит с ума, а Фэтс все сильнее толкает его на край пропасти.

Опасная сущность объектов-двойников проявляется и в современных кинематографических трактовках биологических двойников – близнецов и клонов. Таков пафос фантастического боевика Р. Споттисвуда «Шестой день» («The 6^th Day», 2000), в котором проблема клонирования выводится за рамки биоэтики. Речь идет о вторжении могущественных корпораций и государства в личную жизнь граждан.

Илл. 138

Отметим, куклы и чучела в кино чаще всего символически обозначают сферу дохристианских верований, магии, мистики и колдовства, например, практик культа вуду, к которому обычно причастны отрицательные персонажи. Этот мотив является центральным в «Детской игре» («Child“ s Play», 1988) режиссера Т. Холланда и его продолжениях: «Детская игра 2» (1990), «Детская игра 3» (1991), «Невеста Чаки» (1998), «Потомство Чаки» (2004), где кукла Чаки оживает благодаря использованию заклинаний магии вуду – см. илл. 139, Чаки убивает куклу учителя вуду. И иронически обыгрывается в «Иствикских Ведьмах» («The Witches of Eastwick», 1987) Д. Миллера, где соблазненные дьяволом в облике миллионера Дэрил ван Хорна три очаровательные ведьмы расправляются с ним при помощи куклы вуду. В таких фильмах, как «Плетеный человек» (1973 и 2006) и «Дети кукурузы» (2009; см. илл. 138) куклы появляются в контексте архаических ритуалов человеческих жертвоприношений. Эта тема характерна и для японского кинематографа, который охотно использует реминисценции из обрядовых практик с употреблением кукол, широко распространенных в японской культуре. Хорошим примером может послужить фильм режиссера Йодзиро Такита «Колдун» (2002; см. илл. 140).

Илл. 139

Чучело в поле кукурузы как знак мистического ужаса также является фирменным знаком многих голливудских триллеров. Его, например, использует Тим Бертон в своей «Сонной лощине» («Sleepy Hollow», 1999).

В анимационно-художественном фильме Яна Шванкмайера «Урок Фауста» («Faust», 1994) сюрреалистически смешаны анимация и гиперреализм, одновременно действуют живые актеры, глиняные куклы и гигантские марионетки народного площадного кукольного театра. Легенда о Фаусте изложена в свойственном Я. Шванкмайеру стиле. Герой Шванкмайера блуждает по узким улочкам Праги с мистической картой в руках. Лабиринты улиц приводят его на заброшенный чердак, где он находит старинный кукольный театр и «Фауста» Гете посередине комнаты. Он примеряет костюм Фауста и вживается в его образ. Начавшись как невинная забава, его путешествие превратилось в реальность, и герой очутился в лаборатории знаменитого алхимика. Фауст, попав в театральный подвал, разбивает стеклянную колбу с гомункулусом, вкладывает ему в рот записку и кукла оживает. При этом легенда о Фаусте в фильме постоянно пересекается с другими близкими мифологическими сюжетами.

Илл. 140

Очень похожий художественный прием, когда реальность кукольного театра загадочным образом начинает воздействовать на реальность жизни и воображаемое становится действительным при помощи «магии кукол», применяется и в мистической саге И. Бергмана «Фанни и Александр» («Fanny och Alexander», 1982). Ненавидящий отчима за его жестокость и фанатизм Александр попадает в наполненный куклами дом родственников матери – Экдалы, где столетиями занимаются изготовлением театральных кукол. Живущий здесь в потайной комнате похожий на гермафродита или «живую куклу» Измаэль помогает Александру исполнить его тайное желание и уничтожить дом отчима.

Илл. 141

Среди востребованных современным интеллектуальным кинематографом идей, связанных с образом куклы, можно выделить идеи кукловода и манипуляции сознанием, связанные с проблемой тотального контроля в современном обществе, где люди все чаще выступают как марионетки. Образ кукловода используется в различных боевиках, криминальных историях и триллерах: «Кукловод» («Playmaker», 1994), «Кукловоды» («The Puppet Masters», 1994) и др. Этот мотив является сюжетообразующим и в необычном по замыслу и исполнению фильме С. Джонза «Быть Джоном Малковичем» («Being John Malkovich»,1999; см. илл. 141), где речь идет о границах личной жизни в современном обществе и возможности вторжения в «личное пространство» и даже сознание другого человека и манипулирования им. Согласно сюжету, кукольник-неудачник Швартц Крэйг, устроившись на новую работу, обнаруживает в своем кабинете потайную дверцу. За ней, к его изумлению, обнаруживается потайной ход в мозг голливудской звезды Джона Малковича. И тогда предприимчивый кукловод решает сколотить капитал на организации экскурсий для всех желающих побывать «в шкуре» Малковича. От клиентов нет отбоя. В конце концов афера вскрывается, поскольку сам Малкович, узнав о бесцеремонных вторжениях в личное пространство, наносит визит авантюристу Крэйгу и требует объяснений. А затем, не поверив услышанному, решает лично погрузиться в глубины собственного Я через тайную дверцу. Фильм начинается и завершается небольшими миниатюрами с участием марионеток под управлением Швартца Крэйга. Их основной пафос заключается в изображении ужаса и отчаяния человека-марионетки, когда он обнаруживает, что его воля и его действия полностью подчинены могущественному кукловоду.

Вдумчивому и неспешному исследованию тех невидимых нитей, которые связывают людей и переплетают их судьбы воедино, превращая их в подобие марионеток, посвящен фильм Т. Китано «Куклы» (2002). Трудно сказать, кто тот кукловод, который ведет эту изощренную игру, подсекая своей удочкой рыбок-людей, ясно лишь, что и связанные красной веревкой герои первой новеллы, Мацумото и Савако, и другие герои фильма будут вместе до самой смерти, сколь упорно бы не разводила их судьба.

Современная кукла впитывает в себя и отображает, как зеркало, все деструктивные проявления человеческой сущности. Это в полной мере отражает современный кинематограф, использующий образ куклы для создания устрашающих образов постапокалиптического будущего, где вещи восстают против людей. В анимационном фильме «Девять» («Ninth, 9», 2009) Ш. Эккера после того как в страшной войне человечество было уничтожено разумными механическими монстрами, поднявшими руку на своего создателя, на Земле остается только девять тряпичных кукол. Их перед своей гибелью создал ученый, который придумал умные машины. Он вложил в них человеческие души и характеры. И теперь только вместе, помогая друг другу, они могут выжить и выполнить свою миссию – возродить на Земле жизнь.

Современные трактовки куклы нередко связаны с реализацией милитаристских устремлений и замыслов их создателей. Созданные для борьбы против потенциального противника невинные на первый взгляд игрушки становятся смертельно опасным оружием: «Класс 1999 года» (1990), «Игрушки» (1992), «Повелитель кукол», ч. 1–8 (1989–2003), «Солдатики» (1998).

Кукольные образы могут использоваться и как символ морального преодоления ужасных обстоятельств, в которые попадают жертвы тоталитарных режимов современности. Такова кукла Дон Кихота, «рыцаря без страха и упрека», изготовленная узниками фашистского концлагеря Освенцим. Об этом повествует анимационно-документальный фильм Б. Аблынина «История одной куклы» (1984).

Таким образом, анализ литературно-художественных контекстов, в которых употребляется понятие «кукла», демонстрирует всю сложность и многозначность концепта «кукла» и его исключительную важность и востребованность в культурных практиках. При этом конвенциональные обиходные употребления слова «кукла» обычно ограничиваются его истолкованием как игрового предмета, а переносные, метафорические употребления, связанные с пониманием куклы как обязательного атрибута ребенка (как правило, девочки), основываются на их взаимном «подобии» (кукла ↔ ребенок), а также на вторичных атрибутах куклы, в первую очередь ее красоте, выраженной в совершенстве наряда и идеальных формах тела.

Обиходные употребления допускают описание как куклы любого зоо– или антропоморфного предмета: «Большое спасибо за ваш подарок на елку. Сегодня после всенощной устроили маленькую елку твоему крестнику; мы с братцами при нем зажигали на ней свечи, которые ему, кажется, понравились гораздо больше, чем новые резиновые куклы: кубанец, петух, лошадь, лебедь и пр.» [Константин Константинович 1903, с. 365]. Однако, учитывая существующие гендерные различия в игровых предпочтениях, говоря об игровых предметах мальчиков, обычно предпочитают не употреблять слово «кукла», заменяя его конкретными названиями мальчиковых игрушек: мишки, лошадки, солдатики, ниндзя и т. п.

В русской культуре XIX–XXI веков наблюдается существенная эволюция концепта «кукла», его усложнение, наделение его все более сложной культурной символикой. Наблюдается тенденция к нарастанию демонических трактовок куклы, ее связи с символикой разрушения, утраты и смерти. Эти значения опираются на общекультурные трактовки куклы как чего-то мертвого и безжизненного (в отличие от живого человека, моделью или образом которого она является). Эволюция языковых значений связана с трансформациями в общественном сознании и социокультурных практиках, использованием куклы в целях социального конструирования и программирования. Это порождает интерпретации куклы как образа человека в тоталитарном обществе, не имеющего собственной воли и руководимого невидимым кукловодом, а также сюжетные линии в советской литературе и мировом кинематографе, связанные с «бунтом кукол» против власти кукловода.

Кукла не только выступает в качестве емкого и образного символического выражения сущности человеческого бытия [Платон. Государство, кн. 7], но и может использоваться для моделирования важных свойств человеческого характера, формирования «персоны», то есть общественно значимых характеристик личности, а также устойчивых поведенческих схем (паттернов). По утверждению Аристотеля, «человек – это марионетка, управляемая божеством». Платон также считал, что людьми, подобно марионеткам, правят нити Добра и Зла, Добродетели и Порока. И самая важная из них – золотая нить разума, которая управляет головой человека-куклы [Голдовский 2004, с. 247].

Мечты о «совершенном человеке» восходят к мифологии Древнего мира, от изваянных из золота «прислужниц» Гефеста из «Илиады» («… прислужницы, под руки взявши владыку, / Шли золотые, живым подобные девам прекрасным, / Кои исполнены разумом, силу имеют и голос, / И которых бессмертные знанию дел изучили» – Hom. Il XVIII 417–420) до мифов о Героях и Великанах (Гигантах), напоминающих созданных богами несокрушимых големов-роботов. «Золотые прислужницы» – это впечатляющий образ идеальных божественных созданий, лишенных каких-либо изъянов и недостатков. Однако идея создания «совершенного человека» развивается параллельно с идеей о его возможной неподконтрольности создателю. Образы Прометея или нарушающего запреты и несущего за это наказание героя-трикстера являются центральными в мировом фольклоре. Важную роль играют они и в христианской мифологии – от Падшего Ангела (Люцифера, Сатаны) до грехопадения Адама и Евы. Немаловажно, что создание человека мотивировалась средневековыми теологами как необходимость восполнить «недостающий с момента падения десятый чин ангелов» [Махов 2006, с. 242–245, 303–306; МС 1991, с. 485–486]. Это позволяет говорить об изначально встроенной в европейскую культуру новой эры идее усовершенствования человека «до ангельского чина и подобия», на которой построены все социальные утопии последних двух тысячелетий.

Именно этим догматом подпитывалось стремление средневековых алхимиков к усовершенствованию человеческой природы, в частности, попытки создать искусственного человека – гомункулуса (от лат. homunculus – „человечек“), то есть, фактически, воспроизвести в лабораторных условиях акт Творения. В массовом сознании эти опыты ассоциировались с тщетными попытками Сатаны превзойти в совершенстве сотворенное Господом и порождали легенды о Франкенштейне, создавшем Чудовище.

В эпоху Ренессанса идея «совершенного человека» получает развитие в попытках конструирования механического «человека-марионетки». Процветание этой идеи в постренессансный период связано с общей рационализацией отношений в системе «человек – природа», поскольку фундаментальное различие в отношении современного и древнего человека к окружающему миру заключается в том, что «для современного человека мир явлений есть в первую очередь „Оно“, для древнего – и также примитивного человека – он есть „Ты“» [Франкфорт 2001, с. 9]. Иными словами, окружающий мир перестает восприниматься как нечто одушевленное, наделенное личностными чертами и требующее диалога. Начиная с XVII в. «доминирующим умонастроением оказывается механицизм – метафизика золотого века заводной игрушки» [Погоняйло 1998, с. 86].

Дальнейшая актуализация идеи куклы в Новое время связана с возникновением и развитием индустриальной цивилизации, что породило новые концепции социального устройства и потребовало осмысления роли и места человека в обществе, в котором личные и родовые связи между людьми постепенно теряют свое первостепенное значение. Ю. М. Лотман в этой связи замечает: «Появление в исторической жизни, начиная с Ренессанса, машины как новой и исключительно мощной общественной силы породило и новую метафору сознания: машина стала образом жизнеподобной, но мертвой в своей сути мощи. В конце XVIII в. Европу охватило повальное увлечение автоматами. Сконструированные Вокансоном заводные куклы сделались воплощенной метафорой слияния человека и машины, образом мертвого движения. Поскольку это время совпало с расцветом бюрократической государственности, образ наполнился социально-метафорическим значением. Кукла оказалась на скрещении древнего мифа об оживающей статуе и новой мифологии мертвой машинной жизни» [Лотман 1992, с. 378–379].

Развитие технического прогресса кардинально изменяет требования к личности. По мнению Н. А. Бердяева, «техническая цивилизация по существу своему имперсоналистична, она не знает и не хочет знать личности. Она требует активности человека, но не хочет, чтобы человек был личностью. И личности необыкновенно трудно удержаться в этой цивилизации. Личность во всем противоположна машине. Она прежде всего есть единство в многообразии и целостность, она из себя полагает свою цель, она не согласна быть превращена в часть, в средство и орудие. Но техническая цивилизация, но технизированное и машинизированное общество хотят, чтобы человек был их частью, их средством и орудием, они все делают, чтобы человек перестал быть единством и целостью, т. е. хотят, чтобы человек перестал быть личностью. И предстоит страшная борьба между личностью и технической цивилизацией, технизированным обществом, борьба человека и машины. Техника всегда безжалостна ко всему живому и существующему. И жалость к живому и существующему должна ограничить власть техники в жизни» [Бердяев 1933, с. 29].

В ХХ веке феноменальные свойства куклы ярко проявляются в еще одном динамично развивающемся явлении, связанном с новым направлением интеллектуальной и научно-технической мысли эпохи постмодерна, – создании «нового человека», «человека будущего», который, обладая мощным интеллектом, имел бы еще и колоссальную физическую силу и неуязвимость боевой машины. Если придерживаться логики Э. Шострома и согласиться с утверждением, что «если вы видите в других „Это“, то есть вещь, то и сами неизбежно станете „Этим“, то есть вещью» [Типологическая модель 1998б, с. 132], современный человек неизбежно «овеществляет» не только окружающий природный мир, но и других людей, все более отождествляя их с бездушными машинами-роботами.

Феномен куклы заключается в том, что в ней овеществляется, становится явной, словно выворачиваясь наизнанку, сущность нашего взгляда на мир. Именно в кукле мы в полной мере можем осознать всю неизбывность антропоцентризма, пронизывающего любое человеческое творение и жестко детерминирующего границы нашего познания. Наиболее ярко это проявляется в нашем понимании «человеческого» (личность) и «божественного» (сверхличное, суперэго), а точнее – в стремлении утвердить производность первого от второго и установить устойчивые гомологии между ними. Н. А. Бердяев, рассуждая о личности, констатировал: «Личность не есть природа, как Бог не есть природа. Одно с другим связано, ибо личность и есть образ и подобие Божье в человеке. Личность предполагает существование сверхличного. Личности нет, если нет ничего выше личности. Тогда личность лишается своего ценностного содержания, которое связано со сверхличным» [Бердяев 2003, с. 127]. Если интерпретировать это рассуждение в рамках понимания куклы как alter ego игрока-манипулятора (см. «Роль куклы в онтогенезе»), то есть вещественной инкарнации его личности, его внутреннего «Я», то становятся очевидными причины осознанной или неосознанной сакрализации и мифологизации этого предмета. Ведь кукла как материальная «копия личности» неизбежно отождествляется с «образом и подобием» Бога или с сверхъестественной сущностью, которая осознается как неуправляемая человеком частица собственного «Я». Как отмечает А. Н. Исаков, «там, где человек рассчитывает на интимную взаимность со своим бытием, он в действительности сталкивается с безличной анонимной субстанцией подрывающей позитивное утверждение веры. Но именно тогда ничем уже необоснованное признание Другого обретает новую интенсивность» [Исаков 1998; Исаков 2010].

Фактически кукла – это часть бессознательного, которой можно научиться управлять и манипулировать, сделав ее осязаемой и видимой человекоподобной вещью. При этом к этой вещи, по определению, применимы все принятые в данном социуме меры воздействия от почитания до физического наказания и уничтожения.

Д. Кэмпбелл, рассуждая о сущности мировых религий, в которых «личность божества мыслилась как предельная», делает примечательный вывод об ограниченности «понимания того, что выходит за пределы их собственного антропоморфного божества» у их адептов [Кэмпбелл 1997, с. 288]. Божества и их изображения наделяются свойствами человека, очень конкретными знаниями, умениями и чувствами, пусть и многократно усиленными в их божественной инкарнации. Отсюда известные в буддизме представления о том, что статуи Будды, прошедшие церемонию «открывания глаз», являются живыми. Они обладают способностью предсказаний и выражения различных эмоций и чувств. Надругательст во над изображениями Будды приравнивалось к преступлениям против людей: отделение головы статуи считалось равносильным убийству, соскабливание с нее золота – отождествлялось со сдиранием кожи и т. п. [Иванова 1996, с. 54].

Если проанализировать рассуждение Д. Кэмпбелла с точки зрения обсуждаемой нами «кукольной» проблематики (и шире – представления об антропности окружающего мира), то становится очевидным, что по крайней мере в двух крупнейших монотеистических религиях (ислам и иудаизм в их ортодоксальной форме) заключены некоторые предпосылки преодоления «всепроникающего антропоморфизма». Ведь обе эти религии налагают запрет на любые реалистические изображения живых существ, а также на антропоморфную скульптуру и пластику. Конечно, эти догматические предписания не всегда безусловно выполняются на практике. В частности, они не столь строги, когда речь идет о детских игрушках. В других случаях они не исключают некоторых компромиссов. Примером этого является традиция изготовления у народов Кавказа стел, представляющих собой стилизованные изображения человеческих фигур, у которых лица заменяются орнаментальными розетками [Миллер 1925, с. 40; Марковин 1972, с. 24].

Тем не менее именно использование сакральных изображений (скульптуры, мозаичных и живописных панно и икон с изображениями Иисуса Христа, Богоматери и различных святых) является важным аргументом исламских идеологов, обвиняющих христианство в склонности к язычеству, поскольку «когда человек начинает мыслить о своем Творце по аналогии с самим собой, он неизбежно начинает приписывать Ему чисто человеческие слабости и недостатки» [Полосин 1972, с. 132].

Если обратиться к другим мировым религиям, то необходимо отметить, что появление скульптурных изображений Будды и связанного с ними изобразительного канона – явление достаточно позднее, появившееся, по некоторым оценкам, в начале первого тысячелетия н. э. Более старая иконографическая традиция изображения на барельефах сцен из жизни Будды довольствовалась его символическими изображениями: каменным алтарем, скамейкой, отпечатком ног, деревом, колесом закона и др. [Иванова 1996, с 52]. Это подтверждает мысль М. Элиаде, что «человек с того времени, когда он впервые осознал свое положение во Вселенной, страстно желал и пытался достигнуть конкретно (т. е. при помощи религии и магии) выхода за пределы своего человеческого статуса» [Элиаде 1999а, с. 180].

Традиция запретов на антропоморфные изображения восходит, по мнению З. Фрейда, к древнеегипетской «ереси» Эхнатона, пытавшейся противопоставить народным (по-видимому, в значении «общераспространенным») культам Осириса, связанным с посмертными личностными перевоплощениями (см. выше о душе Ка), религию безличного, вездесущего и всемогущего Атона [см. об этом: Фрейд 1998а, с. 915–1037]. Д. С. Мережковский считает неантропоморфный облик божества основным свойством всей «египетской» религии и «египетского» взгляда на мир, отражение которого мы находим в раннем христианстве [Мережковский 2001, с. 220].

Впрочем, христианство также неоднократно потрясали иконоборческие движения (в Византии известные под названием «икономахия»), направленные на отречение от почитания антропоморфных изображений [см., например: Маршал 2002, с. 105–146]. Именно на борьбу с проявлениями антропоморфизма в обрядности и культе (иконопочитание, почитание мощей, культы святых заступников и покровителей) были направлены и средневековые русские ереси [см.: Смилянская 2003; Панченко 2002].

Но именно иконы, по мнению В. Н. Топорова, являются вещами «само создание которых уже предполагает наличие духовных стимулов и реально выступает как духовная потребность». Соединяя в себе изображаемое, изображающего (иконописец, художник) и пользующегося (адепт), икона как вещь «возрастает духовно настолько, что возможно говорить о некоем параллелизме между преодолевающей самое себя вещностью „вещи“ и духовным возрастанием человека» [Топоров 1993, с. 80].

Хотя сравнение может показаться кощунственным, но роль куклы в становлении личности ребенка и познании им мира очень близка к функциям иконы. В кукле, как в зеркале, мы видим свое отражение, все свое ничтожество и беззащитность перед тем, что движет нашими желаниями и поступками. Но именно близость этой вещи к самым сокровенным и тайным сторонам человеческой сущности придает ей особую значимость и силу. Можно утверждать, что в кукле проявляется одна из мощных силовых линий, составляющих каркас человеческой культуры. В некотором смысле она – мера всего человеческого: от животно-брутальных эротических образов первобытной пластики к суховато-прагматичным безжизненным Барби – вот овеществленный результат развития homo sapiens и человеческой цивилизации. По-видимому, к кукле в полной мере применимо высказывание В. Н. Топорова: «У вещи есть своя доля, в которой она диктует свою волю человеку, и „антропоцентрическая“ в отношении вещей позиция вовсе не исключает целесообразности „вещецентрического“ взгляда на человека. Не только „человек – мера всех вещей“, но в известном отношении и обратно: „вещь – мера всех людей“» [Топоров 1993, с. 72].

В современной массовой культуре особое звучание обретает тема искусственного человека (робота, андроида, клона), воплощенного в образе «живой куклы» или ребенка. При этом актуализуется целый ряд мотивов, важных для традиционной мифологии и верований, связанных с куклой, в том числе касающихся моделирования отношений «человек – божество». В современном кинематографе в качестве куклы часто предстает женщина. Одними из первых этот мотив использовали в мировом кино Э. Любич в своем фильме «Кукла» («The Doll», 1919) и С. Комаров в фильме «Кукла с миллионами» (1928), а в качестве вариаций этой темы можно указать на «Куклу» («Lalka» / «The Doll», 1968) В. Хаса, «Медведя и куклу» («L'ours et la poupée» / «The Bear and the Doll», 1969) М. Девилля, «Куклу капитана» («The Captain's Doll», 1983) К. Уотхема, «Куколку гангстера» («La pupa del gangster», 1975) Д. Капитани и сериал «Кукла» (2002) В. Попкова и Б. Небиеридзе. В данном случае используется известный по мифам творения мотив вторичности, производности женщины по отношению к мужчине («из ребра Адамова»). Создателем мужчины и его «кукловодом» мыслится бог-Демиург, мужчина же выступает в качестве «кукловода» для женщины – см. илл. 142, В. Калинин. Человек с маленьким счастьем (1967). Отсюда и эротические коннотации, когда «куклами» или «куколками» называются женщины, предлагающие секс-услуги, или любовницы, например, в фильмах «Шлюха Сатаны» (или «Куколка Сатаны»; «La Bimba di Satana» / «A Girl for Satan»; «Satan's Baby Doll», 1980) М. Бьянки, «Синди, моя кукла» («Cindy, the Doll is Mine», 2005) Б. Бонелло, «На кукле» («On the doll», 2007) Т. Миньоне и др.

Илл. 142

В современных случаях использования образа куклы можно выделить несколько вариантов реализации взаимоотношений между субъектами: «повелитель – раб (кукла)», «раб – повелитель (кукла)», «родитель – ребенок (кукла)», «ребенок – родитель (кукла)». Самой частотной формой отношений является схема: «любовь – подчинение – бунт». Эта тема развивается в кукольных спектаклях Филиппа Жанти, в которых человек-марионетка пытается восстать против творца, но когда все нити, связывающие его со Всевышним, обрываются, жизнь покидает его – см. илл. 143, кадр из спектакля «Пьеро или Кукловод» [Жанти 1968]. В других спектаклях Ф. Жанти («Край света», «Болилок») куклы овладевают человеком, начинают управлять его телом и его эмоциями, в буквальном смысле слова «влезают к нему в душу».

Илл. 143

Наиболее яркое отражение кукольная символика и проблематика куклы как культурного объекта получают в кинематографическом дискурсе. Среди первых фильмов, посвященных этой теме, можно назвать несколько лент, предлагающих кинематографические версии «рукотворного человека». Большинство из них опирается на средневековые легенды о монстре доктора Франкенштейна. Франкенштейну посвящено несколько фильмов, вышедших в ХХ в., как в Голливуде, так и в европейских киностудиях разных стран [Скал 2009, с. 79–106]. А в конце ХХ в. эта тема получает продолжение в японском кино. Первый фильм о Франкенштейне создан Дж. Сирлом Доули еще на заре кинематографа («Франкенштейн», 1910). Он являлся экранизацией романа М. Шелли «Франкенштейн, или Современный Прометей» и представлял собой нравственно-философскую притчу об ответственности человека перед своими созданиями. Согласно сюжету, молодой студент Франкенштейн уединяется в университетской лаборатории и пытается создать совершенного человека. Однако из огромного котла с реактивами появляется весьма далекое от идеала уродливое существо – Чудовище. Увидев свое создание, Франкенштейн в ужасе покидает свою лабораторию, поняв, что искусственное создание человеческого существа – ложный путь. Фильм заканчивается метафорическим эпизодом, в котором Франкенштейн подходит к зеркалу и видит в нем вместо себя созданного им монстра. Однако борьба добра и зла в душе студента уже окончена: ужасный образ в зеркале меняется на собственное отражение Франкенштейна. Режиссер намеренно обостряет проблему взаимоотношений Творца и его творения, отсылая к версиям мифа о творении человека, в которых первые опыты творения оказываются неудачными. Так, например, происходит согласно одному из шумерских мифов творения, когда захмелевшие на пиру верховные боги Энки и Нинмах начинают лепить людей-уродцев [МС 1991, с. 400]. В других версиях творения все человеческие уродства происходят от проделок бога-антагониста или трикстера. Собственно все последующие фильмы, посвященные экспериментам доктора Франкенштейна, в той или иной мере варьируют тему «совершенного человека» («Франкенштейн», 1931; «Невеста Франкенштейна», 1935; «Сын Франкенштейна», 1939; «Призрак Франкенштейна», 1942; «Проклятие Франкенштейна», 1957 и др.]. Просчет его создателя состоит в том, что он либо использует «неправильные» составные части, например мозг преступника, либо соединяет в едином теле несочетаемое (ср. аналогичный мотив в романе М. Булгакова «Собачье сердце»). Результат практически всегда один: созданный Франкенштейном монстр стремится уничтожить своего создателя.

В этом достаточно банальном сюжете есть две очень важные для нас темы. Первая относится к моральной ответственности Творца за созданное им Чудовище. В голливудских фильмах, посвященных этой теме, главным героем со временем все чаще становится циничный и расчетливый экспериментатор с холодным умом и без всяких моральных ограничений, готовый ради достижения результата с легкостью жертвовать людьми, части тел которых он может использовать для создания своего «совершенного человека» («Месть Франкенштейна», 1958; «Франкенштейн должен быть уничтожен», 1969; «Плоть для Франкенштейна», 1973; «Франкенштейн и монстр из ада», 1974). В этом смысле весьма показателен фильм П. Морисси «Плоть для Франкенштейна», в котором барон Франкенштейн, мечтая возродить сверхчеловека и взяв для этого за идеал эпоху античности, постепенно превращается в серийного маньяка-убийцу. Поскольку для завершения эксперимента ему нужны все новые и новые человеческие органы, он выслеживает и убивает крестьян в окрестностях своего замка. Созданный бароном «совершенный монстр» в конце концов выходит из повиновения и убивает и барона, и его жену, и его верного помощника-слугу, но оставшиеся в живых дети барона, несмотря на юный возраст, уже вполне готовы продолжить эксперименты отца. И немедленно приступают к ним, благо что в их распоряжении оказывается один из плененных отцом местных жителей. Основной пафос фильма можно было бы выразить словами «неумирающая плоть», поскольку дело Франкенштейна действительно не умирает. Хотя и дурно пахнет.

Вторая тема связана со свободой воли созданного Творцом существа. Эта тема восходит к древним мифологическим текстам о сотворении мира и человека, в которых следствием «своеволия» человека является его земная юдоль. Кинематографический дискурс интерпретирует своеволие по-разному. С одной стороны, есть своеволие Франкенштейна, обусловленное скорее ошибками создателя: плохой мозг, несовершенное тело, отсутствие человеческих чувств или парного создания другого пола, откуда возникает тема невесты Чудовища Франкенштейна («Невеста Франкенштейна», 1935) или его двойника в женском обличье («Франкенштейн создал женщину», 1967).

С другой стороны, своеволие напрямую связано с неповиновением. Мертвая кукла, оживленая создателем, чаще всего выходит из повиновения и становится опасной не только для всех окружающих, но и для своего Творца. В известном смысле мы имеем дело здесь с сюжетом народной сказки, который использует в одном из своих фильмов Я. Шванкмайер («Полено», 2000). В свойственной ему сюрреалистической манере он излагает сюжет чешской народной сказки «Otesanek» («Прожорливый желудок»). Речь идет о бездетной паре, которая мечтает завести ребенка. Получив неутешительный диагноз, супруги приходят в отчаяние. Чтобы хоть как-то утешить жену, Карел в шутку дарит ей выкорчеванный на собственном участке корень дерева, по форме напоминающий человека. Однако жена воспринимает подарок всерьез и начинает обращаться с ним, как с настоящим ребенком. И через некоторое время случается чудо: уродливое корявое полено проявляет признаки жизни, начинает сосать грудь у приемной матери и громко требовать, чтобы его покормили. Жена безумно счастлива, и у Карела не остается путей для отступления: приходится инсценировать беременность жены и рассказывать соседям и сослуживцам о достоинствах ребенка, который растет не по дням, а по часам и становится все прожорливее и прожорливее. Вскоре аппетит Отика, как назвали его родители, вырастает настолько, что он начинает пожирать все, что попадается ему на глаза: сначала кошку, затем почтальона и соцработника, а потом добирается и до родителей.

Иронический посыл Я. Шванкмайера заключается в том, что у деревянного монстра находится верная почитательница и защитница – маленькая девочка из семьи соседей. Она не только подкармливает чудовище несъеденными завтраками, но и укрывает его от преследований в подвале дома. Затем начинает скармливать ему всех, кто ей не нравится. Несмотря на достаточно веселый и благополучный финал в духе народной комедии, фильм Я. Шванкмайера, пожалуй, наиболее ярко обозначает все основные проблемы, характерные для оживленной с помощью современного Франкенштейна куклы. Главная из них – отсутствие каких-либо морально-нравственных норм у искусственного (деревянного, железного или созданного из чужой плоти) существа. Будучи внешне человеком, «подобием божьим», внутренне он остается настоящим зверем, бесчувственным и безжалостным убийцей, для которого свобода воли – это всего лишь своеволие. Такое создание неминуемо поглощает своего создателя. Если принять на веру утверждение, что «каждый сам себе творит Бога», то Богом для данного существа является оно само.

Новейший кинематограф постоянно возвращается к идее современного гомункула – робота, «живой куклы», обретшей жизнь не под резцом «папы Карло», а благодаря достижениям кибернетики и биотехнологии. Понятие «робот» (от чеш. robota) было введено в употребление в 20-е годы прошлого века Карелом Чапеком и его братом Йозефом и впервые использовано в пьесе К. Чапека «Р. У. Р.» («Россумские универсальные роботы»), опубликованной в 1921 г. В научной, технической, научно-популярной и научно-фантастической литературе «роботом» принято называть электромеханические, пневматические, гидравлические устройства или их комбинации, предназначенные для замены человека в промышленности, опасных средах и др. [Wikipedia]. До появления настоящих роботов считалось само собой разумеющимся, что роботы будут похожи на людей. Но промышленные роботы никогда не бывают похожи на людей, если при проектировании это не ставилось в качестве главной задачи. Со временем у слова «робот» появилось расширительное толкование, благодаря чему им стали обозначать многие объекты, не являющиеся роботами в строгом смысле слова.

Современное обыденное представление о роботе как «механическом человеке» связано с разрабатывавшейся в средневековой каббалистике темой рукотворного человека «голема» и его бунте против своего творца [Scholem 1960]. Первое упоминание о големе в европейской литературе содержится в относящейся к началу XVI в. работе И. Рейхлина «Об искусстве каббалистики» [Reuchlin 1995]. В качестве создателей голема еврейские предания называют некоторые исторические личности, из которых наиболее известен создатель «пражского голема» раввин Лёв (XVI – нач. XVII в.) [МС 1991, с. 158]. В XVIII в. опубликована легенда Я. Эмдена о Големе, созданном из глины хелмским раввином Элией. К образу Голема обращались многие романтики, в том числе А. фон Арним («Изабелла Египетская») и Э. Т. А. Гофман («Тайны»). Наиболее значительное из произведений европейской литературы ХХ в., в основу которого положена легенда о Големе, – роман Г. Майринка «Голем» (1915). В пьесе К. Чапека «Р. У. Р.» и опере Э. д'Альбера «Голем» восставшие против людей искусственные существа впервые обретают человечность, познав любовь.

Илл. 144

В первое десятилетие ХХ века появляются и кинематографические интерпретации легенды о Големе. Первым в этом ряду был немой художественный фильм К. Безе и П. Вегенера «Голем» («Der Golem, wie er in die Welt kam», 1920; см. илл. 144). Его сюжетная канва в общих чертах совпадает со средневековой легендой, согласно которой Император намерен изгнать евреев из пражского гетто под тем предлогом, что они практикуют чёрную магию. Рабби Лёв видит единственную возможность предотвратить изгнание – обратиться к потусторонним силам. Вызванный им демон Астарот сообщает рабби тайное Имя, которое может оживить Голема. Создав могучего глиняного человека и вдохнув в него жизнь, рабби ведет его к Императору, чтобы продемонстрировать мощь своей магии. На приеме у Императора рабби сотворяет ещё одно чудо – показывает на стене дворца историю Исхода, предварительно взяв с присутствующих слово сохранять тишину. Когда придворный шут это условие нарушает, со стены сходит ожившее изображение Моисея и взмахом руки сокрушает дворец. Император умоляет рабби спасти его, обещая не изгонять евреев из города. Тогда Голем по приказу хозяина подпирает руками падающие каменные балки и спасает Императора и придворных.

Вторая линия повествования разворачивается в комнатах дочери рабби Мириам. Она прячет у себя в спальне своего возлюбленного Флориана. К ней приходит влюбленный в неё Фамулус, один из придворных Императора, и хочет проводить ее в синагогу. Девушка отказывается, но тут Фамулус слышит, что в ее комнате кто-то прячется. Он возвращается в лабораторию, находит амулет, оживляет Голема и приказывает ему ворваться в комнату к Мириам. Спасаясь от Голема, Флориан выбегает на крышу, но он настигает его и сбрасывает вниз. Убийство выводит его из-под контроля человека. Он похищает Мириам и устраивает в доме пожар. Рабби Лёв спасает дочь из огня, но Голема в доме уже нет – он выходит за пределы гетто и встречает детей. Когда он поднимает на руки одну из девочек, та вынимает у него из груди амулет и Голем каменеет. Рабби Лёв и его помощники возвращают статую в гетто, чтобы больше не оживлять его никогда.

Фильм польского режиссера П. Шулькина «Голем» («Golem», 1980), являющийся экранизацией романа Г. Майринка «Голем», относится уже к совершенно иной эпохе. Поэтому в центре повествования – чрезвычайно популярный в футуристике конца ХХ века андроид, созданный благодаря новейшим технологиям «механический человек», успешно интегрированный в человеческое общество и внешне мало отличающийся от обычных людей. Но по сути он всего лишь лишенная собственных желаний и чувств «кукла-помощник» своего Создателя. И если вдруг у нее возникает осознание своей неполноценности и стремление изменить свой статус, возникает сложный комплекс проблем, связанных с определением грани между существом-функцией и одушевленным существом, отсутствием четких критериев для идентификации (и самоидентификации) робота как «копии человека». Главный персонаж фильма П. Шулькина – гравировщик Пернат (так же зовут и главного героя Г. Майринка), сбежавший из экспериментальной лаборатории андроид и обосновавшийся в квартире своего предшественника с аналогичным именем и внешностью. При этом до поры до времени Пернат не догадывается о собственной сущности, а узнав правду, тщетно пытается исправить положение, ведь в мире людей ему никогда не стать «настоящим человеком».

Тема «искусственного человека», борющегося за свои права со своими создателями, получает особое звучание в последние десятилетия прошлого века. Современным массовым сознанием идея робота была воспринята под впечатлением от имевшей огромный кассовый успех фантастической киноэпопеи Д. Лукаса «Звездные войны» (1977–2005), вышедшей в конце 1970-х годов и получившей продолжение на рубеже ХХ – XXI веков. Среди положительных и отрицательных персонажей эпопеи представлены антропоморфные роботы и клоны. Но главными персонажами, вызвавшими зрительские симпатии, были верные помощники Люка Скайуокера дроиды R2D2 и C-3PO.

Среди множества третьесортных боевиков и блокбастеров о боевых роботах, киборгах и робокопах («Ганхед: Война роботов», 1989; «Американский киборг: Стальной воин», 1993; «Боевые роботы», 1996 и др.) выделяется несколько фильмов, которые во многом определили основные интерпретации проблемы «искусственного человека» в этот период.

В первую очередь, необходимо указать на знаменитый фильм Р. Скотта «Бегущий по лезвию» («Blade Runner», 1982). Этот культовый фильм, снятый в жанре киберпанк, является экранизацией романа Ф. К. Дика «Мечтают ли андроиды об электроовцах?» Основное действие разворачивается в ноябре 2019 г. в Лос-Анджелесе. Рик Декард, бывший полицейский, работает в особом подразделении Blade Runner (дословно – „бегущий по лезвию“), занимающемся вопросами ликвидации вышедших из-под контроля человекоподобных «репликантов». Декард получает приказ устранить четверых андроидов серии «Нексус», повинных в гибели 23 членов космического корабля и нелегально прибывших на Землю: Роя Бэтти, Прис, Леона и Зору. Возглавляемые Роем Бэтти киборги пытаются встретиться с Энделом Тайреллом, руководителем корпорации, ставящей эксперименты над кибернетическим интеллектом. Они хотят добиться от него, чтобы он отменил действие программы, при помощи которой срок их жизни ограничивается несколькими годами, ведь по истечении этого срока они очень быстро стареют и умирают, подобно людям. Рик Декард получает задание выяснить мотивы действий киборгов, а затем уничтожить их. Это совсем непросто, поскольку физические возможности андроидов огромны, ведь они созданы как боевые машины. Но финальный поединок Рика Декарда с вожаком репликантов Роем Бэтти показывает, что перед лицом смерти и люди, и репликанты равны. И хотя андроиды уничтожают своего создателя, это вовсе не дает им бессмертия. Ситуация осложняется из-за завязавшихся личных отношений Рика с очень привлекательной женщиной по имени Рэйчел, ассистенткой Тайрелла, в которой он также опознает «репликанта». Здесь возникает еще одна сила, перед лицом которой и люди, и репликанты оказываются равны, – это сила любви. И она в конце концов принуждает Рика Декарда пренебречь своим долгом Blade Runner и сохранить девушке-андроиду жизнь.

Фильм Р. Скотта затрагивает множество морально-этических проблем, которые возникают и неизбежно будут возникать в будущем при общении людей с автоматическими устройствами (роботами, киборгами, андроидами). При этом вовсе недостаточно основных правил робототехники, сформулированных А. Азимовым:

1. Робот не может причинить вред человеку или своим бездействием допустить, чтобы человеку был причинен вред.

2. Робот должен повиноваться командам человека, если эти команды не противоречат Первому Закону.

3. Робот должен заботиться о своей безопасности, пока это не противоречит Первому и Второму Законам.

Ведь если робот наделен свободой воли, то он не может быть «рабочим вспомогательным механизмом», а лишенный свободы воли, он может оказаться очень опасным для окружающих, поскольку невозможно предусмотреть всех вариантов развития событий, с которыми он может столкнуться. А жестко запрограммированные действия в определенной ситуации могут получить совершенно противоположный смысл.

Размышления на эту тему А. Азимова запечатлены в двух голливудских блокбастерах, основанных на его произведениях: «Двухсотлетний человек» («Bicentennial Man», 1999) и «Я, робот» («I, Robot», 2004). Выводы, которые делают авторы этих фильмов вслед за А. Азимовым, не столь уж пессимистичны. Наш страх перед «машинным разумом», который уже в наши дни начинает во многом превосходить возможности человеческого интеллекта, быть может, не столь уж и обоснован. Конечно, в отдаленном будущем машины и люди с имплантированными искусственными органами будут существенно превосходить обычных людей как физически, так и интеллектуально. Но будут ли они при этом враждебны человечеству? Поднимут ли бунт против своих создателей? Захотят ли установить свое господство во всех сферах деятельности?

Один из ответов предлагается К. Коламбусом в фильме «Двухсотлетний человек». Приобретенный семьей Мартинов робот нового поколения NDR-114, которого они называют Эндрю, предназначен для выполнения домашней работы. Но вскоре выясняется, что создатели Эндрю в порядке эксперимента наделили его эмоциями. В истории, которая длится два века, Эндрю постепенно постигает сложность человеческих отношений, жизни и любви. И в конце концов, шаг за шагом совершенствуя свою конструкцию и ведя борьбу с корпорацией MA Robotics за право быть независимым и обрести иную внешность, он становится все ближе к обычным людям, а затем добивается права называться человеком.

Еще один подход к проблеме робота, который стремится стать «настоящим человеком», обозначен в фильме С. Спилберга «Искусственный интеллект» (2001, другое название в российском прокате – «Искусственный разум»), снятом по мотивам рассказа Б. Олдисса «Суперроботы живут все лето» («Supertoys Last All Summer Long»). И хотя действие фильма проходит в далеком будущем, в вопросах, которые волнуют главных героев, нетрудно увидеть насущные проблемы современности. Фактически речь идет о попытке человека выступить в роли Творца и исправить «ошибки» Творения. Правда, главные герои фильма Генри и Моника не бездетны, но их сын находится в глубокой коме после аварии, произошедшей пять лет назад. В начале фильма он практически такой же лишенный воли, речи и эмоций робот, как и множество других «настоящих» роботов, которые к этому времени заменяют или дублируют людей почти во всех сферах жизни. Фильм начинается с лекции специалиста по кибернетическим системам, который говорит, что создание искусственного разума всегда было мечтой науки, но вскоре достижения науки и техники смогут обеспечить производство роботов качественно иного порядка. Они будут обладать не только интеллектом, сопоставимым с человеческим, но и всей гаммой человеческих чувств – см. илл. 145. Одна из целей корпорации «Cybertronics» – создание робота-ребенка, который ни внешне, ни по своим эмоциональным качествам не будет отличаться от настоящего, что поможет осчастливить множество бездетных супружеских пар. Поскольку Генри является сотрудником Корпорации, ему в качестве поощрения за достижения в работе предлагают экспериментальный экземпляр ребенка-робота, который помог бы пережить ему и Монике страшное потрясение от фактической утраты их собственного сына. И действительно, хотя и не без проблем, принятый ими в семью робот, которого они назвали Дэвидом, вскоре становится их любимцем. Правда, для того, чтобы по-настоящему усыновить Дэвида, его новоявленным родителям необходимо подписать специальный протокол, который возлагает на них такие же обязательства по отношению к Дэвиду, как и к их настоящему ребенку. Конечно, Дэвид – машина, но эмоционально привязавшись к принявшим его людям, он начинает их искренне любить, а потому поступить с ним в дальнейшем как с обычным механическим устройством или вещью уже невозможно. Сам процесс «подписания протокола» очень напоминает «акт творения», поскольку именно в этот момент у ребенка-робота активируются эмоции, чувства привязанности и любви. Из занятной игрушки он превращается в реальное подобие человека. Речь идет об ответственности Создателя за свои Создания. И С. Спилберг предлагает нам, пожалуй, самый ужасный вариант развязки этого сюжета. Когда настоящего сына Генри и Моники Мартина врачам все же удается вывести из комы и поставить на ноги, они не выдерживают испытаний и проблем, возникающих при столкновении живого и искусственного ребенка в их доме, и решают отказаться от Дэвида. Собственно говоря, в основу фильма С. Спилберга положено два сказочных сюжета: сказка К. Коллоди «Приключения Пиноккио» [антологию переложений этой сказки см.: Приключения 1993] и сказка братьев Гримм о брошенных в лесу детях.

Илл. 145

Сказка Карло Коллоди является фоновым лейтмотивом в фильме. Здесь есть все герои сказочной истории о Пиноккио – см. илл. 146. Главный герой, мальчик-робот Дэвид, ищет добрую Фею, чтобы она помогла ему, подобно Пиноккио, стать человеком. Правда, по мнению Спилберга, Бог-Творец, в роли которого выступает компания по производству роботов, на самом деле совершает весьма неблаговидное деяние. Ведь очень похожий на настоящего ребенка робот по сути лишен самого главного человеческого качества – индивидуальности. Попав в офис «породившей» его компании, герой фильма понимает, что он лишь одна из тысяч совершенно одинаковых копий, детей-клонов. Инженер, создавший Дэвида как полную копию своего сына, говорит ему: «Мой сын был единственный. А ты – самый первый!» И хотя, казалось бы, миссия самого первого из самых совершенных роботов в чем-то аналогична миссии первого человека Адама, все же разница между единственным и первым огромна. Ведь идея неповторимости лежит в основе индивидуальности. А индивидуальность является неотъемлемой частью любой человеческой личности. Быть копией, пусть даже и самой совершенной, – это значит отказаться от развития. А ведь именно идея развития и совершенствования во многом является той движущей силой, которая вдохновляет людей в поисках Голубой Феи как символа, может быть, несбыточной, но прекрасной мечты.

Илл. 146

Копия сама по себе уже завершена и совершенна, ей ни к чему развиваться. Даже если срок ее жизни ограничен, она всегда может быть заменена своим точным подобием, не отличимым ни в чем близнецом. Именно поэтому финал фильма Спилберга столь грустен. Осознание своей вторичности лишает жизнь мальчика-робота смысла. Мысль о том, что он не уникальная личность, а лишь напичканная электроникой копия человека, заставляет его фактически покончить с собой. Хотя режиссер и дает ему шанс: спустя тысячелетия он все же встречается с Голубой Феей и получает возможность, пусть всего лишь на день, стать обыкновенным мальчиком.

В этом смысле герою фильма «Я, робот» режиссера Алекса Пройаса гораздо проще. Он соглашается быть первым среди «человеческих копий», чтобы возглавить генерацию андроидов, которые должны составить «новое человечество», а он получает шанс стать их Моисеем и вывести их из «пустыни бездуховности». Главной дилеммой в данном случае является «любовь и смирение» или «бунт против создателя». Прометеевский мотив бунта против создателя, собственно, и является сюжетообразующим в большинстве современных блокбастеров о киборгах и андроидах («Терминатор», 1984; «Киборг», 1989; «Железяки», 1990; «Американский киборг: Стальной воин», 1993; и мн. др.].

Сюжет сказки К. Коллоди неоднократно использовался для создания анимационных и художественных фильмов («Пиноккио», 1940; «Пиноккио», 1972; «Приключения Пиноккио», 1972; «Пиноккио и император тьмы», 1987; «Приключения Пиноккио», 1996; «Пиноккио», 2002; «Волшебная история Пиноккио», 2008). Советское и российское кино основывалось на переложении сказки К. Коллоди, сделанном А. Н. Толстым, и сделало нравоучительную историю о деревянном мальчике настоящим хитом для нескольких поколений детей («Золотой ключик», 1939; «Приключения Буратино», 1959; «Приключения Буратино», 1975; «Буратино», 2009), благодаря чему в Советском Союзе «Буратино стал абсолютным и универсальным символом детства» [Петровский 1986, с. 220; об этом см. также: Липовецкий 2008; Прохоров 2008; Борисов 2008, т. 1, с. 69]. В целом практически все перечисленные выше фильмы достаточно точно воспроизводят морально-этические посылы и установки, лежащие в основе сказки К. Коллоди. Оживление бездушной деревянной куклы лишь отчасти является результатом вмешательства волшебницы-феи – см. илл. 147, «Волшебная история Пиноккио» (2008). Самым главным препятствием, стоящим перед деревянным мальчиком Пиноккио, является пребывание «в абсолютном аутизме мертвой вещи» и вытекающих из этого эгоцентризме, неуемной лжи и стремлении к сиюминутным наслаждениям. Наказание за это – не только длинный нос, которым его наделяет фея за постоянное вранье, и неумение позаботиться о нежно любящем его отце (см. цв. вкл. 16), но и превращение в ослика по аналогии с героем романа Апулея «Золотой осел». Обрести человеческий облик возможно лишь получив человеческие душу и серд це, а также присущие настоящим людям чувства сострадания и любви к ближним, умения пожертвовать собой ради других.

В сказке Коллоди Пиноккио превращается в живого мальчика только тогда, когда понимает, что нужно чтить и ценить родителей, то есть тех, кто его создал. Если учесть, что папаша Джепетто выполняет здесь роль Бога-Творца, то мораль этой сказки, больше похожей на притчу, довольно прозрачна. И, надо признать, довольно универсальна [см., например: Бхагавати 1970]. Видимо, именно благодаря своей притчеобразности этот сюжет столь часто используется в современной массовой культуре, литературе, кинематографе.

Илл. 147

Среди фильмов, которые дают принципиально иную интерпретацию этого сюжета, можно отметить триллер «Злой Пиноккио» («Pinocchio's Revenge», 1996; см. цв. вкл. 16) К. С. Тенни и японский фильм «Пиноккио-964» («√¯964 Pinocchio», 1991), созданный на стыке киберпанка, фантастики и ужасов. Герой этого фильма – неутомимый сексуальный автомат, прошедший лоботомию, Пиноккио-964 сбегает от своих создателей и владельцев. В городе он находит склонную к шизофрении Химико, и вместе они пытаются выжить, ведь хозяева Пиноккио-964 направляют убийц, чтобы уничтожить его. Фильм наполнен физическим насилием и сексом и основной его темой является смысл взаимоотношений между мужчиной и женщиной.

Как видим, в современной массовой культуре, а следовательно и в массовом сознании наших современников, кукла ассоциируется с такими вещами как робот, андроид и клон, то есть с новейшими достижениями научно-технического прогресса. Но по сути дела речь идет об очень древних проблемах, над которыми задумывались еще много тысячелетий назад. Понять, полезен или вреден голем (робот) или клон, имеет ли он право на существование и чем он отличается от «настоящего» человека, особенно если предположить, что в будущем и то, и другое внешне будет мало от него отличаться – это, как уже было сказано, попытка ответить на сакраментальный вопрос, на который, например, стремятся ответить все религии: что такое человек и чем он отличается от животного или от собственного изображения, вырезанного из дерева или высеченного из камня?

Обращение к теме куклы позволяет поставить фундаментальные вопросы: в чем суть «человеческого»? Каковы наши отношения с тем, что дало нам жизнь – будь это Господь Бог, Мать Природа или просто наши грешные родители? Именно это делает тему куклы очень актуальной и востребованной. Однако проблема взаимоотношений между Творцом (Отцом, Богом-демиургом) и его творением остается по-прежнему фатально неразрешимой.

По словам Н. А. Бердяева, «человек менялся на протяжении своей исторической судьбы, он бывал старым и новым. Но во все времена, старые и новые, человек прикасался к вечности, и это делало его человеком. Новый же человек, который окончательно порвет с вечностью, окончательно прикрепится к новому миру, которым должен овладеть и подчинить себе, перестанет быть человеком, хотя и не сразу это заметит. Происходит дегуманизация человека. Ставится вопрос: быть или не быть человеку, не старому человеку, который должен преодолеваться, а просто человеку. Со времени возникновения человеческого самосознания, открывающегося в Библии и в древней Греции, никогда еще с такой остротой и глубиной не ставилась эта проблема. Европейский гуманизм верил в вечные основы человеческой природы. Эту веру он получил от греко-римского мира. Христианство верит, что человек есть творение Божие и несет в себе Его образ и подобие, что человек искуплен Сыном Божиим. Обе веры укрепляли европейского человека, который считал себя человеком универсальным. Ныне вера эта пошатнулась. Мир не только дехристианизируется, но и дегуманизируется. В этом вся острота вопроса, перед которым ставит нас чудовищная власть техники» [Бердяев 1933, с. 31].

История куклы – это «история возвращений», постоянного возобновления архетипических представлений о сущности Бога и человека. Логика этих «возвращений», по-видимому, является универсальной. Об этом хорошо сказал в свое время М. Элиаде: «Диалектика иерофаний допускает перманентное спонтанное и интегральное открытие вновь всех религиозных ценностей, каковы бы они ни были и на какой бы исторической стадии ни находились открывающие их вновь индивид и общество. История религии может, таким образом, быть в конечном счете представлена как драма утраты этих ценностей и обретения их вновь, утраты и обретения, которые никогда не бывают – и не могут быть – окончательными [курсив Мирча Элиаде – И. М.]» [Элиаде 1999а, с. 420].

В этом смысле, по-видимому, вполне оправдан скепсис Ж. Бодрийяра, заметившего, что «человек, пожалуй, никогда не сумеет сделать выбор между прометеевским проектом переустройства мира, требующим поставить себя на место Отца, и иным проектом – обрести благодать происхождения от некоего первородного существа» [Бодрийяр 1999, с. 93].

Кукла изначально «мертва», она зримое воплощение механицизма, чего-то бездушного и ходульно-нелепого. Собственно образ куклы всегда возникает там и тогда, где и когда необходимо выразить идею предопределенности и рока. Человеческая сущность в образе куклы подвергается любым (магическим, обрядовым, игровым) воздействиям и манипуляциям, и нет ничего, что могло бы этому противостоять. Здесь бессильны даже строжайшие табу, налагаемые на подобные манипуляции, ибо они все равно нарушаются в «тайной» магической и оккультной практике. И это понятно, ведь речь идет о самых сокровенных и пристрастных интересах. Любовь и смерть, страх и жажда обладания не знают преград.

Вместе с тем, как уже отмечалось выше, кукла наделяется нами чертами одушевленности и «плотскости». Бездушная болванка в глазах ее обладателя имеет все признаки одухотворенности. Общаясь с куклой, мы реанимируем в себе пережиточные формы анимизма и фетишизма. По-видимому, этим мотивированы опасения, что, играя «не в те куклы», дети «усваивают основы языческого мировоззрения» или «испытывают тлетворное влияние пошлой буржуазной и мещанской среды». А поскольку упразднение куклы как таковой невозможно (об этом свидетельствует история мировой культуры), каждый раз при кардинальных социокультурных и идеологических трансформациях возникает необходимость в модернизации этой вещи. Об этом свидетельствует эволюция куклы в культуре от палеолитических «венер» до ритуальных фигурок в современном культе вуду, от костюмных кукол XVIII века до Барби [Evolution 1970; Buchholz 1983; Найден 1999; Го ралик 2005; и др.]. Поэтому можно утверждать, что история куклы в культуре – это материальное отражение социальных и общественных изменений и процессов, их своеобразное предметно-символическое воплощение.

В силу указанных выше причин кукла поразительно быстро реагирует на все, происходящее вокруг нас, отражая новейшие социальные и идеологические доминанты и трансформируясь под их напором. Идеологизированная эпоха 30-х годов XX в. порождает, к примеру, куклу-«делегатку» в красном пролетарском платочке, изготовленную в духе времени по вполне традиционной технологии. «Знаю, рассказывали вот, что была у мамы сшитая кукла – „делегатка“, ей домработница сшила. У неё был красный платок и нарисованное химическим карандашом лицо. И вот она ею очень дорожила» [ЛА МИА, г. Новоанненский Волгоградской обл.].

Возможно посмотреть на историю куклы и с другой стороны – как на отражение процесса персонально-личностных трансформаций в ходе социально-исторических преобразований, приводящих к существенному изменению «пространства личности» [Морозов 2009в, с. 373–378]. В этом случае кукла является отражением этих изменений или их проекцией в нашем сознании – см. илл. 148, юбилейная выставка кукол Барби в Пражском музее кукол [ЛА МИА, фото И. А. Морозова]. Вот как комментирует возникновение особого «феномена Барби» автор книги о ней Линор Горалик: «Феномен Барби был создан не компанией „Маттел“, всего-навсего решившей в 1959 году предложить маленьким девочкам „взрослую“ куклу с тремя сменными костюмчиками, а всеми теми, кто с первого дня существования этой куклы говорил о ней не как о детской игрушке, а как о живом человеке и как о социальной проблеме. В 1959 году журналисты называли Барби „пугающей и развратной“, изумительно наглядно демонстрируя тот механизм „анимирования“, одушевления, который вообще свойствен людям, ведущим речь о куклах. Несколько месяцев назад, когда Барби после сорока двух лет брака разошлась с Кеном, „Маттел“ прокомментировала эту ситуацию так: „Они останутся друзьями, но устали друг от друга и собираются исследовать новые горизонты“. Чтобы понять, как устроен феномен Барби, достаточно сравнить это округло-позитивное высказывание с тем многонедельным шквалом эмоций, который захлестнул прессу и интернет вследствие такого, казалось бы, малозначительного события. Ни одно мало-мальски уважающее себя издание – от „Нью-Йорк Таймс“ и „Коммерсанта“ до „Sun“ и „Московского комсомольца“ – не преминуло написать кто заметочку, а кто и полновесную статью о распаде „самой звездной пары века“, по выражению одного из коллекционеров Барби на известном интернет-форуме. Высказывались любые мнения – от феминистских восторгов по поводу „освобождения“ бедной рабыни до христианского негодования по поводу ужасного примера, который этот развод подает детям. Компания „Маттел“ не приложила к этим публикациям руки – все сделали мы сами. На протяжении сорока шести лет происходил удивительный процесс: „Маттел“ всего-навсего выпускала разодетых куколок, прилагая к ним максимально нейтральные, монашески-возвышенные описания. Остальной мир достраивал, придумывал, проецировал, вчитывал, интерпретировал – и в ответ ненавидел, сопереживал, протестовал, запрещал, боролся и мучился. ‹…› Я считаю возможным воспринимать Барби как своего рода зеркало западной цивилизации, причем зеркало с неожиданной, но очень полезной кривинкой: цивилизация эта отражается в нем, как если бы она была кукольной. Это не пустой каламбур: в зеркале Барби наш мир выглядит так, как его видит, скажем, главный герой в фильме „Шоу Трумана“ – до катастрофы, приведшей его к бегству из гламурной действительности. Мир Барби – это наш мир, каким бы он был, будь мы куклами – существами, лишенными в равной мере сомнений и недостатков. И там, где Барби вызывает у нас раздражение, мы можем твердо говорить себе: мы проецируем на нее свои проблемы. Дело не в ней, дело в нас. Это мы раздражаем себя своим навязчивым следованием моде, или карьеризмом, или беспокойством о собственной внешности, или тем, как мы строим семейные отношения, или, наконец, тем, какие игрушки мы выбираем для своих детей. Это наш мир отражается в безопасном небьющемся зеркале ее крошечного розового трюмо; в том, что он не нравится нам, мы можем винить только самих себя» [Горалик 2005, с. 12–13].

Илл. 148

О том, что процесс трансформации куклы, как и иных детских игрушек, не является стихийным явлением, а представляет собой процесс сознательного социокультурного проектирования и конструирования, свидетельствуют факты истории культуры СССР. Среди первых шагов советской власти, направленных на поддержку практических мер по укреплению идеологического базиса создаваемой общественной системы, были меры, направленные на стимуляцию исследований по созданию «нового человека» или «человека будущего», который должен был кардинально отличаться от «человека прошлых веков». Первым и неотложным делом было заявлено «взращивание новых поколений», а это было невозможно без изучения познавательных и творческих особенностей ребенка и его психики, способов формирования личности и механизмов ее социализации. Одним из прикладных направлений стало изучение повседневной жизни детей, их творчества, игровой деятельности и игрушек. И это во многом определило круг тем и методику фольклорно-этнографических исследований детских субкультур в России и в СССР на протяжении практически всего прошлого века.

Уже в 1918 году Наркомпрос основал «Музей игрушки» с целью изучения истории и этнографии игровых предметов. А после 1930 года началась целенаправленная работа по созданию советской игрушки, отражающей новую эпоху и «нового человека» – строителя социализма [Пряхин 1979]. Формирование нового типа личности, основанного на социалистических нормах, ценностях и стереотипах поведения, требовало создания новых образцов игрушки, поэтому в мае 1932 года был основан Всесоюзный научно-исследовательский институт игрушки в г. Загорске (ВНИИИ) с филиалом в г. Вятке [Игрушка 1933, с. 4], на основе которого позднее был создан Загорский музей игрушки.

Необходимо отметить роль антропоморфных изображений (скульптур, статуй, статуэток, кукол) в возникновении и развитии «культа личности», характерного для становления тоталитаризма в Советском Союзе 1930-40 годы – см. илл. 149, дети на рисунке из журнала Мурзилка (1941, № 1) сооружают игрушечный «Дворец Советов» с фигуркой Ленина наверху [Костюхина 2008]. В. Паперный в своей книге «Культура Два» выделяет два этапа этого процесса. Ярким выразителем первого из них, Культуры Один, активно внедрявшейся в первое десятилетие после Октябрьской революции, является Мейерхольд, который превращал актеров в кукол, заставляя их заниматься биомеханикой. Отражением этой идеологии являлся характерный для 1920-х годов лозунг: «Техника решает все». При таком подходе «человек, его биология и его техника трактовались чисто технически» [Паперный 2006, с. 158–159].

Илл. 149

На втором этапе этот лозунг был заменен на «Кадры решают все». Это во многом объясняется характерной для Культуры Два установкой, согласно которой мерой всех вещей снова становится человек, а в качестве ключевого понятия, определяющего качество жилого пространства и архитектурной среды советских городов, начинает употребляться слово «живой (ая, ое)» («живой архитектурный образ»). Отсюда постоянное употребление метафорических антропоморфных образов в дискуссиях 1930-х годов об архитектурном облике и городской среде, поскольку «дом – это теперь не „машина для жилья“, это теперь был почти человек» [Паперный 2006, с. 158–161]. В этом контексте активное использование в архитектурном декоре этого периода барельефов и скульптуры является способом визуализации программной установки на очеловечивание (антропоморфизацию) окружающей среды. Правда, одновременно становился все более очевидным тот факт, что «мерой человеческого» в этой культуре является только одна персона – И. В. Сталин. И. Эренбург, вспоминая о периоде начала 1930-х годов, особое внимание уделяет нарастанию в массовом искусстве этого периода тенденции к «пластическому излишеству» и чрезмерному украшательству, в частности, за счет введения в архитектурные композиции скульптурных изображений «вождя всех народов»: «Намечался тот стиль, который господствовал в течение четверти века: стиль украшательской архитектуры, тех станций метро, где тесно от статуй ‹…›. Конечно, в 1931 году все это было еще в эмбриональном состоянии. Однако уже появились первые портреты и статуи человека, который, может быть, тогда и не догадывался, что он станет не только объектом, но и создателем „культа личности“» [Эренбург 1967, с. 590].

Специфика советских и российских социокультурных и имиджевых стратегий с использованием образа куклы. В Советском Союзе основным направлением социокультурного программирования было формирование положительных имиджей различных профессий. В истории советской игрушки известны куколки «красноармейца» или «комиссара» в буденовке, «рабочего» и «работницы», «доярки», «космонавта» [Советская игрушка; Костюхина 2008, с. 78–137]. В 1948 г. по эскизам художников Е. Е. Борисовой и М. Н. Бартрам были изготовлены куклы, изображающие людей разных специальностей, профессий и занятий, облаченные в соответствующие костюмы и снабженные профессиональными атрибутами. Куклы «Шахтер», «Врач», «Физкультурница», «Пограничник», «Летчик», «Суворовец», «Нахимовец», «Школьница» и др. были запущены в массовое производство и закупались детскими учреждениями для формирования у детей позитивного отношения к соответствующим профессиям [Россихина 1950, с. 22].

Важную роль в формировании социокультурных стереотипов играли и отдельные кукольные персонажи, герои детских книжек – Незнайка, Шустрик, Мямлик, Чебурашка [Веселые человечки 2008; Борисов 2008]. Среди тех, кто за последние почти полтора века оказал сильное влияние на детские умы, можно назвать героя сказки Карло Коллоди о деревянном человечке Пиноккио (см. «К дилемме божественного в человеке и человеческого в божестве»), которая советским и российским читателям больше знакома в изложении А. Н. Толстого [Петровский 1986; Вдовенко 2007, с. 23–46]. Его Буратино – один из самых популярных в России персонажей детской литературы.

Римейки образа Буратино встречаются в воспоминаниях носителей традиции, детство которых пришлось на 1920–30-е годы. «У меня первая кукла была деревянная. Папа выстругал из полена. Кукла большая была – сантиметров двадцать. Может быть, он про [папу] Карла этого уже и знал. А я ещё не знала. Вот у меня три старшие сестры были, на семь лет старше меня. И они как-то со мной не очень занимались в смысле игры там, развлечения. Потому что они уже были „невесты“ или „барышни“, как все называли тогда. Да. Ну а папа вот мне эту куколку выстругал. Он дома просто занимался столярным делом – это хобби у него было. Голова у нее была круглая, голенькая. Лицо, помню, было нарисовано. И ног не было. Да. Ноги заменяла подставочка. Да. Папа её, я помню, стёклышком чистил, чтоб я не занозила руки себе. Вот такая вот была куколка…» [ЛА МИА, с. Пушкино Добрынинского р-на Воронежской обл.].

Если говорить о художественных произведениях, главными персонажами которых являются куклы, то в истории русской культуры есть еще один бесспорный бестселлер, оказавший несомненное влияние на формирование мировоззрения носителей русской культуры: балет «Щелкунчик» П. И. Чайковского по мотивам сказочной повести Э. Т.-А. Гофмана «Щелкунчик и мышиный король» [Гофман 2008], на основе которых снят ряд анимационных и художественных фильмов [Щелкунчик 1973; Принц Щелкунчик 1990; Щелкунчик – принц орехов 1999; Барби и Щелкунчик 2001; Щелкунчик 2004]. В центре этой сказочной истории повествование о мальчике, превращенном злой королевой Мышей в деревянную игрушку – Щелкунчика. Семилетней Кларе (Мари, Маше) вручает Щелкунчика в качестве рождественского подарка ее крестный часовой мастер Дроссельмеер. Чтобы снять заклятие, Щелкунчик должен завоевать любовь Клары и сразить злобного мышиного короля.

В русской литературе для детей известны вариации этого сюжета, например, сказка «Игрушки и их враги», публиковавшаяся в начале ХХ века в детском журнале «Задушевное слово» [Игрушки и их враги 1900–1917], и сказка А. Н. Толстого «Прожорливый башмак» [НКРЯ: Толстой 1917–1924].

Тема населенного крошечными обитателями игрушечного города с миниатюрными жилищами, обозначенная в сказке Гофмана, получила отражение в повести Александра Вельтмана «Не дом, а игрушечка!» (1850 г.) [РИП 1986], основанной на реальной истории близкого друга А. С. Пушкина П. В. Нащокина, который в начале 1830-х гг. задумал сделать миниатюрную копию своего дома, который в настоящее время экспонируется в Доме-музее А. С. Пушкина в Санкт-Петербурге. Над созданием «Маленького домика» П. В. Нащокина трудились самые лучшие мастера того времени. До наших дней из обстановки игрушечного дома дошло свыше трехсот предметов. Пушкин постоянно интересовался «постройкой» домика и писал о нем жене всякий раз, когда бывал в Москве у своего друга и замечал в игрушечной обстановке какую-нибудь новость, например, фортепьяно, «на котором играть можно будет пауку». В письме от 4 мая 1836 года. Пушкин восторженно восклицает: «Домик Нащокина доведен до совершенства – недостаёт только живых человечков!» [Назарова 1999]. Идея кукольного домика была явно скопирована П. В. Нащокиным с распространенных в Западной Европе уже в XVII веке игрушечных моделей [Steiger 2002, s. 110–123] и продолжила свое существование в русской культуре. В конце XIX века в Гостином дворе в Петербурге был выставлен кукольный дом, в котором дети при желании могли поиграть. Образ игрового домика постоянно возникает и в детской литературе XIX–XX веков [Костюхина 2008, с. 62–69], а затем возвращается к нам в виде домика Мальвины из «Золотого ключика» А. Н. Толстого.

Спецификой советского понимания сюжета о «деревянном мальчике» является то, что в киносказке А. Птушко «Золотой ключик» (1939), так же как и в тексте А. Н. Толстого, в отличие от сказки К. Коллоди, деревянный мальчик в финале не оживает. Морализаторская сторона книги К. Коллоди, которая по сути является романом воспитания, состоит в том, что, усвоив основные ценности европейской (христианской) цивилизации, любой, даже «деревянный» человечек в конечном счете может стать «настоящим». Этот посыл был направлен не только по отношению к социально неполноценным, несформировавшимся гражданам (детям), но и к представителям «низших» сословий, а также к представителям народов, которые в то время причислялись европейцами к «примитивным, недоразвитым» племенам. В таком контексте куклы достаточно устойчиво ассоциируются с теми, кого в советское время было принято относить к «угнетенным классам или народам».

Илл. 150

Илл. 151

В этом смысле очень показательна предлагаемая советскими авторами трактовка финала о Пиноккио (Буратино). Как указывает И. В. Вдо-венко, Буратино у А. Н. Толстого и А. Птушко не оживает, он остается деревянным мальчиком, в компании других кукол открывающим с помощью золотого ключика дверь в собственный волшебный мир, воплощенный в образе театра и «очаровательного сада» на его сцене, что отражает характерное для советской утопии сочетание счастливого коммунистического будущего с христианским образом прекрасного рая. Тем самым, по словам И. В. Вдовенко, «вчерашняя кукла борется с самим „естественным порядком“, при котором „ключи от счастья“ принадлежат не куклам, а кукловодам» [Вдовенко 2007, с. 41]. Интересно, что аналогичную трансформацию претерпевает и сюжет гофмановского Щелкунчика в советской постановке балета П. И. Чайковского, где Щелкунчик в финале не превращается в человека. В последней картине (9 картина 3 акта) Маша, проснувшись, видит у постели куклу – Щелкунчика, а все основные события – войну с Мышиным королем, превращение Щелкунчика в принца, путешествие в сказочную страну – Маша видит во сне. Гофмановская «карамельно-леденцовая» кукольная страна в советской редакции превращается в «прекрасный сад».

Аналогичные трансформации происходят и в переводе В. Набокова книги Л. Кэролла «Алиса в стране чудес», у которой также очень много сходных мотивов с книгой А. Н. Толстого «Золотой ключик». «Жизнь» куклы связывается скорее с потусторонним миром, миром подземелья, «волшебного сада» и кукольного театра, в котором исходный сюжет будет разыгрываться бесконечно [Вдовенко 2007, с. 43–45].

Образ Буратино активно используется и в современной политической карикатуре (А. Бильджо и А. Меринов). Художник А. Меринов, отвечая на вопрос, почему героем его карикатур часто выступает Буратино, замечает: «Согласитесь, очень он „вкусный“. Вроде деревянный, и дурак дураком, а пять золотых имеет. И главное – не тонет» [Меринов 2007]. Именно поэтому «деревянный человек» – герой современной эпохи – в одном из сюжетов А. Меринова, вооружившись топором, заявляет папе Карло: «Теперь моя очередь!» – см. илл. 150. А в другом сюжете безголовый чурбан с узнаваемым профилем зовет отряд безногих буратин: «За мной!!!» – см. илл. 151.