Торчать на работе в воскресенье мало радости. Выкрашенные в коричневую краску стены с уныло-аккуратным бордюром сжимают и без того небольшую комнату; сейф своими вдавленными в пол колесиками подчеркивает тяжеловесную неизменность твоей сегодняшней судьбы, и пишущая машинка, на которой со сверхзвуковой скоростью (сперва буква прилипает к бумаге, а уж затем раздается характерное «чвок») шлепаешь ориентировку, хандрит по-воскресному, то и дело кривя строку.

Дома я лежал бы еще в постели с книжкой или журналом, а может быть, Муш-Мушта, сидя верхом на мне, плел бы какую-нибудь чепуху. Я попросил бы его принести мне пепельницу и сигарету, а он потребовал бы взамен рассказать сказку, и мы начали бы препираться, потому что сказки мне давным-давно надоели, и в конце концов сошлись бы на чем-нибудь другом.

А теперь вот сижу в кабинете и слышу гулкий стук нард из комнаты отдыха дежурной части. Это Кямиль, дружинник с химкомбината, сражается с кем-то из подменных. Кямиля я сегодня еще не видел, но уверен, что играет именно он: у него, как у радиста, отстукивающего морзянку, свой неповторимый почерк.

Еще полбеды, когда вызывают внезапно. Если хотите, вызовы в неурочное время пробуждают самоуважение: что-то произошло, и понадобился именно ты. Но сегодня меня не вызывали, и думать о самоуважении смешно: пять нераскрытых краж за две недели. Похожие, как близнецы, они посыпались одна за другой. Все днем, все из квартир, и все на моей территории. Самое обидное, что «моей» она стала только потому, что Эдик Агабалян, тоже инспектор уголовного розыска и мой сосед по кабинету, отправился повышать квалификацию. Впрочем, какое это теперь имеет значение? Кражи нужно раскрыть.

Наш новый начальник горотдела произвел выкладку по придуманной им шкале признаков, и получилось, что взбаламутил молодой город приезжий гастролер. Положим, и мы об этом догадывались, потому что перетрясли уже все свои архивы, «старых знакомых» потревожили, навели справки в Баку — все без толку. Гастролеров ловить всегда труднее: они не обрастают связями, их мало кто знает, они неожиданно появляются и стараются вовремя смыться.

Вот и этот, может быть, сейчас, когда я выстукиваю эту «сверхзвуковую» ориентировку, катит себе куда-нибудь в Крым или Среднюю Азию. Повиснут на нас камнем нераскрытые кражи, и будут спрягать и склонять горотдел, пока «гость» не попадется в другом месте.

«Начальник отдела внутренних дел Каспийского городского исполкома Советов депутатов трудящихся подполковник милиции Шахинов» — заканчиваю я ориентировку и не испытываю неприязни, какую испытывал раньше, проставляя другую подпись. Дремучий был товарищ. Из тех, кто привык работать не умом, а глоткой. Что касается нетипичных отличий, то наш прежний начальник в глубине души сознавал, что современные органы внутренних дел в нем не нуждаются, и пребывал в постоянном страхе перед уходом на пенсию. Так оно и случилось: его вежливо, но твердо отправили на отдых. А ведь по возрасту он мог бы еще служить и служить. Устарел. Сложное это понятие. Не связано оно с возрастом.

Шаги в коридоре. Я не Холмс, но это идет товарищ Кунгаров, начальник отделения уголовного розыска, капитан милиции, мой непосредственный шеф, а попросту Рат.

— Приветствую! — появляясь, он закрывает высоченный дверной проем на две трети.

— С добрым утром. Как спалось?

Скоро полдень, а мы собирались приехать к девяти.

— Мои сто в полном порядке.

Это он о килограммах. Их у него действительно сто с гаком, и на отрезке в метр восемьдесят шесть они размещены в строгой пропорции и нигде не выпирают.

— А подкалываешь ты меня зря. Я вез сюда Абилова. Натощак по телефону обрадовал: приспичило оказать нам практическую помощь. Мы бы раньше приехали, но он еще к себе заезжал.

— А что ему в министерстве?

— Начальству показаться. Иначе какой толк работать по выходным? Сейчас я его прямо к Шахинову сплавил. То-то, думаю, обрадуется.

Рат скользнул взглядом по ориентировке и тут же спохватился.

— А как насчет справки?

— Уже отдал. Посмотри копию.

Справку о проделанной нами работе по злополучным кражам он прочитал внимательно.

— Ну, пошли. Шахинов ее, конечно, проанализировал и теперь наверняка чертит какую-нибудь схему.

Вот уж тут Рат иронизирует зря. Шахинов действительно любит вычерчивать всевозможные графики и схемы, и поначалу его пристрастие вызывало улыбки. Первыми перестали улыбаться участковые инспекторы. На большом листе ватмана выстроились столбики, по два над каждой фамилией: цветной отражал предотвращенные участковым преступления, черный, в том же масштабе, — совершенные на участке. Оказалось, что обратная зависимость между предупреждением и уровнем преступности — правило без исключений. Я наблюдал, как некоторые участковые ежились от этой графической наглядности. Потом аналогичные уроки получили и мы, и ребята из ОБХСС, и службисты. Так что улыбки быстро потускнели.

В кабинете у Шахинова сидел Абилов, пил чай и читал «Неделю».

— А где начальник? — удивился Рат.

— Сказал, что будет через полчаса.

Я выглянул в окно и сообщил, что машина здесь. Тогда Рат хлопнул себя по лбу, расхохотался и, бросив: «Я сейчас», тоже исчез. Собственно, и я уже догадался, в чем дело. Абилов мешал Шахинову работать, но попросить его уйти было невозможно. Шахинов вручил ему термос и газету, а сам перешел в один из свободных кабинетов.

Однако Абилов чувствовал себя обязанным приступить наконец к оказанию практической помощи. Поэтому он без промедления вцепился в мою ориентировку. Попутно сообщил, что преступления, в том числе и кражи, необходимо раскрывать по горячим следам.

— Да, конечно, — согласился я, — только у нас и холодных-то не было.

И правда, вор действовал не по правилам: не оставлял отпечатков, крупных вещей, даже носильных, не трогал, их ведь еще вынести надо.

Абилов стал объяснять, что следы остаются всегда и надо только уметь их обнаружить. В чем конкретно должно было выражаться наше умение в данном случае, он почему-то не сказал.

Я смотрел на него и думал: «Не человек, а сплошной вопросительный знак». Почему он работает в МВД, а не в аптекоуправлении или институте по изучению метеоритной опасности, например? Почему в уголовном розыске, а не в Госпожнадзоре? Почему, наконец, он оказывает помощь на местах именно в раскрытии краж, а не убийств или грабежей? Скорее всего он и сам не знает. Зато глубоко убежден, что сумеет «обеспечить» порученный ему участок работы в любой известной человечеству области.

Вошел Шахинов, следом Рат с линейкой и набором карандашей.

— Здесь многое, — Шахинов приподнял, словно взвешивая, нашу справку, — но, оказывается, не все. Мы старались получить данные о самом преступнике, искали только его. Эта прямолинейность и завела нас в тупик. Гораздо меньше мы интересовались теми, кто приютил преступника и снабдил информацией.

— Да, объекты грабежа он выбирал без промаха, — согласился Рат.

— Взгляните-ка, — из груды бумаг Шахинов извлекает обязательный чертеж, — вот район массовой застройки. Дома, где совершены кражи, помечены. А теперь…

Мы с Кунгаровым заранее улыбаемся в ожидании знакомой фразы.

— …Подумаем графически, — продолжает Шахинов.

Любо смотреть, когда он работает линейкой и карандашом, в нем наверняка пропал конструктор. Линии, соединяющие дома с «крестами», образовали пятиугольник.

— Естественно предположить, что информатор живет в одном из соседних домов, но я внимательно изучил рапорты участковых, ваши данные, беседовал с председателями домовых комитетов — заподозрить кого-либо из жильцов в связях с преступником нет оснований. К тому же диапазон сведений для любого лица, проживающего в одном из домов, уж слишком велик. В то же время очевидно, что вор избегал краж за пределами строго ограниченного участка, идя на гораздо больший риск задержания. По-видимому, риск компенсировался осведомленностью.

— А вот у оперативников ее не было, — вставляет Абилов.

Шахинов косится на него, сам он никогда никого не перебивает.

— Значит, источник информации находится где-то внутри жилого массива, — Шахинов указывает карандашом на квадратик общежития химкомбината.

Рат возражает:

— Общежитие я проверял, посторонних там не было.

— Я имею в виду информатора. Ночевать вор мог и в другом месте.

— Да, да, — решительно вмешивается Абилов, — соучастник проживает там, несомненно. Следовало с самого начала обратить на общежитие серьезное внимание. В февральской директиве об усилении профилактической работы как раз упоминаются общежития.

Шахинов терпеливо слушает, потом говорит:

— Соучастник в общежитии скорее всего не проживает, он там работает: уборщицы, кочегары, слесари. Некоторые из них наверняка работают по совместительству. Тщательно и быстро надо изучить обслуживающий персонал. Кстати, очень может быть, что гастролер скрывается в доме своего информатора.

Мы поднимаемся.

— Еще одно: очередная кража, если она произойдет… В общем, возьмите под оперативное наблюдение вот эти дома, — он подчеркивает три квадратика на самой длинной стороне пятиугольника. — А теперь, извините, у меня прием граждан.

В кабинетике Рата Абилов уселся основательно и тут же взялся за копию нашей справки. В работоспособности ему не откажешь, не любит сидеть сложа руки.

— Не будем мешать, пойдем к тебе, — предложил Рат.

Мой стул заскрипел под его тяжестью.

— Доконал меня Шахинов своими иллюстрированными умозаключениями.

— Он предложил много дельного, — сказал я.

— Ничего нового, просто кое-что мы действительно не успели.

— Темир-бек, вам он тоже преподавал, однажды взял со стола чернильницу и спросил: «Что вы можете сказать об этом предмете?» «Стеклянный»… «хрупкий»… «с откидной крышкой»… «янтарного цвета»… «квадратный снаружи — круглый внутри»… «на стекле узоры»… Чего мы только не выкрикивали, а он все требовал: «Еще, еще…», пока не выдохлись окончательно. А потом одна из девчонок выпалила: «Это чернильница!» — «…И в ней отсутствуют чернила», — добавил он. А ты говоришь: ничего нового.

— И тебя на рассуждения потянуло? — усмехнулся Рат. — А мне выслушивать всех на пустой желудок!

Шуткой он пытается скрыть раздражение. Что ни говори, а Шахинов ткнул нас в общежитие, как котят носом в блюдце.

— Эдик тоже хорош, — продолжал Рат, — нашел время учиться; у него-то наверняка знакомые среди персонала общежития имеются. И этот еще сидит, строчит на нашу голову.

— А чем это Абилов сейчас занят? — спрашиваю я.

— Справку по нашей справке пишет. Потом у себя в министерстве приладит шапку и доложит руководству.

— Какую еще шапку?

— Первую страницу, где обо всем и ни о чем. У него в сейфе лежит специальная папка с архивными документами по всевозможным вопросам, покопается в ней с полчаса, найдет что-нибудь подходящее, кое-что выкинет, кое-что добавит — и готово. Папка давно пожелтела, но хранит ее Абилов, как…

— Гоголевский игрок свою чудесную колоду.

— Это уж тебе виднее, — усмехнулся Рат. — Только мы за Нераскрытые кражи можем и в приказ попасть. Что бы Комарову приехать, тот бы действительно помог.

При упоминании о Стасике Комарове, тоже сотруднике министерства, в моем воображении сразу возникла худая, по-юношески угловатая фигура и лицо, словно по ошибке взятое из другого комплекта; ироничный, чуть жестковатый взгляд и неожиданно располагающая улыбка на тонких, твердо очерченных губах. Мне даже показалось, что я услышал знакомый, глуховатый голос: «Что, ребята, добрался и до вас гастролер? Дышите носом, поймаем». Стасик тоже прежде всего взялся бы за документы — «ноги в руки» — не его принцип, — но взялся бы совершенно иначе. Только вот как? В данном случае я и сам не знаю.

Испортив сигарету (Рат не затягивается, а только пыхтит), он предлагает:

— Перекур закончен. Во-первых, обедаем, во-вторых, топаем в общежитие и так далее, сообразуясь с обстановкой.

Абилов решил присоединиться к нам. Он уже надевал фуражку, и мы нетерпеливо топтались в дверях, когда из дежурной части выскочил Кямиль и крикнул:

— Сигнал на пульте!

Дежурный загипнотизирован вспыхнувшей лампочкой, а мы косимся на телефон. В течение трех минут хозяева квартиры должны позвонить сюда и назвать шифр. Если не позвонят, значит…

Не позвонили. Но Рат сказал:

— Подождем еще.

Это понятно: уж очень не хотелось обмануться, ведь сигнал тревоги все из того же района. Неужели он?

Молчим, словно боясь спугнуть светящуюся точку. Под ней табличка: «ул. Нефтепереработчиков, 12, блок 1, кв. 8, этаж 4, Рзакулиев М. Р.».

— Все. Поехали!

Рат в три шага проскакивает коридор, Кямиль, Абилов и я бежим следом. На улице Рат взглядом пересчитывает нас и, минуя «Волгу», бросается к «хулиганке». Так мы называем «газик» с крытым кузовом и синей полосой по бокам. В этой машине «покаталось» все городское хулиганье.

В кузове здорово трясет, но, не будь Абилова, Рат из солидарности все равно не сел бы в кабину. Теперь, когда остальное зависит уже не от нас, он начинает с голодухи дразнить Кямиля.

— Кольцо есть, невеста есть, когда свадьба будет?

— Невеста есть, квартиры нету. Новый год квартира дают, свадьба будет.

— Не дадут, — отрезает Рат.

— Зачем не дадут? Зачем не дадут? — кипятится Кямиль. — Лодырь нет, прогульщик нет, пьяница нет, жениться решил, зачем не дадут?

— Вчера подполковник с вашим месткомом разговаривал по телефону, очень тебя хвалил: какой ты отличный дружинник, как нам помогаешь, преступников ловишь…

— Молодец подполковник, правильна хвалил.

— Как после работы сразу в горотдел идешь, у нас вторую смену работаешь…

— Правильна, правильна…

— У нас чай пьешь, у нас в нарды играешь, у нас ночевать остаешься…

Кямиль чувствует какой-то подвох и перестает поддакивать, но уже поздно, и Рат наносит заключительный удар:

— Тогда местком сказал: зачем ему квартира, пускай у вас и живет.

Кямиль всего три года как переехал работать в город, а уже передовик производства на комбинате и опытный дружинник. В горотделе к нему относятся как к штатному работнику, а Рат и вовсе по-братски. Кямиль это знает и сейчас, когда смех утих, беззлобно говорит:

— Ай, Кунгаров, такой большой вырос, а шутишь как ребенок.

Одна за другой остаются позади улицы нашего города-спутника, размером напоминающего любой из микрорайонов Баку, но в отличие от них имеющего свое собственное лицо. Здесь нет концентрированного нагромождения камня и бетона, здесь старые приземистые домики с уютными палисадниками стоят вперемежку с новыми, устремленными ввысь зданиями; здесь словно мудрая старость гордится своими рослыми внуками, но и строго приглядывает за ними, одергивая слишком резвых. Старый городок дал не только название новому — комсомольскому, Каспийск отдал ему свое прошлое. Поэтому здесь не безликий жилой массив, а город, имеющий свое лицо.

Вот только ветров здесь своих нет. Ветры здесь бакинские. Сейчас моряна, в воздухе озон, соль, в общем, запах моря. Я люблю этот ласковый ветер, дующий словно из детства.

Машина плавно тормозит. Двор безлюден. До первого подъезда от ворот рукой подать. На лестничных площадках ни души, значит, вора никто не страхует. Впрочем, вор ли это? Хозяин забыл позвонить и сейчас обалдело уставится на нас и милицейскую форму Абилова. Да и вообще охрана квартир техническими средствами сигнализации в Каспийске в зачаточном состоянии. Ее пробил Шахинов, пятьдесят квартир на город.

Последние ступеньки — и прямо перед нами дверь с «М. Р. Рзакулиев» на аккуратной дощечке. Но Рат звонит направо, в «бесфамильную», а нам делает знак оставаться на месте. Потом подзывает Абилова, тот позирует перед глазком, и дверь открывается. Я успеваю заметить только удивленное старушечье лицо, потому что Рат и Абилов тут же скрываются в квартире.

Возвращается только Рат и шепотом говорит:

— Хозяева со вчерашнего дня в Баку. Старушка ничего подозрительного не слыхала. Кямиль, действуй!

Сует ему бумажку с карандашом, а мы прижимаемся к простенку между дверьми.

Кямиль несколько раз подряд вдавливает кнопку звонка Рзакулиевых. Потом, не дожидаясь ответа, дергает дверь. Она подается внутрь и наталкивается на цепочку. Кямиль приникает к щели, громко зовет:

— Хозяин, получай телеграмма!

Со щита на стене прямо в ухо жужжат счетчики.

Наконец шаги и стук сброшенной цепочки. Все дальнейшее происходит в ускоренном темпе, как в кинокадрах немого кино.

Лысоватый мужчина пятится в глубь квартиры, на лице страх и удивление. Раскрыты шкафы, разбросаны вещи. В комнате на столе брошены друг на друга отрезы, горка блестящего металла: ложки и вилки, пара колец, золотая цепочка без часов, еще что-то из позолоченного серебра.

— Уже собрал? — беззлобно спрашивает Рат.

Старуха соседка всплескивает руками, прицеливается в мужчину колючим взглядом поверх очков, бормочет:

— Паразит.

Тот по-прежнему в изумлении. Еще бы, всего минут двадцать назад он бесшумно поднялся по лестнице, неуверенно позвонил сюда, в пустую квартиру, прислушался и под мерное жужжание электросчетчиков отжал дверь. Никто ничего не видел, никто ничего не слышал. И вдруг милиция.

«Надо будет обязательно использовать его недоумение, — мелькает мысль, — потом, когда дело дойдет до соучастника».

Рядом с отобранными вещами порядком потертый коричневый портфель. Он широко распахнут, будто приготовился проглотить все лежащее на столе. Рат извлекает из него короткий ломик, связку отмычек и тонкие резиновые перчатки, в которых женщины красят волосы хной.

— Па-ра-зит! — на этот раз внятно произносит старуха.

— Хватит ругаться, мамаша, — просит Рат, — вы лучше смотрите и запоминайте.

— Портфель твой? — обращается он к «паразиту».

— Мой.

Шок кончился, удивление сменилось безразличием. Вор, видно, с основательным стажем, и вся предстоящая процедура уже не вызывает у него особых эмоций.

Рат обыскивает преступника. В карманах замусоленная трешка, штук пять картонных удостоверений и чистый, заглаженный конвертиком носовой платок. Зато из двух брючных «пистончиков» («По спецзаказу шил», — смеется Рат) он извлекает измятые денежные купюры самого разного достоинства и облигации трехпроцентного займа.

— Ишь нахватал, бесстыдник, — не удерживается старуха, — а вам, — она обращается преимущественно к Абилову, потому что он в форме, — честные люди спасибо скажут!

Рат садится за протокол задержания, а я иду осматривать дверь. Придется описывать место происшествия, но сегодня, когда виновник рядом, факт нового преступления меня не угнетает.

Между тем Абилову всерьез понравилось «представлять и олицетворять». Он завел со старушкой оживленную беседу. Я занялся поврежденными замками, когда же опять прислушался, Абилов с увлечением объяснял, каким образом нам удалось задержать преступника, и настоятельно рекомендовал старушке полезный опыт Рзакулиевых. Я хотел было остановить Абилова: ведь его же слышит и вор, но тут же понял: поздно. Теперь преступник знает, что его задержали случайно, и мы не располагаем сведениями ни о нем, ни о возможном соучастнике. Черт бы побрал Абилова, вот уж действительно «помог». Хотя и винить его особенно нельзя: в данном случае он добросовестно выполнял указание о проведении среди населения широкой разъяснительной работы о желательности оборудования квартир охранной сигнализацией. Указание совершенно правильное, но, к сожалению, невозможно составить исчерпывающий перечень случаев, на которые приказы и указания не распространяются.

— Ну, родной, сообщай свои фамилии, только сразу договоримся, не фантазировать, все равно проверим. Да ты садись!.. — обращается к задержанному Кунгаров.

Настроение у Рата майское, даже про еду забыл.

— А чего ж скрывать, раз попался? Все равно пятерку дадут.

— Пять годов?! — Старушка опять всплескивает руками, но теперь от жалости.

— Да вы, мамаша, не волнуйтесь, ему не впервые пятерку получать, небось давно в «отличниках» ходит.

Засмеялись все, даже «отличник», только старушечье лицо по-прежнему выражало сострадание.

— …Хайдулин, Варнадзе, Сигизбаев, Овчиян, Лезгишвили, — перечислял он свои фамилии.

— Настоящая, как и возраст? — спросил Рат.

— Когда-то была Ризаев, а настоящая или нет, аллах его знает… Не у кого было спрашивать.

Женщина совсем оттаяла.

— Горемыка, горемыка, без роду, сирота…

— Тридцать семь под праздники стукнуло. Судимостей три, все за кражи, — продолжал Ризаев.

— Государственные были?

— Зачем мне больше пяти получать?

— Слесарь-железнодорожник, моторист речного флота, наладчик из мастерских виноградарского совхоза… — Это Абилов просматривает картонные удостоверения, и тут Кямиль, солидно молчавший до сих пор, вскакивает со стула:

— Вай, какой лодырь! Умел столько работа, пошел воровать. Вай, какой дурак!

— И все-то это чужое, — с каким-то скорбным упреком говорит старуха, — сам-то что умеешь в свои тридцать семь?

«А выглядит он гораздо старше, лет десять лишних по тюрьмам набрал, — опять отвлекаюсь я от протокола. — И что за чепуха все эти ложки, серьги да отрезы в сравнении с украденным у самого себя?»

— Сколько краж вы совершили в Каспийске? — спросил я.

— Не считал, гражданин следователь.

— Я не следователь, а считать все равно придется.

Ризаев задумался, потом, ухмыльнувшись, сказал:

— Сколько есть — все мои. Я всегда признаюсь. Зачем зря время отнимать, вам других ловить надо…

— Ну, ну, — обрывает его Рат, — видели мы таких сознательных.

Поскольку хозяева отсутствуют, нам самим нужно вызвать слесаря для починки поврежденных замков.

— Кто испортил, тот пусть и чинит, — шутя предлагаю я, но Ризаев принимает это всерьез. За несколько минут без каких бы то ни было инструментов он приводит замки в порядок.

— И зачем только эти руки тебе достались?

Неподдельная горечь в словах старушки на несколько секунд меняет выражение ризаевского лица. Бог знает, из какого душевного запасника вырывается наружу искреннее смущение.

Дверь опечатана, и можно уезжать. До машины мы с Кямилем ведем Ризаева под руки как барышню.

Во дворе горотдела полным-полно. Ребята из милицейского дивизиона рассаживаются по мотоциклам. Только что закончен развод, значит, уже шестой час.

— Ну, спасибо, Михеев, поймал, — говорит Рат дежурному.

Тот с недоверием разглядывает Ризаева: с непривычки трудно осознать взаимосвязь между вспыхнувшей лампочкой и дядей, стоящим у барьера.

Кунгаров с Абиловым идут к Шахинову, а мы с Кямилем, пока дежурный оформляет задержанного в камеру предварительного заключения, садимся за нарды. В конце концов, сегодня выходной!

Нарды, конечно, не шахматы, где все зависит от тебя самого но хорошее настроение примиряет меня со взбалмошными костями. Кямиль целиком отдается игре, а я механически переставляю шашки из лунки в лунку и думаю совсем о другом. О наших милицейских радостях. Ведь со стороны может показаться: упрятали человека за решетку и счастливы. А истина в том, что никогда нельзя сказать наоборот: счастливы оттого, что упрятали за решетку. И это не софистика, потому что так оно и есть на самом деле.

— Что Шахинов? — спрашиваю у Рата, еле поспевая за ним. Он так несется в столовую, что Абилов с Кямилем отстали на добрый десяток шагов.

— Принял как должное. Будто после его сегодняшних выкладок Ризаеву ничего другого не оставалось, как влезть в эту квартиру и ждать нас.

— А ты обратил внимание, в каком доме находится эта квартира?

— В пятиэтажном, а что?

— В одном из трех, указанных Шахиновым на чертеже.

— Миром правит случай, а…

— Тобой желудок, — с удовольствием закончил я.

Рабочий день начинается с селектора. Еще недавно в радиусе его действия находились только райотделы Баку, а теперь и мы приобщились. Правда, качество связи пока неважное, иногда динамик выдает что-то нечленораздельное, напоминающее бурчание водопроводного крана. В таких случаях Шахинов пожимает плечами и шутит: «Опять действовать по собственной инициативе».

Но сегодня все в порядке, и потому селектор — это здорово. По ходу совещания мы узнали, что за истекшие сутки спокойствие столицы республики не было нарушено тяжкими преступлениями, что в Наримановском районе разоблачена шайка расхитителей, что без происшествий протекала работа метрополитена, что дружинники вагоноремонтного завода задержали хулиганов, безобразничавших во Дворце культуры, что с помощью вертолета на Апшероне поймана группа морских браконьеров.

Мне становится чуточку жаль, что работаю здесь, а не в Баку. Ежедневно тащусь из родного города за тридевять земель. А получилось все так из-за Рата. Мы знакомы еще по юрфаку. Тогда, как и другие второкурсники, я с завистью смотрел на дипломников. Мы были массой, они — индивидуальностями. Они появлялись на факультете с большими портфелями, только начинавшими входить в моду, на равных болтали и шутили с преподавателями, косились на наших девочек и не замечали нас. Мы бы с Кунгаровым так и не познакомились, если бы меня вдруг не решили исключить из университета.

Я был горячим сторонником свободного посещения лекций и пытался доказать его преимущества собственным примером. Деканат не одобрил моей инициативы. За меня вступилось факультетское бюро комсомола, и решающую роль в этом сыграл Рат. Он заявил, что я хорошо учусь, а все остальное — от молодости. То ли довод показался убедительным, то ли потому, что Рату симпатизировал даже декан, дело кончилось выговором. Рат поздравил меня и посоветовал взрослеть как можно дольше. Потом мы встречались по службе, подружились, и, когда его выдвинули сюда, я потащился следом.

Пришлось привыкать жить в одном, а работать в другом городе. Привык и даже полюбил Каспийск (есть в нем что-то юношеское, задорное), но иногда, вот как сейчас, мысленно изменяю ему, правда, все реже и реже.

…Очередь дошла до нас, голос из динамика спросил:

— Что с кражами?

Шахинов придвинул микрофон:

— Вчера задержан с поличным Ризаев, рецидивист без определенного местожительства, по-видимому, гастролер. Признался в совершении шести краж. Продолжаем оперативно-следственные мероприятия.

Совещание закончено, в опустевшем кабинете остаемся Рат, я и Ариф Асад-заде — следователь.

— Вчера сработала техника, — говорит Шахинов, — теперь предстоит поработать нам. Выявить соучастников и вернуть украденное. Думаю, что обе задачи взаимосвязаны. Есть одна деталь… — Он запнулся, словно раздумывая, стоит ли говорить, потом махнул рукой. — Ладно, смейтесь… Носовой платок. Откуда он такой у Ризаева?

Чистенький, свежеотутюженный, вспомнил я. Действительно, откуда?

— Я обязательно спрошу его об этом, — сказал Асад-заде.

— Заодно не забудь спросить, где он украденные вещи держит. — Рат откровенно фыркнул.

Ариф покраснел и наверняка ответил бы резкостью, но вмешался Шахинов — удивительно обострено чувство такта у этого человека.

— Спросить, конечно, надо, вопрос в протоколе может потом пригодиться. Покажите платок на всякий случай и потерпевшим, хотя мы понимаем, что Ризаев воровал не носовые платки. И вообще, — Шахинов улыбнулся, — я ведь об этом платке к слову вспомнил, какой уж теперь из меня криминалист. У медиков есть такая притча: у одного главврача больницы поинтересовались специальностью, и он, перечислив с десяток самых разных, добавил: был еще терапевтом, теперь так, любитель…

Сейчас смеялись уже все, и я подумал, что в отношениях между людьми не существует мелочей; как важно вот так, без нажима поддержать общее равновесие, не позволить чьему-либо преимуществу в опыте ли, в должностном ли положении, в сообразительности вылиться в обиду, ущемить чужое самолюбие. Наука не обижать, пожалуй, самая доступная и одновременно самая сложная для всех нас. Где обучался этой науке Шахинов? В райкоме ли, где работал когда-то, или в бытность следователем? Скорее всего везде, потому что понимал, как она важна. И наверное, без нее никакие дипломы и должности не дают права называться интеллигентным человеком.

От Шахинова мы пошли не в комнату следователей (кроме Асад-заде, там сидят еще двое — с помещением у нас туго), а к Рату. Следователю надо обстоятельно допросить Ризаева, а нам кое-что уточнить. Вчера мы были слишком возбуждены и выяснили немногое.

Хорошо работается нашему брату в детективных кинофильмах. Нажал кнопку, буркнул: привести арестованного, приготовил папиросы, графин с водой, включил магнитофон. Теперь гуляй себе из угла в угол и задавай вопросы, конечно, для проформы, потому что все-то ты про этого типа уже знаешь. За конан-дойлевским героем потянулась вереница бледных копий, способных со всеми подробностями рассказать обалдевшему преступнику, чем он занимался с той самой минуты, как его мамаша осчастливила человечество. Под напором такой осведомленности обвиняемый теряется, пьет воду, выкуривает предложенную тобой папиросу, потом называет сообщников, местонахождение похищенного и сообщает, каким образом туда удобнее всего доехать.

Ризаев же прежде всего поинтересовался, когда его Отправят в тюрьму. Для таких, как он, это естественно; хочется поскорее избавиться от бытовых неудобств и попасть в привычную обстановку колонии.

— Сверх дозволенного законом ни одного часа здесь не останешься, — сказал Рат, — а если хочешь сразу от нас избавиться, выкладывай все начистоту.

Асад-заде, старательно заполнял первую страничку протокола, а мы принялись беседовать с Ризаевым, пытаясь узнать судьбу украденных вещей, а также «выйти» на соучастника.

Сигареты наши Ризаев курил с удовольствием, а вот словоохотливостью не отличался. Да, кражи совершал. Нет, показать дома не может. Они все друг на друга похожи, забыл. Брал, конечно, вещи поценнее. И поменьше, чтоб в портфель уместились. Перечислить отказался: «Разве все упомнишь?» Асад-заде напоминал по заявлениям потерпевших. Обвиняемый не возражал: «Им лучше знать».

На вопрос о судьбе украденного ответил:

— Разным людям на улице продал. А деньги были при мне, сами же отобрали.

— Опишите внешность покупателей, — предлагает Асад-заде.

С точки зрения нашей — оперативников, вопрос совершенно никчемный, но следователь обязан его задать и записать ответ, как бы смехотворно он ни выглядел. Не фиксировать даже заведомо ложных показаний вроде описания внешности несуществующих покупателей следователь не имеет права. Это было бы нарушением процессуальных прав обвиняемого.

Рату надоело слушать басни, и он перебил Ризаева:

— У кого ночевал?

Тот, как видно, ждал этого вопроса и, не моргнув, ответил:

— У знакомой девушки.

— Что за девушка? — подхватывает Асад-заде.

— Нормальная девушка, две руки, две ноги…

Мы улыбаемся, но Ариф работает лишь около года. Он срывается на крик:

— Брось кривляться! Где она живет, я спрашиваю?!

— Не хочу я ее впутывать, гражданин следователь, — вежливо отвечает Ризаев и прочувствованно добавляет: — Очень уж она красивая….

«Кричи не кричи, а хозяин положения я. Вы не знаете обо мне ничего, потому что поймали меня случайно. Что хочу — говорю, что хочу — утаиваю, что хочу — перевру, все от меня самого зависит», — не надо быть психологом, чтобы прочитать все это на его физиономии. Но в том-то и штука, что психология эта, как говорил еще Порфирий Петрович у Достоевского, всегда «о двух концах». Можно промолчать, можно переврать, но что утаил, что переврал, отчего растерялся — реакция нормального человека, которую не «подошьешь» к делу, все это уже работает на нас. Мы задавали вопросы и прислушивались к ответам, как в детской игре «Отыщи под музыку».

— Ну ладно, допрос в сторону, давай просто побеседуем, — говорит Рат. — Не возражаете, товарищ следователь?

— Не возражаю, — согласился Ариф и, понимающе покосившись на Кунгарова, вышел из комнаты.

— У кого украли платок? — Я заранее вытащил его из сейфа и теперь кладу перед Ризаевым.

— Так это ж мой, не краденый.

— А кто выгладил?

Он в замешательстве.

— Та девушка? — помогаю я.

— Ну да, та самая, — обрадованно соглашается он.

— Та самая, из общежития?

Вид у Ризаева ошарашенный. Такое впечатление, что вопрос — в «десятку».

После долгой паузы он наконец сказал, что не знает никакого общежития. Его уже начали мучить сомнения относительно нашей осведомленности. Эх, если б Абилов тогда не разоткровенничался!

— Как же общежития не знаешь, если твоя знакомая там работает, а? — насмешливо спрашивает Рат.

— Не знаю, ничего не знаю, — в раздражении Ризаев не напоминает прежнего: спокойного, уверенного в себе, — и никакой девушки не знаю, и ночевал на вокзале, и признался во всем, чего еще хотите!

Рат протягивает ему сигареты, хлопает по плечу.

— Ну чего обижаешься? Нам же вещи найти надо.

Умеет он ладить с людьми, ничего не скажешь. Его дружелюбная откровенность обескураживает Ризаева.

— Да я ничего… понятное дело… мне воровать — вам искать. Только я ведь больше ничего не скажу… Одним словом, каждый за себя отвечает… такое у меня понятие.

— Понимаем, что ничего не скажешь, иначе бы вокруг да около не крутили… — Рат подмигивает Ризаеву, — а прямо бы спросили, как ее фамилия и кем в общежитии работает?

— Ну вот, опять… — Ризаев устало машет рукой.

Вскоре Асад-заде забирает его к себе; следователь в отличие от нас не может ограничиться беседой, он обязан зафиксировать в протоколе показания обвиняемого, и только те, которые тот сочтет нужным дать.

— А ведь он уверен, что так ничего и не сказал нам, — смеясь, говорит Рат.

— Да, парадоксально получается: правду иногда выдает ложь…

— Тебя по понедельникам всегда на философию тянет. Я это давно заметил. Мне не жалко, только сегодня не стоит, потому что хороший понедельник. А насчет общежития никаких данных у нас нет. Придется…

Я киваю:

— Все ясно, отправляюсь туда.

Однако никуда отправиться я не успел. Вошел запыхавшийся Абилов.

— Хотел пораньше, ничего не вышло, — сообщает он, пожимая руки и решительно раздеваясь.

Мы про него забыли, а он после поимки Ризаева уже наверняка из игры не выйдет. Это ведь как удачно у него получилось: пришел, увидел, победил.

— Давайте планировать дальнейшие мероприятия. Я уже кое-что набросал. — От него так и пышет бодростью. — Вы тоже присаживайтесь, — предлагает он мне. — Выполнение некоторых пунктов Кунгаров, по-видимому, возложит на вас.

Я продолжаю топтаться на месте, выжидательно посматривая на Рата.

— Он в общежитие должен…

— Пойдет немного позже. Или что-нибудь срочное?

— Не то чтобы… — мнется Рат.

— Вот и хорошо. Это же на пользу делу. Что за работа без плана?

Примерно через полчаса мы узнали, что предпринимать дальше по делу Ризаева. Во-первых, наши мероприятия должны носить наступательный характер, во-вторых, все имеющиеся в нашем распоряжении силы и средства необходимо бросить на разоблачение возможного соучастника и обнаружение украденного, в-третьих, привлечь общественность к выявлению скупщиков краденого, в-четвертых, провести с Ризаевым разъяснительную работу по склонению его к выдаче соучастников и добровольному возврату украденного, в-пятых, используя возможности местной печати и радио, довести до сведения населения о задержании вора с помощью технических средств сигнализации, в-шестых и далее, вообще провести работу, которая по своему объему была бы под силу разве что всей милиции республики.

Абилов читал взахлеб, победоносно поглядывая на нас. Наконец он снял очки и предложил нам высказаться. Кунгаров промямлил что-то насчет правильности общего направления, а я сказал, что сегодня все-таки понедельник.

Рат понял, кисло улыбнулся. Абилов удивленно покосился на меня, и я объяснил, что вся неделя еще впереди и для планирования сроков исполнения это очень удобно. Кажется, он не совсем мне поверил, потому что сразу сказал:

— Ну, вы можете идти.

Завистливый взгляд Рата жег мне затылок, но я не оглянулся. Умение ладить с людьми в некоторых случаях его подводило.

Декабрь, а в небе ни облачка, и теплое солнце лениво дремлет. Я люблю быструю ходьбу и могу запросто отмахать в таком темпе полтора десятка километров. В это время у меня возникает странное чувство двойственности, будто идет кто-то другой, а я лишь сижу в нем и могу заниматься чем угодно: смотреть по сторонам, думать или просто отдыхать.

На этот раз я слушал музыку. Для этого мне даже транзистор не нужен. У меня все гораздо проще: стоит захотеть, и она уже звучит. Мысленно, конечно, зато по выбору, по настроению. Сейчас игралась вторая часть Крейцеровой сонаты. Сперва мелодию вел рояль, а скрипка аккомпанировала. Потом наступил момент перехода, которого всегда ждешь с наслаждением. Десятки раз слушал, и все равно мороз по коже, когда ту же мелодию начинает повторять скрипка. Точь-в-точь и совершенно по-своему. Это мое любимое место. Оно пробуждает уверенность в беспредельности прекрасного. И тогда легче быть сыщиком.

Вот и общежитие. Я не планировал свой поход на бумаге, но это вовсе не значит, что иду сюда наобум. Во-первых, мне был нужен основательный предлог для вторжения, позволяющий познакомиться со всеми работниками общежития. Этот предлог в виде отпечатанной типографским способом фотографии уже разысканного преступника лежит в моем кармане. Во-вторых, необходимо выяснить, кто из персонала работает по совместительству в соседних жилых домах. Пунктов в моем плане не так уж много, склероза у меня пока нет, поэтому незачем переводить бумагу, у нас с ней и так туго.

Из каморки под лестницей высунулся дряхлый старик и спросил, куда я иду. Он тут же исчез, потому что шипение чайника в каморке становилось угрожающим.

Здание пятиэтажное, но коменданты выше первого этажа никогда не забираются. Откуда-то сверху доносится аккордеон, здесь же, внизу, звуки разнообразнее: бренчанье тара, стук домино и в конце коридора голоса, один громкий, другой приглушенный. Подойдя к полуоткрытой двери с крупной надписью «комендант», я различил слова: «Долго нам еще нюхать?! Я спрашиваю, долго нам еще нюхать?» — «Ну, чего ты кричишь? Я ж заявку еще вчера послал». Приглушенный голос принадлежал сидевшему за столом. По-видимому, это и был комендант.

— Здравствуйте, — сказал я, и кричавший парень нехотя ретировался.

Зато комендант взглянул на меня с благодарностью, облегченно вздохнув, сказал:

— Собачья должность у меня, вот что. Туалет у них действительно засорился, только мне-то что делать, если слесаря сразу не присылают?

— И давно вы на этой самой должности?

Он улыбнулся.

— Уж лет тридцать по хозяйству работаю, а здесь недавно, — и с обидой добавил: — Небось на прежнего не кричали, тот сам всех матом крыл. А я последнее время в интернатах работал, с детьми, ругаться разучился.

Мы помолчали. Он не спрашивал, кто я и зачем явился, а мне тем более торопиться не к чему.

— Ушел бы на пенсию, да хозяйства жаль. Кто его знает, кого взамен пришлют.

Я вспомнил аккуратно выметенный коридор, чистые стекла в окнах, свежевыбеленные стены здания и поверил в искренность этого пожилого человека, с таким удовольствием произносившего слово «хозяйство».

— Вид у вас усталый. С помощниками туго?

— Помощников хватает, у меня и добровольные есть. Это они с туалетом принципиально возиться не хотят, а что-нибудь другое давно бы сами исправили. Шутка сказать, триста человек — всех специальностей мастера!

Меня, конечно, интересовали помощники штатные, но повторять вопрос, не назвав себя, неудобно. Я представился и объяснил цель своего визита. Комендант повертел фотокарточку.

— Нет, такой у нас не проживает.

— Может быть, раньше, еще до вас, или просто приходил сюда? Кто из персонала сейчас на работе?

— Уборщицы уже ушли. Сторож Гусейн-киши, да вы его, наверное, видели. Намик в кочегарке и прачка наша, Огерчук Валя.

— У вас и прачечная своя?

Мое удивление было ему приятно, и он с удовольствием рассказал, как пришлось пробивать эту идею и как здорово помогла Евдокия Семеновна Круглова — парткомша с комбината.

Круглову я знал хорошо. У горотдела с комбинатом давно установились союзнические отношения, и сейчас очень ясно представил себе, как она наступала на коммунхозовцев.

Однако комендант увлекся, пора было возвращать его к интересующей меня теме.

Может быть, кто-нибудь из персонала работает по совместительству в соседних домах и мог видеть преступника там? — предположил я.

Подумав, он отрицательно покачал головой.

— Уборщицы Рахматуллина и Мирбабаева работают еще в школе, другие только здесь.

Мне не хотелось расставаться с удобной версией.

— А остальные? Сторожа, например… Сколько их у вас?

— Сторожей трое: Гусейн-киши, сами видели; Асадов инвалид, без ноги, хорошую пенсию имеет, от скуки работает; Гандрюшкин, тот помоложе и здоровьем бог не обидел, но такого лентяя свет не видывал. Да и знал бы я, если б они еще где-то работали…

Вот и все. Неужели мы на кофейной гуще гадали? Медленно прокрутил в памяти кадры ризаевского допроса. Непохоже, чтобы мы с общежитием промазали. Может быть, кто-то из живущих? «Триста человек, — подумал с ужасом, — поди проверь… И кто из них мог быть связан с шестью домами? Нет, триста человек, слава богу, можно оставить в покое… Либо из персонала, либо общежитие вообще ни при чем».

— А вы точно знаете, что он в этом районе прячется?

Вопрос коменданта — естественная реакция на мою настойчивость, но как же он близок к истине!

— Видите ли, по данным Нахичеванской милиции (не знаю, почему мне пришел на ум именно этот город), он скрывается где-то здесь. — Для того чтобы как-то оправдать свою назойливость, я добавил: — Это опасный преступник, совершивший там тяжкое преступление.

— А я думал, у нас. Оказывается, вон где…

— Если б у нас, мы бы сами поймали.

Мое заявление встретило у коменданта понимающую улыбку. Как человек, болеющий за свое хозяйство, он считал это чувство естественным и в других.

Я встал.

— Обойду ваших работников, может, кто и вспомнит.

Сам я в этот обход уже не очень верил. Комендант вызвался проводить меня в кочегарку и прачечную, так что пошли вместе.

Намик, парень с черными, будто вымазанными мазутом и затем вконец перепутанными волосами, возился около поставленного на попа огромного котла. Отблески горящего газа и кипение пара придавали кочегарке сходство с паровозной кабиной. «Нахичеванской милиции» Намик, разумеется, помочь не сумел, и мы двинулись в прачечную. Она помещалась в дальнем конце двора, но уже на полпути стал ощущаться специфический запах сырого белья. Навстречу нам вышла женщина с большой дорожной сумкой в руках. Я было остановился, думая, что это и есть «прачка наша, Огерчук Валя», но комендант не обратил на нее никакого внимания, и мне пришлось догонять его уже на лесенке.

В чистенькой комнате оживленно беседовали две женщины, одна была в белом халате. Такое ощущение, что попал в приемную больничного покоя; правда, гул машины в следующем, основном помещении тут же рушил эту иллюзию.

Молодая, со вкусом одетая женщина, судя по обрывкам фразы, жаловалась на кого-то, мешавшего ей жить «по-современному». При нашем появлении она сразу стала прощаться, называя женщину в халате Валей, а в дверях недовольно покосилась на нас: поговорить толком не дали. Бог с ними, с эмоциями, мое внимание привлек сверток в капроновой сетке, который она унесла с собой.

Комендант перехватил мой заинтересованный взгляд и счел нужным пояснить:

— Наша прачечная работает на хозрасчете, вот и приходится иметь дополнительную клиентуру со стороны. А качество у нашей Вали такое…

— Зря меня хвалите, — неожиданно для своей крупной фигуры певучим высоким голосом перебила женщина. — Из соседних домов несут — в городскую далеко ехать, вот и все качество.

Мой остолбенелый вид комендант истолковал по-своему.

— Вы не подумайте чего другого. У нас все законно, разрешение имеется. Как ведомственные парикмахерские или столовые. Кому от этого плохо?

— Нет, конечно, это разумно, — механически ответил я.

«Клиенты из соседних домов, женские откровения и пересуды, из месяца в месяц поддерживаемая связь с примерно постоянным кругом жильцов, и в результате — накопление обширной информации о достатке и образе жизни, — думал я. — Неужели передо мной соучастница ризаевских краж?»

Пока она рассматривала снимок, я разглядывал ее. Фигурой и большими доверчивыми глазами она по какой-то странной ассоциации напоминала мне крупного добродушного кенгуру, каким его изображают на детских картинках. Ей было за сорок. Но видимо, неизменное радушие в сочетании с детской непосредственностью — вернув фотографию, она брезгливо вытерла руки о фартук — вызывали в окружающих желание называть ее по имени.

Нет, я оперативник и в отличие от следователя только ищу преступника. Мне не надо доказывать ни его вины, ни невиновности такой вот Вали. Поэтому я имею преимущественное право на интуицию, а она мне сейчас подсказывает, что эта женщина не могла быть заодно с Ризаевым. Но, приняв к сведению невиновность Огерчук, я не исключил ее причастность к совершенным кражам, точнее к выбору квартир преступником. Уж очень все сходилось: и информированность прачки о жителях соседних домов, и явная растерянность Ризаева при нашем упоминании общежития. Чтобы убедиться, взаимосвязаны ли эти факты, прежде всего необходимо выяснить, сюда ли отдавали белье в стирку потерпевшие. Если да, то я напрямик спрошу Огерчук о Ризаеве. Раз она мне внушает доверие, незачем скрывать истинную причину моего прихода.

— Преступник, которого мы разыскиваем, — начал я, обращаясь к коменданту, — по-видимому, живет где-то здесь, в вашем районе. Вот я и подумал: мог же он тоже воспользоваться вашей прачечной.

— Что же он не знает, что его ищут? — удивился комендант.

— Знает, разумеется. Конечно, маловероятно, чтобы он сюда обращался, да еще под своей фамилией, но в жизни все бывает, — продолжал я нести чепуху.

Комендант недоверчиво смотрел на меня, все еще не понимая, куда я клоню.

— Если вы не против, я хотел бы просмотреть квитанции.

Я добрался наконец до сути, но Валя сконфуженно развела руками, а комендант холодно сказал:

— У нас срочное обслуживание. Огерчук работает без приемщицы, еле успевает на клочке бумажки фамилию и метку записать, только чтоб вещи не перепутать, и бумажку эту вместе с вещами клиенту возвращает. На взаимном доверии работаем. И ни разу, ни разу, — сердито подчеркнул он, — никаких недоразумений. А оплату получаем строго по утвержденным тарифам. Можете проверить, любой клиент подтвердит.

Настала моя очередь сконфузиться.

— Ну что вы, я и не сомневаюсь. Да и не мое это дело: такими проверками уголовный розыск не занимается.

На обратном пути комендант не проронил ни слова. Будто подменили человека. Обиделся. Так и не поверил в искренность моего последнего заявления. И мудрено поверить: наплел я ему три короба, а кончил счетами. Кстати, лишнее доказательство честности и его и Огерчук: жулики бы не обиделись.

Мы вернулись в основное здание.

— Ваша Валя отличная работница и, видно, добрая женщина. Для мужа, одним словом, клад, — сказал я, чтобы как-то сгладить неловкость. И опять попал впросак.

— Она и есть клад. Только чего там муж… Нет у нее никакого мужа, а если будет… — и комендант, не договорив, сердито сплюнул.

— Да, таким не везет, — попытался я поддержать заинтересовавший меня разговор, но ничего из этого не вышло. К тому же на коменданта налетел. долгожданный слесарь. Я обрадовался, потому что избавлялся от сопровождения, теперь оно меня совсем не устраивало.

На третьем этаже я разыскал комнату № 87, но она оказалась запертой. Из дверей торчала записка, в которой интересующий меня человек сообщал другим обитателям комнаты, что уехал в Баку и, когда вернется, не знает.

Так мне и надо, на деловые свидания нужно приходить вовремя. Придется ловить его завтра до работы. А потерпевших удобнее всего обойти вечером: надо срочно выяснить, где они стирают. У меня в памяти все время мельтешил еще и платок, свежевыстиранный и аккуратно отутюженный. Может быть, от того, что я только что побывал в прачечной и видел стопки чистого белья, он стал наваждением. Надо показать его потерпевшим, не исключено, что Ризаев его все-таки украл.

Я решил Вернуться в горотдел. Мне хотелось быстрее рассказать Рату о своих предположениях, связанных с прачечной.

Кунгарова на месте не оказалось. Ткнулся к Шахинову, и тоже напрасно: на заседании в горисполкоме. Пошел к следователям. Двое прилежно писали обвинительные заключения, а Арифа как раз и не было. «Он в экспертизе», — ответили мне и снова уткнулись; видно, срок поджимал.

Я вернулся к себе, и пустующий стол Эдика расстроил меня вконец. Вот кого мне сейчас особенно не хватало: Эдика Агабаляна с его житейской основательностью и сметкой. В Рате уживаются крайности: может ухватиться за какую-нибудь идею безоговорочно, но может и сразу насмешливо «фыркнуть» в лицо. Он и оптимист и скептик одновременно. Эдик же, о чем бы ни шла речь, внимательно выслушает собеседника обязательно до конца, подумает и выскажет свое мнение; выскажет серьезно, но не навязчиво, и почти всегда оно окажется верным.

Я решил заняться бумагами — у оперативника их всегда навалом, — даже заглянул в сейф, но дальше этого дело не пошло. Бывают же такие сумасшедшие минуты, когда оставаться наедине с собой невмоготу.

«Надо выложить все Аллочке, — подумал я. — Ей, женщине, легче оценить мою фантазию о клиентах-потерпевших». Я успел внушить себе, что эта консультация действительно необходима, и вошел в детскую комнату милиции по-деловому энергично.

Алла Александровна склонилась над мальчуганом лет десяти-одиннадцати и гладит по волосам. Он еще сопит, но голову не убирает. Нравится. Зато на меня Аллочка смотрит львицей, которой помешали облизывать своего детеныша. Да, горотделу явно не до меня, ему и без краж забот хватает.

Тут мне сказали, что Фаиль Мухаметдинов разыскивает кого-нибудь из оперативников. Фаиль — замполит. К нам он пришел с партийной работы на Нефтяных Камнях, а туда — с Тихоокеанского флота. Он до сих пор носит широкую, по-флотски, фуражку, франтовато надвигая ее на лоб. Какой-то внутренней открытостью Фаиль быстро расположил к себе сотрудников отдела, стал для каждого из нас «парнем со своей улицы».

У него сидит Леня Назаров, он же Н. Леонидов, из городской газеты. С прессой, как и с комбинатом, у нашего горотдела союзнические отношения.

Выясняется, что Леня хочет сделать факт задержания Ризаева достоянием широкой общественности.

— Понимаешь, старик, расползлись слухи, будто в городе орудует шайка, совершившая с десяток краж. А вор, оказывается, один, да и тот пойман.

— Но вещи еще не найдены.

— Видите, я же говорил, что пока писать неудобно, — подхватывает Фаиль.

Леня озадаченно вертит приготовленный блокнот.

— О самом-то факте задержания сообщить можно? А потом, когда полностью разберетесь, дадим подробный материал.

— Граждан, конечно, успокоить можно. Кунгаров не будет возражать? — Фаиль вопросительно смотрит на меня.

— Против краткого сообщения, по-моему, нет.

— Ну да, так и дадим, кратко и анонимно.

Леня спохватился, но мы с Фаилем уже хохочем.

Из-за газетного псевдонима Рат дразнит Леню анонимщиком, ему это, естественно, не нравится, а тут он сам полез под удар.

Потом они возвращаются к прерванному моим приходом разговору. Оказывается, они начали с Ризаева и перешли к причинам преступности в целом. Эта тема — конек Мухаметдинова. Он разошелся не на шутку, еще немного, и схватится с Леней врукопашную, а тот сидит смирно, не спорит.

Однако в моем лице стороны получили аудиторию, и Леня, кажется, ожил. Так и есть, он водружает очки (чтобы лучше видеть своего оппонента), косится на меня (чтобы не упускать из виду реакцию аудитории) и решительно перехватывает инициативу.

— В чем-то ты, конечно, прав. Преступника «выпекает» жизнь, и к вам он попадает уже «готовым». Согласен. Но едва ли разумно осмысливать эту проблему в целом. Это то же самое, что пытаться найти универсальную причину образования всех двухсот видов злокачественных опухолей. Медики, кстати, от такого всеобъемлющего подхода давно отказались. Посему причины преступности вообще — голая абстракция, за которой ничего не стоит.

В отличие от темпераментного Фаиля Леня говорит почти спокойно.

— Вот вы поймали вора-гастролера. Откуда он взялся? Откуда он взялся, спрашиваю я, в стране, где нет безработицы?

— Ну, с Ризаевым более или менее ясно, — вмешиваюсь я. — Ему под сорок, значит, детство сожрала война, родителей не знает.

— Ага, — подхватывает Леня, — нарушились социальные связи — общество боролось с разрухой, и руки до всех не доходили. Сорвался Ризаев, и понесло, превратился в «перекати-поле».

Леня возвратил очки в нагрудный карман, давая понять, что тема для него исчерпана. По крайней мере, на сегодня.

В силу привычки придерживаться определенной системы я решил обойти потерпевших в хронологической, по времени совершения краж последовательности. В данном случае, конечно, не было необходимости петлять среди домов, затрачивая лишнее время, но стоит раз изменить хорошей привычке, как вместо нее тотчас возникает дурная, а их у меня и так хватает.

Дверь первая. Только перед ней я вдруг вспомнил, что за термином «потерпевшие» стоят люди, которых обокрали. Странно, что такая очевидная мысль не приходила мне в течение двух недель, хотя все это время я только тем и занимался, что старался помочь им.

Сейчас я позвоню и задам совершенно идиотский, с их точки зрения, вопрос: где вы стираете белье? И буду повторять его в пяти квартирах. Мои визиты могут вызвать недовольство, даже раздражение, но я заранее должен признать естественной реакцию пострадавших людей.

Дверь открылась, и я попал в знакомую обстановку часа «пик». Мама переодевала в домашнее ребенка ясельного возраста, он слегка попискивал, скорее от удовольствия. Папа крутил мясорубку и, увидев незнакомого мужчину — они меня, конечно, не запомнили настолько, чтобы узнать сразу, — решительно двинулся к дверям.

— Я из милиции по поводу той кражи…

Оба закивали, во взглядах — ожидание. Я сообщаю о поимке вора. Теперь бы пригласить их в горотдел и возвратить украденное. Вместо этого я показываю носовой платок.

Нет, это не их платок.

— Где вы стираете? — спрашиваю я.

Они удивленно переглядываются, а я смотрю на них с тем же ожиданием, с каким только что они смотрели на меня.

— В прачечной, — отвечает она.

— Это имеет значение? — недоумевает он.

— Да. В какой?

— Здесь, за углом. В общежитии.

Моя радостная улыбка окончательно сбивает их с толку. Зато вопрос о взаимоотношениях с Огерчук настораживает молодую хозяйку. Кажется, для нее начинает проясняться смысл моей заинтересованности прачечной. Да, она с Валей делилась своими заботами. Рассказывала, что устроила ребенка в ясли, сама вернулась на прежнюю работу, в аптеку. Рассказывала о тесте — капитане дальнего плавания, о свадебных подарках, особенно о чудесном кольце с настоящим сапфиром из Индии, о том, что не носит его на работу: боится испортить химикалиями.

— Вот и доболталась, — сердится муж. — Якшаешься с кем попало.

— Ну что ты, так сразу… — робко возражает она. — Не может быть, чтобы Валя… — И вопросительно косится на меня.

— Конечно, нет, — подтвердил я и, чтобы не вдаваться в объяснения (сам-то еще ничего толком не знаю), поспешил распрощаться.

«Неужели совпадение?» — думал я, направляясь к соседнему дому, и невольно убыстрял шаги.

Вторая дверь. Еще до звонка на меня обрушился лай, значит, гражданин Сергеев принял меры предосторожности на будущее. Он узнал меня сразу, прикрикнул на мордастого боксера:

— Булиш, на место!

Потом спокойно добавил:

— Товарищ нас тоже охраняет.

Меня передергивает, а лицо потерпевшего Сергеева растекается в довольной улыбке. Она охватывает щеки, уши, переплескивается через очки на кончик носа и, скользнув по подбородку, стекает за воротничок. Только глаза остаются не тронутые этим разливанным морем веселья. Странное дело, но мне показалось, что именно эта улыбка заставила пса возобновить ворчание.

— Что же мы стоим, проходите же, проходите…

Теперь хозяин — сама любезность, будто после нанесенного оскорбления у него на душе полегчало.

— Вы думаете, я собаку из-за кражи взял? Нет, кража здесь ни при чем.

Меня это совершенно не интересовало, но Сергеев с увлечением продолжал:

— Собака — самое благородное существо на свете, сколько вложишь в нее внимания и любви, столько же взамен получишь, ничего не пропадет. Мой Граф умер за месяц до этой злополучной кражи. Я называл его Гришкой. Вот, взгляните…

Он порылся в подсервантнике, протянул мне фотокарточку.

— Симпатичная мордашка, — вежливо сказал я, — гораздо приятнее этой…

Я выразительно посмотрел на слюнявого Булиша, а он вывалил изо рта красную лопату, прикрыл глаза и задремал.

— После Графа я не мог взять другую овчарку. — Сергеев вздыхает, и почему-то не глаза, а стекла очков кажутся влажными. — А Булька еще дурачок, полная отдача будет не скоро.

Я с детства люблю животных и испытываю недоверие к их «профессиональным» владельцам. До сих пор оно казалось мне необъяснимым, а теперь я понял, что меня неосознанно раздражало это эгоистичное желание получить стопроцентную отдачу, на которую порой не способны даже родные дети, не говоря о родственниках и просто знакомых.

Я решительно, как заправский иллюзионист, вытащил платок и поинтересовался, не признает ли Сергеев его своим.

— Нет, не мой. Впрочем, по соседству многих обокрали, значит, чей-то платок вы уже нашли, поздравляю.

Он снова обдал меня своей безбрежной улыбкой, а пес приоткрыл щелки глаз и глухо зарычал.

Безропотно глотать вторую пилюлю я не собирался.

— Простите, забыл ваше имя-отчество…

— Сергей Сергеевич…

— Так вот, Сергей Сергеевич, вы напрасно недовольны Булькиной отдачей. У него с вами поразительная синхронность: когда вы улыбаетесь, он рычит.

По лицу Сергея Сергеевича пошли красные пятна, и он демонстративно посмотрел на часы.

Зато вопрос о месте стирки уже не вызвал у него желания острить, но именно теперь он мог бы делать это совершенно безнаказанно, потому что ответ «в общежитии» полностью поглотил мое внимание.

Видимо, он понял, насколько важным было его сообщение.

— Жены нет дома: она могла бы подробно…

Но я уже встал.

Дверь третья. Ее открыл грузный седой мужчина в расцвеченной всеми цветами радуги пижаме. Черты лица были такими же броскими: крупный нос, еще не побежденные сединой брови вразлет, грива волос над массивным лбом и губы, которых с избытком хватило бы на три рта. Во время совершения кражи он был в командировке, и теперь я увидел его впервые, хотя знал о нем больше, чем о других потерпевших, вместе взятых.

Он близоруко прищурился на меня, прислушался к чему-то и пробасил:

— Кажется, опять дерутся…

Я посмотрел на соседнюю дверь, но он замахал ручищами:

— Нет, нет… Это у меня. Гаврики!

Потом с неожиданной для грузного тела реакцией рванулся в комнаты, на ходу крикнув:

— За мной!

«Гаврики» сидели на ковре и действительно пихали друг друга кеглями. Но делали они это молча, и «услышать» такую драку мог только любящий дедушка.

Наше появление примирило воюющих, а после моего запоздалого объяснения, кто я и откуда, они дружно ретировались в другую комнату. Теперь их союз был нерушим.

— Неужели и вы, профессор, пугаете их милицией? — пошутил я.

— Представьте себе, молодой человек, я не только пугаю, я и сам ее боюсь. Да, да, я сам. Всю жизнь перехожу улицу в неположенных местах. Прямо патология, знаете ли, боюсь, а все равно срезаю угол. Вы, случаем, не оштрафовать меня пришли за все сразу? Сумма-то какая наберется, а? Рассрочки просить буду!

Он уселся в кресло, кивком показал мне на соседнее. Это было уже приглашение к разговору по существу.

— Вчера мы арестовали обокравшего вас…

— Меня обокрасть невозможно, — улыбаясь, перебил он.

— Простите, обокравшего вашу квартиру преступника, но вещи пока не найдены, и нам важно знать… — я замялся и, не найдя ничего подходящего, все-таки брякнул: — Где вы стираете белье?

Мой коронный вопрос вызвал приступ необузданного смеха, который заразил и меня.

— Так вы, молодой человек, полагаете, что вор отнес наши вещи в стирку? — едва отдышавшись, спросил он, и мы снова расхохотались.

— Но если это действительно важно, мы наведем справки у жены. Лучше я сам спрошу, ладно? Она сегодня устала; весь день на меня работала: целую кучу с немецкого перевела, а тут еще гаврики давали жару.

— Так она спит?

— Нет, нет, читает. Просто поднимать не хочется.

«Дядя-симпатяга здорово напоминает нашего Темир-бека, — подумал я, — хотя похожесть эта скорее внутренняя, им обоим как-то не подходит высокопарная приставка: профессор».

— Передаю дословно: у Вали, общежитие за углом, чудесная женщина. G чем-нибудь вам это говорит? — Он, прищурившись, внимательно смотрит на меня. — Вижу, что да. Можете не объяснять, ваши профессиональные тайны меня не интересуют. Давайте-ка лучше угостимся французским коньяком. Не отказывайтесь, аллах вам этого не простит.

Коньяк был светло-каштанового цвета и чудесный на вкус. Хозяин с удовольствием причмокнул, пододвинул ко мне коробку с конфетами.

— А я по заграницам отвык закусывать, порции мизерные, да и вкус лучше чувствуется. Кстати, о вещах. Жена, конечно, переживала. Черт с ним, с барахлом. Мне по-настоящему жаль одну вещицу. Золотые швейцарские часы; отец их в жилетном кармане всегда носил, подарок Тагиева, был такой нефтепромышленник. Когда отца уже давно в живых не было, ко мне все близкие приставали, чтобы спрятал подальше, из-за той надписи дарственной. А я не прятал, ведь не в том дело, кто подарил, а за что подарил. Отец лечил детишек, а дети все равны. Ну а потом и прятать незачем стало. Где бы мы ни жили, они всегда на видном месте лежали. Если крышку приоткрыть — тиканье слышно. Верите ли, оно возвращало мне детство, казалось, стоит зажмуриться, и на голову ляжет рука, большущая и очень добрая.

Замечательное это дело — лечить гавриков, — вдруг мечтательно сказал он. — Я бы и сам педиатром стал, если б не химия.

Он надолго задумался, и я молчал тоже. В казенных заверениях, что часы будут найдены, он, безусловно, не нуждался. Не знаю, о чем думал он, а я понял, что, во-первых, обязательно верну его «тикающее детство» и, во-вторых, злополучный платок останется лежать в кармане, потому что показать его теперь было выше моих сил.

Видимо, «гавриков» озадачила внезапно наступившая тишина, и они просунули в открытую дверь свои физиономии.

— Вот, полюбуйтесь, тут как тут и жаждут бури, спокойствие им не по вкусу. Удрали мы с женой от их родителей, оставили им в Баку квартиру, так и здесь достают…

Честно говоря, мне не хотелось уходить. Однако, оказавшись на улице, я сразу вспомнил о прачечной и кражах, впервые по-настоящему осознал, что моя фантастическая гипотеза уже приобрела характер вполне реальной версии, и понесся дальше.

Дверь четвертая распахнулась сразу и настежь. Так открывают, когда кого-то давно и с нетерпением ждут. В рамке дверного проема — точно ожившее творение Рубенса, правда, в капроновом халатике. Мы удивились оба, но я продолжал стоять, а оно тут же исчезло. Обитателей некоторых обворованных квартир я знал только по допросам Асад-заде. Мое непосредственное впечатление от хозяйки можно было передать одним словом: штучка.

Она вернулась уже в чем-то непроницаемом, и я, назвавшись, сказал, что должен выяснить некоторые вопросы.

— Пожалуйста, входите, я ждала мужа.

Я позволил себе сдержанно улыбнуться, но она на это не обратила никакого внимания.

— Ваши вопросы…

— Это ненадолго. Ваш?

Она отрешенно взглянула на платок, отрицательно покачала головой.

Тогда я прямо спросил:

— Где вы стираете?

Звонок буквально сорвал ее со стула. Из прихожей донеслись возгласы и поцелуи. Определенно, она про меня забыла.

Наконец они появились в комнате. Одной рукой мужчина обнимал ее за плечи, другой, тут же при входе, сделал движение, собираясь швырнуть чемоданчик в кресло, и увидел меня.

Она покраснела, мягко освободилась от его руки:

— Простите, мы не виделись полгода, — и ему: — Товарищ из милиции, нас ведь обокрали…

Как будто и их можно обокрасть, ведь Ризаев воровал только вещи. Конечно, она забыла, о чем я ее спрашивал, и мне пришлось повторить вопрос. На этот раз я пустился в долгие и сбивчивые объяснения: я становлюсь косноязычным, когда испытываю неловкость. Какой-то фарисей придумал, что мужей так не ждут, — и в мыслях сразу «штучка». Почему презумпция невиновности в отношении к преступникам не стала для меня определяющей нормой в остальных, куда более безобидных жизненных ситуациях?

— В основном я стираю сама, а что покрупнее — в прачечной.

— У Огерчук?

— У Вали, в комбинатском общежитии.

Мои пробежки от дома к дому становились все стремительнее. Я настолько поверил в несокрушимость своей версии, что перед пятой дверью почти не сомневался в стереотипности ответа потерпевших Саблиных: «У Вали, в общежитии». Показывать платок я больше не собирался: свою роль необходимой «ниточки» он, пожалуй, сыграл.

— …Где мы стираем? В стиральной машине. Если б не Игорь, я бы, конечно, отдавала в прачечную, но он мне помогает. А вам некогда жене помогать, да?

— Ну, Леля… — укоризненно тянет Игорь. — Вы не обращайте внимания. Когда ребенок засыпает, у нее сразу поднимается настроение.

Круглолицая скуластая Леля перестала резвиться и серьезно сказала:

— Сейчас еще что, а первые дни после кражи дочка вообще не хотела ложиться: вынь да положь ей «усатика», вот когда было мучение.

— Этот тип зачем-то прихватил тигренка, — пояснил Игорь.

— Что за тигренок? — Я помнил, что в перечне такого: не было.

— Плюшевый, величиной с настоящую кошку. Мы хватились его вечером, когда укладывали ребенка спать.

Мало мне стиральной машины, так появился еще плюшевый зверь. Я поблагодарил Игоря и Лелю, пообещал вернуть «усатика».

И все-таки исключение лишь подтвердило общее правило. Рзакулиевы, последние, у кого побывал Ризаев, тоже стирали у Вали в общежитии.

Почему я не взял раскладушку, а польстился на этот паршивый диванчик?! Вместо пружин он набит противотанковыми ежами. За окном темно, но в декабре веришь только часам. Без четверти шесть. А я думал, вчерашний понедельник никогда не кончится. Едва вернулся в гор отдел, пришлось ехать к кинотеатру: передрались подростки. На ночь глядя прибежала женщина, оказывается, муж-шизофреник, недавно выписанный с «улучшением», снова впал в буйство. С больным провозились очень долго, потому что «скорая» его не брала из-за отсутствия санитаров, а держать его в горотделе мы не могли. Наконец пришли к компромиссу: транспорт и врач их, санитары наши. Снимать милиционеров с уличных постов нельзя, еле наскребли одного, вторым «санитаром» пришлось поехать мне. Уже совсем за полночь привезли дядю, дрыхнувшего в городском сквере. Сперва он не хотел вылезать из мотоциклетной «люльки», а потом не хотел туда влезать, чтобы ехать в вытрезвитель. Обзывал нас шайтанами и доказывал, что имеет право спать там, где ему больше нравится. Я таких прав не имел и заснул на этом диване, приспособленном разве только для сидения, да и то недолгого.

И все-таки хороший был понедельник. Я невольно улыбнулся: передо мной одно за другим всплывали лица потерпевших.

Итак, я знаю, что прачечная общежития и выбор квартир Ризаевым для совершения краж каким-то образом взаимосвязаны: в пяти эпизодах из шести обворовывались люди, входившие в контакт с Огерчук. Правда, связь эта может оказаться чисто внешней, обманчивой: ведь у Вали наверняка стирают еще несколько десятков семей, и все они живут вблизи от общежития. Значит, достоверными можно считать только два факта: Ризаев опасался нашей заинтересованности общежитием, и прачка общежития Огерчук располагала необходимой информацией для роли наводчика.

Валя — наводчица… От такого допущения меня передергивает. Вот и наступил обычный для сыщика этап: старая информация исчерпана, и поэтому умозрительные рассуждения ведут в тупик. Нужна новая информация.

Остаток ночи, видно, прошел спокойно, дежурный поприветствовал меня «добрым утром».

— Ничего не доброе, — говорю я, — вся фигура болит.

А утро было действительно хорошим. Я это почувствовал сразу, как только оказался на улице. Прошел дождь, но такой короткий, как процесс умывания моего Муш-Мушты. И вообще я люблю этот утренний час, в который не совершается преступлений.

На автобусной остановке «Общежитие» людей еще мало: до комбината езды минут десять, а на часах начало восьмого. Придется подождать, зато не опоздаю, как вчера.

С парнем, которого я жду, меня познакомила давняя история из времен моей студенческой стажировки в прокуратуре. Тогда, еще несовершеннолетним, Эльмир оказался участником тяжкого преступления. Заправилой выступал опытный преступник типа Ризаева, только пострашнее. Он ловко сыграл на обстановке в семье Эльмира, которая для пятнадцатилетнего мальчишки и впрямь была невыносимой, называл своим братом и в конце концов втянул в преступную группу. Я помогал следователю и даже получил после окончания расследования официальную благодарность прокурора Ольги Николаевны Токаревой — замечательного юриста, обладавшего важным умением сочетать две внешне противоречивые прокурорские функции обвинения и защиты. А благодарность я получил за исчерпывающий сбор материалов, характеризующих семью Эльмира и его самого. Эти материалы позволили Ольге Николаевне убедительно ходатайствовать перед судом о наказании, не связанном с лишением свободы, и одновременно добиться частного определения о лишении родительских прав матери и отца и передаче мальчика на воспитание тетке.

Я случайно встретил Эльмира месяца полтора назад, и первое, что бросилось в глаза, — походка. Она не имела ничего общего с той, которая была тогда, во время нашего знакомства. Мне было, конечно, приятно, что, забыв о прошлом, он не забыл меня. Даже настоял, чтобы я записал номер его комнаты и телефон общежития: вдруг понадобится его помощь? Теперь она действительно понадобилась.

Ага, Эльмир вышел из общежития, и я перешел улицу ему наперерез.

— Я вас вчера не дождался и на всякий случай оставил записку, — объяснил он.

— Спасибо, — сказал я. — Не мог же ты меня ждать весь день.

— Если б знал наверняка, что придете, ждал бы.

Мне это было приятно, и все-таки перейти сразу к интересовавшим меня вопросам не так-то просто, а темнить не хотелось, парень мог обидеться.

— Провожу тебя немного, поговорим по дороге.

Мы пошли рядом, и он сам неожиданно помог мне:

— Домушника-то поймали… Из приезжих?

— Из приезжих, — подтвердил я. — Взгляни, пожалуйста, появлялся он в общежитии?

Эльмир внимательно рассмотрел фотокарточку Ризаева, твердо сказал:

— Нет, его у нас не видел.

На другой ответ я в общем-то и не настраивался, но надежда теплилась: а вдруг…

— Такой еще вопрос: прачку вашу знаешь?

— Валю? Кто ж в общежитии ее не знает? Только не подумайте плохого. Поначалу ребята к ней, конечно, лезли… Между собой про нее болтали, мол, в возрасте, а лицом приятная, фигуристая… Да она всех по-отшивала, не криком-шумом, по-умному. Женщина она правильная, стирает словно мать выстирала и ни копейки лишней не возьмет. Кое-кто ее за это ушибленной считает, вроде как можно за восемьдесят рублей ишачить? А у нее просто выкройка такая, правильная. Хорошая она, Валя.

— Ну и отлично. Твое мнение совпало с моим.

Я сказал это не без умысла, хотя вполне искренне. Всегда приятно убедиться в верности собственной интуиции. Обрадовало и Валино бескорыстие. Интуиция интуицией, а это уже весомый довод в ее пользу: не станет такая посягать на чужое добро. А умысел мой заключался в том, чтобы Эльмир не подумал, будто милиция ее в чем-то подозревает.

Теперь мне предстояло еще выяснить, почему комендант сердито сплюнул при упоминании о возможном Валином замужестве. Деталь, конечно, но она врезалась мне в память, а я не люблю оставлять «белые пятна». Парень скорее всего не в курсе Валиных сердечных дел, но попытаться все-таки нужно. Уж очень нелепо обращаться к коменданту, тем паче к самой Вале по такому щепетильному вопросу.

— Ты говоришь, что ребята поначалу пробовали ухаживать за Валей. Она что, незамужняя?

— Гандрюшкин с ней женихается, сторож наш, на полном серьезе. Уж она его, лентяя, обхаживает. Даже барахло ему вручную гладит, персонально.

— Как его зовут, Гандрюшкина этого?

— Михаилом Евлентьевичем, а ребята так просто Мишкой зовут. И до самой смерти своей Мишкой останется, потому что труха — не человек.

— Чем же он Вале тогда приглянулся?

— Да кто знает, за что она его приголубила. Аккуратный он и чистенький, одеколон употребляет. Судьбой обижен, потому как детки родные бросили. Он об этом всем и каждому рассказывает, а потом в глаза платком потычет, и такое на физиономии изобразит, ни в жизнь не догадаться, что деток этих он уж лет пять как липок, обдирает: целую бухгалтерию завел, кто сколько ему присылать должен, словно не отец, а фининспектор какой.

«Детки тоже хороши», — подумал я и еще подумал, что парень, оказывается, на редкость наблюдательный.

— Слабым здоровьем хвастать любит, мол, трагедия семейная подорвала его организм, иначе не сидел бы теперь под лестницей. Тут он обычно снова лезет за платком, потому что и сам, по-моему, не знает, чем бы таким мог заниматься. Артист, одним словом.

Парень украдкой посмотрел на часы.

— Извини, это не вовремя пристал. Последний вопрос, и сядешь в автобус. У тебя самого все в порядке?

— В порядке.

— Если понадобится помощь, звони, не стесняйся.

— Вы тоже, — сказал он, и мы расстались.

Я пошел обратно к остановке «Общежитие».

Настроение у меня приподнятое, хотя новой информации не густо. К двум достоверным фактам прибавился третий, который тоже с известной натяжкой можно считать достоверным: Валя собирается выйти замуж за сторожа общежития — человека не очень симпатичного. Ну и что? Да ничего. Ровным счетом ничего. Между фактами нет связки. Чему же я тогда обрадовался? И сам не знаю. Но наперекор доводам рассудка во мне крепла уверенность: мы на верном пути.

Путь этот снова привел меня в общежитие, точнее в прачечную. Кажется, я вошел туда следом за хозяйкой. Она еще и пальто снять не успела.

Я думал, Валя удивится: с чего это милиция сюда повадилась, да еще в такую рань? Ничего подобного. Она мне широко улыбнулась как старому знакомому. И табурет пододвинула.

— Простите, я так и не узнал вчера вашего отчества.

— Андреевна я. Да можете Валей звать. Мне так привычней.

Я не стал вдаваться в объяснения, а сразу показал ей фото Ризаева, спросил:

— Не знаете его?

Она внимательно пригляделась, безучастно покачала головой. Потом сказала мягким певучим голосом:

— Нет, и этого не видела.

Сказала так, словно извинялась, что опять не может мне помочь.

Я достал ризаевский платок — сегодня я захватил его с собой на всякий случай, еще не имея никакой определенной цели, а после разговора с Эльмиром он пришелся кстати, — и положил его перед Валей на стол, видимо предназначенный для глажки.

— Посмотрите, пожалуйста, Валентина Андреевна, не ваша ли работа?

Валя открыла целлофановый пакетик, осторожно, чтобы не помять, вытащила цветной, узорчатый платок, заглаженный аккуратным конвертиком. Вот теперь она удивилась.

— И впрямь моя… Да ведь это Михаила Евлентьевича платочек.

— Гандрюшкина?

— Его… его… — Валя покраснела и поспешно отвернулась.

У меня в груди что-то екнуло. Так бывает, когда самолет ночью с девятикилометровой высоты сползает на посадку и, кажется, ни за что на свете не разыскать ему затерянный в бескрайнем пространстве аэродром, как вдруг толчок, и он уже катится по надежному бетону.

Вот оно, связующее звено. В моем воображении возникает картина: Валя говорит с женихом о своих клиентах, пересказывает услышанное от них, по-женски, со всеми подробностями и мелочами, а этот прохвост жадно ловит каждое слово и задыхается от зависти к чужой, недоступной для него жизни среди дорогих и красивых вещей, с поездками на курорты и за границу и запоминает внешние приметы заманчивого мира материальной обеспеченности. Но ведь радость потребления тоже надо заработать, а он желает получить все, не вылезая из-под лестницы. А потом… потом появляется Ризаев, не знаю уж, откуда они могли быть знакомы.

Тут Валю словно осеняет:

— Как же он у вас очутился? Случилось что?

Глаза доброго кенгуру из детской книжки теперь неотрывно смотрят на меня.

— Не волнуйтесь, Валентина Андреевна, Гандрюшкин жив-здоров. У него дома недавно никто не останавливался?

— Не знаю. Он ко мне приходит. Я тут поблизости живу. Раньше как будто сдавал квартиру, сейчас не знаю.

Ну что ж, судя по описанию Эльмира, такого рода скрытность в характере Гандрюшкина. Зачем будущей жене знать о его побочных доходах?

Я поднялся, сказал:

— Нехороший он человек, Михаил Евлентьевич. Даю вам честное слово, нехороший. Не стоит вам свою судьбу с ним связывать.

Я сознавал, что выхожу за рамки своих служебных полномочий, но поступить иначе не мог.

В проходной у сторожа-инвалида я поинтересовался, когда будет работать Гандрюшкин.

— Скоро заступает, с девяти, — ответили мне.

В отношении Гандрюшкина я не имел еще никаких определенных намерений, просто хотел знать, где он будет находиться в ближайшие часы.

Мое логическое построение: клиенты — Валя — Гандрюшкин — Ризаев — потерпевшие — нуждалось в фактическом подкреплении. Платок — это всего лишь клочок материи, который Гандрюшкин мог просто случайно уронить, а Ризаев случайно подобрать; могла ошибиться и Валя. Все остальное сводится к нашим домыслам и к тому, что Михаил Евлентьевич — личность общественно непривлекательная и мог быть соучастником краж. По таким основаниям ни один прокурор не санкционирует обыск у Гандрюшкина. И правильно: от понятия «мог быть» до «был» — огромная дистанция, и нужно еще убедиться, прошел ли он ее. Все это, конечно, не означало моих сомнений в причастности Гандрюшкина к ризаевскому делу. Нет, как сыщик я не сомневался: такое обилие случайностей всегда выявляет закономерность. Мои сомнения носили чисто юридический характер. Разрешить их может прежде всего факт пребывания Ризаева у Гандрюшкина, удостоверенный не платком, а свидетельскими показаниями.

Я взглянул на часы: половина девятого. Гандрюшкин сейчас отправляется на работу. Очень хорошо: пока он будет блаженствовать в неведении у себя под лестницей, мы опросим соседей. А если Валя с утра пораньше начнет выяснять с ним отношения, опять-таки ничего страшного: он или помчится домой к нам в объятия, или останется в общежитии ждать нашего прихода.

Пройдя еще с десяток шагов, я почувствовал легкую тошноту. Еще бы, не ел со вчерашнего дня и натощак накурился. Надо позавтракать, инспектор, уж это вы наверняка заслужили.

Оказывается, не заслужил. Когда я, наскоро перекусив, явился в горотдел, Абилов посмотрел на часы и бросил Рату, что «с дисциплинкой» у нас слабовато. Я посмотрел на него красными, не от злости, глазами, но промолчал, потому что возражаю, когда считаю себя в чем-то виноватым. Это нелогично, но большинство людей до тридцатилетнего возраста поступают точно таким образом.

Потом я заговорил, и, честное слово, они слушали меня с большим вниманием. Едва я закончил, Рат, человек действия, вскочил, а Абилов предложил мне написать подробный рапорт.

Через полчаса Рат вернулся с пожилой домохозяйкой и дворником, подмигнул нам: порядок. Пока следователь Асад-заде их допрашивал, я подготовил людей для опознания.

Уже по предварительным описаниям соседей стало ясно, что речь идет о Ризаеве. Опознание прошло без неожиданностей. Отличие в показаниях свидетелей касалось только времени появления Ризаева у Гандрюшкина: домохозяйка заметила постороннего на день раньше — на то она и женщина.

Перед уходом в камеру Ризаев попросил очередную порцию сигарет, задумчиво сказал:

— Докопались все-таки, а… Прям как в кино. — В дверях опять остановился. — Неужель по платку определили?

— Может быть, теперь все как следует расскажешь? — ответил я вопросом на вопрос.

— Не, начальник. Я свое рассказал, теперь пусть хрыч рассказывает.

Рат хотел тут же ехать за Гандрюшкиным, но позвонил Шахинов и попросил всех нас к себе.

Выслушав Кунгарова, Шахинов обратился ко мне:

— Вы убеждены, что Огерчук не имеет к этому отношения?

— Непричастность прачки у меня тоже вызвала сомнения, — подхватывает Абилов.

— У меня нет никаких сомнений, поскольку я ее совершенно не знаю. — Шахинов может быть резким, не повышая голоса. — Просто я хочу знать, уверен ли в этом инспектор?

— Огерчук послужила преступникам невольным источником информации, не больше.

— Теперь в отношении сторожа общежития…

Рат нетерпеливо заерзал и сказал, что с Гандрюшкиным не видит никаких сложностей.

— Гандрюшкин, конечно, признает, что Ризаев жил у него, это мы доказали, но кражи… — продолжал Шахинов.

— А вещи? Куда он денется, когда мы найдем вещи? — вмешивается Рат.

— А если не найдем?

— Как то есть не найдем?.. Не в катакомбах же одесских живет этот сторож. Продать их он тоже не успел. — Рат, ища поддержки, обернулся ко мне.

— Вещи должны быть у него, — сказал я. — Сумма денег, обнаруженная у Ризаева, немногим меньше украденной в целом у потерпевших. Значит, вещи и ценности ко времени последней кражи еще не были проданы. Едва ли между компаньонами существовал кабальный для Ризаева договор, по которому все они доставались Гандрюшкину, — роль первой скрипки не для сторожа. Скорее всего Ризаев вообще не докладывал ему о наличных, а основную добычу они, возможно, намеревались разделить пополам. Для продажи всех этих колец, ложек и отрезов после исчезновения Ризаева в распоряжении Гандрюшкина имелось два неполных дня, срок слишком маленький, чтобы найти подходящего покупателя.

— Все это, может быть, и так, — согласился Шахинов, — но, узнав об аресте Ризаева, Гандрюшкин мог предпринять что-то в первый же момент.

— Зачем ему торопиться? Он же понимает, что Ризаеву выдавать свое местопребывание невыгодно. По-моему, это нам тянуть дальше не имеет смысла, — раздражаясь от ненужной, по его мнению, проволочки, говорит Рат.

Запальчивость Кунгарова, как видно, не убедила Шахинова. Он все еще медлил с окончательным решением.

— Я думаю, мы слишком усложняем, — веско подытожил Абилов. — Это все-таки сторож, а не юрист. Даже я на его месте не вел бы себя иначе.

— Мне трудно представить себя на месте укрывателя краденого, — холодно улыбается Шахинов, — но отсутствие продуманного плана на случай неудачи с обыском меня беспокоит. Что ж, действуйте.

Действовали мы так: Кунгаров с Асад-заде поехали в прокуратуру за санкцией на обыск, а я приготовился к допросу доставленного в горотдел Гандрюшкина. «Ты о нем больше нас знаешь, — сказал Рат, — попробуй „расколоть“ сразу».

Дверь плавно отворилась, и на пороге появился человечек с фигурой подростка и лицом старика. Диссонанс этот усиливали явно подкрашенные брови и аккуратный пробор в набриолиненных редких волосах.

— Гандрюшкин, Михаил Евлентьевич, — медленно, с некоторой даже торжественностью сообщил он.

Я тоже представился и предложил Гандрюшкину, Михаилу Евлентьевичу, стул.

Он приблизился, но не сел. Оперся на спинку рукой, взглянул на меня, как сфотографировал, и резко склонил голову на грудь.

Всегда любопытно впервые увидеть человека, о котором уже сложилось определенное представление. В данном случае сходство между оригиналом и созданным в воображении образом оказалось настолько разительным, что я не удержался от улыбки. И впрямь артист.

— Унижен и оскорблен, но смеха вашего достоин. Пригрел перелетную птичку, а она змеей обернулась. Ужален я, ох как ужален. — Он вытащил заглаженный конвертиком платок, промокнул глаза.

«Ископаемое какое-то, — подумал я. — Провинциальный артист-неудачник конца прошлого века».

Гандрюшкин снова произвел фотосъемку, на этот раз несколько увеличив выдержку, — хотел узнать впечатление.

— А платочек вам Валя выстирала? — спросил я.

— Валентина Андреевна — моя невеста. Подробности эти… — Он запнулся. Как у всякого невежды, лексикон его был ограничен: слово «интимные» в нем отсутствовало. — …личные, — нашел-таки синоним, — к делу не относятся.

На его печально осуждающий взгляд, установленный на предельно длительную выдержку, я отреагировал совсем уж неприличным вопросом:

— Почему же вы невесте своей ничего из краденого не подарили: платочки вместе, а золото врозь? Или не про всех клиентов вам рассказала?

Гандрюшкин сел и съежился.

— Вы можете выдать краденые вещи до производства обыска, тем самым облегчив свою вину.

Я произнес эту официальную фразу бесстрастным тоном, втайне надеясь на успех. И ошибся. Меня обманул его подавленный вид, но как раз про обыск упоминать и не следовало. Наша догадка о сыгранной им роли в совершенных кражах явилась для Гандрюшкина обескураживающим откровением, но, услышав про обыск, он, видимо, снова почувствовал себя на прежних, заранее продуманных позициях. А позиции эти без обнаружения вещественных доказательств казались ему неприступными. И небезосновательно: при отсутствии вещей нет и укрывательства краденого, а пособничество путем снабжения информацией в данном случае трудно доказуемо — ведь мог же он делиться с Ризаевым, как и Валя с ним самим, без всякого умысла.

Михаил Евлентьевич выпрямился и твердо сказал:

— Я хочу прокурора.

Я разъяснил, что знакомство с прокурором состоится обязательно, когда Гандрюшкину будет предъявлено обвинение, если наши подозрения подтвердятся.

Потом я перешел к допросу по существу, и он тут же заявил:

— На ваши вопросы я хочу изложить сам.

Весь разворот протокола он заполнил на одном дыхании, будто по памяти шпарил. Я явно с ним просчитался, вернее, недооценил. Он оказался не так прост, как думалось.

А «изложено» им было вот что:

«Ввиду бедственного материального положения и крайне одинокой старости в свободное время после работы я согласился на временное проживание упомянутого в допросе гражданина по фамилии Ризаев который обманув мое доверие занялся преступными кражами и воровством тем навлек на меня тяжкое и обидное подозрение в присвоении вещей им украденных мною доселе невиденных и незнаемых как я предполагаю им то есть вором Ризаевым распроданных и пропитых…».

Дальше в том же высокопарном слоге и без знаков препинания он просил «для собственного очищения» произвести у него обыск и «со всем усердием» признавал себя виновным в нарушении паспортного режима.

Теперь стало ясно, что украденных вещей в квартире Гандрюшкина нет и найти их, когда игра пошла в открытую, будет нелегко.

Я сказал об этом вернувшемуся Рату. Он потребовал сигарету, затянулся, с непривычки поперхнулся дымом, выругался.

— Как ты думаешь, чем этот тип занимается сейчас в коридоре?

Я пожал плечами.

— То-то… С карандашом в руках штудирует УПК[1]. Как тебе это нравится? У него с детства интерес к юриспруденции, — пояснил Рат.

— Болезненный.

— Именно. Значит, вещей у него уже нет, говоришь…

Рат смял окурок.

— Поплакались, и ладно. Отступать поздно. В конце концов, в квартире, где жил Ризаев, мы просто обязаны произвести обыск.

На обыск я не поехал. Кунгаров предложил мне срочно опросить Огерчук: ей могли быть известны неустановленные связи Гандрюшкина.

Не знаю, кому было легче, им ли искать напрасно или мне снова ранить Кенгуру. Во всяком случае, в горотдел все вернулись злые как черти. За исключением Гандрюшкина, конечно. Он заметно посвежел и, казалось, источал добродушие и любовь к ближним.

Рат увел меня и Асад-заде в кабинет, спросил:

— Как со связями?

— Ничего нового: дети живут за тридевять земель, друзей нет. В общем, здесь у него из близких людей одна Валя.

— А вдруг все-таки Огерчук…

— Нет, — перебиваю я, — как укрывательница краденых вещей она исключается.

— Ты что, телепат? Она его ближайшая связь, мы просто обязаны проверить. Ариф!

В практике Асад-заде это был первый серьезный обыск, и вид у него совсем обескураженный.

— Готовь постановление на обыск у Огерчук.

— А заодно у коменданта и соседей Гандрюшкина, — предложил я.

— Комендант и сожительница не одно и то же.

— Огерчук — порядочная женщина. Она хотела создать семью и обманулась, ее обокрали, как и других потерпевших.

Асад-заде писать постановление не торопился, словно ожидая, за кем останется последнее слово.

Оно осталось за Ратом.

— Зря мы спорим. И дело не в твоей психологии.

Все равно прокурор не согласится. Он и в отношении Гандрюшкина настаивал, чтобы отпустили, если ничего не найдем, ты же слышал.

Это уже относилось к Арифу, и он с облегчением кивнул. Еще бы! Ему не пришлось принимать решение, а я по себе знаю, как трудно это бывает, и не только на первом году службы.

Обыск такого рода — оскорбление, и, чтобы нанести его, надо быть уверенным в своей правоте. Но Ариф напрасно радуется. Как и я когда-то, он еще не понимает, что получил всего лишь отсрочку, что скоро он столкнется с необходимостью самостоятельно принимать решения и нести за них ответственность. Может быть, в этом заключается один из признаков профессионального мастерства — милицейского или любого другого.

Асад-заде выглянул в коридор и пригласил Гандрюшкина. На столе уже лежала разная мелочь, отобранная у него при задержании.

— Распишитесь в получении, — предложил следователь, — и можете идти.

Гандрюшкин не спеша вывел подпись, высморкался, произвел наш групповой снимок с максимально открытой диафрагмой. Он проделал все это молча, но с таким достоинством, будто сама оскорбленная добродетель выговаривала нам за него: «Вот видите, как обернулось, а вы сомневались… ая-яй вам, товарищи». Но товарищи не сомневались ни раньше, ни теперь. Поэтому Рат сердито сказал:

— За нарушение паспортного режима будете оштрафованы в административном порядке.

Гандрюшкин склонил голову набок:

— С усердием прошу размер штрафа согласовать с крайне бедственным материальным положением.

От такого наглого фарисейства. Рат позеленел, повернулся ко мне:

— Я тебя прошу, по-интеллигентному, вежливо объясни ему, что нам некогда.

Меня не надо упрашивать, и я говорю:

— Рады были познакомиться, Михаил Евлентьевич. Всего вам хорошего и… до скорой встречи!

Гандрюшкин быстренько собрался и исчез.

— В квартире даже намека не нашли, — сказал Ариф. — Может быть, Гандрюшкин действительно ни при чем. Платил ему Ризаев за угол, и все.

Реплика Асад-заде осталась безответной. Рату было не до Арифа, ему предстояло еще одно «приятное» дело: доложить Шахинову о результатах обыска.

А я не стал возражать, потому что следователь обязан сомневаться, пока имеет дело с подозреваемым. Для меня вопрос сейчас заключается в другом: куда Гандрюшкин спрятал украденные вещи?

У начальника мы застали и Абилова. Он выслушал сообщение Кунгарова с таким видом, будто к проведению неудачного обыска не имел никакого отношения.

Несколько минут стояла гнетущая тишина. В кабинете у Шахинова она была особенно неприятной. В присутствии кого бы то ни было он никогда не занимался, тем более не делал вида, что занимается другими делами.

Рат поежился, неопределенно сказал:

— Да, поторопились.

В это время, по-строевому чеканя шаг, вошел и застыл по стойке «смирно» участковый, капитан Маилов.

Шахинов пожал плечами.

— Сядьте.

Все остальное он говорил в обычном спокойном тоне.

— Шагистика даже для армии отошла на второй план. И там и у нас нужны в первую очередь специалисты. Если ракетчик не сумеет быстро и точно выполнить приказ, грош цена его умению вытягиваться в струнку. Как бы вы передо мной сейчас ни маршировали, приказ о выявлении посторонних лиц вами не выполнен: в течение двух недель на вашем участке незаконно проживал преступник и совершал кражи. Мне не нужна формальная дисциплина, если она прикрывает недобросовестное отношение к служебным обязанностям. И пожалуйста, не поддакивайте. При обсуждении конкретных вопросов вы можете соглашаться или спорить, а теперь в вашем одобрении нет никакой необходимости.

Шахинов никогда никого не распекал в присутствии третьего, тем паче третьих лиц; сегодня он изменил своему правилу. Я подозреваю, что это было сделано умышленно, по принципу: ругай дочь, чтобы невестка слышала.

Когда участковый вышел, Шахинов без тени упрека, словно продолжая утренний разговор, сказал:

— Надо думать, как поступил с вещами Гандрюшкин. Как он мог поступить, узнав о поимке Ризаева. Соберитесь все вместе и подумайте. Нужно решать, что делать дальше. Неудобно как-то получается: вора поймали, а украденного вернуть не можем.

Совместного обсуждения у нас не получилось. Рат, как это часто бывает, из состояния «оперативной горячки» впал в апатию; Абилов привык мыслить несоразмерными с ничтожным Гандрюшкиным категориями — все равно что из пушки по воробью палить, да еще холостыми зарядами; мы с Арифом попробовали, но ничего путного из этого не вышло.

Ровно в шесть я сказал Рату, что Гандрюшкин мне антипатичен настолько, что я и думать о нем не хочу, а обедать и ночевать сегодня дома хочу, и даже очень.

Дома меня встретили по-разному: Муштик — с энтузиазмом, жена сдержанно (опять пропал на сутки). Тем не менее разводиться со мной она не собиралась и проблема: работа или семья, прошу прощения у «героев милицейских романов», у нас отсутствовала.

После обеда сын потащил меня играть в настольный футбол. Сначала я проигрывал, потом вспомнил, что игру удастся прекратить только при обратной ситуации, и стал забивать сам. Противник не подозревал, что моих футболистов вдохновляют мысли о недочитанных рассказах Брэдбери и купленной еще позавчера стереопластинке.

Работа в уголовном розыске развила во мне особый инстинкт самосохранения: в свободное время полностью отключаться от всего, что занимало на службе.

Но сегодня мое серое вещество взбунтовалось: слишком велик объем полученной за день информации. Инстинкт был подавлен, и место героев Брэдбери прочно занял Гандрюшкин. Правда, сперва я думал не столько о нем, сколько о возможном местонахождении вещей. Мысленно перебирая различные варианты, я вдруг понял, что все время исхожу из возможностей абстрактного лица. Когда Муш-Мушта прячет от меня сигареты, я не задумываюсь, куда они могут быть спрятаны в квартире вообще, определяющим является, куда их мог спрятать именно он, и безошибочность обнаружения объясняется моим знанием Муштиной индивидуальности. Значит, ответить на вопрос о вещах безотносительно к самому Гандрюшкину невозможно, и поиск решения надо начинать с исходного: кто он?

Пятьдесят два года, вдовец; дети разъехались по городам и весям, с папашей не переписываются, но деньги высылают аккуратно: дочь — добровольно, сын — алименты. В молодости Гандрюшкин болел туберкулезом, на фронте не был; в Закавказье приехал вскоре после войны, держал корову и продавал мацони — скорее всего только продавал, потому что после смерти жены молочная коммерция лопнула; работал почтальоном, потом торговал уже на государственной службе газированной водой и пирожками, но недолго, то ли его интересы не совпали с государственными, то ли не обладал необходимой расторопностью; вот уж после этого он забрался под лестницу в общежитии. Это, так сказать, форма биографии, а каково внутреннее содержание, что превратило Мишу Гандрюшкина в личность общественно непривлекательную? Может быть, болезнь лишила уверенности в себе, а окружение в силу неизвестных мне обстоятельств усугубило его сознание собственной неполноценности? Обо всем этом можно только гадать. Прав Фаиль: совершенное преступление подсовывает нам уже «выпеченного» жизнью человека. Прощай, Миша Гандрюшкин, пусть тобой займутся другие, и здравствуй, ризаевский соучастник, ты уже по моей милицейской специальности.

Внутреннее движение твоей биографии обуславливалось неизбывным желанием получать, как можно меньше давая взамен. По этому принципу ты строил свои отношения с обществом, с родными, даже с Ризаевым. Крупного стяжателя из тебя не вышло, помешали лень, страх перед наказанием. Ты превратился в безнаказанного воришку, обкрадывающего всех и вся, в том числе и собственную жизнь. Если бы не стечение обстоятельств, твоя воровская сущность так и не вылезла бы наружу. Впрочем, тут я, наверное, ошибаюсь, природа не терпит несоответствия формы и содержания, все равно приходится держать экзамен на однородность. Ты его выдержал, подтвердив, что форма все-таки определяется содержанием. По привычке ты начал с кражи безнаказанной, обокрал поверившего тебе человека, свою будущую жену. Потом сделал следующий шаг: залез в карман, уже охраняемый законом, и стал преступником. Переход был чисто символическим, тебе не пришлось отказываться ни от лени, ни от трусости. Действовал и рисковал кто-то другой. Свой собственный риск ты свел до минимума. Стоп. С этого момента возникает основной вопрос: «Как в соответствии со своей индивидуальностью ты должен был поступить дальше?»

Как выяснилось, ты не растерялся после поимки Ризаева. Арест сообщника, конечно, пугал, но страх и растерянность — разные понятия. Ты понимал, что Ризаеву не имело смысла тебя выдавать, и поэтому едва ли сгоряча избавился от прямых улик первым попавшимся способом. Улики представляют собой ценности на сумму до пяти тысяч рублей, и расстаться с ними с бухты-барахты не в твоем характере. Может быть, даже испуг сменился радостью: ведь теперь все принадлежало тебе одному. Только нужно на время избавиться от вещей, чтобы они не стали доказательствами твоего соучастия в кражах; кто знает, как поведет себя этот рецидивист в дальнейшем, да и милиция сейчас начеку. Куда ж ты их дел, соблюдая условия: не продавать, не оставлять дома, но надежно сохранить?

Я по-шахиновски стал чертить на бумаге, так сказать, мыслить графически. Схемы не получилось, правда, не по моей вине. Связей Гандрюшкина с внешним миром едва хватило на изображение треугольника: дети — Валя — случайные знакомые.

Линии, соединяющие его с детьми и Валей, я решительно перечеркнул. Оставалась третья. Но разве мог Гандрюшкин довериться просто знакомым? Отдать пять тысяч в таком подозрительном эквиваленте, да еще под честное слово. Порядочный догадался бы и не принял, а прохвост просто-напросто присвоил. Поэтому Гандрюшкин мог рассчитывать только на себя.

Закопал в поле за городом или спрятал на какой-нибудь стройке? Слишком легкомысленно. И как вообще он умудрился вынести из дома такое количество краденого? Понадобился бы чемодан внушительных размеров. Я живо представил себе изумление соседей. Подобный торжественный выезд не мог не запомниться, и вся хитроумная комбинация, затеянная на случай нашего появления, теряла смысл. Вещи он скорее всего уносил по частям в сетках, в карманах, под пальто. Только куда? Не телепортировал же он их на Эльбрус…

И все-таки Гандрюшкин нашел что-то реальное и, судя по его уверенности, вполне надежное. Если про забытое слово говорят, что оно вертится на языке, то отгадка «вертелась в моем сознании». Однако утомление от прошедших суток сказывалось все больше, и мысли, ускользая из-под контроля, вместо того чтобы сосредоточиться, разбегались черт знает по каким закоулкам. Я поборолся еще минут десять и провалился в небытие.

Наутро мне сообщили, что я во сне мычал, метался, один раз даже сел. Выразили опасение, что, если я опять явлюсь только послезавтра, начну спать стоя. Меня действительно замучили сны, вот что значит углубляться в психологию гандрюшкиных.

Наскоро запивая бутерброды горячим кофе — с утра он дает хороший заряд бодрости, — я мысленно составил прогноз на сегодня. Делать это вошло у меня в такую привычку, как у некоторых прослушивать ежеутренние сообщения о погоде. Выяснилось, что ничего светлого не ожидается, наши информационные резервы иссякли, придется готовить оперативную комбинацию.

Перед тем как выйти из подъезда, я сунул палец в нашу ячейку почтового ящика и в который раз подумал, что газеты лучше покупать в розницу: почтальоны упорно не желают приносить их с утра, недаром лентяй Гандрюшкин работал почтальоном. Почтовый ящик вызвал цепную реакцию ассоциаций: почтальон — Гандрюшкин — почта — посылки. Кому? На этот вопрос я ответил еще вчера: себе. Куда? Скорее всего куда-нибудь поближе, в Баку, например. Главпочтамт, Гандрюшкину, до востребования.

Прогноз не оправдался, в горотдел я вошел с хорошим настроением.

— Нам придется… — едва поздоровавшись, начинает Рат.

— Не придется. По-моему, не придется, — тут же поправляюсь я.

— Что-нибудь новое?

— Нет, — сказал я. — Все дело в ассоциативном мышлении. Я добросовестно выполнил указание начальника: думал даже во сне и наконец, кажется, догадался, как поступил Гандрюшкин с вещами.

— Ну, ну… — улыбается Рат. Он привык, что за подобными выкладками у меня скрывается что-то существенное.

Зато на физиономии Абилова словно вспыхивает электрическое табло с таким примерно текстом: «Начхать мне на твои ассоциации, и вообще таких несерьезных товарищей я бы гнал из милиции».

К моей гипотезе Рат поначалу отнесся с недоверием. Я, горячась, приводил все новые доводы, даже изобразил Гандрюшкина, аккуратно, стежок за стежком обшивающего посылку по всем почтовым правилам.

Моим союзником неожиданно оказался Абилов. Когда Кунгаров усомнился, что посылка может вместить такое количество вещей, он убежденно воскликнул:

— Значит, их было две!

О количестве посылок в связи с ограниченностью вместимости я не задумывался. Осознав, что решение вопроса «Как поступил он?» может прийти через личность Гандрюшкина, я впал в другую крайность, и вещи потеряли для меня свои конкретные материальные признаки.

— Думаешь, отправил под вымышленной фамилией на свою собственную до востребования? — сдается Рат. — Можно спокойно подыскать покупателей…

— Не боясь никакого обыска, а потом, когда шум уляжется или мы убедимся в его непричастности…

— …Заняться реализацией.

Мы перебиваем друг друга, но логика поступков Гандрюшкина от этого не нарушается.

— Как просто и надежно придумано, — искренне восхитился Абилов, словно вещи были уже найдены. — Какое образование у этого сторожа?

— Статистика показывает, что образование и преступность находятся в обратно пропорциональной зависимости, — сказал я. — Просто он служил на почте.

— Ну что ж, бери шахиновскую машину. Три почтовых отделения, может, в каком и повезет. Если, конечно, тебе все это не приснилось, — сказал Рат.

— Меня смущает другое, — вдруг сказал Абилов, — как мы все это задокументируем?

— Очень просто, — ответил Рат. — Асад-заде вынесет постановление о выемке, прокурор утвердит, возьмем Гандрюшкина…

— Я имею в виду оформление по нашей, оперативной линии, — недовольно перебивает Абилов. — Ведь никаких мероприятий в связи с посылками не проводилось. Просто догадались, и все.

Оказывается, его мучила невозможность увязать данный случай с исполнением требований, предъявляемых к работе уголовного розыска.

— Ну ладно, я займусь этим сам, — словно освобождая нас от главной непосильной ноши, заявил он.

Уже в машине я прыснул от смеха: подумал, как Абилов бьется сейчас над документальным оформлением чужой догадки. Да, он держится в центральном аппарате только потому, что непосредственное начальство не видит его в работе.

Не повезло во всех почтовых отделениях. В последнем я просмотрел корешки квитанций два раза. Отправлений на имя Гандрюшкина не было. Неужели действительно приснилось?

— Теперь куда? — спросил шофер, но я опять вылез из машины.

Вернувшись на почту, я стал смотреть документы на получение. И снова безрезультатно. Вот тебе и ассоциативное мышление, недаром его так трудно задокументировать. Но начатое надо доводить до конца, эта привычка из моего актива.

Сержант поворчал, шоферы начальства не очень считаются с субординацией, и повез меня в отделение, где мы побывали перед этим.

«Гандрюшкину Михаилу Евлентьевичу, до востребования». Черным по белому, наяву. Я держал карточку, и пальцы у меня дрожали. Успокоившись, я прочитал, что отправителем является Андрей Гандрюшкин, обратный адрес: Баку, проездом.

На почте, с которой я начал проверку, Гандрюшкина ожидала вторая посылка, на этот раз от дочери Сони. Обе посылки были отправлены в воскресенье. Значит, Гандрюшкин уехал с вещами в Баку в первые же часы после задержания Ризаева.

Вот как предусмотрительно поступил он.

Неожиданно я почувствовал жалость к Михаилу Евлентьевичу. От своих детей он получал только официальные денежные переводы. Кто знает, какой была бы его судьба при иных взаимоотношениях? Внутренний мир человека — та же вселенная, и ничтожного атома бывает достаточно, чтобы зажечь в нем новое светило.

Удивительно, до какой степени может дойти привычка дурачить окружающих. Гандрюшкин упорно не желал становиться самим собой. Его поэтапная реакция на происходящее в адаптированном варианте выглядела примерно так:

«Посылка мне? От сына?»

«Какое странное содержимое! На что все это старику?»

«Как, еще одна? От дочери?»

«И она насовала бог знает что? Они с ума посходили!»

«Краденые? Те самые, ризаевские? Да не может быть!!!»

Кунгарову на днях предстояло провести беседу о вежливом и культурном исполнении работниками милиции своих не всегда приятных обязанностей. Фарисейство Гандрюшкина, казалось, вот-вот доведет Рата до приступа морской болезни, но он стоически сохранял спокойствие. Асад-заде был занят составлением протокола, и только я наконец не выдержал:

— Когда моему сыну было полтора годика, он закрывал лицо руками и требовал, чтобы его искали, но в вашем возрасте это выглядит просто глупо.

— Зачем вы меня оскорбляете? — с мягкой укоризной спросил он.

— В данном случае это не оскорбление, а просто констатация факта, — очень серьезно сказал один из понятых, пожилой почтовый служащий, с любопытством разглядывавший Гандрюшкина. После этого Михаил Евлентьевич умолк и до окончания процедуры по изъятию вещей не произнес, ни слова.

А по дороге в горотдел с ним, совершенно неожиданно для нас, случилась истерика. Он трясся, всхлипывая, тер лицо маленькими кулачками, видимо, платком он пользовался только для утирания символических слез.

Мужской плач способен разжалобить даже сотрудников милиции. Рат похлопывал Гандрюшкина по плечу, а я, как обычно в минуты сильного волнения, косноязычно мямлил:

— Михаил Евлентьевич, ну же, мы, вы…

— Если бы я знал… Если бы я знал… Никогда!

Из дальнейшего стало понятно: если бы он знал, что все равно будет разоблачен, он никогда не связался бы с Ризаевым, никогда, никогда не совершил бы преступления. Вот он — главный мотив раскаяния! Только неизбежность разоблачения могла его удержать.

Происшедшая в настроении Гандрюшкина перемена избавила нас от необходимости задавать вопросы. По приезде в горотдел он давал показания взахлеб, Асад-заде еле успевал их записывать. Мы узнали, как Ризаев зашел в общежитие в поисках давнего приятеля, но тот еще в прошлом году подался на Север, как, разговорившись с Гандрюшкиным, попросил пустить к себе квартирантом, как разбередил воображение хозяина, продемонстрировав свое непостижимое умение обращаться с замками; как, еще не сговариваясь, они поняли, чего не хватает каждому из них и какие сведения могли обеспечить Гандрюшкину получение своей доли в будущем. Мы выяснили многие подробности, в том числе и про платок, сыгравший в нашем поиске роль путеводной нити. Он действительно принадлежал Ризаеву, но находился в таком состоянии, что хозяин, отчасти из желания угодить перспективному гостю, отчасти из присущей ему аккуратности, отдал его в стирку вместе со своими вещами.

Только судьба похищенного в предпоследней краже у Саблиных осталась невыясненной. В посылках их вещей не оказалось, а Гандрюшкин о них понятия не имел.

— Эта кража как ложка дегтя, — сердится Рат. — И хоть было бы что. Блузки-кофточки!

— Там был еще тигр. Хозяева хватились его только вечером, когда укладывали ребенка спать, — сообщил я.

Абилов снисходительно улыбнулся. После обнаружения посылок он стал относиться ко мне терпимее.

— Я же говорю: чепуха. За каким дьяволом понадобилась Ризаеву игрушка?! В общем, будь там целый зверинец, это дело меня больше не интересует, — заявил Рат, демонстративно вытаскивая из сейфа кипу документов.

— Правильно. Остальное должен выяснить следователь, а мы, оперативники, свое сделали. И неплохо, — Абилов садится за приставной столик, тоже раскладывает какие-то бумажки, с удовольствием щелкает авторучкой.

— Я уточню в ходе очной ставки, — сказал Асад-заде, поднимаясь.

Я бы с удовольствием пошел с ним, но Рат оставил меня помогать Абилову.

— Хочу составить подробную справку для распространения в качестве положительного опыта. Борьбе с квартирными кражами руководство придает большое значение, — сказал он.

Делиться положительным опытом всегда приятно. Но последняя фраза Абилова меня покоробила. Все, к чему бы ни прикоснулись такие, как он, тут же ставится с ног на голову.

Получалось, будто мы разоблачаем воров не потому, что этого требует смысл нашей работы, а оттого, что этому придает большое значение руководство.

Абилов писал быстро. Строка за строкой пересекали страницу и приводили в движение новую. Умения следовать логике слов у Абилова не отнимешь, но как это непохоже на документы того же Шахинова, где все подчинено логике мысли. А ведь они оба любят перо и бумагу. Не возможность ли вкладывать в одни и те же понятия различное содержание иной раз приводит к тому, что любовь к работе над документами оборачивается канцелярщиной, уважение к руководителю — угодничеством, исполнение служебного долга — бюрократизмом и вообще благое начинание — своей противоположностью?..

Вот и сейчас меня не покидало ощущение, что, помогая Абилову, я принимаю участие в чем-то предосудительном. Что, казалось бы, может быть плохого в желании поделиться опытом с товарищами по профессии?

Но ведь мы наделали кучу ошибок: с самого начала тщательно не выяснили у потерпевших, кто из посторонних мог располагать сведениями об их образе жизни и наличии ценных вещей; долго упускали из виду соответствующую информированность Ризаева; скоропалительно провели обыск у Гандрюшкина.

Мне хотелось сказать Абилову, что «положительный опыт», в котором нет ничего вроде бы ложного и в то же время все неправдиво, никому не принесет практической пользы.

— Привет пинкертонам! — раздается за спиной голос Лени Назарова.

— Салют! — гаркнул Рат.

Мухаметдинов, вошедший вместе с Леней, усаживает гостя на диванчик.

— Ну вот, товарищ Назаров, оперативники в сборе, а следователь, как освободится, подойдет. Они расскажут подробнее, я только знаю, что кражи раскрыты и вещи найдены. А что еще нужно замполиту?

— Товарищ, — Рат кивнул на Леню, — не Назаров, а Н. Леонидов.

В комнате становится тесно и шумно. Оказывается, за каких-нибудь пятнадцать-двадцать минут, если дружно взяться, можно решить уйму всяких проблем — от футбольных до космических.

Дошла очередь и до Гандрюшкина с его хитроумными посылками. Леня достал блокнот, сдвинул брови, и теперь это действительно был Н. Леонидов «при исполнении служебных обязанностей».

Закончив обстоятельный допрос, он подумал и сказал:

— Опубликуем под рубрикой «Будни милиции», название «Вернуть украденное».

— С восклицательным или без? — уточняю я.

— Без. — И, спохватившись, что попался на розыгрыш: — Ну чего смеетесь? Хочется показать вашу работу в динамике. Это ж лучше, чем сухая информация.

Против динамики мы не возражали, и Леня, пряча блокнот, с сожалением говорит:

— Конечно, статья есть статья, особенно не развернешься. Вот в документальном рассказе… я бы вас изнутри высветил.

— Не угрожай, — смеется Рат.

— Нет, серьезно, ребята, у меня получилось бы. Только против рассказа есть «но»: материал для читателя неинтересный, если б убийство…

— Разве для пробуждения читательского интереса нужна обязательно кровь? — вмешивается Фаиль.

— Нет, конечно, но из-за краж как-то неудобно огород городить.

Рат обиделся не на шутку:

— Леня, тебя никогда не обворовывали?

— Судьба миловала. Понимаю, куда ты клонишь…

— Вот, вот. Если обворуют, даю голову наотрез, будешь считать свое ограбление самым важным для милиции.

Леня, смеясь, поднимает руки:

— Хватит, сдаюсь.

В этой гимнастической позе его застает Асад-заде, которого Мухаметдинов сразу представляет:

— Наш молодой следователь. Это его первое серьезное дело.

— Поэтому он ходит не иначе, как с протоколами в руках, — добавляет Рат, а сам тут же забирает у него исписанные страницы и жадно просматривает их.

Дочитав протокол, Рат с раздражением бросил его на стол.

— Врет он, все врет — и, поскольку Леня с Мухаметдиновым уже ушли, добавляет по адресу Ризаева пару непроцессуальных терминов.

На очной ставке с Гандрюшкиным Ризаев повторил, что две шерстяные кофточки, нейлоновую блузку и свитер, украденные у Саблиных, продал на улице.

— Почему врет? — растерянно спросил Ариф.

— Да если бы он рискнул продавать вещи сам, зачем их тащить Гандрюшкину?! Были вещи подороже…

— Золотые серьги, например, или отрез английской шерсти, — напомнил я.

— Об этом я и сам подумал. Но на улице ценных вещей быстро не продать, а других возможностей у него не было. Так что считаю…

— Так и считай, — насмешливо перебивает Рат, — но, если на суде он вздумает изменить показания, эпизод с этой кражей лопнет как мыльный пузырь.

Ариф сначала обиделся, но потом сообразил, что Рат прав: признание Ризаева не подтверждено другими доказательствами.

— Ничего страшного, остальные пять эпизодов пройдут как по маслу. Брака у тебя не будет, — удовлетворенный его смущением, успокаивает Рат.

Тут я опять вспомнил об игрушке.

— Правдивость Ризаева можно проверить на тигренке. Это предмет легко запоминающийся. К тому же игрушка должна была броситься ему в глаза дважды: во время кражи и после того, как остальные вещи были якобы проданы.

— Не понимаю, зачем мудрить? — вмешался молчавший до сих пор Абилов. — Мы нашли украденные вещи, за исключением сущей ерунды; следователь, насколько это было возможно, обосновал обвинение; остальное — дело суда. Если Ризаев даже откажется, суд исключит один из шести эпизодов за недоказанностью. Вот и все.

Очень удобно распределить ответственность между всеми понемногу, в конечном счете получается, что никто ее по-настоящему и не несет.

Абилов аккуратно, через прокладку из кусочка толстой бумаги, скрепил «наш положительный опыт», Кунгаров уткнулся в разложенные на столе документы. Асад-заде забрал свой протокол.

Теперь и мне можно выбросить «ризаевское дело» из головы, пойти к себе, не спеша после трехдневной гонки привести в порядок скопившиеся бумаги и пятичасовым автобусом убраться домой.

Я сказал, что Ризаев не вспомнит тигренка лишь в том случае, если кражи у Саблиных не совершал. Уж очень эта кража похожа на исключение, подтверждающее правило: вор лез только в те квартиры, о которых предварительно получал сведения от Гандрюшкина. Кроме того, не вязался облик рецидивиста с фантазией похитить игрушку: на что ему она?

Мысли обо всем этом приходили мне и раньше, но на каком-то подсознательном уровне. Сегодня, дополненные отсутствием вещей в посылках, неправдоподобностью ризаевских показаний и тем, что называют интуицией, они оформились окончательно.

— Зачем же Ризаеву оговаривать себя? — удивился Ариф. — Мы ж его не заставляли.

— Такому, как Ризаев, в принципе безразлично, за пять или шесть краж получить очередной срок. Зато он с самого начала понял, как нам хочется, чтобы все кражи были совершены им, и использовал это с какой-то своей целью.

— Решил оказать нам услугу, — съязвил Абилов.

Ариф мялся, но не уходил. Рат наконец оторвался от документов. Я знаю, о чем он думал. Если кражу совершил кто-то другой, то этого другого надо найти, и сделать это быстро едва ли удастся. А за нераскрытую кражу в первую очередь будут бить его — начальника уголовного розыска.

— Ну так как же, оставишь суду или?..

Рат не перекладывает ответственность на менее опытного. В самой форме его вопроса уже заключался ответ. Просто в данном случае последнее слово было за Арифом. Он — следователь и должен принять решение. Чем больше прав, тем больше обязанностей.

— Надо проверить, — сказал он.

Прежде всего было необходимо официально допросить потерпевших по поводу того же тигренка. К Саблиным я поехал с Арифом, заварил, так расхлебывать вместе.

Оригинальный это был допрос. Оказывается, Игорь работал в химической лаборатории и приходил значительно раньше жены. Поэтому на него возлагались дополнительные обязанности по дому, неисполнение которых, видно, грозило ему гораздо большими неприятностями, чем пропажа забытой всеми игрушки. «Далась вам она», — казалось, думал он, отвечая нам и носясь по квартире как угорелый. А тут еще дочка с ярко выраженными мальчишескими замашками все время пыталась отнять у Арифа авторучку и под занавес, когда мы зазевались, дернула и с треском разорвала протокол. Папа ее отшлепал, но через пять минут она снова была в форме, так что мне, пока Ариф заполнял новый бланк, пришлось взять на себя роль отвлекающей жертвы.

Потом появилась Леля, похвалила меня за умение обращаться с детьми, пожурила мужа за суетливость, мешающую рационально использовать время, и сообщила Арифу, что почерк у него не ахти. Попутно она что-то подправляла, что-то убирала и успела придать комнате неузнаваемый вид; перед нами на столе оказалась даже вазочка с живыми цветами. Самое интересное, что все мы, включая ребенка, без видимых на то причин дружно сияли, как, впрочем, и сама Леля.

Показаниями потерпевших Саблиных официально подтвердилось, что, помимо двух шерстяных кофточек, нейлоновой блузки и свитера, у них похищена детская игрушка, не указанная в первоначальном заявлении ввиду малозначительности.

Вернувшись в горотдел, мы тут же взялись за Ризаева.

— Думал, в тюрьму повезут, а вы опять допрашивать, — еще с порога проворчал он.

Вопрос мы сформулировали так: опишите детскую игрушку, похищенную у потерпевших Саблиных.

Ризаев искренне удивился.

— К чему вы это, не понимаю? Ведь если скажу правду, что в глаза не видел никакой игрушки и квартиры этих Саблиных тоже, вы же все равно не поверите.

И тут же по выражению наших лиц понял, что поверим.

— Как хотите, мне так и так срок получать. — Испытующе посмотрел на нас. — Или думаете, на суде откажусь? Теперь уж нет. За пять ли, шесть — полную катушку и опасного рецидивиста дадут. Если бы вещи не нашли, от всех, кроме поличной, отказался бы, факт. За одну суд бы еще подумал, как со мной обойтись.

Мы с Арифом переглянулись. Вот зачем понадобилось Ризаеву брать на себя злополучную кражу! Он рассуждал примерно так: если с самого начала отпираться от всех, кроме «поличной», милиция волей-неволей весь город перевернет, чтобы вещи найти, а так поищет, сколько положено, и бросит: если же отпираться только от кражи, которую на самом деле не совершал, на суде это против него обернется, как объяснить, почему в остальных признался?

Когда же Гандрюшкин был разоблачен и вещи найдены, отпирательство в одной краже ничего не меняло и привело бы только к проволочке, а ему хотелось побыстрее попасть в колонию.

— Так все и запишем, — сказал Ариф.

— Пишите. Для меня что в лоб, что по лбу, а вам, так вообще, по-моему, без пользы.

— Это по-твоему, а по-нашему, только правда пользу приносит.

Ризаев посмотрел на него, как умудренный опытом папаша на неразумное дитя, и веско изрек:

— Правда, она самая невыгодная.

Чего там Ризаев, воры всех мастей любят считать остальных сограждан просто несмышленышами. Это всегда злит, но дискутировать с ним излишне, для него годится аргумент попроще:

— Конечно. Куда как выгоднее всю жизнь по тюрьмам шляться.

— Эх, начальник, не будь той сигнальной штуки, зимовал бы я на воле с полным карманом.

— И без штуки поймали бы, сам знаешь. Неужели не надоело зайцем жить?

Ариф закончил протокол, протянул его Ризаеву:

— На, читай.

Тот бегло просмотрел страницы, привычно подписал каждую, вздохнул:

— Вот бы других пяти не было… Дождь-то какой, аж стекла взмокли.

За окном темно, и действительно кажется, будто комнату от улицы отделяет лишь струя воды.

— Может, и брошу на этот раз, — вдруг говорит он, — если сам решу.

Везде уже пусто, голоса слышны только из кабинета замполита. Там застаем Кунгарова и Абилова.

— Ну? — едва мы входим, спрашивает Рат. Видно, еще надеется.

— Этой кражи Ризаев не совершал. Завтра вынесу постановление о выделении в отдельное производство, — уверенно говорит Ариф. Наверное, сегодня он впервые по-настоящему осознал себя следователем.

— Докопались, — невесело бросает Рат.

— Найдем! — говорю я.

Меня действительно охватила какая-то веселая уверенность. Неспроста же вор взял игрушку. Здесь кроется какая-то загадка. А чем тигренок хуже платка?

— Придется с утра позвонить Назарову, чтоб придержал материал, — сказал Фаиль Мухаметдинов. Он не очень силен в юриспруденции, но то, что называется правосознанием, позволило ему верно оценить обстановку.

— И положительный опыт тоже под сукно, по вновь открывшимся обстоятельствам. — К шутливому замечанию Рата Абилов отнесся с полным безразличием. Он уже потерял к нам всякий интерес и сидит как посторонний.

Рабочий день окончен. К машине идем по шелестящим от дождя лужам.

Скоро фонарик с надписью «Милиция» над входом в горотдел становится все меньше, превращается в светящуюся точку, сливается с другими огоньками Каспийска. Кажется, все они дружески мне подмигивают: до свидания, инспектор, до завтра!

Хорошо знакомый бакинцам норд, воспетый в стихах и лирической прозе местных авторов, свирепствовал неделю подряд. Конечно, это не какой-нибудь цунами.

Наш родной апшеронский норд лишь изредка позволяет себе выбить пару-другую стекол в легкомысленно распахнутых окнах. И все-таки, мне кажется, никому, включая поэтов, он никогда не доставлял удовольствия. Что может быть приятного в ветре, который набивает рот пылью до скрипа на зубах, или в том, что очередной порыв вдруг швырнет в лицо кучу бумажных обрывков, перемешанных с высохшими листьями. На днях я спросил об этом у Лени Назарова, прочитав в газете его очерк «Пусть всегда дует норд». Он снисходительно объяснил мне, что норд в данном случае — символ полнокровной жизни.

— Но разве нельзя символизировать южный ветер с моря? — возразил я. — Скажем так: «Пусть всегда дует моряна!»

Леня рассмеялся:

— В этом, пожалуй, что-то есть.

Непрерывный холодный ветер, по бакинским представлениям, означает приход зимы. Она напоминает мне о конце года и некоторых неприятных для инспектора уголовного розыска событиях, которые я с удовольствием оставил бы в уходящем году. Например, нераскрытую кражу из квартиры Саблиных. Время было упущено из-за возни с Ризаевым, а теперь найти настоящего виновника не так-то просто.

Положа руку на сердце убыток потерпевших невелик. «Блузки-кофточки», — как выражается Рат Кунгаров. Правда, палочка в графе «нераскрытые преступления» отразится на соответствующих показателях каспийского уголовного розыска точно так же, как если бы у Саблиных украли подлинник Левитана или гитару Иванова-Крамского. Но главное — в другом. Статистика объективна: неразоблаченный преступник добровольно не останавливается; любое из нераскрытых преступлений, как правило, оборачивается новым. Что еще выкинет «похититель тигренка»?.. Тут уж приходится переживать. Вот и эта кража стала моей «любимой мозолью». На нее время от времени наступает начальство. Шахинов делает это со свойственной ему деликатностью. В ходе совещаний он акцентирует внимание на задолженностях тех или иных служб, в том числе: «не все благополучно по линии уголовного розыска с кражами из квартир», и мне ясно, что имеются в виду злополучные «блузки-кофточки и плюшевый зверь». Кунгаров по-приятельски наваливается на «мою мозоль» своей стокилограммовой тяжестью. После очередного шахиновского напоминания он приходит ко мне — от его появления наша комната становится крохотной — и интересуется:

— Ну что нового у тебя по тигру?

Рат отлично знает, что ничего нового у меня нет, и поэтому в ответе не нуждается. В разыгрываемой миниатюре мне отведена роль статиста.

— Значит, пока ничего нового? — Он сокрушенно качает головой и вдруг, изображая на лице озарение в сто юпитеров, словно впервые узнал подробности, продолжает: — Это же надо, как ловко ты припер тогда Ризаева. Неужели он так и сказал: «В глаза не видел никакой игрушки и квартиры Саблиных тоже?..»

Я, естественно, молчу, и Рат традиционно заканчивает:

— Вот радость-то…

…О чем только не передумаешь в чайхане, пока не опустеет пузатый фаянсовый чайник, стоящий перед тобой на столике. Он словно бездонный. В который раз я наполняю армуд — грушевидный стаканчик из узорчатого стекла, а горячая струя вишневого цвета не иссякает.

Ароматный напиток, настоянный на смеси из нескольких сортов ленкоранского чая, утоляет жажду и возбуждает аппетит. Поэтому здесь обычно «оседают» до и после шашлыков; кебабная — рядом, за дощатой перегородкой. Сквозь щели сюда проникает запах жареной баранины и доносится шипение углей, когда на них с шампуров капает жир.

Сильный порыв ветра приносит запах ацетона: неподалеку находится фабрика пластмассовых изделий. Однако чужеродная примесь быстро исчезает, до следующего порыва.

Именно в этой чайхане, на окраине Каспийска, заместитель директора пластмассовой фабрики Али Гулы Мирзоев встречается с бакинским дельцом Гызыл Рагимом. О Мирзоеве и его махинациях на фабрике нашему отделению БХСС многое досконально известно, а наиболее крупному покупателю ворованного сырья пока удалось сохранить инкогнито. Золотой Рагим — кличка. Сведения, добытые о его личности, противоречивы. Ради разоблачения этого жулика отсрочен арест Мирзоева, и я выполняю сегодня несвойственное инспектору уголовного розыска задание проследить за предполагаемой встречей расхитителя с его основным клиентом. Мне это сделать легче: сотрудников ОБХСС Мирзоев знает в лицо.

Вот наконец и он; долго же отсиживался в кебабной. С трудом протиснув шарообразный живот в дверь, из-за сильного ветра открытую на одну створку, толстяк мелкими притоптывающими шажками направляется к незанятому столику у окна на улицу.

Устроился он основательно, даже туфли сбросил.

Хромой паренек — чайханщик, поразительно проворно и бесшумно передвигавшийся с подносами, уставленными чайниками и «этажерками» блюдец и армудов, розетками с горстями мелко наколотого рафинада, казалось, на мгновение задержался у столика, а перед Мирзоевым уже стояло все необходимое.

Али Гулы вытащил носовой платок, развернул его во всю, просто немыслимую величину; вытер выпачканные бараньим салом губы, потом лоб, щеки и шею и приступил к чаепитию. Он придвинул поближе пузатый запотевший чайник, наполнил армуд, быстрыми аккуратными движениями, не разбрызгав ни единой капли, перелил чай в блюдце и обратно в стаканчик, порывшись в розетке, выбрал кусочек, обмакнул его, отправил в рот и стал пить, равномерно и громко прихлебывая. Процедура повторялась с небольшими интервалами, пока из предельно наклоненного носика ничего больше не вылилось. Тогда он вытащил свою «простыню», отер с лица обильно выступивший пот и по-хозяйски окликнул чайханщика.

Опять наливается стакан за стаканом, те же аккуратно опрокидывающие движения в блюдце и обратно, то же неторопливое шевеление пальцев в белой горке сахара и блаженное причмокивание. Когда из-за перегородки доносилось шипение углей, Али Гулы неизменно поворачивал туда голову, и его ноздри хищно подрагивали.

Казалось, это поразительное существо только и приспособлено к тому, чтобы воровать и жрать, и снова воровать и жрать, и, если его не остановить, будет заниматься этим всю жизнь. Мне пришла злая мысль, что и в тюрьме, куда Али Гулы скоро отправится, ему будет невыносимо больно вспоминать о недоворованной пластмассе и недоеденных баранах, еще пасущихся на лугах. С другими переживаниями он совладает.

Покончив с чайником, Мирзоев откинулся на спинку стула, вытянул ноги; беспокойные его руки угомонились на раздувшемся, как бурдюк, животе.

На часах — половина пятого; до каких же пор мне тут «чаи гонять»? По поведению Мирзоева не скажешь, будто он кого-то ждет: ни разу не взглянул в окно, да и вообще никем из посетителей вроде бы не интересуется. Правда, армуд на блюдце не перевернут вверх дном, что дало бы понять чайханщику об утолении клиентом жажды и желании расплатиться. Значит, уходить Али Гулы не собирался.

Остатки в моем чайнике остыли, и делать вид, что я с удовольствием пью теплую жидкость, становится невмоготу. Пришлось кивнуть бдительному пареньку, уже бросавшему на меня нетерпеливые взгляды.

Бездонная посудина на покачивающемся подносе неумолимо приближалась ко мне, и тут я заметил двух новых посетителей. Они уверенно направились к Мирзоеву и подсели за его столик. Молодцеватый мужчина лет сорока пяти в кримпленовом костюме, плотно облегающем спортивную фигуру, и парень лет двадцати с небольшим, в пестром джемпере, такой же широкоплечий, но на голову выше своего спутника, сильно сутулился; когда оба сели, казалось, они одного роста.

Замдиректора ожил, толстые щеки расплылись в приветственной улыбке. Мужчина тоже улыбнулся, обнажив сплошные ряды золотых зубов.

«Вероятно, это и есть Гызыл Рагим, — подумал я. — Кто же парень? Посредник или младший партнер?..» Шустрый чайханщик не заставил себя ждать. Али Гулы подтянул ноги под стол, теперь они носками упирались в снятые туфли, наполнил всем стаканчики, что-то говорит, не переставая приторно улыбаться. Старший из гостей пил неторопливыми глотками и, по-моему, не очень его слушал. Гызыл Рагим, если это был он, сидел лицом ко мне, вполоборота к Мирзоеву. Глаза умные и очень подвижные, хотя бегающими их не назовешь: взгляд спокойно скользит по присутствующим, изредка на ком-нибудь останавливаясь; задержался и на мне, впрочем, не дольше, чем на других. Только однажды он повернулся к говорившему и бросил реплику, видимо шутливую: Али Гулы принужденно засмеялся, словно бы в подтверждение сказанного хлопнув ладонями по своему огромному животу, и плечи парня, сидевшего ко мне спиной, затряслись от смеха.

Вскоре парень поднялся и, попрощавшись с Мирзоевым, направился к выходу. Смуглое узкое лицо с резко очерченным подбородком; брови, зрачки и усики будто нарисованы черной тушью; стремительная, но несколько развинченная походка. Еще мне показалось: он выглядит старше своего возраста, может быть, из-за выражения лица, упрямого и решительного.

Когда парень прошел, я перехватил взгляд Гызыл Рагима, смотревшего ему вслед. Меня этот взгляд удивил искренней теплотой: на соучастников в темных делишках т а к не смотрят.

Оставшись вдвоем, они, кажется, завели серьезный разговор. Правда, Гызыл Рагим по-прежнему больше слушает, чем говорит. Зато толстяк не закрывает рта, даже о чае забыл и на звуки из кебабной перестал реагировать. Видно, на сытый желудок мысли о недоворованной пластмассе вытеснили из сознания недожаренных баранов.

Я прошел к буфетной стойке, забрал пачку «Интера» — привычная «Гыз галасы»[2] лежала у меня в кармане — и на обратном пути прикуриваю в непосредственной близости от своих «поднадзорных».

Собеседник Мирзоева отрицательно покачал головой: —…В свои дела сына не вмешиваю!

В окно я увидел «Запорожец» старой модели и в нем, на переднем сиденье, но не за рулем, покинувшего чайхану парня.

«Оказывается, сын. И жуликам свойственно иногда проявлять порядочность, хотя бы по отношению к родным», — думал я, вернувшись на место. Номер «Запорожца» АЗУ 63–21. Автомашина скромнее некуда. Убогая двойная жизнь с постоянной оглядкой…

Мирзоев вытащил из кармана пятирублевку и положил ее под блюдце с перевернутым стаканчиком. Деловое свидание окончено, теперь и мне тут делать нечего.

Я тоже оставил причитавшуюся с меня плату и вышел на улицу.

Ветер стих, как будто его и не было. Норд всегда и появляется и исчезает внезапно, едва ли даже метеорологи могут достоверно предсказать его поведение.

Парень в машине, уже одетый в куртку, нетерпеливо посматривал на дверь чайханы. Я поодаль докуривал сигарету.

Появился Гызыл Рагим, сел в машину. Когда она отъехала, из чайханы выкатился Мирзоев, как примерный пешеход посмотрел налево, потом направо и засеменил через дорогу в сторону фабрики.

Мое несложное задание выполнено. Ага Гулы Мирзоев сегодня встретился предположительно с основным своим клиентом по кличке Гызыл Рагим. Так ли это — решать уже коллегам из ОБХСС.

Я заметил приближающийся автобус и поспешил к остановке. Вечерний час «пик». Машина битком.

Вышел на центральной улице, за несколько кварталов до горотдела. После такого количества выпитого чая хотелось пройти пешком, подышать воздухом.

Прохожих на тротуаре — как пассажиров в автобусе. Растет бакинский спутник. Все-таки я типичный горожанин: всегда мечтаю о тишине и покое, а свернуть в боковую улочку не могу себя заставить. Если б знал, что через пару шагов мне опять наступят на «любимую мозоль», обязательно бы свернул…

Я вовремя заметил Лелю Саблину — потерпевшую по злосчастной краже. Она выходила из магазина мне наперерез. Реакция у меня хорошая, я мгновенно изменил курс и… на противоположном тротуаре нос к носу столкнулся с поджидавшими свою Лелю папой и дочкой Саблиными. Не успел я с ними поздороваться, как девочка уцепилась за полу моего плаща и строго спросила:

— Дядя, а хде мой усатик?

Выручила подошедшая Леля. В ее присутствии остальные члены семьи всегда умолкали. Даже ребенок подсознательно понимал, что маму все равно не переговорить.

— Здравствуйте, здравствуйте… Вот это встреча… Мы только на днях о вас вспоминали, правда, Игорек? Как ваши дела? Все ловите? Ну и работа, хуже, чем у Игоря в лаборатории. Я в смысле вредности. А молоко вам не дают?

— Его заслужить надо. Вот девочка требует своего усатика, а… — я беспомощно развел руками. — Одним словом, виноват.

— Да что вы, что вы, мы ей медвежонка купили. Он гораздо больше и весь лохматый. Правда, чудесный, Нинок?..

— Плохой медведь… и не слушается. Хочу усатика, — ответила девочка.

— Сиюминутный каприз, — вмешался солидно молчавший Игорь, — увидела вас и вспомнила своего тигра.

— По ассоциации?..

Мы смеемся, и прохожие начинают на нас оглядываться. Едва ли кому-нибудь из них приходит в голову, что веселая компания составлена таким замысловатым образом. Просто счастье, что вор взял в квартире всего ничего. Симпатичные эти Саблины, но им было бы не до смеха, пропади у них что-то ценное. И это естественно.

— А если всерьез, ребята, — продолжаю я, — то теперь вашего гостя быстро не найдешь. Так уж получилось, что мы его с самого начала за другого приняли.

— И черт с ним, — махнул рукой Игорь. — Стоит он того, чтобы о нем до сих пор помнить. Мы и думать о краже забыли.

— Вы-то забыли, а я, к сожалению, не могу.

— Скажите, вам действительно важно его найти? Я ведь считала…

— По-моему, важно всем, — мягко возражаю я. — Другое дело, кто не нашел. Не нашли мы — милиция. Тут уж вы ни при чем.

— И мы тоже виноваты, — решительно заявляет Леля. — То есть я хочу сказать: Игорь виноват. Конечно. Это ты тогда твердил: «Дался тебе этот ворюга, скоро получу тринадцатую, и купишь себе тряпки», как будто в тряпках дело. А теперь, наверное, поздно, но я все равно расскажу.

Смысл сбивчивого Лелиного рассказа сводится к следующему. У них в подъезде, на первом этаже, живет старый инвалид Егор Тимофеевич. Он-то и видел вора, или, точнее, «слышал». Старик этот — слепой, еще с молодости. В войну он был танкистом, и ему обожгло лицо.

— В сорок четвертом, — уточнил Игорь. — Егор Тимофеевич был водителем Т-34.

— Замечательный человек, — тараторила Леля. — Живет уже много лет один. Обходится совершенно без посторонней помощи, представляете?.. Говорят, у него что-то такое с семьей получилось. То ли жена после ранения бросила, то ли сам не захотел инвалидом возвращаться. Одним словом, трагедия, но подробностей никто не знает… А так он очень общительный, любит, чтобы около него остановились, поговорили…

Он часто первым здоровается, словно по шагам узнает, — поддержал Игорь. И знаете, что удивительно? Он до последнего времени на заводе работал, авторемонтном, в сложных механизмах вслепую копался.

Я пытаюсь наконец выяснить, при каких обстоятельствах Егор Тимофеевич «слышал» вора и откуда вообще уверенность, что это был вор.

Леля с удовольствием принимается за объяснения, но я понимаю, что лучше обратиться к первоисточнику, и попросил познакомить меня с Егором Тимофеевичем. Саблины охотно согласились сделать это хоть сейчас. «А почему бы и нет? — подумал я. — Зачем откладывать? Надо только позвонить Кунгарову, сообщить о встрече в чайхане».

— Одну минуту, ребята, — сказал я и направился к будке с телефоном.

Первый же автомат сработал, везет мне сегодня и в крупном и в мелочах.

— Данные в цвет, — говорит Рат; голос у него довольный. — Ты куда сейчас?

Мне очень хотелось сообщить Рату о неожиданном свидетеле, но, во-первых, я пока знаю о нем лишь со слов Саблиных; во-вторых, свидетельство слепого уже само по себе вызывает сомнения, и Рату с его практической основательностью ничего не стоит придушить мою затею в зародыше.

— Домой, если не возражаешь, — отвечаю я и присоединяюсь к Саблиным.

Дверь открывает мальчуган лет двенадцати. Детские голоса доносятся и из комнаты.

— Дядя Егор! К вам! — кричит мальчуган, а нам радостно сообщает: — Я думал, мама за мной пришла.

— Детей так любит, всегда возле него копошатся, — вполголоса поясняет Леля.

В прихожую вышел хозяин. Есть старики и… старики. Одни старятся медленно, неохотно, ко волоску, по морщинке, уступая возрасту. Потом наступает критический момент, и природа мстит за упорное сопротивление разом и сокрушительно. Человек, еще вчера казавшийся молодцом, вдруг превращается в дряхлого старца. Другие становятся пожилыми вроде бы преждевременно. Зато они не дряхлеют уже до самой смерти. Они из тех, кто умирает на ногах. К этим последним я отнес мысленно и пожилого человека, стоявшего сейчас перед нами. В седых волосах не было ни одного просвета, такие же густые брови нависали над темными впадинами глаз. Шрамы давних ожогов иссечены морщинами, но кожа не кажется дряблой, словно время придало ей новый рисунок, не изменяя самой материи.

— Егор Тимофеевич, вот гостя к вам привели, — начала Леля…

— Прошу. — Шевельнулись брови, большая рука потянулась навстречу.

Рукопожатие, по-моему, заслуживает специального исследования. В нем как в почерке и походке проявляется характер личности. В данном случае подтвердилось мое давнее наблюдение: фронтовики, пожимая руку, не отдают дань условности, а словно бы приобщают тебя к бескорыстному мужскому содружеству.

Саблины ушли, а я представился хозяину. Он провел меня в комнату, безошибочно ориентируясь в пространстве. Точные движения, внешне абсолютно лишены «поискового импульса», характерного для слепых, но в их выверенной четкости угадывается тяжелый опыт.

Ребята перестали галдеть, с любопытством глядят на меня. На раздвинутом столе что-то невообразимое. Однако в хаотическом нагромождении металлических и пластмассовых деталей, пестрых клубков, расцвеченных всеми цветами радуги проводов, плоских и круглых батареек можно различить основы монтажа. Только, чем все это должно стать в будущем, я не понял.

— Как, по-вашему, что это такое? — словно угадав мои мысли, спрашивает хозяин.

Любопытство в ребячьих глазах сменяется напряженным ожиданием ответа. Я морщу лоб и отвечаю предельно серьезно:

— Скорее всего концертный рояль в разобранном виде. — И уже под хохот ребят заканчиваю: — Но, по-моему, здесь не хватает струн.

Егор Тимофеевич улыбается. Я догадываюсь об этом по излому бровей, по сбежавшимся к глазам морщинам.

— Это будет модель электромобиля, не верите? — сообщает мальчуган, открывший мне дверь.

— Верю, — говорю я. — Но сам бы ни за что не догадался.

— Поступайте в наш кружок, — предлагает Егор Тимофеевич. — А теперь, ребята, по домам. — И, будто извиняясь, добавляет: — Все равно пора, сами знаете.

Дождавшись стука захлопнувшейся двери, Егор Тимофеевич говорит:

— Иногда так увлечемся, что родители приходят о времени напомнить. Да иной раз сами застревают. Папы, конечно. Мужское дело — техника.

— Теперь и женщины с этим делом не хуже управляются.

— И напрасно, — отрезал старик. — Сколько женских ремесел есть… А техника, она разная бывает. Тяжести ворочать, да в бензине, да в копоти копаться? А при этом и детей вынянчи, и фигуру сохрани, чтоб, значит, муж к другой не сбежал. Думаю, такое равноправие никому пользы не приносит.

Шрамы на лице Егора Тимофеевича побелели: то ли от напряжения натянулись, то ли от лица кровь отлила.

Мы помолчали. Егор Тимофеевич сам заговорил о том, что интересовало меня в первую очередь.

— Встретился я тогда с человеком, что обокрал Саблиных. О краже той, правда, мне рассказали много дней спустя.

Я терпеливо жду продолжения, хотя главный для меня вопрос: «Откуда у вас, Егор Тимофеевич, уверенность, что человек тот и есть вор?» — так и просится с языка.

— Было это в четверг, потому что Витя — мальчик, что здесь сидел, — пришел потом ко мне читать «Литературную газету». А когда я вышел подышать воздухом, как обычно перед обедом, в начале третьего, газета лежала в ящике. Значит, почтальон уже приходил. Это важно, потому что они часто меняются, и я мог его не знать. В дверях мы и столкнулись с тем человеком. Он что-то пробормотал, может, извинился, а может, наоборот, выругался, я не разобрал, но отступил, давая мне пройти. И тут же, так это быстро, спрашивает: «Зейналов Асад на каком этаже…» — и вдруг осекся, видно, понял, что я не вижу, рассмеялся и вошел в подъезд. Я даже и ответить не успел, что Зейналов в нашем доме не проживает. Когда он обратно вышел, я его по шагам узнал: мелким, торопливым. С полчаса прошло. Меня это удивило, я сказал ему: «Зейналов-то тут не живет, молодой человек». А он мне: «Откуда ты знаешь, молодой я или старый?» Опять засмеялся и пошел со двора.

«Кража действительно произошла между двумя и четырьмя часами дня, — думал я. — И, судя по поведению… Старик, пожалуй, прав, это вор».

— Сколько вы пробыли еще во дворе, Егор Тимофеевич?

— Да не меньше часу.

— И за это время никто больше не появлялся?

— Почему же… Роза Арменаковна повела внучку на музыку и… Впрочем, это все были знакомые.

У меня возникло сомнение:

— А не мог этот парень действительно прийти к кому-то из жильцов вашего подъезда, но не хотел его или ее называть? Отсюда и наивная маскировка.

Егор Тимофеевич задумался, потом нерешительно сказал:

— Такое, конечно, возможно… кто ж его знает. И вообще, — твердо продолжал он, — тут уж я вам не советчик. Жильцов наших я узнаю, это точно, а кто к кому ходит — не интересуюсь.

Обидел я старика своим вопросом, факт. Он губы поджал, брови нахмурил и даже чуть отвернулся. «Ну и дурака же ты свалял, братец, — мысленно ругаю себя, — сколько с людьми общался, а разговаривать толком не научился».

— Я, Егор Тимофеевич, вслух рассуждаю по привычке. Этот вопрос я задал себе. И отвечаю на него сам: нет, тот человек приходил не к жильцам. И знаете, почему? Если исходить от противного, то настоящему вору оставалось всего минут двадцать, не больше.

Вы ушли домой, как минимум, после половины четвертого, а ровно в четыре Игорь Саблин был уже в своей квартире. В течение двадцати минут вор должен был подняться на пятый этаж, убедиться в отсутствии хозяев, отжать дверь, отобрать вещи, спуститься вниз и через весь двор выйти на улицу, ведь Игорь никого во дворе не встретил. Нет, кража после вашего ухода практически исключается. Значит, человек, якобы искавший Зейналова, и был вором.

Старик слушал внимательно, довольно кивая. И слава богу, что он больше не сердится на меня. Вот уж кого бы мне совсем не хотелось обижать.

— Теперь, Егор Тимофеевич, постараемся уточнить его личность. Я, конечно, понимаю, что вы обменялись всего несколькими фразами, но какое-то, пусть самое приблизительное, представление о нем у вас все же сложилось?

— Молодой он. По-русски говорит правильно, но с акцентом. Так говорят все местные: и азербайджанцы, и армяне, и даже русские, но только городские ребята. Ну конечно, он не из шибко воспитанных, те старикам не «тыкают». Вот, пожалуй, и все.

Маловато, но кто же на слух мог бы определить больше?

Я поблагодарил Егора Тимофеевича и, прощаясь, пожелал быстрейшего завершения модели. Чтоб уж даже такой профан, как я, не мог ее ни с чем перепутать.

— Да, электромобиль будет! — по-детски радостно ответил Егор Тимофеевич. — И он поедет, обязательно поедет, вот увидите. А гордость ребятам какая! Собственными руками создан. А потом подарим его — у меня уж с ребятами и договоренность имеется — детскому дому. Против такого автомобиля ведь никто возражать не будет: чистый и бесшумный. Представляете? Совсем бесшумный!

Егор Тимофеевич говорил теперь совершенно иначе, чем прежде, когда речь шла о краже, говорил с подъемом, будто зримо видел свое детище в законченном виде. Мне, зрячему, было сейчас гораздо труднее: я видел стол, заваленный деталями, и… никакого намека на будущего красавца. Но мне очень хотелось как-то разделить восторг хозяина, и я сказал:

— Конечно! Ведь это не мотоцикл.

— Постойте-ка, постойте-ка, — Егор Тимофеевич задумался и, вытянувшись, словно прислушивался к чему-то. — А знаете, он ведь приезжал на мотоцикле. Мотоциклетный мотор я услышал в подъезде, когда проверял, принесли ли газету. Шум тут же стих, и я понял, что кто-то подъехал к нашему дому. А потом мотор заработал сразу после его ухода. Помню, я еще подумал, что зажигание барахлит: двигатель долго не заводился.

— Едва ли воровать на мотоцикле приехал, — усомнился я. — Скорее всего просто совпадение. Улица все-таки…

— Да нет, — перебил меня Егор Тимофеевич. — Запах! Я его, родимого, за версту узнаю, а тут нос к носу столкнулся. Запах…

По дороге домой я думал не столько о воре-мотоциклисте, сколько о нежданно-негаданно объявившемся свидетеле, Егоре Тимофеевиче.

— Обрадовал ты Салеха, — сообщает мне Рат на следующий день. — Просил зайти, как появишься.

Салех Исмайлович — начальник отделения БХСС. Ему пятьдесят три, но в прошлом году мы гуляли на его свадьбе, и женился он в первый раз. Поэтому многие сотрудники, даже значительно моложе, за глаза зовут его по имени.

Салех Исмайлович встречает меня со своей обычной экспансивностью, обе его руки протягиваются навстречу в приветственном жесте:

— Садись, дорогой, садись…

Сам он, даже сидя, пребывает в постоянном движении, кожаное полукресло скрипит под ним как арба на булыжной мостовой. И все-таки именно сидячая поза придает начальнику нашего ОБХСС солидность, которая исчезает, стоит ему подняться: очень уж мал ростом.

У Салеха Исмайловича все под рукой, даже сейф, стоящий позади и чуть левее кресла. Он достает оттуда с десяток фотокарточек, протягивает мне:

— Посмотри, дорогой, кого из них с Мирзоевым вчера видел?

Фото удачное, я без труда узнаю мирзоевского собеседника.

— Правильно, — подтверждает Салех Исмайлович, словно он, а не я видел этого мужчину в чайхане.

На обороте фотокарточки надпись: Мамедов Рагим Фатулла оглы.

— Не удивляйся, что раньше тебе не показывал, сам до вчерашнего вечера не знал, что Мамедов и Гызыл Рагим один и тот же человек, — пояснил Салех Исмайлович. — Теперь расскажи, дорогой, все подробно расскажи.

Внимательно выслушав мой несложный отчет, Салех Исмайлович делает неожиданный вывод:

— Везучий ты.

— У нас в уголовном розыске все такие, — смеюсь я. — Только в чем мне вчера повезло, разве что чаю вперед на месяц напился?..

— Ты не знаешь, зато я знаю. Гызыл Рагим, как джейран, осторожный: сколько времени Мирзоевым занимаемся, ни разу их вместе не видели. Мог и вчера не приехать. Я уже начал опасаться: в чем-то ошиблись, вспугнули… Мирзоев большую партию приготовил «налево», теперь не сомневаюсь: для Гызыл Рагима. Тот через подставных лиц в бакинском хозрасчетном цехе всеми делами заправляет. Коммерция — на копеечном ширпотребе, а прибыль — крупное предприятие позавидует. Мирзоев обычный жулик, примитив; Рагим башковитый человек, прирожденный хозяйственник, если бы для государственной пользы старался, цены бы ему не было.

Кресло перестало скрипеть; Салех Исмайлович, задумавшись, смотрел мимо меня. Когда он опять заговорил, и в тоне, и в выражении его лица произошла разительная перемена: будто не сотрудник милиции, начальник ОБХСС, а просто зрелый, многое повидавший человек, не связанный никакими должностными обязанностями, делится своими наблюдениями и мыслями.

— Оказывается, Мамедов Рагим раньше здесь работал, на этой же фабрике и тоже замдиректора; был на отличном счету: деловой, добросовестный, в директора его прочили. Потом заварил историю: развелся с женой, чтобы на сотруднице, своей подчиненной, жениться, а та тоже семейная — муж, дети. Получился громкий скандал. Стали его по разным инстанциям песочить. Так ему и надо, сукину сыну, — свою семью разбил, в чужую влез, — но ведь одно дело голову отрубить, а другое — четвертовать. Знаешь, как это бывает, разом такая история не кончается, а пока она тянулась, он и работу завалить успел. В конце концов сняли его с треском.

— Он обиделся и превратился в Гызыл Рагима?

Салех Исмайлович покачал головой и, не принимая моей иронии, серьезно сказал:

— Молодой ты еще, прямолинейно судишь. Рагим пять лет в «золотого» превращался. А бывает, человек и сразу ломается, если характера нет. Народ как говорит: «В гору идешь, под гору катишься». Думаешь, я Мамедова оправдываю? Ни в коем случае. На этот счет тоже мудрая пословица есть: «Не тот конь плох, что в реке спотыкается, а тот, что стоит перед ней как вкопанный». Опять-таки от семьи много зависит, от жены. Это же только кажется, что наши кавказские женщины голоса не имеют. Голос-то, может, действительно они редко падают, зато в серьезных делах мы всегда в их сторону косимся, ради них и на хорошее, и на плохое идем. Та женщина, сразу видно, не из порядочных, раз мужа и детей бросила. Сам подумай, разве приличная жена, тем более мать, может так поступить?

«На такой вопрос однозначно не ответишь», — подумал я, но Салех Исмайлович в моем ответе не нуждался.

— Конечно, нет, — убежденно сказал он. — Значит, и без ее влияния не обошлось. Побрякушки давай, тряпки давай, то давай, это давай… А где ему взять? Был уважаемый человек, была семья, дом… Вдруг бац, ничего не осталось. Как в таких случаях люди поступают? Не знаешь? Я знаю. Настоящий мужчина снова в гору пойдет и еще выше поднимется. А бесхарактерный, тряпка, вниз побежит… Почему? Потому что легче и быстрее…

Салех Исмайлович удовлетворенно откинулся в кресле и тут же резко подался вперед, грудью на стол.

— Что я делаю?! У тебя время отнимаю, у себя время отнимаю. Две ведущих службы чем занимаются? Какому-то жулику косточки перемываем… Ай, как нехорошо… Извини, дорогой, спасибо тебе, — обе руки опять тянутся мне навстречу, но теперь это жест прощальный.

Вернувшись к себе, я забываю о Гызыл Рагиме. Мое внимание целиком поглощает «похититель тигренка». Я кладу перед собой тонкую папку с несколькими документами, аккуратно подшитыми и пронумерованными. Уголовное дело, приостановленное «за необнаружением преступника». А он, оказывается, разъезжает на мотоцикле.

После беседы с Егором Тимофеевичем абстрактное понятие «неизвестный преступник» материализовалось в конкретное лицо с рядом примет. Теперь я имею возможность его искать.

Прежде всего нужно выяснить, не «наследил» ли «наш мотоциклист» где-нибудь еще? Поэтому начинаю с того, что зовется делом техники, но только в буквальном смысле. В течение нескольких минут информационный центр министерства внутренних дел республики в ответ на мой запрос сообщает: «6 ноября, днем, в поселке „8-й километр“ г. Баку совершена кража из квартиры. По имеющимся сведениям, преступник подъезжал к дому на мотоцикле с коляской, который затем использовал для транспортировки украденных вещей». Перечень похищенного был небольшим, но туда входил японский транзисторный приемник, а он один стоит немалых денег. Если допустить, что в Баку действовал тот же мотоциклист, то улов у него оказался побогаче, чем здесь, у Саблиных. Впрочем, оснований для такого допущения маловато: Баку не Каспийск, в городе с миллионным населением обстоятельства кражи могут совпадать, ничего не доказывая.

Затем я звоню в нашу ГАИ и прошу подготовить список лиц в возрасте от восемнадцати до тридцати лет, имеющих мотоциклы или права на их вождение. Конечно, в этом списке будут только местные жители, но ведь нам иной раз приходится искать иголку и в том стоге сена, где ее не могло быть вовсе, зато наверняка исключить его из дальнейшего поиска.

Трудно возвращаться к начатому неудачно. Пока я корпел над планом предстоящих действий по уголовному делу «о краже из квартиры Саблиных», в комнате образовалась дымовая завеса. Сквозь нее едва различим плакат с изображением черепа и дымящейся сигареты. А жаль, ведь он очень поучителен. Идея развесить эти красочные плакаты по всему горотделу пришла нашему замполиту Фаилю Мухаметдинову. Хорошая идея. Первое время как взгляну на стенку, так мурашки по спине, а потом ничего, привык. И обитатели других кабинетов, по-моему, тоже свыклись. Как-то вскоре после торжественного расклеивания этих плакатов («наступать, так широким фронтом», — сказал Фаиль) я застал его за любопытным занятием: он стоял нос к носу с черепом, и плакатная струйка дыма выглядела жалкой по сравнению с тем, что удавалось выпускать замполиту.

— Соревнуемся? — спросил я.

Фаиль смутился, а потом, рассмеявшись, сказал:

— Вырабатываю иммунитет. Плакат, в общем-то, отличный. Разве нет?

— Впечатляет, — осторожно согласился я, а он безнадежно махнул рукой:

— Черта с два. Никто у нас курить, по-моему, не бросил.

И все-таки определенную пользу плакат принес. Как выразился Шахинов, некурящим он доставил и продолжает доставлять много тихой радости. К ним относится и мой сосед Эдик Агабалян, поэтому, прежде чем отправиться к Кунгарову, я настежь открыл окно.

Вовремя я это сделал: в дверях сталкиваюсь с входящим Эдиком. Впрочем, если быть точным, ударяюсь об него. И это, поверьте, чувствительно. Особенно после того, как он отдохнул на курсах повышения квалификации. Эдик не великан, но природа компенсировала рост чрезвычайно высоким удельным весом тела. Наверняка оно наряду с кальцием, фосфором, углеводами и белками содержит какую-нибудь разновидность скальных пород. Недаром он родом из Карабаха. А в лице у него никакой жесткости, оно всегда улыбчиво, и большие оленьи глаза взирают добродушно.

— Куда это ты разогнался? Небось накурил…

Эдик вообще склонен к неожиданным, но прагматическим выводам. Наверное, поэтому в горах Карабаха так много долгожителей.

Я собирался сообщить Рату о новом свидетеле по «своему делу», посоветоваться в отношении поиска мотоциклиста. Однако вижу: он косится на часы, тщательно сортирует бумаги в папку «для доклада».

— Что у тебя?.. — Мельком глянув в мой план мероприятий, он расписывается на нем, возвращает мне и снова утыкается в разложенные документы.

Поскольку я не ухожу, Рат на секунду поднимает голову:

— Потом… Все остальное потом. Сам понимаешь…

Конечно, понимаю. Он боится упустить Шахинова.

Время начальника горотдела, как и директора крупного завода, по давно заведенной практике меньше всего принадлежит собственному предприятию. Горком, исполком, прокуратура, совещания, депутатские обязанности, выступления перед коллективами трудящихся, увязка и утряска межведомственных вопросов и так далее, без конца и края, а уж в конце года тем паче.

Придется подождать с вором-мотоциклистом. Может быть, это и к лучшему: успею выяснить что-нибудь конкретное, и Рат не станет недоверчиво хмыкать по поводу нового свидетеля. Вор на мотоцикле — этого еще не хватало.

— Ну вот, теперь порядок, — удовлетворенно говорит Рат, заканчивая свои манипуляции с папкой.

Приучил все-таки нас Шахинов к аккуратности. Даже Кунгаров, скептически относившийся ко всему, что связано с бумагами, теперь при случае любит подчеркнуть: «Действие и документ — две стороны одной медали». Ему, конечно, кажется, что он всю жизнь так думал.

Выходим вместе: он — к начальнику, я — к себе.

В обычный день, когда все течет мирно и спокойно, нет ЧП и экстренных заданий, в обеденный перерыв в наш кабинет со всего горотдела направляются шахматисты. Два стола, две доски, четыре партнера и невесть сколько болельщиков. В числе последних больше половины играют на уровне незабвенного Бендера, но это ничуть не мешает им принимать самое живое участие в обсуждении позиций; они подсказывают немыслимые ходы, ожесточенно спорят, под носом у обалдевшего игрока в ажиотаже переставляют фигуры и, зевнув ферзя, скромно ретируются на задний план, чтобы уже через минуту вновь ринуться вперед, на худой конец. к другой доске. Бури негодования сменяются взрывами смеха. Прелесть таких шахматных баталий, разумеется, не в игре — какая уж тут игра, — а в атмосфере, ей сопутствующей. Честное слово, ни один цирк не способен вызвать столько восторгов и трагикомического отчаяния! Все за неполный час времени. Наверное, поэтому к нам идут и вовсе не умеющие играть. Они составляют вторую волну нашествия. Не спеша позавтракав в буфете, они являются к нам с сонными от сытости лицами, а к концу перерыва с них можно писать персонажей Вальпургиевой ночи. Даже Шахинов, проходя мимо, любит заглянуть к нам.

Ровно в два основную массу будто ветром выметает из кабинета, и лишь самые заядлые, с грохотом складывая доски и не слушая друг друга, продолжают радостно или огорченно — в зависимости от результатов — делиться впечатлениями.

Сразу после перерыва нас собирает Шахинов.

— Хочу познакомить оперативный состав с новым пополнением, — сообщает он.

В кабинет во всем сиянии безукоризненно сшитого милицейского кителя — Фаиль Мухаметдинов по старой флотской привычке уделяет форме максимум внимания — входит замполит, а за ним не очень решительно пятеро незнакомых парней. Замыкает входящих Кямиль — его-то уж мы все хорошо знаем.

Теперь ясно, что за пополнение.

— Здравствуй, товарищ комсомол! — улыбается Шахинов, идет навстречу.

Мы тоже встаем, и знакомство происходит церемонно, как на дипломатическом приеме. Наверное, так и должно быть: торжественность обстановки запоминается надолго. Пусть ребята почувствуют, что всерьез, а не для «галочки», пришли они помогать своей милиции.

Фаиль представляет ребят: Алеша Наджафов, Юра Саркисов, Измук Хабибов… Каждое новое имя сопровождает рефрен Кямиля: «Чох яхшы комсомолчу»[3]. Дважды он добавил: «Эн яхшы бизим фехлеим»[4].

— А это наш самый лучший работник, — кивает на Кямиля Шахинов.

— У нас в нарды играет, у нас чай пьет, у нас скоро жениться будет, — не удержался Рат от своей традиционной шутки. На всякий случай — чтобы не обиделся, — он одновременно похлопал Кямиля по плечу.

— На химкомбинате каждый из вас выполняет определенную работу. Верно? У нас тоже своя специализация: уголовный розыск, ГАИ, следствие, ОБХСС… Давайте обсудим и решим, в каких службах вы станете нашими нештатными сотрудниками.

Все рассаживаются, и Шахинов обращается к смуглолицему высокому парню:

— Вот вы, какая милицейская специальность вас больше всего привлекает?

— Насколько я понял, — отвечает за парня Фаиль, — Алеша Наджафов лихой мотоциклист, и его больше всего волнуют транспортные проблемы.

— Настоящий гонщик. Куда хочешь на мотоцикле проедет, — солидно добавляет Кямиль.

— Ну раз так, товарищ Наджафов, — говорят Шахинов, — ваше желание помогать автоинспекции вполне естественно. Вас сегодня же познакомят с начальником ГАИ майором Мурсаловым. Он тоже не из робких водителей, уверен, вы быстро найдете общий язык.

— Уж это точно. Нашему Сеиду только самого шайтана возить, — вставляет Салех Исмайлович.

Мы, сотрудники, переглядываемся и не можем удержаться от смеха. Салех Исмайлович не улыбается, старательно промокает лицо платком.

— Вспотел от воспоминаний, — шутит Рат.

Эту историю в гор отделе знали все. Как-то Сеид решил подвезти задержавшегося допоздна на работе Салеха Исмайловича. По пути они обратили внимание на стоявший с потушенными огнями ГАЗ-69. Причем Салеха Исмайловича взволновал не сам «газик» в качестве «нарушителя» правил движения, а то, что стоял он у запасного входа на местную базу «Азериттифака» и около него подозрительно копошилось несколько теней. Заметив милицейскую «Волгу», тени задвигались в вихревом темпе, и «газик», так и не осветившись, дал тягу. Естественно, началось преследование, однако вскоре «газик» свернул на проселок и зайцем помчался в поле. Ночью по такой дороге не рискуешь свернуть себе шею разве что на тракторе. Когда погоня все-таки завершилась удачно и ее участники на другой день делились своими впечатлениями, Сеид объяснял, что ничего не успел почувствовать: следил за дорогой и в мегафон крыл беглецов. Зато Салех Исмайлович думал о том, что, если уцелеет, никогда в жизни не сядет в машину, где за рулем будет Сеид Мурсалов. В конце концов он, Салех Исмайлович, все-таки человек, а с базы, как известно, воруют не людей, а вещи.

В соответствии с личными пожеланиями распределились и другие ребята. Уголовному розыску вызвались помогать двое.

Черноглазый крепыш Юра Саркисов уже имел опыт борьбы с правонарушителями. Он был членом оперативного отряда городского комитета комсомола, и на его счету несколько задержаний.

Измук Хабибов — худенький паренек. Тонкие черты в сочетании с чуть раздвинутыми татарскими скулами придавали лицу привлекательное своеобразие. Он среди дружинников новичок, поэтому Кямиль подкрепляет просьбу товарища:

— Не смотрите: такой худой. Как лиса ловкий и ничего не боится. Сегодня в патрулирование вместе идем.

Хабибов работает плановиком, и Шахинов предложил ему стать нештатным сотрудником ОБХСС. Однако тот мягко, но настойчиво отказался.

— Меня очень интересует работа уголовного розыска, — пояснил он.

— Уголовный розыск, уголовный розыск… Всем нравится уголовный розыск, — раскипятился Салех Исмайлович. — А что там особенно интересного? Одного лови, другого лови, все время лови… Посидеть подумать некогда. А нам длинные ноги не нужны. Нам голова нужна.

— Посидеть подумать, конечно, неплохо, — парирует Рат, — но когда в это время обчищают базу, например, то лучше уж иметь длинные ноги.

Шахинов прекращает дискуссию:

— Ну так как же, товарищ Хабибов?

Тот, стараясь не смотреть в сторону начальника ОБХСС, повторяет:

— Мне бы очень хотелось помогать уголовному розыску.

— Что ж, Салех Исмаилович, придется вам пока обойтись без новых помощников, — констатирует Шахинов. — Желаю всем успеха.

В конце дня получаю из ГАИ запрошенные мною сведения. Я занялся их изучением и не заметил вошедшего Рата. А он возвышается надо мной и, усмехаясь, косится на знакомую обложку дела:

— …Крадемся по следу тигра. Что новенького?

— Свидетель, — отвечаю я, испытывая удовлетворение, что традиционный кунгаровский розыгрыш не состоится.

Узнав, что старик слепой, Рат пожимает плечами, мол, какой же это свидетель, однако, выслушав все остальное, говорит:

— Здесь есть за что уцепиться: мотоцикл — это примета. С завтрашнего дня можешь приступать.

— Спасибо, но твое официальное разрешение уже получено, — в отместку за прежние мучения, связанные с моей «любимой мозолью», ехидно ответил я и показал утвержденный им план мероприятий.

Вечером произошло событие, сорвавшее все наши планы. В половине одиннадцатого меня вызвали в горотдел: разбойное нападение, тяжело ранен дружинник.

В Каспийск для скорости я добирался на такси.

Оказывается, несчастье с Кямилем. Случилось это так.

В 21.17 дежурному горотдела позвонил дружинник Измук Хабибов и, срываясь на крик, сообщил, что убит Кямиль, сию минуту возле магазина № 36 по Морской улице.

Дежурный немедленно связался по рации с оперативным нарядом, патрулировавшим по городу на автомашине. В 21.23 наряд прибыл на место происшествия. Еще до прибытия наряда Хабибов обнаружил, что Кямиль жив, хотя и находится в бессознательном состоянии, и вызвал «скорую». Опергруппа еще застала пострадавшего, поэтому в первые минуты, по сути дела, занималась им. После его отправки в больницу была предпринята попытка обнаружить преступника на близлежащих улицах. Она ни к чему не привела, и Сардаров, старший опергруппы, занялся уточнением обстоятельств ранения дружинника. Вскоре приехал дежурный следователь прокуратуры, составил протокол осмотра места происшествия, уже по всей форме допросил очевидцев. Их было двое: напарник Кямиля по патрулированию Хабибов и заведующая магазином № 36 Самедова.

Сейчас начало двенадцатого ночи. Мы все в шахиновском кабинете. Мы — это Кунгаров, Агабалян, старший оперативного наряда Сардаров, следователь прокуратуры Зонин, Мухаметдинов и я. Замполит, конечно, мог не приезжать на ночь глядя, но, не сообщи ему дежурный о происшествии, когда такое случилось с дружинником, да еще «с нашим» Кямилем, век не простил бы.

Шахинов только что звонил в больницу. Ему ответили, как и прежде дежурному: «Осуществляются меры реанимационного характера».

— Давайте запись, — приказал Шахинов.

Сухо щелкает клавиша магнитофона. Шуршание пленки, затем женский голос: «Совсем немного от магазина отошла, вдруг…».

«Не волнуйтесь, — голос Сардарова, — давайте по порядку. Назовите себя».

«Самедова Азиза-ханум… Азиза Беюкага кызы[6]. Завмаг-продавец, магазин номер тридцать шесть, второй гастроном горпищеторга. В девять часов магазин закрыла, совсем немного отошла, вдруг он, на руке железо, бешбармак да… говорит: „Убью…“

„Кто он?“

„Мужчина, да… Часы, кольцо отдала… Говорит: „Деньги давай!““ Это время дружинник келди[7]. Он сразу убегал, потом видит: дружинник догонять будет, ударил железом по голове и совсем убегал».

«Откуда знаете, что преступник ударил Кямиля, то есть пострадавшего, железным предметом?»

«Вай… Сразу упал, такой болшой рана был, кровь был. Железо да, бешбармак…».

«Хорошо, продолжайте».

«Потом этот парень, дружинник да… тоже подбегал… Я ему кричала: убили, убили! Он автомат ходил, милицию звонил… Потом „скорой помощь“ звонил… Потом… и все».

«Объясните, как выглядит преступник, какой собой?»

«Я его не знаем… Молодой из себя, такой болшой… и на голове кепка болшой…».

«Лицо запомнили? Если увидите, узнаете?»

«Может, узнаем… совсем рядом стоял… кольцо, часы взял… может, узнаем».

Магнитофон выключен. Шахинов обращается к следователю прокуратуры:

— Что добавите, товарищ Зонин?

— Самедова подробно описала кольцо и часы. Во внешности грабителя обратила внимание на высокий рост и широкое кепи. Больше ей ничего не запомнилось.

— По-моему, осталось невыясненным, о каких деньгах шла речь?

Мысль Шахинова ясна. Если бы Самедова была случайной прохожей, то требование преступника: «Деньги давай…» — не имело бы значения, но она вышла из магазина, где работает, и это обстоятельство существенно меняет дело. Преступник мог знать о каких-то конкретных деньгах, а раз так, выбор его не случаен.

— Упустил, — вздыхает Сардаров.

— Пожалуй, вы правы, — соглашается неподчиненный Шахинову Зонин. — Завтра допрошу директора гастронома о порядке инкассации выручки.

Снова щелчок магнитофона.

«Хабибов Измук, дружинник. Работаю на химкомбинате в плановом отделе. Мы с Кямилем Алиевым начали патрулирование в двадцать часов. В десятом часу Кямиль предложил пройти по Морской, чтобы коротким путем выйти к Дому культуры; там в половине десятого кончается киносеанс. Не доходя немного до магазина, мы заметили мужчину и женщину. Я подумал: просто парочка, а Кямиль, видно, сразу догадался, в чем дело, и бросился к ним. Мужчина побежал через проезжую часть улицы к дому напротив, Кямиль за ним. В тот момент, когда я поравнялся с женщиной, и она сказала: „Бандит, грабил меня…“, мужчина вдруг повернул навстречу Кямилю, и Кямиль упал. Это случилось так неожиданно, что я даже не видел удара. Только слышал, как женщина закричала: „Убили, убили!“ Преступник скрылся за углом дома, и я понял, что не сумею его догнать…».

— Струсил, — резко вставил Рат.

«Кямиль был как мертвый, голова в крови. Я из автомата позвонил дежурному, а потом, когда понял, что Кямиль жив, в „скорую помощь“. Женщина мне объяснила, что является заведующей магазином, напавшего на нее мужчину не знает».

Голос Сардарова:

«Опишите его внешность».

«Здесь темно, все произошло очень быстро. Мне запомнилось, что он высокого роста…».

«Как он был одет?»

«Да, на нем не было пальто. Какой-то короткий плащ или, может быть, куртка… На голове широкое кепи».

«Вы сумели бы узнать его?»

«Сейчас мне трудно оказать. Может быть, по внешнему виду…».

— Я подробно зафиксировал показания Хабибова в части объяснений, данных ему Самедовой. Существенных расхождений нет, — сообщил Зонин. — С протоколом осмотра товарищи уже знакомы, но я тут схему набросал для наглядности…

— Давайте, давайте, это необходимо, — оживился Шахинов.

Мы сгрудились вокруг стола, рассматривая исчерченный разноцветными карандашами лист бумаги.

— Вот Морская, — пояснил Зонин. — Один фонарь горел в самом начале улицы, а здесь освещенный магазинчик. До магазина идет забор стройки, у края тротуара большое дерево. Между деревом и забором преступник остановил женщину — в десяти метрах от магазина. Как видите, место он выбрал удачное: с одной стороны — оно закрыто забором, с другой — деревом. Дружинники появились отсюда, а в этом направлении побежал преступник.

Зонину удалось хорошо передать динамику происходившего. Синяя стрелка круто поворачивала назад, утыкаясь в преследовавшую — красную. В точке их соприкосновения — крестик, обозначавший место падения Кямиля, почти на середине проезжей части улицы. Потом острие синей стрелки вновь устремлялось в первоначальном направлении к заштрихованному прямоугольнику.

— В этом двухэтажном доме бытовые учреждения: прачечная, химчистка, ремонтное ателье. В восемь часов все закрывается, дом вымирает. Это косвенно подтверждает версию об обдуманности нападения, — продолжал Зонин.

Я с ним не сталкивался раньше, знал только в лицо. Ему не меньше сорока, но он из «породы мальчишек»: светловолосый, ясноглазый и без единой морщинки. Судя по всему, он опытный следователь, однако до выяснения детали с деньгами я бы на его месте не торопился с выводами. Хороша версия, по которой обдуманно и заранее готовятся напасть на случайного прохожего.

— Значит, он скрылся за углом дома, а что там, дальше?

— Дальше жилая пятиэтажка. Впритык, — отвечает Кунгарову Сардаров.

Рат задал свой вопрос потому, что на чертеже пятиэтажка отсутствует, там пусто.

Зонин морщится:

— Моя схема — не план города.

— По-моему, это важно, — вмешался Шахинов. — Не возражаете?

Он забирает лист, аккуратно дочерчивает недостающее здание и, ни к кому персонально не обращаясь, замечает:

— В этом доме можно найти людей, видевших бежавшего преступника. Надо было обойти жильцов тут же.

— С утра сделаем, быстро отреагировал Рат.

— Будем разбираться дальше, — сказал Шахинов.

Зеленой стрелкой был обозначен путь Самедовой до встречи с преступником, а затем к упавшему Кямилю. Оранжевая отражала движение Хабибова. Сперва она солидно пролегала бок о бок с красной, затем пунктиром — через кружок — место нападения на Самедову, и далее, минуя крестик, но не доходя до угла здания, поворачивала назад.

— Все это в полном соответствии с объяснениями Самедовой и Хабибова на месте, — закончил Зонин.

— Струсил, — повторил Рат.

— Почему обязательно струсил? — вспылил Мухаметдинов. — Растерялся, с кем не бывает?

— А ты посмотри на расстояния, — Рат поочередно тыкал пальцем в отрезки, дотошно измеренные Зониным. — Все произошло на пятачке, да еще тот повернул назад, к Кямилю. Конечно, струсил.

— Может быть, испугался. Что же из этого следует?

Каким-то подчеркнутым, свойственным только ему спокойствием Шахинову всегда удается остудить горячие головы.

— По-вашему, безоружный парень должен был, ни секунды не раздумывая, броситься на вооруженного бандита. Но ведь Хабибов — дружинник, а не штатный работник милиции. Он мог, но не обязан проявлять мужество. Обязаны только мы. Какие будут вопросы по обстановке?

Вопросов не было. Информации явно не хватало, но все понимали, что сейчас ее никто не восполнит.

Перед тем как нам разойтись, Шахинов опять звонил в больницу и опять получил неопределенный ответ: «…в сознание не приходил, прогноз пока неясен».

Оперативное совещание с ограниченным числом участников продолжалось у Кунгарова. Мы с ним лежали на раскладушках; под Эдиком поскрипывал диванчик. В кабинете темно, только по углам три светящиеся точки. Даже Эдик сегодня курит.

Рат чертыхнулся: никак не устроит ноги на приставленном к раскладушке стуле; поднялся, опрокинул его на торец. Потом сказал:

— Судя по всему, тип наш.

— Я этого типа за Кямиля… — окончание фразы заняло у обычно невозмутимого Эдика много времени.

— Кто же этот мерзавец? — продолжал Рат. — С утра оба в пятиэтажку, всех обойдите подряд. нужен свидетель. Как воздух нужен. А я выясню, кто из местной шпаны орудует бешбармаком.

— Думаешь, из шпаны?.. — полувопросительно сказал я.

— А то кто же, — отрезал Рат, — был бы постарше, дружинника не тронул, постарался бы удрать. Их же метров пятнадцать разделяло.

— Точно, — подтверждает Эдик. — На это мог пойти только зеленый. Им молоко в голову ударит — и море по колено.

— Мог убежать, — согласился я. — Темень, и район удобный. Действительно, непонятно, зачем ему понадобилось возвращаться?

Рат прикуривает прямо от сигареты новую. Он не затягивается и способен перевести подряд полпачки.

— Трудно с молокососами. Попробуй предупреди преступления, когда пацан и сам-то, может, вчера еще толком не знал, что всерьез пойдет на грабеж. И все-таки, похоже, присматривался заранее. И «зеленые» в одиночку дела не делают. Нет, что-то тут не клеится. Давайте спать.

Тишина, но я долго еще не могу уснуть. Рат правильно сомневается, у шпаны только в стае страх пропадает. Друг перед другом хвастают, хорохорятся. Вместе что угодно натворить могут, а каждый в отдельности трус. Этот же действовал решительно и в одиночку. Может, не в одиночку? Может быть, его прикрывали? Хабибов же не завернул за угол.

Первого, кого мы увидели с утра, был Измук Хабибов. Он стоял в коридоре, прислонившись спиной к стене.

Рат молча прошел мимо. Я остановился, спросил:

— Ты что тут в такую рань?

Он меня не слышал, смотрел вслед Кунгарову. Я тронул его за плечо:

— Пойдем.

В нашей комнате Эдик возился с электрическим чайником. Он дружелюбно кивнул Хабибову и снова принялся за упрямую спираль, которая не хотела нагреваться.

Рат демонстративно не поздоровался с Хабибовым, я задал Измуку фальшиво-дурацкий вопрос, и только Эдик оказался на уровне современной психологии. Парень вроде начал отходить. И уже не выглядит так, будто готов заплакать.

Эдик где-то раздобывает недостающий стакан. Измук, словно оправдывая свое присутствие, сообщает:

— У меня выходной, подумал, может, пригожусь.

— Конечно, пригодишься. Теперь нам каждый человек дорог, — заглаживаю я свою прежнюю бестактность.

Измук сидит, опустив голову.

— Пей, пока горячий, — предлагает Эдик.

— Спасибо. — Но к чаю не притронулся.

Мучается парень. Вот Шахинов сказал, что он имел право не проявлять мужество. Имел ли?.. Ведь его никто не заставлял идти в дружинники. Если уж решился надеть красную повязку — не трусь. И все-таки в этом упреке какая-то несправедливость. Шел же он рядом с Кямилем по темной Морской улице. Струсил ли, растерялся, теперь уже неважно, но именно их появление спугнуло грабителя, и, не обернись все трагедией, получил бы Измук благодарность и висела бы его фотография в штабе ДНД на доске Почета. Беда ребят в том, что нарвались на бешеного: обычно даже самые отпетые не рискуют вступать в схватку с дружинниками.

— Я все думаю: почему он сразу не убежал? — словно продолжая мои мысли вслух, говорит Эдик.

— А я скоро, наверное, перестану удивляться. Мне последнее время «везет» на выродков. Представляешь, Измук, один тип, чтобы совершить кражу, приехал на мотоцикле.

— И украл игрушку, — добавляет Эдик. — Детский сад.

— Вот именно. Тигренок ему зачем-то понадобился.

— Тигренок? — заинтересовался Измук. — Когда это случилось?

Я не успел ответить.

— Чаи распиваете?

В дверях Рат. Я давно не видел его таким колючим и злым.

Измук вскочил и, не поднимая на него глаз, повторил:

— Выходной у меня, пришел помочь.

— Ты уже помог вчера своему товарищу…

Измук почти выбежал из комнаты. Мы укоризненно смотрели на Рата.

— Добренькие вы. Из больницы сообщили: задета височная кость, до сих пор неясно, будет ли жить.

Вчера, получив сообщение с Морской, оперативный дежурный ввел в действие специальный план мероприятий по розыску опасного преступника.

Это вовсе не означало воя сирен, спешного построения милицейских нарядов, выезда автомашин со светящимися вертушками. Горотдел милиции не погранзастава. Он и сегодня оставался по-прежнему тихим, но такая обыденность обманчива, когда совершается тяжкое преступление.

Кунгаров исчез раньше нас. Ровно в восемь выехали и мы с Эдиком. Он уверенно ведет мотоцикл, а подо мной мелко трясется синеполосая люлька.

Морская улица безлюдна. Ну да, сегодня же суббота.

Вот и деревянный особнячок магазина. Эдик берет вправо, впритык к тротуару. Не хочет наезжать на то место. Неужели Кямиль умрет? «Зачем ему квартира? — шутил Рат. — Он же у нас живет». И умрет у нас?..

Сворачиваем за угол, куда вчера убежал тот. Стоял ли кто-нибудь еще здесь, в темноте? Сейчас в это не верится. Тихий переулок, светло.

Жилой пятиэтажный дом. Въезд во двор узкий, сразу за «бытовкой», издали не заметишь. На противоположном конце — выход в следующий переулок, перпендикулярный Морской. Он мог побежать туда. А может быть, прямо в дом? Едва ли. Хотя «зеленые» могут жить и здесь, в квартале от места преступления. Пригляделись к магазину и решились. С их точки зрения, такая близость могла выглядеть заманчивой: далеко удирать не надо, напали — и в укрытие, к папе-маме. Может быть, какой-нибудь юнец и ударил Кямиля, чтобы успеть сюда скрыться?..

Четыре подъезда. Два — Эдику, два — мне.

Лестницы, двери, лица… Много дверей, много лиц, как в калейдоскопе. Лица мужские, женские… Спокойные, озабоченные, приветливые, недовольные… молодые, пожилые, юные… «Помогите нам, помогите себе… Кямилю ваша помощь уже не нужна, но еще вчера он как мог помогал вам…».

Мой обход безрезультатен. У Эдика тоже.

Никто ничего не видел, никто ничего не слышал. Расстроенные, возвращаемся в горотдел. Зато там новости.

Зонин и Салех Исмайлович уточнили вопрос с деньгами. Магазин № 36 является одним из филиалов гастронома, и Самедовой систематически нарушался порядок инкассации. В нарушение инструкции Самедова после окончания работы сама доставляла выручку в гастроном, откуда деньги инкассировались в общем порядке. Оказывается, в момент нападения Самедова имела при себе пятьсот двадцать три рубля казенных денег. Она призналась, что грабитель пытался отобрать у нее именно выручку, но появление дружинников помешало ему осуществить это намерение.

— Не нравится мне такая сдача денег, — возмущается Рат. — Наверняка Самедова жульничала с выручкой.

По-моему, он буквально возненавидел Самедову, главным образом из-за Кямиля. Но ею занялись ребята из ОБХСС, в магазине идет ревизия, а нам сейчас не до эмоций. Нам важен вывод: свою жертву грабитель наметил заранее.

— Вот что, — говорю Рату, — не нравится мне эта пятиэтажка. Она вроде бы и не рядом с магазином, и в то же время рукой подать. Если это дело «зеленых», их надо искать в первую очередь там. А наш официальный обход их только спугнул.

— Спугнул — не спугнул, а Шахинов прав: надо найти свидетеля. А вы ни с чем вернулись.

— Искали же. Все квартиры обошли.

— Плохо искали. Вечер, тишина, вдруг шум, крики. Не может быть, чтобы никто не видел… Он же неминуемо пробежал мимо дома…

— Или в дом.

— Тем более. Свидетель должен быть. Чем быстрее его найдем… На автовокзал поехали, — кивает Рат в окно.

По двору в окружении группы молодежи идет Фаиль Мухаметдинов. Все садятся в «уазик», наверно комбинатовский, а Наджафов на своем мотоцикле поедет. У него что-то не ладится с зажиганием. Нервничает, понятно. Едут-то встречать родных Кямиля. Наконец стартер сработал, и мотоцикл почетным эскортом выезжает за автомашиной.

— В общем так, — продолжал Рат. — Агабалян подключается к опросам водителей городского транспорта. Займешься третьим маршрутом, в двух кварталах от Морской остановки. Разыщи всех, работавших вчера с двадцати часов до окончания движения. А тебе задание прежнее: найти свидетеля в пятиэтажке. Можешь считать это приказом.

Впервые за время нашей совместной работы Рат упомянул слово «приказ». Разбой и тяжкое, может быть смертельное, ранение дружинника — такой букет для Каспийска явление тоже экстраординарное. Обо всем этом я думал, уже сидя за рулем резервной «оперативки» — переживающей вторую молодость «Победы» с новым двигателем ГАЗ-51 под облупленным капотом.

Сперва я поехал на Морскую. Там, в парикмахерской, напротив магазина № 36, работает Минас Артемович; я стригусь у него раз в два-три месяца.

Днем клиентов мало. Два мастера играли в шашки, третий неторопливыми движениями правил бритву на висячем ремне. Над спинкой одного из кресел торчала голова с намыленными щеками. Из репродуктора тихо лилась оркестровая музыка. Девушка подметала с пола состриженные волосы.

— Минас-дядя сегодня во второй смене, — сообщила она мне.

При моем появлении сонные лица шашистов ожили, а теперь опять безразлично уткнулись в доску. На секунду на меня тоже нашло какое-то оцепенение. Неужели, действительно, в нескольких шагах отсюда лежал вчера окровавленный Кямиль?

Я не заехал в пятиэтажный дом — выполнять приказы можно разными способами, — а повернул назад, в центр. В управлении горкоммунхоза мне повезло: Анатолий Михайлович, бригадир «газовщиков», оказался на месте. Толя — командир отделения комсомольского оперативного отряда, а года четыре назад считался «трудным» подростком и постоянно находился в «состоянии войны» с соседями. После службы в армии он превратился в интересного, статного парня, за которым теперь наверняка бегают не соседи, а девочки.

Улыбка у него прежняя: девять на двенадцать; именно из-за нее Алла Александровна тогда сразу сказала: «Мальчишка с такой улыбкой не может быть по натуре плохим».

Я вкратце рассказал ему о происшедшем. Услышав об ударе бешбармаком, Анатолий нахмурился, от улыбчивости не осталось и следа.

— Что нужно делать? Вечером соберу ребят.

— Помощь ребят, может быть, и понадобится, а сейчас нужна твоя лично. Надо сегодня же побывать в пятиэтажке. Обойди квартиры в порядке внеплановой проверки газовых плит. Поговори с жильцами, кто-то из них наверняка видел убегающего преступника, может быть, даже двоих; второй мог стоять за углом, прикрывать от случайных прохожих со стороны переулка. В общем, тут требуется не сила, а изобретательность, умение завязать беседу. Ты парень коммуникабельный, очень на тебя надеюсь. К тому же утром мы беседовали с жильцами, так что почва подготовлена.

— Считайте, что я уже там, — серьезно ответил Анатолий.

— Тогда поехали, — предложил я.

На Морской мы расстались. Он пошел к дому, а я опять в парикмахерскую.

Старый мастер только что приступил к работе. Пришлось подождать минут двадцать, кстати, я еще действительно сегодня не брился.

Минас Артемович был в курсе дела. Парикмахерам удается узнавать новости в первую очередь. В данном случае, впрочем, не мудрено, работает, можно сказать, на месте происшествия.

Ничего для себя нового я не услышал, зато все стоящее Минас Артемович пообещал немедленно сообщать мне. Поле деятельности у него широкое, субботним вечером в парикмахерской клиентов хоть отбавляй.

Я вернулся в горотдел. Теперь здесь многолюдно. Участковые инспектора один за другим проходят к Шахинову. Докладывают результаты обходов, понял я.

Вчера, когда вопрос с деньгами был еще не выяснен, Зонин высказал предположение, что преступник мог приехать в город к кому-нибудь из своих приятелей на выходные дни. Сегодня эта версия уже не кажется реальной, но Шахинов не отменил своего указания инспекторам зафиксировать на участках посторонних из числа молодежи. Ожидать немедленно результата, конечно, не приходится, но ведь из такой вот трудоемкой работы и складывается поиск опасного преступника, и заранее неизвестно, что именно и когда принесет результат.

Заглядываю к дежурному. Он молча разводит руками: мол, ничего нового.

Обстановка дежурной части с ее светящимся магнитопланом, строгими линиями пультов управления бодрит, и мне не хочется отсюда уходить. Тем более что следом за мной появляется Алла Александровна, и вид у нее загадочный. Она пропускает угрюмого юношу и средних лет мужчину. Тот сразу же берет юношу за руку повыше локтя. Берет не по-приятельски, а как задержанного, когда есть основания думать, что он убежит или будет сопротивляться. Однако паренек стоит не шелохнувшись. Мужчина ограничился вскользь брошенным: «Доигрался».

Выясняется, что наш инспектор обходил неблагополучные, с точки зрения правонарушений, допускаемых несовершеннолетними, объекты и как раз сегодня в профтехучилище у воспитанника был обнаружен кастет. В момент прихода Аллы Александровны воспитатель занимался разбором этого инцидента. Поскольку речь идет о бешбармаке, я прохожу за ними в соседнее помещение.

— Садитесь, Иван Кузьмич, — говорит Алла мужчине, и тот нехотя выпускает своего подопечного.

Пока составляется протокол, я рассматриваю кусок железа с грубо пробитыми отверстиями для пальцев. Плохонькая самоделка.

— Ну-ка надень, — предлагаю я и перехватываю понимающий взгляд Ивана Кузьмича. По-видимому, ему кажется, что он участвует при совершении важного обличающего эксперимента.

— Доигрался, с каким-то даже удовлетворением повторяет он.

Бешбармак на пальцах подростка «ходит», еле держится.

Нет, не эта рука нанесла Кямилю тяжкий удар.

— Может быть, не твой?

— Мой, — а взгляд с вызовом предназначен не мне — Ивану Кузьмичу.

— Откуда он у тебя?

— Сам сделал.

— Для чего же?

— Надо было и… сделал.

— Чтобы кого-то ударить?

В голосе Аллочки сострадание и к потенциальной жертве, и к самому виновнику. Оно вызывает на лице паренька жалкую улыбку — чувствуют несовершеннолетние искреннее участие взрослых.

— Это против Икрама, если ко мне, как к другим, сунется. Он у нас любого избить может; с ним и воспитатели связываться не хотят.

— Врешь, все врешь. Думаешь, здесь каждому твоему слову поверят? — перебивает воспитанника Иван Кузьмич. — Сделал… ничего ты не мог сам сделать. У нас на производстве такой контроль, стружка и та под надзором. Из дома или от товарищей городских притащил, а теперь вот попался. Ишь ты, с три короба наплел.

— Ничего не наплел, — оправдывается воспитанник, — вчера на перерыв в мастерской остался и выточил.

— Вчера-а-а?! — срывается на дискант Иван Кузьмич. — В мастерской?!

Его агрессивность не производит на воспитанника абсолютно никакого впечатления. Видно, и вправду не так страшен Иван Кузьмич, как неизвестный нам Икрам. Но Иван Кузьмич не на шутку разгорячился:

— Здоров же ты фантазировать. Вчера выточил… для самозащиты, значит… здоров гусь… По шее следует за такие фантазии…

Это звучит уже как приглашение к действию, да еще с заранее выданной индульгенцией.

— Спокойней, гражданин, — с холодной вежливостью вмешивается Алла Александровна.

Погончики на ее узеньких плечах жестко топорщатся кверху, и, видимо, от того, что он назван не по имени-отчеству, а «гражданин», Иван Кузьмич сразу остыл, сел на место. Наступила тягостная пауза. В искренности парнишки сомнений нет: и кастет на днях сделан — отверстия в металле свежие и рваные, и если уж кто сфантазировал, так сам воспитатель насчет «поднадзорной стружки», и «тиран» мальчишек Икрам наверняка существует. Однако все эти обстоятельства отнюдь не оправдывают владельца бешбармака. Ни Алла, ни я не пришли в умиление от его личности. Нам хорошо известно, как быстро такие ребята теряют ориентацию в вопросах допустимости применения тех или иных средств защиты от обидчика, на чьей стороне сила либо дружки. Использование ножа или такой вот железки, чтобы постоять за себя, дать отпор сильнейшему, оборачивается преступлением.

— Придется составить акт и доложить о тебе в комиссию при горисполкоме, — говорит Алла. — Кастет — это холодное оружие. По закону, каждый, кто его носит, а тем более изготавливает, уже является преступником. С Икрамом мы разберемся, но постарайся понять: наказание ты заслужил. Верно?

— Не знаю, — мнется он.

Возможно, что и не знает. Стреляют же из ружья иные дяди в незадачливых любителей чужих фруктов. А этому всего шестнадцать. Икрам для него наверняка пострашнее садовых воров.

«Какой-никакой, а за обеденный перерыв выточил, — думаю я, поднимаясь к себе. — Алла, конечно, сделает представление, но кому-нибудь из нас надо потом основательно заняться училищем, нездоровая там обстановка».

Вскоре мне позвонил Анатолий, и его сообщение круто изменило главное направление поиска.

Опять, уже в который раз за сегодняшний день, я проехал по Морской улице. Потом иду по длинному двору; такое ощущение, будто прожил в этом пятиэтажном доме много лет.

«Колесов Александр Николаевич, четвертый подъезд», — сказал Анатолий. Так и есть: именно я, а не Эдик побывал здесь сегодня утром. Я вспомнил высокого, аскетического типа мужчину неопределенного возраста. Он не проявил ни малейшего желания пропустить меня дальше прихожей, вежливо, но совершенно безразлично выслушал и отрицательно покачал головой. «Истукан какой-то», — подумал я.

Сейчас, нажимая кнопку, ловлю себя на желании сделать это помягче, будто от силы звонка зависит, сообщит ли мне Колесов что-нибудь стоящее, или в последний момент передумает.

В дверях знакомое маскообразное лицо хозяина, но на этот раз приглашающий жест, сопровожденный коротким:

— Прошу.

В комнате меня встречает Анатолий, быстро вполголоса говорит:

— Внучка тяжело больна, сейчас вроде лучше.

Теперь понятно, откуда эта щемящая тишина в квартире, откуда безразличие к чужой беде. Я, занятый своими профессиональными делами, часто упускаю из виду вот такие привходящие обстоятельства и склонен поверхностно судить о людях по первому впечатлению.

— Извините, Александр Николаевич, что опять беспокою. Вы как будто хотели мне что-то сообщить.

— Ничего особенного, но Анатолий, вот, оказывается, не только в газовых плитах разбирается, — улыбнулся хозяин. — Он заверил меня, что в вашей работе все важно. Так что вы уж теперь меня извините, если зря вас вызвали. Садитесь, пожалуйста.

Вчера вечером с улицы раздался треск мотоциклетного мотора, — продолжал он. Это было очень громко. Потом мотор заглох и долго нормально не заводился, грохотал с короткими интервалами. Я потерял терпение, вышел на балкон. Прямо под ним с мотоциклом возился парень. Я крикнул, чтобы он откатил мотоцикл подальше, здесь больная, но он и не услышал меня. Грохот стоял неимоверный… Наконец он уехал. Вот, собственно, и все.

— Не припомните время? Поточнее…

— Ровно в девять сестра сделала укол… Да, вскоре после ее ухода. Минут через пятнадцать-двадцать. Ну, может быть, с небольшим отклонением.

Видимо, выражение моего лица настолько изменилось, что Колесов счел нужным объяснить:

— Я не думал, что пустячный эпизод вас заинтересует. Да и не до того утром было: всю ночь не спал.

— Понимаю, Александр Николаевич, но все это действительно очень важно. Какой был мотоцикл?

— С коляской. А марки не знаю. — И, предваряя естественный вопрос: — Номера не разглядел.

— А парня?..

— Тоже не очень… Невысокий, широкоплечий, вроде бы крупный такой… Нет, не могу я внешность описывать, только с толку вас собью. Да и не запомнилось больше ничего.

— Как он был одет?

— В куртку. Да, что-то вроде куртки…

— А на голове?.. Что было у него на голове?

— Вот этого не заметил.

— Может быть, шлем, знаете, на каску похож?

— Нет, на шлем бы я обратил внимание. Из-за него мотоциклисты мне всегда водолазов напоминают, а этот выглядел как-то иначе. Собственно, ничего, по-моему, не было.

— Куда он уехал?

Чтобы сориентироваться, мы вышли на балкон.

— В ту сторону, — Колесов показал на пустырь, начинавшийся за жилыми зданиями. — Я еще удивился: куда его понесло по бездорожью?

— А за пустырем проходит бакинская магистраль, до нее отсюда, если напрямик, метров полтораста, не больше, — сказал Анатолий.

Меня заинтересовала улица, на которой мы сейчас находились. Она параллельна Морокой, и на нее из этого дома нет ни одного выхода. Значит, оставить здесь мотоцикл можно было только умышленно. Неужели все-таки он?.. Но тот высокого роста, это утверждали и Самедова и Хабибов. Рост… Колесов видел его отсюда, с третьего этажа. Высота не бог весть, а все-таки искажает. И еще странность: отсутствие шлема, без него на мотоцикле не ездят. Но тот был в кепи…

Ну что ж, большое спасибо свидетелю Колесову, а внучке его быстрейшего выздоровления.

Во дворе я прощаюсь и с Анатолием.

— Ты не представляешь, как я тебе благодарен. Позвони вечером, возможно, понадобятся твои ребята.

Я задержался, чтобы обойти квартиры, выходящие на улицу, надеялся, что кто-нибудь из жильцов тоже выглянул на шум и случайно запомнил номер мотоцикла, хотя бы частично. Обход моих надежд не оправдал, но кое-кто обратил внимание на треск незаводившегося мотоциклетного двигателя примерно в то же самое время, что и Колесов.

Еду в машине, а голова кругом, мысли обрывочные, противоречивые. Опять мотоциклист? Как наваждение какое-то. Мало ли кто мог оставить мотоцикл у дома? Совпадение во времени? Даже гениальные открытия не гарантированы от такого совпадения, а тут, подумаешь, приехал парень на мотоцикле, а в это время за квартал от него кто-то грабил Самедову… А если все же мотоциклист, так обязательно тот, что обокрал Саблиных? Жалкий похититель тигренка и преступник, решившийся на вооруженное нападение? Что их связывает? Мотоцикл? Половина здешней молодежи имеет мотоциклы. Зажигание отказывает? А у кого оно не барахлит?.. Нет, зажигание — не след протектора.

Так и не придя ни к какому определенному выводу, докладываю Кунгарову все подряд, включая собственные сомнения.

— Запутался в трех соснах, — решительно говорит Рат. — Если тот, если этот… С тобой в детстве ребята не проделывали «карусель»? Я, например, оборачивался только один раз и лупил того, к кому стоял лицом, не обращая внимания на удары по затылку… Давай разберемся с одним мотоциклистом… Последним. За — возраст, время, место. Против…

— Все остальное, — подсказал я.

И вдруг меня точно стукнули по голове. Я вспомнил самый убедительный довод Егора Тимофеевича.

— Запах… Нужно сейчас же поговорить с Самедовой.

Рат отреагировал моментально, отдал по телефону необходимые распоряжения.

Через полчаса появляется Самедова:

— Йолдаш Кунгаров?.. — с протяжным «о» и такой же неестественно длящейся заискивающей улыбкой. Чувствует кошка, чье мясо съела.

— Азиза-ханум, мы пригласили вас…

Рат недовольно фыркает, обрывает меня:

— Значит, ты сама и продавец, и завмаг, и кассир, и даже инкассатор? Сама деньги получала, сама считала, сама сдавала, небось жалко такой шикарный порядок ломать? Ежедневно наличные суммы под рукой, можно левый баланс делать, а?..

— Йолдаш начальник, мал-мала делал…

— Много или мало, ревизия определит.

— Йолдаш…

— Я тебе не йолдаш… поняла? Я товарищ Кямилю, который из-за тебя…

Рат не закончил и вдруг спросил:

— А ну скажи, чем от того типа пахло? Он с тобой нос к носу стоял.

— Пьяный не был, начальник. Клянусь аллахом, не был.

— Трезвый был? Хорошо, верю. А ты вспомни, может, другой запах был, не водки, а?..

Радостная, на этот раз искренняя улыбка:

— Вспомнил, начальник, вспомнил. Бензин запах. Когда он стоял рядом, как будто я в машину сидел.

Сомнений больше нет: Колесов видел грабителя.

Подтвердилось и наше первоначальное предположение о сообщнике, притаившемся за пятиэтажкой. Своеобразный это сообщник — мотоцикл. Теперь понятно, почему преступник, обычно не рискующий вступать в схватку с дружинником, вдруг повернул навстречу преследователю. Кямиль висел у него «на хвосте», а удрать, бросив мотоцикл, равносильно саморазоблачению. Хорошо, что Хабибов вернулся к раненому товарищу: «мотоциклисту» терять было нечего, он напал бы и на Измука.

Поиск документальный опережает фактический. Мы уже знали: по учету ГАИ в Каспийске числится 107 мотоциклов с колясками и добрые три четверти владельцев — молодежь. Кроме того, в город ежедневно приезжают на работу жители из близлежащих селений и главным образом из Баку; многие на собственных автомашинах и мотоциклах. Этот транспорт учтен не у нас, а по месту жительства.

Решение Кунгарова о поиске «приезжего» мотоциклиста, например., живущего в Баку, а работающего в Каспийске, Шахинов, разумеется, видоизменил.

— Надо проверить всех владельцев мотоциклов с колясками, подходящих по возрасту и остальным приметам, — непререкаемым тоном предложил он. — Создаем две оперативные группы. Первая во главе с Мурсаловым займется «нашими», а группа Кунгарова — «чужими».

И тут же потребовал от руководителей групп ежедневно докладывать ему ход проверок. Это не помешало Шахинову согласиться с доводами Рата и даже высказаться в том смысле, что преступником скорее всего окажется лицо, лишь косвенно связанное с Каспийском. По-моему, никакого противоречия в решении нашего начальника горотдела не было. Он верен себе, его девиз: стремиться к успеху, а не к удаче.

Как я и думал, комбинат достался мне. Самолюбие не позволяет Рату без крайней необходимости появляться там до тех пор, пока ранивший Кямиля не будет найден. Он, конечно, мне этого не объяснял. Он сказал:

— Объект тебе хорошо известен. Действуй!

Ровно в десять утра я вошел к начальнику отдела кадров химкомбината. Длинная комната, асимметрично расположенное окно забрано металлической решеткой, высоко под потолком горит двухсотсвечовая лампочка.

Пока товарищ Белоцкий рассматривал мое удостоверение, я с тоской косился на стенку из четырех канцелярских шкафов. И, как выяснилось, совершенно напрасно. Выслушав меня, он достал из ящика образцы пропусков. В них стояли четкие оттиски силуэтов автомашины и мотоцикла.

— Без такого штампа на комбинат в машине или на мотоцикле не. пропустят. А стоянка для личного транспорта у нас на территории оборудована.

Про стоянку я знал и без него. А вот хороший учет меня обрадовал.

Через полчаса я имел список работников комбината, приезжающих на своих мотоциклах. После произведенного мной отсева в нем осталось тридцать две фамилии. Все эти лица с подходящими возрастными данными, у всех мотоциклы с колясками.

Я снова просматриваю белые, одинаковые листки по учету кадров. Пятеро ребят кончили техникумы, двое инженеры. Многие приобрели специальность в армии, некоторые работали еще до службы, двенадцать продолжают учебу. Родился, учился, служил… родился, учился, работал, призван… Почти половина сменила несколько мест работы. Ну и что ж из того? Когда и не поискать, как не в этом возрасте. Мелькают перед глазами фотокарточки. Большинство ребят длинноволосы. Обыватели на таких косятся: чего, мол, ждать от него с эдакими волосищами? А ребятам модные прически не мешают ни работать, ни учиться, как не помешали моему поколению узкие брюки. И нам, сотрудникам милиции, хорошо известно, что не длиной волос определяется образ мыслей и социальное поведение. Вон у Юры Саркисова какая шевелюра — Бобби Мур позавидует, — а ведь ни одному хулигану не спустит. Конечно, некоторые утрируют моду, вот этот, например, обезьяной выглядит. Но ему-то самому нравится? Ну и носи на здоровье…

Товарищ Белецкий перестал обращать на меня внимание. Звонит, выходит, пишет, словом, занимается своим делом. Меня это устраивает. Не нужно притворяться, что углубленно изучаю стопку трудовых книжек. Я давно отложил их в сторону.

Ситуацию глупее для сыщика не придумаешь. Я хочу как можно скорее найти преступника и не хочу, чтобы он оказался одним из этих парней.

Переворачиваю лист бумаги со списком и рисую завитушки. А ведь я знаю, чем мне следует сейчас заняться: поговорить с начальниками цехов, цехкомами, комсоргами. Я наверняка узнаю многое; больше чем скажут официальные характеристики. Но в том и сложность «нашей бухгалтерии», что даже это «многое» оказывается совершенно недостаточным. Допустим, у кого-то низкая производительность труда и от общественной работы он уклоняется… Можно подбивать сальдо? Черта с два! Лодырь, конечно, но в чужую квартиру, открой, не войдет. Запутанная у нас «бухгалтерия», редко в ней сходятся концы с концами. Легко сказать, проверь, способен ли на преступление? Для этого с человеком рядом пожить надо. Нет, не даст мне такое ознакомление ничего реального.

Но без широкой проверки, раз нет подозреваемого, не обойтись. Только как проверять, вот в чем дело. Выбрать фотокарточки и предъявить Самедовой? В данном случае получится проформы ради: она его и в натуре не запомнила. Кямиль пришел в сознание, но, увы, нападавшего тоже не разглядел.

Факт пребывания на работе — реальность. Можно установить, кто из списка работал двадцать девятого во вторую смену, а следовательно, имеет алиби. Это я сделаю. Стоп. Не стоит людей будоражить, возникнут слухи, что милиция кого-то подозревает. Попрошу товарища Белецкого… От него веет порядком и основательностью. Не подведет.

— Выясню, — сразу согласился он.

— Только как бы это сказать… Поделикатней, что ли…

— Понимаю.

— И еще просьба: время не терпит.

Он задумался, потом жестко сказал:

— Сведения получите в конце дня.

«Ну и работник этот Белоцкий, — с восхищением подумал я. — В республиканское министерство такого кадровика. Может, и звания стали бы нам аккуратно присваивать».

Ни о чем больше не спрашивая, он переписал фамилии и тут же ушел.

Я остался наедине со своими завитушками. Снова переворачиваю лист, просматриваю список. Судя по специальностям, он уменьшится на пять-шесть фамилий, не больше. А как быть с оставшимися? Не знаю. Не ладится у меня с проверкой. Системы не получается. Такой, которая либо последовательно исключала непричастных, либо прямо привела к виновному. А у других проверяющих она есть? Тоже нет. Мы все в равных условиях.

Так ли уж в равных? Неизвестный мотоциклист действительно как с неба свалился, но только не для меня. После сообщения Колесова я словно о старом знакомом услышал. Вор-мотоциклист сидел в моем воображении со дня встречи с Егором Тимофеевичем. Как я собирался его разыскивать? Мне казалось, он обязательно станет хвастать перед приятелями, подбивать кого-нибудь в напарники. Полез-то он в первую попавшуюся квартиру. Поднялся до пятого, последнего, этажа — типичный прием случайного вора, который, не зная обстановки, стремится обезопасить себя от нежелательных встреч, — позвонил и, убедившись в отсутствии хозяев, отжал дверь. В результате взял ерунду, да еще чудом разминулся с Игорем Саблиным, откуда ему было знать, что у того в лаборатории укороченный рабочий день? Я думал: не будет он больше рисковать один, начнет подыскивать дружков и… попадется. А если он решил продолжать в одиночку, только тактику изменил? Не наобум, а присмотревшись и хитро рассчитав и будущую выгоду, и вероятность риска. Маленький магазинчик, но ассортимент товаров в нем универсамовский. В невзрачном с виду магазине торговля бойкая, значит, и выручка солидная. А инкассаторы не приезжают и напасть предстоит на женщину, да еще в идеальных для нападения условиях. Так оно и получилось, если бы не дружинники. Они ему все смешали. Тут не до денег, тут ноги унести. А преследователь не отстает, а мотоцикл рядом, если им не воспользоваться, он «выдаст» быстрее любого соучастника. В такой ситуации можно было удрать, лишь совершив новое преступление. И вот беглец превращается в атакующего и наносит удар кастетом.

Квартирная кража, разбой, попытка убийства… Пусть не убийства, пусть решимость избежать наказания любой ценой, вплоть до убийства. Последствия удара для жертвы были ему безразличны, ему важен был результат для себя: остановить погоню наверняка. Поэтому он бил в голову. Вор оказался грабителем и потенциальным убийцей?

Что и говорить, составы преступлений далеко отстоят друг от друга. Но разве лица, их совершающие, придерживаются этого разграничения? Давно уже канули в небытие «домушники», «медвежатники», да и вообще практически исчез тип преступника-профессионала. Может быть, мы по инерции продолжаем классифицировать то, что уже не поддается классификации? Нам все чаще приходится иметь дело с преступниками «на час». Именно они как раз и способны сегодня нахулиганить, завтра взять то, что плохо лежит, а послезавтра посягнуть на чужую жизнь. И наряду с тем они где-то учатся, где-то работают, и в этой их внешней устроенности заключается главная опасность.

Преступник «на час» — не случайный преступник по неосторожности или в силу какого-то исключительного стечения обстоятельств. Он знает, на что идет, знает, чего хочет, и умеет до поры, до времени скрывать двойственность, полосатость своей жизни. Вот таким я и представляю себе «мотоциклиста». Полосатым!

Но чем это знание поможет наладить систему проверки?

Ага, Белоцкий вернулся; я слышу его за стенкой. Разговаривает со своими инспекторами. Его голос… А что, если?.. Сперва мысль кажется мне дикой. Однако соблазн форсировать проверку не только здесь, на комбинате, но и всех остальных владельцев мотоциклов полностью завладевает моим воображением.

«Конечно, — думал я, — нет уверенности, что Егор Тимофеевич помнит голос человека, с которым три недели назад обменялся несколькими фразами, но попытаться можно. А вдруг?..»

Я решил тотчас поехать к Егору Тимофеевичу. До встречи с ним нет смысла даже обдумывать эту идею с узнаванием по голосу.

Возвращаю Белоцкому документы:

— Не прощаюсь с вами, в конце дня буду обязательно.

Весь вторник, с утра до позднего вечера, ушел у нас на Везирова. Кунгаров, Агабалян и я отыскали и допросили, кажется, всех и по прежнему местожительству, и здесь, в Каспийске, кому могло быть известно, чем он занимался в пятницу двадцать второго декабря. Мы выяснили такие подробности его похождений, которые наверняка не помнил он сам, так как уже с шести вечера пятницы, после попойки с дружками находился в полубессознательном состоянии. Одним словом, у Везирова оказалось алиби.

Когда мы топали по пустынным каспийским улицам к последнему автобусу, Рат неожиданно ударился в рассуждения на отвлеченную тему.

— Милая работка, — сказал он. Мой сосед удивляется, почему я получаю столько же, сколько врач с тридцатилетним стажем. И ведь знает, что дома я почти не бываю, а понять не может, что с его стажем мне уже не до зарплаты будет. Кефир, клистир, снотворное — вот что меня ожидает. И это еще лучший вариант.

Через пару шагов новое откровение:

— Тебе не кажется, что мы выбрали не самую удачную специальность?

— Странный вопрос, — сказал я. — Профессия у нас древнейшая, пыль веков можно отряхивать. — Но на душе у меня тоже «кошки скребли». Потрачен день жизни. На что? На то, чтобы узнать, как, в свою очередь, потратил его какой-то пьяница и дебошир.

В среду в горотделе ожидалась первая группа из числа отобранных мотоциклистов.

За Егором Тимофеевичем я заехал заблаговременно. Встретил он меня сухо, по-деловому. Сборы его были недолгими. Он меня ни о чем не спрашивал. В машине я пытался заговорить на интересовавшую его тему— об автомобилях будущего, но понял: он меня не слушает. За всю Дорогу он только раз сказал: «Клапана подтянуть надо бы». Я подумал: уж не жалеет ли о своем согласии? А потом догадался: дело в другом. Характеру Егора Тимофеевича присуща особенная серьезность в отношении ко всему — от модели электромобиля до предстоящего свидетельства. Поэтому он сейчас так официален. Он выполняет не мою просьбу, а свой гражданский долг, каким понимал его всю свою жизнь. Он не сболтнет наобум, не перешагнет через собственные сомнения. Такой свидетель не подведет.

ГАИ расположена в отдельном помещении, здесь же во дворе горотдела. Два подчиненных Мурсалова будут проводить техосмотр, а он визировать результат. Таким образом, через его кабинет, в порядке очередности, пройдут все владельцы мотоциклов. Я попросил Сеида не увлекаться самому, насколько возможно «выговорить» собеседника.

К началу техосмотра мы с Егором Тимофеевичем заняли позицию в смежном помещении. Здесь находится учетный сектор; комната соединена с кабинетом дверью с окошечком. Оно и обычно остается открытым для быстрого наведения необходимых справок.

Так мы и работали, как говорят моряки, на параллельных курсах. В первый день проверки Сеида, как и меня, по-видимому, не оставляло чувство настороженности. Ведь мы подготовились в одном из посетителей вдруг обнаружить преступника. Сеид был сдержан и строг. Однако уже на другой день к нему вернулась обычная доброжелательность. Он не только журил нерадивых владельцев, но и давал практические советы по устранению неполадок, пускался в объяснения причин неисправностей, приводил факты трагических последствий их несвоевременного устранения, в общем, стал самим собой — начальником ГАИ, Сеид-меллимом. Чтобы напомнить ему о присутствии в моем лице уголовного розыска, мне приходилось иногда покашливать. Но скоро я и сам перестал избранно реагировать на голоса, звучавшие в кабинете, с удовольствием слушал комментарии Сеида к результатам каждого техосмотра.

Только Егор Тимофеевич оставался по-прежнему собранным и внимательным, а ведь тема «застенных» бесед куда ближе ему, автомеханику, нежели мне, водителю-дилетанту. По-моему, он ни разу не расслабился, ни на минуту не забыл, что в любой момент может появиться тот.

Познакомившись с Егором Тимофеевичем, Кунгаров забыл о своих прежних сомнениях. Рат несколько раз появлялся в учетном секторе. Он смешно вытягивал шею, прислушиваясь к голосам в кабинете, довольно косился на неподвижно сидящего старика. А сегодня приветствовал меня в своей обычной манере:

— Подслушиваешь? Ну, ну…

Вначале он, как и я, в глубине души надеялся на скорую удачу, но она все не приходила.

Впрочем, Рату не до абстрактных мечтаний. Он занимается «мотоциклистами-дикарями». Так мы назвали тех, кто не живет и не работает в городе. Даже выявление их, эпизодически приезжавших в Каспийск, представляло большую сложность. Рат всегда берет на себя самую трудную задачу. Лишь бы она не ущемляла его самолюбия, как, например, появление на химкомбинате до поимки преступника.

— Вот, — сказал Рат, — на рынке из числа «не наших» мотоциклистов молодой высокий мужчина по воскресеньям продает сапоги, куртки, шарфы. Скорее всего спекулянт, но проверить надо. На Апшеронской улице несколько раз видели на мотоцикле с коляской высокого, чернявого парня в спортивной куртке. На него «вышел» Агабалян, теперь пытается выяснить, к кому и когда тот приезжал. Еще один подходящий по возрасту и приметам бакинец систематически появляется у Каспрыбстроя; там у него девушка по имени Надя работает нормировщицей. По твоим каналам что-нибудь есть?

По моим каналам ничего не было, хотя все эти дни я занимался не только «подслушиванием».

— Когда сегодня освободишься? — спросил Рат.

— На техосмотр приглашены работающие во вторую смену. Значит, часам к двум, а то и раньше.

— Займись приятелем этой Нади из Каспрыбстроя. Да… вчера мне сюда звонил какой-то псих. Знаешь, что сказал? Не догадаешься. «Товарищ Кунгаров, завтра поймаю бандита. Если со мной случится несчастье, найдете следы на пляже». Дословно. В последний раз, наверное, лечился где-нибудь на взморье, свежие впечатления.

Мы посмеялись, и я отправился встречать Егора Тимофеевича, его возят на шахиновской машине.

Через четверть часа Егор Тимофеевич уже сидел рядом со мной на нашем наблюдательном пункте.

Я не успел выкурить сигарету, как старик поднялся, на обычно непроницаемом лице отразилось сильное волнение. Его рука легла на мое плечо, а другая указывала в дверное окошко.

— Он? — еще не веря, шепотом спросил я, и Егор Тимофеевич решительно кивнул.

Мысли мои были заняты предстоящим походом в Каспрыбстрой, мне даже показалось, что техосмотр ещё не начинался.

Теперь надо было действовать быстро, но осторожно, чтобы преждевременно преступника не спугнуть. Я приоткрыл дверь и хотел произнести обусловленную фразу: «Как у тебя с транспортом, Сеид, Нужно срочно?..» Но ничего такого не сказал, потому что в кабинете, помимо Мурсалова, находился только Алеша Наджафов.

— А ты что здесь делаешь? — вяло, чтобы что-то сказать, спросил я.

— Сеид-меллиму помогаю. Мне сегодня в ночную, неузели не помогу?

— Сейчас начнем, — сказал Сеид. — Ты что, не выспался?

Верно заметил. У меня, когда я задумываюсь, почему-то вид сонный. Рухнула надежда на Егора Тимофеевича. Ошибся он. А ошибся сейчас — мог ошибиться и в предыдущие дни. Это я виноват: переоценил возможности старого человека, взвалил на него непосильную ношу. Он и не выдержал. Как говорят в таких случаях: добросовестно заблуждался.

Может показаться странным, почему я сразу ударился из одной крайности в другую, не поверил своему свидетелю. Ведь, с точки зрения внешних обстоятельств, Наджафов вполне отвечал нашему представлению о разыскиваемом. Значит, теоретически мог оказаться преступником. Однако между возможным и реальным существует такая же разница, как между детективом и Милицейской практикой. Хороший детектив как блестящая математическая задача с неожиданным финалом: искомой величиной вдруг оказывается не X, а известная с самого начала С. Я люблю детектив, но в жизни мне не приходилось встречаться с «неожиданными» преступниками. В жизни мы боремся не с абстракциями, а с людьми. Тут уж самые прочные логические построения не убедят меня в том, что Алеша Наджафов мог пойти на воровство. И не только потому, что он хороший работник и дружинник. И в ряды дружинников проникают правонарушители, и хорошая работа не гарантирует от злого умысла. Тогда почему же? Не могу объяснить. Я могу только предполагать, что в этом феномен человеческого восприятия, отличающий нас от наисложнейших электронно-вычислительных машин.

Я вернулся к Егору Тимофеевичу и прямо сообщил об ошибке.

— Его голос. Уверен, его!

— Бывают и очень похожие, Егор Тимофеевич. Тут легко ошибиться.

Старик расстроился. Мне совестно, что я втянул его в этот эксперимент, но уж ничего не поделаешь.

Я проводил Егора Тимофеевича до автомашины и побрел к Рату.

— Что случилось? — удивился он моему скоропалительному возвращению и тут же догадался, хотя продолжал смотреть вопрошающе.

— Да, — подтвердил я. — Он ошибся. Указал на Алешу Наджафова.

— Кто это Наджафов? Мурсаловский парень, тот, что на мотоцикле приезжает?

— Он самый. Хуже всего, что ты оказался прав: мы могли «исключить» преступника. Теперь работу с отобранными мотоциклистами придется начинать заново.

— …Кямиль еще называл его гонщиком, — припоминает Рат. — А почему ты уверен, что старик ошибся? Нештатных сотрудников у нас много, сам знаешь, какие иной раз попадаются. А если Наджафов специально двойную игру затеял, для пущей безопасности?

— Нет, Рат, это исключено.

— Ты же его без году неделю знаешь, — раздражается Рат. — Манера у тебя: выдавать собственное мнение за истину в последней инстанции. «Исключено…». Непогрешимый ты, что ли?

— Не кипятись. Допустим, я заблуждаюсь в своих симпатиях к этому парню, и его следует подозревать в краже, но в отношении эпизода на Морской моя субъективность не играет никакой роли. Наджафов не мог быть грабителем, ранившим Кямиля: товарищи его обязательно бы узнали. Не тебе же объяснять, что в той ситуации трудно было запомнить постороннего, но не разглядеть близкого приятеля невозможно.

— Еще и поучает… — ворчит Рат. — Можно подумать, опознание по голосу — моя затея.

Я молчу. На это мне возразить нечего, действительно виноват.

Мой подавленный вид умиротворяет Кунгарова.

— Ну ладно. Не падай духом, займись Рыбстроем.

«Легко сказать: займись. С таким настроением и в Каспрыбстрое немного наработаешь, — подумал я. — Уж лучше бы и сегодняшний техосмотр прошел безрезультатно».

Часа через два появился Эдик и начал настойчиво названивать по телефону. После очередного набора он чертыхнулся и бросил трубку.

— С участковым разминулись. Я к нему, он сюда, я в горотдел, а он к себе. На пункте никто не отвечает, видно, не доехал еще.

— Рат говорил: ты «нащупал» кого-то на Апшеронской?

— Похож вроде бы. Когда нет точных примет, они все похожие… Видели его на Апшеронской, но приезжал он, оказывается, на Вторую Поперечную. Это я сегодня уточнил, поэтому и хотел с тамошним участковым встретиться, может быть, удастся адрес установить.

— На Вторую Поперечную?.. — переспросил я. На этой улице живет Наджафов. Не о нем ли получил Эдик свои сведения?

— Чем тебя так удивило название?

— Ничем. Что тебе еще известно про этого парня?

— Да пока ничего особенного. Видели его там, и не один раз. Может быть, в гости к кому-то приезжает.

— Значит, не местный?

— Уж это наверняка.

Эдик берется за телефонную трубку, в его ладони она выглядит игрушечной. Я слежу за вращением диска и думаю: «Наджафов вырос на этой улице, его не могли принять за чужого, естественно, речь о ком-то другом. Этот „другой“ тоже мотоциклист, и Алеша должен его знать».

— Подожду, — говорит Эдик. — Вернется же наконец.

— Может быть, обойдемся без участкового?

Я позвонил в ГАИ, но оказалось, что Наджафов ушел домой.

— Помнишь дружинника-мотоциклиста, высокий такой, Сеиду помогает? Он живет как раз на Второй Поперечной. Если мне удастся застать его дома, наверняка выясню тебе адрес.

Мне не хотелось сидеть в горотделе, а поездка в Каспрыбстрой имела смысл в конце рабочего дня, поэтому я охотно отправился к Наджафовым. Напрямик пешком добрался к ним минут за двадцать.

При дневном освещении домик выглядел гораздо хуже. На всем печать запустения, неухоженности; во дворе, видимо на месте бывшего розария, пожухлые кусты приткнулись вкривь и вкось. В них копошился старик, что-то стриг большими садовыми ножницами.

Алеша радостно меня приветствовал, стараясь не выказывать ни малейшего удивления; по правилам кавказского тона приходу гостя не удивляются при любых обстоятельствах.

— Вовремя пришли, хорошо пришли, отец такой бозбаш[14] сварил, сейчас обедать будем. Заходите, позалуйста!

— Спасибо, Алеша, я к тебе по делу.

Старик вошел в комнату следом за нами. На столе две глубокие тарелки уже наполнены жидкостью янтарного цвета. Алеша достал из буфета третью, но я прервал его хлопоты, решительно сказал:

— Я сыт. Спокойно пообедай, а потом с удовольствием выпью с тобой чай и поговорим заодно.

— Зачем потом? Сначала чай выпьем, поговорим, неузели с голода умру?

— Бозбаш нужно есть горячим, не обижай отца. И прекрати суетиться, иначе тоже обижусь, все-таки старше тебя, должен слушаться.

— Тогда здесь посидите, — Алеша распахнул дверь в комнату поменьше, такую же уютную и чистенькую, — музыку пока послушайте. Японский, любую станцию берет. — Он протянул мне транзисторный приемник и вышел.

Я хотел присесть на кушетку и вдруг увидел на ней тигренка, плюшевого, чернополосого, с длинными усами. Мне сразу вспоминается: «Дядя, хде мой усатик?»

И еще: японский транзистор фигурировал в числе украденных вещей на «8-м километре» в Баку.

В мыслях у меня царил хаос. Не выношу совпадений: они нарушают законы логики, которым я привык следовать, выбивают почву из-под ног, придают реальность невозможному. Но когда они возникают в таком удручающем количестве, за ними обязательно скрывается закономерность. Чтобы обнаружить ее, достаточно убедиться в несостоятельности хотя бы одного из совпадений. Едва я об этом подумал, так мне пришла здравая спокойная мысль: стоит сверить номера украденного транзистора и того, что находится в моих руках, и все станет на свои места.

Теперь можно И пофантазировать. Я сел на кушетку и, поглаживая тигренка, попытался мысленно собрать все известные мне факты воедино, при одном лишь допущений, что номера транзисторов сошлись.

К моменту появления Алеши в условно созданной моим воображением картине не хватало лишь незначительных штрихов.

— Зачем не включили? — спросил он. — Вот смотрите, пустого места не будет. Чуть повернешь, музыка. Не любите?

— Люблю, Алеша. Где ты такой достал?

— Измук, как увидел, тоже сразу спросил. Где мне достать? Нуришка купил в комиссионном, большие деньги стоит. Мне на время дал. Добрый он. Пока послушай, сказал, когда надоест, вернешь.

— Тигренок тоже его?

— Как догадались? — удивляется Алеша. — А-а-а… Просто шутите. Нури о машине мечтает. Когда будет, за стекло поставят. Игрушка есть, машины нету.

Алеша заглядывает мне в лицо, приглашая посмеяться над причудами своего мечтателя брата. Но мне не до смеха. Я словно слышу возглас старика: «Нури! Приехал, иди в дом». Не ошибся Егор Тимофеевич, голоса у братьев одинаковые.

— Чем он занимается, твой Нури? спросил я.

— В техникуме учится. В каком не знаю, не поймешь его.

Без труда выясняю и другую интересовавшую меня подробность. Мотоцикл Нури подарил отчим, а тот продал его брату, в рассрочку. Копит на машину, а пока пользуется проданным мотоциклом. Редко, но берет, иногда на несколько дней. Даже шлем один на двоих. И сейчас мотоцикл у Нури находится, вчера забрал.

Алеша вдруг помрачнел.

— Несчастье у них случилось. Отчима арестовали. Дурной человек оказался, большой жулик. Нури рассказывал: дома целый день обыск делали. Мать жалко, Нури жалко. Как с таким человеком жили? Как теперь одни жить будут? Может быть, сюда вернутся… — на его лице проступает улыбка. — Тогда опять всем хорошо будет.

Я смотрю на остывший чай и мучительно думаю, что сделать для этого парня, ставшего мне таким близким, будто знал я его от рождения. Как помочь ему выстоять, когда скоро к его несчастьям прибавится еще одно. В который раз за недолгую Алешину жизнь рушится его надежда на всеобщее благополучие: свое и родных.

До чего же наивен этот искренний и безгранично доверчивый взрослый мальчик и как он умудрился остаться таким?

— Пойми, Алеша, — пытаюсь как ребенку объяснить ему прописные истины, — не может быть всем хорошо: и добрым и злым. Не должно так быть, несправедливо это. За дурные поступки рано или поздно приходит расплата, и никакая жалость тут не поможет. Вот ты, я убежден, будешь всегда жить счастливо, потому что доброта по отношению к другим оборачивается добром для себя.

Я поднялся.

— Уже уходите, а как же дело?

— А дело вот какое: я хотел узнать у тебя бакинский адрес Нури.

Я не обманывал Алешу, ведь я действительно пришел к нему узнать адрес мотоциклиста, приезжавшего на Вторую Поперечную, — Агабаляну, без сомнения, говорили именно о Нури.

— Проспект Нариманова, 64, квартира 16… — Алеша побледнел, облизнув губы, выдохнул: — Нуришка вам нужен?

— Нет, Алеша. Нуришка катался с тобой на лошадках. А мне нужен Нури Наджафов, которого ты сам толком не знаешь.

Прощаясь, я сказал:

— Завтра обязательно приду к тебе в гости, когда отоспишься после смены. Не возражаешь?.. Помни: к тебе относятся с огромным уважением и Кямиль, и другие товарищи с химкомбината, и мы все твои друзья в милиции.

Через полчаса Кунгаров, Эдик и я мчались в автомашине по бакинской магистрали. Рат высится впереди, рядом с шофером.

— Каков подлец! — размахивает он рукой. — Дома не окажется, весь город переверну, а возьму его сегодня.

Шоссе постепенно обрастает промышленными и жилыми корпусами — начался пригород. Сразу за Баладжарским спуском сворачиваем в Нагорный район Баку, и до проспекта уже рукой подать.

Мы вылезли из машины у нового девятиэтажного дома. Эдик, окинув его оценивающим взглядом, одобрительно сказал:

— Экспериментальный…

Через аркообразный вход попадаем в просторный двор; много саженцев, детская площадка с горкой и качелями.

— Шестнадцатая квартира должна быть в первом блоке. Сделаем так…

— Кажется, он! — перебиваю Рата.

Из третьего от нас подъезда вышел высокий парень в спортивной куртке и, сутулясь, быстро пошел в дальний угол двора. Там росло несколько больших старых деревьев, за ними, подойдя ближе, мы увидели мотоцикл с коляской.

— Вон куда направляется, — процедил Рат.

Мотоцикл оглушительно зарычал и тут же захлебнулся. Парень заметил нас. Я узнал его: смуглое узкое лицо, словно нарисованные брови и усики, блестящие, как антрацит, глаза. Он похож на брата, но мне вспоминается не Алеша, а парень в чайхане, сын Гызыл Рагима.

Нури понял, кто перед ним, уже автоматически дернул ногой стартер и вдруг, оттолкнув взревевший было мотоцикл, бросился бежать. Через десяток шагов он врезался в Эдика, обошедшего его с тыла.

Если бы взглядом можно было убивать, Нури перестрелял бы нас, не задумываясь. Поразительно, сколько злобы в этом парне! Откуда? Ведь в отличие от Алеши жил, можно сказать, в тепличных условиях.

Мы тут же обыскали его. В карманах куртки бешбармак и женские золотые часы.

— Самедовой, — констатирует Эдик. — Даже ремешок не снял.

Я отвел Кунгарова в сторону, объяснил ситуацию: отчимом Нури оказался Гызыл Рагим, поэтому проводить обыск в квартире не имеет смысла, там уже побывали сотрудники ОБХСС.

— Мать дома? — спросил у задержанного Рат.

— В парикмахерскую пошла.

— Ну и семейка: мужа арестовали, сын пропадает, а ханум о маникюре заботится.

Нури уколол Рата ненавидящим; взглядом:

— Я нигде не пропаду, а до отчима нам с матерью дела нет. Тоже мужчина, — он презрительно скривил лицо, — имел столько денег, ездил в «Запорожце».

— Он тебя сыном считал, — возмутился я.

— Подумаешь, мотоцикл купил… Лишнего рубля мне не давал. Если бы не мать, в кармане всегда пусто было.

— Поэтому опять в поход собрался? — спросил Рат.

— А то не знаете, к кому еду… Мне одно говорил, а сам продал.

Смысл этой фразы прояснился на обратном пути. Задержанный сидел между мной и Эдиком, на переднем сиденье вполоборота Рат. Несколько наводящих вопросов, и Нури называет Измука Хабибова.

— Алешкин кореш из дружинников. Вчера позвонил, сказал, что узнал меня…

— Когда ты завмага грабил? — уточняет Рат.

— Когда же еще?.. — усмехается Нури. — Договорились встретиться, потолковать.

— Где?

— В Каспийске, на пляже.

Мы с Кунгаровым переглянулись и невольно улыбаемся: вот тебе и «псих, лечившийся на побережье».

— Смейтесь… На пляже вы бы меня не взяли. Не то что на одной, на пяти машинах не поймали бы.

— Прыткий какой, — говорит Рат, — потом бы ты на Луну улетел.

— Часы и бешбармак улетели бы…

— А сейчас их с собой зачем прихватил? — спросил я.

По лицу Нури пробегает недобрая ухмылка:

— Как разговор получился бы…

«Приготовил для выяснения отношений два аргумента: золотую подачку и кастет», — подумал я. До чего же мерзкий оказался «полосатый».

Даже добродушного Эдика проняло:

— Жаль, не я вместо Кямиля с тобой тогда встретился.

Весть о поимке «мотоциклиста» моментально облетела горотдел. За рассказами мы и опомниться не успели, как после нашего возвращения минуло не менее получаса.

Пора за Измуком, спохватился я.

Поедем вместе, — говорит Рат. Этого у него не отнимешь: когда чувствует себя виноватым, стремится загладить вину сам, и как можно быстрее.

У машины нас перехватывает Леня Назаров:

— Привет, старики! Меня Фаиль только что обрадовал по телефону. Я примчался сломя голову, а вы опять исчезаете?!

— Поехали с нами, — предлагаю я. — Ты мне тоже позарез нужен.

— Быть нужным мое хобби, выкладывай, — сказал Леня, усаживаясь в машину.

Рат сразу понял, для чего мне понадобился Назаров, и, едва я окончил свой рассказ об Алеше Наджафове, обратился к Лене:

— Ты должен помочь как Н. Леонидов. Не можем же мы кричать о полной непричастности этого парня на каждом перекрестке.

Леня задумался, по обыкновению ненадолго:

— Дам очерк «Однофамильцы».

— Отлично, обрадовался я.

— Не очень. — Леня по-менторски смотрел на меня сквозь толстые стекла очков. Слишком лобово. Но в данном случае, пожалуй, так и надо.

— А куда мы, собственно, едем? — наконец поинтересовался он.

Рат охотно принялся за объяснения, а я думаю: «Удалось все-таки Измуку определить виновника. Нури он, конечно, „взял на пушку“: грабителя он тогда не опознал. А вот как он до Нури докопался? Скорее всего с помощью все того же, ни о чем не подозревавшего Алеши. Они друзья, и многие факты стали известны Измуку гораздо раньше, чем нам».

На пустынном по-зимнему пляже мы еще издали увидели одинокую фигурку. На секунду я представил Себе, что здесь могло произойти, не застань мы Нури дома. Ведь такой, как он, — теперь я это знал твердо, — пошел бы на убийство.

Мы подъехали так быстро, что отчаянная решимость в лице Измука буквально на наших глазах сменяется удивлением.

Рат обнимает его за плечи, ведет к машине:

— Садись, мушкетер, Нури не приедет.

Оказывается, уверенность в том, что Нури преступник, появилась у Измука после разговора с ним по телефону, до этого были только подозрения.

— Эх, Измук, Измук… Разве так можно: в одиночку? Он ведь напал бы на тебя, безоружного…

Мысленно я добавил еще: «такого щупленького, с маленькими смешными кулачками».

— Я самбо знаю. Среди ночи разбудите, любой прием сработаю. И, понизив голос: — А в тот вечер я… Когда Кямиль сразу упал… Я… На меня столбняк напал, растерялся… Сам не знаю, как получилось…

— Ты лучше объясни, — перебил Рат, — какие следы мы должны были здесь обнаружить, если бы с тобой «случилось несчастье»?

Рат улыбался, «цитируя» анонимное сообщение по телефону. Но Измук серьезно ответил:

— Следы протектора. На влажном песке обязательно остались бы четкие отпечатки.

— Ну раз так, — вмешивается Леня, — берите его на штатную работу.

А что, может быть, стоит задуматься Измуку и поступить в милицейскую школу?.. Сыщик из него наверняка получится.

Рат развалился на сиденье огромным сытым котом; только что не мурлычет от удовольствия. Когда проезжаем по Морской, оборачивается к нам всем корпусом:

— К Кямилю не сегодня-завтра пускать начнут. Хотите заранее знать, какой у нас с ним разговор получится? «Ну вот, Кямиль, ты жив-здоров, и скоро на свадьбе гулять будем. А мы уж думали, табличку на Морской менять придется», — скажу я. «Какой такой табличку?» — удивится он. «С названием. На твое имя переделывать». — «Ты мне такой вещь желаешь, да? Ты мне такой враг, да?» — «Ну, не сердись, Кямиль, пошутил». — «Ай, Кунгаров, совсем большой вырос, а шутишь как ребенок». Сами убедитесь, слово в слово угадал. Ну что, по домам?

— Нет, я сейчас домой не поеду. За мной еще один долг. Мне надо к Егору Тимофеевичу. Сегодня же.