Настояshие люди

Лев Власенко

Север — жестокий и прекрасный край света, который не прощает слабости. Но даже здесь наступает весна и распускаются цветы, а люди не меньше, чем в других краях умеют радоваться, страдать, ненавидеть и любить. Повесть "Настоящие люди" рассказывает о противостоянии двух племен, живущих по разные берега Берингова пролива. Молодой северянин Элгар, втянутый в этот конфликт, должен не только одолеть врагов из плоти и крови, но и сделать выбор между темным миром духов и полным страстей миром людей.

Повесть будет интересна тем, кто устал от штампов и стереотипов жанра фэнтези и не против ознакомиться с новым взглядом на древний как мир сюжет о несчастных влюбленных, разделенных многолетней враждой.

От автора

Далеко на Севере есть прекрасный и суровый край. Полуостров, похожий на кривой нож, источенный солеными водами двух океанов. Большую часть года землю здесь покрывает одеяло глубокого снега, а море сковывает прочный ледяной панцирь. Лишь поздней весной и кратким летом мерзлота отступает, и на поросших травой берегах появляются яркие цветы.

Это — Чукотка. Прекрасная земля, населенная необычными людьми. Здесь буквально рождается день, потому что на границе между Чукоткой и Аляской расположен меридиан от которого отсчитывают начало суток.

Моя повесть посвящена коренному населению Чукотки — малым народам Севера. Каждый день, каждый час их жизни — это жестокая, непримиримая борьба за выживание. Но именно в таких условиях ярче проявляются основополагающие человеческие качества: любовь, дружба и нерушимые узы родства, связывающие воедино семьи и племена. История этих народов насчитывает несколько тысячелетий, но их численность, обычаи и образ жизни почти не менялись до того момента, как на Чукотку пришли русские. Выпасая бесчисленные стада оленей, северяне совершают невероятные по продолжительности и сложности путешествия. Но, несмотря на огромные расстояния, отважные пастухи знают всех своих соседей и поддерживают между стойбищами тесную связь.

Для произведения о жизни экзотического народа очень важным является историческая и этнографическая достоверность. Чтобы добиться необходимой правдоподобности я изучил труды С.П.Крашенникова, В.Г.Богораза, А.К.Нефедкина и других ученых, которые исследовали северо-восточную Азию. Разумеется, досконально воссоздать картину быта северян можно только прожив с ними много лет и на своем опыте прочувствовав все тонкости и особенности их ежедневных тягот. Мое произведение не является сугубо этнографическим и художественный вымысел в нем преобладает над познавательным материалом. Читателю, которого интересует именно историко-культурный аспект могу рекомендовать книги Тана-Богораза в которых, по словам самого автора, этнограф преобладает над художником.

Главная сложность при работе над историческим произведением — это соблюдение баланса между достоверностью и увлекательностью. Если пренебречь историчностью в пользу простоты текста, то автора неизбежно упрекнут в том, что он не владеет материалом. Если автор предпочитает давать многочисленные примечания и ссылки — читатель справедливо заметит, что художественное произведение не должно быть похожим на справочник или энциклопедию.

При работе над повестью я рассматривал различные варианты композиции, от максимально подробного до предельно упрощенного. В итоге я решил поступить следующим образом: все названия, термины и редко употребляемые в повседневной жизни слова были собраны в краткий "Чукотский словарь". Я рекомендую читателю ознакомиться с ним перед прочтением повести и обращаться к нему по мере необходимости.

Я надеюсь, что моя повесть откроет перед читателем удивительный мир, где время будто остановилось, где рядом с людьми по бескрайней тундре странствуют злые и добрые духи, где в небе танцуют огни северного сияния, а ночь может длиться несколько месяцев.

Это мир Севера, мир настоящих людей.

Глава 1

Зима закончилась. Короткие дни и холодные длинные ночи отступили перед весенним теплом. Поначалу казалось, что это просто кратковременная смена погоды и скоро холода вернутся, уничтожив едва пробившиеся ростки жизни. Но оттепель не прекращалась, сковывающий пролив лед треснул и раскололся. Волны и ветер разбросали белые осколки по морскому простору, и они начали свое первое и последнее плавание на юг. Будто в насмешку над недавними морозами море наполнилось жизнью. Самые крупные из дрейфующих льдин потемнели от собравшихся на них моржей, а два острова, расположенные в центре пролива, заселили колонии птиц.

Восемнадцать тысяч лет назад, когда землю укрывал прочный щит ледников, на этом месте произошло извержение подземных вулканов. Лава прожгла ледяной покров и затвердела, образовав две высокие скалы с плоскими вершинами. Так появились острова Инетлин и Имегелин. Темными пятнами они выгнулись над волнующимся морем, как спины огромных китов. Легенды местных жителей, впрочем, гласили о том, что сначала это был один остров, но люди по неосторожности прогневили морских богов, и те в наказание заставили воду подняться и поглотить селение святотатцев, отделив при этом одну вершину от другой. Как бы то ни было, острова находились точно посреди пролива и будто самой природой были созданы как место для встреч двух живущих по разные берега народов.

Одинокая байдара приближалась к островам с запада. Волны легко подбрасывали лодку, но экипаж из двух человек правил хрупким суденышком умело и храбро. Мужчина богатырского телосложения сидел на веслах, а худощавый, проворный юноша стоял на носу и следил, чтобы байдару не повредили скрытые под волнами обломки льдин. Оба мореплавателя были коренными северянами, с черными, как уголь, густыми волосами и загрубевшими на соленом ветру лицами. Юношу звали Элгар, что на языке северян значило «полярная лисица», гребца — Умкой, «белым медведем».

Они принадлежали к гордому народу луораветлан, что на их языке означало «настоящие люди», они презирали соседние племена и ходили на них войной при первой возможности. За века жизни на севере луораветлан разделились на оленеводов и жителей побережья. Эти две ветви некогда единого рода помнили о своем родстве, но с каждым десятилетием разница в их образе жизни и обычаях углублялась. Умка и Элгар были морянами, они не выпасали в тундре многочисленные стада оленей, а жили за счет рыбной ловли, охоты на моржей и тюленей. Как и все жители побережья, они зависели и от морской торговли.

Обычно зимой пролив замерзал настолько, что мог выдержать груженые сани, и торговцы передвигались на собачьих упряжках. Но нынешняя весна выдалась ранней и очень теплой. Сейчас, хотя стояла только середина месяца таяния льдов, море уже успело освободиться от белого панциря. Конечно, путешествовать среди льдин было опасно, но сегодня погода благоприятствовала мореходам — они благополучно добрались до отдаленных островов…

Невдалеке от байдары из непроглядно-черной бездны вынырнул кит: его громадный хвост ударил по воде, обдав людей брызгами. Элгар отпрянул и выронил копье, древком которого отталкивал льдины. Умка недовольно посмотрел на него, продолжая налегать на весла. Старый морянин будто решил подтвердить свое право называться медведем. Он и впрямь был похож на белого гиганта: могучие мышцы вздымались под облегающей кухлянкой из оленьей кожи. Его грубое и некрасивое лицо напоминало обветренную скалу. Вокруг глаз и губ залегли глубокие впадины, лоб избороздили трещины морщин, а всю левую половину лица — от края носа до уха — пересекал старый шрам.

Умка гордился этим шрамом и натертым до блеска кольцом, которое носил в ухе. Шрам оставила пуля, а кольцо Умка вытащил из кольчуги Якунина — вождя таньгу, воинственных пришельцев с запада, именем которого оленеводы пугали детей. Старик верил, что к этому кольцу накрепко привязалась и его, Умки, удача, и темная сила иноземца-душегуба.

Темные вершины были уже совсем рядом. Целью путешественников был Имегелин — больший из двух братьев-островов. Сейчас его блестящим венчиком ропак окружала корка прочного льда, и пристать к берегу можно было лишь в нескольких местах, где темная вода соприкасалась со склоном, усеянным крупными серыми валунами. Байдара обогнула остров и приблизилась к его северной оконечности. Берег был здесь более пологим, и кое-где можно было подобраться к нему без опасности распороть мягкое кожаное днище байдары. По мере того как приближалась каменная громада, Элгара все сильнее охватывало неприятное чувство, как будто кто-то за ними наблюдает. Юноша пристально всматривался в темные склоны, пока, наконец, не различил одинокую фигуру, затаившуюся среди громадных валунов. Элгар указал Умке на наблюдателя. Старик прищурился и кивнул.

Когда байдара подошла достаточно близко, Элгар подхватил лук, перекинул через плечо лямку колчана и выпрыгнул за борт. Ноги будто обхватили тяжелые холодные обручи. Он не боялся, что промокнут сшитые из дымлины сапоги, но оставаться в ледяной воде было неприятно. Человек, наблюдавший за их прибытием, исчез, было слышно только шуршание потревоженной гальки. Ловко прыгая по скользким камням, Элгар выбрался из воды и устремился вверх по склону. Умка, держа в руках копье с железным наконечником, неторопливо последовал за воспитанником.

Мужчинам потребовался почти час, чтобы осилить подъем. Взобравшись на каменную площадку на вершине Имегелина, Элгар огляделся. Человек, наблюдавший за их прибытием, спускался по противоположному склону. С такого расстояния Элгар без труда мог поразить его, но это не был задумавший недоброе воин. Черная фигурка — маленькая, быстро удаляющаяся — была ребенком или женщиной.

— Один из местных… — Умка покраснел, но не запыхался. Он все еще был очень силен и вынослив, хотя и с трудом поспевал за проворным молодым воспитанником. Подъем утомил старика, но он не желал показывать слабость.

— Стрелять?

— Не нужно. Они плохо живут, всего боятся…

Юноша проводил беглеца взглядом и продолжил осматриваться. Большой остров был практически лишен растительности, прошлогодняя трава и мох кое-где пробивались сквозь подтаявший снег, но по большей части Имегелин состоял из серого камня. С вершины хорошо просматривался соседний меньший остров, Инетлин. На его берегу Элгар разглядел следы местных жителей: свернутые яранги, наспех потушенные костры и другие отметины, которые неизбежно оставлял человек. Наметанным глазом юноша определил, что в селении живет не меньше пяти семей. По-видимому, они спрятались, когда увидели приближающуюся байдару.

— Здесь живут инук? — спросил Элгар.

— Сыроеды? — переспросил Умка. — Да, они с ними одного корня, но островитяне отличаются от жителей побережья также сильно, как мы — от оленеводов. Мы зовем их большеротыми.

Юноша повернулся к морю. Имегелин возвышался над беспокойной черной водой, будто поддерживаемый белым поплавком окружающего его льда. С вершины острова Элгар видел море, перекатывающееся темными разводами волн. В небе парили низкие серые облака и редкие птицы, отважившиеся взлететь в такой ветер. С запада, покачиваясь на волнах, приближались большие лодки торговцев. Несмотря на поднятые паруса, они шли гораздо медленнее проворного суденышка, на котором плавали Умка и Элгар.

— Когда-то большеротые были сильным племенем, — Умка присел на землю. — Они даже воевали с другими островитянами и людьми моего рода, но частые стычки ослабили их…

Элгар двинулся вдоль склона, он увидел несколько каяков у противоположного берега, вокруг которых суетились люди.

— Что ты видишь, малыш? — щурясь, спросил подошедший Умка.

— Это инук, — ответил Элгар. — Но здесь только легкие каяки. На них нельзя перевезти большой груз…

— Сколько?

Элгар насчитал пятнадцать каяков и две небольшие рыбацкие байдары.

— Много… — прогудел Умка. — Не припомню, чтобы раньше сыроеды собирали такую толпу.

Старик упрямо называл инук — обитателей соседних берегов — сыроедами. Он рассказывал, что так их прозвали восточные соседи. В молодости Умка был отчаянным путешественником и видел места, где до него не ступала нога настоящего человека. Славу бродяги-Умки затмевала только его же слава Умки-воина.

— Будем сражаться? — спокойно спросил Элгар.

Старый медведь одобрительно посмотрел на воспитанника. Стройный и ловкий, Элгар не обладал и толикой физической силы, данной от рождения Умке, но был необычайно умен и проворен. Юноша никогда не избегал боя, но и не выказывал неразумной поспешности, когда дело шло к кровопролитию. Умка объяснял это врожденной осторожностью, но он ошибался. Элгара возбуждал вид крови. Еще в детстве он заметил за собой это качество и прилагал все силы, чтобы контролировать свою жажду. Даже в суровых северных краях такая излишняя, противоестественная кровожадность осуждалась и считалась проклятьем, наложенным злыми духами.

— Может, и будем, — старик хлопнул юношу по плечу. — Но мы пришли для обмена, а не для драки. Идем, нужно встретить остальных…

Торговцы-луораветлан уже подошли к берегу. Они вывели свои неповоротливые суда на мелководье и теперь переносили на сушу тюки с товарами. Некоторые мужчины были одеты легко, по-летнему, другие, пришедшие из далекой тундры, все еще носили глухие зимние одежды и сапоги-торбаса, подбитые мехом.

— Говоришь, инук привели много воинов? — мужчина по имени Омрын, предводитель торговцев, был взволнован. Он беспокойно теребил завязки шапки из собачьей шерсти, которую носил поверх чепца с меховыми наушниками. От морских брызг этот массивный головной убор отяжелел и грязным комом валился ему на глаза. Омрын без конца поправлял его и поглядывал на Умку, который помогал разгружать баркасы.

Таких торговцев, как Омрын, жители побережья называли «кавралинами» — вечными странниками. Он путешествовал от самого мыса Пок’ыткын до берегов полноводной Экулумен и торговал со всеми народами и племенами, живущими на этих обширных землях. Его хорошо знали и моряне, и оленеводы, и даже коряки и островитяне-инук. Хорошо знали и одинаково недолюбливали за скупость, пронырливость и незаменимость, ведь всем нужна была его помощь, чтобы договориться с соседями. Еще одной причиной для такого отношения к Омрыну было его темное прошлое. Кавралина изгнали из рода. Это было самое тяжелое наказание для луораветлан, такой приговор означал медленную голодную смерть в тундре. Но Омрын выжил, сумел завязать отношения с соседями и стал странствующим торговцем. Спустя много лет после своего изгнания он даже возобновил общение с отказавшимися от него родственниками.

— Они не отважатся напасть, — предположил Элгар. — Боятся, что мы нападем первыми — вот и привели с собой больше людей.

Кавралин бубнил о том, что нужно было позвать еще воинов. Его считали трусом, потому что торговец предпочитал избегать поединков.

— Если они готовятся напасть — стоит ли выгружать наши товары? — с сомнением спросил Омрын у подошедшего Умки.

— Нападут — будем защищаться, — хмуро отозвался старик. — Не годится нам нарушать свое слово, даже если они свое нарушат.

Омрын нахмурился, но промолчал. Торговец боялся засады, но спорить не стал. Он вспомнил ясный день поздней зимой, когда пришел к Умке со своим предложением...

***

Нежданные гости приехали на собачьих упряжках по припорошенному снегом твердому прибрежному льду, протянувшемуся вдоль неровной гряды торосов. Найти Умку можно было, двигаясь от мыса Пок’ыткын на север по морскому берегу не меньше пяти дней. Люди не заходили сюда случайно. Старик не соблюдал старое правило, согласно которому жилье соседей должно находиться не дальше, чем на расстоянии видимого дыма, и в округе негде было накормить или поменять оленей. К тому же эти края пользовались у морян дурной славой. Молва гласила, что над ними довлеет проклятье.

Много лет назад здесь находилось стойбище, в котором жил многочисленный род. Море было богато рыбой, на суше в изобилии водились звери, а птиц было столько, что их стаи закрывали солнце, и днем становилось темно, почти как ночью. Люди этого богатого рода забыли времена нужды и уверились, что их сети и силки наполняются добычей без помощи высших сил. Они перестали приносить жертвы богам и не боялись злых духов-кэле. Гордыня довела этих людей до того, что они перестали даже чтить предков и лишились своей последней защиты.

Однажды зимой по стойбищу проехали на костяных санях кэле и принесли с собой мор. Люди начали болеть и умирать, а те, кому хватало сил для охоты или рыбалки возвращались с пустыми руками. Соседи отказались принимать жертв проклятия, и весь род вымер. Богатое стойбище пришло в запустение, и зимний ветер занес его снегом. Элгар знал, что это правдивая история, потому что однажды при устройстве временного лагеря наткнулся на полусгнившие остовы яранг.

Люди появлялись в этих краях только с одной целью: для встречи с Умкой-бродягой. Элгар помнил три таких визита. Первый раз, когда он был еще совсем маленьким, к старику приехали родичи. Они сообщили важные новости и попросили его вернуться. Умка отказался. Во второй раз отряд молодых воинов искал себе опытного предводителя для набега на соседей. Тогда был голодный год, и запасов не хватало до лета, поэтому Умка согласился. В третий раз в одинокий валкаран пожаловали родичи тех, на кого отряд Умки совершил нападение. В память об этих незваных гостях у Элгара на груди остался длинный бугристый шрам, а старик едва не лишился глаза, когда его ранили в лицо. Они уцелели, оставили на снегу восемь исколотых тел и продолжили жить своей замкнутой, размеренной жизнью.

До сегодняшнего дня никто больше не беспокоил отшельников: возможно, их надежно защищала слава проклятого стойбища, а может быть у убитых просто не осталось родственников…

— Ты недавно никого не убил? — спросил Умка, наблюдая за быстро приближающимися санями.

— Нет.

— Хорошо, — Умка улыбнулся. — Приготовь лук и стрелы.

Пока Элгар ходил в валкаран за оружием, три упряжки приблизились настолько, что стало возможно рассмотреть ездоков. Каюры умело правили санями, погоняя собак звенящими палками-остолами. У каждого за спиной, на сидениях из белых медвежьих шкур, устроилось еще по одному человеку. Упряжки остановились за двадцать шагов до валкарана, пришельцы спешились, успокоили лающих собак и пешком направились к жилищу.

— Пришли, — окликнул их Умка. — С миром или воевать?

— С миром! — сказал мужчина, показывая пустые руки. — Умка, ты?

— Я, — великан рассмеялся. — Ослеп, что ли?

— Место здесь дурное, — пояснил пришелец, — а вдруг кэле нас морочат? Скажи своему человеку, чтобы лук опустил.

— Убери лук и принеси лучше колотушки, — приказал Умка.

— Ты знаешь этих людей? — Элгар не удержался от вопроса.

— Знаю, — буркнул старый медведь. — Одного из них знаю.

По сравнению с великаном Умкой все мужчины казались низкорослыми, но один из гостей ростом был не выше ребенка, к тому же до того худощавым, что одежда болталась на нем, как на пугале. У странного человечка была слишком большая голова, покрытая редкими спутанными волосами. Но самым запоминающимся в его необычной внешности были глаза: большие, как у оленя.

— Твой воспитанник? — спросил коротышка.

— Его зовут Элгар, — ответил старик. — Ну, проходите в валкаран, там поговорим.

Все гости тщательно выбили деревянными колотушками снег с одежды. Элгар раздул огонь, и хозяева вместе с гостями уселись вокруг очага. Валкаран, как моряне называли свои землянки, сильно отличался от яранг оленеводов и был очень просторным для двух человек. Каркас хижины, изготовленный из плавуна и крупных китовых костей, почти наполовину уходил под землю. Конусообразный купол, покрытый оленьими шкурами, был засыпан землей и мхом, от чего он казался больше, чем был на самом деле. В центре жилища находился аккуратный, уютный очаг, обложенный тщательно подобранными по форме и размеру черными камнями.

Удобно устроившись и отведав предложенное угощение, гости представились и объяснили цель своего визита. Коротышку, которого знал Умка, звали Омрын. Вместе с ним проделали долгое путешествие двое морян из селения Улык, что на мысе Пок’ыткын. Первого звали Кляу, он был рыбаком и мореплавателем, второй, Рыргин, оказался избранным предводителем жителей Улык. Элгар не слишком разбирался в том, как ведутся дела во внешнем мире, но даже он понял, что вождь не отправился бы в долгое и опасное путешествие без крайней нужды.

— Весна в этом году будет очень теплой, — начал Омрын. — Лед трескается, на санях по нему не проехать.

— Знаем, — грубо буркнул Умка, — на берегу живем.

Старик говорил с коротышкой с большой неохотой, поэтому слово решил взять широкоплечий вождь.

— Наше селение торгует с племенем инук, — сказал Рыргин. — Для этого мы каждый год встречаемся на острове Имегелин.

— Что меняете? — заинтересовался старик.

— Мы привозим оленьи шкуры, — морянин кивнул в сторону кавралина. — Их Омрын добывает у чавчу. Они нам — одежду, посуду, другие товары.

— Одежду? — переспросил Умку. — Брони? Панцири из кожи или кости?

Луораветлан, будь то оленеводы или моряне, пренебрегали женской работой и часто не умели себя вооружить, но при этом не видели ничего постыдного в том, чтобы приобрести необходимые воинские принадлежности у соседей: инук или коряков. Такая торговля стала особенно важной после того, как пришельцы с запада запретили продавать оленеводам предметы из железа.

— И броню тоже, — сказал Омрын.

— Так вот, в этом году торговля должна непременно состояться, — продолжил вождь Рыргин. — Мы условились, что выше счета шкур привезем и заберем столько товаров, сколько сможем увезти. Нельзя, чтобы обмен сорвался. В большом убытке тогда окажемся и мы, и инук, конец торговле будет.

Умка сразу сообразил, в чем заключалась проблема. Первоначально обмен предполагалось осуществить на санях, но неожиданное тепло спутало планы кавралина. Лед растаял, и условленные для встречи острова стали недостижимы для саней.

— На Инетлине живет племя большеротых, — напомнил старик, — сделали бы их своими посредниками.

— Раньше так и делали, но большеротые стали ненадежны, — Омрын покачал головой. — Инук на них не раз нападали, могут просто наши товары отобрать и не оставить оговоренную плату.

Умка беспокойно поерзал на месте. Он по-прежнему не понимал, зачем торговец и моряне из Улык беспокоят его разговорами о своих трудностях.

— Мы вот что придумали: когда лед начнет сходить — переправимся на лодках на Имегелин и там сами с инук произведем обмен.

— Ничего у вас не выйдет, — отрезал Умка, — зря байдары испортите или совсем утонете.

— У нас лучшие на побережье мореходы, — похвастал Кляу. — И не в такой ледоход в плавание ходили и ни одной лодки не потеряли!

— Ну а мы-то вам зачем? — напрямик спросил Умка.

— Расскажешь ему, Омрын? — осторожно спросил вождь.

Умка нахмурился. На севере не принято было вести долгие и бессмысленные разговоры из чистой учтивости или тем более утаивать что-то от собеседника. Еще большее раздражение у старика вызывала почтительность, с которой моряне обращались к кавралину. Между Умкой и Омрыном существовала давняя неприязнь, которая временами едва не перерастала в открытую вражду.

Элгар напрягся, увидев помрачневшее лицо старика. Как и большинство луораветлан, Умка был вспыльчивым и легко раздражимым. Несмотря на нерушимые законы северного гостеприимства, не раз между настоящими людьми по нелепому поводу вспыхивали ссоры, последствием которых была кровная вражда или даже война. Не раз из-за неосторожно брошенного слова мужчины хватались за оружие или убивали обидчиков голыми руками. Умка мог переломить Омрына как сухую щепку. Торговец понимал это и был осторожен.

— Замолчи, Рыргин, — сказал коротышка. — Послушай, Умка. Говорят, что у инук, живущих на другом берегу пролива, появился новый предводитель. Непобедимый воин и прирожденный вождь.

— Повезло им, — хмуро бросил старый медведь. Он, наконец, начал понимать, что привело этих людей в его одинокий валкаран.

— Говорят, он убил старого вождя, — энергично размахивая руками, заголосил Рыргин. — Говорят, разбил в бою тех, кто обижал инук и собрал вокруг себя несметное войско!

— Почему тогда я про него ничего не слышал? — спросил Умка.

— Ты же для обмена к оленеводам ходишь, так?

— Так.

— Им до наших новостей дела нет, — Кляу махнул рукой. — У моря мало моховиков и негде выпасать стада, поэтому чавчу не знают, что происходит в наших краях. Они торгуют с инук, это верно, но только через кавралинов, а те через нас.

— Лучше бы им поинтересоваться, — добавил Омрын. — Если торговля остановится, оружие и брони брать будет неоткуда. Придется чавчу или самим учиться их делать, или выменивать у коряков. А зачем корякам оленьи шкуры? У них своих оленей бесчисленные стада.

Все сидящие у очага мужчины замолчали, раздумывая над тем, какую важную роль в их жизни занимали острова и происходящая на них торговля.

— Мы пришли, чтобы просить тебя о помощи, — признался Рыргин. — Омрын меня отговаривал, считает, что ты не согласишься. Но я решил, что нужно попробовать. Кто еще прославился как непревзойденный воин? Кто убил Якунина? Все знают про Умку-великана.

— В Якунина с десяток стрел попало, прежде чем я его копьем прикончил, — нехотя сказал старик.

— Все равно, одного твоего присутствия хватит, чтобы испугать инук, — настаивал на своем Рыргин.

Умка не спешил соглашаться. Он понимал, что гости многое недоговаривают. В былые времена вражда между племенами не была редкостью, но торговля на время войны прекращалась. Моряне из Улык опасались нового вождя инук, но при этом искали возможности произвести обмен. Предстоящая встреча была для них настолько важна, что они готовы были пойти на немалый риск. Умка не боялся смерти, но ему претила мысль о том, что его могут использовать.

«Если я вступаю в бой, то по своей воле сам выбираю противника, — подумал он. — Элгар, скорее всего, попросит принять это соблазнительное предложение. Молодость слепа, когда дело касается войны и любви».

К его удивлению Элгар не торопился вступать в разговор. Он сидел неподвижно, скрестив ноги и положив руки на колени. Хотя младшим не годилось перебивать вождей и старейшин, но юноша был уж слишком вежлив. Другой проявил бы интерес, а Элгар сохранял ледяное спокойствие. Умка задумался о том, как он плохо понимает приемного сына.

«Вдвоем мы легко можем справиться с тобой и твоими морянами, Омрын, — подумал Умка, — убьем вас и утопим в оттаявшем море. Укрепим недобрую славу здешних мест и обезопасим себя от возможных неприятностей. Из твоих предложений, кавралин, все равно никогда ничего путного не выходило. Закон гостеприимства? Как он помог мне, как он в прошлом помог моей семье?..»

С другой стороны, потеряв Омрына, он порвет последнюю нить, связующую его с внешним миром. Кавралин добывал необходимые товары, доставлял новости и служил посредником между многочисленными селениями и кочевьями.

— Значит, довольно будет мне с вами пойти, чтобы напугать сыроедов? — переспросил Умка.

Кляу и Рыргин энергично закивали, и начали перебивать друг друга, нахваливая хозяина. Но оговорка в речи Умки не укрылась от Омрына. Торговец мысленно проклял старого медведя. С большой неохотой кавралин согласился искать помощь Умки. У него и Рыргина был долгий и бесплодный спор об этом. Омрын был уверен, что опасность преувеличена, и нет никакой нужды брать с собой «непобедимого воина».

— Ты сам слышал, какие новости принес Тиркыет, — напомнил ему Рыргин.

Он имел в виду необычайное событие, случившееся зимой. Мужчина по имени Тиркыет, которого все считали утонувшим во время рыбалки, неожиданно вернулся домой. Он рассказал, как его взяли в плен инук и как он провел у них всю зиму, выполняя унизительную женскую работу. Ему удалось сбежать и по льду, соединяющему берега пролива, вернуться домой. Именно из рассказа Тиркыета жители Улык узнали про нового грозного вождя соседей.

— Тиркыет лжет, — твердо сказал Омрын. — Оправдывается, чтобы не показаться трусом. Я не раз бывал в гостях у племени, о котором он говорит. Не было у них сильных воинов и неоткуда было взяться.

Но спорить было бесполезно. Рыргин твердо решил заполучить в свой отряд Умку и не желал слушать возражения.

— Что мы получим взамен за нашу помощь? — спросил Умка.

— Столько товаров, сколько смогут увезти двое саней, — сказал Омрын.

Это было очень щедрое предложение, и вежливое к тому же. Омрын мог воспользоваться своим преимуществом и предложить одну десятую или одну восьмую часть от всего товара. В таких сделках кавралины всегда были в выигрыше, потому что только они могли произвести необходимый расчет.

— Мы сами выберем себе товары, — добавил старик.

— Согласен, — быстро сказал торговец.

Умка едва не выругался — кавралин слишком легко согласился на все его условия. Он ожидал, что его наглое предложение будет отвергнуто, и завяжется жаркий спор, во время которого он сможет получить больше необходимых сведений.

Рыргин и Кляу радостными возгласами выразили свое одобрение. Остаток дня они провели, обсуждая детали путешествия и обмениваясь другими новостями. Гости уехали следующим утром, взяв с Умки обещание прибыть в селение Улык, едва треснет лед.

***

Элгар не ошибся, когда сказал, что инук на остров прибыло намного больше, чем нужно для торговли. Они появились почти сразу после того, как люди Омрына выгрузили на берег все товары. Инук было не меньше двух десятков. Все вооружены костяными ножами и копьями, и одеты для боя: в прочные панцири из китового уса и моржовых шкур. Одного взгляда на эту толпу было достаточно, чтобы понять — честного обмена не будет.

— Что будем делать? — спросил Омрын.

— Я не вижу у них луков, — заметил Элгар. — Мы можем отплыть от берега и попробовать расстрелять их…

— Помолчи, — буркнул Умка. — Я хочу посмотреть вблизи на их нового вождя.

Никто не стал ему перечить. Для Умки страх был незнаком. Он родился и вырос в годы войны, когда северяне при опасности говорили: «только раз умираем!» и предпочитали гибель в бою или самоубийство позору и мукам плена. Элгар тоже не боялся смерти. Сейчас он пытался вызвать в себе страх или ярость, но внутри была лишь темная, изголодавшаяся по крови пустота. Спокойствие и уверенность старика невольно передались другим мужчинам, и они дождались, пока вооруженные пришельцы приблизятся.

Иноплеменники остановились в десяти шагах от луораветлан. Две группы мужчин пристально и недружелюбно разглядывали друг друга, не решаясь пересечь разделяющую их невидимую черту.

— Ты говорил, что будешь вести переговоры, — напомнил Умка, обращаясь к Омрыну.

Кавралин с явной неохотой сделал несколько шагов навстречу инук, намереваясь поприветствовать их. Но те внезапно начали кричать, бить копьями о землю и швырять в торговца камнями, отгоняя его, как собаку. Прикрывая лицо руками Омрын, попятился, споткнулся и упал под дружный смех инук. Умка вышел вперед, другие луораветлан двинулись за ним. Омрын оказался в безопасности за спинами товарищей. Коротышка тяжело дышал и прижимал руку к рассеченной щеке. Многие смотрели на него с откровенным презрением и перешептывались, обсуждая слабость своего предводителя.

При виде крови, проступившей между грязными пальцами кавралина, сердце Элгара тяжело забилось, а заполнившая его ледяная пустота шевельнулась в надежде на то, что ее голод будет утолен. Юноша заставил себя отвести взгляд от торговца и сосредоточиться на врагах.

— Расступитесь, не портите забаву! — наперебой кричали инук. — Верните карлика, пусть еще попляшет!

— Неужто мы так вас напугали? — усмехнулся Умка и обвел шумящую толпу равнодушным взглядом.

— Замолчи, собака! — крикнул тощий мужчина. — Сам от страха дрожишь!

Старик быстро нагнулся за острым камнем, размахнулся и метнул его. Удар был такой силы, что наглец только охнул, схватился за ушибленную грудь и упал, даже не пытаясь подняться. Насмешки и крики тотчас прекратились.

Инук расступились, пропуская стройного, высокого воина. Увидев его, Элгар нахмурился и невольно потянулся к колчану. Незнакомец был очень молод и хорош собой. У него была белая как снег кожа, густые волосы и пронзительные темные глаза. Но куда больше, чем приметная внешность юноши, Элгара поразил багровый ореол нечеловеческой силы, исходящей от его фигуры. Элгар даже поначалу решил, что перед ним кэля, потому, что раньше ни разу не видел, чтобы человек из плоти мог быть вместилищем для такой силы.

Умка перехватил копье двумя руками и шагнул навстречу врагам, но его остановил Омрын.

— Я буду говорить, — напомнил кавралин.

Хотя его лицо было перемазано кровью, Омрын твердо держался на ногах. Юноша-инук не стал дожидаться и заговорил первым:

— Пришли на торг, чавчу?

— Мы не чавчу, — сказал Омрын. — Вы меня знаете, я Омрын, кавралин. А люди, которых я привел не оленеводы, они приморские жители — вам вреда не делали…

— Все, кто живет по ту сторону пролива — чавчу, — перебил его молодой красавец.

— Уже много лет ваш род ведет здесь обмен, — напомнил Омрын. — Наши предки условились встречаться каждую весну. Вы про этот уговор знаете, раз ждете нас.

— Все чавчу наши враги, — сказал инук.

— По какому праву щенок в разговор старших лезет? — громко спросил Умка.

Копье в руках дерзкого юноши задрожало. Элгар натянул тетиву. Костяной наконечник уставился в красивое лицо, искаженное гневом. Элгар не боялся промахнуться — пылающий багровым огнем силуэт был прекрасной мишенью. Инук заволновались, пришедшие с Омрыном люди забарабанили древками копий об землю. Умка не упустил возможности воспользоваться замешательством:

— Анурят, Оки! — окликнул он стоящих в соседней толпе мужчин. — Я ведь вас знаю! Что за представление? Мы пришли для обмена, а не убийства. Усмирите своего дурачка, и займемся делом.

— У нас теперь новый вождь, — глядя себе под ноги, ответил Анурят. — Передайте это своим старейшинам.

— Ты про этого щенка? — фыркнул седовласый гигант. — Умом тронулись?

— Никому не одолеть его в поединке, — не поднимая глаз, продолжил инук.

— В моей силе скоро убедитесь, — хвастливо заявил юноша, — летом мы придем к вам, готовьтесь!

— Умка, вызови его на поединок, — зашептал Омрын. — Если мы убьем его сейчас, остальные разбегутся.

Умка был силачом и опытным бойцом — никто не стремился добровольно скрестить с ним копья. Но Элгар с пугающей отчетливостью осознал, что этот юнец сильнее. Все ожидали поединка, но старый медведь промолчал. Он неподвижно стоял, опираясь двумя руками на длинное копье, и сверлил молодого вождя взглядом. Тот тоже не двигался. Между ними шла молчаливая невидимая борьба. Наконец, молодой инук отвел глаза. Умка усмехнулся.

— Ну что, вызовешь его? — нетерпеливо повторил кавралин.

— Первым не вызову, — сказал старик.

Смысл его слов дошел до врагов, их вождь презрительно улыбнулся.

— Заберите все, что они привезли, — приказал он своим людям.

Несколько инук направились к мешкам. Умка не шевельнулся. Молчали и моряне, сжимая в руках копья и ножи. Они ждали сигнала, но великан равнодушно смотрел на покрытое белыми льдинами и бурунами волн море. Изуродованное шрамом лицо не исказила злоба или ярость. Он не собирался драться.

Не будь у врагов молодого вождя — Элгар не сомневался бы в исходе боя. Но этот юноша был очень силен. Не грубой силой мышц и воинского искусства, как Умка. Не умением читать слова в ветре и понимать язык зверей, как Элгар. Силу давал ему огонь, горящий в его груди. Элгар не мог понять источника этого огня и не мог определить, злое то было пламя или благое. Очевидно, Умка тоже сумел почувствовать опасность, исходящую от такого противника.

Когда инук удалились, Рыргин набрался храбрости:

— В чем дело?! — закричал он на Умку. — Разве не ты хвалился, что никто не одолеет твое копье?!

Умка резко повернулся, заставив мужчину пугливо отпрянуть.

— Не я хвалился, — медленно проворчал старик. — Другие хвалились, да вот только у них уже не спросишь.

Он мог бы начать перечислять имена всех силачей и отважных воинов, которых одолел в поединке, но это бы заняло слишком много времени, а Умка не терпел пустой болтовни.

— Мы свое слово сдержали, — сказал старик.

— Он не обещал тебе сражаться с их вождем, — напомнил Омрын. — Он сказал: «довольно мне будет с вами пойти, чтобы напугать сыроедов». В следующий раз не будешь меня перебивать, будешь слушать, что я говорю.

Вождь морян из Улык растерялся, а Элгар, воспользовавшись его замешательством, быстро добавил:

— Мы условленной платы теперь тоже не получим.

— Значит, бежим от боя?! — воскликнул Рыргин.

— Если меня зарубят во сне — это будет бой? — ухмыльнулся Элгар. — Если меня заколют копьем в спину — это будет бой? Если женщина подмешает в мою еду отраву?..

Луораветлан, еще недавно униженные и угрюмые, захохотали. Их позабавила стычка Умки и Рыргина, а слова Элгара выражали их настроение, ведь никто из них не стремился ввязываться в неравное сражение…

— Малыш верно говорит, — великан охотно принял помощь. — Мы будем сражаться, когда придет время для боя. Сыроеды сами зазвали в свой дом беду, обманув нас.

Умка говорил гордо и уверенно, но от Элгара не укрылась усталость, с которой его наставник смотрел на море. Когда повеселевшие луораветлан ушли, юноша подошел к старому медведю и шепотом спросил:

— Почему ты не согласился на поединок?

— Мальчишка-сыроед схитрил, — нехотя ответил Умка, — если бы я его победил, мы бы ничего не добились. Они все равно не привезли для обмена оружия и брони. Если бы я проиграл, он стал бы для своих людей героем. Так все лучше вышло: сыроеды всем показали, что они худого и подлого рода. Пусть радуются, пока могут.

— Будем мстить?

— Мстить? Нет, малыш, ведь они не убили никого из нас, — глаза старика загорелись недобрым огнем. — То, что произошло здесь, называется по-другому…

— Война, — прошептал Элгар.

Глава 2

Прошел месяц со дня стычки на острове Имегелин. Севернее пролива, там, где стоял одинокий валкаран Умки, землю все еще сковывало последнее дыхание умирающей зимы. Корка льда крепко держала побережье, и байдары, прикрытые шкурами, бессильно лежали далеко от воды.

Омрын отправился к оленеводам, чтобы рассказать о дерзости инук, моряне же вернулись в Улык — собраться с силами и обсудить план возмездия. Обманутые торговцы и проводники сошлись на том, что оставлять наглость соседей без ответа нельзя. Все помнили кровопролитные войны, которые велись между жителями противоположных берегов в прошлом. Столетия потребовались предкам Умки и Омрына, чтобы утвердить свое превосходство над соседями. С появлением у инук нового вождя соперничество могло возобновиться, а, по мнению Умки, луораветлан сейчас были к этому не готовы.

«Сыроеды не знали Якунина, — веско заметил старик во время обсуждения возможной войны. — Много их расплодилось: на одного нашего пятеро наберется. Я против большого похода. Нужно решить спор одним точным ударом, чтобы враги уже не поднялись».

Как ни странно, Омрын согласился с ним. Вместе старый воин и кавралин отговорили рвущегося в бой вождя Рыргина. Тот нехотя пообещал не торопиться созывать людей и дождаться решения оленеводов. Все стороны условились встретиться в начале месяца воды, когда снег подтает, и стада оленей смогут отыскать в тундре пропитание. Местом сбора должно было послужить одно из небольших стойбищ, которых немало было разбросано между мысом Пок’ыткын и валкараном Умки.

Перед тем, как покинуть свое жилище и отправиться на общий сбор, Умка и Элгар условились разделиться и обойти побережье. Умка хотел убедиться в том, что рядом с ними не появилось чужаков. Старик за свою долгую и насыщенную жизнь успел собрать немалые богатства, и не раз выказывал опасения, что они могут привлечь искателей легкой наживы. Элгар обрадовался отсрочке и возможности несколько дней побыть одному. Он любил одиночество. Любил сам снаряжать в дорогу нарты и запрягать в них собак. В одиночку выслеживать дичь и выходить в море, забрасывать сети… Вот уже десять лет прошло с того дня, когда Умка в последний раз помог воспитаннику натянуть лук и привязать к упряжке тушу убитого зверя. Старик говорил, что настоящий человек должен уметь самостоятельно преодолевать трудности, Элгар чувствовал — Умка не хотел быть возле него. Никто не хотел.

Элгар понимал: сколько бы трудностей он ни вынес, ему никогда не удастся занять место в натопленном уютном пологе, рядом с многочисленной, дружной семьей. Не будет дома и семьи, не будет жены и веселой толпы шумных ребятишек...

Он всегда будет один на один с ветром, снегом и соленой водой. Со стаями бесчисленных птиц, их криками и шумом крыльев, заглушающих прибой. С моржами, оглашающими морской простор своим грустным гортанным пением. Со всем, что он чувствовал, что понимал. Со всем, что отделяло его от других людей.

Никто никогда не гнал его, никто никогда не ругал его и не повышал голоса в его присутствии. Элгар не помнил бранных слов, обращенных к нему. Никто не испытывал к нему ненависти или злобы. Но, стоило ему появиться среди людей, и те настороженно умолкали.

Ему не было места среди людей.

Поэтому, хотя Элгар и любил Умку и разговоры с ним, юноша всегда с большой неохотой заканчивал свои одиночные путешествия и возвращался к хижине на морском берегу. Оленеводы-чавчу каждый месяц переносили свои жилища, а дом Умки оставался неподвижным уже больше двадцати лет.

«Я свое отходил, — говорил старик, отмахиваясь от приглашений перебраться к соседям. — Нет больше Умки-бродяги…»

Юношу никогда не злила нарочитая отчужденность Умки, потому что сам Элгар тоже отнюдь не стремился сближаться с людьми. Он любил свое одиночество, как другие любят морской прибой или весенние цветы. Одиночество было живым существом, которое имело над Элгаром власть…

Завершив осмотр побережья и не обнаружив пришельцев, Элгар вернулся домой. Навстречу ему выбежала свора собак. Заливаясь радостным лаем, они встречали сородичей в упряжке его нарт. Заслышав шум, из валкарана показался старик. Он отодвинул тяжелую шкуру, закрывающую вход, и лениво потянулся, сбрасывая остатки сна.

— Ты быстро вернулся, — сказал старик.

Поверх кухлянки Умка набросил черный, блестящий плащ из моржовых кишок. На голове старого морянина вместо привычного капюшона красовалась маленькая вязаная шапочка, покрытая узором из мелкого бисера. Умка мог показаться смешным и нелепым, но только если забыть, что каждая крохотная бусина этого узора была человеческой жизнью, которую отнял воин.

Предстоящий сбор очень волновал старика, и он решил напомнить племени о своих подвигах. До этого Элгар не видел, чтобы Умка носил другие трофеи, кроме кольца Якунина.

— Людей в округе нет, но я нашел много следов: звери уходят на север, — сказал Элгар.

— По просьбе Омрына пришли оленеводы и привели свои стада, — пояснил Умка. — Они спугнули диких зверей, и те сбежали в наши края.

— Идем, мне нужна твоя помощь, — великан снова скрылся внутри хижины, оставляя на свежем снегу глубокие следы; его ноги, затянутые в кожаные штаны и массивные камусовые торбаса, напоминали стволы молодых деревьев.

Элгар счистил с сапог смерзшееся месиво из снега и грязи, после чего последовал за стариком. Умка сидел возле разведенного очага и что-то мастерил из дерева. Элгар не первый раз видел его за этим занятием, но ничего не спрашивал. Старик или сразу посвящал воспитанника в свои дела, или предпочитал отмалчиваться. Они жили необычной, непонятной для посторонних жизнью — не чужие друг другу люди, но и не семья. Их общение складывалось из трудноуловимой паутины жестов, взглядов и невысказанных вопросов.

На огне весело посвистывал железный чайник. В ярангах оленеводов у такого огня принято было сидеть семьей не меньше, чем в шесть человек, да еще приглашать соседей… Элгар вытянул длинные руки, отогревая их в облачке пара, вырывающегося из длинного железного носика. Во время первого своего путешествия на юг, Элгар выменял этот чайник у коряков. Юноша гордился тем, что принес в дом ценную вещь, пусть даже всего одну по сравнению с множеством диковинок, которые собрал Умка.

— Не опасно оставлять дом без присмотра? — вспомнив про сокровища старого медведя, спросил Элгар.

— Ну, побережье мы осмотрели, если кто оттуда и появится, то наш валкаран он найдет позже, чем мы вернемся, — буркнул Умка. — Моряне заворачивают к югу, а оленеводы сюда не приходят, травы здесь нет, стада кормить нечем. Про славу выкошенного мором проклятого стойбища ты и сам знаешь…

— Отправляемся завтра утром?

Умка молча кивнул. Он закончил работать над своей деревяшкой, поднял ее над огнем и придирчиво оглядел. Получившееся изделие напоминало птичье крыло или плавник кита.

— Что это? — спросил Элгар.

— Встань, — попросил старик.

Юноша подчинился, поднялся, чуть пригнув голову, чтобы не касаться свода землянки. Умка приблизился, придирчиво оглядел Элгара и приложил изделие к его спине.

— Подходит, — пробурчал он. — Такие крылья мы делали во время войны с Якуниным. Они защитят тебя от стрел, пущенных сзади. Но ты старайся не показывать спину непобежденному врагу.

Элгар принял подарок. Полоски обработанного дерева еще предстояло скрепить ремнями, но он уже видел преимущества такой защиты. Конечно, в крыльях особо не побегаешь, но в бою лучникам и не нужно двигаться. У Элгара был кое-какой боевой опыт. Два года назад, во время своего первого большого путешествия, он успел дважды участвовать в стычках с коряками. Элгар помнил, какую радость доставлял ему вид пролитой крови, и сколько усилий стоило сдержаться и не попробовать ее на вкус. Юноша слышал о воинах, которые приходили в неистовство во время боя и творили зверства над плененными врагами, но он понимал, что его жажда — иной природы. Он оторвался от своих раздумий и посмотрел на старика. Умка улыбался своей редкой, скупой улыбкой.

— Конечно, правильнее было бы сделать тебе настоящий панцирь из моржа, с поножами, с воротником для шеи. Но ты такой худой, что в нем не повернешься.

— А ты? — спросил Элгар. — Хочешь, помогу смастерить для тебя крылья?

— Мне крылья без надобности, — ворчливо отозвался Умка.

— Но…

— Посмотри, — Умка вытянул руки. Его пальцы заметно дрожали. — Еще совсем немного, и старость свое возьмет. Не хочу, чтобы ты на лед меня повел…

— Я никогда этого не сделаю.

— Поведешь. — Уверенно сказал старый медведь. — Сейчас хороший год и еды хватит обоим, но всегда прокормить себя и немощного старика ты не сможешь. Нет для меня лучшей участи, чем погибнуть в бою.

Элгар не ответил. Умка заботился о воспитаннике и добывал для обоих еду, пока Элгар не научился ходить и охотиться самостоятельно. Юноша знал, что в суровые зимы, когда солнце надолго скрывалось, и побережье погружалось в долгую полярную ночь, сделанные летом запасы кончались быстро. Тогда Умка брал копье и шел в далекие стойбища, чтобы по праву сильнейшего воина присвоить чужую еду. Еще не научившись говорить, Элгар стал причиной чужой смерти…

— Почему тогда…

— Почему я не захотел сражаться с тем сопляком? — догадался Умка.

Юноша кивнул.

— Всему свое время. Я уже сказал: если бы мы перебили сыроедов, то ничего бы не добились. Оленеводам нужна броня и оружие, Омрыну нужна выгода от торговли, им безразличны наша жизнь и наши беды. Чавчу и моряне забыли, что они одного корня. Забыли, что они все луораветлан.

— Хочешь им напомнить?

— Хочу, — признался Умка, — я уже говорил, что старый стал и немощный. А они все на меня полагаются. «Умка убил Якунина!», «Умка силач, богатырь!». Нельзя вечно жить победами стариков.

— Мне кажется, молодой вождь инук тоже это понимает. Я бы с ним биться не стал. Ты не видел его, как могу видеть я…

Юноша замолк. Он терялся всякий раз, когда приходилось объяснять нечто, недоступное другим. В детстве, еще не понимая своих особых талантов, он без всякого стеснения рассказывал Умке о том, что говорят волны и шепчет ветер. Старик сначала смеялся, потом начал прислушиваться к ребенку. С осторожностью и уважением, которыми на севере окружают все, что стоит выше понимания простого человека.

— Расскажи мне, — попросил Умка.

— Этот вождь не просто силач или ловкий воин, — Элгар прищурился, вспоминая исходящую от незнакомца горячую волну. — Он как рыба… плывет в своем красном море. Человек не может быть источником такой силы.

— Я сразу смекнул, что вы с ним в чем-то похожи, — кивнул старик.

— А нам обязательно нужно воевать? — спросил Элгар. — Инук, конечно, оскорбили жителей Улык, но без твоей и Омрына поддержки никто не станет за них заступаться.

Умка присел и сдвинул чайник с огня, пригласил Элгара сесть рядом. Обычно они со стариком обменивались вечером не более чем десятком слов — болтливость среди настоящих людей считалась недостатком, но сегодня Умка был настроен на долгий, обстоятельный разговор. Он достал две белые керамические чашечки и заварил чай. Этот напиток в доме Умки пили только по особым случаям, потому что доставался он им нечасто.

— Когда я был молодым, — протянул старик, прихлебывая кипяток, — мы хватались за оружие по малейшему поводу. В нашем роду тогда было много людей, и все чувствовали свою силу. Войны разгорались из-за любой обиды…

Умка прищурился, мыслями переносясь в давно ушедшие времена.

— Воевали с сыроедами, воевали с коряками, воевали с юкагирами и якутами, со всеми, до кого могли дотянуться. А когда воевать было не с кем — дрались между собой: род против рода, семья против семьи, брат против брата, — Умка вздохнул. — У нас в те времена не было недостатка в железном оружии и доспехах. Так было, пока не пришел Якунин.

Старый медведь замолчал. Он никогда не рассказывал воспитаннику про большую войну. Элгар слышал несколько песен и сказаний об этих событиях: о том, как появились воинственные и безжалостные пришельцы с запада, о том, как великан-полководец Якунин привел их с собой во владения настоящих людей и как в двух крупнейших сражениях было разбито войско Якунина, и как погиб сам кровожадный душегуб. Умка редко вспоминал, что это он убил Якунина, но и не отрицал, когда ему приписывали этот подвиг.

— Мы победили, это верно, — продолжил Умка. — Но из десяти мужчин ушедших на ту войну не вернулось девять. Наш род захирел, женщины-луораветлан стали брать в мужья коряков, чего раньше никогда не было, сыроеды в любой момент могут пойти войной на Улык…

— Мир меняется, — прошептал Элгар.

Он, наконец, смог словами выразить то, что постоянно чувствовал. Умка внимательно посмотрел на юношу.

— Да… — после долгой паузы сказал он. — Меняется страшно. Во времена моего деда все решали копье и храбрость, а по тундре, не таясь, бродили кэле и людоеды. Мне довелось воевать с врагами, которые и убивают-то худо: пулями с большого расстояния. Кто знает, что застанешь ты?..

— Почему Омрын так настаивал на торговле? — Элгар задал давно интересовавший его вопрос. — Даже без опасности попасть в засаду это был немалый риск. Мог просто налететь шторм и потопить все лодки.

Бывалый бродяга нахмурил густые брови, тронутые сединой.

— Я догадался почему, — ответил Умка. — Готовится большой поход на коряков. Чавчу нужно оружие, а сами коряки с ними торговать не станут. Знают, что вооружат себе на погибель. Оленеводы никогда не умели сами плести брони и всегда полагались в этом на сыроедов, с которыми вели торговлю через кавралинов. За то и поплатились.

Коряками звалось племя кочевников, живущих по соседству с чавчу. Богатство коряков не раз становилось поводом для войны.

— Значит, война будет не только с инук?

Умка кивнул.

— Сыроеды — мелочь, — он махнул рукой. — По крайней мере, чавчу так думают. Они всегда были далеки от наших бед, всегда считали себя важнее… Это будет последняя война, которую я увижу. Не верю, что при моей жизни еще раз соберется большая толпа.

Он привычно ткнул Элгара кулаком в плечо. Прикосновение сильной руки было надежным, крепким. Худощавого юношу восхищала эта сила, как восхищает людей все недоступное им. Умка явно хотел поболтать еще немного, и Элгар решил воспользоваться такой возможностью.

— В последний раз много воинов собиралось на войну с Якуниным?

— Да… — старик задумался. — Столько людей я никогда не видел. Мы шли на врага с копьями и луками, а они били по нам из пушек и ружей. Конечно, многие испугались и убежали, но я остался, и самые сильные мужчины нашего рода…

— Ты ведь и до этого видел такое оружие? Когда путешествовал на запад?

Умка был одним из немногих луораветлан, которые держали у себя дома ружья. Элгар не знал, как старику достались эти ценные трофеи, но не раз видел их, держал в руках и даже стрелял из них. Порох, впрочем, достать на севере было невозможно, поэтому ружья лежали в тайнике с небольшим запасом пуль.

— Хочешь послушать про теплые края? — ухмыльнулся бывший странник. — Ну, слушай, хотя я тебе уже не раз рассказывал. Чем дальше на запад или на юг, тем короче зима, а весна и лето — теплее и дольше.

Умка помолчал. Тени плясали по его жесткому лицу.

— Деревья там выше и на них растут плоды, сочнее и вкуснее всего, что я когда-либо пробовал.

Элгар попытался представить себе лес, где ветви высоких деревьев скрывают небо и солнечный свет, будто полог огромной яранги. Земли, которые никогда не знали снега и льда, где вода в море теплее, чем кружка чая, и на берегу круглый год слышны китовые песни.

— Почему… — юноша запнулся. — Если все так прекрасно, как ты рассказываешь — почему мы живем здесь?..

— На юге люди умирают и убивают, так же, как мы. — Нахмурился старик. — Якунин — тот был из теплой, очень теплой страны. Все люди вышли из огня…

— Разве таньги не потомки собак, которых прогнали наши предки? — удивился Элгар.

Умка рассмеялся.

— Так рассказывают в сказках, а сказки сочиняют о том, чего боятся, чтобы победить страх. Нет, все люди — и мы, и таньги — все вышли из огня.

Он резко провел рукой над пляшущими языками пламени.

— Это так же верно, как то, что кэле — дети льда. Огонь породил людей, поэтому мы теплые и боимся холода. Холод породил кэле, поэтому они ледяные и боятся огня.

Рука старика, уже медленнее, проплыла над очагом. Его лицо исказилось, и Элгар понял, что Умка намеренно обжег свою ладонь. Он будто хотел показать, что чувствует, а значит живет…

— Но огонь тоже ранит нас, — выдохнул старик и прошептал. — Мы горим.

Умка вспомнил, какой казни подвергли труп Якунина, чтобы умертвить его неприкаянный дух. Его закрепили на жерди и вертели над огнем, пока от тела не осталась лишь груда черного пепла.

— Ты знаешь названия всех месяцев, — продолжил Умка. — Сейчас начинается месяц воды. В этом году название подходящее, но обычно в это же время вся вода еще стоит замерзшей. Следующий месяц и вовсе называется «месяц рождения листьев». Даже в самые теплые годы листья рождаются куда позже… Ты понимаешь почему так?

Элгар покачал головой. Он знал, что в словах старика кроется что-то важное, но суть долгого разговора ускользала от него. Любой ребенок знал, что в разных краях время течет по-разному. Чем дальше на север — тем короче становились дни и удлинялись ночи. Рассказывали, что на самой шапке мира и вовсе нет времен года, а есть только один длинный день и одна ночь. Там, где жили Элгар длинная ночь наступала всего на один зимний месяц, и в этом году уже миновала.

— Названия для разных лун придумали раньше, чем мы пришли на север. Когда-то мы тоже жили вдали от снегов. Мы, луораветлан, настоящие люди, — продолжил старик, — бежали от огня, который согревает юг. Потому что боялись сгореть. Вот так я думаю…

«Люди, дети огня, — подумал Элгар. — Кэле, дети льда. Только на вершине мира, они могут встретиться друг с другом».

Тем вечером они больше не говорили. На следующий день им предстояла долгая дорога, и мужчины рано легли спать.

***

Когда утром они выбрались из запорошенного снегом валкарана, небо расцвело зелеными сполохами. Для настоящего человека смотреть на небесные огни считалось дурным знаком. Луораветлан верили, что сияние — это громадный хищный червь, способный проглотить целиком стадо оленей.

Элгар вспомнил как впервые увидел небесное свечение, когда был еще совсем ребенком. Пляшущие полосы живого огня восхитили его и приковали к себе взгляд. Умка, увидев, что мальчик смотрит на небо, взял его за плечи и заставил повернуться спиной к огню. С тех пор, каждый раз, когда вспыхивало чудесное сияние, Элгар избегал смотреть на небо и чувствовал яркий свет за своей спиной.

Они подготовили нарты, Умка вернулся в валкаран и вынес оттуда тяжелый деревянный сундук. Элгар знал, что старик годами хранил его под оленьими шкурами и зимними одеялами.

— Подарки, — объяснил Умка и поставил сундук на землю. — Не годится нам являться на общий сбор без подношения. Ну-ка, подойди, хочу, чтобы ты кое-что увидел…

В сундуке лежали крепкие железные ножи, другая полезная утварь и несколько деревянных сосудов. Старик взял один из них и протянул воспитаннику. Элгар взвесил сосуд на ладони.

— Дурная вода, — пояснил Умка. — Таньги продают ее вместе с чаем и табаком. Если выпьешь много, то потеряешь голову. Если выпьешь еще — потеряешь душу.

Элгар недоуменно уставился на своего воспитателя, с опаской сжимая сосуд со страшным зельем.

— Открой и понюхай, — предложил старик.

Элгар послушно открыл бутылку. В нос ударил отвратительный, резкий, ни на что не похожий запах. Юноша пошатнулся и закашлялся. Умка улыбнулся и продолжил:

— Молодые дураки думают, что этот напиток дает мудрость шаманов, но на самом деле это яд, притом страшный. Я видел людей, пристрастившихся пить такое зелье. Жалкое зрелище. Они похожи на высушенную рыбу. Несчастные глупцы, с глазами, горящими, как звезды…

— Я не буду пить, — пообещал Элгар.

— Нет, уж, глоток сделай. — Приказал старый медведь. — Ты должен знать этот вкус, как и вкус любого яда.

Элгар осторожно поднес ко рту горлышко, стараясь не вдыхать отвратительные пары дурной воды, потом зажмурился и быстро отхлебнул. Глотку сразу обожгло жидким огнем, а немного позже в животе разлилось приятное тепло. Юноша фыркнул и вытер губы рукавом. Умка выхватил у него сосуд и, хорошо размахнувшись, ударил воспитанника по щеке.

— Ни капли больше. — Предупредил он.

Элгар затряс головой и кивнул.

— Кого ты хочешь таким ядом одарить? — спросил он.

— Я давно обнаружил, что дурная вода полезна во время торга или переговоров, — Умка лукаво улыбнулся. — Тот, кто слишком много выпьет, совершает странные поступки. Главное не перепоить ею человека, иначе на следующее утро он не вспомнит, что обещал и станет все отрицать. Запомни мои слова — это знание может тебе пригодиться.

Пока Умка крепил сундук с подарками на нартах, Элгар закрывал шкурами валкаран. Крыша землянки была настолько прочной, что могла выдержать глубокий слой снега, а дымоход и все щели были надежно заделаны дымлиной и шкурами, чтобы не пропускать сырость. Вернувшись из путешествия сложнее всего было найти валкаран на однообразном заснеженном побережье, но весна была близко, и к их возвращению снег мог уже растаять, к тому же, Умка и Элгар хорошо знали эти земли и все немногочисленные здешние приметы.

Когда приготовления были закончены, спутники заняли свои места на нартах, и Умка стегнул собак. Упряжка, заливаясь лаем, двинулась на запад.

***

К полудню следующего дня они прибыли в стойбище оленеводов, где проходил большой сбор. Временная стоянка съехавшихся гостей раскинулась вокруг селения под названием Вэлвыхты. Обычно это поселение насчитывало не больше семи яранг, в которых ютилось несколько бедных семей. Сейчас постоянные жилища коренных жителей были едва заметны в растянувшемся по тундре постоянно шевелящемся черном многопалом чудище. Эти яранги образовали центр временной стоянки, а вокруг них, постоянно прибывая, разбивали шатры пришедшие охотники и оленеводы.

Стойбище приходилось растягивать, чтобы собаки не загрызли ездовых оленей, чтобы разместить чавчу рядом с чавчу, морянина рядом с морянином, и кавралинов везде, где их ждала выгода. Все это шумело, кричало, стонало гортанным пением и собачьим лаем, и проедало за день больше, чем одна семья съедала за год.

Чавчу кочевали со всем своим имуществом, семьями и огромными стадами оленей. Сейчас животных не было видно — пастухи увели встревоженную и непредсказуемую массу подальше от жилья — но вытоптанная земля, разрытый снег и опустошенные моховища напоминали о близости стад.

Возле наскоро возведенных палаток и яранг громоздились сложенные друг на друга десятки нарт и саней. Новоприбывших встречал дружный лай. Собаки были всюду: дрались, играли, прогуливались вокруг костров, где их хозяева готовили еду.

По упряжкам и жилищам Элгар насчитал, что в лагере собралось не меньше сотни человек. Столько людей одновременно он прежде никогда не видел. Неподалеку от яранг, на участке очищенной от снега и выровненной земли группа мужчин играла в мяч. Сшитый из лоскутов кожи комок подскакивал в воздух под возбужденные возгласы игроков. На другом конце стоянки проводили воинские состязания. Лучники расстреливали тупыми стрелами человека, одетого в панцирь с крыльями. Тот ловко принимал и отражал ими летящие в голову стрелы. Элгар смотрел на него с восхищением. Не было недостатка и в желающих померяться силой на копьях. Гости, не принимающие участия в соревнованиях, собирались возле костров, чтобы поделиться новостями, некоторые танцевали, другие играли на варганах, извлекая из них протяжные и жалобные звуки.

Умка и Элгар спешились и, ведя собак, прошествовали сквозь шумное кольцо временных жилищ к главной яранге, установленной в центре поселения. Ее исполинский каркас, обтянутый упругими кожаными стенами, высотой превосходил взрослого человека. Павильон был наполовину врыт в землю, и по краям укреплен камнями. Из большого отверстия в крыше валил темный дым. Южан, живущих близ Анадырского острога, таким шатром было не удивить, но Элгар в жизни не видел ничего более величественного.

Пригнувшись и отбросив занавес в сторону, Умка вошел в исполинскую ярангу. Элгар, чуть помедлив, последовал за ним. Внутри было темно, душно и жарко, слышались приглушенные голоса. Судя по всему, старейшины уже собрались и держали совет о том, как им ответить на угрозу, исходящую от нового врага. Умка без колебаний скинул кухлянку, обнажив могучий торс, покрытый старыми шрамами. Следом в общую кучу полетела глухая камлейка Элгара.

Все присутствующие старейшины и уважаемые воины сдержанно приветствовали Умку и косо смотрели на его молодого спутника, но прогнать Элгара никто не решился. Он сел немного поодаль от огня, возле стены павильона, и внимательно следил за собранием.

Неловкое молчание, наступившее после прихода Умки, нарушил лидер оленеводов-чавчу — высокий, худощавый Арепу. Он был среднего возраста, с лицом, покрытым шрамами, морщинами и пятнами от перенесенных болезней.

— Что, Умка… — хрипло проговорил вождь, расправив худые, но при этом широкие плечи. — Погнали тебя сыроеды?

— Погнали, — старый медведь склонил голову.

Элгар искал в его голосе и взгляде следы сдерживаемой ярости, но находил только усталость.

— Омрын говорит, появился у них молодой предводитель. Злой и свирепый, как бешеная собака.

Низкорослый кавралин утвердительно кивнул.

— Я говорил с Оки и Анурятом, — проговорил Умка. — Они сказали, никто побить его не сможет. Верю им.

— Вот как… — протянул Арепу.

Некоторое время он задумчиво смотрел на огонь, но Элгар сразу почувствовал: решение было принято задолго до того, как они вошли в павильон.

— Сейчас воевать против них не можем, — отрезал оленевод. — Лед подтаял — на санях и нартах не проехать, лодки тоже до лета не пройдут, все море в льдинах. Мы уже решили…

Старый медведь громко, скрипуче расхохотался. Элгар вздрогнул. Он еще не слышал, чтобы его воспитатель так неприятно и зло смеялся.

— Послушай себя, Арепу, — утирая выступившие от смеха слезы, продолжил Умка. — Ты кого сейчас обмануть хочешь?

Предводитель оленеводов подобрался и недобро нахмурился.

— «Сейчас сражаться не можем», — Умка глумливо перекривил его слова. — Скажи, зачем ты тогда явился на большой сбор и своих людей привел? Не много ли чести, чтобы отказать в помощи одному старику?..

— Я не лгу! — возмущенно воскликнул вождь.

— Верно, не лжешь, — согласился старик. — Вы собираетесь воевать не против сыроедов…

В шатре повисла гнетущая тишина. Все взоры устремились на Омрына.

— Я ничего не говорил, — быстро сказал торговец. — Он сам догадался.

Умка кивнул.

— Только сыроедов бить сейчас надо! Их вождь знал, что напасть в ответ на них не сможем, оттого и храбрился. Знает, что сильнее всегда тот, кому нельзя отомстить. Если разнесется слух, что он нас пугнул — к лету еще сто человек к нему примкнут. Нового Якунина хотите?

Сидящие в яранге мужчины громко захохотали.

— Якунин! — насмешливо сказал Арепу. — Якунин в железе ходил, из большой пушки стрелял. Где уж ему до Якунина?!

— Верно, в железе ходил, — спокойно сказал Умка, глядя на развеселившихся мужчин. Своими грубыми, громадными пальцами он прикоснулся к висящему в ухе кольцу.

Смех и возгласы мужчин оборвались. Умка продолжил:

— Вот только убили его копьем и стрелами — и не спасли его железо или пушка. А храбрился он оттого, что по одному его слову сотня таньгу и тысяча коряков приходила!

— Все равно нельзя сравнивать, — запротестовал оленевод. — Рыргин, ты что скажешь?

Вождь селения Улык неприязненно посмотрел на Умку.

— Мы могли драться против инук, — быстро заговорил он. — Это Умка отказался биться с их вождем. Его трусость во всем виновата.

Старик не пошевелился, он вообще не смотрел в сторону Рыргина.

— Омрын, что ты скажешь? — продолжил расспросы Арепу.

— Меня с самого начала не слушали, — поджал губы коротышка. — Если бы все сделали, как я предлагал, обмана бы не случилось. Нужно было встречаться на нашем берегу, не нужно было полагаться на Умку. Я бы сам поговорил с инук, только не с их молодым вождем, а с рассудительными старейшинами…

— Они бы голову твою на палку насадили, — тихо сказал старый медведь.

— Может, и насадили бы, — кавралин не растерялся. — Но скорее бы меня убили, чем провели.

— Хватит себя хвалить, — прервал его Арепу. — Что скажешь про их вождя?

— Умка прав. Мальчишка храбрый и сильный, под его руку люди охотно пойдут. На Имегелине против нас вдвое больше их было, к лету втрое большее число соберут. Вы готовите поход на юг, это так. Только оружие где будете брать?

— Ты сказал, что договоришься с коряками, — напомнил чавчу.

— Договорюсь, — кивнул Омрын. — В этом году будет вам чем воевать. А в следующем? А через два года? Через десять?

Арепу крепко задумался. Как и большинство луораветлан он привык жить сегодняшним днем и не загадывать дольше, чем в кладовой оставалось запасов. Но перспектива оставить детям незавершенные войны и опасных врагов пугала. Арепу был слишком молод, чтобы участвовать в войне против Якунина и его сильно смущало это обстоятельство. Умку и других стариков навсегда запомнят как героев, защитивших свой народ от страшного врага. А как запомнят Арепу и его сверстников?..

— Что предлагаешь, Умка? — осторожно спросил помрачневший вождь.

— Пойдем на байдарах ночью, — ухмылка старого медведя была зловещей. — Утром нападем, вырежем, кого сможем — и сразу назад.

Оленеводы заворчали. Никто не желал посылать людей на гибель среди льдин. Приморские жители тоже остались недовольны решением Умки. Идти в поход нужно было на больших рыболовецких байдарах. Что делать, если те не вернутся? На чем выходить в море, чтобы забрасывать сети и охотиться на кита?

— Много людей нужно не будет, — уточнил Умка. — Три десятка, самое большее.

Еще несколько часов они спорили, ругались, обсуждали каждую мелочь. Дважды оленеводы порывались схватиться за ножи, но успокаивались, стоило им встретиться взглядом с Умкой. Многих, впрочем, останавливал не свирепый голос и тяжелый взгляд старика, а вид спокойно застывшего в углу полога Элгара. Воспитанник медведя не проронил за время спора ни слова, лишь отблески пламени плясали на худощавом, мускулистом теле, будто выточенном из моржовой кости.

***

...Когда обсуждение подошло к концу и участники переговоров покинули большую ярангу — уже стемнело. Элгар вдохнул свежий, морозный ночной воздух и посмотрел вверх. Небесный огонь отгорел, и вновь лишь россыпь звезд и серебряный диск луны освещали укрытую блестящим снегом тундру. Белая смерзшаяся корка хрустела под ногами.

Собаки, оставшиеся ждать в лагере, радостно встретили своих хозяев. Элгар присел и потрепал по голове вожака упряжки. Бурый кобель покорно подставил голову и несколько раз осторожно лизнул ладонь юноши. Элгар всегда ладил с животными. Куда лучше, чем с людьми…

— Не гладь собаку, она от этого тупеет, — буркнул Умка. Как и большинство луораветлан, он избегал лишних привязанностей. Часто бывало, что собаки становились едой для своих хозяев, нередко и наоборот — озверевшая свора могла запросто растерзать человека…

Умка потянулся и глубоко, с наслаждением вздохнул. Его медная, чуть вспотевшая кожа блестела в лунном свете. Старик остался доволен переговорами, и не скрывал этого. Элгар почувствовал уколы холодных снежинок на своей голой спине и начал натягивать камлейку.

— Не торопись одеваться, — пробурчал Умка. — Намечается большое дело… обычай велит просить совета у шамана.

— Шамана? — переспросил Элгар.

Он много слышал про шаманов, посредников между миром духов и миром людей. Никогда в жизни юноше не приходилось разговаривать с человеком, который сумел подчинить себе кэле. Элгар не раз ловил себя на мысли, что истории о шаманах сильнее всего притягивают его внимание, в их силе он видел отражение собственных спящих возможностей. Шаманы одновременно отпугивали, потому что у всего на севере была своя цена. Умение понимать язык моржей и птиц давалось Элгару не просто так, взамен он был отмечен внутренней пустотой и неутолимой жаждой. Умка догадывался, какие чувства испытывает найденыш и никогда раньше не заводил первым разговор о шаманах.

— Я слышал, что сюда приехал шаман из Улык, — продолжил Умка. — Он меня знает, даст совет без долгих уговоров.

— Когда твой родственник Комо мне рассказывал про заклинателя моржей, ты его прервал и сказал, что это враки, — напомнил Элгар. — Я с тех пор думал, что ты шаманам не веришь.

— Я и не верю, — хмыкнул старик. — Только никому не говори. Даже сейчас есть немало людей, которые меня безумцем назовут. Не верю, что шаман может моржам приказывать или по небу летать. Но советы они мудрые дают, это я давно понял…

Шаманом, про которого говорил Умка, был старый Иный, люди отзывались о нем с благоговейным страхом, когда рассказывали, как найти его жилище. Несмотря на возраст, Иный вместе с другими морянами из Улык тоже совершил путешествие, чтобы попасть на большой сбор. Он знал, что без его советов тут не обойтись.

Шаман жил в яранге из белых шкур, стоящей поодаль от стойбища. Снег сильно присыпал ее, и над белым сугробом теперь торчал только пучок острых жердей. По традиции устье яранги должно было быть обращено к востоку, но белая яранга шамана была повернута к западу. Ее хозяин всеми возможными способами показывал, что на него не распространяются законы, по которым живут простые люди. Умка разгреб снег и отыскал вход.

Внутри яранги стоял неприятный, гнилостный запах. Покров был такой низкий, что приходилось сильно горбиться и передвигаться почти на четвереньках. В пологе было холодно, потому, что огонь в очаге не был разведен. Вместо него помещение освещал трепещущий огонек жирника. И без того крохотное помещение было завалено самым разным хламом: одеждой, костяными украшениями, железной утварью. Элгар понял, что это подарки и подношения, которые Иный уже успел получить за время пребывания в стойбище.

Шаман нашелся посреди этого беспорядка, маленький, еще ниже Омрына. Сморщенный, с лицом крохотным, как у ребенка, он был похож на сушеную рыбу. Он был столь небольшого роста, что даже внутри тесной яранги сидел на треножнике из оленьих рогов, свесив с него короткие тонкие ноги, покрытые черными пятнами.

— Молодой медведь пришел на встречу к старому седому волку, — голос шамана был хриплым и тихим.

— Моя молодость давно прошла, — Умка уселся напротив шамана. — Мы пришли за советом.

— За советом? — протянул ветхий старик. — Раньше тебе не нужны были советы. Умка-бродяга, Умка-всезнайка. Ты все видел, все слышал, всему был свидетелем. Как поживает твой отец, молодой медведь?

Лицо Умки напряглось, он стиснул свои огромные кулаки и с видимым усилием спокойно ответил.

— Моего отца убили таньги, ты это знаешь, Иный.

— Знаю, — подтвердил шаман. — Кого ты привел ко мне? Покажи.

Элгар придвинулся к огню. Иный прищурился, пристально разглядывая юношу. Внезапно его глаза расширились, он издал протяжный стон и дрожащей рукой придвинул к себе светильник.

— Что ты привел? Что ты пустил сюда, глупец?! — хрип шамана превратился в визг. — Убери, убери это от меня!

— Успокойся, Иный! — прикрикнул на него Умка. — Парень тебя не обидит.

Старичок съежился, натянул на себя просторную одежду до самого носа, округлившиеся от страха глаза блестели в полумраке. Элгар сидел неподвижно и никак не отреагировал на чудное поведение шамана. Он не знал, что именно в его облике так испугало этого удивительно старого человека. Спустя несколько минут Иный успокоился, голова старичка перестала дрожать.

— Дал себя провести, молодой медведь? Я всегда говорил, что умрешь ты страшно…

— Мы собираемся в поход против сыроедов, — прервал Умка. — Вот, возьми.

Он положил рядом со светильником деревянный сосуд. Глаза шамана алчно заблестели, сухопарая рука, похожая на птичью лапу, тотчас метнулась к подарку.

— Отправляетесь за море? Тяжелые вопросы ты задаешь, молодой медведь. Мои кэле не бывают за морем, не могу я видеть, что там делается. Нужно подняться выше, нужно стать сильнее…

Старичок снял висящий на крюке бубен. Большой инструмент был размером почти со своего хозяина.

— Дунь в бубен, — попросил шаман.

Умка потянулся к инструменту и шумно выдохнул, Элгар хотел последовать его примеру, но шаман резко убрал бубен.

— Пусть парень тоже дунет, — возмутился Умка. — Для нас обоих камлаешь.

— Не дам, — уперся Иный. — Кэля рассердится, накажет меня.

— Трус, — фыркнул Умка. — Люди говорят, ты подвластных тебе духов держишь в строгости, заставляешь выполнять любые прихоти. А сам? Бубен запачкать испугался!

Иный заволновался, уязвленный словами Умки. Как и все шаманы, он больше всего боялся того, что люди усомнятся в его силе.

— Пусть дунет, — после недолгой внутренней борьбы разрешил шаман. — Ты тоже снова дунь после него!

После того, как дыхание Элгара коснулось бубна, старый шаман привстал, дрожащими руками оторвал кусочек гриба от висящей под сводом яранги связки. После чего он удобно устроился на своем треножнике, закутавшись в теплые шкуры. Закрыв глаза, он положил белый ломтик гриба в рот. Медленно разжевывая гриб, шаман начал ритмично раскачиваться и мычать, подражая моржовому пению.

Огонь жировой лампы заметался, хотя в полог не проникал даже малейший ветерок. Смоляно-черные тени закружили по стенам, падая на лицо Иныя, искаженное страшной гримасой. Внутренним взором Элгар видел, как стягиваются вокруг тощей фигуры старца неясные, непонятные силы, присутствие которых было подобно давлению темной толщи ледяной воды, сомкнувшейся над безрассудным ныряльщиком. Пение шамана достигло высшей точки. Он закричал, выплевывая остатки дурманного гриба, вскочил и вскинул над головой звякнувший бубен. Казалось, старичок вдвое прибавил в росте. Элгар немного отодвинулся от упавших рядом белых кусочков, на которых застывала слюна шамана.

Иный закончил петь, выронил бубен и опустился на колени, беспомощно приоткрыв рот. Он начал раскачиваться, в тусклом свете только блестели закатившиеся глаза с проступившими капиллярами. Протяжный вой шамана перешел в тяжелое дыхание, он шумно втягивал воздух сквозь редкие зубы. Неожиданно к вою прибавились новые голоса. Они исходили не из уст шамана, а звучали из разных концов полога, как будто сидящих мужчин обступил незримый хор. Это были голоса кэле — протяжные, глухие, нечеловеческие.

— Пришли убить белого волка?! — сказал один из голосов.

— Снежный лис и молодой медведь пришли, чтобы убить волка-гиганта! — подхватил другой голос. — Никогда еще земля инук не рождала такой силы и отваги!