В девять часов семнадцать минут господин Мило, с трудом сдерживая волнение, подошел к окну. Его жена, оторвавшись от работы, спросила:

— Что ты там делаешь?

— Я жду почтальона, ты же знаешь, — ответил господин Мило.

— Почтальона? — переспросила госпожа Мило, словно не желая понять мужа.

— Ну да, почтальона. Ты же знаешь, почтальона! Письмо, — добавил господин Мило.

— Какое письмо? — спросила госпожа Мило, притворяясь удивленной.

Господин Мило повернулся спиной к окну.

— Но ты же прекрасно знаешь, какое письмо. Не прикидывайся дурочкой!

— Ах, письмо… да, конечно, — проговорила госпожа Мило, словно поняв наконец, о чем идет речь.

Она сняла очки, отложила в сторону вязанье и потом, помолчав немного, повернулась к окну.

— Смотри-ка, вон он, твой почтальон. Сейчас ты получишь письмо. Непременно получишь.

— Увидим! — сказал господин Мило. — А вдруг они забыли, ты ведь знаешь, что это за люди! Может быть, они не успели его отправить.

— Да, действительно, у них хватает забот, — подтвердила госпожа Мило.

— Конечно, дел у них много, — согласился ее муж.

Но в чем же дело? Этот дурень почтальон проходит мимо их дома!

— Эка важность, не сегодня, так завтра, — сказала госпожа Мило, надевая очки и снова принимаясь за работу.

— Да, наверно, письмо придет завтра, — вздохнул господин Мило, глядя вслед удаляющемуся почтальону. — Смотри-ка, он идет к господину Гадбуа. А вдруг по ошибке он вручит ему мое письмо? Ведь это такой народ! Они часто путают адреса, даже названия улиц. Ты помнишь, Рашель, как однажды почтальон опустил в наш почтовый ящик чужое письмо, адресованное человеку, который живет в доме с тем же номером, что и у нас, но на улице Ласаль? Улица-то была другая, а номер дома тот же. Помнишь?

— Такие ошибки случаются раз в год, — заметила госпожа Мило, рассматривая свое вязанье.

— Конечно, это бывает не часто. Было бы очень обидно, если бы это произошло именно сегодня с моим письмом, — продолжал господин Мило. — Смотри-ка, — воскликнул он, высунувшись из окна, — он выходит от Гадбуа! Я пойду спрошу у госпожи Гадбуа.

Но он не решился сделать это, побоявшись показаться смешным: и в самом деле письмо могло задержаться на день!

Завтра, завтра он непременно получит его.

Но на следующий день почтальон прошел мимо их дома, не заглянув даже к Гадбуа. Господин Мило понапрасну простоял полчаса у окна, боясь пропустить почтальона. От этого письма зависела теперь вся его жизнь. Двадцать лет прослужил он в ожидании этой минуты. Письмо должно было увенчать его скромную жизнь, полную неустанного труда за грошовое жалованье. Это Письмо должно было принести ему удовлетворение и обеспечить материальную независимость. Подавив свойственную ему робость, он лез из кожи вон, чтобы добиться его. Он без устали хлопотал, надоедал депутатам, торчал в приемной министра, собрал массу документов и рекомендаций, — короче говоря использовал все: давление, интриги, настойчивые просьбы, телефонные звонки, напоминания, вмешательство третьих лиц, ведь он решил во что бы то ни стало достичь того, что крепко засело ему в голову. Или все, или ничего.

В конце концов, им надоели его просьбы, назойливые напоминания, и после бесконечных проволочек и оттяжек они бросили ему этот кусок. Сам министр вызвал его и сказал: «Вы получите место, которого добиваетесь. Остается выполнить лишь кое-какие формальности, но это вопрос нескольких дней. Во всяком случае, мы вам напишем».

Господин Мило прождал несколько дней, недель, но письмо все не приходило, и он отважился позвонить референту министра. «Уважаемый господин Мило, — сказал референт, — письмо отправлено с сегодняшней почтой в три часа. Вы получите его завтра». И референт поспешил повесить трубку. Вот почему господин Мило с таким нетерпением поджидал почтальона на следующее утро, весь следующий день и последующие дни. Но письмо все не приходило. Господин Мило едва притрагивался к завтраку. Встав с постели, он тотчас бежал к окну и занимал свой наблюдательный пост. Можно было подумать, что с тех пор, как господин Мило стал ждать это злосчастное письмо, почтальон словно нарочно обходил стороной их дом и лишь изредка задерживался у их двери. Во всяком случае, гораздо реже, чем раньше, это подтверждала и госпожа Мило.

Однажды утром, когда почтальон прошел мимо их дома, но, точно желая подразнить господина Мило, остановился перед дверью Гадбуа, господин Мило, забыв про холод и снег, выскочил на улицу и побежал за почтальоном. Осыпая его бранью, господин Мило вцепился в его сумку. Он хотел вытряхнуть почту прямо на снег, чтобы проверить, не затерялось ли среди прочей корреспонденции его письмо. Почтальон с трудом спасся от него.

После этого случая почтальон стал обходить дом господина Мило Очень редко появлялся он поблизости, а если останавливался, то специально для того, как утверждал господин Мило, чтобы поиздеваться над ним. Устав от этой войны, господин Мило наконец понял, что почтальон тут ни при чем. Жена советовала ему наладить отношения с почтальоном, который, в сущности, был славным малым. Но когда господин Мило решил последовать совету жены, почтальона сменили.

Теперь письма разносил совсем молодой паренек с придурковатой физиономией и развинченной походкой. Но и он останавливался возле дома господина Мило не чаще, чем его предшественник.

Господин Мило потерял всякую надежду. Он почти не ел, исхудал. Его долгие дежурства у окна приводили в отчаяние госпожу Мило. Наконец она сказала, она умела дать иногда дельный совет:

— Ты помнишь референта министра? Он не рассердится, ведь это он сказал тебе, что письмо отправлено с трехчасовой почтой. На твоем месте я бы…

Он последовал совету жены. После долгих безуспешных попыток он наконец дозвонился референту. Когда референт понял, что говорит господин Мило, он не смог скрыть раздражения.

— Но письмо же отправлено, любезный господин Мило! — воскликнул он вне себя. — Не морочьте мне больше голову!

— Когда, господин референт?

— Я вам уже говорил. Мадемуазель, когда было отправлено письмо господину Мило? Назовите мне дату.

Референт разговаривал теперь уже не с господином Мило, а со своей секретаршей. Последовало долгое молчание.

— 28 февраля, говорит мне секретарша. Больше не надоедайте мне, пожалуйста, с этим делом! — И он повесил трубку.

Наступило 29 августа. Прошло ровно шесть месяцев и один день с тех пор, как было отправлено письмо.

— Этот референт просто издевается над нами! — сказала госпожа Мило. — Выжди еще немного и напиши ему. Если он человек вежливый, он не оставит тебя без ответа. Министры всегда отвечают на письма. Это известно всем.

Господин Мило согласился. Действительно, это был единственный выход. Ничто другое не приходило ему в голову. Он послушался жену. Подождал еще две недели и написал референту. Теперь у него снова появилась надежда. Теперь он ждал уже не одно письмо, а два. С удвоенным нетерпением принялся он подстерегать почтальона. И действительно, почтальон, который уже знал об этом тщетном полугодовом ожидании, торжественно позвонил в дверь к господину Мило, вместо того чтобы опустить письмо в почтовый ящик.

— Вот наконец ваше письмо! — воскликнул он, протягивая конверт господину Мило. — Надо же, прождать целых полгода. Видно, они не очень-то торопятся! Видно, у этих людей в министерстве куча времени! Но зато, господин Мило, в конце концов оно все-таки пришло, правда ведь?

Господин Мило распечатал конверт, и невольно у него вырвалось проклятие, настолько он был разочарован. Почтальон ничего не мог понять.

— Разве это не то самое письмо, что вы ждали? — озабоченно спросил он.

— Да, это не то письмо, — жалобно проговорил господин Мило. — Это второе письмо, а не первое. Теперь придется все начинать сначала!

— Но скажи, что тебе пишут? — спросила госпожа Мило, выйдя в прихожую.

— Ничего, — ответил господин Мило. — Референт министра лишь подтверждает свои слова, сказанные мне по телефону. Что он еще раз проверил вместе с секретаршей, и действительно, письмо, то, первое письмо, было отправлено мне 28 февраля сего года. Он просит принять его самые искренние уверения. Ты понимаешь? Искренние! И больше ничего.

Почтальон ушел потихоньку, словно чувствуя себя виноватым, словно он не оправдал ожиданий господина Мило. Он не понимал, что должно было прийти два письма и что то, которое он с восторгом вручил господину Мило, оказалось другим, не тем, которое ждали с таким нетерпением.

Начиная с этого дня здоровье господина Мило резко ухудшилось. Но он каждый день неизменно выстаивал по полчаса у окна, поджидая почтальона. Но терпению его и надежде пришел конец. Можно было подумать, что он не покидал своего поста лишь из чувства долга. Госпожа Мило была теперь уверена, что это печально знаменитое письмо вообще никогда не придет, но она не решалась открыть своих мыслей, боясь нанести мужу удар. Сама она ни во что не верила, но она не хотела, чтобы и он лишился последней надежды. Поэтому она продолжала притворяться.

Господин Мило почти не притрагивался к еде. Ничто теперь его не радовало. Он перестал смотреть телевизор, хотя раньше очень любил это, он отказывался играть в карты с женой. Он рано ложился спать, хотя подолгу не мог заснуть. Так проходили недели, месяцы, даже годы, целых пять лет, а господин Мило все ждал письма. И вот однажды утром он не встал, как обычно, с постели, чтобы занять свой пост у окна. Господин Мило скончался на рассвете, широко открыв глаза навстречу вечности.

Госпожа Мило, проливая слезы, готовилась к похоронам.

— Все из-за этого проклятого письма, — объясняла она родственникам и знакомым, которые пришли выразить ей свое соболезнование.

Похороны состоялись в холодный дождливый ноябрьский день.

Возвратясь с кладбища, госпожа Мило нашла дома письмо. Это было то самое письмо, которое ее муж прождал пять лет. Она убедилась в этом, прежде чем вскрыла конверт. Госпожа Мило взяла письмо в руки и долго разглядывала его. Конверт был грязный, пожелтевший, испещренный диковинными почтовыми штемпелями, с множеством дат. Она различила печати Гонконга, Калькутты, Рио-де-Жанейро, Парижа, Гамбурга. Под всеми этими штемпелями почти невозможно было разобрать адрес. Госпожа Мило долго не вскрывала письма. Не известно, сколько прошло времени, прежде чем она мизинцем надорвала конверт.

Она развернула лист бумаги со штампом министерства. Обливаясь слезами, госпожа Мило прочла вслух то, что там было написано, а потом бессильно упала в кресло, не выпуская письма из рук.

Господина Мило просто-напросто ставили в известность, что непредвиденные обстоятельства заставляют министра изменить свое решение и что он не может предоставить господину Мило место, о котором тот просил. От имени министра референт выражал господину Мило свои искренние сожаления.

Они выбрались из дремучих джунглей, четыре изможденных существа рода человеческого, и двигались как во сне, как погоняемые надсмотрщиком, чья плеть доводила их до предела человеческих сил. Их бороды были запутаны, кожа изранена, а кровь их день и ночь высасывалась мошкарой.

Они ненавидели друг друга, связанные общим обязательством и заключенные в эти зеленые стены джунглей, тропы которых ведут в ад. Джунгли стали представляться им теперь загробной жизнью. И еще больше ненавидели они, по мере того как шло время, свою ношу, но несли они ее как святой завет своего Повелителя, Повелителя взыскательного.

— Нам нужно донести эту кладь Маркграффа, — говорили они. — Он был хорошим человеком. Мы обещали ему.

О вознаграждении в конце пути они ничего не говорили, но каждый по-своему мечтал об этом.

Они пошли с Маркграффом в этот зеленый ад, потому что он хорошо заплатил им вперед. Теперь он умер, а они живы. Смерть свалила его, внезапная тропическая болезнь прервала его безумную геологическую затею.

Все это было бы понятно им, если б поиск его был связан с золотом. Правда, Маркграфф говорил улыбаясь: «Есть вещи, которые наука ценит дороже золота». Наконец они решили, что Маркграфф потерпел неудачу, так как единственное, что он нашел в джунглях, — это смерть. Но оказалось иначе: ящик, который он просил их донести, был тяжелым. Он сделал его сам, грубо сколотил, но, человек ученый, сумел скрепить его секретом. Он понимал, что обречен.

— Нести будете четверо, не сразу, а по двое, — сказал им Маркграфф.

— Нас как раз четверо, — сказал Берри, студент.

— Придется сменять друг друга, — распорядился Маркграфф. — Адрес написан на крышке. То, что там лежит, станет для вас дороже золота. Если вы доставите это моему другу, профессору Макдональду, живущему на берегу, вы не пожалеете. Могу вас заверить, вы будете вознаграждены. Каждый из вас пообещает мне, что не оставит ящика, пока он не будет благополучно доставлен.

Они обещали, потому что уважали его и потому что он умирал. Только благодаря ему они были все время вместе, хотя не раз в бесконечном однообразии джунглей ссора между ними могла кончиться трагически.

Маркграфф улыбнулся им и умер. Умер он спокойно, он все делал спокойно, этот пожилой ученый, этот человек, который привязал их к себе прочными невидимыми узами. Они хоронили его в сердце джунглей, опустив головы, а Берри вспомнил слова погребения и коротко сказал их. Когда прах был засыпан, джунгли показались им бесконечными, еще более грозными. Каждый из них как бы стал меньше, ощутил страшное одиночество и потерял веру в других, зародилась мысль, что теперь, с уходом Маркграффа, наступит и их черед.

Они представляли собой любопытное сочетание: Берри — студент в очках; Маккреди, повар, — крупный ирландец; Джонсон — опустившийся человек, бездельник, пристроившийся в какой-то приморской гостинице, из которой Маркграфф вытащил его и повел за собой, и Джим Сайкс — моряк, любивший говорить о семье, к которой он никогда не ездил.

У Сайкса был компас и была карта, которую он всегда доставал и изучал, когда они останавливались на отдых. Он водил по ней своим шершавым пальцем и говорил: «Вот куда нам нужно добраться». Это было просто, но только на карте…

Джунгли сгущались вокруг них. Им недоставало Маркграффа, он уже больше не мог подбадривать их своим оптимизмом, который был всегда кстати. Маркграфф умел отыскивать выход даже из самых запутанных ситуаций, только бы двигаться вперед. Поначалу они разговаривали друг с другом, придавая большое значение каждой нотке в голосе… Потом разговоры прекратились, они перешли в сплошное проклятие ноши, которую они несли, пробираясь с ящиком Маркграффа через джунгли… Затем наступило полное безмолвие, даже хуже, чем безмолвие.

В тоске по приморской гостинице, подобно рыбе, брошенной на берег и жаждущей воды, Джонсон вдруг начал думать о возможностях, открывавшихся перед ним и вызывавших соблазн, ведь он буквально держал их в своих руках, то в правой, то в левой. Лицо Маккреди стало угрюмым и мрачным, он то и дело повторял: «Пойду-ка я лучше один. Не буду я двигаться дальше с ними. У меня хватит характера сделать это». И он бросал глубокомысленный, многозначительный взгляд на карту, которую Сайкс, моряк, не выпускал из рук.

Что касается Сайкса, у него появился внутренний страх перед джунглями, перед этими высокими стенами гробницы человеческой. Он жаждал моря. Ему нужны были горизонты. Он бормотал об этом во сне, а днем проклинал смерть, подстерегавшую неосмотрительных там, где носились нелепые насекомые и ползали беспощадные гады. Он говорил о доме и о том, как уже много лет мечтает вернуться к жене и детям, и что теперь уже никогда не вернется к ним.

Берри говорил мало: у него была девушка, о которой он думал. Он страдал от бессонницы, замученный мошкарой, и досадовал на то, что милый образ не всегда четко вырисовывался на таком дальнем расстоянии, как всегда, когда мы думаем о тех, кто дорог. Думать о ней значило мечтать об университетском городке, зеленом весной и красновато-коричневом осенью, о спортивных площадках, об аудиториях и библиотеке, о танцах и прогулках при луне и о сладкой печальной минуте прощания.

Иногда тот или другой начинал молиться, кричал так, что это скорее походило на проклятие: это Он создал эти кошмарные джунгли, эти цветы, эти невероятные деревья, такие громадные, что человек становится пигмеем здесь. Но ссора с природой никогда не оборачивается успехом для человека, а только против. У них были споры и распри, даже когда Маркграфф был с ними, но он и его дело, которое было также и их делом, сглаживали эти ссоры.

Теперь остался только ящик Маркграффа, который становился все тяжелее по мере того, как убывали их силы. Только ящик представлял собой реальность, все остальное было для них как в тумане. Он поддерживал в них физическую силу, когда отказывал разум. Он связывал их единой цепью, когда они готовы были расколоться. Выдержать все это и выбраться — вот цель, которая удерживала их; если бы их было двое, они бы уже давно бросили эту ношу.

Они возненавидели ее, как каторжник цепи, но несли потому, что обещали Маркграффу.

Они украдкой следили друг за другом, чтобы все шли рядом с этой священной ношей и, конечно, чтобы все поровну поднимали ее и несли следующие мучительные мили.

И вот наступил день, когда вдруг, как в сказке, раскрылись стены джунглей.

— Наконец! — закричал Сайкс. — Мы пришли. — Он вытащил карту и, приложив к ней пересохшие губы, поцеловал ее.

— Да! — воскликнул Джонсон, не веря глазам своим и теперь уже не имея ни малейшего желания ругаться. Он даже похлопал по плечу Маккреди, и они оба странно, истерически захохотали…

Когда они снова подняли свою ношу, она показалась им легче, но ненадолго. Теперь они ощущали слабость, потому что спасение было совсем близко и потому что долг был почти исполнен. Наконец, они вчетвером несли ящик по улице, а туземцы и какие-то белые люди смотрели на них с удивлением. Все четверо спотыкались в изнеможении.

Им больше ничего не нужно было, только отдать этот ящик и покончить с этим.

Когда они пришли к профессору Макдональду и увидели несчастного пожилого человека в грязном белом костюме, они поняли, что не только они несчастны, это утешило их и на какой-то момент отвлекло от собственных страданий.

Профессор Макдональд дал им поесть и отдохнуть, и они рассказали ему о Маркграффе, его смерти и их обещании.

И конечно, Джонсон, а никто другой, покусывая от волнения губы, заговорил о вознаграждении.

Пожилой профессор беспомощно развел руками.

— У меня ничего нет, — сказал он, — мне нечем вас отблагодарить, могу только сказать большое спасибо. Маркграфф был моим другом. Он был умным человеком. Более того, он был хорошим человеком. Вы выполнили то, о чем он вас просил. Я вам за это очень благодарен.

Джонсон иронически смотрел на него.

— В ящике, — произнес он хриплым голосом. — В ящике…

— Ящик, — повторил с нетерпением Сайкс.

— Вы же зря теряете время, — сказал Маккреди.

— Откройте его, — требовали они.

Совместными усилиями они открыли ящик и стали извлекать оттуда ветки, слой за слоем. Маккреди начал ругаться.

— Ведь все это — вес, все это мы, черт возьми, несли! — кричал он.

Джонсон сказал:

— Ветки и еще, черт возьми, ветки. Неужели это шутка?

Но Сайкс возразил:

— Там что-то есть. Я слышал, как что-то грохотало. Я слышал какое-то грохотанье, когда мы несли этот ящик. Смотрите, вот оно.

Они все сомкнулись. Каждый думал о том, что существуют вещества, которые наука извлекала из земли и использовала на благо человечества, вещи, которые дороже золота, которые не имеют цены. Они внимательно следили за профессором, а он взял в руки эти несколько камешков и бросил их на пол.

— Они ничего не стоят, — сказал он озадаченный, пытаясь понять, что задумал Маркграфф.

— Ничего не стоят, — повторил с грустью Сайкс.

Вот тут Маккреди взорвало:

— Я так и думал, что Маркграфф — псих. Надо же было ему говорить, что содержимое, этого ящика дороже золота.

— Нет, — возразил быстро Берри. — Я помню слово в слово, что он говорил. Он сказал: «То, что там лежит, станет для вас дороже золота, если вы доставите это моему другу, профессору Макдональду, живущему на берегу».

— Ну и что? — закричал Маккреди, в голосе его звучали досада и разочарование.

— Да, ну и что? — повторил Джим Сайкс. — Пусть уж это было бы обыкновенное золото. Я б согласился и жена с детьми тоже.

Джонсон от нетерпения покусывал пересохшие губы.

Берри посмотрел на них всех: на Маккреди, повара, крупного ирландца, на Сайкса, моряка, который мог теперь поехать домой к жене и детям, на Джонсона, бездельника.

Он подумал об университетском городке, зеленом весной, и о девушке, которая ждала; потом он вспомнил про джунгли, из которых они выбрались, про этот зеленый ад, в котором множество людей, оказавшись в одиночестве, превратились в останки из белых костей, он подумал об удивительной решимости, которая заставила их всех победить, чтобы сдержать обещание; всех четверых удерживало вместе только это. В этом и состоял для них дар Маркграффа.

— Он сказал, что мы будем вознаграждены, — скулил Джонсон. — Я сам слышал, как он это говорил. А что мы получили?

Берри быстро повернулся к нему.

— Жизнь, — сказал он.

В сарае за рыбным причалом в бухте Гренни-Коув четверо мужчин чинили сети. Весна наступала неохотно, но теплое солнце растапливало лед, и с просмоленных крыш поднимался пар. На берегу кипела работа — рыбаки готовились к выходу в море.

Четверо работали в полном молчании. Они сидели на скамьях, полуприкрытые парусиной, складками свисавшей с балок сарая. Руки их сновали, вытаскивая и связывая нити, делая узлы и швы. Внезапно люди прекратили работу и прислушались — с причала доносились голоса.

— Это те двое ребят, что ходили чистить дно у берега, — сказал низкорослый и щуплый Саймон Холдер.

— Узнать бы, получили они деньги или нет, — отозвался Дик Берри, краснолицый мужчина, широкий в кости и плечистый.

У них за спиной работали Бен и Мэтью, братья, гордые тем, что их наняли вместе с Саймоном. Бену было всего семнадцать лет, но этот худощавый парень держался солидно, как и все остальные.

— Эй, Уильям! — крикнул Берри человеку, проходившему мимо открытой двери. — Погоди-ка! Как дела?

Человек вернулся и просунул голову в дверь.

— Да ничего нового. Кино приехало…

— Кино! — Берри разинул рот от удивления. — Да ну!

— Ага, там один парень приспособил движок и крутит кино. Сегодня вечером будет показывать в Галл-Пойнте.

— В Галл-Пойнте! — Берри встал со скамьи, лицо его пылало. — Саймон, махнем?

— А сколько он дерет? — спросил Саймон.

— Двадцать пять центов. Но фильмы у него мировые. В одном…

— Не рассказывай, — крикнул на него Мэтью, — все испортишь! Ну, так что, Саймон?

На лице у него, как и у Бена, было написано равнодушие, но глаза горели нетерпением.

Саймон поднялся и пошел к двери. Все потянулись за ним и остановились, всматриваясь в море.

Лед пошел трещинами. Солнце пригревало, с суши дул сильный ветер. У самых скал ширилась полоса черной воды. Повсюду виднелись разводья, которые то стягивались, то раскрывались. Южнее, у Галл-Пойнта, вода, наверное, совсем освободилась от льда.

— Рисковое дело, — произнес Саймон.

— Есть немного, — отозвался Берри.

— А ветер попутный, — добавил Мэтью.

Слышался все нарастающий скрежет трущихся льдин, резкий, не прекращавшийся ни на мгновение.

Бен посмотрел наверх. Небо было чистым и казалось отражением бескрайних ледяных просторов.

— Вроде ничего, ясно, — сказал он. — Но к вечеру все может быть.

— А деньги у вас есть, ребята? — спросил Саймон.

Все отрицательно покачали головами, а Берри смущенно усмехнулся.

— Ведь нам нужен целый доллар, — строго произнес Саймон, — деньги немалые.

— Здесь сроду не показывают кино, — сказал Бен, — я никогда его не видел.

— Ну вот, в Пойнте и посмотришь, — заявил Берри, — поставим косой парус, и айда!

Саймон поскреб продубленный солью подбородок. Эта четверка была самой лучшей в бухте.

— Давай собирайся! — внезапно произнес он.

Знойное утро августа. Солнце еще не поднялось над горизонтом, но смежит глаза, точно заслонка добела раскаленной печи, и холодный пот катится по спине. Небо стоит высоко и так лазурно, какими могут быть только небеса, а кучевые облака и с ними тень появятся не раньше полудня. Перед нами высокие, до плеча, простерлись сомкнутые ряды стеблей табака цвета тускло-зеленой желчи. Я, Ханки и остальные сидим на траве у края поля в Онтарио и ждем, когда привезут с фермы бетонный бункер. Маленький трактор, выехавший со двора на пыльную дорогу, заглушает скрипучий стрекот кузнечиков в живой изгороди.

Ханки — так он себя назвал — устанавливал темп работы нашей бригады.

Вместе со мной он обосновался в заброшенном складе для инвентаря. Теперь, сидя в траве, он делал наклоны, без всякого усилия касаясь ладонями носков своих кедов, — упражнение излишнее, если учесть, что гибкость мы приобретали, работая в поле. Ханки гордился своим телосложением, был помешан на физической выносливости и каждый вечер тренировался, поднимая переднюю ось старого фордика с насаженными на нее колесами. Он верил в силу и здоровье, как иные верят в образование. Он сказал мне в день, когда я пришел на ферму: «Кто я? — Ноль, перемещенное лицо, неуч, только что сила большая. Будешь сильным, всегда найдешь себе работу». Его философия была вполне справедливой, и я устыдился своего тщедушия, и еще больше того, что вот уже много лет без толку пропадают мое образование и опыт.

На тракторе приехал Курт. Бункер с высокими стенками он остановил на меже между четвертым и пятым рядами нового поля. Курт взглянул на нас, и мы поднялись. За ночь мое тело, усталые мускулы утратили подвижность и отказывались мне повиноваться. Молча мы прошли к своим рядкам, присели на корточки и принялись сламывать правой рукой нижние листья, складывая их в согнутую левую. Мир вдруг превратился в джунгли, и мы ползком двигались по песчаной дорожке, надеясь на призрачное избавление на другом конце поля.

Вскоре Ханки опередил меня, его коричневые от загара плечи колыхались и подскакивали за два ряда от меня, стриженная ежиком голова ритмично кивала меж стеблей. Всякий раз, когда он пересекал мой рядок на пути к бункеру, он ободряюще подмигивал мне. Его походка, то, как он размахивал пышной охапкой зеленых и пожелтевших листьев перед носом Курта, хозяйского доверенного, выдавали его гордость собственной ловкостью и сноровкой. Френчи Коут и старик Крумлин, работавшие по другую сторону от трактора, намного отстали от меня и Ханки. Курт за рулем трактора недовольно ерзал и поторапливал их злобными взглядами.

Когда я добрался до конца своих рядков, Ханки уже лежал, растянувшись в тени табака, голова его покоилась на песке. Он лениво размазывал пальцем струйки пота на шее. Увидев меня, он приподнялся.

— Для новичка, ты молодец, Джордж, — сказал он.

— Ага, — отозвался я и повалился на траву.

— Зря ты пришел на ферму так поздно. Пришел бы, когда пололи. Сам полешь, легче убирать. Давай расслабь мускулы, — сказал он.

Он вытянул руку. Под шоколадным загаром мышонком перекатывался бицепс.

— Ты прав, Ханки. Наверное, было бы легче.

— Сколько тебе лет, Джордж?

— Сорок пять стукнуло.

Он с серьезным видом покачал головой:

— Уборка — это для молодого. А как ты получил работу у Вандервельде?

— Как все батраки. На невольничьем рынке в Симко.

— А зачем ты подрядился на табак, Джордж?

Мне не хотелось распространяться. Рассказ о моем семейном и финансовом крахе занял бы целое утро.

— Деньги были нужны.

— Да, — заметил он грустно. Потом просветлел: — А сколько лет Ханки, угадай, Джордж?

Я приподнялся и оглядел его.

— Двадцать четыре или двадцать пять.

— Двадцать три, Джордж. Родился в тридцать пятом. — И с гордостью: — У меня есть бумаги.

Я улыбнулся и снова лег. Я думал о том, что предстоит убрать еще очень много нижних рядков. Потом работать станет легче, потому что будем сламывать листья все выше. Эта надежда на облегчение удерживала меня здесь, как и отчаянная нужда в деньгах.

— Пора, Джордж, — сказал Ханки, вставая.

Я поднялся, когда Курт отцепил от трактора загруженный бункер, на краю поля прихватил порожний и подвез к меже на полпути между следующими десятью рядами. Он нетерпеливо ждал, когда наша пятерка начнет работать, потом снова прицепил к трактору наполненный бункер и покатил на ферму, где другие батраки сортировали и связывали листья.

Ханки был прав: уборка табака — работа для молодого. На ферме Вандервельде я находился только третий день, но мне не верилось, что я еще цел. Каждый день начинался пыткой, а к вечеру на меня обрушивались все муки ада. Разве будешь сильным физически, если в течение пятнадцати лет ты лишался места, то в одной, то в другой газете, или вообще сидел без работы. Я потел отчаянно. Зато испарился запах алкоголя и радовало хотя бы это.

В полдень миссис Вандервельде постучала палкой по куску рельса, созывая нас обедать, и мы заковыляли по дороге к дому следом за трактором. Ханки, как всегда, бежал впереди всех, чтобы успеть помыться под самодельным душем позади сушилок. Проходя мимо, я увидел его за полотнищем мешковины, голова его была запрокинута под струю воды. Я вымыл только руки.

Стол выставили во двор под тень дуба. Двое мужчин, связывавших листья, и женщины-сортировщицы — жена Френчи Коута и девушка-француженка — уже обедали. Я не знаток бельгийской кухни, но ферма Вандервельде не то место, где можно было ее изучить. Третий день подряд нам давали вареное мясо с отварным картофелем и репой. Мэри Вандервельде, восемнадцатилетняя дочь фермера, в туго облегающем платье, накладывала, еду на тарелки. Мы торопливо глотали, чтобы ничего не досталось мухам.

Ханки подошел к столу минуты через две, вода стекала у него с волос, глицериновыми каплями оседая на плечах. Наполняя тарелку Ханки, Мэри прислонилась к нему. Ханки смущенно ей улыбнулся, потом опустил голову, перекрестился и стал есть, не обращая внимания на назойливых мух. В тарелках, накрытых марлей, лежали пончики, но я предпочел кружку кофе. Мое восхищение Ханки было омрачено завистью. Мне хотелось, чтобы мой сын походил на него, если бы я имел сына. Но я даже не помнил, был ли я сам когда-нибудь таким молодым и здоровым, как Ханки.

Семейство Вандервельде, специалист из Северной Каролины, по имени Джо, и Курт Грюнтер обедали на кухне; мы, остальные, ели во дворе, если не было дождя. Когда мы пили по второй кружке кофе, курили и болтали, кто по-английски, кто по-французски, из кухни вышел Вандервельде и направился к нашему столу во дворе.

— Курт говорит, что вы не все нижние листья обрываете, — заявил он.

Мы посмотрели на него все, кроме Ханки.

— Так вот, чтоб каждый лист был сорван. — Он стоял перед нами, упершись ладонями в жирные бока, точь-в-точь бельгийский бургомистр. — Крумлин и ты, Тейлор, — продолжал он, глядя на меня. — Я этого не потерплю. После ужина пройдетесь по рядкам снова, и чтоб ни одного листа не оставить.

— Ни одного и не оставили, — сказал Ханки, устремив взгляд на хозяина. Он дерзко куснул пончик и запил кофе.

Вандервельде повернулся к Ханки, на щеках у хозяина выступили белые пятна.

— Я не говорил про твои рядки, — сказал он.

— А почему Курт молчал в поле? — спросил Ханки.

Они не отводили друг от друга взгляда долгую минуту, и разделяло их нечто большее, чем страх или уважение.

— Чтоб больше этого не повторялось! — произнес хозяин, круто повернулся и двинулся обратно к дому.

После обеда Ханки подошел к трактору и долго пререкался с Куртом по-немецки. Курт слез с машины и вместе с Ханки прошелся вдоль рядков табака, которые мы обирали утром. Когда они вернулись, в руке у Ханки было несколько желтых, хилых нижних листков. Со злостью он швырнул их в бункер, потом исчез в зелени табака и принялся за работу.

За ужином об уборке не было сказано ни слова. Хозяин не появлялся. Мужчины приняли душ во дворе, позади сушилок, а обеим женщинам, канадкам-француженкам, по случаю субботы позволили мыться в доме в ванной. Я положил шорты и свою запасную сорочку мокнуть в ведро с водой. Потом улегся на койку и в открытую дверь склада наблюдал за Ханки, поднимавшим во дворе штангу. Я слышал, как болтали и смеялись наши две женщины, садясь в машину Френчи, потом смотрел вслед, когда он вел машину по дороге в Симко.

Ханки вымылся, побрился, снял с вешалки висевшие под курткой белую сорочку и бежевые холщовые штаны.

— Ты остаешься, Джордж? — спросил он.

— Да, Ханки. Некоторое время воздержусь от поездок в город.

— Может, тебе надо несколько долларов, Джордж? Я пойду возьму, мне причитается.

— Нет, спасибо. Мне хватит на неделю на табак и газеты, а больше мне ничего не нужно.

— Ладно. Увидишь, тебе станет легче к понедельнику, Джордж, — засмеялся он.

— Спасибо, что вступился за нас сегодня. Если б не ты, мне и Крумлину пришлось бы вечером вторично обойти наши рядки.

— Да что там, Джордж. Грюнтер хотел напакостить, вот и все. Не только вам, но и мне. Но нет, сэр, с Ханки это не пройдет.

Мы посмеялись над нелепостью такой затеи Грюнтера.

— Ты уезжаешь до понедельника? — спросил я.

— А то как же. Побуду в семье поляков. В костел схожу. — Он достал из кармана маленькую книжечку и протянул мне. Напечатано было по-польски, и между слов были колонки цифр и числа месяца: даты и небольшие суммы денег — в итоге значилось триста пятьдесят долларов. — Мои деньги в Польском обществе взаимного кредита, — объяснил он. — Еще несколько лет буду откладывать и куплю себе табачную плантацию. Сегодня положу пятьдесят долларов, будет четыреста, а, Джордж?

— Ты богач, Ханки.

— Не это важно, Джордж. Здоровье куда важнее, а?

Он засмеялся, хлопнул меня по плечу и вышел из склада. Я смотрел, как он выкатил свой старый велосипед из амбара и направился к дому. На несколько минут он исчез там, потом появился и поехал в сторону города.

С заходом солнца набежал легкий ветерок. Маккеннон и Крумлин, которые обосновались в амбаре, спросили, проходя мимо, не надо ли мне чего-нибудь в лавке на перекрестке за милю от нас. Я дал Маккеннону денег на табак и курительную бумагу, но отказался составить им компанию.

Вскоре мне надоело жалеть самого себя и размышлять над тем, какой я дурак и как это я докатился до того, что работаю на уборке табака. Я встал и пересек двор. В сумерках ферма казалась театральной декорацией — большой каркасный дом с защитной лентой тополей, дуб, господствующий над двором, оранжерея и пять высоких сушилок на заднем плане. Сушилки под номерами 1, 2 и 3, где на медленном огне обрабатывались листья, изрыгали из своих труб маслянистый дым.

Я прошелся вокруг дома. Вслушиваясь в стрекот цикад в тополях и постукивание козодоя где-то в темнеющем небе, я уловил крики в доме. Я не мог разобрать слова и даже понять, на каком языке говорили, но через окно комнаты видел тучную фигуру хозяина, который орал, тыча пальцем в Мэри. Курт стоял у дверей, самодовольно ухмыляясь. Миссис Вандервельде увещевала мужа, положив руку ему на плечо. Я понял, что говорят о Ханки. Я повернулся назад и направился к сушилкам.

Джо сидел на стуле с парусиновым сиденьем против четвертой сушилки и слушал по транзистору программу народных песен. Он тихо подпевал, отбивая такт ногой. Он молча кивнул мне. Через несколько минут со стороны дома подошел Курт Грюнтер, поздоровался с Джо, но не со мной, наклонился и заглянул в печь третьей сушилки. Курт почти все вечера проводил возле сушилок, уж очень ему хотелось стать мастером. Я вернулся в склад.

Спустя некоторое время я услышал, как хлопнула входная дверь в доме. Мэри вышла на крыльцо, она плакала. Потом появился Курт, и оба сели на ступеньку. До меня донесся смешок девушки, ведь слезы ее были лишь защитой от отца.

Не такая она, чтоб Ханки мечтал на ней жениться. Но кто стал бы спрашивать мое мнение? С кем она сидит, когда Ханки отсутствует, — ее дело. Ночью я несколько раз просыпался, и Ханки не было на его койке, а однажды я видел его возвращающимся с поля вместе с Мэри. Я размышлял над тем, что к старости начинаешь завидовать любовным интрижкам молодых. Я разделся и залез под одеяло.

На следующей неделе мы кончили уборку нижних листьев. Как-то незаметно исчезли боли и напряжение первых нескольких дней. У меня появился аппетит, а это значило, что физически я почти исцелился. Иногда я за весь день ни разу и не вспоминал о выпивке.

Погода благоприятствовала уборке. По утрам выпадала обильная роса, но к тому времени, когда мы приходили в поле, она уже испарялась. Весь день знойное солнце обжигало табак, выцвечивая зеленые, как море, листья, кончики их желтели, и они созревали. Часа за два до обеда появлялась Мэри с ведром ячменного отвара и ковшом и ставила их на краю поля. Курт всегда слезал со своего трактора поболтать с ней и пил первым. Девушка смеялась его шуткам несколько громче, чем следовало бы, скосив глаза к рядку, где работал Ханки. Она задерживалась как могла дольше, потом возвращалась домой, ступая медленнее, чем когда шла к нам.

Вечерами мы с Ханки обычно сидели на ступеньках склада и разговаривали Он рассказывал мне о своем детстве, которое и детством-то не назовешь, — в войну Ханки жил на ферме у немцев. Какие-то невзначай оброненные слова подсказали мне, что его родителей сожгли в газовых печах фашистского концентрационного лагеря. Вскоре я понял, что стремление быть сильным и выносливым для него не юношеская причуда, а наследие того времени, когда хилость и болезни означали смерть.

Его честолюбивые мечты ничем не отличались от скромных мечтаний большинства иммигрантов: купить домик, жениться, иметь детей. К осени он надеялся получить гражданство и считал это особенно для себя важным. Он хотел стать канадцем не только из патриотизма и благодарности к стране, где нашел убежище, а потому что страстно хотел утвердить свои права человека.

Однажды вечером он был как-то необычно задумчив и наконец сказал:

— Никогда я не знал хорошей жизни, Джордж.

— Многие не знали, Ханки.

— После октября получу канадский паспорт и все изменится. Правда, Джордж?

— Правда.

— Никогда у меня не было паспорта. Никогда.

Он достал из внутреннего кармана куртки, висевшей на стене, сложенный листок бумаги, потемневшей на сгибах, снаружи она пожелтела от времени и оттого, что ее часто показывали. Это была справка об иммигрантской благонадежности, выданная лагерем для перемещенных лиц неподалеку от Мартфелда, в Нижней Саксонии. Теперь я вспомнил, с какой гордостью он сказал мне неделю назад, что у него есть бумаги. Эта хрупкая бумажонка была единственным доказательством того, что жизнь Ханки имела начало и что он существует. Только она связывала этого рослого, мускулистого, спокойного и честного человека с остальным, подтвержденным документами человечеством. Я прочитал его имя — Станислав Циманевски, и ниже, в графе место рождения — Пиотков, Польша. Рядом с вопросом год рождения было вписано на машинке — 24 июля 1935.

— Мое имя трудно выговорить канадцу, правда, Джордж? — спросил он. — Ханки не так трудно, правда?

Я вдруг понял, что Ханки[3] хорошее имя, если не произносить его презрительно. Я с горечью улыбнулся, подумав, при каких обстоятельствах он приобрел это имя. Видно, какой-нибудь местный сопляк назвал его так где-нибудь в товарном вагоне или в бараке на стройке. Кто бы он ни был тот человек, он, наверное, растерялся, когда Ханки принял это имя.

Уборка проходила успешно, но мы ощущали что-то недоброе. С каждым днем Вандервельде все чаще наведывался в поле. Станет возле трактора и разговаривает с Куртом, а с маленького, черного, морщинистого лица немца зловеще смотрят на нас крохотные глазки, поторапливая затаенной угрозой. Амбар на четверть заполнила высоченная куча готовых табачных листьев, днем и ночью струилось тепло из дымовых труб пяти сушилок.

— Что происходит с Вандервельде? — спросил я Ханки как-то вечером.

— Боится. Очень много посеял. Взял большой заклад под ферму. И весной еще занял у Грюнтера деньги на семена.

— У Курта?

— Ну да, Курт хочет жениться на Мэри, вот он и одолжил деньги папаше. Мориц взял его в долю на урожай. Теперь оба боятся.

Он засмеялся.

— Ханки!

— Что, Джордж?

— Ханки, тебе Мэри очень нравится? — спросил я.

— Ну да. Хорошая, сильная девушка, как девушки у меня на родине.

— Она обещала выйти за тебя? — выпалил я.

— А что, по-твоему, я не пара ей?

Он взглянул на меня, и я уловил печаль в его неожиданном раздражении.

— Я этого не говорил.

— Мы ходили на танцульки весной и в кино в Симко. Ты почему спросил, Джордж?

— Просто так. Я заметил, ты нравишься ей больше, чем Курт.

— Ну да, — сказал он, снова улыбаясь с юношеской уверенностью. — Вот папаше не нравлюсь.

— Я и это заметил.

— Не хочет, чтоб Мэри виделась со мной, — сказал он и опять засмеялся.

Я взглянул на Ханки, собираясь высказать свое мнение, но не решился. Все равно он не женится на Мэри, подумал я, хотя и не потому, что этого не хочет ее отец. Он слишком хорош для нее, слишком не испорчен и простодушен, чтоб им завладела подобная девушка. Она носит чересчур узкие платья, слишком коротко подстригает волосы и очень уж смешлива, чтоб когда-нибудь остепениться и быть доброй женой фермеру-иммигранту. В один прекрасный день она смотается в город со смазливым батраком или сбежит с торговцем кастрюлями для варки на пару. Ханки заслуживал лучшей доли, чем женитьба на этой девушке, но жизнь до сих пор устраивала ему только каверзы. Но он был так уверен, так по-юношески верил в то, что благодаря своему прекрасному здоровью и силе выпутается из любого положения! Как мог я предостеречь его, сказать, что жизнь намного сложнее, что молодость и сила не устоят против уловок молодой женщины и против ненависти старика? Он познает это сам как, рано или поздно, познаем все мы.

— Мориц хочет, чтоб Мэри вышла за Курта, — сказал Ханки. — У меня нет денег. Кто я? Перемещенное лицо, нищий поляк.

— Но ведь Вандервельде и Грюнтер тоже иммигранты.

— Ну да, но у них есть подданство.

Мои размышления об этой девушке, его вечные разговоры насчет паспортов, «бумаг» и прав гражданства вывели меня из себя. Он что воображает, будто стоит ему получить свои бумаги, и он уже больше не рабочий без квалификации? Что каким-то чудом они сравняют его с любым в этой стране?

— Подданство! Вот я канадский гражданин, а что это мне дает? По-твоему, самое главное в жизни — бумаги! — закричал я.

— Да, самое главное, Джордж, если их у тебя нету, — сказал он невозмутимо.

Когда я немного успокоился, я спросил:

— Куда же ты направишься после уборки?

— Получу работу в Бичвиле, на карьере. Дружок поляк там работает.

— И ты собираешься взять Мэри с собой?

— Ну да, Джордж! Что тогда Мориц скажет, а? — Он засмеялся и хлопнул себя по бедру.

Я вполне себе представлял, что скажет Мориц.

Ханки вышел, прихватив свою самодельную штангу. Через открытую дверь я увидел Мэри; стоя на крылечке, она смотрела на Ханки, напружиненная в своем узком платье, как пружинился он, поднимая штангу. У меня было такое чувство, будто я гляжу на туго натянутый шнур, который вот-вот лопнет. Я вернулся в склад и скрутил себе сигарету.

Назавтра вечером, когда мы развешивали табак во второй сушилке, старик Крумлин слишком резко потянулся к решетовке, упал с высоты на пол и сломал себе руку. Мориц Вандервельде ругался и разглагольствовал, чуть ли не обвиняя Крумлина в том, что тот свалился ему назло. Он сказал, что у него мало бензина, и он не может отвезти Крумлина в больницу в Симко, и его отвез в своей машине Френчи Коут. Мы, остальные, дотемна загружали сушилки. Ханки трудился за двоих.

Сезон подходил к концу, и рук не хватало. Теперь нас было только четверо на уборке, но Курт не пожелал слезать со своего трактора и помочь нам. Пренебрегая выразительными взглядами Курта и руганью Вандервельде, Ханки отказывался повысить темп работы.

— Бегать меж рядков не будем, Мориц, — однажды сказал он хозяину. — Нужен табак, найми еще людей.

Вандервельде что-то прошипел по-фламандски, повернулся и ушел с поля. Только нехватка рабочих удерживала его от того, чтобы тут же прогнать Ханки. С того дня мы наполняли один бункер дополнительно. Было уже совсем темно, когда мы загружали сушилку.

Как-то в полдень, во время обеда, Вандервельде появился во дворе с покупателем металлического лома и указал ему на кучу старых поливочных труб и негодного инвентаря возле, склада. Торговец въехал на своей машине в ворота и посмотрел на нас, сидевших за столом, ожидая, что ему помогут грузить.

— Эй, вы там, помогите этому человеку! — крикнул хозяин.

Маккеннон и еще один из нас поднялись, но Ханки громко сказал:

— Нам платят за работу в поле, а не за то, чтоб грузить лом.

Те оба сели на свои места.

Порой я задумывался, кого напоминает мне Ханки, и теперь вспомнил. Старого шотландца-синдикалиста, которого я встретил среди дорожников в Британской Колумбии в первые годы кризиса. То был ирмовец[4], мужественно, с достоинством отстаивавший свои убеждения задолго до того, как появились профсоюзы и коллективные договора, и такого рода люди стали редкостью. «Хозяев можно пронять только прямым действием», — говорил он, бывало.

Вандервельде сердито взглянул на Ханки, жирное лицо фермера скривила недобрая усмешка. Он вызвал из дома Курта и вместе с ним помог покупателю погрузить лом в машину. Потом хозяин направился к складу с инвентарем и взял штангу Ханки. Он приволок ее к грузовику и бросил туда.

— Это вам в придачу, — сказал он покупателю, и Курт угодливо засмеялся шутке.

Я посмотрел на Ханки. С видом, точно ничего не произошло, он жевал кусок пирога, но лицо его стало белым, несмотря на загар.

Это было в субботу, до конца уборки оставалось всего несколько дней, и половина амбара была доверху завалена высушенным табаком. Вандервельде не только не радовался этому, а, напротив, все больше нервничал и был как никогда раздражителен. Он застал Маккеннона курящим в амбаре и с руганью велел ему перебраться в пристройку к дому, где ютились двое рабочих. Как-то он выследил Мэри, за ужином болтавшую с Ханки, и позвал ее в дом. Когда она проходила в дверь мимо него, он дал ей подзатыльник.

Хорошая погода не могла длиться вечно. Вечером Джо услышал по своему радиоприемнику, что из долины Миссисипи, через Иллинойс, Индиану а Мичиган на северо-восток движется циклон и к полуночи ожидается в Онтарио. Он будет сопровождаться сильными грозовыми бурями, возможен град.

Ханки лежал на своей койке в одних трусах. На пути с поля он разговаривал с Мэри и как-то необычно притих. Потом вдруг сказал:

— Мориц уехал в город. Хочет просить денег в долг у фермерской ассоциации. Нет ни денег, ни страховки, только табак в амбаре.

— Откуда ты знаешь?

— Мэри сказала. Сегодня не будут платить.

— Заплатят завтра.

— Нет, Джордж. Надо ждать, пока табак продадут. Так долго нам нельзя ждать. — Он стал ходить взад и вперед по складу.

— Знаю я Вандервельде. Жирная свинья, не станет он нам платить.

— Что же нам делать?

— Я разведаю, получил ли он сегодня деньги, — ответил Ханки.

Ханки оделся и в быстро сгущавшихся сумерках отправился на своем велосипеде в город. В небе на юго-западе по всему горизонту вспыхивали молнии. Нависла какая-то странная тишина, нарушаемая лишь назойливым стрекотом сверчков.

Через час разразилась буря, сперва поглотив ветер, дувший с востока, потом обрушив потоки дождя на западную стену склада. С такой же быстротой, как появилась, буря замерла на востоке, оставив приятный дождь и ветерок, чистый и прохладный, как свежевыстиранные простыни. Дождь все еще лил, когда я услышал, что во двор въехала машина Вандервельде. Дверь амбара отперли, вкатили автомобиль и снова заперли.

В воскресенье, когда мы, оставшиеся на ферме, обедали, у ворот остановилась машина местной полиции и двое полицейских направились к дому. Несколько минут они разговаривали с Морицом у порога, потом вернулись в свою машину. Джо сказал мне, что прошлой ночью какой-то шальной автомобилист сбил Ханки на дороге. Полиция проверяла, действительно ли он работал у Вандервельде.

Ханки нет в живых! Этого не может быть, разве что бог сыграл нелепейшую шутку. Почему именно Ханки, прошлой ночью ехавшего в бурю на своем велосипеде? Ханки, юноши поляка, так горячо хотевшего стать канадским гражданином, Ханки, который столько выстрадал, что его горя хватило бы нам всем до конца наших дней. Ханки, который крестился перед едой и ходил к обедне. Конечно же, это только шутка!

За ужином работники тараторили, какой славный парень был Ханки, а жена Френчи Коута даже захныкала. Я встал из-за стола, не желая ни говорить о Ханки, ни слушать их бездушное пустословие. Сезонники все равно что бродяги, случайно встретятся и разойдутся в разные стороны.

Назавтра к вечеру я спросил Морица, не подвезет ли он меня в город.

— Я не собираюсь туда, — сказал он. — Чего тебе там понадобилось?

— Хочу повидать приятеля.

— Это кого же, поляка Стэна? — спросил он и засмеялся своим сытым мерзким смехом.

Я знал, что он может убить меня одной рукой, но мне вдруг захотелось влепить ему пощечину. Мне хотелось, чтоб произошло чудо, я сумел бы дотянуться до него, ткнуть мордой в землю и вдавить башмаком. Я повернулся, ненавидя свой малый рост, огорченный, как никогда прежде.

— У меня шина спустила! — крикнул мне вслед Вандервельде.

Я сделал вид, что не слышу.

После ужина я подошел к амбару и заглянул в щель меж досок. Машина хозяина стояла на середине у кучи желтого, высушенного табака. Все шины были в порядке, но левое переднее крыло помято и левая передняя фара разбита.

Куртка Ханки висела, как всегда, в углу склада. Я пошарил во внутреннем кармане и достал справку, выданную лагерем для перемещенных лиц. Я подумал о том, как гордился Ханки своими «бумагами» и сунул ее себе в карман, чтоб не нашли люди посторонние. Я знал, что друзья Ханки и сотрудники Польского общества взаимного кредита позаботятся о похоронах. А мне, уж если нельзя попасть туда и в последний раз взглянуть на Ханки, остается лишь отправиться в Симко и попытаться забыть его.

Френчи Коут отвозил Джо на выходной в Симко, и я поехал в город вместе с ними. За сушилками наблюдал Курт.

В Симко я провел горестный вечер. Я заходил в пивные, но не в силах был выносить смеха. Чем больше я старался забыть своего друга, тем больше думал о нем. Я не сомневался, что Ханки был прав, когда сказал, что пройдет не одна неделя, пока мы получим заработанные деньги. Мне пришла мысль заявить на Вандервельде, но я решил, что это бессмысленно. Кто в пору уборки, в сердце страны табака, прислушается к батраку-неудачнику? Это кончится тем, что меня обвинят в бродяжничестве.

Я пошел к самогонщику и купил две бутылки дрянного виски, одну я выпил тут же. В голове у меня вертелись слова Ханки. «Никогда я не знал хорошей жизни, Джордж». Мучительный крик души униженной половины человечества.

Я вышел на шоссе со своей бутылкой и остановил машину, которую вел молодой парень, ехавший в Сан-Томас. Он высадил меня на развилке, где от шоссе дорога вела на север к ферме Вандервельде. Я выпил вторую бутылку виски и направился к ферме. Мною владела боевая, вызванная опьянением идея сказать в лицо хозяину, что мне все известно, потом посмеяться над ним, как он смеялся над Ханки.

Я пересек поле и уже совсем близко от двора заметил шедшую по тропинке Мэри. Я спрятался в изгороди и увидел, что навстречу девушке идет Курт. Потом они вдвоем пошли к полю, ее рука лежала у него на поясе. Все они подлые, винить одного Морица мало. За Ханки я должен им всем отомстить.

Спустя полчаса я вернулся на стык проселочной дороги с шоссе и подождал Френчи. Я подал знак, и он остановил машину. Я сказал Френчи и Джо, что меня довез до этого места парень, ехавший в Сан-Томас.

Мы почти достигли фермы, когда нам встретился Курт. Он бежал по дороге, то и дело оглядываясь через плечо. Тогда-то мы и заметили беловатый столб дыма над двором фермы.

Мы затормозили рядом с пожарной машиной, приехавшей из небольшого городка к югу от фермы. Две сушилки и амбар выгорели, уцелела только частица пола амбара, и все еще курился остов автомобиля Вандервельде. Джо выскочил из машины и заглянул в топочные коробки трех других сушилок — у всех до предела были отвернуты краны, вытекший мазут загубил табак.

Начальник пожарной охраны сказал Морицу, что огонь перекинулся от сушилок на амбар. Никто ему не возразил, однако я знал, что ветер дул с противоположной стороны.

Миссис Вандервельде и Мэри всхлипывали в дверях кухни, со страхом глядя на Морица, а тот стоял посреди двора и больше уже не смеялся — он то раскрывал, то закрывал свой жирный рот, как выброшенный на сушу карп.

Утром, когда все еще спали, я прошел по задворкам между выгоревшим амбаром и потрескавшейся, с разбитыми стеклами оранжереей. На земле лежал полусожженный клочок документа. Наклонившись, я прочитал вписанное в графу начало имени: «Станислас Цим…» Я вдавил башмаком бумажку в землю. В некотором смысле ее можно было считать эпитафией Ханки. Но разве этого достаточно?

Папаша Матье снял шляпу, старую бесформенную шляпу, усаженную «мушками» всех цветов: белыми, красными, золотисто-коричневыми, голубыми, точно кусочек неба, ярко-желтыми и черными, как сама ночь. Он выбрал маленькую серенькую мушку с тем же отливом, что крылья стрекоз, скользивших в тот день над поверхностью воды, и старательно прикрепил ее к концу моей лесы. Потом, торопливо оглядевшись, сунул руку в карман, вытащил клейкую приманку, ловким движением насадил ее на крючок и, довольный своей работой, протянул мне удочку, ободряюще ухмыляясь.

Я принялся за дело. Честно говоря, рыбная ловля никогда меня особенно не прельщала, и сейчас я с удовольствием пустил бы лодку по течению, а сам бы мирно отдыхал, как деревья с их словно застывшей листвой, как неподвижное гладкое озеро.

Но доктор Плурд рассудил по-другому.

— Мертвый сезон — лучшее время для рыбной ловли, — наставительно сказал он, когда несколько часов назад мы выгружали пожитки на дощатый настил Клуба Галет.

Мы приехали туда ненадолго, но это маленькое путешествие было заранее подготовлено и тщательно организовано моим старым другом. Не успел я переступить порог его дома, как он начал описывать ни с чем не сравнимые восторги, светлые радости и дивные наслаждения, ожидавшие нас в Клубе.

В дорогу мы отправились хмурым серым утром, но кипучему энтузиазму моего друга все было нипочем, а когда на опушке леса ветер донес до нас аромат барбариса, доктор Плурд и вовсе потерял голову. Возбужденный, помолодевший, добродушно посмеиваясь, он принялся напоминать папаше Матье, нашему проводнику, о доблестных подвигах, которые они вместе свершили в былые времена. У него так и чесались руки поскорее взяться за дело. Едва мы успели добраться до охотничьего домика, как он, не теряя ни секунды, объявил самым категорическим тоном:

— Поверьте моему опыту, дети мои, погода сейчас самая подходящая, можно сказать идеальная для рыбной ловли. Давай-ка, папаша Матье, готовь поскорее удочки и быстро на озеро, пока не стемнело.

Мы беспрекословно подчинились, и вот сидели все трое и дрогли под мелким едва заметным дождичком, похожим на туман. Моросит такой дождик, словно исподтишка, и вы не обращаете на него внимания до тех пор, пока вдруг не начинаете чувствовать, что вместо носа у вас на лице эдакий мокрый трюфель, а по спине бегают холодные мурашки. Мы едва умещались в узенькой, выдолбленной из коры лодчонке, легкой точно перышко: при малейшем дуновении она кренилась набок. Я, как самый неуклюжий, восседал в центре, папаша Матье примостился на корме, а впереди скрючился доктор Плурд. Он ничего не слышал и не видел, целиком отдавшись своей страсти. На нем была блуза местного пошива, раздувшаяся от многочисленных фуфаек, надетых внизу; воротник, поднятый на манер капюшона, прикрывал плотно надвинутый на лоб картузик с наушниками. Я видел только его спину, великолепную, монолитную, выразительную: если бы не движение плеч, можно было бы подумать, что она вырезана из дерева. Казалось, доктор Плурд врос в лодку, и никакая беда, голод или усталость не сдвинут его с места. И тут на меня нашла самая черная меланхолия.

Папаша Матье шевельнул веслом, и наша лодка скользнула в бухточку — там на поверхности воды плавали длинные водоросли. Говорят, рыба любит отдыхать в таких болотистых заводях. Было тихо, только удочки со свистом рассекали воздух, да из леса временами доносился то пронзительный крик птицы, то похрустывание веток, а порой глухой призыв дикого зверя долетал будто из самых недр поросшей лесом могучей горы. Сгустившийся на берегах сумрак мало-помалу окутывал озеро. Мы уже почти ничего не видели.

Вот вам и подходящее время для рыбной ловли! На дне нашей лодки покоились четыре анемичные форели и даже не пеструшки, а с серым брюшком. Стоило трудиться и ждать столько часов! Нет! Уж с меня хватит! Я дышал на окоченевшие пальцы и подыскивал какой-нибудь предлог, чтобы никуда завтра не ездить. Хорошо бы провести весь день в тепле, у пылающего очага, а если погода прояснится, можно растянуться голым на «пляже» — двух полосках мелкого песка перед Клубом.

— Ну что ты будешь делать! Не клюет, хоть лопни! — проворчал папаша Матье. — Я же вам, доктор, говорил — этот паршивый Лануэт со своей шайкой еще весной всю здешнюю рыбу загубил. Как прошел по деревне слух, что егеря Лароза в больницу свезли, — в нем почка блуждала и не давала ему никакого покоя, — так они тут как тут. Пришли вдесятером, провианту натащили видимо-невидимо, и динамиту, и удочек, и ящиков со всяким добром, и, кто их знает, чего еще! Проторчали тут трое суток, а после них не то что рыбы — рыбьего хвоста не сыскать!

Он презрительно сплюнул, потом неуверенно, как бы нехотя добавил:

— Что ж, можно разок пальнуть для пробы, только вряд ли это поможет!

— Бесполезно, бесполезно! — сердито пробормотал доктор Плурд. — Ничего, видно, не поделаешь, придется возвращаться.

По его тону я понял, что он взбешен.

— Значит, тут Лануэт со своей бандой поработал? Ну, попадись мне эти висельники, уж я им покажу! И что за удовольствие вот так опустошать озера, истреблять общественное достояние! Закон должен строго карать подобный вандализм.

Доктор постепенно распалился, и, пока мы плыли обратно, этот добрейший в мире человек, не переставая, проклинал все и вся: мерзкую погоду, испорченный отпуск, Лануэта с его бандой; даже блуждающей почке егеря Лароза досталось. Отведя душу, доктор Плурд насупился.

Пока доктор бушевал, папаша Матье не проронил ни слова, только в глубине его зрачков поблескивали лукавые искорки. Когда мы вернулись, он протянул нам наш жалкий улов, а потом точно замер и с минуту внимательно изучал горизонт. Только что подул легкий ветерок, постепенно он крепчал. Папаша Матье одобрительно хмыкнул и небрежно бросил через плечо:

— Ветер-то северный, к завтрему распогодится. Вот я и думаю, доктор, если молодой господин не побоится тащить на себе нашу кладь, так можно бы подняться к озеру Красного червяка. Я уже столковался с Жозом Бютэном, тамошним проводником, еще вчера столковался. Он сказал, что можно и чтоб я прихватил кого захочу, потому как его босс с хозяйкой этим летом из Штатов не приедут.

— Озеро Красного червяка! — вскричал доктор Плурд. — Я не ослышался? Ты сказал, озеро Красного червяка? Что же ты раньше молчал, старый плут? А! Ты просто хотел меня позлить, посмеяться надо мной! Ну ладно, марш собираться в дорогу. Да поживее! Озеро Красного червяка, вот это удача так удача!

Папаша Матье ушел, тихонько посмеиваясь, очень довольный своей проделкой, а я последовал за старым доктором, который так и сиял: к нему мигом вернулось хорошее настроение. Нет, никогда у меня не хватило бы духу омрачить радость моего друга, отказавшись от поездки.

На следующий день мы поднялись спозаранку. Сковорода шипела, потрескивала, распространяя аромат жареного сала. Ополоснуть лицо ледяной водой, натянуть штаны, сапоги и ветроломы было делом одной секунды, и вот мы уже сидели за обильным завтраком. Через полчаса, наевшись аппетитных блинчиков с салом, мы запили их горячим черным кофе и, накрепко обвязав ремнями вещи, стояли с нашими рыболовными снастями в руках, готовые двинуться в путь. Дверь охотничьего домика отворилась, струя свежего воздуха ударила нам в лицо, и тут, чего только на свете не бывает, я вдруг стал таким же сентиментальным, как доктор Плурд. На небе еще светились бледными огнями звезды. Самые прекрасные, самые чистые, те, что сумели пережить ночь. Скоро должен был наступить чудесный, ясный день.

Мы направили лодку к противоположному берегу, с которого доносились до нас крики невидимых орланов. Место, где мы вскоре причалили, было словно овеяно какой-то тайной. Папаша Матье взвалил лодчонку на свои широченные плечи и быстро зашагал вперед. Мы следовали за ним, вдыхая свежий лесной воздух, по узенькой тропинке, проложенной в самом сердце бора. Влажные от росы ветки хлестали нас по лицу, иногда нам приходилось огибать ямы, остро пахнущие прелым листом и гнилыми корнями. Деревья над нашими головами образовали купол; густой зеленый лес окружал нас со всех сторон. Но вот в конце просеки забрезжил серебристый свет, и мы увидели озеро с островами. Его спокойная поверхность расстилалась перед нами, точно гладкая скатерть, а по ней зелеными букетами раскиданы были прелестные островки. На другом склоне холма дремало маленькое Изумрудное озеро, как драгоценность оправой, окруженное частоколом высоких скал.

Только в полдень после тяжелого подъема добрались мы до громадного плоского уступа, повисшего между небом и землей.

— У нас его зовут мысом, — объявил папаша Матье, вытаскивая из сумки провизию.

Потом, желая подбодрить меня, добавил:

— Потерпите, теперь недолго осталось. Да вы сами гляньте — вон по той стороне мыса еще пробежку сделаем, и конец.

Я вгляделся в бездну у наших ног. Там, внизу, зажатое между скалистыми берегами, сверкало узкое серо-стальное озеро, похожее на гигантского угря.

Мы спустились по обрывистому склону, потом гребли без передышки четыре мили, потом снова сделали небольшой переход по суше и наконец добрались до места.

Не могу сказать почему, но озеро Красного червяка сразу же поразило меня. Из всех озер, что мы видели в тот день, это было самое большое и красивое, все в укромных бухточках, окруженное горами мягкого удлиненного контура, а главное — с необыкновенно чистой, прозрачной, ясной как хрусталь водей. Из глубины заливчика поднималась спиралью тонкая струйка дыма, на плавучей пристани перевернутые лодки грели на солнце яркие днища. Немного выше за ветками деревьев виднелся сколоченный из кругляка швейцарский домик.

— Стоянка Грейнсхилдов! — рассеянно пробормотал доктор Плурд.

Он не отрываясь смотрел на гладкую поверхность озера. Вдруг он схватил меня за руку и указал пальцем на воду совсем близко от берега. Я только успел разглядеть что-то блестящее, и по поверхности побежал, расплываясь, широкий круг, и еще один, немного дальше, потом снова ближе к нам. Справа, слева, впереди, повсюду выпрыгивали из воды форели! К черту празднословие! Мы мигом повытаскивали удочки из чехлов, а папаша Матье нацепил на них самые яркие, самые переливчатые мушки.

Чудесное все-таки занятие — рыбная ловля! Да, в тот день наш улов превзошел все ожидания! Мы вернулись совсем затемно. Форели трепетали и бились у наших ног. Мы насчитали их около сотни. Самых лучших приготовили на ужин и вдоволь наелись их нежного мяса, а остальные папаша Матье аккуратно уложил на кухне в маленькие корзиночки из березовой коры, выстланные душистым ельником.

Громадное полено полыхало в камине: ночью в горах становится холодно. Ноги в дымящихся сапогах на каминной решетке, стакан виски в руках — мы целиком отдались во власть сладкой физической истомы. Через открытое окно видно было, как мягко поблескивает в лунном свете озеро.

— Жаль, что у этого прелестного озера такое вульгарное название, — заметил я вполголоса.

— А по-моему, название как раз подходит, — возразил доктор Плурд и, видя мое изумление, пояснил: —Конечно, я говорю о его прежнем названии. Ведь раньше его звали Хрустальным за необыкновенную прозрачность воды. Это потом его переименовали в озеро Красного червяка в память о приключении Атаназа Пуаре, и все местные жители от Сент-Панкраса до Вальмона так и зовут его до сих пор. Это, пожалуй, к лучшему: пока люди помнят историю Атаназа, Хрустальному озеру не грозит дух разрушения, который — ты сегодня сам убедился — овладел кое-кем из наших сельских спортсменов.

Доктор Плурд взял кочергу и стукнул ею по полену. Полено хрустнуло, брызнули искры, а доктор Плурд, воодушевленный моим искренним любопытством, а также действием горячительного напитка, снова налил себе полный стакан виски и приступил к рассказу.

— Лет так двести назад Хрустальное озеро совершенно случайно перешло в собственность к Уильяму Грейнсхилду, бостонскому финансисту. Этому денежному воротиле, Грейнсхилду, его миллионное состояние досталось дорогой ценой. И вот как-то раз, на одном из заседаний правления, он вдруг потерял сознание. Доктор, которого, не поскупившись на расходы, выписали откуда то издалека, поставил диагноз «нервное истощение» и предписал пациенту длительный отдых. «Иначе, — заявил он, — я ни за что не ручаюсь». Такая перспектива вызвала у Грейнсхилда ожесточенный протест: ведь не проходило и получаса, чтобы он не задумывал какое-нибудь грандиозное предприятие, а тут, когда он уже чувствовал себя намного лучше, его обрекали на абсолютную праздность. Он расшумелся, раскричался, но доктор был неумолим, и американцу пришлось подчиниться.

На следующий день он принял решение, рассчитал служащих, закрыл все свои конторы, жену отправил в Европу, а детей поместил в самые дорогие летние лагеря Соединенных Штатов — десять тысяч долларов в месяц. Для себя Грейнсхилд приобрел полное туристское снаряжение — от сверхпрочной алюминиевой сковороды до непромокаемой палатки, которая раскрывалась точно по волшебству при помощи некоего таинственного механизма. Один из друзей Грейнсхилда, опытный спортсмен, очень советовал ему отправиться в далекую область Лорентидов, и теперь, покончив с делами, Грейнсхилд последовал этому совету. Он нанял лучшего местного проводника Теодюля Пуаре и целый месяц бродил с ним по здешним местам. Они взбирались на горы, ночевали под открытым небом, охотились, ловили рыбу. После месяца такой жизни американец стал другим человеком.

Красота Лорентидов сразу же покорила его. Спокойная гармония наших пейзажей показалась ему раем после оглушительного шума больших городов. Но особенно приглянулось ему Хрустальное озеро. Он решил купить его, чтобы каждый год приезжать сюда на отдых. Вот тут-то и начались затруднения: озеро, как и близлежащие земли, принадлежало крупной промышленной компании, которая занималась рубкой леса на прибрежных участках. Но и потерпев неудачу, Грейнсхилд не смирился. Он хитрил и придумывал разные махинации до тех пор, пока наконец не купил за бешеные деньги и озеро, и горы, и право на рубку леса. На берегу озера он построил комфортабельный домик со службами и нанял в сторожа Теодюля Пуаре. Каждое лето сюда приезжала его семья: высокая обходительная дама, молодой человек с широченными плечами и три рыжеволосые девушки, которые ловко прыгали в воду с самой верхушки трамплина. Время от времени появлялись и гости. Тогда с утра до вечера эхо разносило по горам веселые крики. С наступлением охотничьего сезона приезжал со своим приятелем спортсменом сам Грейнсхилд. Они охотились на лосей и ловили форелей. Потом для сторожа Теодюля Пуаре и его жены Флорестины начинались долгие месяцы отдыха. Когда выпадал первый снег, Флорестина мыла во всем доме полы, а Теодюль скатывал матрасы, прятал в кедровые сундуки красивые одеяла из великолепной белой шерсти, прилаживал к окнам тяжелые дубовые ставни и вешал на двери прочные замки. Накануне праздника Всех Святых Теодюль и Флорестина спускались с гор в деревню.

Зиму они проводили в Сент-Панкрасе, там у них был маленький коричневый домик, а возле него — два сиреневых куста. Теодюль с нетерпением ждал ледохода, чтобы снова вернуться на озеро, Флорестина же, напротив, только это время и чувствовала себя счастливой. Она никак не могла привыкнуть к тому, что каждый год им приходится, точно дикарям, по полгода жить в лесу. Там, в горах, Флорестина с грустью вспоминала о своих кустах сирени (теперь она уже не могла видеть, как они зацветают) и о клумбе с махровыми пионами: когда-то в доброе старое время она получила за них вторую премию на местной выставке домашнего хозяйства. Кроме того, хоть она и не признавалась себе в этом, ей очень не хватало болтовни соседки, мадам Лапорт. Но так как Флорестина была женщина добрая, преданная и богобоязненная, то ради любви к мужу она охотно мирилась с этими мелкими неудобствами. Лишь бы Теодюль был счастлив, ее славный Теодюль, честный, работящий, с душой, прямой как клинок меча. За ним не водилось почти никаких недостатков. Правда, иногда на него находили приступы внезапного гнева, которому бывают подвержены слишком терпеливые люди, но эти вспышки, хотя и очень бурные, продолжались недолго. Теодюль всегда мечтал об уединенной жизни в лесу, поэтому он просто не мог нарадоваться своей новой должности. О Хрустальном озере он говорил так, словно оно было его собственностью; он ревниво охранял его, и горе тому, кто захотел бы подобраться к озеру без официального разрешения.

Но верно говорят, что полного счастья на земле не бывает. Ведь и Теодюль таил в себе глубокую печаль. Жена родила ему четырех детей: трех девочек и мальчика Атаназа, или, как его называли, Таназа. Дочерями отец гордился. Скромные, набожные, они блистали всеми добродетелями и вскоре приняли постриг в монастыре Промысла божия. А Таназа судьба точно в насмешку наградила самыми дурными наклонностями: еще молоко на губах не обсохло, а он уже и воровал и обманывал — настоящий маленький разбойник. Теодюль пытался его образумить, но ни ласка, ни угрозы, ни наказания — ничто не помогало. Когда Таназ вырос, стало еще хуже: он пил, сквернословил и вечно впутывался в истории.

Из дома он сбежал, потому что хоть и прикидывался смельчаком, а отца все-таки боялся. Выучиться какому-нибудь ремеслу ему даже в голову не приходило, и жил он чем и как придется. Он свел компанию с Верзилой Рыжим и Бабишем Неженкой, самыми отпетыми из здешних мошенников. Каждую весну приятели забавы ради отправлялись в горы к озерам, которые хуже других охранялись. Там они бросали в воду динамит. Убитую или оглушенную рыбу взрывами швыряло в воздух. Они собирали ее прямо руками и продавали в окрестных деревнях, и на озерах ни о какой рыбной ловле и думать было нечего, по крайней мере до следующего сезона. Когда Теодюль прослышал о подвигах сына, его охватила дикая ярость. Теперь никто не осмеливался даже близко подходить к Хрустальному озеру: Теодюль бродил по его окрестностям с карабином в руках.

Но вот однажды утром уже в середине января с Теодюлем, который все рождественские и новогодние праздники пировал с утра до ночи, как это водится в деревне, вдруг приключилось что-то странное. Его всего так и корчило от страшных спазм, точно в желудке застрял железный прут. Флорестина уложила его в постель, положила ему на живот горячий компресс из фланели, наскребла сажи со стенок печки и стала давать ее мужу по три раза в день. Но как она ни старалась, Теодюлю не становилось лучше. Он все лежал в постели зеленый, худой — кожа да кости, ослабевший до того, что даже не мог стонать. Наконец, послали за доктором, но, увы, слишком поздно. Когда Теодюль узнал правду, он велел позвать кюре, исповедался, соборовался, а потом, отдав жене последние распоряжения, успокоенный и примирившийся со своими ближними и с собственной совестью, пожелал видеть Таназа. Тот вскоре явился, хмурый, с непокрытой головой. Но, вглядевшись в исхудалое, изжелта-бледное лицо отца, он впервые в жизни почувствовал себя героем.

Увидев сына, Теодюль тяжело вздохнул, потом обернулся к жене и едва слышно прошептал:

— Флорестина, давай сюда свой молитвенник.

Жена принесла книгу, Теодюль взял ее дрожащими руками и, собрав последние силы, сказал сыну:

— Клянись на молитвеннике матери, что, когда меня не станет, ни ты, ни твои дружки не тронете Хрустального озера.

Парень раздумывал, переминаясь с ноги на ногу. Его так и подмывало отказаться наотрез: ведь это была настоящая удача, наконец-то он мог рассчитаться с отцом. Но ему мешал то ли страх, то ли малодушие, а возможно, и стыд. Он вяло поднял руку и пробормотал:

— Ладно, клянусь.

«Плевал я на эту чушь, — думал он со злостью, — лишь бы старик помер, а там поглядим».

Но умирающий, который не отрываясь следил за сыном, казалось, угадал его тайную мысль, и тогда, как прежде, волна внезапного гнева захлестнула Теодюля. Точно чудом вернулись к нему силы, глаза его загорелись страшным огнем, он выпрямился и крикнул сыну:

— Слушай меня! Если ты вдруг нарушишь клятву, я вернусь, чего бы ни стоило, вернусь и потребую у тебя ответа!

Страшная икота сотрясла его тело, и он замертво упал на подушку. Ему закрыли глаза, положив на каждое веко по большой монете, подтянули салфеткой челюсть, обвязали четками пальцы. Но и в смерти он сохранил грозный облик неумолимого вершителя правосудия. Когда жители местного прихода собрались, чтобы проститься с его прахом, то даже самые храбрые из них в страхе осенили себя крестным знамением: не миром смертного сна веяло от лица покойного — нет, с угрожающим видом он словно предостерегал кого-то.

Таназ скрывался и пил горькую все три дня, что отпевали его отца. Иногда он вспоминал о Теодюле, но тут же его охватывал прежний страх. Домой он, правда, заглянул один раз: надо же было вытребовать у матери жалкие гроши, оставшиеся в наследство. Возомнив себя богачом, он принялся разыгрывать важную персону, угощать вином каждого встречного-поперечного, а потом, поддавшись на лесть приятелей, совсем обнаглел и стал так всеми командовать и повышать голос, что по общему молчаливому согласию был избран официальным вожаком их трио, заместив на этом посту Верзилу Рыжего.

Наступила весна, стаял снег, тронулся лед, и вот начались те самые разговоры, которых втайне опасался Таназ: пора собираться в горы, к озерам. Первым взялся за дело Верзила Рыжий.

— Теперь бы самое время пошарить на Хрустальном озере — старик твой помер, сторожа нет, — ехидно заметил он. Бабиш поддержал его.

Таназ выкручивался как мог. Он изобретал тысячи уловок, даже притворился, что опасно болен. Но Рыжий, который все это время только и поджидал случая разделаться с соперником, изводил его, осыпал насмешками и обзывал трусом до тех пор, пока не вынудил согласиться.

Тотчас же начались приготовления. Рыжий запасал спиртное. Таназ — съестные припасы, а Бабишу поручили собрать рыболовные снасти, раздобыть динамита и накопать полную жестянку крупных дождевых червей. Однажды ясным утром три дружка двинулись в путь и к ночи добрались до Хрустального озера. Они плотно притворили за собой дверь хижины, решив отложить все серьезные дела до завтра, а так как в глотке у них изрядно пересохло, то они тут же и принялись накачиваться спиртным.

Верзила Рыжий, все время исподтишка следивший за Таназом, заметил, что тому словно не по себе и пьет он больше обычного. Тогда Рыжий начал поддевать его всякими едкими намеками. Сначала Таназ, задетый за живое, пробовал защищаться. Потом же, когда под действием алкоголя рассеялся мучивший его страх, он вдруг озлился, хватил кулаком по столу и среди града ругательств объявил, что не боится ни бога, ни черта, ни привидений. Он согласен доказать это на деле и хоть сейчас готов ловить с приятелями рыбу на той стороне озера. Вызов был принят. Они взяли удочки, банку с червями, фонарь и, пошатываясь, направились к двери. Темень стояла хоть глаз выколи. С грехом пополам они разместились в лодке. Бабиш, самый трезвый из троих, принялся грести. На свежем воздухе Таназ постепенно пришел в себя. И вот, как он ни храбрился, сердце ему сжал непонятный, упорный страх. Изо всех сил Таназ зажмурил глаза: ему казалось — вот-вот среди ночных колеблющихся теней возникнет искаженное гневом, бескровное лицо Теодюля. Последние слова отца снова и снова раздавались в его ушах: «Я вернусь, я вернусь!» Теперь Таназ уже горько раскаивался в своем хвастовстве, которое привело его на проклятое озеро. Для храбрости он во все горло заорал какую-то песню, но тут же умолк: так странно прозвучал его голос в глубокой тишине. Слышно было, как на носу лодки хихикает Верзила Рыжий. Где-то вдали заухал филин.

Наконец они причалили к берегу в глубине небольшой бухты. Таназ взял удочку и запустил руку в жестянку с червями. Что-то мягкое, липкое скользнуло у него между пальцами. Таназ посветил фонарем: громадный ярко-красный червяк, каких ему никогда не доводилось видеть, извивался кольцами на дне жестянки; Таназ попытался его схватить — ничего не вышло. Он пробовал еще раз, потом еще и еще — ничего не получалось. Тогда, весь похолодев от неистовой пьяной злобы, он выкрикнул в ночь отвратительное ругательство. Рыжий с Бабишем хохотали во все горло, а он все никак не мог ухватить червяка. Вдруг он замер, лицо его исказилось ужасом. Сдавленным голосом он спросил у Бабиша:

— Где ты копал червей?

Тот, изумленный вопросом, ответил:

— Где, где, да на кладбище! На могиле твоего старика!

— На могиле моего старика?

Наступила страшная тишина. Потом крик вырвался из груди Таназа. Так кричит умирающая родами женщина. У Бабиша и Рыжего кровь захолодела в жилах. Они уставились на Таназа, а тот отшвырнул далеко от себя жестянку с червями, вцепился в весла и принялся изо всех сил грести к противоположному берегу. Лодка стрелой понеслась по воде. Теперь ужас охватил всех троих, и Рыжий с Бабишем, даже не зная, что привиделось Таназу, тоже дико выли, обезумев от страха, а эхо подхватывало их крики и разносило далеко по уснувшим горам. С воплями и криками добрались они наконец до берега, побросали все свои вещи, одежду, провизию и ринулись в лес. На рассвете они наткнулись на чье-то жилье, но не успели переступить порог, как Таназ словно подкошенный рухнул на пол. Его уложили в постель. Пять дней он метался в бреду. Он так буйствовал, что пришлось привязать его к кровати. Его мучили страшные кошмары. Он пытался вскочить, убежать, он кричал диким голосом:

— Это отец, это отец вернулся!

Едва оправившись после болезни, он собрал вещи и исчез.

Лет через десять Орельен Шакуан, который ездил к двоюродному брату в Вунсокет, штат Массачусетс, привез из Америки потрясающие новости. Он уверял, что буквально наскочил на Таназа Пуаре, когда тот с толпой рабочих выходил из ворот текстильной фабрики Вунсокета. Как только Таназ увидел своего соотечественника, он пустился наутек. Похудел он страшно, если верить Орельену, и в городе скрывался под именем Нэйси Пэри. Ходил он, прижимаясь к стенам и поминутно оглядываясь, точно его кто-то преследовал.

Но тот же самый Орельен утверждал, будто у его двоюродного брата Вильброда трехэтажный особняк на Мейн-стрит, да еще великолепный, ярко-красный, с бежевым капотом «кадиллак», весь в никелированных украшениях. А это ложь, самая бессовестная ложь, ведь впоследствии совершенно точно выяснилось, что Вильброд по профессии мойщик посуды и работает в каком-то подозрительном кабаке на самой окраине города. Вот и верьте россказням Орельена Шакуана! Да у него самая богатая фантазия во всей округе! Он же у нас профессиональный лгун!

Впрочем, как бы там ни было, а после истории с Атаназом Пуаре никто, даже хвастливые молодцы, которые не верят ни в бога, ни в черта, никто, повторяю я, никто ни разу, ни одного-единственного раза не осмелился подойти без спроса к Хрустальному озеру. Вот почему, дружок, у нас с тобой сегодня такой богатый улов!

Доктор Плурд зевнул, потянулся, развалил кочергой обуглившееся полено и подтолкнул поглубже в очаг красные угольки. Потом он пожелал мне спокойной ночи. И я крепко проспал до самого утра.

На углу Церковной площади, у самого тротуара, возвышается красный кирпичный дом, весьма претенциозный и кричащий, — предмет неизменного восхищения панкрасцев. Ни единый дюйм его фасада не оставлен без отделки, росписи, каких-либо декоративных прикрас. Квадратная башенка свидетельствует о попытках придать ему сходство с замком, а два каменных лежащих льва, приобретенных с большими расходами для города, величественно охраняют вход. Это дом Тайфера-богача. Прозвище это как бы отличало владельца дома от его менее удачливых однофамильцев, которыми округа так и кишит. Все они — от первого до последнего — столь бедны, что заставили бы покраснеть Иова с его лохмотьями. Тайфер-богач избежал общей участи благодаря необычайному стечению обстоятельств.

Я познакомился с ним на заседании муниципального совета, куда меня затащил доктор Плурд. Тайфер-богач, выполняя свои обязанности мэра, председательствовал. Он произвел на меня впечатление человека простого, грубоватого, несколько тупого и словно бы оторопелого.

— Вот о ком можно сказать, что богатство свалилось ему с неба, — произнес доктор Плурд, показав на него подбородком. — Впрочем, он еще и сам не опомнился. Я убежден, он до самой смерти так и не свыкнется по-настоящему со своим богатством. К тому же его тяготит праздность, и, мне кажется, порой он жалеет о добром старом времени, когда, без гроша за душой, бил в своей деревенской кузнице по наковальне. Пойдем-ка, я представлю тебя. Это доставит ему удовольствие.

Тайфер-богач протянул руку, здоровенную, грубую, волосатую. После первых приветствий он еще некоторое время говорил, засунув большие пальцы под проймы жилета.

И вот тогда я заметил на его безымянном пальце золотое кольцо, широкое, массивное, покрывавшее целую фалангу.

— Ты видел кольцо? — спросил меня доктор Плурд, когда мы отошли.

Услышав мой утвердительный ответ, он добавил:

— Ты знаешь, оно из чистого золота, без примеси. Мало того — это символ мечты всей жизни одного человека. Я сейчас расскажу тебе эту историю. Но сначала выйдем отсюда. Воздух здесь хоть ножом режь… Уф! Наконец-то есть чем дышать!

Летучая мышь зигзагом пролетела над нашими головами, скользнула к земле и косо метнулась в тяжелое небо.

— Будет дождь, — заметил доктор Плурд.

Едва мы устроились на нашем любимом месте — на веранде, за естественной ширмой плюща, — раздался стук крупных, редких капель дождя, перешедший вскоре в мягкий однообразный шум. Часто теперь, когда я слышу удары дождевых капель о крышу, мне вспоминается этот мой последний вечер в Сент-Панкрасе и я вновь вижу маленькую мирную деревушку, которая сверкает под ливнем, и кажется, еще звучит в ушах голос старого друга, рассказывающего со свойственным ему воодушевлением о золотом кольце.

— Прежде чем вернуться к этой истории с кольцом, — начал он в тот вечер, — позволь сначала сказать тебе, что на протяжении всей моей жизни в провинции мне пришлось наблюдать два стихийных бедствия, потрясших спокойную, рутинную жизнь деревень: массовое переселение в Соединенные Штаты и погоню за золотом в Австралию, Калифорнию, на Юкон. Не знаю, может быть, это дух авантюризма, сидящий у нас в крови, заставлял наших соотечественников внезапно срываться с места, сбрасывать некое иго. Во всяком случае, в те времена, о которых я говорю, крестьяне, горожане, годами не покидавшие насиженных мест, бросали, влекомые жаждой неизвестного, свою землю, ферму, дом ради далекого пути. Ты слишком молод, чтобы помнить о необычайной горячке, охватившей весь мир после открытия золотых россыпей в Австралии. Газеты ежедневно сообщали о невероятных случаях. Бедняки, работавшие сегодня с киркой и лопатой, завтра становились миллионерами. И такой шанс был у каждого. Со всех сторон света, из городов, селений, из глухих лесов люди устремились в Австралию в надежде на необыкновенную удачу. Удачу, которая во все времена ослепляла человека: золото. Собирать целыми горстями золото, золото, обычно столь тяжело достающееся, ради обладания которым надо всю жизнь работать, обливаться потом, изнемогать от усталости. В Канаде золотая лихорадка захватила самые далекие уголки. В каждом графстве были агенты, которые сколачивали в городах и селениях группы отъезжающих. За большое вознаграждение они рисовали клиентам маршруты — те в большинстве своем не умели ни читать, ни писать — и брали на себя заботы о железнодорожных билетах и проезде на парусниках, ходивших в южные моря.

В здешних краях таким агентом был Проспер Коссет из Кап-Жона. Этот Проспер слыл большим краснобаем, и, когда он появился в Сент-Панкрасе, послушать его завлекательную болтовню собралась целая толпа. На это сборище случайно попал и Симон Тайфер, которого завел сюда приятель. Он слушал оратора внимательно, не пропуская ни слова.

Перед уходом вербовщик пустил по рукам кольцо, привезенное из южных краев одним шахтером. Кольцо из чистого золота, отполированное временем, со стертыми уже краями. Симон Тайфер подержал его минутку на руке; оно отбрасывало ярко-желтый отсвет на его затверделую ладонь. Затем очень осторожно, едва дотрагиваясь до него, он надел кольцо на кончик мизинца. Он почувствовал, как оно скользнуло по пальцу, словно нежный атлас. Внезапно его охватило желание, необычайно сильное, поехать самому испытать судьбу.

Однако Симон Тайфер был счастлив в своей деревне, как может быть счастлив простой человек, имеющий очаг, могучие руки и непочатый край работы. Это был добрый малый, несколько недалекий, с упрямым лбом под густой шевелюрой. Ему перешла по наследству отцовская кузница — каменный домишко, низенький, закопченный, темный, насквозь пропахший лошадиным навозом, раскаленным железом и паленым волосом. Едва лишь прокричат первые петухи, Симон, обнаженный по пояс, в кожаном фартуке, уже с увлечением бил по наковальне, распевая во все горло — он со страстью отдавался работе, — и каменные стены возвращали эхо мощных раскатов его низкого голоса, сливавшегося с глухими ударами молота. Он знал по именам каждую лошадь в округе, и, когда подковывал какую-нибудь из них, зажав ей копыто между коленями, лошадь ласково, с тихим ржанием поворачивала к нему морду, и струйка слюны стекала у нее из уголка вздернутой губы. Целый день в кузнице сверкал голубой огонь, и мальчишки, возвращаясь из школы, оспаривали друг у друга право качать мехи, чтобы пламя разгоралось еще сильнее. С наступлением вечера Симон закрывал кузницу. Задвинув засов и натянув на себя пиджак, он взбирался, ступенька за ступенькой, по винтовой лестнице и попадал в свое жилище — три тесные комнатушки, которые он соорудил под самой крышей и где его ждала жена Бэт и сын, малютка Розэр. Подкидывая ребенка на коленях, пока жена заканчивала накрывать на стол, Симон с удовлетворением отмечал, что его пышногрудая рыжеволосая Бэт — самая пригожая в деревне. У супругов уже были маленькие сбережения, и они надеялись купить попозднее маленький домик на берегу реки. Никогда Симон Тайфер не желал ничего другого.

Но вот он увидел это кольцо, привезенное из далеких стран, и с той поры в нем зародилась мечта, которую он не мог побороть. Его охватило настойчивое, неотвязное желание уехать. Он попытался тогда убедить жену. При первых же словах она посмотрела на него с таким отчаянием, что он умолк. Но мечта продолжала жить своей тайной жизнью.

Уже шесть человек были внесены в список отъезжающих: Фюльжанс Лафлэш, Тэссье, Бержерон, два брата Люссье и Нарсисс Лефебвр, бродячий учитель. Они отправлялись через месяц на паруснике «Черный орел». Над ними уже витала дымка таинственности. На них смотрели с особым уважением и скрытой завистью. Симон старался зазвать их к себе в кузницу, и их восторженные слова, полные радужных надежд, воспламеняли его, взращивали его безумную мечту. Оставаясь один, он хватал молот и яростно ударял по наковальне, чтобы прогнать наваждение; взлетали пучки искр, и ему мерещилось, что сверкает золото, то золото, которое поедут добывать эти счастливцы. И подумать только — стоит лишь захотеть, и однажды он тоже станет обладателем золотого кольца, еще более прекрасного, чем то, которое так его поразило! Кольцо приобрело в его представлении силу талисмана, и ему казалось — как только он его наденет, остальное придет само собой: они с женой поселятся в большом доме у реки, у Бэт будут красивые шелковые платья, а маленький Розэр и другие дети, которые у них появятся, пойдут учиться в городскую семинарию. Предавшись этим мечтам, Симон стал молчаливым. Он долгими часами просиживал в своей кузнице на табуретке, опустив руки, с печальным лицом. Наконец он принял великое решение. Он составил план, начал тайные переговоры, одолжил денег. Затем он упросил своего двоюродного брата Кома Тайфера из местечка Бек-де-Льевр арендовать кузницу на время его отсутствия.

Несколько недель спустя он сел на судно вместе с остальными. И на долгие месяцы словно могила скрыла путешественников. Но вот однажды кюре позвал к себе Бэт, Мари Люссье, Альфонсину Бержерон и других близких родственников тех, кто уехал за золотом. Он прочитал им письмо, полученное утром от Нарсисса Лефебвра, учителя. Лефебвр описывал бесконечный путь — шесть месяцев и восемь дней, — несмотря на то, что четырехмачтовый «Черный орел» водоизмещением тысяча шестьсот тонн мог нести тридцать два паруса и был отличным ходоком. Пассажиры, едва утолявшие голод соленой рыбой, страдали к тому же от жажды. Для сбора дождевой воды на палубе была растянута просмоленная парусина, но вода эта очень быстро портилась, и от нее исходило такое зловоние, что, глотая ее, они вынуждены были зажимать нос. Они пережили ужасные штормы. При каждом крене судна концы больших рей глубоко погружались в море, и от ударов гигантских волн корабль зловеще трещал, грозя разломиться. Когда проходили экватор, неделями держался мертвый штиль. Судно не двигалось, и от этой неподвижности, от тропического, обжигающего, знойного солнца один из пассажиров, романтичный молодой человек, которого пожирала лихорадка, покончил с собой. Но, слава богу, заканчивал письмо учитель, невзирая на все эти невзгоды, люди из Сент-Панкраса держались хорошо. И однажды утром, много времени спустя, с волнением увидели они, собравшись на палубе, едва вырисовывающиеся австралийские берега; за ними расстилался сказочный золотой край.

Далее шли советы близким. Когда очередь дошла до Бэт, кюре прочитал:

— Симон Тайфер шлет привет своей дорогой жене и просит ее надеяться. Уже недалек тот час, когда он вернется домой с золотым кольцом!

В конце абзаца неловкой рукой был выведен чернильный крест. Священник протянул письмо Бэт. Затуманенными глазами посмотрела она на крест, изображенный кузнецом, затем на конверт с иностранными марками, наклейками, печатями и побежала домой, чтобы, закрывшись на кухне, свободно предаться мечтам о том близком будущем, когда под руку с мужем пройдет по улицам, одетая в шелка и бархат.

Каждую неделю она зажигала лампаду перед образом божьей матери, покровительницы путешествующих, и перебирала четки, как того желал отсутствующий. Дважды она получила маленькие суммы денег в английской монете.

Первым вернулся в деревню Фюльжанс Лафлэш. В кожаном ремне под своей старой курткой он привез маленький слиток золота и несколько банковских билетов. Все жадно слушали, когда он принялся описывать свои приключения. Он долго рассказывал об остальных: Альбан Тэссье, женившись на ирландке, остался в конце концов в Брисбене. Нарсисс Лефебвр, учитель, умер от дизентерии. Бержерон и братья Люссье подумывали о возвращении. Что касается Симона Тайфера, то тут Фюльжанс оказался довольно сдержанным. И было от чего! Симону здорово не повезло. Собрав довольно много золота, он отправился в Мельбурн обменять драгоценный металл на денежные знаки. И тут его до последнего су ограбил нечистый на руку делец. И он все начал заново, забравшись подальше, в самое глухое место, куда мало кто отваживался заходить.

Каждый вторник, точно в семь часов вечера, когда последний благовест замирал в воздухе, доктор Плурд быстрым движением вскакивал с кресла, где он имел обыкновение предаваться отдыху после обильного ужина. Наскоро сунув в карман трубку и кисет с табаком, он направлялся к своему соседу Памфилу Маркоту, владельцу универсального магазина в Сент-Панкрасе.

В хорошую погоду оба приятеля прохаживались по террасе дома, возвышавшейся над рекой. Эта терраса не только возбуждала зависть местных жителей, но была гордостью и самого хозяина. Маркот вложил в нее львиную долю своих сбережений и не жалел об этом, — с кокетливой беседкой и выкрашенной в ярко-зеленый цвет деревенской мебелью терраса и в самом деле имела весьма привлекательный вид. Во всю ее длину среди зелени растений были рассажены любимые цветы девиц Маркот. Здесь красовались и бегония в горшочках, и настурция, и «четыре-времени-года», и сплошным, пышным ковром раскинулся огромный, разросшийся до причудливых размеров папоротник. Этот уголок был словно маленький оазис, манящий к отдыху. Но когда Памфил Маркот торжественно включал фонтан, терраса представала взору во всем своем великолепии. Это происходило дважды в году: в праздник Тела господня и во время ежегодного визита кузена — монсеньёра Пакро из Апостолической коллегии. Того самого монсеньёра Пакро, который прожил шесть месяцев в Риме и видел папу собственными глазами. Дважды в год три струи фонтана взмывали вверх и, падая каскадами, рассыпались радужной водяной пылью. Да, здесь было чем затмить любое место отдохновения в поселке!

Вполне понятно, что хозяину часто приходилось слышать восхваления его террасе. В таких случаях он отвечал с нарочитой скромностью:

— Что до меня, я за прогресс!

При этом он старался выпрямить свою короткую фигуру, чтобы придать себе более внушительный вид. Но это Памфилу Маркоту почти не удавалось. В жизни не видел человека более шарообразного. Все в нем было круглым как биллиардный шар: нос, глаза, рот, голова, живот. Эта лунообразная внешность делала его немного смешным. Но благодаря ранней плеши, толстой золотой цепочке на животе и своей террасе ему удалось добиться достойного положения и должного авторитета, необходимых для успешного ведения торговых дел.

В молодости Маркот был настолько робким юношей, что стеснялся ухаживать за девушками, хотя втайне страстно к этому стремился. Он так и не женился и жил со своими сестрами, оставшимися одинокими, как и он.

К своей роли хозяек дома сестры Маркот относились очень серьезно и по вторникам, принимая доктора Плурда, которого они высоко чтили, утомляли его своей любезностью. С восьми часов вечера восторженное кудахтанье, охи и ахи возвещали появление сестер хозяина, и грустно или весело было им, уместно это было или нет, по любому поводу на террасе раздавалось их бессмысленное и однообразное хихиканье. С их приходом все усаживались в круг, и мужчины, предававшиеся до этого обсуждению политических проблем, меняли тему разговора. Случалось, что деревенские темы иссякали, и тогда старшая девица Маркот — правая рука хозяина дома — начинала развивать какую-нибудь идею, которую доктор Плурд горячо оспаривал.

Ровно в половине девятого старшая Маркот вполголоса давала указания младшей сестре:

— Адель, напитки!

Адель бесшумно исчезала и через минуту возвращалась с подносом, уставленным сладкими ликерами и розовым вареньем.

В девять часов все расходились.

И меня, разумеется, не мог миновать обычный ритуал вторников. В мою честь подали вишневку, от нее вскоре воспламенились щеки обеих сестер. Мало-помалу хозяйки дома перешли к теме, волнующей сердца всех старых дев на земле. Заговорили о любви. Жена нотариуса как раз дала им прочесть книгу «Наиболее прекрасные страницы о любви, известные в истории». В этой книге тонко и искусно описывалось это фатальное чувство, способное вызвать в человеке самые низменные инстинкты, заставить его творить чудеса. Сестры цитировали места из книги, приводившие их в неописуемый восторг, и в то же время откровенно, хотя и весьма стыдливо, выражали сожаление, что им не посчастливилось жить в те героические времена.

Доктор Плурд, пожав плечами, воскликнул:

— Ах, что вы, милые дамы! Вовсе не надо ходить так далеко, чтобы искать проявлений этой благородной страсти. Если б мы дали себе труд посмотреть вокруг себя, мы открыли бы у людей, нас окружающих, такие движения души, такие глубокие чувства, о которых мы и не подозреваем. Послушайте же меня, имеющего честь разговаривать с вами: здесь, в Сент-Панкрасе, я лично был свидетелем истории, более волнующей, чем…

— Неужели, дорогой доктор? Расскажите же скорей!

— Вы помните Марию Приютскую?

— Марию Приютскую! Марию Приютскую? Позвольте, вы хотите сказать — прачку? Ту, которую постигла такая страшная участь?

— Вот именно. Что ж, я расскажу вам эту печальную историю. Но я вам расскажу ее такой, какой она была в действительности, и вы уж сами судите, стоит ли она блистательных подвигов ваших исторических персонажей.

Прежде чем приступить к рассказу о грустном происшествии, доктор Плурд галантно извинился:

— Сударыни, прошу вашего снисхождения, если я во время повествования остановлюсь на объяснениях, которые, возможно, покажутся вам излишними. Но к этому принуждает меня присутствие моего молодого друга.

Сжавшись в кресле испуганным комочком, Дебора прислушивалась к шорохам в доме. Кресло называлось «капризкино». И хотя теперь ей было уже десять лет и ее больше не наказывали, она часто забиралась в свое детское кресло, и оно уютно обнимало ее. Она сидела в детской у окна, открытого на зеленый газон.

Она была одна в большом деревянном доме, стоявшем на холме за городом, там, где река ныряет в глубокий каньон Магог Гордж. Отец и мать после ужина уехали в город, как всегда наказав ей лечь спать в восемь часов. Но был конец мая, когда дни стоят долгие, а воздух напоен ароматом сирени и птичьим гомоном, и Дебора тихонько сидела в сумерках, полная изумления перед красотой совершавшейся вокруг нее жизни, которою особенно остро чувствуешь в минуты одиночества.

Вдруг раздался резкий, неожиданный звук, расколов звенящую тишину на тысячу острых осколков страха. У Деборы заколотилось сердце. Она замерла затаив дыхание.

Звук повторился, отчаянный, прерывистый, где-то над самой ее головой. Он шел с чердака. Дебора сидела не шевелясь, сжав кулачки, с расширенными от страха глазами.

Скорее бы пришла мама! Но нет, она вернется не скоро, родители обычно возвращались домой, когда Дебора уже давно лежала в постели. Она узнавала об их возвращении по полоске света на потолке, которую отбрасывали фары автомобиля, когда он выезжал с холма на дорогу.

Темнота в коридоре за дверью детской сгущалась и становилась все черней и зловещей. В дальнем конце коридора была лестница на чердак, где Деборе запрещали играть. Но она часто поднималась туда тайком и знала наперечет все скрипучие половицы.

Она посмотрит сейчас, что делается на чердаке. Дебора вся обратилась в слух. Глаза ее не отрывались от закрытой двери.

Ах, если б она была мальчиком! Она залезла бы тогда на чердак и выстрелила из ружья. У отца было ружье, но ведь девочки из ружья не стреляют. Она знала, что отцу очень хотелось, чтобы она была мальчиком. С какой досадой он всегда смотрел на нее! Однажды он приложил ей ружье к плечу, так, что она ощутила подбородком полированную поверхность приклада, но как она ни старалась побороть страх, она не могла спустить курок. Тогда отец нажал ей на палец. Она не испугалась выстрела, но отец сказал: «Господи, Дебора, и почему только ты не мальчик?»

Она боялась даже старого амбара на краю карьера, хотя Люси, Том и Фреди часто забирались туда. Она любила играть на сеновале, но боялась спускаться вниз по веревке. Люси спускалась, а она боялась. Однажды, когда Люси с ними не было, Фреди и Том ради шутки привязали ее в лесу к дереву. Дебору нашел отец Тома, он жалел ее и ругал мальчишек, а ее отец только рассмеялся…

Если бы она могла стать храброй, как ему этого хотелось! Однажды отец посадил ее на лошадь, но и тут она сплоховала. Она потом старалась привыкнуть к Пренсеру, но после того случая отец даже не вспоминал о ней, когда уезжал кататься верхом. Может быть, он не так бы не любил ее, если б знал, что дело тут было не в страхе, а в чем-то сильнее ее, с чем она ничего не могла поделать. Сами по себе вещи были не страшными, и Дебора их совсем не боялась, но как-то так получалось, что все оборачивалось против нее… Но отцу этого не объяснишь. Он все равно не поймет.

Звук повторился. Дебора посмотрела вверх, изо всех сил стараясь не закричать. Низкий дрожащий звук усилился. Потом все стихло.

У нее бешено колотилось сердце. Отец посмеялся бы над ее страхом, а потом пошел бы на чердак и посмотрел, что там такое.

Дебора затаила дыхание. И тут ее озарила простая и ясная мысль. Она поднимется на чердак, и это будет самым смелым поступком в ее жизни. Отец похвалит ее, конечно. Все пойдет тогда по-другому. Дебора сидела, мечтая о том, как она скажет отцу, что на чердаке было совсем не страшно. И он сможет гордиться, что у него такая храбрая дочь.

Звук повторялся снова и снова, как бы заполняя пустоту дома. Дебора вскочила, задохнувшись от волнения. Она стояла, придерживая руками подол платья, твердая в своей решимости. Потом собрала всю свою волю и подошла к кровати. Прижав к себе плюшевого мишку, она двинулась к двери, бесшумно отворила ее и выскользнула из детской.

Перед ней был длинный темный коридор с единственным светлым пятном у приоткрытой двери в спальню родителей.

Шум водопада, доносившийся с реки, громом отдавался в ушах. Она остановилась, чтобы привыкнуть к нему, и вошла в темноту. Она старалась быть храброй. Ступая на цыпочках, обходя скрипучие половицы, Дебора добралась до двери в конце коридора и с силой потянула за ручку. Затхлый воздух ударил ей в нос. Она быстро прошла мимо железной кровати, на которой умерла ее бабушка, и остановилась в дальнем углу у окна. Ее сердце билось так сильно, что казалось, оно вот-вот выпрыгнет из груди. Она прислушивалась, но все было тихо. Лунный свет едва пробивался сквозь пыльное стекло.

Она подняла щеколду на чердачной двери. Посадив медвежонка как можно выше, она опустилась на четвереньки. Если бы не скрипучие половицы, она двигалась бы неслышно. Чердачная лестница круто поднималась между двумя стенами и сверху казалась просто прямоугольником на полу. Дебора ползла, поднимая за собой медвежонка. Когда ее голова оказалась на уровне чердачного пола, Дебора остановилась. Раздайся сейчас этот звук, она не выдержала бы и закричала. Она крепко зажмурилась, пытаясь побороть страх. Все кошмары, созданные воображением, вихрем пронеслись перед ней.

Вцепившись в перила, она подняла голову и осмотрелась.

Чердак тянулся во всю длину дома. Голые стены, черневшие пятнами обвалившейся штукатурки, склонились друг к другу, как бы сжимая молчание. На фронтонах и в дальнем крыле чердака были узкие окна, затемненные карнизами. Нависавшие стены отбрасывали длинные тени.

В темноте Дебора едва различала очертания знакомых предметов: вот дубовый буфет, на нижней полке которого могла поместиться она сама; в дальнем конце чердака белела, как скелет, кровать; вдоль стен громоздились ящики и коробки вперемежку со связками книг и картинами в рамах.

Чердак был ее крепостью, поверенным ее тайн, но сейчас, когда, охваченная страхом, она ползла по крутым ступеням, он казался ей чужим и враждебным.

Вдруг что-то серое взметнулось из буфета напротив. Дебора вскрикнула, едва сдерживаясь, чтобы не убежать. Но она все же разглядела, что это такое.

Отчаянно махая крыльями, о буфет бился голубь, этот самый звук слышала Дебора внизу. Птица взлетела, но ударилась о потолок и упала на пол. Стоя на коленях, Дебора выпрямилась и подняла голову. Ее пальцы все еще судорожно сжимали перила, но страх прошел. Голубь стоял в нескольких шагах от ее носа на двух тоненьких как ниточки красных лапках. Стараясь не дышать, чтобы не спугнуть птицу, Дебора смотрела на нее широко раскрытыми глазами. Тени на чердаке, больше не таившие в себе опасности, снова стали добрыми и знакомыми.

Голубь глухо заворковал и шагнул к ней, выставив радужную грудку и переливаясь яркими красками перьев.

Дебора ахнула от восхищения, и голубь замер, склонив голову набок. Она ласково позвала его. Голубь склонил голову на другой бок и, слегка покачиваясь, грациозно прошествовал по чердачному полу.

Дебора на цыпочках пошла за ним. Никогда еще она не видела голубя так близко, да к тому же такого красивого. Она оставит его себе, решила она, и никто не узнает, что он живет у нее на чердаке. Она научится его языку, и тогда ему не захочется улетать и он расскажет ей то, чего еще никто на свете не знает.

Голубь вошел в круг лунного света, падавшего из слухового окна, и остановился в нерешительности. Дебора наклонилась, чтобы взять его в руки. Но она не успела до него дотронуться, птица вспорхнула, и Дебора испуганно отскочила. Голубь ударился о потолок и, пролетев вдоль стены, опустился на подоконник. Она забеспокоилась. Слуховое окно было открыто. Она подбежала к ближайшему ящику и подтащила его к окну. Шторы были подняты, а рама опущена. Дебора вцепилась в нее обеими руками и стала толкать ее вверх. Тяжелая рама не поддавалась. В отчаянии она трясла и раскачивала ее из стороны в сторону. Наконец рама поддалась и окно закрылось.

Дебора спрыгнула с ящика и украдкой огляделась. Голубя нигде не было. Она вышла на свет. Никого. Голубь исчез. Дебора стояла, беспомощно озираясь по сторонам. Горькое чувство обиды и одиночества переполняло ее. И тут она увидала его в простенке между двойными окнами.

Дебора достала из шкафа подушечку и положила на пол перед голубем. «Ты будешь здесь жить», — сказала она ему.

Она подбежала к лестнице, спустилась вниз и промчалась по коридору на кухню. Включив свет, она достала из погреба бутылку молока и налила немного в блюдце. Затем взяла два сухаря и погасила свет. Держа блюдце кончиками пальцев, она осторожно понесла его по коридору на чердак.

Поставив угощение возле подушки, она села на пол, поджав под себя ноги, и стала ждать. Голубь не двинулся с места. Тогда Дебора протянула к нему руку и слегка коснулась его головы. Она была теплой как парное молоко и бархатистой. Голубь нахохлился.

— Чего ты боишься? — спросила Дебора. — Никто не думает тебя обижать. Я никогда тебя не обижу. — Огромная волна нежности, поднявшаяся из глубины сердца, захлестнула ее.

— Я тебя люблю, — сказала она птице, — я тебя люблю. — Она убрала руку, пододвинула блюдце и сухари и тихонько позвала его. Голубь взглянул на нее, наклонив голову.

— Пей молочко, — уговаривала она. — Разве тебе не хочется молочка? — Голубь сделал шаг вперед и нерешительно клюнул. Дебора следила за ним как зачарованная, мечтая о том, как они вместе заживут на чердаке. Завтра она подержит его немножко, и он станет есть у нее из рук и не будет ее бояться.

Вдруг на потолке она увидела бледную полоску света. Ее тело напряглось еще до того, как она поняла, что это означало. И вслед за этим пришло жгучее чувство вины. Она посмотрела на голубя. Она не допустит, чтобы они нашли его. Дебора вскочила и ринулась по лестнице. Захлопывая за собой двери, она пробежала коридор и заперлась в детской.

В одно мгновение она стащила с себя платье, сбросила сандалии и натянула ночную рубашку. Она слышала шаги матери по песку, но, когда та вошла в дом, Дебора уже лежала в постели.

Вцепившись зубами в одеяло, она прислушивалась к звукам внизу. Мать первой вошла на кухню. Сейчас отец вернется из гаража, и они пойдут наверх. Дебора шептала снова и снова: «Господи, сделай так, чтобы голубь не шумел! Господи, сделай так, чтобы голубь не шумел!»

Мать подошла к ее спальне. Дебора закрыла глаза и лежала не шевелясь. Дверь приоткрылась.

— Спит? — спросил отец, проходя по коридору в ванную.

Дебора ждала не шелохнувшись, пока они войдут в свою спальню и закроют за собой дверь.

Она лихорадочно придумывала, что ей сказать отцу, если он спросит, зачем она лазила на чердак. Ружье отца! Эта мысль обожгла ее. Вот что он сделает! Он убьет голубя. Она знала, что он убьет его, если найдет. Он ни за что не разрешит ей оставить его, он вытащит его и застрелит. Ей вспомнился его смех после меткого выстрела. Для него это было больше, чем просто забава.

Она лежала без сна, сцепив пальцы, и отчаянно думала, глядя в потолок, по которому плясали тени от раскачивавшихся деревьев.

Она прислушивалась, но кругом была тишина, нарушаемая только шумом водопада и шелестом листвы, которую, пролетая, трепал ночной ветер. Она решила, что голубь спит. А потом начала сомневаться, не приснилось ли ей все это и был ли на самом деле на чердаке живой голубь. А может быть, ему захотелось пить и он пьет белое бархатистое молоко своим серебряным клювом. Ей мерещилось, что она карабкается по бесконечной лестнице на чердак, но голубя там нет. Она бегает по чердаку, заглядывает в коробки и ящики и шарит по полкам, но те только ухмыляются и качают головами ей вслед. И она опять бежит по тысяче ступеней вниз и молит о том, чтобы он не умер; о, она готова на все, только бы он не умер… Но когда она достигает нижней ступеньки нависающей лестницы и оказывается в лесу, она видит черный ствол ружья и голубя, совсем крошечного (о, до чего же он крошечный!), бьющегося возле него…

Дебора села на кровати. Крик замер у нее в горле. Еще мгновение перед ее глазами стояло это видение, потом все исчезло. За окном уже светало, и она слышала, как в кустах щебетали воробьи.

Она скинула одеяло, сбившееся у нее в ногах, надела платье и домашние туфли. Панический страх гнал ее вперед, скорее, скорее выпустить голубя, спасти его от отцовского ружья. Но она сдерживала шаг, пока не достигла верхних ступенек.

Подбежав к слуховому окну, она взобралась на ящик и обеими руками стала упускать раму. Но та не двигалась. Она заколотила по ней кулаками, потом остановилась и нажала на то место, где между рамами была щель. Рама поползла вниз, и окно открылось.

Дебора бросилась туда, где раньше сидел голубь, но его там не было. Она высунулась из окна и пошарила рукой по карнизу. Она была как безумная.

— Голубь! — закричала она, забыв о том, что ее могут услышать.

Она подошла к тому месту, где в первый раз увидела его, потом кинулась к кровати, к буфету. Задыхаясь от рыданий, она отодвигала от стены ящики и тяжелые чемоданы в надежде, что голубь спрятался за ними. Она зацепилась пояском за замок чемодана и рванулась с такой силой, что пояс лопнул. Но она думала только о том, чтобы выпустить голубя на волю. Держа пояс в руке, она опять побежала туда, где стояли блюдце и сухари, и здесь она увидела его.

Дебора подошла к птице. Слезы застилали глаза.

— Ты должен улететь, — сказала она. — Так надо. — Она нагнулась, чтобы взять голубя. Тот отпрянул и взметнулся у нее над головой, ударив ее по лицу крыльями. Пролетев вдоль окна, он стал яростно биться о потолок.

— Улетай, улетай! — кричала Дебора и подгоняла его поясом.

Вдруг голубь опустился и пролетел через весь чердак к буфету, ударившись о нагроможденные на нем коробки.

Дебора, рыдая, побежала за ним. Она несколько раз подпрыгнула, стараясь дотянуться до птицы.

Груда коробок рухнула, увлекая за собой голубя. Разбившиеся фотопластинки рассыпались по полу. Голубь лежал на полу трепыхаясь, с глубокой раной на шее, с торчавшим из нее осколком стекла.

Дебора уставилась на алую рану, из которой фонтаном хлестала кровь. От ужаса у нее помутился рассудок. Она кричала без остановки, не в силах отвести глаз от голубя. Опомнившись, она бросилась, спотыкаясь, вниз по чердачной лестнице, по коридору, в комнату матери. Повернув ручку, она всей тяжестью распахнула дверь и, подбежав к матери, как подкошенная упала на пол у ее кровати.

Мать вскочила и прижала ее к себе.

— Дебби, Дебби, что случилось? — говорила она, обнимая девочку.

— Я убила его! Убила! — исступленно кричала Дебора. Потом тяжесть, давившая ей на грудь, упала, и она разразилась рыданиями.

Отец, лежавший на соседней кровати, приподнялся на локте.

— Мириам, в чем там дело?

— Это Дебора. Ночные кошмары.

Он опустился на подушку.

— Только этого еще не хватало!

Дебора сдержала слезы. Ее трясло как в лихорадке.

— Он умирает! Умирает! О, сделайте же что-нибудь, — твердила она.

Мать подняла Дебору.

— Ну, перестань, перестань, — уговаривала она. Вынув платок, она вытерла ей глаза. — Ну, теперь расскажи все маме. Кто умирает?

Дебора подавила рыдания. Она боялась, что мать опоздает.

— На чердаке, — вымолвила она. — Голубь.

— Голубь? Деточка, на чердаке нет никакого голубя. Тебе это приснилось.

Дебору охватил ужас.

— Это не сон, не сон! — закричала она.

Мать повернулась к отцу:

— Сделай же что-нибудь, Джордж. Видишь, что с ней творится?

Отец со стоном сел на кровати.

— О господи, что я должен сделать? Рассеять кошмары?

— Во всяком случае ты мог бы пойти на чердак и доказать ребенку, что там никто не умирает.

С раздражением взглянув на дочь, он спустил ноги на пол.

Дебора наблюдала за ним. Ей хотелось крикнуть: «Скорее, прошу тебя, скорее!» Но она не могла сказать это ему, своему отцу, который был таким жестоким.

Он сунул ноги в шлепанцы, одернул пижаму и вышел. Дебора стояла ни жива ни мертва, впившись взглядом в открытую дверь спальни. Мать утешала ее, откидывая падавшие ей на глаза волосы. Дебора слышала, как мать говорила ей, что отец все исправит, но она-то знала, что он ничего не исправит. Он увидит мертвого голубя, и ей нужно будет объяснять ему то ужасное, что помимо ее воли случилось на чердаке.

Наконец в дверях появился отец. Взгляд Деборы остановился на мертвом голубе, которого он держал двумя пальцами за крыло.

— Какого черта ты делала на чердаке? — спросил он.

Увидев голубя, мать вздрогнула.

Чувство вины, уже однажды испытанное, но теперь осознанное с новой силой, всколыхнулось в душе Деборы.

— Я этого не делала! Не делала! — закричала она.

— Перестань визжать! — приказал отец.

— Джордж!

Мать обернулась к Деборе:

— Ты не виновата, дорогая, я уверена.

Потом она опять повернулась к отцу:

— Разве ты не видишь, что у ребенка истерика?

— Так пусть она немедленно успокоится, — сказал он. Дебора отвела глаза от голубя и посмотрела на отца с нескрываемой ненавистью.

— Никогда! — закричала она ему. — Никогда!

У миссис Халлоран был племянник, носивший духовный сан, но это не мешало ей пить без зазрения совести. Ее муж, Топтыга Халлоран, верзила с бычьей шеей и физиономией цвета тушеной говядины, одно время служил в береговой охране монреальского порта, но вот уже несколько лет, как вылетел из полиции за злоупотребление спиртным и стачку с гангстерами из банды Черного Крюка. Затем он состоял вышибалой в кабаке на улице Сен-Анри, но пристрастие к бутылке и наступивший кризис лишили его и этой должности. Пришлось миссис Халлоран, оплакивая свою горькую долю, опять взяться за поденную работу, а Топтыга тем временем совсем спился и, по ее признанию, ни на что путное уже не годился, даже в подметальщики улиц.

Так или иначе, его супруга работала уборщицей в одной конторе, и в церкви святого Тимофея, расположенной в Гриффинтауне, районе Монреаля, населенном ирландцами. Почесывая бородавки на своем длинном, остром подбородке, она частенько сетовала по поводу того, что храму, посещаемому добропорядочными ирландцами, угораздило очутиться по соседству с улицами, где жили «эти прожженные итальяшки». Ее возмущало окружение неряшливо одетых, закутанных в шали толстух итальянок, тачек, груженных красным и зеленым перцем, развинченных сутенеров и дешевых, дурно пахнущих шлюх. Непроходящее состояние опьянения подогревало ее нетерпимость доброй ирландки и полуреспектабельной дамы.

У миссис Халлоран была впалая грудь, жидкие седые волосы и острые красные локти. Ее любопытные соседи никак не могли взять в толк, как такую пьянчужку при всех ее добродетелях до сих пор не выгнали из церкви. А дело было в том, что кудрявый круглощекий священник, от которого это зависело, весьма снисходительно относился к слабостям греховной человеческой плоти. Он с усмешкой говорил, что ему вечно приходится то выручать своих прихожан из тюрьмы, то сдавать их в руки полицейских, и смотрел сквозь пальцы как на рюмочки, что миссис Халлоран пропускала по будням, так и на ее грандиозные субботние загулы.

Кроме того, у нее был племянник духовного звания.

Племянник миссис Халлоран спасал души где-то в дебрях Британской Колумбии, и, поскольку ей за всю жизнь ни разу не приходилось ездить дальше Ахунтсика, эта достойная особа весьма смутно представляла себе, где он живет и чем занимается. Однако она неустанно напоминала всем и каждому, что ее близкий родственник посвящен в духовный сан.

Болтая с приятельницами, она любила заводить разговор на религиозные темы. Какое счастье, говорила она, иметь племянника, который ежедневно замаливает ее грехи. И обычно добавляла, что, хотя прегрешения ее и тяжки, молитвы, которые Джо возносит Пречистой Деве за свою бедную старую тетку, непременно даруют ей отпущение.

Разговоры на религиозные темы она, как правило, заводила «под градусом». Джин наводил ее на мысли о блаженстве, что ждало ее на небесах; оловянное распятие, колышемое истовой верой, вздымалось и опускалось на ее тощей груди. Из-под ворота платья виднелся засаленный шнурок, на котором оно висело.

Спиртное не только подогревало ее христианское рвение, но и распаляло в ней национальную нетерпимость. Встречаясь на лестнице со своей соседкой итальянкой миссис Кастелано, она фыркала в знак пренебрежения ко всем особам неаполитанского происхождения. А когда та проходила мимо, миссис Халлоран частенько сплевывала за ее широкой сутулой спиной и взывала, обращаясь к ступенькам:

— Господь наш Иисус, Дева Мария и святой Иосиф, ниспошлите чирьев на шею этой темнорожей стерве.

В церкви миссис Халлоран работала вместе с некой миссис Скалли. Эта пожилая вдова с прилизанными рыжими волосами и заметным косоглазием была доброй женщиной, но страдала подагрой и перед самым великим постом неожиданно слегла. У ризничего мистера Нолана при сем известии вытянулась физиономия, нужно было вымыть скамьи, и он рассчитывал на крепкие мускулы и задубелые руки миссис Скалли.

Как пить дать миссис Халлоран явится под хмельком, подумал он.

В то утро миссис Кастелано пришла к священнику поведать о своих бедах: ее мужа опять посадили в тюрьму, и в доме нет ни гроша.

Отец Гофман позвал Нолана.

— Надо помочь бедняжке, — сказал он. — Кастелано опять попался на контрабанде спиртного. На этот раз заработал срок. Надо нам позаботиться — и господь нам, несомненно, поможет, — чтобы у его злосчастной супруги было чем накормить детей. Так вот, нет ли у нас для нее какой-нибудь работы?

Нолан оценивающе оглядел широкие плечи и неряшливый наряд миссис Кастелано и ответствовал, что она может пока поработать вместо миссис Скалли, которую свалила подагра.

— Вот и прекрасно, миссис Кастелано, — сказал отец Гофман. — Вы сможете одновременно трудиться на благо ваших детей и во славу господа нашего Иисуса Христа. Нолан, покажите ей, что делать.

Джим воткнул лопату в землю и с облегчением оперся о черенок худой спиной. Осторожно вытер руки о бумажные джинсы и стал разглядывать натруженные ладони: кожа еще не успела загрубеть на месте сорванных водяных мозолей. Он медленно покачал головой, ругнулся шепотом и снова взялся за лопату.

— Ну как ты там? — спросил Уолт, выкидывая землю. Его широкая спина, загоревшая до цвета глины, которую они копали, мерно сгибалась и распрямлялась. Вот он нагнулся, вгоняя лопату в землю, выпрямился, снова нагнулся, снова выпрямился, и так целый день — человек он или машина?

Джим сплюнул коричневую от пыли слюну сквозь кривые зубы.

— Ничего вроде, вот только это проклятое солнце, — вяло отозвался он, снова ставя ногу на лопату.

— Да, жарит вовсю, а в этой чертовой яме просто душегубка.

«А тебе хоть бы что, ты вон свеж как огурчик», — подумал Джим, глядя, как прыгают длинные выгоревшие на солнце волосы его напарника, как подымаются и опускаются его плечи. Он в сотый раз огляделся вокруг и в сотый раз увидел все те же неровные желтые стены ямы, которую рыл. К небу он уже давно не поднимал глаза — его пугала синяя бездонность зноя. Каждый раз, как он наклонялся, солнце било его по затылку и не давало выпрямиться. Раскалившаяся земля жгла ноги даже сквозь толстые подошвы башмаков. А ведь еще только утро. Как он выдержит до вечера? Руки были чужие, он с трудом поднимал их, поясницу ломило. Через час-полтора все тело будет ныть мучительной болью. Так было все дни, что он здесь работает. Он посмотрел на свои худые, костлявые руки.

Как он здесь очутился? Неужели еще две недели назад он работал на заводе? Неужели полтора месяца целыми днями бегал с тележкой по темным цехам, возил заготовки, шестеренки, металлическую стружку, возил все, что ни прикажет эта скотина мастер, ни на минуту не оставляя тележки… Он с силой вогнал лопату в землю, и вдруг руки и плечи его как током пронзило болью — лопата наткнулась на камень. Он чертыхнулся. Две недели назад он прочел во время перерыва в газете: «На Аризоне строится плотина! Нужны рабочие!» В тот же день он взял расчет в этой гнусной лавочке и уехал с таким чувством, будто вырвался из тюрьмы на волю.

Но здешний десятник оказался не лучше, чем мастер на заводе. Полдюжины экскаваторов простаивает, а он, Джим, надрывается в этой проклятой дыре только потому, что какой-то болван построил черт знает какую высокую стену и экскаватору сюда не забраться. Ремень впился в тело, сжимая словно огромная раскаленная рука, которая, казалось, хочет выдавить из него всю кровь до капли.

До капли… А где же водонос? Они уже два часа работают. Роются тут как кроты, сверху их не видно, он и забыл о них, ушел, наверное, давным-давно. А может, кроме них с Уолтом, на свете и людей не осталось?.. Поднимаясь все выше, солнце высушило стены ямы. При каждом взмахе лопаты вздымалась густая серая пыль, она липла к потному телу. Джим с Уолтом были теперь такого же цвета, как глина, которую они рыли, — два маленьких глиняных человечка на дне ямы-ловушки.

Наконец раскаленную тишину разорвал свисток. Джим выкарабкался из ямы. Ошеломленный простором, он тряхнул головой, стараясь прийти в себя. В зыбком мареве зноя застыли бездействующие экскаваторы, словно издеваясь над ним; высились никому не нужные горы белесой земли, и над всем — он невольно поднял глаза — поднималась слепящая белая громада незаконченной плотины, заливая котлован беспощадным светом. Дожидаясь своей очереди у умывальника, Джим все старался загнать горячий пот обратно в поры измученного тела.

Потом он лег в тени грузовика и развернул завтрак. От запаха раскаленного металла и краски мутило, кусок застревал в горле. Джим пил и никак не мог напиться. Плотину он сейчас не видел, но она и невидимая давила его. Вокруг расположились рабочие, серые от пыли, изможденные, они так устали, что пройти четверть мили до барака, где была столовая, им было не под силу. Он вспомнил свое лицо в зеркале в конце первого дня работы здесь: скулы туго обтянуты обожженной кожей, щеки ввалились, покрытые пылью волосы прилипли к черепу…

Свисток ворвался в мозг, оставив после себя пустоту. Джим заставил себя встать и побрел к яме. На плотину он не глядел, но жар, который она излучала, жег его. Яма зияла как могила, и он не сразу решился спрыгнуть в нее.

Время как будто остановилось… Теперь уже болело все тело. А Уолт все время что-то говорил, говорил, его словно прорвало. Джим едва отвечал ему, но добродушная болтовня все лилась, снова заполняя яму до самого верху, и Джиму хотелось врезаться в поток звуков лопатой. Попросить Уолта замолчать нельзя, намекнуть бы ему, но как это сделать? Снова перед глазами встала стена плотины. Голос Уолта натыкался на нее и, отскочив, камнем бил Джима по черепу. Он потряс головой, и до сознания дошли слова:

— …и фигура у нее в порядке.

О ком это он? Наверное, о той официантке.

— Да, девочка подать себя умеет. Ребята придут в бар, глаза вылупят, рты поразевают и сидят млеют. Уж мы к ней и так и эдак — ни в какую. Всем от ворот поворот.

Уолт смущенно хмыкнул, и снова яму заполнило монотонное колыхание звуков, подымающихся и опадающих в такт с движениями Уолта. Джим попытался представить себе официантку, но ничего из внешнего мира не желало проникнуть в раскаленную пустоту ямы.

Они все копали и копали, и вот уже солнце стало спускаться, тень наползла на яму, придавила духоту, в которой обливались потом двое землекопов. Уж лучше ярость отвесно падающих лучей, чем этот склепный сумрак, над которым нависла плотина, как могильная плита… Все глубже они копают, все дальше уходят в землю… Неужели это его руки?

Свисток… Наконец-то. Джим с трудом вылез из ямы. Длинные тени закрыли почти весь котлован, но плотина еще горела в лучах спустившегося к горизонту солнца оранжево и раскаленно. Едва передвигая ноги, он брел за Уолтом и все никак не поспевал за ним. Уолт оглянулся.

— Ничего, Джимми, уж ты держись. Сейчас придем, и под душ, а потом заправимся как следует.

Джим увидел широкую улыбку Уолта. Он ничего не сказал, но зашагал быстрее и теперь уже не отставал.

— Может, все-таки поедешь с нами вечером в город? Поедем, поглядишь на девочек, отвлечешься малость, чем киснуть в бараке все время.

— Да нет, спасибо. Мне бы до койки добраться, так я устал. Вот попривыкну, тогда тоже буду ездить с вами.

Яма не выпускала его, и думать о чем-то другом его иссушенный жарой мозг не мог. Его место там, внизу, в ее стенах. Уолт с сомнением покачал головой: надо же, парня не соблазняют ни такой бюст, ни холодное пиво, ни веселые загорелые лица ребят за столиками.

Джим стоял под душем, почти не ощущая льющейся на него воды. По ногам стекали грязные струи, закрутившись воронкой, вода убегала в сток. Он кое-как намылился и в изнеможении привалился к стене, подставив тело под хлещущий поток.

В столовой он присел сбоку у какого-то столика. Усталость немного отпустила, боль от сверлящих мозг мыслей стала глуше. Он поднимал голову от тарелки лишь для того, чтобы взять хлеб или соль, и глотал еду, почти не ощущая вкуса. Его онемевшие руки словно продолжали орудовать лопатой. Хохот обедающих, их крики, стук ложек, чавканье жующих ртов, шарканье ног под столом сливались в пронзительную какофонию. Потом он вдруг увидел, что рядом сидит Уолт.

— …тогда я съездил ему разок и попросил заткнуться. А он обиделся, в драку полез. Тут подскочили его дружки и началась потеха. Мы с приятелем свалили двоих, а еще двое сами убрались, решили, значит, что с них довольно. Ну и поработали мы! У меня с неделю руки болели и глаз не разлеплялся. — Уолт толкнул Джима локтем в бок. — Что скажешь, Джимми?

— Да, видно отделали вы их. Хорошо вы их погоняли.

Он как в тумане увидел последнюю драку, в которой участвовал: бар Кейси, ссора… из-за чего она началась? Он размахнулся ударить кого-то из официантов, промазал. Удар в челюсть оглушил его, он упал на столик под чей-то ревущий хохот… Как все побледнело, выцвело, даже унижение.

Пока Уолт рассказывал о своих подвигах в Чикаго, Джим жевал пирожок, но доесть его он не смог, швырнул на тарелку и пошел к двери. На улице дул легкий ветерок. Он решил пройтись немножко, но почувствовал, что не в силах. Он повернул к бараку, который встретил его тяжелой духотой. Раздевшись, он лег прямо на одеяло. Пот сбегал по бокам щекочущими струйками. Назойливо лезущий в уши свист заставил его открыть глаза: Уолт надевал перед зеркалом чистую рубашку.

— Пошли? Чем тут париться, выпили бы холодненького пива!

— Ну тебя к черту вместе с твоим пивом! И этой девкой! — крикнул Джим и сразу осекся. Что сейчас сделает Уолт? Ударит его, наверное. Но тот только поглядел на него внимательно, тихо покачал головой и вышел. Джим снова закрыл глаза…

Первый его день на стройке. Лопаются волдыри на ладонях, солнце прибивает тело к земле. Уолт показывает, как носить бревна, чтобы не болели плечи. И каждый раз, как Джим наклоняется, боль пронзает поясницу, раздирает тело. А Уолт знай себе копает как заведенный. Смеется он над ним, что ли? Бар, куда они пошли вечером… неужели он в самом деле существует? Солнце молотит по спине огненными кулаками, жара и яма, Уолт, глина — все застилает серой пеленой, и над всем грозно высится плотина.

Удар молота по куску рельса вырвал его из сна. Он спустил ноги с койки, такой же измученный, как и вчера. Неужели он когда-нибудь проснется не от этого лязгающего грома, который вдребезги разбивает его оцепенение и швыряет его в мучительный день, перед которым он беззащитен?

После завтрака, не в силах пойти купить пару бутербродов, чтобы взять с собой, Джим уселся на крылечке барака, где была столовая. Дотащится он сюда в полдень или нет? Из двери вышел Уолт, похлопал Джима по плечу.

— Ну как, отдохнул маленько?

Голос его звучал невыносимо громко.

— Не сказал бы.

Ему показалось, что Уолт насмехается над ним на виду у всех. Ну и плевать, ему все равно, он слишком устал.

— Пора двигаться. А то папаша Мак прижмет нас к концу недели.

Джим поднялся, пошел за Уолтом, с трудом переставляя ноги в задубевших от пота джинсах.

Перед ним стоял десятник.

— Ты, Уолт, и ты, парень, ступайте в яму, что вчера рыли. Я скоро подойду к вам и покажу, до какой глубины копать.

Запомнит он когда-нибудь его имя или нет? Джим вытащил из ящика лопату и поволок к яме. Ломовая лошадь он ему или человек? Солнце еще не поднялось над плотиной, и котлован был залит глубокой тенью. Огромная мертвая плоскость стены была серая, прохладная, даже как будто мягкая на ощупь, но к полудню, он знал, она раскалится как печь. Холодная стена сейчас еще больше напоминала ему могильную плиту. Он подошел к краю ямы. Когда он спустился на дно, Уолт уже работал как заведенный. Ладони у Джима почти зажили, и через несколько минут тяжесть в теле исчезла. Жара еще не просочилась в яму, поясница не болела, но долго копившаяся усталость мешала двигаться, словно он находился под водой.

Через час его уже терзала боль. Он вслушался в то, что говорит Уолт:

— Ишь какую гору земли насыпали, скоро и не добросишь лопатой. Полезу-ка я наверх и покидаю малость.

Джим кивнул и продолжал копать. Чем глубже яма уходила в землю, тем тяжелее давили на него стены. Он был в западне, в клетке два шага в ширину, два в длину. И неподвижное время томилось здесь вместе с ним. Четыре желто-серые стены ограничивали вселенную. Он поднял голову. Есть ли там, наверху, что-то кроме мелькающей лопаты Уолта? Деревья, машины? Неужели Уолт был вчера вечером в баре? Может, Уолт знает, как выбраться из западни? Джим размахнулся лопатой и всадил ее в стену над головой. Сухая глина бесшумно посыпалась на дно, и он задохнулся в поднявшейся пыли. Интересно, заметил Уолт? Нет, не заметил, его лопата по-прежнему споро орудует высоко над ним.

Уолт пружинисто спрыгнул в мягкую землю.

— Ну вот! Теперь можно работать.

И не переводя духа вогнал лопату в землю, выпрямился и выкинул глину.

Все утро он болтал не закрывая рта. Джим время от времени вставлял слово-другое. Клетка все уменьшалась — сверху на них опускалась изнуряющая духота. Нескончаемая болтовня Уолта доводила Джима до исступления. Наверное, этот тип хочет свести Джима с ума. Сказать Уолту «Заткнись ты, слышишь!» Джим не мог, боялся, что словами дело не обойдется.

Он резко вздрогнул от неожиданно раздавшегося свистка и выронил лопату. Выкарабкавшись из ямы, он остановился, ловя ртом воздух и оглядывая окружающее взглядом человека, только что вышедшего из больницы, где он провел несколько месяцев. Чахлые деревца с серой от пыли листвой, раскорячившиеся на каменно-твердой земле желтые экскаваторы, кучи сломанных досок — все больно резало глаз, вырываясь из обволакивающих волн зноя, и все меркло в слепящем свете, которым горела стена. Он снова ничего не видел, кроме этой стены. Голос Уолта мешал ему сосредоточиться, но оторвать мысли от плотины не мог.

— Давай, Джим, шевелись, если хочешь успеть перекусить.

В столовой его руки продолжали автоматически подниматься и опускаться. Вокруг стоял слитный гул человеческих голосов, но ему по-прежнему казалось, что он в яме. Эту яму вырыл Уолт, хотя он, Джим, тоже копал ее. Так вот оно что, это Уолт пытается загнать его в западню! Если Джим вернется в эту душегубку, ему конец… И все-таки какой-то частицей своего существа он был прикован к ней, к ее глухим стенам. А плотина стояла зловещая, торжествующая, и мысли его цепенели.

Зашумели отодвигаемые стулья. Он поднял голову, встал. В дверях он зажмурился от солнца и медленно зашагал, подняв худые лопатки, которые нещадно жгло солнце. Уолт оказался рядом, широко улыбающийся, благодушный.

— Пошли, Джимми, ничего, скоро неделе конец.

Плотина качнулась. Он почувствовал, что горло распирает неслышный крик:

— Зачем ты меня гонишь в эту яму? Какое тебе до меня дело? Отстань ты от меня, слышишь!

Размахнувшись изо всех сил, что у него остались, он ударил кулаком прямо в растерянную улыбку и бросился бежать. Ноги не хотели сгибаться, ветер обжигал легкие, тело пронзало болью, но он бежал по слепящей земле, а его догоняло что-то огромное, тяжелое, что вот-вот готово было настигнуть его и уничтожить.

В субботу после полудня отец Френсис, самый молодой священник кафедрального собора, исповедовал прихожан. Чтобы поразмяться, он вышел из исповедальни и направился вдоль левого придела к таинственно мерцавшей в полумраке дароносице. Но увидев, что на скамье для исповедующихся еще много женщин (мужчин, правда, было мало), вернулся в исповедальню.

Он вознес короткую молитву деве Марии, чтобы настроиться на нужный лад, вытер губы платком, прочистил горло, и, приготовившись слушать очередную прихожанку, поднял окошко, которое открылось с резким скрежещущим звуком. Отец Френсис шепотом прочел положенную молитву и сотворил крестное знамение. Женщина уже три месяца не была на исповеди и дважды без уважительной причины пропустила мессу. Он расспрашивал ее сурово, возмущенный ее проступками. Строгим шепотом он рассказал ей историю об одной старушке, которая ползла по льду, чтобы поспеть к службе. После минутного колебания женщина призналась, что не всегда читает утреннюю молитву.

— Да, дитя мое, да, дитя мое…

Еще она рассказала о некоторых своих мыслях.

— Ну, а насчет этих мыслей давайте решим так…

Он отпустил ей грехи и наложил епитимью.

Опустив с женской стороны окошко, он остался в темноте и задумался. Он был начинающим священником, и его очень интересовали исповеди.

Отец Френсис поднял окошко и приготовился слушать мужчину. Сотворил крестное знамение и, опершись подбородком на руку, не стал даже рассматривать фигуру человека, стоявшего на коленях в углу.

Человек сказал хриплым голосом:

— Мне слазить на углу Кинг и Янг-стрит.

Отец Френсис выпрямился, пристально вглядываясь сквозь прутья решетки в оконце. Человек беспокойно вертел головой, стали видны его глаза и нос. У отца Френсиса заколотилось сердце, он тихо отодвинулся.

— Эй, ты что, не слышишь, что ли? Мне выходить на Кинг и Янг, — настойчиво повторил мужчина, просовывая нос сквозь решетку.

От него сильно пахло виски. Отец Френсис резко опустил окошко, которое хлопнуло, как закрывающаяся дверца автобуса. Его, священника, слушающего исповеди, какой-то пьяница принимает за кондуктора автобуса. Он пойдет в ризницу и скажет об этом отцу Марло.

Отец Френсис вышел из исповедальни и огляделся. Мужчины и женщины, сидевшие на скамьях, недоумевали, почему за последние несколько минут отец Френсис дважды выходил, когда столько народу ждет его. А отца Френсиса терзало беспокойство. Шагая вдоль придела, он нервно потирал гладкую щеку и напряженно думал. Если этого человека выкинут вон, а он окажется строптивым, то поднимется скандал, скандал в храме! О скандале, конечно же, напишут в газетах. Все попадет в газеты. Лучше никому ничего не говорить. Выпрямившись, он пошел в исповедальню.

От волнения он потерся спиной о стенку и, поразмыслив, решил выслушать исповедь очередной женщины. Этим он уклонялся от решения вопроса, шел на компромисс. Ну и пусть, все равно, он сначала выслушает женщину.

Женщина, которую подбодрили многочисленные вопросы отца Френсиса, говорила чрезвычайно подробно, хотя он слушал ее не совсем внимательно. Ему казалось, что он слышит, как за стеной двигается этот человек. Пьяный, пьянство, уступка плотскому вожделению, состояние опьянения, курс психологии, учебник кардинала Мерсье здорово помог ему на экзаменах в семинарии.

— Когда ты почувствуешь, что готова солгать, прочти молитву деве Марии, — сказал он женщине.

— Слушаюсь, отец мой.

— Ложь бывает большая и меньшая.

— Да, отец мой.

— Но и малая ложь есть ложь.

— Я уж если солгу, то это почти всегда святая ложь.

— Все равно это ложь, ложь, ложь. Может быть, она не погубит твою душу, но приведет к еще худшему. Понятно?

— Да, отец мой.

— Ты обещаешь читать краткую молитву каждый раз, когда тебе захочется солгать?

Отец Френсис не мог сосредоточиться на том, что говорит женщина, но ему хотелось, чтобы она оставалась в исповедальне подольше и он не оказался бы наедине с собой. Он постарается внимательно слушать ее. Ему никак не удавалось отвлечься от мыслей о пьяном.

Женщина кончила. Тяжело дыша, отец Френсис отпустил ей грехи. Он медленно закрыл окошко: трамвай, кондуктор, захлопывающий дверцу… Он нерешительно повернулся к противоположному окошку, но замешкался, испытывая острое желание вновь принять исповедь у женщины. Нет, так нельзя. Закрыв глаза, он по три раза прочитал «Отче наш» и «Ave Maria» и почувствовал себя гораздо лучше. Может быть, пьяный уже ушел, подумал он, успокаиваясь.

Он старался открыть окошко бесшумно, но раздался громкий скрип. Отец Френсис увидел, как пьяный вздернул голову, следя за ним.

— Слушаю, сын мой, — сказал священник, четко выговаривая слова.

— Мне выходить на Кинг и Янг, — с упрямством повторил пьяный.

— Шел бы ты лучше домой, здесь тебе нечего делать.

— Эй, послушай, мне выходить на Кинг и Янг.

В исповедальне сильнее запахло виски. Отец Френсис быстро отодвинулся и прикрыл окошко. Вновь раздался скрежет, и вдруг его осенило:

— Выходи поживей, — сказал он с раздражением, — это Кинг и Янг. Ты что, хочешь проехать свою остановку?

— Спасибо, браток, — медленно сказал мужчина, с трудом вставая на ноги.

— Ну, выходи же, — тоном приказа сказал отец Френсис.

— Выхожу, выхожу, не подгоняй, — сказал человек, раздергивая занавески исповедальни и выходя в придел.

Отец Френсис откинулся на спинку стула и судорожно ухватился за кожаное сиденье. На него снизошло ощущение счастья, из головы улетучились все мысли. Вдруг он встал и вышел из исповедальни. Он стоял и смотрел, как по церкви, чуть-чуть пошатываясь, идет этот человек. Мужчины и женщины, сидевшие на скамьях, с любопытством следили за отцом Френсисом — уж не заболел ли он, в самом деле, ведь в течение получаса он три раза выходил из исповедальни. Он опять вернулся на свое место.

Сначала отец Френсис с удовольствием выслушивал исповеди, но потом им вновь овладело беспокойство. Ему следовало бы поступить иначе. В этой истории с пьяным он слишком далеко зашел, слишком многое себе позволил, ради собственного спокойствия унизился до лжи в стенах исповедальни.

За ужином отец Френсис мало разговаривал с другими священниками. Он предвидел, что будет плохо спать. Он будет лежать без сна, стараясь во всем разобраться. Сначала нужно будет разрешить собственные сомнения, а потом он, может быть, расскажет о случившемся епископу.

Море было неспокойным. Яростный мартовский ветер гнал черные тучи, и они висели, зацепившись за горы и предвещая близкую грозу.

Но с горизонта, оттуда, где море сливалось со сверкающим, как серебро, небом, струился чистый и прозрачный свет. И высившийся далеко в Штатах снежный пик Маунт-Худа, отрезанный от земли облаками, казался совсем близким, как будто горы сдвинулись с места. И это тоже предсказывало дождь.

В парке над морем раскачивались гигантские деревья. Выше всех поднимались Семь Сестер, плеяда благородных сосен. Они росли здесь сотни лет, но теперь медленно умирали с голыми стволами и сломанными ветвями. Они предпочли смерть обступавшей их цивилизации. И хотя все забыли, что сосны были названы в честь Плеяд, и думали, что горожане из патриотических чувств назвали их так в память о семи дочерях мясника, которые семьдесят лет назад, когда город только начинал расти, танцевали в витринах магазинов, — ни у кого не поднималась рука срубить их.

Легкие крылья чаек, кружившихся над верхушками деревьев, ослепительно белели на черном фоне неба. Выпавший прошлой ночью снег лежал на склонах Кордильер, чьи ледяные вершины зубцами перерезали страну. А высоко в небе, распластав крылья, висел орел.

Все это и многое другое отражалось в зеркале старых весов с надписью «Ваш вес и ваша судьба», установленных на набережной между трамвайным кольцом и мясной лавкой. В зеркале было видно, как по заросшему камышом берегу залива, известному в этих краях под названием «Затерянная лагуна», приближались две фигуры в плащах — мужчина и красивая девушка, оба с непокрытыми головами. Их лица светились, а глаза девушки говорили о пылкой натуре. Они шли, взявшись за руки, так что их можно было бы принять за юных влюбленных, если бы не удивительное сходство между ними и то, что мужчина, хотя он и шел по-юношески быстро, казался намного старше.

Мужчина был красив и строен, с бронзовым от загара лицом, но вблизи он выглядел еще старше рядом со своей юной спутницей. На нем был синий плащ с поясом, какие носят моряки торгового флота во всем мире. Плащ был короток в рукавах, и на запястье у мужчины виднелась татуировка в виде якоря. На девушке был плащ из зеленого хлопчатобумажного бархата. Мужчина то и дело замедлял шаг, любуясь прелестным смеющимся лицом девушки, а раз или два они оба останавливались вдохнуть чистый соленый воздух моря и гор. Встретившийся ребенок улыбнулся им, и они тоже улыбнулись ему и продолжали свой путь.

В лагуне плавали дикие лебеди и стаи уток: малларды и чернушки, золотоглазки и крякающие черные лысухи, с клювами, словно выточенными из слоновой кости. Утята то и дело взлетали над водой и носились, как голуби, между деревьями, растущими на берегу, под которыми на пологой лужайке мирно сидели другие утки, пряча клювы в раздуваемые ветром перья. Среди деревьев попадались яблони и боярышник, еще без листвы, но уже покрывшиеся цветами, и плакучие ивы, ронявшие капли ночной росы на головы мужчины и девушки.

Красногрудый крохаль казался одиноким в шумной лагуне, и молодая пара с особой симпатией смотрела на эту подвижную сердитую морскую птицу с гордым, растрепанным хохолком. Но вот к крохалю присоединилась подружка, и, словно повинуясь внезапному порыву, дички шумно перелетели в другую часть залива. И почему-то из-за этого пустяка эти хорошие люди (а почти все, кто гуляет в парках, хорошие люди) почувствовали себя очень счастливыми. У них стало очень легко и радостно на душе.

Мальчик с отцом, стоя на коленях, подталкивали на воде игрушечную лодку. Но порывистый ветер опрокидывал крохотную яхту, и отец снова и снова доставал ее изогнутой палкой и ставил прямо на воду.

«Ваш вес и ваша судьба».

Неожиданно на глазах девушки, остановившейся около зеркала уличных весов, выступили слезы. Она расстегнула верхнюю пуговицу плаща, чтобы поправить шарф, открыв золотой крестик на шее. Они были теперь одни на набережной, если не считать нескольких стариков, кормивших внизу уток, и отца с сыном и игрушечной яхтой, да и те стояли к ним спиной. Пустой трамвай, миновав черту города, прогромыхал у конечной остановки, и мужчина, который пытался разжечь трубку, вдруг обнял девушку и нежно поцеловал ее, прижавшись лицом к ее щеке.

Спускаясь к лагуне, они опять прошли мимо мальчика с лодкой и его отца. Теперь они снова улыбались. Они старались улыбаться и когда ели в кафе жесткое мясо. И они все еще улыбались, когда шли вдоль стройных камышей, где белобровый дрозд делал вид, что он вовсе не собирается вить гнездо. Подобно всем птицам в этих краях, он чувствовал свое превосходство перед человеком, ибо он сам был себе таможенником и мог пересекать границу без визы.

На противоположном берегу «Затерянной лагуны» тянулись заросли драконника; от его свернутых в трубку листьев исходил острый пряный запах. Парк, окруженный морем, был очень красив и, как многие парки на северо-западном побережье Тихого океана, благоразумно сохранялся в первозданной девственности. Но несмотря на его необычную красоту, его можно было бы принять за американский, если б не Union Jack[5], развевающийся над павильоном, и если бы не отряд королевских полицейских, величественно восседавших на подушках «шевроле», мчащегося по извилистой горной дороге с многочисленными туннелями и объездами.

В садах уже были расстелены белые покрывала подснежников, и кое-где попадались шафраны с поднятыми нежными чашечками. Мужчина и девушка, казалось, погрузились в свои мысли, вдыхая бьющий им в лицо ветер, который развевал, как знамя, шарф девушки и трепал густые светлые волосы мужчины.

Они подошли к центру города, откуда несся истошный лай уличных репродукторов. Узкие улицы были зажаты между покосившимися разноэтажными небоскребами с кусками железа и даже обломками разбитого самолета на крыше одного из них. Были здесь и допотопное здание биржы, и современные, даже днем наполненные мертвенным светом пивные, напоминавшие гигантские общественные уборные с зелеными лампами, и чайные, где вашу судьбу могла предсказать родственница Максимилиана[6], и фабрики фетишей, и лавки, торговавшие превосходным шотландским твидом, и опиумные притоны, запрятанные в подвалах. Тут были и кинотеатры с пылающими рекламами, и современные жилые дома, и прочие бездушные чудища, в чьих стенах, быть может, шла благородная, но невидимая борьба, где создавались произведения литературы, искусства и музыки, где горела лампа ученого и валялась отвергнутая рукопись или где царили неописуемая нищета и упадок. Между увеселительными заведениями кое-где попадались увитые плющом уютные старые домики, которые, казалось, на коленях оплакивали свою судьбу, и унылые больницы, и мрачные каменные здания банков, казавшиеся особенно несокрушимыми в это утро. А дальше за черно-белыми уличными часами, остановившимися на цифре «3», виднелись карликовые шпили домов с решетками на затемненных круглых окнах, закопченные луковицы куполов и даже островерхая крыша китайской пагоды, и все это было так угрюмо, зловеще и безотрадно, что, если б не несколько церквушек, вы бы решили, что попали в ад.

Сходство с адом усугублялось еще и зрелищем, на первый взгляд не лишенным живописности, — видом многочисленных лесопилок, вечно дымящих и плюющихся, как демоны, молохов, пожирающих целые леса, которые некогда покрывали склоны гор, а теперь уступили место злорадно ухмыляющимся виллам на окраинах «нашего растущего прекрасного города», лесопилок, от которых сотрясалась земля и в воздухе стоял шум, как от скрежета гигантских зубов.

Все эти достижения человечества, создавшие «жемчужину Тихого океана», спускались по огромном} склону к гавани, выглядевшей эффектней, чем Рио-де-Жанейро и Сан-Франциско, вместе взятые, с океанскими судами, стоящими на рейде на протяжении многих миль. Единственными человеческими жилищами, имевшими обжитой вид во всей этой величественной панораме, были несколько низеньких лачуг и домиков на плотах, вытесненных из города в самое море, где они стояли на сваях подобно рыбацким хижинам. Одни были темные и развалившиеся, но другие светлые, любовно выкрашенные, как бы являвшие собой выражение человеческой потребности в красоте, проявляющейся даже под угрозой уничтожения. И у всех у них, даже у самых мрачных, из высоких труб валил дым, как у игрушечных пароходиков. Так они стояли с дымящимися трубами, бросая вызов городу перед лицом вечности.

В самом центре уже давно мигали и дергались неоновые огни реклам, усугубляя тоску и одиночество человека в неприветливом городе. Вспыхнули буквы: «Зал Паломарес, Луи Армстронг с оркестром». Огромный новый мертвенно-серый отель, который с моря мог показаться приютом романтики, извергал дым из всех башенок своей крыши, словно в нем бушевал пожар.

У парка на выложенной галькой эстраде клуба Ассоциации молодых христиан зажглась афиша: «Тамуз, гипнотизер, 8.30 вечера». А за парком шли трамвайные пути, тянувшиеся почти до универмага, в витрине которого жертва гипноза, быть может потомок семи сестер, затмивших своей славой даже Плеяд, вот уже три дня безмятежно спал у всех на виду в двуспальной кровати в качестве рекламы предстоящего сеанса.

Над «Затерянной лагуной» на дороге, убегающей вверх к подвесному мосту наподобие джазовой мелодии, обрывающейся на паузе, газетчик выкрикивал: «Сент Пьер приговорен к порке кнутом! Шестнадцатилетний убийца детей будет повешен! Читайте подробности в газетах!»

Унылая погода тоже наводила тоску. Но при виде бредущих влюбленных прохожие — раненый солдат, лежащий на скамье с сигаретой в зубах, и несколько горемык, обитателей парка из тех, кто, будучи поставлен перед выбором, предпочитает жить на улице и голодать, чем платить за квартиру, — улыбались.

Девушка шла под руку с мужчиной. Они смеялись и смотрели друг на друга влюбленными глазами. Иногда они останавливались, следя за полетом чаек или любуясь постоянно меняющимся видом снежных вершин с расщелинами в зарослях синего леса или слушая многоголосый рев пароходов и свисток парома, скользящего через залив на север (красоты, которые давали право олдерменам утверждать, что их родной город очень живописен, и, возможно, они были отчасти правы). И воспоминания пробуждались в бедном солдате, в душах стариков и обездоленных при взгляде на этих влюбленных, так поглощенных друг другом, что казалось, они дорожили каждым мгновением, прожитым вместе.

Но только их ангел-хранитель, а он у них, конечно, был, мог догадаться, о чем они думали. Они говорили об этом и раньше, а при малейшей возможности и в тот день, и каждый знал, чем заняты мысли другого, так что для девушки не было неожиданностью, а только началом ритуала, когда, выйдя на главную тропу, откуда между ветвями, укрывавшими их от ветра, виднелся отрывок музыкальной мелодии — кусочек подвесного моста, — ее спутник сказал:

— Был точно такой же день, когда я спустил лодку. Это было двадцать девять лет назад, в июне.

— Это было двадцать девять лет назад, в июне, дорогой, — подхватила девушка. — 27 июня.

— За пять лет до твоего рождения, Астрид, а мне уже было десять лет, и я отправился к заливу с моим отцом.

— Это произошло за пять лет до моего рождения. Тебе было десять лет, и ты отправился к заливу со своим отцом. Отец и дед смастерили тебе лодку. Это была прекрасная лодка в десять дюймов длиной. Она была сделана из деревянной коробки от планера с новым крепким белым парусом.

— Да, это было бальзовое дерево от планерной коробки, и отец сидел возле меня и говорил мне, что писать в письме, которое мы положили в лодку.

— Твой отец сидел возле тебя и говорил тебе, что писать, — рассмеялась Астрид, — и ты написал.

А потом отец и я вложили письмо, заклеили крышку, запечатали ее и спустили лодочку на воду.

— Вы спустили лодочку на воду, и ее подхватило течением, а ты следил за ней, пока она не исчезла из виду.

Они вышли на поляну, на которой резвились серые белки. Темнобровый индеец в меховой куртке кормил кукурузными зернами сидевшего у него на плече зверька с блестящей черной шкуркой. Это напомнило им, что надо достать земляных орехов для медведей Ursus Horrihilis, живущих в клетках у дороги. Они бросали орехи этим большим неуклюжим созданиям, удивляясь тому, что медведи казались печальными. Как они могли грустить, когда были вместе и у них даже был свой дом! Медведи еще, наверное, не совсем проснулись и не понимали, где находятся, погруженные в грезы о соснах и диких ягодах Кордильер, которые Сигард и Астрид видели сквозь крону деревьев на другой стороне залива.

Как они могли не думать о своей лодке?

Двенадцать лет странствовала она. В зимние стужи и летний зной. Какие только стремнины не подхватывали ее, какие только дикие птицы — водорезки, буревестники или черные альбатросы северных морей — не слетались к ней. А может быть, теплые течения относили ее к берегу и синие воды мчали ее вслед за рыбачьими лодками, похожими на белых жирафов, а дрейфующие льдины прибивали ее к самому мысу Флаттери. А может быть, она отдыхала, плавая в закрытой бухте, где дельфин рассекает прозрачные глубокие воды. Орел и осетр видели ее, тюлений детеныш смотрел на нее с удивлением, когда волны выбросили маленькую лодочку на облепленные казарками скалы, и она лежала на песке, ловя скудные лучи солнца и перекатываясь с боку на бок, как живое существо или как старая консервная банка, выброшенная на сушу. А потом она опять мчалась вдоль берега или, занесенная под одинокую пропитанную солью хижину, всю ночь сводила с ума рыбака своим тихим и жалобным постукиванием.

Через какие бури она прошла, прежде чем возвратиться пасмурным осенним рассветом и снова найти дорогу над безднами к бог знает какому дикому брегу, неведомому даже индейцам и известному лишь одному страшному Бендиго? И она лежала там одинокая и потерянная, пока ее не вынесли в море могучие черные январские волны или бурные весенние потоки, чтобы начать все сызнова…

Астрид и Сигард подошли к загону, стоявшему в стороне от дороги. Сквозь навес проросли два американских клена; их красные кисти свисали предвестниками уже прорезывающихся листьев. Весь загон, кроме запертой на засов калитки, был опутан густой проволокой, служившей надежной защитой от одного из самых лютых зверей, сохранившихся на земле.

Животные в клетке были пятнистыми, как леопарды, и походили на бешеных кошек. На кончиках их ушей торчали кисточки, такие же кисточки свисали у них с подбородков, точно являя собой дикую пародию на растущие в загоне клены. Их лапы были длиной с человеческую руку и поросли густой серой шерстью, из которой выглядывали кривые, как турецкая сабля, когти.

Два этих прекрасных демонических зверя безостановочно сновали по клетке в поисках просвета между прутьями, чтобы просунуть хищную лапу. Прыжок — и едва заметный воробей отлетал клевать в сторону. А они опять начинали рыскать по клетке, обуреваемые ненасытной жадностью и отчаянием, и метались по загону как одержимые, словно на них лежало проклятие.

И даже, когда Астрид и Сигард смотрели на них, казавшихся живым воплощением жестокости в природе, когда они стояли там, щелкая земляные орехи, перед их глазами все время плыла эта крошечная лодочка, отданная во власть еще более жестоких стихий.

О это абсолютное одиночество среди безбрежных просторов, бурных морей на семи ветрах, куда даже птицы не залетают; или среди мертвой безветреной зыби, наступающей после шторма; о этот ветер, срывающий пену с гребней и дождем несущий ее над бездной, ветер, свистевший над лодкой, когда она взлетала на гребне волны к небу навстречу синим молниям, скользила в бездну и снова взлетала. По всему морскому простору закипали и пенились белые барашки, закручиваясь в подветренную сторону, и огромное, залитое лунным светом пространство находилось в постоянном движении, как пастбища и ущелья Сьерры-Мадре, в горячечном бреду оно то вздымалось, то падало, и вместе с ним маленькая лодочка тоже поднималась и тонула в дымящемся пенном море. И непрерывно слышался звук, высокий и монотонный, как гудение ветра в телеграфных проводах, как свист того неумолчного ветра, который дует в неведомых сферах, где его некому слышать, как дух ветра в вантах давно покинутых кораблей призраков, а может, то был вой ветра в игрушечных снастях лодочки, когда она неслась вперед по неведомому пути. Но сколько бездонных глубин предстояло ей еще переплыть, пока какие-то зловещие птицы с изогнутыми, как сабля, крылами волею неба наконец повернули к ней; это они, суровые птицы, вечно скользящие во мраке над серыми громадами волн, поведали ему, одинокому маленькому суденышку, тайну о том, как найти дорогу домой, подталкивая его своими клювами под горевшими в синем небе золотыми закатами. А она плыла, то приближаясь к холмам облаков, над которыми сверкали звезды, то идя вдоль берегов, пылавших в часы заката, огибая страшные, похожие на лесопилки, мокрые от пены скалы мыса Флаттери и неведомые мысы — двенадцать лет испытаний, одиночества и отчаяния лодке, человеку же — до конца его дней.

Сколько пароходов угрожало ей в этом долгом путешествии, и все же она выбралась из туманов и благополучно прошла через эти годы — годы последних парусников, уходящих в забвение, но все еще везущих оружие и металл для будущих войн. На каких только судах, лежащих теперь на дне моря, он, Сигард, не плавал, чтобы найти свою лодочку. На судах, груженных мрамором, вином и черри-бренди. На их машинах до сих пор сохранились слова Trere Joco…

Какая удивительная поэма милости провидения!

И тогда они увидели, как лесная белка подбежала к дереву рядом с клеткой и, пронзительно стрекоча, прыгнула с ветки и взметнулась над проволокой. И тотчас же одна из рысей, беспощадная и стремительная, как молния, одним гигантским прыжком взмыла вверх, ударив по проволоке, как по струнам огромной гитары, и одновременно просунув сквозь нее свои кривые когти. Астрид вскрикнула и закрыла лицо руками.

Но белка уже скользила по другой ветке вниз, дальше от разъяренной рыси, прыгавшей снова и снова, в то время как другая шипела и рычала, припав к земле.

Сигард и Астрид рассмеялись. Им показалось это несправедливым по отношению к рыси, которая теперь с важным видом облизывала лицо своей подруги. Невинную белку, за чью судьбу они так волновались, должно быть, и выпускали, чтобы дразнить зверей, ее игра с рысью и чудесное спасение, на которое у нее был один шанс из тысячи, очевидно, происходили здесь ежедневно и, в общем-то, были просто глупой забавой. Но Сигарду и Астрид это казалось значительным, раз они присутствовали при этом.

— Ты знаешь, как я следил за газетой, — заговорил Сигард, зажигая трубку, когда они двинулись дальше.

— За «Сиэтл стар», — сказала Астрид.

— Да, за «Сиэтл стар». Это была моя первая газета. Отец всегда говорил, что лодочка ушла на юг, в Мексику, но я помню, что дед ему возражал. Если она не разбилась, — говорил он, — то ее унесло вниз… Да, я долго ждал и в конце концов бросил следить за газетой.

— И прошли годы.

— И я вырос. Дедушка к тому времени умер, а мой отец… ну, ты знаешь, что с ним случилось. Теперь и его нет на свете. Но я никогда не забывал… Двенадцать лет! Только подумать! Ведь она странствовала дольше, чем мы женаты.

— А мы женаты уже семь лет.

— Да, сегодня семь лет.

— Это как чудо!

Но никакие слова не могли передать то, что они чувствовали.

Они вышли из леса и шли теперь между двумя длинными рядами японских вишен, для которых наступала пора цветения. За вишнями была широкая поляна, а дальше по обеим сторонам залива снова тянулся лес. Они спустились по крутому склону холма и вышли к океану. На этой стороне, вдали от бухты, ветер был резче. Голубовато-серые чайки, описав круг, взметнулись над их головами и с пронзительными хриплыми криками унеслись в море.

Море лежало перед ними у подножия обрыва, голое море без набережных и пляжей, даже без приветливых хижин. Слева показалось несколько домиков, но только в одном окне горел свет, ярко пылая сквозь деревья, словно какой-то местный Адам вместе со своей Евой пробрались обратно в рай.

Был отлив. В открытом море, словно белые лошади, хороводились пенистые гребни волн, разбиваясь о берег на тысячи серебряных осколков. Волны откатывались так стремительно, что казалось, будто море несется прочь.

Тропинка переходила в посыпанную шлаком дорогу, ведущую к знакомому им павильону, где летом был кафетерий. Мертвые листья падали на крыльцо, а рядом в березовой рощице громоздились перевернутые столы и скамейки. Здесь было холодно, уныло и пусто. Слышался только немолчный рев океана. Но между влюбленными было нечто такое, что согревало их, и для них распахивались ставни, поднимались столы и скамейки, и вся роща наполнялась, как летом, голосами и детским смехом. Они вошли в павильон, и Астрид положила руку на плечо Сигарду и произнесла слова, которые уже столько раз говорила раньше, что они повторяли их теперь почти как заклинание:

— Я никогда не забуду этот день. День, когда мне исполнилось семь лет и я отправилась в этот парк на пикник с отцом, матерью и братом. После завтрака мы играли на берегу. Был чудесный летний день, и море было спокойно. Прилив оставил у кромки воды морские водоросли. Я играла и нашла твою лодочку.

— Ты играла на берегу и ты нашла мою лодочку. Мачта на ней была сломана.

— …Мачта на ней была сломана и болтались обрывки паруса. Но сама лодочка была цела и невредима, хотя ее исхлестало бурями и лак давно сошел. Я побежала к маме, и она заметила сургуч над кубриком. И я нашла твое письмо, мой милый.

— Ты нашла мое письмо, дорогая.

Астрид вытащила из кармана обрывок бумаги, и хотя буквы были едва различимы и они знали все наизусть, они склонились над ним и прочли:

Они пришли на пустынный берег с грудами размытого наплавного дерева, наваленного повсюду. На траве были разбросаны водоросли и щебень, и огромные бревна, и мелкая галька, и корявые сучья, распятые и скрюченные неистовым океаном. Иногда им попадались поленья, еще годные в топку и ждущие только того, чтобы кто-нибудь унес их, — и тогда они машинально отбрасывали их подальше от воды, памятуя свои собственные зимние нужды. И еще множество сучьев валялось у опушки рощи и на размытых водой лесистых берегах, видневшихся по другую сторону залива, где над морем склонялись сломанные ветром деревья.

И повсюду были следы разрушений, принесенных разгневанной зимой: поломанные курятники, разбитые плоты и разрушенная рыбачья хижина с развороченными досками, ощетинившимися гвоздями. Гнев природы распространился и на берег, и им приходилось взбираться на целые горы щебня и гальки, преграждавшие им путь. И везде лежали причудливые плоды моря, распространявшие дурманящий запах йода, чудовищные бурые вздутия, напоминавшие рожки допотопных автомобилей, стелющиеся по земле узкие атласные ленты в двадцать футов длиной, водоросли, похожие на злых демонов, и всякий прочий мусор, изрыгавшийся океаном.

И снова обломки крушений — ботинки, часы, рваные сети, разбитая рулевая рубка с валявшимся на песке расплющенным штурвалом. Трудно было поверить, что все эти следы смерти, разрушений и безысходности были только видимостью, что под обломками, ракушками, хрустевшими у них под ногами, в переполненных весенних потоках, через которые они перепрыгивали, спускаясь к морю, таилось, как и в лесу, торжество жизни и бурление весны.

Укрывшись в густой листве поваленного дерева, Астрид и Сигард следили за тем, как над морем поднимались облака. Но небо все еще было серебряным, так что они могли видеть другой берег залива и даже, им казалось, различать островки.

Одинокий корабль с поднятой грузовой стрелой качался на горизонте. Неясно вырисовывался Маунт-Худ, а может, это были только облака. На юго-востоке они заметили треугольник умытой штормами зелени, словно вырезанный из тьмы. Четыре сосны, пять телеграфных столбов и еще какая-то вырубка, напоминавшая кладбище. Позади них ледяные горы прятали в облаках свои дикие вершины. А в море, седом от пены, бушевали волны, разбиваясь о скалы тысячью мелких брызг.

Сильный порыв ветра смешал их мысли, их голоса, их чувства, и они бежали от него, смеясь и спотыкаясь о гальку. Они не знали, что это — пена или дождь хлестали их по лицу, морская ли пена или дождь, из которого родилось море, — но наконец они вынуждены были остановиться, тесно прижавшись друг к другу.

…Это был тот самый берег, на который сквозь хаос и мглу течение вынесло их маленькую лодочку с ее посланием. Она нашла наконец тихую гавань. Но через какие бури она прошла!

Началось все это в один из июльских вечеров в главном зале местного музея.

— Господин кюре Леду! Какая неожиданность! Вот уж не думал, что вас заинтересует современная живопись!

— Отчего же… — пробормотал старый священник, загадочно улыбаясь.

Заговоривший — лицо высокого духовного сана и тонкий знаток искусств — недоуменно посмотрел вслед кюре Леду, который с ужимками опереточного сыщика осторожно пробирался в толпе гостей. Именно в этот вечер состоялось открытие выставки работ молодого художника Поля Лафранса. Он недавно вернулся из Парижа, где в течение трех лет не покладая рук подражал Пикассо. Рост Поля Лафранса был почти шесть футов, а вес не превышал ста тридцати футов. Длинные пепельно-серые волосы Поля, тусклые голубые глаза, скептическая улыбка парижанина, клетчатый костюм и маленькие раскормленные женщины вокруг — все это делало его еще более сухопарым и унылым. Непонятные композиции и кричащие краски его полотен придавали стенам удивительно нелепый вид. Несколько так называемых знатоков из местных правительственных чиновников изучали, критиковали и оценивали его картины, многозначительно поглядывая друг на друга и покачивая головами. Остальные гости, угощаясь мартини, болтали о рыбной ловле и политике и с равнодушным видом рассматривали полотна. Тут были и дилетанты и дельцы, устремившиеся на вернисаж в силу своей склонности к фешенебельным сборищам, они вели себя, словно толпа зевак, ворвавшихся в цирк, в котором рассчитывали увидеть пятиногих жираф. Жирафы эти — особенные, но зеваки их не покупают. Поль Лафранс не продал еще ни одной картины.

— Господин Леду, и вы здесь?

Едва заметно улыбнувшись и прикрыв глаза, старый священник наклонил голову. Его сутана, позеленевшая от слишком долгой носки, была немного коротковата, и из-под нее виднелись запылившиеся башмаки и толстые шерстяные черные носки. Одной рукой священник то и дело проводил по взъерошенным седым волосам, а другой мял и комкал в своем вместительном кармане большой клетчатый платок. Видимо, не подозревая о несшемся ему вдогонку шепоте удивления, он приблизился к первым картинам и принялся изучать их одну за другой с такой неподдельной серьезностью, словно от него зависело, быть им на небе или в аду. Для чего же все-таки он явился на эту выставку? Те, кто его знал, несомненно, были удивлены.

Господин Леду был основателем и главой прихода в самом бедном районе Квебека. С некоторых пор в городе только о нем и говорили. После пятнадцати лет неустанного подвижничества он мог насладиться зрелищем того, как его прихожане, некогда богохульники, пьяницы и воры, становились примерными гражданами. Но известность старый кюре приобрел благодаря новому зданию церкви. Этот храм обошелся в триста тысяч долларов. Очень хорошо! Его прихожанам предстоит совершить трудовой подвиг, чтобы выплатить такую сумму. Это тоже хорошо! Но и этого было бы недостаточно, чтобы о господине Леду говорили на каждом общественном собрании. Знаменитая церковь господина Леду была не такой, как все остальные, — вот что было главное! Готическая по стилю, она единственная в городе не имела колонн. Высокий алтарь ее был виден с любого места. Но и это еще не все! Господин Леду снабдил ее установкой для кондиционирования воздуха. Такого новшества, вероятно, не было ни в одной церкви Америки! Долгое время говорили о том, что сын крестьянина господин Леду — неотесанный и некультурный человек. Но как же объяснить тогда кондиционирование воздуха и отсутствие колонн?

Господин Леду переходил от одной картины к другой с таким сосредоточенным видом, которого от него никак нельзя было ожидать. Кто-то предложил ему мартини, от которого он досадливо отмахнулся. После двадцатиминутного изучения картин он уткнул свой крупный нос в клетчатый платок и украдкой огляделся по сторонам.

— Решай же, Томас, решай!

Господин Леду разговаривал сам с собой. Он частенько так делал. Все называли его «господин кюре», господин же Леду часто говорил себе: «Эх, Томас, Томас!» Священник подошел к художнику Полю Лафрансу, который стоял к нему спиной, и осторожно потянул его за рукав.

— Господин аббат?

— Кюре Томас Леду. Меня интересует ваше творчество. Оно современно. Дайте-ка мне ваш адресок.

Тусклые голубые глаза смотрели на священника, пока Поль Лафранс механически диктовал свой адрес. И господин Леду, послюнив карандаш, записал адрес в маленькую записную книжку. Заговорщически улыбнувшись, он закрыл ее.

— Возможно, я обращусь к вам…

И, шаркая ногами, он направился к гардеробу. Художник и гости, сгорая от любопытства, смотрели ему вслед.

Господин Леду сел в трамвай. Утопив подбородок в складках жира, которыми процветание окружило его шею после того, как была воздвигнута знаменитая церковь, он забылся в божественной дремоте. При каждом толчке трамвая голова его покачивалась то вправо, то влево, в такт стучащим на стыках колесам. Внезапно старый священник выпрямился и открыл глаза. С интуицией, свойственной духовникам, он почувствовал, что проезжает мимо церкви. Это была Квебекская базилика. Господин Леду посмотрел на нее с пристальным вниманием и нежностью, хотя любой на его месте испытал бы нечто похожее на торжество. В прославленной базилике, церкви кардинала, было полно жалких колонн и она не имела кондиционера. Не то что храм господина Леду! Его подбородок снова спрятался в жировую подушку, и господин Леду, проверив, на месте ли адрес Поля Лафранса, вновь погрузился в дремоту.

Господин Леду вышел из трамвая в своем приходе и зашагал по направлению к пресвитерии. Было десять часов вечера. Подобно гордому землевладельцу, вдыхал он воздух своих владений и восторженно поглядывал на неказистые домишки своей паствы. Неожиданно господин Леду очутился возле необычного храма, который и был венцом его святого честолюбия и предметом гордости. Он остановился и, заложив руки за спину, принялся разглядывать его, словно в экстазе, полузакрыв глаза. Губы его сложились в блаженную улыбку: «Томас, Томас, неужели это и впрямь твоя церковь, твоя собственная церковь, старый Томас!»

Внезапно его восторженное состояние нарушили две богомолки, набожные приходские работницы. Они стали чуть поодаль и вместе с ним восхищались храмом.

— Что за чудесная церковь, а, господин кюре? И электрический орган уже куплен. Не хватает только «Страстей господних».

Господин Леду резко повернулся в их сторону и с ребячливой поспешностью выпалил:

— Через месяц мы их получим! Они будут единственные в своем роде, эти «Страсти господни». Первые в Америке и даже, может быть, во всем мире, уж поверьте Томасу!

Выслушав эту восхитительную новость с открытыми ртами и слегка вздрогнув от непривычного «Томас», обе домохозяйки проводили глазами удаляющуюся фигуру господина Леду. Господин кюре, раздосадованный не столько своей излишней откровенностью, сколько привычным для себя употреблением собственного имени, от которого не смог воздержаться в присутствии этих благопристойных женщин, вошел в пресвитерию и яростно втянул носом понюшку табаку. Он поднялся в контору, но на полпути к нему обратился один из самых младших его помощников, аббат Констан, в комнату которого дверь оказалась открытой. Удобно устроившись в кожаном кресле, он читал роман Джемса Джойса «Улисс». Аббат Констан, которого посвятили в духовный сан два года назад, причислял себя к категории молодого духовенства с передовыми взглядами, ратующего за обновление церкви, которая отвечала бы нуждам времени. Он частенько посмеивался над старомодными замашками господина Леду, но неизменно восхищался им.

— Вы решили не ночевать дома, господин кюре?

— Я только что вернулся из музея, с открытия выставки современной живописи, — ответил господин Леду, краснея.

Ни говоря ни слова, аббат Констан удивленно воззрился на своего наставника широко открытыми глазами.

Господин Леду, раздосадованный еще более своим смущением, вызывающе добавил:

— Да, я решил, что наши «Страсти господни» будут выполнены в современной манере. Впервые в Америке. И мне думается, я остановлю свой выбор на этом художнике, на Поле Лафрансе.

— Но… господин кюре, — отважился аббат Констан, призвав на помощь всю свою сообразительность, — не кажется ли вам, что наши прихожане недостаточно подготовлены для… страстей господних такого рода?

Тогда господин кюре высокомерно фыркнул и с торжествующим видом проговорил:

— А ведь это вы, молодой человек, упрекали меня в старомодности! Я отказался от колонн, раздобыл установку для кондиционирования воздуха, а сейчас наступил черед и современному искусству. Итак, покойной ночи! Ложитесь-ка спать пораньше. Не забудьте, завтра в пять утренняя месса.

Аббат Констан был настолько поражен, что отложил «Улисса» и отправился спать.

Возражения молодого помощника ускорили осуществление этого проекта, так как кюре не выносил, когда кто-нибудь сомневался в ценности его идей. Господин кюре редко советовался со своими церковными старостами, когда речь шла о финансовых делах прихода. Заранее приняв решение, он собирал их якобы для того, чтобы посоветоваться. Так как господин Леду был достаточно хитер, чтобы внушить им, будто он действует по их инициативе, то эти джентльмены (торговец фруктами, бакалейщик и кондуктор трамвая) с серьезным видом кивали головами в знак одобрения. Так что страсти господни он преподнес им как уже свершившийся факт.

В соответствии с законами современного искусства художник Поль Лафранс оценил свое творчество в двадцать пять тысяч долларов за четырнадцать картин, представляющих различные стадии страстей господа бога. Более того, этот художник-сюрреалист обещал посетить все церкви в городе, чтобы убедиться, что его «Страсти господни» совершенно непохожи на все остальные. Господин кюре обещал оплатить расходы на холст, краски, подрамники и кормить художника, пока тот не закончит свою работу. Господин Леду и Поль Лафранс превратили в студию самую светлую комнату в пресвитерии. Господин кюре выразил горячее желание ежедневно контролировать свои страсти и познакомиться со всеми тонкостями современного искусства.

Вид длинноволосого художника и баснословная цена в двадцать пять тысяч долларов заставила церковных старост широко раскрыть глаза, однако господин Леду, понимающе улыбнувшись, заметил:

— На церковных старостах, таких, как вы, лежит благодать господа, который позволяет вам покупать самое редкое и красивое для церкви, которая сама по себе редкость.

Посмотрев друг на друга, джентльмены выпятили свои животы. Вот это кюре!

Для Поля Лафранса это был небывалый эксперимент. Только что приехав из Парижа, где столько раз перед своими друзьями он потешался над безвкусицей французских художников Канады, а перед антиклерикальными дилетантами издевался над канадским духовенством, он теперь оказался в роли исполнителя заказа на четырнадцать сюрреалистических полотен, последовавшего от настоятеля бедного прихода, в то время как ни одна из его картин еще не была продана на выставке. Эта новость поразила воображение художников Квебека, а многочисленные друзья Поля Лафранса настойчиво требовали, чтобы он показал им свою студию и познакомил с господином кюре Леду. Целую неделю по городу ходили слухи о том, что в приходе св. Х. господин кюре заполучил знаменитого художника, которого доставили на самолете прямо из Парижа. Но господин Леду пресекал все вопросы:

— Потерпите до субботней мессы…

Наступила суббота. Церковь была набита битком. Отсутствие колонн и кондиционер были как нельзя более кстати в тот день. Прихожане вытягивали шеи, чтобы получше разглядеть художника Поля Лафранса, восседающего среди служек у алтаря на чем-то вроде трона, который обычно выносили только к выходу епископа. Лафранс, который в Париже приобщился к языческому образу жизни и отказался от религии, раздумывал над тем, что перед Искусством открыты все дороги и оно может привести даже в Рим. Он сравнивал себя с Микеланджело и не без удовольствия думал о том, как его сделают епископом. Все эти взгляды, устремленные на него, близость алтаря и религиозное благолепие, царящее вокруг, настраивали его на молитвенный лад. Он незаметно улыбнулся при мысли, что ему заплатили двадцать пять тысяч долларов, которые открывали перед ним новые горизонты. Господин кюре поднялся на кафедру.

— Мои дорогие собратья! Небо ниспослало нам из Европы вестника красоты. Должно быть, само провидение направило его стопы к нашей церкви, которая, без сомнения, является одной из тех обителей на земле, что угодны Всевышнему. Этот храм построен в самом современном стиле, и было бы нелогично, если бы «Страсти господни», которые будут украшать его, были бы исполнены в стиле прошедших веков. Совершенная по своей постройке, церковь должна быть на высоте и в художественном отношении. Вот почему, вознося хвалу движению вперед, мы возносим ее и нашему господу, который не обошел нас своею милостью. Мои дорогие собратья! Вы видите перед собой у алтаря выдающегося художника Поля Лафранса: завтра он начнет работу над вашими «Страстями господними», которыми будут гордиться дети ваших внуков и которые еще больше прославят нашу церковь.

В течение последующих дней пресвитерия в глазах прихожан стала таинственной лабораторией, в которой чудодейственная рука, держащая кисть, посвятила себя всем тонкостям художественной алхимии. Множество любопытных пыталось получить милостивое разрешение взглянуть на работу Лафранса, но господин кюре ни для кого не делал исключения.

Из уважения к художнику господин кюре в первые два дня не заходил в студию. Поль Лафранс обедал за одним столом с кюре и его помощниками, и между аббатом Констаном и художником, которые прекрасно друг с другом поладили, велись бесконечные споры о кубизме, импрессионизме и сюрреализме. Господин Леду ничего не понимал в этих разговорах, поэтому он часто сморкался, делая вид, что простужен, и оправдывал этим свое молчание.

И все же во время четвертой трапезы, устав сморкаться, кюре проявил нетерпение и решил отыскать несколько книг, которые имели бы отношение ко всем этим таинствам. Однако он не осмеливался спросить об этом художника в присутствии аббата Констана. Едва подали десерт, он поднялся из-за стола и очень учтиво проговорил:

— Успешно ли продвигается ваша работа, мсье Лафранс?

— Да. Первая картина окончена. Еще несколько мазков, и она будет совершенна!

Господин Леду, понаторевший за пятнадцать лет в финансовых делах прихода, погрузился в лихорадочные подсчеты. Одна картина за два дня, четырнадцать — за двадцать восемь дней: девятьсот долларов в день. Он почувствовал некоторое разочарование. Вследствие огромного значения, которое он придавал этой работе, ему казалось, что для ее завершения потребуется несколько месяцев.

— Хотите посмотреть? — спросил художник.

Вдвоем они прошли в студию, и господин Леду, представ перед картиной, испустил вопль отчаяния.

— Неужели вам не нравится? — воскликнул потрясенный художник.

Господин Леду покачал головой и нахмурился.

— По-моему, руки и ноги у Христа непомерно длинны. Это производит странное впечатление. Как, по-вашему?

Подобно всякому творцу, отстаивающему свое детище, художник вспыхнул и уже открыл было рот, чтобы возвестить о своих принципах, однако, подумав секунду и бросив быстрый взгляд на господина Леду, он решил изменить тактику.

— Дело в том, что передовое всегда застает нас врасплох! Вы привыкнете к этому, и тогда вам понравится этот стиль. Живопись претерпела коренные изменения. Она уже больше не фотография. И потом, ведь вы же сами настаивали, чтобы мои «Страсти господни» были новаторскими.

— Не отрицаю.

Господин кюре задумался. Сказать по правде, в нем происходила мучительная борьба. И какой только дьявол надоумил его выбрать этого художника? Более того, при первом же знакомстве с его выставкой в музее ему следовало бы предвидеть опасность, которую таит в себе современное искусство применительно к «Страстям господним»! Слово «современное» и успех церкви ослепили его. И он, конечно же, не проявил своей обычной предусмотрительности, заплатив художнику вперед тысячу долларов. Отступать уже поздно. Он не в состоянии отказаться от художника после тех горячих похвал, которые расточал ему. Господин Леду внезапно оборвал ход своих мыслей.

— Господин Лафранс, я не обсуждаю достоинств вашего творчества и думаю, что со временем пойму его. Но я обязан помнить, что у меня восемнадцать тысяч прихожан, которые не столь хорошо подготовлены, чтобы оценить вашу работу. А ведь именно они платят за нее. Так что, пожалуйста, укоротите немного эти руки и ноги. Вы знаете, что я имею в виду.

Художник, казалось, был крайне раздосадован, однако кюре и след простыл.

Сжав кулаки, господин Леду вошел в свою комнату, бормоча:

— Томас, ты просто-напросто спесивый павлин. Ну и заварил же ты кашу! Только потому, что у тебя новая церковь без колонн и с кондиционной установкой, ты решил, что ты пуп земли. Старый дурак, иди и помолись и упроси господа, чтобы он вывел тебя из этого порочного круга. Да еще возблагодари его за то, что он покарал тебя за твою гордыню.

В холле ему повстречался аббат Констан.

— Ну как, господин кюре, что вы думаете о работе господина Лафранса?

— Великолепно! Великолепно!

Не прибавив к этому ни единого слова, господин Леду прошел в свою комнату и упал на колени. Молитва его длилась час. И не иначе как для того, чтобы наказать его, господь посоветовал ему упорно добиваться поставленной цели.

С этого времени господин Леду совершенно лишился покоя. Он заставлял себя восторгаться «Страстями господними», однако его трезвый рассудок говорил ему: «Томас, ты же понимаешь, что эта картина ужасна! Ты накличешь на себя несчастье!» И чтобы убедить себя в достоинствах современного искусства, он посоветовался со священником, слывущим знатоком живописи. Господин Леду приобрел даже несколько объемистых книг на эту тему. Тщетно. Частые визиты, которые он совершал в студию художника, только усиливали его отчаяние. Художники, подобные Полю Лафрансу, столь же бескомпромиссны, как и Десять заповедей. Поль Лафранс продолжал работать в присущей ему манере, и господину Леду казалось, что, чем больше он работает, тем длиннее становятся руки и ноги у Христа. Эти ярко раскрашенные картины с фигурами-гротесками возникали перед господином Леду, словно ряженые в последний день карнавала. Добрый кюре потерял аппетит, и жира у него на шее значительно поубавилось. Со своей кафедры он не вспоминал больше о «Страстях господних», и его прихожане, с нетерпением ожидавшие торжественного открытия, не знали, что и подумать. Уж не случилось ли чего с их кюре?

И наконец случилось самое ужасное. Служитель церкви, отличавшийся чрезмерным любопытством, воспользовавшись отсутствием кюре, сумел пробраться в студию и разглядел картины. После этого по приходу поползли слухи, что вместо людей в «Страстях» изображены уроды и кругом полно крови. Встревоженные домохозяйки не давали кюре проходу, выражая беспокойство. Прикрыв глаза, он улыбался:

— Мадам, я подозреваю, что вы распускаете слухи только для того, чтобы заставить меня удовлетворить ваше любопытство. Все, что вы слышали, — неправда. Однако, если вам так уж не терпится, я могу сказать вам, что святые женщины в «Страстях господних» представляют собой портреты самых достойных дам нашего прихода.

Радостные и успокоенные, дамы покидали пресвитерию с чувством удовлетворения. Напуганный их вопросами, господин кюре не знал, что и делать. Удрученный всем этим, он отважился пойти к аббату Констану. Смирив свою гордыню, он признался ему:

— Господин аббат, увы, кажется, вы оказались правы. Я совершил ошибку. Наши прихожане не подготовлены к тому, чтобы оценить эти «Страсти господни». Что мне теперь делать?..

Аббат Констан, который за это время сумел освоиться с образом мыслей кюре, повел себя, как и подобает добропорядочному священнику. Он не стал его высмеивать, а приободрил и предложил свою помощь. Они принялись за работу и подготовили на десяти страничках рекламку, в которой символическая красота современного искусства преподносилась в самых восторженных выражениях. Рекламку отпечатали, и служки распространили ее среди прихожан. Перед лицом столь непонятного поступка прихожане не на шутку обеспокоились.

Однажды в субботний полдень художник завершил свою работу, и удовлетворение его было столь же глубоким, как и беспокойство кюре. Поль Лафранс получил причитающуюся ему сумму, поблагодарил кюре и отбыл, словно знатный лорд. Дабы положить конец жестоким мукам, которые он так долго терпел, добрый кюре объявил, что открытие выставки состоится в воскресенье утром за четверть часа до большой мессы. До ушей кюре дошли сведения о некотором недовольстве прихожан пособием по современному искусству, и он со страхом ожидал начала церемонии. Он провел ужасную ночь и каждый раз, просыпаясь, заклинал Небо, чтобы оно прекратило его мучения и вразумило бы его прихожан в восхищении склонить головы перед «Страстями господними».

В половине десятого церковный служитель, чье растущее негодование чередовалось с приступами смеха, развесил картины в пустой церкви. Господина кюре, спрятавшегося за алтарем в ожидании, когда откроются двери, прошиб обильный пот.

Толпа прихожан, заинтересованная судьбой своей церкви, теснилась у ворот. Наконец двери открылись, и прихожане повалили в храм. И так велико было всеобщее изумление, что из целой тысячи открытых ртов не вылетело ни единого звука. Затем раздался вопль негодования, повторенный четырнадцать раз у каждой картины, словно цепь взрывов. Особенно энергично протестовали женщины.

— Какой ужас! Взгляните-ка на Христа! У него руки длиннее, чем ноги, а ступни длиннее, чем бедра, и волосы — не вьющиеся! Кошмар! Вы только посмотрите на лицо! Подбородок — острый, глаза — разные!

Добропорядочные дамы, надеявшиеся, что именно их изобразили святыми женщинами в «Страстях господних», побледнели от негодования, но были и такие, что расплакались, так как святые женщины «Страстей господних» выглядели, словно огромные лягушки. Церковный староста, который, по-видимому, был не в духе, зашептал:

— Двадцать пять тысяч долларов за этакую пачкотню! Да любой ребенок мог намалевать такое!

Мужчины воздевали руки и возмущались.

— Крест слишком уж маленький, к тому же и цветы падают, как снег. Вы только поглядите! Руки пробиты гвоздями, а даже не кровоточат!

Атмосфера бунтарства воцарилась в церкви. Все прихожане сходились на одном: уж не сошел ли господин кюре с ума? И каждый старался отыскать его взглядом.

За алтарем, с лицом белым, как стихарь, господин кюре Леду отирал свое чело. В довершение ко всему кондиционер накануне вышел из строя. Был июль, и жара стояла тропическая.

Десятичасовая месса началась, но никто не обратил на это внимания. Отовсюду несся шепот и приглушенный смех. Какой стыд! Такое безобразие в такой красивой церкви! Господин кюре ни жив ни мертв взошел на кафедру. Уж лучше бы ему оказаться в Риме, пасть ниц перед папой и сосредоточить свои помыслы на прелестях христианства. «Ну, держись, Томас!» Голос его был слабым, а руки дрожали.

— Мои дорогие собратья! Я всего лишь старик, больше всего на свете мечтающий дать вам церковь, прекраснее, чем все остальные. Долгое время мечтал я приобрести для вас превосходные «Страсти господни». И вот они перед вами, но вместо восхищения, которого я ждал, вы выказываете недовольство. Я не скрываю того, что ваше отношение глубоко ранит меня. И я молю небо, чтоб ваши глаза привыкли к этому творчеству и до конца распознали его достоинства. Мои дорогие собратья!..

Господин Леду почувствовал, что теряет сознание, и у него нет больше сил бороться с обмороком. Один из служителей церкви, несших его в ризницу, заметил:

— Не удивительно, что у вас обморок! Двадцать пять тысяч долларов коту под хвост!

Обморок господина Леду поверг паству в ужас, но не изменил ее мнения относительно знаменитых «Страстей господних». Эти события несколько дней обсуждались прихожанами, и господин кюре счел за лучшее все это время не вставать с кровати. Поскольку все беспокоились о его самочувствии, о «Страстях господних» на время замолчали. Господин кюре, скрывшись от глаз людских, не сидел сложа руки. Из различных источников он узнал, что преданная ему паства тает день от дня и что прихожане, вместо того чтобы молиться, потешаются над нелепыми картинами. Кроме того, привлеченные необыкновенными «Страстями господними», в храм хлынули толпы любопытных из соседних приходов.

Церковь господина Леду стала своего рода музеем, в который приходили не для того, чтобы преклонить колени, а для того, чтобы вдоволь поговорить и всласть посмеяться. Господин Леду пережил немало тяжелых минут. Испытав короткую радость по поводу значимости своей церкви, он теперь страдал от ее падения. Провидение сочло, что он достаточно наказан, и натолкнуло его на остроумную идею. И почему он раньше не подумал о матери настоятельнице женского монастыря?

У нее был кое-какой талант к рисованию, и господин кюре частенько захаживал к ней по воскресеньям в послеобеденное время, чтобы взглянуть на святых красавцев, на корабли, реки и розы нежных оттенков, над которыми поработала ее изощренная кисть. Он разбудил ее в десять часов вечера, и преподобная настоятельница, вся дрожа, прибежала в пресвитерию. Прощаясь с господином Леду, она сказала:

— Обещаю вам, что через две недели у вас будут эти четырнадцать картин. Повторяю вам, я не достойна этого дела. Но, уповая на волю господа, я попробую.

Мать настоятельница работала под строжайшим секретом. Господин кюре заходил в монастырь по три раза в день, и все, кто ни встречал его, дивились тому, как бодро он держится, несмотря на то что его церковь продолжают осквернять толпы любопытных, пришедших невесть откуда. Через десять дней после визита к матери настоятельнице господин Леду позвонил одной очень важной особе, которая чуть было не упала в обморок после разговора с кюре. Но это уже другая история. Два дня спустя после его телефонного звонка, в субботу ночью, около одиннадцати часов, у бокового входа в церковь остановился грузовик, и двое рабочих под руководством господина Леду бережно вынесли из церкви четырнадцать свертков и погрузили их в машину.

На следующее утро, во время десятичасовой мессы, церковь стала свидетелем чуда. Ужасные «Страсти господни» исчезли, и на их месте висело четырнадцать прекрасных картин, написанных нежными красками и изображавших красивых мужчин и очаровательных женщин и Христа, который походил на Кларка Гейбла. Прихожане были в восторге, который вскоре перешел в глубокую набожность. Добропорядочные дамы вытирали слезы радости и, глубоко взволнованные, устремляли на алтарь свои благодарные взгляды. Церковь была вновь спасена во славу Господа. Кюре Леду взошел на кафедру, как триумфатор.

— Мои дорогие собратья! Ваша радость доставляет мне величайшее удовольствие! Великолепные «Страсти господни», которые вы видите перед собой, принадлежат кисти матери настоятельницы женского монастыря, которая заслужила всю вашу благодарность. Что до других «Страстей господних», то я думаю, эти картины представляют интерес для специалистов. Поэтому я отдаю их в наш музей. Мои дорогие собратья, давайте возблагодарим Господа. Наша церковь возобновила свое шествие к известности, она единственная во всем городе не имеет колонн, она единственная в стране имеет установку для кондиционирования воздуха и первая в мире преподнесла в подарок музею «Страсти господни».

Вот уже четырнадцать лет он был женат на высокой костлявой женщине, сварливой, рано постаревшей от постоянного пребывания на кухне и бесконечной стирки. Она родила ему одиннадцать детей, из которых пятеро чудом выжили. В этом году они занимали четыре комнатушки на третьем этаже ветхого дома на улице Лабрек, чтобы попасть туда, нужно было пройти по грязному двору. Не все ли равно. Ведь к первому мая так или иначе придется собирать пожитки, хромоногую мебель и драные матрацы, и опять переселяться, как это случалось каждый год. Эта печальная необходимость уже вошла в привычку. Как всегда, им нечем было платить за квартиру. Его жена к отъезду успевала перессориться со всеми соседями, а сыновья — перебить в доме оконные стекла. Как только приближался февраль, начинались поиски нового жилья. Подыскивая очередную квартиру, жена имела возможность сунуть нос в грязное белье чужих людей. Они отсчитывали годы по числу переездов; они переменили столько адресов, что уже стали забывать, где и когда жили.

Муж работал на прядильной фабрике, где по десять часов в день следил за безумным танцем шпулек. Когда он возвращался вечером в свое убогое жилище, в ушах у него стояло монотонное жужжание веретен. Он ужинал, потом садился почитать газету, в это время его дочки беспрестанно хлопали дверьми, собираясь на свидание. Потом он заваливался спать и спал свинцовым сном до рассвета, чтобы на следующее утро снова занять свое место за прядильной машиной.

И все же он не чувствовал себя несчастным. Для него не существовало в мире ничего, кроме одуряющей работы на фабрике и относительно спокойного вечера дома на кухне. А иногда выпадали даже приятные минуты: например, в обеденный перерыв, когда он и другие рабочие, поставив котелок с супом на колени, рассказывали друг другу разные истории и задирали прядильщиц, которые за словом в карман не лезли. И самые приятные минуты переживал он в пятницу, в день получки. Но все это были только короткие мгновения. Пока конверт с деньгами лежал у него в кармане, он чувствовал себя богачом, но стоило ему возвратиться домой, как он лишался своего богатства: он отдавал деньги жене, и они моментально исчезали в кассе у бакалейщика.

Каждый вечер, после работы, он видел, как уезжает с фабрики хозяин. Проходя через ворота, он не мог оторвать глаз от хозяйского автомобиля и шофера за рулем, молча и презрительно поглядывавшего по сторонам. Он замедлял шаг, приостанавливался, держа в руке пустой котелок. Для него автомобиль олицетворял богатство и заключал в себе все радости жизни. Он украдкой посматривал на стекла, на отполированную, как зеркало, поверхность машины, на капот, вытянутый, точно морда борзой, и сверкающие никелем части. Только тут он начинал задумываться над своей жалкой участью и понимать разницу в общественном положении людей. После таких размышлений он чувствовал себя ничтожным бедняком.

У него было увлечение, тайная страсть. В субботу вечером он получал очередной номер газеты с приложением и тотчас принимался искать страницу с рекламой автомобилей; он листал газету с поспешностью человека, который знает, что час страданий неизбежно пробьет, и торопит этот час. Он испытывал наслаждение, рассматривая новые модели, задерживая взгляд исключительно на самых дорогих машинах, которые стоили три-четыре тысячи — его заработок за пять лет. То, что он чувствовал слабость именно к этим машинам, усугубляло его страдания. Он был на седьмом небе, если в воскресенье ему удавалось увидеть на улице автомобиль какой-нибудь новой марки, еще более роскошный, чем на фотографии в газете.

Он тщательно хранил свою тайну.

Дойдя до перекрестка, человек остановился. Ему предстояло решить, отправиться ли прямо — по шоссе, ведущему в заросли кустарника, что едва виднелись в полуденном мареве на горизонте, или повернуть влево и идти по пыльной дороге, которая петляла по склонам холмов и терялась у подножия косогора, увенчанного высокими соснами, спавшими под солнцем. Справа, под кленами, охраняя перекресток, виднелся неказистый домишко, одна стена его была сплошь заклеена яркими афишами.

Человек решил взобраться на косогор, где широкие ветви деревьев отбрасывали гостеприимную тень. Тяжело дыша, он одним махом преодолел крутой подъем, и, даже не взглянув на ковер из сосновых игл, ступил на песчаную вершину холма, противоположная сторона которого круто обрывалась вниз.

Его новый костюм и нарядная рубашка свидетельствовали о том, что их хозяин обладает не только городскими манерами, но и квадратными плечами. Четко выделяясь на фоне неба, они смахивали на крепкое деревянное коромысло, созданное для переноски тяжестей. Узел мужчина положил на землю.

Отсюда глазам его открывалась широкая панорама. Быть может, где-то там, впереди, и была та земля, которую он искал.

Он стоял в тени и, овеваемый прохладным весенним ветерком, отдыхал после подъема, из-за которого эта невесть откуда взявшаяся жара стала совершенно невыносимой.

Перед ним тянулась равнина, вся в длинных волнистых складках. Она то исчезала из глаз, круто обрываясь, то вновь открывалась взору. За долиной следовал глубокий овраг, за оврагом начиналась новая долина, и так, складка за складкой — холмы, зелень долин, снова холмы — вплоть до самого высокого холма, за который уже невозможно было заглянуть. Судя по всему, именно это ему и предстояло сделать.

Петух на скотном дворе у перекрестка дорог, начав с самой высокой ноты, завел торжествующую песнь утоленной любви, громогласную песнь, в которой изливал свою радость на весь мир — на землю, на солнечный свет, на этот весенний день. С минуту он оглашал окрестности своим пением, затем умолк, словно удивленный, что на его крик никто не отозвался. И сразу же наступил покой — непобежденный, величественный, всепоглощающий. От легкого дуновения ветерка шелестели ветки тянущихся к небу сосен и, казалось, лишь усиливали воцарившуюся тишину.

На крыльце домика появилась женщина в халате, вслед за ней вышел мужчина. Прикрыв глаза ладонью, они разглядывали человека, стоявшего на невысоком холме и нарушавшего своим присутствием привычный пейзаж. Затем они ушли в дом.

Пройдя по склону холма, путник увидел старый мост, переброшенный через ущелье. Вероятно, внизу протекала река. Он поднял свою ношу и спустился с холма. Перед тем как войти в лавку, человек некоторое время постоял в нерешительности, затем, пожав плечами, толкнул дверь. Женщина в халате скользнула за грязный прилавок, на котором в стеклянном ларце лежали выставленные на продажу сласти и свертки с табаком.

— Не знаете, где тут владения покойного Баптиста Лангельера?

— Что?

— Мне сказали, что земля, принадлежавшая покойному Баптисту Лангельеру, находится где-то здесь.

— Так, так… Земля Баптиста Лангельера…

— Да, земля Баптиста Лангельера! — повторил он машинально, словно был знаком с обычаями этих простых людей.

— Так, значит, — продолжала женщина, — вы хотите знать, где земля Баптиста Лангельера?

Он промолчал.

Женщина скрылась за пыльным одеялом, повешенным на дверь вместо портьеры. Через минуту в комнату вошел мужчина и недоверчиво оглядел незнакомца.

Тот терпеливо повторил свой вопрос.

— Я хочу знать, где тут земля Баптиста Лангельера.

— Баптиста Лангельера? Да ведь он умер… Давным-давно умер.

— Это мне известно. А земля его где?

— Ах, вот что… Сейчас я вам объясню. Идите по дороге налево, дойдете до подножия холма. Вы без труда найдете его участок. Он третий после поворота.

— Прекрасно! Большое спасибо.

Мужчина и женщина еще долго стояли за занавесками у окна, глядя, как он идет по дороге.

— Сдается мне, это он! — произнесла женщина.

— Похоже на то! — отозвался мужчина.

Да, это был он.

Если идти прямиком по холмам, то от фермы Джона до фермы его отца было пять миль. Но зимой, когда дороги заметало, на лошадях можно было проехать только в объезд, а это уже получалось более чем втрое.

— Я, пожалуй, пойду пешком, — сказал Джон жене за завтраком. — Лошадь там по снегу не пройдет, а меня выдержит. Если я уйду пораньше, у меня будет несколько часов, чтобы помочь отцу по хозяйству, и я еще успею домой к ужину.

Энн нахмурилась. Она молча подошла к окну и, надышав в замерзшем стекле отверстие, некоторое время смотрела на конюшню и коровник, темневшие в конце заснеженного двора.

— Вчера вокруг луны было двойное кольцо, — наконец промолвила она. — Ты сам говорил, что, наверно, закрутит буран. Почему я должна оставаться здесь одна? Неужели отец тебе важнее меня?

Он бросил на нее смущенный взгляд и, допив кофе, стал ее убеждать, что ей нечего бояться:

— Ну и что ж, даже если начнется буран? В конюшню тебе ходить незачем. Лошадей я покормил и напоил — теперь им до вечера ничего не понадобится. А я вернусь самое позднее часов в семь-восемь.

Она продолжала дышать на стекло, стараясь сделать из круглого пятнышка симметричный овал. Минуты две он молча глядел на нее, затем повторил с настойчивыми нотками в голосе:

— Я говорю, тебе незачем ходить в конюшню. Лошадей и скотину я накормил и напоил — и сейчас принесу тебе про запас дров. Ладно?

— Да-да… конечно… я слышала. — Голос у нее был такой холодный, будто его остудило прикосновение к промерзшему стеклу. — Еда есть, дрова есть — чего еще нужно.

— Но он же старый человек и живет там совсем один. Что с тобой, Энн? Ты сегодня на себя не похожа.

Она, не оборачиваясь, покачала головой.

— Не обращай на меня внимания. Семь лет как замужем за фермером — пора уж мне привыкнуть оставаться одной.

Просвет на оконном стекле постепенно увеличивался — овал, потом круг, потом снова овал. Поднявшееся солнце развеяло морозную дымку, но его лучи так резко и жестко сверкали на снегу, что казалось, они несли не тепло, а холод. Жеребчик-двухлетка, убежавший от Джона, когда тот водил лошадей на водопой, вернулся и стоял у двери конюшни весь покрытый инеем, опустив голову, поджав живот и выдыхая струи пара. Ей стало холодно от одного его вида, но она не повернулась. Залитые ясным холодным светом белые просторы казались лишенными всякой жизни. Даже видневшиеся вдалеке фермы лишь усиливали это чувство одиночества. Разбросанные в этой бескрайней и дикой пустыне, они вовсе не говорили ей о человеческом мужестве и выносливости. Наоборот, они казались жалкими, затерянными, подавленными неумолимой жестокостью снежной равнины и ясного бледного неба, на котором светило холодное солнце.

И когда она наконец отвернулась от окна, ее лицо сковывала унылая неподвижность, словно и она склонилась перед властью снега и мороза. Джон поглядел на нее с тревогой.

— Если ты вправду боишься, то я сегодня не пойду, — уступчиво сказал он. — Просто последнее время стояли такие морозы. Я хотел посмотреть, все ли у него там в порядке, — похоже, что и в самом деле буран надвигается.

— Да-да, я знаю. Я не боюсь, это я так. — Она подкладывала дрова в огонь, и ему не было видно ее лица. — Не обращай на меня внимания. Собирайся быстрее, десять миль туда и обратно — это не шутка.

— Ты же знаешь, что я обязательно вернусь, — опять заговорил он, пытаясь ее подбодрить. — Как бы там ни мело. Перед тем как мы поженились, я приходил два раза в неделю и ни разу не пропустил — а ведь в ту зиму тоже были свирепые метели.

Человек бесхитростный и лишенный всякого тщеславия, Джон был доволен своей участью, любил труд фермера и наивно гордился женой. Вначале ему казалось чудом, что она смогла полюбить такого тугодума, как он; когда же он уверился в ее любви, то проникся благодарной успокоенностью, ни на секунду не подозревая, что ее чувство может оказаться менее постоянным, чем его. Даже сейчас недовольство и тревога в ее голосе доставляли ему тайную радость — они семь лет как женаты, а она все еще огорчается, что его день не будет дома. Она же, растроганная его доверием и желанием пойти ей навстречу, постаралась подавить свое недовольство:

— Я знаю. Просто иногда, когда ты уезжаешь, мне делается одиноко… Дорога неблизкая, да еще по такому морозу. Я тебе повяжу на голову шарф, хорошо?

Он кивнул.

— А по пути я зайду к Стивену. Может, он придет вечером поиграть в карты. У нас уже две недели никого не было.

Она метнула на него быстрый взгляд, потом стала убирать со стола.

— Это лишние две мили, а ты и без того устанешь и замерзнешь. Я, пожалуй, без тебя покрашу двери и окна в кухне. В белый цвет — помнишь, мы осенью купили краску? Так будет гораздо светлее. За делом и не замечу, как день пройдет.

— А я все-таки зайду, — настаивал он. — Если и впрямь разыграется буран, ты будешь знать, что он придет, и тебе будет спокойнее. А потом надо же тебе иногда с кем-нибудь словом перемолвиться, кроме меня.

С секунду она неподвижно стояла возле печи, затем повернулась к нему и неуверенно сказала:

— Может, ты тогда побреешься перед уходом?

Он вопросительно посмотрел на нее, и она пояснила, не глядя ему в глаза:

— Вдруг он придет раньше тебя — тогда ты не успеешь.

— Подумаешь, какое дело — Стивен меня тысячу раз видел небритым…

— Да, но он-то будет побрит — и мне хочется, чтобы ты был не хуже других.

Он стоял в нерешительности, поглаживая обросший щетиной подбородок.

— Может, оно и следовало бы побриться, да после этого кожа делается чересчур нежной. А мне надо идти на ветер.

Она больше не настаивала и помогла ему собраться. Принесла из спальни толстые носки и шерстяной свитер, замотала ему лицо и лоб шарфом.

— Я скажу Стивену, чтобы он пришел пораньше, — сказал он, остановившись в дверях. — К ужину. У отца небось набралось для меня порядком дел, так что если я к шести не вернусь, ужинайте без меня.

Энн долго смотрела ему вслед из окна спальни. Когда она наконец встряхнулась, дрова в печке едва тлели и по дому уже расползался холод. Она открыла поддувало. Пламя опять заплясало, но, прибирая со стола, она чувствовала, что ее что-то давит, связывает все ее движения. Это была тишина — морозное безмолвие унылых полей и застывшего неба. Энн казалось, что оно притаилось за дверью и неумолимо ее подстерегает, зная, что Джон далеко и не может прийти к ней на помощь. Энн прислушивалась к тишине, замирая от страха. Тикали часы, в печке потрескивали поленья. А за этими звуками кралась тишина.

— Я просто дура, — прошептала Энн и с вызовом загремела посудой, а затем принялась подкладывать в печь дрова. — Сижу в тепле и безопасности и что-то воображаю. Я просто дура. Хорошо, что он ушел, — можно будет спокойно помалярничать. День пройдет незаметно, и киснуть будет некогда.

Она купила краску еще в ноябре и с тех пор дожидалась, когда потеплеет. Краска потрескается и облупится, если ее нанести на прихваченные морозом стены, но Энн надо было чем-то заняться, спрятаться от гнетущего ее холода и одиночества.

— Первым делом, — заговорила она, открывая банку с краской и подливая туда немного скипидару, — надо как следует натопить. Набить печку и оставить дверцу открытой, чтобы все тепло шло внутрь. Заткнуть чем-нибудь щели в окнах, чтоб не было сквозняка. Тогда мне станет веселее. Это у меня от холода кошки скребут на душе.

Энн деловито двигалась по комнате, выполняя каждое маленькое дело с преувеличенным вниманием и сосредоточенностью, как бы воздвигая щит между собой и окружающим ее снежным безмолвием. Но когда печь оказалась полна дров, щели в окнах заткнуты и она принялась красить дверь спальни, ей стало опять не по себе. Равномерное, негромкое шуршание кисти не заглушало тиканья часов. Вдруг движения Энн стали нарочитыми и вся ее поза — неловкой, словно она почувствовала, что за ней кто-то наблюдает. Это ее опять настигла тишина, злобная и угрожающая. Огонь сердито трещал и плевался искрами. Но тишина его не боялась.

— Я дура, — твердила себе Энн. — Все жены фермеров остаются одни. Нельзя поддаваться. Нельзя киснуть. Через несколько часов они будут здесь.

Звук собственного голоса немного успокоил ее, и она продолжала:

— Я приготовлю им хороший ужин, испеку печенье с изюмом, которое он так любит, после карт мы будем пить кофе. Нас будет всего трое, так что я, пожалуй, буду смотреть, а Джон пусть играет. Лучше, когда четверо, но зато можно будет поговорить. Это то, что мне нужно, — с кем-нибудь поговорить. Джон никогда не разговаривает. Он сильнее меня, он этого не понимает. Но ему нравится Стивен — что бы там ни болтали соседи. Может, он как-нибудь опять его пригласит — и еще кого-нибудь из молодежи. Нам это обоим нужно — чтобы самим не стареть… А там, глядишь, и март подойдет. В марте тоже бывают морозы, но почему-то они не нагоняют такую тоску. Чувствуешь, что весна близко.

Она стала думать о весне. Мысли опережали слова и опять оставили ее наедине с собой, с притаившейся за стенами тишиной. Сначала мысли были радостные, полные надежды, потом негодующие, мятежные, тоскливые. Распахнутые настежь окна, солнце, оттаивающая земля, пробивающаяся повсюду жизнь. Трудовой день, начинающийся в половине пятого утра и кончающийся в десять вечера; Джон, жадно глотающий пищу и не произносящий ни слова; усталый бессмысленный взгляд, который он обращает на нее, когда она заговаривает о поездке в город или хотя бы к соседям.

Весна несла с собой тяжелый беспросветный труд. Джон никогда не нанимал работника. Он хотел поскорее выкупить закладную на ферму; после этого он построит новый дом, станет покупать ей красивые платья. Однако даже при самых высоких урожаях выкупить ферму им удастся лишь через много лет, и иногда ей приходило в голову, что, может быть, не стоит спешить с выкупом. Они только измотаются, понапрасну убьют свои лучшие годы. Ей хотелось жить, а не только иметь хорошо обставленный дом. Ей хотелось, чтобы Джон уделял ей больше внимания сейчас, а не покупал наряды, когда она состарится и они будут ей ни к чему. Но Джон, конечно, не мог этого понять. Он считал само собой разумеющимся, что у нее должны быть наряды, а он — ни на что иное все равно не пригодный — обязан работать как вол, по пятнадцать часов в сутки, чтобы ей их покупать. В его преданности было какое-то необъяснимое и непреодолимое самоуничижение, которое заставляло его приносить себя в жертву. И когда у него болел каждый мускул, когда он еле волочил ноги от усталости, ему казалось, что он хоть в какой-то мере вознаграждает ее за свое огромное неуклюжее тело и свой неповоротливый ум. Ему и в голову не приходило, что этими жертвами он лишь окончательно себя обезличивает. Из года в год их жизнь катилась по одной и той же узкой колее. Он выезжал в поле, она доила коров и окучивала картошку. Ценой каторжного труда Джон экономил на жалованьи работнику и каждую осень выплачивал несколько лишних долларов сверх процентов по закладной. Но единственным осязаемым результатом его усилий было то, что он лишал жену своего общества, а сам тупел, старел и покрывался морщинами быстрее, чем это случилось бы, если б он так не надрывался. Он был не способен объективно взглянуть на свою семейную жизнь. Главным для него были не плоды его самопожертвования, а сам факт, жест, готовность что-то сделать во имя жены.

Энн понимала это и потому молчала. При всей тщетности подобного жеста в нем было благородство, от которого невозможно было отмахнуться.

— Джон, — говорила она порой, — ты слишком много работаешь. Найми себе кого-нибудь в помощь — хотя бы на месяц.

Но он лишь отвечал с улыбкой:

— Ничего. Посмотри на мои руки. Они для того и созданы, чтобы работать.

А в его голосе звучала мужественная нотка, говорившая ей, что своей заботой она лишь укрепляет его решимость служить ей, доказывать трудом свою преданность и верность.

Думать об этом было бесполезно, и она это знала. Сама его преданность не давала ей возможности настоять на своем. И все же эти мысли не выходили у нее из головы, то подавляя ее своей безнадежностью, то вызывая раздражение и враждебность, заставлявшие ее делать быстрые резкие мазки кистью.

Зимой они могли отдохнуть. Она иногда спала до восьми часов, а Джон до семи. Они имели возможность поесть не торопясь, почитать, сыграть в карты, съездить в гости. Тут-то бы и повеселиться, побаловать себя — но вместо всего этого они с каким-то болезненным нетерпением ждали весны. Над ними как будто все время что-то тяготело — если не работа, то дух работы. Дух, который пронизывал всю их жизнь и омрачал праздность сознанием вины. Иногда они поздно вставали, иногда они играли в карты, но при этом им всегда было не по себе, их всегда преследовала мысль, что надо бы заняться чем-нибудь более полезным. Когда Джон вставал в пять часов утра, чтобы подбросить дров в печь, ему уже не хотелось больше ложиться и он раньше времени шел в конюшню. За обедом он поспешно глотал пищу и отодвигал стул — в силу привычки, движимый одним лишь инстинктом, хотя сплошь и рядом ему лишь нужно было подложить дров в печь или пойти в погреб нарезать для коров свеклы и турнепса.

Да и вообще, какой смысл пытаться разговаривать с человеком, который не умеет разговаривать? — спрашивала себя Энн. Зачем разговаривать, когда, кроме видов на урожай, скотины, погоды и соседей, говорить не о чем? И зачем ездить в гости к соседям, если там повторяется то же самое — виды на урожай, скотина, погода и другие соседи? Стоит ли ходить на танцы в школу для того, чтобы сидеть там вместе с пожилыми женщинами, среди которых после семи лет брака было ее место, или кружиться в вальсе с согбенными работой, усталыми фермерами под звуки писклявой скрипки? Однажды она протанцевала семь или восемь раз со Стивеном, и разговоры об этом шли по округе столько же месяцев. Проще сидеть дома. Джон не умеет танцевать и вообще веселиться. Ему всегда неудобно в выходном костюме и ботинках. Он не любит бриться в холодную погоду чаще раза-двух в неделю. Проще сидеть дома, стоять у окна, глядя на стылые поля, считать дни и ждать прихода весны.

Но сейчас, наедине с собой, в зимней тишине, Энн думала о весне без всяких иллюзий. О следующей весне — и следующей — и о всех веснах и летах, которые ее ждут. И с каждой весной они с Джоном будут становиться все старее, их кровь — все холодней, а ум — все суше, все бесплоднее, подобно самой их жизни.

— Перестань, — сказала она вслух. — Ты вышла за него замуж, он хороший человек. Нельзя распускаться. Скоро полдень, а там пора будет думать об ужине… Может быть, он придет пораньше и, как только покормит лошадей и коров, сядем играть в карты.

В доме опять повеяло холодом, и она положила кисть и пошла подложить в печь дров. Но на этот раз дом нагревался медленно. Она закрыла половиком щель под входной дверью и поправила на подоконнике шерстяную рубаху, скатанную валиком. Затем она несколько раз прошлась по комнате, поворочала кочергой дрова, погремела конфорками на плите, еще прошлась по комнате. Дрова потрескивали в печи, тикали часы. Тишина, казалось, стала еще плотнее, она как будто даже издавала тихие стоны. Энн поднялась на цыпочки и, втянув голову в плечи, прислушалась, не сразу сообразив, что это ветер тихонько подвывает и всхлипывает под стрехой.

Она бросилась к окну и стала торопливо дышать на стекло. Она увидела, что снег уже больше не сверкал на солнце. Быстрые белые струйки снега змеились по сугробам. Откуда они брались и куда исчезали, ей не было видно. Казалось, что весь снег во дворе стряхивал с себя сон, заслышав предупреждение ветра о надвигающемся буране. Небо окрасилось в мрачный беловато-серый цвет и, словно тоже готовясь к бурану, придвинулось поближе к земле. Вдруг на фоне темной конюшни вздыбилась грива снежной пыли, с секунду ее бешено кружило, а потом она опустилась, словно усмиренная властной рукой. Но за ней вскинулась еще одна — еще более норовистая и нетерпеливая. Третья, метнувшись, ударила в окно, в которое смотрела Энн. Затем наступило грозное затишье, и только злые снежные змейки струились по ветру. Но вот снова хлестнул порыв ветра, заскрипели деревянные желоба под стрехой.

Линия горизонта исчезла — небо и степь слились в одно. Ветер крепчал, его напор и подвывание предвещали яростный разгул. Опять взметнулась снежная грива — на этот раз такая плотная и высокая, что закрыла собой коровник и конюшню. За ней последовали другие, и когда наконец прекратилось их бешеное кружение, конюшня возникла лишь тусклым пятном. Это пошел снег — длинными стрелами, которые ветер гнал с севера почти параллельно земле.

— Он теперь уже скоро дойдет, — прошептала она, — а на обратном пути ветер будет ему в спину. Не станет же он там задерживаться. Ему известно, что значит двойное кольцо на луне.

Она опять взялась за кисть. На какое-то время ей стало легче — она с тревогой думала о Джоне, которому придется в буран брести по холмам. Но вскоре ее опять охватила досада.

— Я знала, что будет буран, — я же ему сказала! Но мои слова для него ничего не значат. Упрямый, дубина, делает как хочет, и все тут. А что будет со мной, ему наплевать. В такую вьюгу он ни за что не доберется до дому. Даже и пробовать не станет. Будет себе развлекать своего папашу, а я изволь кормить за него лошадей, лезть через сугробы, мерзнуть…

Она сама не верила во все это. Просто ей хотелось убедить себя, что с ней поступают несправедливо, оправдать свои мятежные мысли, доказать себе, что это Джон сделал ее несчастной. Она была еще молода, ей хотелось веселья, развлечений, а безупречность Джона служила ей укором, заставляла ее стыдиться собственной слабости и мелочности. Она сердито продолжала:

— Если бы он иногда ко мне прислушивался и не был таким упрямым, мы бы не жили до сих пор в таком доме. Прожить семь лет в двух комнатах и за семь лет не купить даже нового стула! И чего я трачу время? Как будто слой краски что-нибудь изменит!

Она вытерла кисть, подбросила в печь дров и опять подошла к окну.

Ей предстала белая пустота, и на секунду она подумала, что, видимо, стекло опять замерзло. Потом в снежном вихре замаячила какая-то тень; вглядевшись, она узнала крышу конюшни. Она едва поверила глазам. Зрелище разъяренной стихии изгнало с ее лица следы мелочных мыслей. Ее глаза округлились от страха, губы побелели.

— Если бы он сейчас же отправился обратно… — шептала она. — Так нет же… он знает, что мне ничто не угрожает… что скоро придет Стивен. Он не смеет идти через холмы!

Она подошла к печке и протянула к ней озябшие руки. Ей казалось, что все вокруг качается и вздрагивает, словно сам воздух вибрирует, отражая содрогания стен. Она стояла неподвижно, прислушиваясь. Ветер то колотился о стены короткими резкими ударами, то обрушивался на них в беззвучном напряженном усилии, а затем отступал с воплем негодования и угрозы, чтобы собраться с силами и снова броситься на приступ. При каждом его порыве желоба на крыше скрежетали. Она пошла было снова к окну, но спохватившись, что и без того ее мысли приняли слишком мрачное направление, заварила свежий кофе и заставила себя выпить несколько глотков.

— Он не осмелится пойти назад в такую бурю, — опять зашептала она про себя. — Да и старика одного не оставит. А я здесь в полной безопасности, мне совершенно нечего волноваться. Уже второй час. Надо браться за печенье, а там, глядишь, пора будет готовить Стивену ужин.

Однако вскоре она усомнилась, придет ли Стивен. В такой буран пройти даже милю — нешуточное дело. Тем более Стивену, который хоть и милый человек, но не настолько, чтобы лезть на рожон из-за соседских лошадей и коров. Кроме того, ему и о своих лошадях надо позаботиться. Он, скорей всего, решит, что, как только поднялся буран, Джон повернул домой. Другой бы так и сделал — в первую очередь подумал бы о жене.

Однако мысль, что ей придется провести ночь в одиночестве, не слишком ее напугала. Это был первый случай в ее жизни, когда ей приходилось полагаться лишь на свои собственные силы, и, осознав положение, она даже увидела в нем своего рода приключение, испытание, налагающее на нее ответственность. У нее сразу прибавилось решимости. До наступления темноты надо будет добраться до конюшни и покормить лошадей и коров. Она оденется потеплее, возьмет моток бечевки и привяжет ее к двери — тогда, как бы ни швырял ее буран, она по крайней мере сможет найти дорогу назад. Она слыхала, что иногда приходится так делать. Идея ей понравилась — так жизнь делалась гораздо интереснее. Пока она еще не почувствовала силу бурана, а только смотрела на него в окно.

Почти час ушел на то, чтобы выбрать подходящие носки и свитер, найти бечевку нужной длины. Она примерила вещи Джона, снимая одно и надевая другое, расхаживая по комнате и размахивая руками, чтобы проверить, удобно ли ей будет набрасывать сено и перебираться через сугробы; затем она все сняла и занялась приготовлением печенья с изюмом, которое любил Джон.

Сумерки наступили рано. На какое-то мгновение Энн в нерешительности остановилась на пороге. Неуклонно надвигающаяся темнота почему-то наполнила ее щемящим чувством одиночества и заброшенности. Казалось, вместе со светом уходил ее единственный союзник, покидая ее на волю враждебных, разъяренных пространств. Глядя на крутящийся снежный вихрь, она твердила себе:

— Надо идти. Они не выдержат ночь, если я их не накормлю. Уже почти совсем темно, а мне еще работы на добрый час.

Размотав немного бечевки, Энн покинула свое убежище и робко двинулась вперед. Ее тут же подхватил порыв ветра, протащил несколько ярдов и швырнул в пересекавший ей путь сугроб, не различимый в клубящейся белой пыли. Оглушенная неожиданным натиском, она почти минуту лежала неподвижно. Снег падал ей в рот и нос, набился за шиворот и в рукава. Когда она наконец попыталась выпрямиться, то снова задохнулась от удара снежной пыли в лицо. Ветер бешено кидался на нее со всех сторон.

Казалось, буря возликовала, обнаружив ее, и всеми силами стремилась ее уничтожить. В панике Энн беспомощно замахала руками, потом попятилась назад и упала спиной в сугроб.

Но на этот раз она быстро поднялась на ноги — исступленная ярость бури пробудила в ней ответный гнев. Ей захотелось встать к ветру лицом и отвечать ударом на удар. Однако через секунду ее неистовый порыв столь же внезапно сменился слабостью и изнеможением. Она вдруг с пугающей ясностью осознала, какую мелкую добычу представляет собой для озверевшей стихии, и это сознание вышибло у нее из головы все мысли о лошадях. Но оно же дало ей новые силы, отчаянное, всепревозмогающее упорство. Какое-то мгновение она бессильно покачивалась под напором ветра, потом, медленно наклонившись вперед, стала пробираться к дому.

Захлопнув за собой дверь, она изо всех сил прижалась к ней спиной и некоторое время стояла неподвижно, прислушиваясь. Уже почти совсем стемнело. Раскалившаяся плита светилась тускло-красным светом. Безразличные к бурану часы тикали с беспечностью самопоглощенного и самодовольного болтуна.

— Зачем он пошел? — тихо прошептала она. — Он же видел двойное кольцо. Он знал. Зачем он оставил меня одну?

Буран так потряс Энн своей яростью, буйством и мощью, что дом больше не казался ей надежным убежищем. Энн не могла поверить, что она в тепле и безопасности, что ее защищают прочные стены. Ей все еще казалось, что буран рвется за ней следом и что только ее напряженно прижатое к двери тело не пускает его внутрь. Она не смела шевельнуться, не смела ослабить напряжение затекших мускулов.

— Зачем он ушел? — твердила она, опять вспомнив о лошадях и терзаясь сознанием своего бессилия. — Они замерзнут в стойлах, а я не могу до них добраться. Он скажет, что надо было добраться. Он не поверит, что я пыталась, но не смогла.

И тут пришел Стивен. Встрепенувшись, она тут же обрела спокойствие и самообладание, открыла ему дверь и зажгла лампу. Он молча поглядел на нее, потом скинул шапку, быстро к ней подошел и схватил ее за руки.

— Что случилось? На тебе лица нет! Выше голову! — Когда это ничего не стоило, он всегда вел себя с мужской твердостью. — Чего тебе вздумалось выходить в такую вьюгу? Я сам думал, что не доберусь до вас.

— Я боялась, что ты не придешь… Джон ушел рано утром… лошади не кормлены.

Но тут ее перенапряженные нервы сдали. Услышав уверенный голос Стивена, ощутив его прикосновение, она впала в истерику. Почти не сознавая, что делает, Энн вцепилась ему в рукав и, уткнувшись в него лицом, разрыдалась. Секунду Стивен стоял, напряженно выпрямившись, затем другой рукой обнял ее за плечи. Ей стало тепло и уютно, и она успокоенно к нему приникла. Ее плечи еще дрожали от пережитого страха, но вскоре она совсем обмякла и затихла.

— Ты вся дрожишь, — сказал он и тихонько увлек ее ближе к печке. — Бояться больше нечего. Я сейчас все сделаю.

Он говорил тихим ласковым голосом, но в то же время в нем было что-то дерзкое, даже насмешливое, что-то, заставившее ее торопливо отстраниться и заняться печкой. Когда она снова на него взглянула, у него на губах играла легкая усмешка. В этой усмешке тоже было что-то дерзкое, но в то же время располагающее. Стивен всегда так улыбался, и на него трудно было за это сердиться. Усмешка эта придавала его худому, еще юношескому лицу какую-то самонадеянность. И черты, и улыбка были у него совсем иные, чем у Джона, да и у прочих местных мужчин: в них сквозила насмешливость и своеволие, но с оттенком наивности — словно он не то чтобы сознавал свое превосходство, а просто привык пользоваться привилегиями и ожидал их.

Стивен был высокого роста, широкоплеч, держался прямо. Его темные волосы были аккуратно подстрижены, мягкие, полные губы изгибались красивой линией. А Джон, сравнила она в уме, кряжист, сутул и широколиц. Когда он с ней разговаривает, в его позе всегда какое-то смирение и нерешительность. Стивен же глядел на нее с оценивающей усмешкой уверенного в себе мужчины, который не питает насчет женщин иллюзий и не видит в них загадки.

— Я очень рада, что ты пришел, Стивен, — отозвалась Энн и закончила фразу неожиданным бессмысленным смешком. — Пробился через такой буран — мне, верно, следует чувствовать себя польщенной.

Ибо его самонадеянность, то, как он истолковал ее минутную слабость, вовсе не рассердили ее, а наоборот, заставили ее сердце забиться чаще, вызвали к жизни все дремавшие в ней и забытые за ненужностью инстинкты и уловки женственности. Все ее существо отозвалось на брошенный ей вызов. Она почувствовала близость чего-то бесконечно важного, заманчивого и значительного, что раньше всегда от нее ускользало, даже в те далекие дни, когда они с Джоном только что поженились. Она всегда знала, что ей чего-то не хватает, хотя и не понимала чего. Происходящее сейчас носило оттенок нереальности — и этим ее вполне устраивало: нечто невероятное, сознаваемое как таковое и тем не менее молчаливо принимаемое. Энн ни на секунду не забывала, что она жена Джона, но не забывала она и о том, что стоящий перед ней Стивен совсем не похож на Джона. Это сознание не вызывало каких-либо мыслей или желаний, не заставляло ее вдуматься, но и не покидало ее.

Подавляя в себе внезапно возникший клубок жгучего волнения, она настороженно проговорила, избегая его взгляда:

— Скоро совсем стемнеет. Если ты хочешь успеть все сделать, тебе, пожалуй, надо спешить. А впрочем, я могу и сама…

Когда он через час вернулся из конюшни, на ней было другое платье, волосы тщательно причесаны и на щеках горел румянец. Наливая ему из чайника в таз теплой воды, она сказала ровным голосом:

— Ужин готов. Джон сказал, чтобы мы его не ждали.

Стивен бросил на нее изумленный взгляд.

— Неужели ты надеешься, что Джон в такой буран доберется до дому?

— Разумеется. — Она почувствовала, как у нее загорелось лицо. — Мы будем играть в карты. Он сам так сказал.

Он стал мыть руки, но, когда они сели за стол, вернулся к той же теме.

— Значит, Джон скоро придет? Как ты думаешь, когда?

— Он сказал, что вернется часов в семь, может, чуть позднее.

Раньше ей всегда было легко и просто разговаривать со Стивеном, но сейчас ее не покидало ощущение натянутости. — Ему, наверно, найдется там работа, у отца. Он так сказал. А что?

— Мне что-то не верится — на дворе такая вьюга.

— Он всегда возвращается. Никакая вьюга его не остановит. При свете дня легче покормить скотину, да потом я знала, что он вернется усталый, — вот я и пошла было в конюшню.

Она подняла на него глаза и увидела, что он улыбается, с той же дерзостью, с той же полунасмешкой, глядя на нее тем же оценивающим взглядом. От этой улыбки она как-то внутренне сжалась и спросила себя, зачем она притворяется, что верит в возвращение Джона, откуда у нее этот инстинкт самозащиты. На этот раз она не почувствовала горделивой уверенности в своих силах, не ощутила приятного волнения. Усмешка напомнила ей, что она надела другое платье и сменила прическу. Наступило оглушительное молчание, сквозь которое доносилось посвистывание ветра и скрип желобов. В этом новом Стивене с его спокойной уверенной улыбкой было что-то странное, даже пугающее. Но самым странным было чувство, что она давно его знает таким, что, хотя этого Стивена она ни разу не видела и не встречала, тем не менее она всегда его знала, всегда ждала. Она ощущала не столько Стивена, сколько его неизбежность. Ощущала столь же инстинктивно, как снег, безмолвие, буран. Она смотрела мимо него на подоконник, на печь, но его усмешка, казалось, обрела независимое от них существование, растворившись в окружающей тишине и витая вместе с ней. Энн звякнула чашкой, прислушалась к реву бурана — но это не спугнуло усмешки. Стивен заговорил, но смысл его слов не доходил до сознания Энн. Она опять сравнивала его с Джоном: какое у него красивое лицо, молодое, чисто выбритое. Она не хотела этого делать, сознавала, что этим позволяет ему незаметно, но неуклонно обретать над ней власть, всем своим существом чувствовала опасность, таившуюся в этой незнакомой, более полнокровной жизни, к которой ее так сильно тянуло.

Под новым напором бури дом задрожал всеми стенами, и пламя стоявшей на столе лампы заколыхалось. Энн встала и подошла к печке, чтобы подложить дров. Стивен пошел за ней. Долгое время они стояли возле печки, почти соприкасаясь руками. Один раз, когда под ударом ветра скрипнула дверь, она резко повернулась, вообразив, что это пришел Джон. Но Стивен спокойно заметил, перехватив ее взгляд:

— Нет, сегодня он уж не придет — можешь не сомневаться. Идти в такой буран через холмы — это просто лезть на рожон.

У нее задрожали губы. Она хотела ответить ему, поколебать уверенность, звучавшую в его голосе, но не смогла, и ее губы сжались в тонкую бескровную линию. Ей стало страшно. Страшно его лица, так непохожего на лицо Джона, его усмешки, своей собственной неспособности поставить его на место. Страшно бушующей стихии, запершей ее с ним наедине. Они попробовали играть в карты, но она вздрагивала при каждом скрипе и стуке.

— В такую непогоду никто не пройдет, — повторял он. — Даже Джон. Успокойся, перестань нервничать и удели лучше немного внимания мне.

Но его тон противоречил его словам, в нем был намек, что она вовсе не нервничает, а только опасается, как бы в дверях и в самом деле не появился Джон.

Эта мысль присутствовала во всем, что он делал. Он подбросил дров в печь, стасовал и сдал карты, выиграл — а она все время чувствовала эту подспудную мысль… Она пыталась отвечать ему, сосредоточиться на игре, но вместо этого, глядя в карты, беспомощно спрашивала себя: неужели он прав? Значит, он поэтому усмехается? Поэтому чего-то ждет, уверенный, что все будет так, как он хочет?

Тикали часы, потрескивали дрова в печи. А он все ждал. Она украдкой глянула ему в лицо, когда он задумался над ходом. Даже в пору ухаживания Джон не заботился о своей внешности. Вот и сегодня утром она просила его побриться. Потому что должен был прийти Стивен, потому что она боялась увидеть их рядом, потому что в глубине души она уже и тогда знала. Уже тогда в ней скрывалось скрытое и запретное знание, о котором громко заявлял Стивен своей усмешкой.

— Ты, я гляжу, озябла, — сказал он наконец, бросая карты и вставая из-за стола. — Все равно игра не получается. Пойдем посидим у печки.

— Давай сначала повесим одеяла на дверь. Мы всегда в бурю так делаем. — Ей казалось, что, занявшись этим простым будничным делом, она сможет немного опомниться. — Джон вбил гвозди, вот на них и повесим. Все-таки они задерживают сквозняк.

Стивен встал на стул и повесил одеяла, которые она принесла из спальни и подала ему. Несколько секунд они смотрели, как колышутся одеяла под напором ветра, пробивавшегося снаружи сквозь щели.

— Я и забыла, что покрасила дверь спальни, — сказала Энн. — Смотри, верх одеяла испачкался.

Он как-то странно посмотрел на нее и пошел к печке. Она пошла следом, пытаясь представить, что делается в бурю на холмах, и гадая, придет ли Джон.

— Идти в такой буран — верная смерть, — вдруг сказал Стивен, отвечая на ее мысли. Он открыл дверцу печки и пододвинул к ней два стула. — Он знает, что с тобой ничего не случится. Да и вообще вряд ли он в такую ночь оставит отца одного.

— Ветер будет ему в спину, — упорствовала она. — Какие были вьюги в зиму перед тем, как нам пожениться, а он ни разу не пропустил свидания…

— Такие, как сейчас? Да он и ста ярдов не пройдет — собьется с пути. Ты только прислушайся, что делается.

Его голос смягчился, подобрел. На секунду Энн подняла на него глаза, но, увидев все ту же уверенную оценивающую усмешку, поспешно их отвела и долго сидела молча, напрягшись каждым нервом. Казалось, что все зависит от того, сумеет ли она не встретиться с ним взглядом. Такое же ощущение было у нее несколько часов назад, когда она изо всех сил упиралась спиной в дверь, в которую ломился буран. А Стивен смотрел на нее и улыбался. Она не смела пошевелиться, ослабить стиснутые руки, поднять глаза. Потрескивали дрова, тикали часы. Буран бросался на стены, словно задавшись целью их опрокинуть. Все ее мышцы судорожно напряглись в отчаянной попытке устоять, и ей стало казаться, что комната вокруг нее плывет и кружится. Наконец она помимо воли подняла на него глаза.

Она хотела тут же опустить их снова — просто перевести дыхание и ослабить ставшее невыносимым напряжение, но в его улыбке вместо дерзкого вызова, который она страшилась увидеть, на этот раз было что-то похожее на тепло и сочувствие, и еще было понимание, которое утешило и ободрило ее: она даже удивилась, отчего еще несколько секунд назад ей было страшно. У нее возникло такое чувство, будто буран утих и она вдруг обрела покой и защиту.

А может быть, вдруг мелькнула у нее мысль, это не улыбка изменилась, а она сама? Может быть, за эту долгую, пронизанную шумом ветра паузу ее подлинное свободное «я» вырвалось из оков навязанных ей правил и условностей? И в его оценивающем взгляде она вдруг увидела всего лишь понимание той неудовлетворенной женщины, которая все это время, ропща, скрывалась в ней, но существование которой она отказывалась признавать, скованная путами пережившей себя, привычной верности.

Ибо Стивен всегда очень много для нее значил. Теперь она это поняла. Уже семь лет — почти столько же, сколько она знает Джона, с того самого вечера, как они с ним танцевали.

В лампе кончался керосин. В ее тускнеющем свете они смотрели друг на друга, отрезанные от мира стеной молчания и бури. Ее лицо было бледно, на нем отражалось еще продолжающаяся в ней борьба, его — молодо, красиво, чисто выбрито. Ее глаза горели фанатическим блеском, исполненные отчаянного желания верить, прикованные к нему как бы для того, чтобы забыть обо всем остальном, чтобы найти себе оправдание; его глаза были спокойны, уверенны, полуприкрыты в ожидании того, что неизбежно должно было случиться. Огонь все тускнел, вокруг них собирались притихшие, заговорщицкие тени. Он по-прежнему усмехался. Она опять стиснула руки, так что побелели суставы.

— Но он всегда приходил, — твердила Энн. — В самые страшные, самые морозные ночи, даже в такие, как сегодня. Ему никакой буран…

— Такого ни разу не было.

Его улыбка была тихой, даже какой-то обезоруживающе непосредственной, словно он хотел ее успокоить.

— Ты же выходила, видела, что там творится. Через холмы ходу пять миль… Я бы хорошенько подумал, прежде чем решиться пройти хотя бы одну в такую-то ночь.

Марк Джирондин так давно служил в регистрационном секторе технического отдела муниципалитета, что мог в любой момент мысленно нарисовать план города со всеми его площадями, перекрестками, тупиками и извилистыми переулками, не пропустив ни одного.

Никто во всем Монреале не обладал такими познаниями. Марк мог бы заткнуть за пояс добрый десяток полисменов и водителей такси. Ходил он по городу редко, поэтому едва ли по-настоящему знал те улицы, названия которых мог декламировать без запинки, как заклинания. Он просто знал, что они существуют, помнил, где находятся и как расположены, а этого было достаточно, чтобы слыть знатоком своего дела.

Никто не сомневался в том, что он лучше других разбирается в картотеке, где подробнейшим образом описаны все улицы города.

Именно к нему приходилось обращаться со всякими срочными вопросами всем этим аристократам — инженерам, инспекторам водохозяйства и прочим специалистам. Они, может быть, и презирали его, мелкого служащего, но обойтись без него не могли.

Хотя его работе, безусловно, не хватало увлекательности, Марк все же предпочитал проводить время в конторе, а не в квартире на Авн-стрит (идущей с севера на юг от Шербрук-ист до Сент-Катарин), где шумели и ссорились соседи и непрерывно ругалась хозяйка. Однажды он попытался объяснить смысл своего существования соседу Луису, но успеха не добился. Луис, когда до него дошло, в чем дело, стал над ним подтрунивать.

— Значит, улица Крэг упирается в Блюри, а Блюри переходит в Парк, ну и что? Есть из-за чего шум поднимать!

— Сейчас я вам объясню, — отвечал Марк. — Скажите мне сперва, где вы живете.

— Ты что, очумел? На Авн-стрит, где же еще?

— Откуда это вам известно?

— Откуда мне известно? Так ведь вот он я, здесь. За квартиру я плачу или нет? Почту сюда получаю?

Марк отрицательно покачал головой, глядя на собеседника со снисхождением.

— Это еще ничего не доказывает, — проговорил он. — Вы живете здесь, на Авн-стрит, потому, что именно так записано в моей картотеке, хранящейся в городском управлении. И почта доставляет вам письма на этот адрес потому, что так указано в карточке. Если бы на карточке не было этой записи, ни вы, ни Авн-стрит не существовали бы. Это, друг мой, высшее достижение делопроизводства.

Луис вышел из комнаты возмущенный.

— Попробуй-ка скажи это хозяйке, — недовольно проворчал он.

Марк продолжал делать свою неприметную работу. Промелькнуло его сорокалетие, вереницей тянулись однообразные дни. Одну улицу переименовали, другую построили, третью расширили — все это самым тщательным образом заносилось на карточки.

А потом произошло событие, которое совершенно выбило его из колеи и расшатало до основания привычный мир конторских шкафов.

Как-то в августе, выдвигая один из ящиков, Марк почувствовал, что ящик не поддается. Просунув руку поглубже, он обнаружил, что у задней стенки ящика застряла карточка и мешает открыть его. Он с трудом вытащил старую рваную карточку, на которой можно было разобрать надпись: «Улица Зеленой Бутылки», сделанную по-английски и по-французски.

Марк уставился на нее с удивлением. Ему никогда не приходилось встречать названия, даже похожего на это. Наверное, улица теперь называется по-другому — как-нибудь более современно. Он еще раз внимательно перечитал надпись и, не теряя надежды, пересмотрел главную картотеку. Там ничего не оказалось. Тщательно и не спеша он вновь обследовал ящики один за другим. Ничего. Решительно ничего.

Он еще раз пристально всмотрелся в карточку. Нет, он не ошибается. Последняя проверка этой улицы проводилась по картотеке пятнадцать лет, пять месяцев и четырнадцать дней тому назад.

Когда до Марка дошел весь ужас случившегося, он выронил карточку и тут же поднял ее, испуганно оглядевшись по сторонам.

Итак, улицу потеряли, о ней забыли. Больше пятнадцати лет существовала она в самом центре города Монреаля, в полумиле от муниципалитета, и никто даже не подозревал об этом. Она бесследно пропала, как в воду канула.

Где-то в глубине души Марк иногда допускал возможность подобного. Ведь в городе было так много укромных мест, столько извилистых переулков и переплетающихся, подобно египетскому лабиринту, улиц. Существование всеведущей картотеки исключало такую ошибку, однако она произошла. Взрыв прогремел, и сейчас вся контора взлетит на воздух.

В оцепенении Марк стал смутно припоминать, что вскоре после его поступления на службу их отдел переезжал с этажа на этаж. Устаревшую картотеку уничтожили и завели новую. Вот тогда, видимо, и застряла между ящиками карточка улицы Зеленой Бутылки.

Марк сунул карточку в карман и отправился домой, надеясь все спокойно обдумать. Спал он тревожно, во сне ему привиделись какие-то чудовища, среди них — его начальник, который как будто бы сошел с ума и пытался засунуть его в раскаленный докрасна ящик картотеки.

Утром он принял твердое решение. Сказавшись больным, он после обеда ушел с работы и, задыхаясь от волнения, отправился на поиски улицы.

Прекрасно зная, где она, он все-таки дважды прошел мимо и вынужден был вернуться. Вконец растерявшись, он закрыл глаза, мысленно справился с точной картой города, мгновенно всплывшей у него в мозгу, и зашагал в нужном направлении. Проход к ней был таким узким, что если бы он раскинул руки, то коснулся бы стен домов. В нескольких шагах от тротуара стояло высокое и еще крепкое, хотя и видавшее виды, деревянное здание. Дверь с простой щеколдой. Марк открыл ее и переступил через порог — перед ним была улица Зеленой Бутылки.

Она существовала в действительности, эта улица, и вид у нее был удивительно безмятежный. С каждой стороны булыжной мостовой стояло по три домика, перед ними были разбиты садики, окруженные низкой железной оградой, которую можно встретить лишь в самых старинных районах города. Домики были на редкость опрятные и ухоженные, а мостовую, по-видимому, недавно подмели и полили. Кирпичные стены старых складских помещений без окон окружали все шесть домиков и смыкались в дальнем конце улицы.

Марк сразу понял, откуда взялось странное название — улица и впрямь имела форму бутылки.

Залитые солнечным светом садики и камни мостовой, безоблачное синее небо вызвали у него в душе ощущение покоя и умиротворенности. Улица была прелестна и напоминала старинную гравюру.

Женщина лет шестидесяти поливала розы под окнами первого домика справа. Увидев Марка, она замерла, не замечая, что из лейки продолжает течь вода. Он снял шляпу и представился:

— Я из технического отдела муниципалитета, мадам.

Женщина опомнилась и поставила лейку на землю.

— Все-таки нашли нас, — проговорила она.

Появившаяся было у Марка надежда, что с ним произошло забавное недоразумение, рассеялась, как только он услышал эти слова.

— Как же это случилось? — спросил он равнодушным тоном.

Странную историю рассказала ему женщина: в течение нескольких лет обитатели улицы Зеленой Бутылки жили в полном согласии друг с другом и с хозяином домиков. Хозяин так привязался к ним, что в знак своего расположения завещал им, умирая, все имущество и небольшую сумму денег.

— Мы платили налоги, заполняли уйму бланков и регулярно отвечали на вопросы разных чиновников по поводу нашего имущества, — продолжала она. — Потом все это прекратилось и мы перестали платить налоги. Никто нас больше не беспокоил. Мы поняли, хоть и не сразу, что о нас просто забыли.

Марк понимающе кивнул. Ясно — раз улица Зеленой Бутылки исчезла из поля зрения муниципалитета, туда не придет ни инспектор, ни агент по проведению переписи, ни сборщик налогов. Все они беззаботно пройдут мимо, направляясь в то место, куда их посылает непогрешимая картотека.

— Потом, — продолжала она, — Майкл Фланаген, который живет в доме номер четыре, умнейший человек, вам непременно нужно с ним познакомиться, собрал нас всех и сказал, что, раз уж случилось чудо, им нельзя не воспользоваться. Он-то и велел повесить дверь при входе к нам на улицу, чтобы прохожие и разные чиновники не завернули сюда. Сначала мы запирали дверь, а потом перестали, потому что к нам давным-давно уже никто не заходит.

— Нам, конечно, пришлось позаботиться о мелочах, например отказаться от доставки покупок на дом и самим ходить на почту. Теперь мы выбираемся в город, разве только чтобы купить продукты и одежду.

— Неужели за все это время у вас ничего не случилось? — спросил Марк.

— Ну как же, двое наших умерли, и их комнаты пустовали некоторое время. А потом Жан Десслен из дома шесть как-то привел из города, он там иногда бывает, мистера Плонского, иммигранта. Мистер Плонский был так измучен долгой и трудной дорогой. Он с радостью поселился у нас. К мисс Хантер из дома номер три приехала очень приятная дама, кажется, дальняя родственница. Она и мистер Плонский отлично поняли, что к чему.

— Ну, а вы, мадам? — спросил Марк.

— Меня зовут Сара Трасдейл. Я живу здесь уже больше двадцати лет и надеюсь здесь же закончить свои дни.

Она ласково улыбнулась ему, видимо забыв, что у него в кармане спрятана бомба, которая может взорвать весь их маленький мир.

Значит, до того, как они нашли это убежище, улицу Зеленой Бутылки, у них были свои неприятности, утраты и неудачи. Марк, осознавший всю ничтожность собственного существования, ощутил чувство волнения и восторга. Он нерешительно коснулся пальцами карточки в кармане.

— Мистер Плонский и мистер Фланаген, — вернулась к своему рассказу мисс Трасдейл, — очень понравились друг другу. Они оба много путешествовали и любят поговорить о том, что им довелось повидать. Мисс Хантер играет на рояле и часто устраивает для нас концерты. Ну, еще мистер Хазард и мистер Десслен увлекаются шахматами и варят пиво в погребе. А я занята цветами и книгами. Все это доставляет нам большое удовольствие.

Мисс Трасдейл и Марк долго сидели в молчании на ступеньках дома. Солнце зашло за стену склада, спустились сумерки.

— Вы напоминаете мне моего племянника, — нарушила молчание мисс Трасдейл. — Какой это был милый юноша. Он умер во время эпидемии гриппа после войны, я долго не могла прийти в себя после его смерти. Теперь из всей нашей семьи осталась одна я.

Марк не мог припомнить, чтобы когда-нибудь с ним говорили так доброжелательно, и, хотя слова мисс Трасдейл, казалось, не имели к нему прямого отношения, у него на душе стало тепло. Он смутно ощущал, что стоит на грани великих внутренних перемен. Марк вынул карточку из кармана.

— Я нашел это вчера в картотеке, — сказал он. — Кроме меня, никто ничего не знает. Если эта история выйдет наружу, мы с вами неприятностей не оберемся, скандал будет ужасный. Репортеры, сборщики налогов…

Он вспомнил квартирную хозяйку, шумных соседей и свою безнадежно запущенную комнату.

— А как вы думаете, — робко произнес он, — что, если… Вообще-то я хорошо уживаюсь с людьми…

— Ну, разумеется, — стремительно подхватила мисс Трасдейл, доверительно наклонившись, — вы могли бы занять верхний этаж. Мне ведь их девать некуда, эти свободные комнаты. Я уверена, что вам понравится. Пойдемте, я вам все покажу.

Марк Джирондин, делопроизводитель, принял решение.

Как бы отрекаясь от прошлого, он разорвал карточку и бросил обрывки в лейку. Со своей стороны он сделал все, чтобы улица Зеленой Бутылки затерялась навсегда.

В ту пору, когда на небе происходила великая битва между Люцифером и Святым Михаилом, архангел Заг находился на земле. Узнав о битве, он рассудил, что весьма кстати предпринял свое путешествие, и решил не очень торопиться с возвращением на небо. Вот так он и очутился среди нас. Еще совсем недавно жил он в бедной хижине на обочине дороги Шамбли, что проходила возле болота, служившего тогда границей, а заодно и свалкой для приходов Святого Губерта и Святого Антония Длинноглазого. Людям непосвященным Заг представлялся одним из тех симпатичных, хотя и стоящих вне закона, старых анархистов или отставных бродяг, которым обязаны наши предместья своей специфической прелестью. А служители церкви и вовсе не подозревали о его существовании: Заг избегал их и опасался не меньше, чем дьявола. Один только брат Бенуа, францисканец из Кото-Руж, частенько навещал Зага, и тот всегда был рад его видеть. Брат Бенуа приносил Загу изображения святых, образки, четки, ладанки, и Заг из уважения к брату Бенуа, а также из страха перед полицией, которая всегда готова наделать бедному человеку неприятностей, украшал этими безделушками свою каморку.

В остальном же он проявлял куда меньше сговорчивости. «Почему ты все стараешься обратить меня? — говорил он брату Бенуа. — Я же не стараюсь сделать из тебя ангела». Он не желал слышать ни о добре, ни о зле, ни о рае, ни об аде: подобные разделения были для него совершенно невыносимы. Поэтому брат Бенуа прекратил в конце концов свои увещевания, но как истый францисканец, добрый и любвеобильный, навещать Зага все-таки не перестал.

Однажды ранним утром Заг, а был он, вы помните, не простой земной житель, вышел из дому и направился в Лонгёй по дороге Шамбли. На первом же перекрестке он свернул влево и очутился на дороге Кото-Руж, ведущей к Сен-Жозефу. По правде говоря, он и сам не знал, куда идет. Был он словно пьяный, и его шатало из стороны в сторону; иногда ноги его отрывались от земли и таким манером проделывал он немалый отрезок пути. В остальном же он ничем не отличался от обыкновенного бродяги. Между тем время шло, предместье просыпалось, три-четыре невидимых петуха уже распевали, нарушая запрет муниципальных властей, а на перекрестках собирались люди, еще разбитые усталостью после вчерашнего трудового дня, собирались, поджидая, когда на их горе появится желтый автобус. Вот он появился, грохоча, словно старое жестяное корыто, и стал надвигаться прямехонько на Зага. Тогда Заг одним прыжком перескочил через него. Водитель до того оторопел, что проехал мимо остановки, позабыв об ожидавших там людях. Их проклятия и вопли отрезвили архангела, и он, устыдившись, вернулся в свою хижину, как скромный бедняк. Но на следующее утро он снова почувствовал сильное возбуждение, и безумие охватило его, как птицу накануне перелета. На этот раз он отправился полями вдоль болота и вскоре очутился неподалеку от францисканского монастыря. Погода была теплая и ясная. Заг растянулся на траве. Он видел вдали над городом розовато-серые дымки, видел арки моста и вершину Мон-Руаяля. Только один куст мешал ему, заслоняя пейзаж. Заг сказал кусту: «Сбрось листья», — и куст повиновался с такой поспешностью, что курица, сидящая в его листве, тоже потеряла все свои перья. Совершенно оторопев, курица воззрилась на Зага, а тот с неменьшим изумлением разглядывал ощипанную птицу. Наконец оба они пришли в себя, и курица начала возмущаться, а Заг — хохотать, и, чем больше он хохотал, тем сильнее обижалась курица. Нахохотавшись досыта, Заг сказал ей: «Не огорчайся, старушка. Мы это уладим. Только ведь я, пожалуй, не смогу разместить на тебе перья в прежнем порядке, еще ошибусь да приделаю какое-нибудь перо вместо гузки на крыло или вместо шеи на гузку». Но курица потребовала, чтобы оперение ее было точно таким, как прежде.

— Ну, тогда раздобудь мне сухих стружек, — сказал Заг.

Курица принесла ему стружек.

— Теперь железный прут.

Курица принесла и это.

— А напоследок отправляйся в монастырскую кухню и принеси оттуда спички.

Курица сходила в монастырскую кухню, отыскала там спички и принесла их. Тогда Заг схватил ее, насадил на вертел и, разведя огонь, принялся ее поджаривать. Между тем брат Бенуа, который в монастырской кухне задумчиво сидел над миской с горохом и селедкой, ибо была пятница, прельстился видом ощипанной птицы и пошел за ней следом.

— А, брат Бенуа, — воскликнул Заг, — до чего же кстати ты явился! Помоги-ка мне разрешить одну теологическую проблему.

Брат Бенуа растянулся на траве.

— Что бы ты посоветовал архангелу, — спросил Заг, — если он живет в изгнании на земле и вдруг начинает терять в весе и подскакивать в воздух, словно какой-нибудь помешанный?

— Очень просто — пусть возвращается на небо, — ответил брат Бенуа.

— Оно, пожалуй, верно, — сказал Заг, — но, понимаешь, какое дело: этого архангела там не было во время потасовки между Люцифером и Святым Михаилом. Как же узнать, чью бы он принял сторону?

— А когда этот архангел был на земле, не искал ли он дружбы с людьми гордыми, богатыми, с городскими советниками и прочими важными персонами? — спросил брат Бенуа.

— Нет, — ответил Заг.

И, увлекшись разговором, он протянул брату Бенуа куриную ножку. Голодный францисканец отведал мяса и нашел его очень вкусным. Прийдя в состояние полного блаженства, он заявил:

— Пусть летит на небо!

— Что же, друг мой, прощай, — сказал архангел Заг.

И нищенские лохмотья, жалкие обноски бродяги, легли на землю среди опавшей листвы и перьев покойной курицы. Брат Бенуа побежал в монастырь и поведал настоятелю о свершившемся чуде.

— А это что? — спросил настоятель.

— Куриная косточка.

— А какой у нас сегодня день, брат мой?

— Пятница, — не без запинки ответил бедняга монах.

Так вот и закончилось великое чудо самой обыкновенной исповедью. Видно, ни ангелу, ни даже архангелу не прожить на земле без того, чтобы не втянул его в свои козни дьявол.

В пищеводе у него застряла кость. Не то чтобы он всерьез заболел, а просто кость мешала и колола при каждом вздохе. Нужно было поменьше двигаться и ждать, пока кость не повернется поудобней. Прошло три не то четыре недели, а проклятая кость так и не шелохнулась. Старику становилось все хуже. Позвали костоправа. Тот ощупал больного, но трогать кость отказался, потому что боялся задеть сердечный нерв. Видно, старику пришел конец. Послали за кюре.

— Послушай-ка, старик, — сказала старуха мужу, — ты, может, не так уж болен, а просто очень старый, вот и помираешь.

— Выходит, я помираю?

— Да, помираешь, бедная я, несчастная!

— А я счастливый? — спросил старик.

— Тебе-то что? — ответила старуха. — Тебе и делать нечего, кюре сам все уладит. Только ты уж будь повежливей: сложи руки, погляди вверх и подумай о добром боженьке, а если не сможешь, то хоть притворись. И не вздумай опять что-нибудь выкинуть, слышишь!

Старик едва переводил дух. Он обещал быть серьезным. Правда, он чуть не нарушил обещание, когда пришли его ребята и состроили такие рожи, точно они святые апостолы. Руки у старика были уже сложены. Он попробовал незаметно ими пошевелить, но старуха с него глаз не спускала, она связала ему запястья длинными четками. Тем временем появился кюре. Больному долго не протянуть — рассудил он и поторопился причастить старика, а что делать дальше — не знал: для отходной время еще не подошло.

— Как вы себя чувствуете? — спросил он старика.

— Плохо, спасибо, — ответил тот.

Плохо-то плохо, но не настолько, чтобы пойти ко дну; то погружаясь, то снова выплывая, на поверхности он все-таки еще держался.

Кюре, которого тошнило от любого пустяка, убрался с женщинами на кухню. Ребята остались с отцом и, не теряя ни секунды, сняли с него наручники. Старик помахал им рукой:

— Привет, ребятки!

— Привет, папа! — ответили они.

Волны швыряли старика то туда, то сюда, это длилось час, а может, и дольше. Но вот наконец надвинулся последний вал. Старик спокойно лежал в своей постели, кость больше не беспокоила его, он излечился, он умирал. Женщины собрались вокруг него. Они прижимали к лицу носовые платки и вскрикивали, словно чайки. Кюре читал отходную. Ну, теперь дело пошло, да так, что и до конца недалеко.

— Горшок! — закричал умирающий.

Кюре умолк. Принесли горшок, но старик его оттолкнул.

— …поздно… иду ко дну.

И умер.

Когда он лежал в гробу, прилично одетый и свежевыбритый, то выглядел совсем неплохо. Старуха просто не могла оторвать от него глаз. Заливаясь слезами, она ему говорила:

— Ох, старик, старик, если бы ты всегда был таким серьезным, таким спокойным и чистеньким, как бы я тебя любила, как бы мы были счастливы!

Бедная женщина, причитать она могла сколько угодно, старик ее не слышал: он сидел со своими ребятами на кухне и веселился как мог, хотя это не совсем прилично, когда в доме покойник.

Двое беглых арестантов, Сэм и Орский, забравшись в сад, сидели среди плодовых деревьев в высокой, по грудь, траве, жевали зеленые яблоки и обдумывали, куда им податься. Пока что от тюремной стены их отделяли всего две мили да каких-нибудь полчаса времени. Сэм, старшой в арестантской команде, промычал сквозь зеленую жвачку:

— А сдается мне, дело на мази.

— Угу, — только и просипел в ответ его общительный напарник.

— Уже две мили отмахали.

— Угу.

— А всего полчаса топаем.

— Угу.

Несколько долгих минут стояла тишина, только хрустели зеленые яблоки под зубами беглецов да тихонько шуршал листвой июльский ветер.

— На север до ближайшего городка миля, на запад — с полчаса ходу. А тут футах в ста — ферма, и там люди, мне отсюда слыхать. Да, нелегкая это штука — добраться до Торонто. Гм, я все думаю — а что мы там делать станем? Ну, все равно, хватит с меня тюряги. Я с этим делом завязал. А ты как? Тоже?

— Угу.

— Ума не приложу, как мне найти работу… Может, устроюсь в какой-нибудь отель пиво подавать или еще что. Только вот беда — судимостей у меня много, черт их раздери. Не знаю даже, возьмет ли меня кто. Эх, ремесла у меня никакого, ни черта я не умею. Как думаешь, Орский, найду я работу, а? Ну, пиво там подавать или еще что? Трудненько будет найти работу, а, Орский?

— Угу.

— Да? Ты тоже так считаешь? Ну, все равно, давай соображать, как до Торонто добраться. Куда нам сейчас — не представляю даже. Повсюду люди шныряют. Не то что в те годы, когда нас по первому разу сюда закатали. Э, все равно, сейчас идти нельзя. Надо темноты дожидаться. А пока можно и на боковую. Как скажешь, Орский?

— Угу.

Беглецы залегли поглубже в траву и, свернувшись калачиком, прикрыли глаза. Вскоре Орский спал крепким сном, но Сэм только подремывал. В его сонном мозгу вертелись разные мысли, он пытался их отогнать и не мог. Долго ворочался он с боку на бок, весь вспотел. Через час он очнулся, совсем обессиленный, и, приподнявшись, стал озираться вокруг, мучительно соображая, где он. Рядом, подтянув ноги к подбородку, словно младенец в утробе матери, спал Орский — дюжий нескладный поляк с морщинистым лицом.

— Орский! Эй, Орский! Проснись!

Поляк сел, протирая глаза онемевшими пальцами, и замотал головой.

— Слушай, Орский, как нам отсюда теперь выбираться? Даже ночью, в самую темь, отсюда не выберешься. Куда нам пойти, чтобы на кого-нибудь из местных не напороться? И фараоны всю округу прочесывают, нас с тобой ищут. Как же мы доберемся до Торонто? Нет, Орский, не продумали мы это дело. Надо было нам с кем-нибудь из тамошних парней сговориться, чтобы подсобили, — машину бы где-нибудь по пути нам оставили, что ли.

Орскому нечего было сказать, и он промолчал.

Упершись подбородком в согнутые колени, Сэм лихорадочно размышлял, а Орский глядел на него тоскливыми собачьими глазами. Он понимал, что у друга скверно на душе, и хотел хоть немного помочь ему, но не знал как. Эх, только бы до Торонто добраться — там Сэму, может, и подвезет: устроится где-нибудь пиво подавать или еще что. В большом городе всегда подработать можно, а тогда уж — полный порядок: и жилье можно будет подыскать и даже…

— Слышь, Орский, пока мы с тобой тут дремали, мне всякие думы в голову лезли. Лежу и думаю: только я и умею, что спину ломать, а будь у меня какое ни на есть ремесло, нашел бы я сейчас без всяких хлопот выгодную работенку и жил бы себе, горя не знал. А еще я про то думал, как ходил мальчонкой в школу. Насчет арифметики там, истории и всякого такого я был не очень, а вот столярное дело у меня здорово шло. Ты не подумай, что я фасоню, хвастаюсь. Нет, верно тебе говорю: дадут нам, бывало, что-нибудь смастерить, так я вдвое быстрее других ребят управлюсь, и получалось у меня лучше, чем у всех. До того мне эта работа была по душе! Только возьму заготовку в руки — и уже вижу, где и чего обстрогать. По столярному делу мне всегда «отлично» ставили. С этим-то я беды не знал. А вот как до чтения дойдет или чистописания — тут мне труба. За другими ребятами никак не поспеваю — все копаюсь, копаюсь. Учителя, бывало, ругаются, а я думаю про себя: рвануть бы из школы да начать поскорее деньгу зашибать — тогда б они все увидели! И вот, как кончил я седьмой класс, вызывает меня директор к себе в кабинет. Так он со мной хорошо разговаривал — сроду со мной так никто не говорил. Тебе, говорит, уже шестнадцать, а потому самое для тебя лучшее — уйти из школы и поступить на работу. Что ж, думаю, это мысль, а он говорит — с отцом твоим я все улажу. Руку мне на прощание подал, я потом сколько дней то место на руке чувствовал, где он пожал. И так мне хорошо было. Стал я ходить по фабрикам, искать работу по дереву. Ходил-ходил — куда не придешь, везде заставляют длиннющее заявление писать, а я всякий раз кучу ошибок сажал. Так меня ни на одну фабрику и не взяли — только чернорабочим на стройку. И через год-другой принялся я воровать — кому охота так вкалывать, да и не найдешь зимой работы. А теперь вот сбежал из тюрьмы и не знаю даже, куда податься.

Сэм умолк, вскинул глаза на Орского. Тот сидел не шевелясь. По лицу его, вдоль глубокой складки, катилась крупная слеза и оставляла за собой соленую дорожку. Отсвечивая зеленью листвы, она рывками сбежала по его щетинистому подбородку, на секунду повисла, а потом, шлепнувшись на широкую арестантскую штанину, расплылась на пыльно-серой ткани темным пятном. И в этой большущей, самой-самой последней слезе была вся его невеселая история, мало чем отличающаяся от Сэмовой, — разве только тем, что его сызмальства тянуло к земле.

У себя на родине, в Старом Свете, отец его был крестьянином, а переехав в Канаду, тяжким трудом заработал деньги на покупку маленькой фермы. Он так ею гордился — это и впрямь была самая лучшая маленькая ферма в округе, но в наше время маленькой фермой, пусть даже самой лучшей, не прокормишься, как ни надрывайся. И когда умерли отец с матерью, ему пришлось бросить ферму. Так вот оно и получилось: чтобы хоть как-то перебиться, ему оставалось только одно — воровать. Но вскоре он попался.

Увидев, что рослый поляк плачет, Сэм оторопел. В растерянности положил он руку ему на голову, покрытую густой шапкой грязных каштановых волос. Голова была горячая, влажная от пота.

Долгую минуту они сидели молча. Потом Сэм заговорил:

— Слышь, Орский, я кой-чего надумал. Ведь у нас с тобой в чем все горе — никакого мы ремесла не знаем. Сколько времени мы в тюрьме провели зря — они там чему только не учат, а мы сачковали. И на портного можно было выучиться, и на жестянщика. Вот если б выучились хоть чему-нибудь, не сели бы сейчас в лужу.

Это могло означать только одно, и оба знали, что именно.

Сгущались сумерки, ветер стал резким, сырым. Беглецы бесшумно поднялись, размяли затекшие ноги, потянулись. Потом Сэм зашагал в ту сторону, где темнела тюремная стена — серая, страшная. Орский поплелся за ним. Сэм шел, высоко подняв голову. Он думал о том, как они выучатся ремеслу, каждый своему, а потом убегут, проберутся в Торонто и откроют там общую мастерскую: «Жестянщик Сэм и портной Орский». Так приятно было помечтать об этом. Но он понимал, что это только мечты. Его друг и будущий компаньон Орский брел следом и выбрасывал из карманов зеленые яблоки: все равно отнимет охрана.

Обратный путь начался неудачно. И все потому, что Фред еще плохо знал город да и вообще был рассеянным. Усталый, пропыленный, потный, он простоял минут десять на автобусной остановке возле грязной черно-желтой таблички с номерами маршрутов, переминаясь с ноги на ногу и перекладывая свертки из одной руки в другую. Над асфальтом колыхалось знойное марево. Скоро за Фредом выстроилась шумная очередь такой внушительной длины, что, пожалуй, могла бы заполнить любой образчик городского транспорта. Но вот, переваливаясь, приполз громоздкий коричневый автобус, похожий на старую, неопрятную корову, и, испустив, казалось, последнее в своей жизни мычание, остановился у таблички.

Фред порадовался, что стоит первым, — в автобусе почти не было мест. Однако, сделав шаг вперед, он вдруг заметил у дверей автобуса трафаретку, на которой значилось: «Кот-де-Неж — Бульвар», и отпрянул, словно от удара, наступив на ногу стоявшей позади женщине. Это был совсем другой маршрут, не 65-й, а 66-й. Женщина яростно протиснулась мимо него, а очередь возмущенно загомонила.

Фред поглядел на табличку: так и есть, он попал не на ту остановку. Тут он заметил краем глаза, что с другой стороны площади отъезжает еще один автобус — именно там и была остановка 65-го, там ему и следовало стоять все это время. С тем усталым вздохом, каким, к немалому раздражению Наоми, он встречал обычно каждый завтрак, Фред взял свертки поудобнее и, чувствуя, как пот стекает по шее и сбегает между лопатками, пересек, вопреки указанию светофора, улицу Сент-Катрин, за что был награжден презрительной, чисто галльской ухмылкой полисмена, и возглавил новую очередь, на этот раз на своей остановке. Было уже почти половина пятого, и толпы субботних покупателей, измученные летней духотой, пылищей и июльской предпраздничной суетой, устремились домой. Скоро все они разойдутся по своим квартирам и рассядутся на балконах. На окраинах обитатели двух- и четырехквартирных домов будут наслаждаться холодным ужином на свежем воздухе. Но в квартире Калвертов балкона не было. Когда Фред и Наоми искали себе жилье, им и в голову не пришло обратить внимание на это обстоятельство. Они считали Монреаль субарктическим городом, и теперь каждое лето им предстояло раскаиваться в этом поспешном суждении.

Весь день Фред проходил по магазинам улицы Сент-Катрин, и совесть его была неспокойна, так как он давно уже слышал, что именно здесь прогуливаются знаменитые монреальские красотки, и хотел полюбоваться на них, не стесняемый присутствием жены. Девушек было предостаточно, но ничего «такого уж» он не встретил и, изнемогая от жары, делал множество мелких и бесполезных покупок, из тех, какие обычно совершает человек, угодивший в западню Вулворта. Он купил шариковую ручку и блокнот для Наоми (у нее была привычка хватать его собственную записную книжку и, нацарапав там неоправданно длинный список продуктов, которые надлежало купить, оставлять ее где-нибудь на кухне), шесть пачек сигарет, несколько конвертов, парочку безделушек, долгоиграющую пластинку, две связки книг от букиниста. Наконец, самой легкой и наиболее неудобной его ношей был змей, купленный для Диди: две деревянные дранки, закатанные в красную пластмассовую пленку, и моток дешевой бечевки (ее навряд ли хватит, если он вообще когда-нибудь запустит в воздух эту штуку).

Когда мальчишкой Фред ходил на рыбалку, он никогда не мог поймать ни одной рыбы; играя в хоккей, ни разу не забил шайбы. Он постоянно терпел фиаско во всех играх и спортивных состязаниях. Но он продолжал верить в них, в их необыкновенные, оздоровляющие душу свойства, и сейчас он надеялся, что Диди — жаль, конечно, что она не мальчик, — поймает когда-нибудь рыбу; и хотя она едва ли станет играть в хоккей, зато, может быть, научится ходить на лыжах или кататься на санках с гор. Он давно заметил, что люди относятся к запуску змеев, как к некоему таинству, а на самих змеев смотрят так, будто они живые. Может быть, поэтому его грызло предчувствие, что он еще хлебнет лиха со своей покупкой.

Внутри автобус напоминал товарный вагон, только с окошками, впрочем, от них было мало толку. Если бы с этого автобуса можно было снять стенки и крышу, как снимают бумагу с пачки масла, то обнажился бы продолговатый желтый ком густой и плотной жары, в которую, словно крошки хлеба, были вкраплены приунывшие пассажиры.

Фред энергично пробирался вдоль прохода. Случайно прикоснувшись к юбке какой-нибудь девушки, он испытывал удовольствие, вполне простительное с точки зрения философов, однако мимолетное: повторить то же самое во второй раз не удавалось. Что касается девушек, они либо не чувствовали таких прикосновений, либо понятия не имели, от кого они исходят. Возле кабины водителя виднелось свободное место, и это удивило его, так как вообще-то машина была переполнена. Фред стал проталкиваться вперед, стараясь не поломать свои дранки — как знать, может быть, они когда-нибудь взлетят. Машина дернулась. Не удержавшись, он вылетел на маленький квадратик незанятого пространства, примыкающий к вонючему, раскаленному мотору, покачнулся, стараясь сохранить равновесие, и плюхнулся на узкое свободное место, едва не выронив одну из связок с книгами.

Автобус пересек Шербрук-стрит и невыносимо медленно стал взбираться по Кот-де-Неж и западному отрогу горы. Слух Фреда улавливал привычную мешанину английской и французской речи и отслаивал одну от другой. Фред гордился своим французским и был очень доволен, что говорит на этом языке правильнее многих горожан, хотя и не так бегло: когда Фред обращался к кому-нибудь из прохожих, они обычно просили его, чтобы он говорил по-английски. Зато покупатели — Фред работал продавцом в книжном магазине — понимали его превосходно.

Голоса в автобусе становились все отчетливее, и заинтересованный Фред стал прислушиваться. Он вдруг понял, почему это место осталось незанятым. Рядом сидели двое подвыпивших мужчин, от которых невыносимо разило пивом. Они весело обменивались рискованными шуточками и, казалось, вот-вот готовы были прицепиться к нему. К Фреду вечно приставали всякие пьяницы и попрошайки, выражение пугливой нерешительности на лице выдавало в нем малодушного простака. Он вспомнил, как на какой-то станции один и тот же нищий в течение двадцати минут трижды подходил к нему за милостыней. И каждый раз Фред подавал ему что-то, проникаясь к себе все большим и большим презрением.

Между тем веселая пара становилась все шумливей, и на лицах женщин, находившихся в этой части автобуса, застыло угрюмое выражение. Не то чтобы эти двое кого-то задевали — такие субъекты всегда безобидны. Но каждый старался не смотреть в глаза соседу, опасаясь улыбнуться некстати или, наоборот, принять слишком уж чопорный вид.

— Ну, а этот Пирсон, — проговорил один из пьяниц. — Это же просто осел какой-то. Безмозглый тип, и больше ничего. А его речи… Я сам бы мог произносить такие. Я ведь старый тори, да, старый тори.

— А я старый Синий[7], — заявил другой.

— Ну да? Что ж, хорошее дело, хорошее дело.

Фред не сомневался, что он понятия не имеет, что такое «синий».

— Я выпускник Болиоля[8]. Гу-уп! — Они принялись издавать какие-то обезьяньи вопли, к возмущению пассажиров и собственному удовольствию. — Гу-уп! — снова выкрикнул оксфордец. — Гу-у! Гу-у! Ну и штучка, вот бы тебе такую! — Он говорил о девушке, идущей по тротуару. — Вот штучка-то, ты только погляди! А ножки, ох ты! Ну ножки! Вот это да!

Он оглушительно откашлялся и произнес что-то вроде «шаойл но бейг».

— Хороша, хороша, — говорил выпускник Болиоля.

— Шаойл но бейг! — вопил второй. — Видишь, я еще не забыл свой гэльский, — громко проговорил он, и какая-то женщина, стоящая в проходе, вспыхнула и отвернулась.

Фреду показалось, что фраза звучит непристойно, этот человек произносил ее так, словно бы позабыл весь свой гэльский, кроме определенных слов.

— А как с твоим французским, отец мой? — осведомился выпускник Болиоля. Фред так и подпрыгнул, услышав это обращение. Он притворился, что уронил сверток, и украдкой уставился на соседей. Старший из мужчин, тот, что сидел у окна и разглядывал мелькающие там ноги и юбки с тем же чувством, которое владело Фредом на улице Сент-Катрин, и в самом деле был священником. Мистификация, очевидно, исключалась — его ряса была так изношена, до того испещрена каплями воска и яичным желтком и приходилась ему настолько впору, что он едва ли ее где-нибудь позаимствовал. Его физиономия выдавала уроженца Южной Ирландии. Не успел Фред отвести глаза, как патер молниеносно перехватил его взгляд и состроил обезьянью гримасу, которая выражала, очевидно, какую-то смесь смущения и стыдливости, а может быть, и нечто совершенно другое.

Священник был низенький седой человечек лет под шестьдесят, с треугольной лукавой мордочкой багрово-красного цвета и желтыми, неровными зубами. Лежащие на коленях руки двигались порывисто и выразительно, словно подчеркивая оживленную мимику смышленого лица.

Другой субъект, выпускник Болиоля, был человеком лет пятидесяти, с круглой головой, рыжими, чуть тронутыми сединой волосами, розовой поросячьей кожей, тщательно выбритый и причесанный. Его можно было принять за продавца лотерейных билетов или служащего одного из комиссионных магазинов на Сент-Джеймс-стрит. Он носил дорогую белую сорочку в мелкую голубую полоску и колечко на галстуке. Пухлые руки лежали на набалдашнике трости, глубокие смешливые морщинки разбегались по лицу, воспаленные голубые глазки оживленно бегали. И где они только выискали друг друга, эти двое?

— А французский я уже сто лет как позабыл, — беспечно сообщил патер. — Я ведь много лет прожил в Нью-Брансуике, так что он мне был совсем ни к чему. Ты же знаешь, я ирландец.

— А я старый Синий.

— Это правильно, — согласился священник. — Джон — парень что надо. Ох и лихой же он парень, этот Джон…

Что-то привлекло его внимание, и он выглянул из окна. Автобус медленно проезжал мимо кладбища Нотр-Дам-де-Неж, и наполовину протрезвевший священник не мог отвести взгляда от могил на залитом солнцем склоне.

— Мне туда еще рано, — пробормотал он.

— Ну еще бы, — откликнулся его приятель. — Жизнь бьет ключом, э, отец?

— А, — ответил тот, — попадись мне какая-нибудь девушка, я бы, наверно, не знал, что с ней делать. — Он снова посмотрел на кладбище. — Ерунда это все, — сказал он почти шепотом. — А там — вечность. — Он круто повернулся и простодушно взглянул на Фреда. — На рыбалку, молодой человек?

— Это змей для моей дочки, — с наигранной бодростью ответил Фред.

— Вот радости-то будет! — сказал священник. — Это замечательная игра.

Автобус медленно свернул на Куин Мэри-роуд. Сконфуженный Фред встал и начал проталкиваться к дверям. Когда он обернулся, патер наградил его наглой ухмылкой и заплетающимся языком бодро пожелал ему счастливого пути. Фред был так смущен, что ничего не ответил, только растерянно улыбнулся и выскочил вон. Из окна автобуса неслись выкрики:

— Гу-у, ну и штучка, вот бы тебе такую, гу-у! Шаойл но бейг! Гу-уп! — Автобус, громыхая, покатился прочь, и смех замер вдали.

Разумеется, он и прежде слышал о таких людях и знал, что они существуют. Но еще ни разу в жизни Фред не видел, чтобы священник неподобающе вел себя в общественном месте. В этом городе такая уйма священников, подумал Фред, что среди них, конечно, встречается и какой-то процент подонков. Этим объяснением он и удовольствовался, но встреча оставила неприятный осадок.

Добравшись наконец до дому. Фред снял рубашку и налил стакан кока-колы. Потом позволил Диди, которая приплясывала от нетерпения, обуреваемая своей ужасающей энергией, развязать свертки.

— Отдай маме этот блокнот и ручку, — распорядился Фред. Дочь послушно направилась к Наоми и вручила ей пластмассовую коробочку.

— Запиши там что-нибудь при мне, — сказал он. — Составь, бога ради, какой-нибудь список и запомни, что это твой блокнот. А тот, что на письменном столе, — мой. Поняла? — Фред говорил беззлобно и довольно вяло — он повторял эту остроту уже не в первый раз.

— А это что? — спросила Диди. Она взяла сверток со змеем, и клубок бечевки покатился по полу. Фред чуть было не кинулся снова его заматывать.

— Это тебе. Разве ты не знаешь, что это такое?

— Красный змей, — сказала Диди. Она мечтала о нем уже не одну неделю, но сейчас притворялась, что ни капельки им не интересуется. Вдруг она не выдержала и возбужденно, умоляюще проговорила:

— А ты можешь собрать его прямо сейчас?

— Давай-ка сделаем это после ужина, дружок, — ответил он, чувствуя, что ведет себя неблаговидно. Сперва мы разжигаем их надежды, потом гасим их. Кроме усталости, у него не было никаких причин откладывать. Фред просительно посмотрел на жену.

— Папа устал, Диди, — пришла ему на выручку Наоми. — Он весь день проходил по жаре.

— Но я хочу только посмотреть, — сказала Диди, так теребя тоненькую красную пленку, что чуть было не порвала ее.

Фред уже раскаивался, что пил кока-колу, у него пучило живот, а прохладиться он толком не прохладился.

— Сначала мы чего-нибудь поедим, — вкрадчиво сказал он, — а потом мама соберет тебе змея. — Он обернулся к жене. — Ты ведь не возражаешь? Я только все перепорчу. — Когда Фреду приходилось вдевать нитку или вешать картину, всегдашняя легкая дрожь в руках настолько усиливалась, что он становился почти беспомощным.

— Ну конечно, — принужденно улыбаясь, ответила Наоми. Они давно уже разделили сферы деятельности.

— Там есть рисунок и инструкция.

— Я знаю. Ничего, как-нибудь соберем. Ну, а уж запускайте его сами… — Наоми встала, держа в руках блокнот, и отправилась на кухню готовить ужин.

Ужин был как нельзя более подходящий для такой жаркой погоды: в меру приправленный растительным маслом и уксусом салат, булочка, масло, ломтики холодного окорока. Мало-помалу Фред пришел в себя и в лицах изобразил Наоми эпизод в автобусе.

— Я был совершенно подавлен, — сказал он.

Слова мужа ее ничуть не удивили: в последнее время Фреда подавляло почти все необычное, чего он не мог как-либо изменить или исправить.

— Ему было лет шестьдесят. Да, да, шестьдесят, не меньше. Причем сразу бросалось в глаза, что это совершенно конченый человек.

— Обычная история, — сказала она. — Не слишком ли ты ее романтизируешь?

— То есть?

— Несостоявшийся священник, опустошенная личность, человек без призвания. Об этом все пишут. Грэм Грин построил на этой теме всю свою карьеру.

— Ты неправильно понимаешь это выражение, — нехотя выдавил из себя Фред. — Его не употребляют по отношению к настоящим священникам, пусть даже к священникам без призвания.

— В самом деле? — Наоми подняла бровь: она была воспитана лучше мужа.

— Ну, разумеется. Так называют тех, кто вообще никогда не был священником. Вся суть здесь в том, что призвание было, а человек им пренебрег. Вот что такое несостоявшийся священник. Это ирландское выражение. Обычно так называют неудачников или пьяниц. — Он коротко рассмеялся. — По второму признаку я не прохожу.

— Ты не неудачник.

— Да, пока что слишком молод. Дай срок. — У Фреда не было никаких причин так говорить: в магазине он считался одним из лучших продавцов.

— К тому же ты не собирался стать священником, — убежденно проговорила Наоми и засмеялась какой-то тайной мысли. — Не сомневаюсь, что с твоими наклонностями это тебе и в голову не приходило. — Она намекала на исполнение им супружеских обязанностей. Фред был неутомим, и она с неменьшей страстью покорялась ему. Наоми была искушенной и пылкой любовницей — немаловажное достоинство в жене.

— Давайте складывать змея, — сказала Диди, выбираясь из-за своего столика. Она произнесла эти слова с такой недетской решимостью, что родители засмеялись.

— Ну, что же вы? — спросила она и запрыгала возле дивана.

Инструкция была настолько бестолковой, что Наоми тут же порвала пленку. Предполагалось, что в пленке проделаны два отверстия, через которые надо пропустить бечевку, но отверстий не оказалось, а когда Наоми пробуравила их сама, пленка сразу же начала расползаться.

— Шотландскую тесьму, — сказала она, словно хирург, накладывающий шов.

— Там есть рисунок, — услужливо, но с тайным раздражением заметил Фред.

— Вижу, — ответила она.

— Мама сделала в змее дырки, — встревоженно проговорила Диди. — Она хочет его сломать?

— Нет, — ответил Фред. Инструкция и вправду была бестолковой.

Наоми связала дранки под прямым углом, и у нее ушло на это столько бечевки, что, по убеждению Фреда, змей не мог теперь подняться в воздух. Потом она привязала пленку к тем краям дранок, где были сделаны зазубрины, и змей стал приобретать форму.

— Какой-то он чудной получается, — заметила она раздраженно и обескураженно.

— Поверхность должна изгибаться так, чтобы давление воздуха было неодинаковым. — Фред довольно смутно помнил это из школьного курса физики.

Наоми согнула крестовину и привязала ее, выгнув дугой. Красная пленка упруго натянулась.

— Ну вот, — сказала она.

— Ты забыла продернуть спереди бечевку, — брюзгливо заметил Фред. — А ведь именно для нее ты и проделывала эти дырки, помнишь?

— Почему папа злится? — спросила Диди.

— Я не злюсь!

Хлынул дождь, крупные капли с шумом шлепались о тротуар.

— Больше я уже ничего не могу, — сказала Наоми, решительно взглянув на мужа. — Ведь не сегодня же мы будем его запускать?

— Но мы ей обещали, — возразил он. — А дождь совсем слабый.

— Мы пойдем все вместе?

— Сходите лучше вдвоем, у меня что-то с желудком. Не надо мне было пить эту кока-колу.

— Старая история. Пора бы знать.

— Я ведь не спихиваю прогулку на тебя, — заволновался Фред. — Если у вас ничего не выйдет, завтра я пойду с Диди.

— Я знаю, — ответила Наоми. — Собирайся, Диди, мы идем запускать змея с горы.

Они вышли из дому и пересекли улицу. Фред видел из окна, как они поднимаются, держась за руки, вверх по склону. И вдруг почувствовал себя брошенным, одиноким.

Вернулись они через полчаса, как ни странно, в превосходном настроении.

— Что, не вышло?

— Слишком сыро, и ветер слабоват. Дождь прибивает его к земле.

— О’кей! — воскликнул Фред с энтузиазмом. — Завтра попробую я.

— Завтра мы снова попробуем, — с неменьшей решимостью подхватила Диди, — родители должны держать слово.

За неделю до рождества ударили морозы, выпал снег, и как раз в эту пору несколько бывших учениц мисс Харкер организовали (впервые без ее ведома и согласия, так как старушка к этому времени уже скончалась) веселую пирушку в «Коровнике» на Четвертом шоссе, неподалеку от Фармингтона; нечто вроде скромной встречи несмысленышей-выпускниц, которым только-только стукнуло по двадцать и еще хочется видеть друг дружку. Обстановка была непритязательной, даже вульгарной: тускло освещенный угол общей столовой, три сдвинутых вместе стола, премерзкое угощение, скверные коктейли и невменяемый официант. Но, как заметила Бетси Уоррен, все это они устроили сами, без вмешательства старших, без учителей и родителей и даже без поклонников и мужей, и им нравилось — хотя, возможно, они сами того не сознавали — так запросто развлекаться на виду у посторонних. Они от души хохотали, пели песни и веселились напропалую.

Запевала Элизабет Лавлес. Она стояла, опираясь об угол стола своим красивым, подтянутым животом, и плавно помахивала фужером, из которого не проливалось ни капли, хотя джин плескался у самых краев. Она резвилась, как ребенок, которому впервые в жизни позволили есть кашу большой ложкой. Не забывая следить за фужером, она нежным голоском выводила одну из песен Тома Лерера и в полумраке столовой казалась такой счастливой и милой, что степенные, пожилые посетители, не спускавшие с нее жадных глаз, шепотом выражали свое восхищение.

В пансионе мисс Харкер соученицы не раз дружески подшучивали над Элизабет, так как ее на редкость пропорциональная фигура совпадала очертаниями с идеально правильной восьмеркой. Случалось, что уже и после замужества Элизабет подруги с милой непринужденностью вспоминали ее старое прозвище.

— А вот Элизабет Лавлес, Гарри. Абсолютная восьмерка.

И Гарри, с восхищением уставившись на нее, шутливо восклицал:

— Как, неужели Лавлис?[9]

Она всегда смеялась этой шутке.

— Нет, Лавлес, пишется через «е».

Смеялся и юноша. Но тут она с важностью произносила:

— Миссис Лоренс Лавлес. Кстати, брат моего мужа в этом году был полузащитником в команде первого курса Гарварда и сломал во время матча руку.

И Гарри, несколько удрученный этими подробностями, смущенно отводил взгляд.

Изящный туалет, в котором Элизабет приехала на вечеринку, достался ей благодаря расторопности ее родительницы, очень гордившейся фигурой дочки. Шерстяное темно-розовое дневное платье от Скаази предназначалось для того, чтобы знаменитая Ленни Фейбер продемонстрировала его на закрытом конкурсе новых моделей, однако так и не поступило в продажу. Поскольку носить его могла лишь женщина с фигурой Лиз, мать купила его за сто двадцать пять долларов прямо из мастерской и подарила дочери в день ее рождения.

Таким образом на пирушке в «Коровнике» Элизабет оказалась не только самой привлекательной (к этому она привыкла), но и самой элегантной женщиной, а это было уже вовсе непривычно, ибо у них с Ларри никогда не было денег. Не было их и у матери, которая после развода жила на небольшие проценты с имения, и у никчемного бездельника папаши, и у родителей Ларри. Лавлес-старший занимал место адъюнкт-профессора социологии в заштатном университете и зарабатывал весьма немного.

Ларри и Лиз едва сводили концы с концами. Шаткость их семейного бюджета, вероятно, отчасти объяснялась тем, что они слишком рано поженились, не успев даже закончить колледж. Элизабет проучилась год в частной школе, бедняге Ларри пришлось съездить в Сиракузы по таинственной причине, связанной с некой романтической поездкой в Мексику, которую он легкомысленно предпринял в возрасте семнадцати лет и из которой возвратился только через два года. Сейчас они уже год как были женаты и обладали расточительными наклонностями и скудными средствами для того, чтобы им следовать. Вот почему с таким торжеством и даже упоением Элизабет стояла перед подругами и дирижировала хором. Она отлично знала, что они порой жалеют ее и судачат о ее печальном положении; а все же ни одна из них не могла сейчас с ней сравниться.

Просто удивительно, какую уверенность придавало ей платье. Ткань была восхитительно гладкой и словно струилась. Воспользовавшись тем, что собрались только свои, Элизабет рискнула ради пробы надеть платье без пояса, получилось как раз то, что нужно, — этакое не бьющее в глаза великолепие, — и она хохотала, шутила, пела и просто ног под собой не чуяла. Она выпила шесть коктейлей из джина и еще чего-то, она сама толком не знала чего. Прежде она ни за что не отважилась бы на такой поступок. Когда наступила пора уезжать, Элизабет минут двадцать простояла у машины, прежде чем почувствовала, что может сесть за руль.

Машина представляла собой старое чудище с дырявым откидным верхом, но Элизабет не расставалась с ней — в ее работе автомобиль был необходим. Элизабет служила в одной из хартфордских компаний, распространявшей холодильники и пищевые продукты, и случалось, делала до двухсот миль в день. В год она зарабатывала от трех до четырех тысяч, из которых большая часть шла на убранство их жилища. Элизабет мудрила над своей старой квартиркой до тех пор, пока не превратила ее в нечто потрясающее и абсолютно неузнаваемое. Сейчас она подготовляла снимки сногсшибательных интерьеров, которые намеревалась послать каким-нибудь оформителям: «Лорду и Тэйлору» в Хартфорде или одной из тех небольших компаний, которых так много развелось за последнее время в Нью-Йорке, — и попытаться, представившись таким образом, устроиться к ним в ученицы. Элизабет чувствовала, что у нее есть оригинальные идеи, которые со временем будут оценены по достоинству.

Она простояла на ночном холоде до тех пор, пока не перестала кружиться голова, потом осторожно забралась в машину, включила мотор и стала ждать, чтобы он прогрелся. В машине было холодно, и почти весь хмель выветрился у нее из головы. Внезапно ее начала бить дрожь, и ей пришло в голову, что она может замерзнуть, если будет сидеть в таком холоде. Тогда она вывела машину на шоссе, въехала на холм и двинулась дальше по неосвещенной дороге, ведущей от Фармингтона в Хартфорд. Большой мотор вскоре согрел машину. В ней становилось все теплее и теплее. Теперь Элизабет уже не было так холодно И тревожно, она почувствовала себя уютнее. Пристально вглядываясь в темноту, она следила за дорогой и, взбудораженная событиями вечера, то ощущала возбуждение, подъем, то погружалась в какое-то тоскливое оцепенение. На полпути от дома шоссе сузилось, стиснутое сугробами, скользнуло в длинную темную аллею, и Элизабет показалось, что она потихоньку вползает в какой-то бесконечный, извилистый тоннель. Она позволила себе чуть-чуть вздремнуть, и в машине стало тихо-тихо. Потом дорога сразу сделалась очень широкой, снова замелькали огни, Элизабет резко выпрямилась и увидела, что она уже дома, в Хартфорде. Она не раз дремала за рулем, и пока все кончалось для нее благополучно. Машина уткнулась в сугроб, обозначавший место стоянки, и Элизабет побежала к дому. Через пять минут она уже крепко спала, прямо в комбинации, на огромной кровати, занимавшей чуть не всю их небольшую спальню. В стенном шкафу, мягко покачиваясь на вешалке, что-то шептало, прикасаясь к дверце, ее чудесное платье. Этот шорох и позвякиванье вешалки были последними звуками, которые она различала.

Фармацевтическая фирма, в которой Ларри работал агентом, выпускала два основных лекарства: таблетки от головной боли и мазь от геморроя, однако название последней ни разу не осквернило уст Элизабет, которая отказывалась признавать ее существование и, говоря о фирме, всегда употребляла лишь импозантную часть ее наименования. Ларри объезжал подведомственную фирме территорию на юге Новой Англии, а «Лаборатории Фэрбенкса» платили ему за это семь с половиной тысяч в год, обеспечивали машиной и регулярной информацией из главного управления. За неделю до рождества Ларри посоветовали не утруждать себя поездками — аптекари в это время почти ничего не покупают в ожидании январского застоя. Он неохотно взял недельный отпуск — вынужденный отдых чувствительно бил по карману. Когда ему представилась возможность поработать продавцом в книжном магазине, где в это время наступило оживление, Ларри с радостью ухватился за нее: непредвиденная сотня долларов была отнюдь не лишней.

Розничная торговля книгами пришлась ему по душе куда больше, чем геморроидальные поездки, а владелец магазина заявил, что у него никогда не было такого оборотистого и толкового помощника. В конце недели он сказал Ларри, что с удовольствием взял бы его насовсем, если б был в состоянии как следует платить ему. Но он мог предложить Ларри за постоянную работу не более восьмидесяти пяти долларов в неделю, с небольшими надбавками в перспективе, если торговля будет идти успешно.

Конечно, Ларри не мог согласиться на такое место, он терял на этом машину и около трех с половиной тысяч в год, и Элизабет об этом и слышать не хотела. Она говорила, что они и так с трудом выкручиваются. Как же они вытянут, получая гораздо меньше? Ему пришлось признать, что она совершенно права, спорить было бессмысленно. Но до чего же ему нравилась эта работа! Он бы справился и с заказами, и со счетами, и с витринами, хозяину оставалось бы лишь укреплять торговые контакты.

Эх, если бы у него был капиталец, ну хоть тысяч пятнадцать! Хозяин книжного магазина хотел расширить дело и был бы рад подходящему компаньону. Но денег не было. И все же Ларри не сдавался, он решил прослушать какие-нибудь коммерческие курсы и, завершив образование, сбежать без оглядки от геморроя и головной боли. В Хартфорде подходящих курсов, конечно, не было, Нью-Йорк — вот куда он стремился. В Нью-Йорке не менее десятка заведений, где читают чертову гибель разных курсов: доберись он до Нью-Йорка — уж он бы выбрал то, что ему нужно.

На сотню, заработанную в книжном магазине, он купил Элизабет рождественский подарок. Элизабет не разрешала ему ставить на полку его собственные книги: все это были либо учебники, либо какие-то до ужаса затрепанные уродцы в бумажных обложках. А ей нужно было несколько (именно несколько!) красивых переплетов, обдуманно расставленных на полках, которые вписались бы в интерьер. Ларри обошел все букинистические лавки и раздобыл четыре издания: «Ньютон о пророчествах» (1736), очерки Рида об активных силах человека (1781), «Оссиан» (1798) и письма Джуниуса (1791). Он попросил почистить их, смазать маслом, подновить золотое тиснение, и книги стали как новенькие.

Их доставили в книжный магазин, где он работал. Ларри немного задержался там после девяти, поболтал с хозяином, с грустью думая, что со вторника снова придется встать на колеса. Вдвоем они подсчитали дневную выручку, расставили к завтрашнему дню товар, подмели помещение, заперли сейф и потащили за угол почту в четырех громоздких мешках. В кафетерии рядом с почтовой конторой они выпили по две чашки кофе. Возвращался Ларри уже в первом часу, неся тяжелый сверток с бесценными книгами. Он не сомневался, что Элизабет будет в восторге, для ее полок именно такие и нужны, во всяком случае они имели очень дорогой вид. В глубине души Ларри подозревал, что книги смахивают на те, которые рисуют на рекламных картинках, те самые, что сверкают пурпуром, синевой и золотом и никогда не читаются. У него даже мелькнула мысль, как бы Элизабет не попала в смешное положение, но он верил в ее вкус и здравый смысл.

Бросив сверток на маленький столик в холле, он потер занемевшие пальцы. Было очень тихо, горела только одна лампа, та, которую всегда оставляли на ночь. Из квартиры Лавлесов не доносилось ни звука. Это его удивило, так как машина Элизабет стояла на обычном месте, а в гостиной горел свет. Откуда-то издали, с самого верхнего этажа слышался плач ребенка. С минуту Ларри прислушивался к отчаянному реву и пожалел малыша. Потом тихонько постучал: он не захватил с собой ключа.

— Элизабет, — проговорил он как можно отчетливей, — отвори мне.

Он решил, что она заперлась от бандитов.

— Лиз, — тихо уговаривал он ее, — открой, это я, Ларри.

В ответ ни звука.

«За что-нибудь разозлилась! Хотя нет, едва ли, — подумал он, — я ведь ничего такого не сделал». Он воровато оглянулся и назвал ее самым интимным из прозвищ, которого никак не мог знать грабитель.

— Пупсенок, — сказал он тихо и слегка покраснел. Дай-то бог, чтобы его никто не слышал. — Пупсенок, открой, это я, Ларри.

Он постучал громче, вся эта история начинала ему надоедать, и он немного злился. Он вспомнил, что жена куда-то уезжала с Бетси Уоррен и еще несколькими девицами, почти такими же притворами и ломаками, как Бетси.

— Пупсенок, впусти меня, пожалуйста, ну, отвори же…

Вдруг ему пришло в голову, что Элизабет, наверное, пьяна; Бетси Уоррен с подружками вызывали у него сейчас самое неподдельное возмущение.

Его нежные призывы отчетливо разносились по всему холлу. В квартире напротив Френсис Розбери и его жена отлично слышали и этот его дурацкий шепот и стук. Обычно они ложились сразу же после одиннадцати, но сегодня не могли себе отказать в удовольствии посмотреть «Отпуск мистера Хьюлота», который показывали по третьей программе. В половине первого, однако, они решили, что дольше сидеть невозможно. У Френсиса на столе лежала целая груда законопроектов, на следующий день их надо было просмотреть, и он не мог больше утомлять глаза. Он уже надел халат, когда, заглянув в прихожую, услышал в холле шаги Ларри и его жалобный голос. Стены были предательски тонки, Френсис вовсе не собирался подслушивать. Все эти нежности и мольбы для него давно уже отошли в прошлое. Его коробило при мысли, что человек, пусть даже десятью годами моложе его, может всерьез называть женщину «пупсенком». Свою жену он звал «Паула», а за глаза «моя супруга» или «миссис Розбери». И лишь очень, очень редко, когда что-нибудь напоминало одному из них об их умершем ребенке и о том бесспорном факте, что другого у них уже не будет, он, случалось, говорил ей «милая».

Френсис раздраженно теребил кисточки халата, ему неприятно было стоять тут и против воли подслушивать доносящиеся из-за двери призывы. Стук раздавался теперь громче, Френсису показалось, что Ларри вне себя от отчаяния. Уж он бы не стал так унижаться, даже ради такой дамочки, как миссис Лавлес; встречаясь с ней в холле, Френсис усердно старался не замечать ее, он отводил взгляд и поспешно скрывался за своей дверью. «Сучка, — думал он, — вот ведь сучка, ишь, как она мытарит беднягу». Из спальни послышался голос Паулы.

— Кто там стучит? — сонно спросила она. — Это Ларри?

— А кто же еще? — огрызнулся Френсис. И добавил, понизив голос: — Она его не впускает.

— Наверное, уснула, — резонно заметила Паула. — Предложи ему позвонить ей по нашему телефону.

«Это она посоветовала», — думал Френсис, распахивая дверь, чтобы позвать Ларри. Он тут же отметил понуро поникшие плечи и испуг, притаившийся за мальчишечьей ухмылкой.

— Забыли ключ? — сочувственно спросил он. — Можете позвонить по нашему телефону.

Ему было неприятно смотреть Ларри в глаза, и все же он не мог отвести взгляда.

— Ваша супруга, наверное, уснула.

— Да, конечно, — ответил Ларри и снял со стола сверток с книгами.

— Так все же спокойнее, — промямлил он, пристраивая его рядом с телефонным столиком. — Спасибо, Френсис, надеюсь, я вас не разбудил.

Паула крикнула из спальни:

— Мы еще не ложились, Ларри, только собирались.

— Хэлло, Паула, — с трудом выдавил он из себя. — Я на минутку. — Он набрал номер, и за стеной громко зазвонил телефон.

— Он на ночном столике, у кровати, — сказал Ларри, — если уж она и этого не слышит, значит, ее совсем развезло. — Он хихикнул. — Ездила с девчонками из своей школы на какую-то вечеринку. Даю голову на отрез, она там джин пила.

Телефон все звонил.

— Пусть себе звонит, — заметил Френсис, сам не свой от смущения. — А вы идите и снова постучите.

Ларри принялся дубасить в дверь, и в конце концов в квартире послышался какой-то шум и звонки смолкли. Френсис вцепился в трубку.

— Миссис Лавлес, — он говорил довольно резко, — обождите минутку, здесь ваш муж.

Он передал трубку Ларри.

— Элизабет? Элизабет? Это я, Ларри. Да нет же, это я, твой муж. А, черт, да проснись же, Лиз, это я. — Голос его стал резким. — Ну, проснись ты наконец. Повесила трубку, — сказал он, повернувшись к Френсису.

— Звоните снова.

— Ужасно не хочется ее тревожить. Попробую открыть окно.

— Вы ее уже разбудили. Попытайтесь еще раз.

Он попытался еще, и еще, и еще, а на четвертый раз Элизабет настолько пришла в себя, что встала с кровати и пошла к дверям. Френсис ее не видел, но при мысли, что она раздета, у него потемнело в глазах.

— Спокойной ночи, Ларри, — лицемерно проговорил он и закрыл дверь.

«Сволочь, пролаза, — думал Ларри, подходя к своей распахнутой двери. — Туда же еще суется со своими советами, сволочь, и книги я у них оставил, ну да ладно, завтра заберу». Лиз стояла перед ним, чуть покачиваясь, он положил руки ей на бедра, ощутил сквозь прозрачную ткань рубашки их восхитительное тепло и с жадностью поцеловал ее, вдыхая слабый запах джина.

Стефани де Бишет была странным маленьким созданием с хрупкими ручками и ножками, которые, казалось, вот-вот рассыплются. Только благодаря накрахмаленному кружевному воротничку ее голова, чересчур тяжелая для длинной и тонкой шейки, не свешивалась на плечо. Впрочем, во всем, наверно, была виновата прическа, в которой отразилось все величие аристократических предков Стефани де Бишет: высоко забранные волосы со взбитыми буклями, рядами уложенными на ее маленьком черепе, представляли собой целое архитектурное сооружение из симметричных серебряных шариков.

Мадемуазель де Бишет как-то сразу, минуя пору юности, перешла от коротких детских платьиц к своему неизменному пепельно-серому платью, отороченному у ворота и на манжетах лиловой тесьмой. У нее было два зонтика с резными ручками из слоновой кости, лиловый и пепельно-серый. Отправляясь на прогулку в своем экипаже, она выбирала зонт в зависимости от погоды, и жители городка по цвету зонтика мадемуазель де Бишет могли сказать, какая стоит погода. Лиловый зонтик появлялся в яркие солнечные дни, пепельно-серый — если на небе было хоть одно облачко. Зимой же и в дождливые дни Стефани вообще никуда не выходила.

Я подробно говорю о зонтиках только потому, что они служили явными и наглядными признаками ее строго размеренной жизни, этаким безупречным символом размеренности: раз и навсегда заведенный порядок окружал и охранял это простодушное состарившееся существо. Достаточно было незначительной трещинки в этом необычайном здании, которое воздвигла для себя мадемуазель де Бишет, маленького изменения в ее строгом распорядке, чтобы она серьезно заболела.

К счастью, ей никогда не приходилось менять прислугу. Ухаживая за своей госпожой, Жеральдина неизменно проявляла глубокое уважение к традициям. Вся жизнь Стефани де Бишет была традицией или, скорее, цепочкой традиций, так как, помимо неизменных известных уже зонтиков и затейливой прически, был еще ритуал вставания, подготовки ко сну, зашнуровывания корсета, приема пищи и так далее.

Стефани Гортензия Софи де Бишет жила в сером каменном доме с окнами на Эспланаду, построенном еще во времена французской оккупации. Всем известно, что это за дома: высокие, узкие строения с остроконечными крышами, с несколькими рядами высоких окон; самые верхние из них — те, что под крышей, — выглядят не больше ласточкиного гнезда; с двумя или тремя просторными чердаками, от которых большинство старых дев пришло бы в неописуемый восторг. Но как это ни странно, мадемуазель де Бишет никогда не поднималась на чердак, чтобы погрустить там над сувенирами, потрогать бесценные реликвии или, вдыхая запах прелой бумаги и плесени, которыми пропахли все, даже самые чистые, чердаки, поразмыслить над генеральной уборкой во всем доме. Нет. Она занимала лишь центральную часть всего дома и всего по одной комнате на каждом этаже. На последнем этаже из всех комнат, некогда принадлежавших слугам, оставалась открытой только комната Жеральдины. Запирание комнат, в которых больше никто не жил, было также одной из семейных традиций. Одна за другой спальни получали свой приговор: сначала та, в которой умерли от скарлатины младшие братья Стефани, когда ей было всего десять лет; потом спальня матери, почти сразу же последовавшей за своими сыновьями, потом комната Ирэнэ, старшего брата, погибшего от несчастного случая во время охоты; за ней комната старшей сестры Десниж, которая ушла в монастырь урсулинок; наконец, спальня отца, мосье де Бишета, скончавшегося после долгой болезни; не говоря уже о комнате, принадлежавшей Шарлю, единственному из братьев, оставшемуся в живых, которую закрыли в тот день, когда Шарль женился.

Ритуал закрывания дверей был всегда одинаков: как только обитатель комнаты попадал на кладбище, в монастырь или пускался в матримониальную авантюру, Жеральдина наводила в ней идеальный порядок, тщательно расставляла вещи, затем опускала жалюзи, надевала на кресла чехлы и навсегда запирала дверь. Отныне ничья нога уже не переступала порог этой комнаты. И еще одним членом семьи становилось меньше.

Словно могильщик, который способен любоваться ровным рядом могил, возвышающихся аккуратными холмиками и поросших тщательно подстриженной травой, Жеральдина испытывала явное удовольствие при выполнении этой торжественной и однообразной процедуры. Порой она задумывалась над тем, что однажды ей вот так же придется запереть дверь мадемуазель Стефани и тогда посреди этого кладбища она окажется единственным живым существом. Она ждала этого дня без страха, с каким-то приятным волнением, как ждут отдыха или награды. Наконец-то после стольких лет работы в этом огромном доме все его комнаты были бы приведены в порядок на вечные времена. Прах и плесень стали бы их хозяевами, и у Жеральдины отпала бы необходимость наводить в них чистоту. Ведь комнаты мертвых не нуждаются в уборке.

Но это не были соображения ленивой женщины. Жеральдина мечтала о том, что она закроет последнюю дверь и в последний раз повернет ключ в замке, точно так же, — как сборщик урожая мечтает о последнем снопе пшеницы или как портниха — о последнем стежке на своем шитье. Это было бы венцом всей ее долгой жизни, свершением ее судьбы.

Удивительно, что старая служанка считала мертвыми и двух живых людей — мадемуазель Десниж, монахиню, и мосье Шарля, человека женатого и к тому же отца семейства. Оба они некогда покинули семейный кров, и этого оказалось достаточно, чтобы Жеральдина отнесла их к разряду несуществующих. Тяжелые монастырские ворота навсегда закрылись за Десниж, а Шарль своей женитьбой на простой маленькой швее из Лоуэр-Тауна так огорчил отца, что тот весь дом со всем его содержимым завещал Стефани. Шарль каждый вечер навещал сестру, но Жеральдина ни разу не заговорила с ним. Из всех де Бишетов для нее существовала лишь одна Стефани.

И на четвертом этаже все комнаты были закрыты, кроме спальни мадемуазель де Бишет, на третьем продолжал влачить существование — жалкое и бесцельное — только маленький голубой будуар. На втором этаже во всю его длину протянулась гостиная, в которой громоздились шкафы различных эпох, щедро украшенные замысловатыми безделушками. Только на первом этаже двери всегда оставались открытыми. Обрамленные высокими резными наличниками, они вели в вестибюль, приемную и столовую. В подвале помещалась старомодная кухня, неудобная и вечно сырая. Жеральдина готовила обеды и выполняла свою работу по дому, однако с ней никогда не обращались как с прислугой.

Подобно своей госпоже, жившей традициями, которые постепенно стали ее религией, своей традицией обзавелась и Жеральдина. Она коллекционировала яркие пуговицы. На ней всегда была черная юбка и белый передник, но для украшения блузок она пускала в ход все свое воображение. На голубых блузках сверкали красные пуговицы, на зеленых — желтые, не говоря уже о золотых, серебряных и хрустальных. На чердаке она обнаружила сундуки с одеждами предков мадемуазель, с которых без зазрения совести отпарывала отделку. Кроме невинного помешательства на пуговицах, эта грузная румяная женщина не пропускала ни одного вечера, чтобы перед сном не совершить прогулку в винный погреб под предлогом исполнения последней из своих ежедневных обязанностей, к которым она относилась добросовестно и даже со рвением. Но где она действительно была на высоте, так это в соблюдении традиций, касающихся ее госпожи.

Каждое утро, в семь часов летом и в восемь зимой, она поднималась наверх, минуя три лестничных пролета, и стучала в дверь спальни. Два удара, два твердых и решительных удара — не больше и не меньше. Это служило сигналом для начала церемонии.

Жеральдина отодвигала полог кровати, поднимала шторы на окнах, а потом жалюзи. Ее стареющая госпожа предпочитала спать в полной темноте, требуя, чтобы от злых чар ночи ее отделяли несколько слоев материи и полированного дерева. Боялась она и первых солнечных лучей, не зная, как с ними бороться, — ведь из-за них можно было проснуться задолго до положенного часа.

Затем Жеральдина возвращалась в переднюю, чтобы вкатить некое подобие тележки, уставленной и нагруженной всем, что могло понадобиться Стефани в первую половину дня. Стакан воды с двумя белыми таблетками, кофе с гренками, зубная щетка и зубной порошок, медный таз для умывания, белые полотенца, белое накрахмаленное белье. Еще метелочка из перьев для собирания пыли, веник, совок для мусора — все, что требовалось Жеральдине для уборки. Тележка была шириной с односпальную кровать — фута четыре — и с тремя полочками. Жеральдина смастерила ее сама из старых упаковочных ящиков.

По окончании завтрака служанка мыла, одевала и пудрила свою госпожу и уже потом принималась ее причесывать. Молча и безропотно Стефани предавала себя в ее руки. Затем, как правило, наступала минута болезненной нерешительности и страшного напряжения умственных сил мадемуазель де Бишет — это Жеральдина высовывалась из окна и, обозревая небо, докладывала, насупив брови:

— Ума не приложу, какая сегодня будет погода!..

После этого старая леди бросала на нее такой умоляющий взгляд, что Жеральдина поспешно добавляла:

— Дождь собирается. Сегодня вам нельзя выходить на улицу. Я предупрежу кучера.

После этого Стефани немного успокаивалась, но окончательно приходила в себя, лишь когда Жеральдина заботливо препровождала ее в голубую гостиную, усаживала у окна в резное кресло с высокой спинкой и клала на колени неоконченный кружевной узор и вязальный крючок. И только тогда слова служанки доходили до ее сознания, и она говорила:

— Дождь собирается. На улицу нельзя… Что ж, остается одно — взять моток ниток, крючок и заняться плетением кружев, которому меня научила мама, когда мне было семь лет… Другое дело, если б была хорошая погода. Я бы тогда поехала кататься в своем экипаже… Только две вещи реальны в этом мире… только две, на которые я могу всецело положиться и отдать им себя без остатка, — это прогулки в экипаже и плетение кружев… Какой неприкаянной я себя чувствую, когда Жеральдина не в состоянии сказать, что же будет с погодой, — я лишаюсь опоры, я будто повисаю между небом и землей… только бы не лишиться рассудка! О-о! Только не думать об этом! Отдаться во власть моим верным и неизменным занятиям — их у меня всего два — не тому, так другому: или отправиться на прогулку, или остаться дома плести кружева…

Даже если погода к концу дня и разгуливалась, Жеральдина никогда об этом не сообщала. Это было бы слишком большим ударом для ее госпожи. Подумать только, какой бы поднялся переполох, если б кто-то внезапно объявил ей о происшедшей перемене и, после того как она твердо вознамерилась провести весь день за плетением кружев, сказал бы ей, что она пошла по неверному пути. Она бы никогда больше ни во что не поверила.

Мадемуазель де Бишет с детства плела кружевные салфеточки, которым Жеральдина находила самое различное применение. Эти салфетки — маленькие кусочки белого кружева, похожие друг на друга, как горошины одного стручка, — струились из-под ее пальцев: каждую неделю по четыре салфетки. Они наполняли весь дом — пять или шесть на пианино, по семь или восемь на столах; не меньше, чем по десятку, на креслах, по одной-две на стульях. Каждая безделушка покоилась на изящном образчике рукоделия, так что вся мебель казалась запорошенной снежинками, словно увеличенными под микроскопом.

Зимой или летом — все равно, в те дни, когда Жеральдина решала, что погода — не для прогулок, мадемуазель де Бишет все утро вязала в своем голубом будуаре и сидела такая прямая и тихая, что казалась почти нереальной; ноги ее покоились на скамеечке, покрытой чем-то удивительно похожим на рукоделие, которым она занималась.

Без пяти минут двенадцать Жеральдина объявляла:

— Мадемуазель Стефани, кушать подано!

Услышав свое имя, старая дама тут же вставала: ритуальная фраза действовала на ее сознание, словно щелчок выключателя, и без всякого усилия, ни о чем не думая и ничего не понимая, она не спеша и торжественно спускалась по лестнице и занимала свое место за столом.

Если же Стефани выезжала на прогулку, она неизменно возвращалась домой без четверти двенадцать, и в ее распоряжении было достаточно времени, чтобы с должным спокойствием выслушать заявление: «Кушать подано!»

Выезды мадемуазель де Бишет точно так же были подчинены заведенному порядку. Мелкими шажками выходила Стефани на тротуар, маленькая и хрупкая, она сгибалась под тяжестью огромной башни тщательно уложенных локонов. Жеральдина усаживала свою хозяйку в экипаж, кучер щелкал кнутом, и коляска медленно и плавно объезжала одни и те же улицы маленького городка. Лошадь сама знала дорогу, и кучер пользовался случаем, чтобы немного подремать, кепи сползало ему на глаза, он вытягивал ноги и складывал руки на животе. Когда прогулка подходила к концу, он всегда просыпался, как по волшебству, и, потягиваясь, кричал с радостным удивлением:

— Ну вот, ма-дм-зель, мы опять дома!

Можно было подумать, что, засыпая в начале прогулки, старик был не вполне уверен, что, когда проснется, вновь попадет в страну живых.

Мадемуазель Бишет уходила в дом, поддерживаемая Жеральдиной, кучер распрягал лошадь, убирал экипаж, и все на этом кончалось. С сожалением жители городка следили за исчезающей коляской, которая, словно призрачное видение, растворялась в лучах ясного утреннего света: старая кляча, тянущая древний экипаж; сидящий кучер и крохотная, похожая на мумию фигурка, одетая в пепельно-серые и лиловые одежды…

После завтрака Жеральдина провожала госпожу в длинную гостиную на втором этаже. Не выпуская вязанья из рук, Стефани принимала нескольких гостей, а Жеральдина подавала им одуванчиковое вино и сухое печенье.

Старая леди сидела в неизменном кресле, силясь держать голову прямо, хотя шея все время надламывалась под тяжестью монументальной прически.

Затем Стефани спрашивала:

— Как поживает ваша матушка, мадам?

И голос ее был таким слабым и бесцветным, словно исходил из одной из запертых комнат, в которых, как поговаривали в городе, все еще жили их былые обитатели.

Эта фраза Стефани предназначалась для приветствия, для прощания и для поддержания разговора; воистину она годилась на все случаи жизни, тем более что вино у нее было кислым, а печенье сухим и твердым, как камни. Гости ее были такими старыми и дряхлыми, что даже у самого неискушенного человека хватило бы такта не задавать столь нелепого вопроса, но мадемуазель де Бишет не знала другой формы общения и, как правило, не придавала значения словам, которые произносила. Если Стефани заканчивала кружевную салфетку, а гости еще не уходили, она просто бросала ее к своим ногам, словно камешек в пруд, и принималась плести другую такую же. Дамы, приезжавшие с визитом, никогда подолгу не засиживались, и Стефани, по-видимому, столь же мало трогал их уход, как и их присутствие.

В четверть седьмого Жеральдина объявляла, что внизу ожидает мосье Шарль. Распорядок дня выполнялся с точностью механизма добротных швейцарских часов, и невидимые колесики внутри мадемуазель Бишет безукоризненно справлялись со своей задачей: они подавали сигнал конечностям этого странного маленького создания и побуждали их немедленно доставить ее на первый этаж.

Брат целовал сестру в бровь и улыбался, потирая руки с коротенькими пальцами.

— М-да! Похоже, что у вас все в порядке!

И затем, когда он вешал пальто в холле, Жеральдина, не скрывая своего торжествующего презрения, следила за каждым его движением. Стоя со скрещенными руками на вздымающемся животе, она наверняка думала, что походит на статую Командора, жаждущего мести. Она насмешливо посматривала на потертое пальто мосье Шарля, как бы говоря: «Ну, а что вы хотите? Мосье Шарль женился на девчонке из Лоуэр-Тауна, не удивительно, что отец порвал с ним, а я заперла его комнату, как если бы он умер. Пусть мадемуазель Бишет приглашает его каждый вечер — это ее личное дело, но уж я-то дам ему понять, как я рада, что его выгнали, хоть я всего лишь служанка. Я знаю, он беден, и это ему в наказание за то, что он ослушался своего отца. Он пришел сюда потому, что у него дома нечего есть. И вот он пожирает наши обеды и уносит на своей коже тепло наших каминов… Эдакое ничтожество!..»

Было бы удивительно, если б Шарль и впрямь ел досыта только раз в день, так как он совсем не был худым. Он был даже толстым, очень толстым, с дряблой желтоватой кожей, с лысой головой, лоснящимся лицом, бесцветными губами и почти бесцветными глазками. Жеральдина говорила, что глаза у него как у трески, а от его одежды несет тухлым салом. Помимо этого, она не могла простить, что один из Бишетов не умеет вести себя за столом.

— Подумать только, и как этой неряхе жене удалось выбить из своего муженька все, чему он научился в хорошем обществе… Кто бы мог поверить! — бормотала она себе под нос.

По мере того как приближался час обеда, Шарля охватывало все большее беспокойство. Он беспрестанно потирал руки, вскакивал с места, снова садился, снова вскакивал, принимался ходить от окна к двери и обратно, однако Стефани не обращала на него внимания. Затем брат и сестра усаживались за длинный стол в гостиной — каждый на своем конце. В этой комнате не было газовых рожков, ее освещали только две высокие свечи в серебряных подсвечниках, и от этого она казалась еще более длинной и темной. Углы комнаты тонули во мраке, и тени брата и сестры, словно языки черного пламени, плясали на дубовых стенах, украшенных замысловатой резьбой. С каждым вечером атмосфера этой гостиной все сильнее угнетала Шарля. Может быть, он ощущал присутствие невидимых свидетелей, прячущихся в темноте и наблюдающих за этой странной трапезой, может, страшился привидений, обитавших в комнатах наверху, боялся того, что они займут свое место за огромным обеденным столом, где восседало старое существо, щуплое, как кошка, белое, как салфетка, которое, казалось, уже отошло в беспокойный мир призраков.

Стоило брату Стефани проглотить несколько ложек супа, как его веселое настроение бесследно испарялось, сменяясь апатией и полной подавленностью. Когда он входил в дом, ароматы кухни возбуждали его, пьянили своим чудесным обещанием, но как только обещанное исполнялось, Шарль вновь становился мрачным. Погруженный в свои невеселые мысли, он смотрел на кружевную скатерть, на массивное столовое серебро, тонкий фарфор и на свою сестру, которая все еще жила, несмотря на то что казалась выходцем с того света. Что за таинственная нить связывала Стефани с этим миром? При взгляде на нее можно было подумать, что даже легкое дуновение способно умертвить ее, и тем не менее она все еще жила…

Появлялась Жеральдина и обходила вокруг стола; ее острый взгляд, казалось, проникал в самую суть мыслей Шарля. Он сидел за столом, зная, что за ним наблюдают и понимают его, и со стыдом думал про себя, что его сестра давным-давно отошла бы к праотцам, если б не проклятая служанка, которая только для того, чтобы подольше насладиться его поражением, с помощью сатанинских ухищрений умудрялась продлевать дни этого создания, умирающего в отцовском доме. В каком обиталище духов эта старая ведьма заключила сделку с господином де Бишетом и самим сатаной в придачу? Жеральдина унаследовала всю ненависть отца к своему сыну, и, верная этой ненависти, как какому-то священному обету, она постоянно напоминала Шарлю о тяготевшем над ним тяжком проклятии. Чувствуя на себе пристальный взгляд Жеральдины, следившей за каждым его движением, Шарль поднимал голову, но Жеральдина успевала исчезнуть, и он слышал лишь позвякивание ее ключей, доносившееся из коридора на полпути между лестницей и кухней. Он вздрагивал, так как слишком хорошо знал, что за ключи она носит у себя на поясе. Ни один шкаф и ни одна комната просто так не запирались на ключ. При мысли о том, что его ключ находится среди ключей мертвецов, сердце его как-то странно замирало. Его охватывал ужас. Но он снова брал себя в руки и бормотал:

— Проклятый дом!.. Стоит несколько вечеров просидеть здесь с этими выжившими из ума старыми дурами, как сам спятишь… Должно быть, это вино ударило мне в голову…

Но вот Стефани вставала из-за стола, и Шарль, как всегда, устремлялся за ней.

Вечер начинался, как и все остальные. Стефани снова бралась за вязанье, в то время как ее брат, заложив руки за спину, расхаживал взад и вперед по длинной гостиной.

И так, в полном молчании, без единого слова, проходил еще один вечер, пока на старинных часах не било десять. Тогда Шарль, накопив запас тепла на ночь, целовал сестру в бровь, натягивал на себя пальто и, засунув руки в карманы, медленно брел на Айрлэнд-стрит, словно прохожий, имеющий обыкновение размышлять во время ходьбы.

Он смотрел, как его тень прыгает по стенам домов, и в голове его вертелись все те же мысли; он привык к ним, как человек привыкает к животным, с которыми каждый день возится. Он знает их слишком хорошо, чтобы удивляться им; он уже давно перестал разглядывать их; они снуют мимо него взад и вперед, не трогая его безучастного взгляда.

Подходя к своему дому, Шарль думал о жене. Он возвращался к ней не спеша, и все же им овладевало чувство успокоения, словно она была частичкой собственности, принадлежащей только ему.

Внезапно он замечал, что уже почти пришел. Два низких дома — два близнеца, выросших в бедности и невзгодах, — ждали его, их полуразвалившиеся серые подобия веранд выходили на тротуар. В одном из этих домов на третьем этаже он снимал комнаты.

Он поднимался по лестнице, зажигал свечу и шел в спальню. Хриплый, приглушенный голос, который он хорошо знал и который, несмотря ни на что, был ему дорог, устало произносил:

— Это ты, Шарль?

Он ставил свечу на ночной столик. Женщина заслоняла глаза рукой. Он садился на кровать у нее в ногах.

— Как твоя сестра?

— Все так же.

Этот вопрос и этот ответ, как и во все остальные вечера, тяжело падал в унылую тишину. За этими словами таился невысказанный вопрос:

«Ты думаешь, твоя сестра еще долго протянет?»

«Боюсь, что так… Она все еще держится…»

В эту минуту в доме на Эспланаде Стефани де Бишет, нелепая, как старомодная тарелка, и сухая, как прессованный финик, скрестив на груди свои маленькие холодные ручки, предавала бездонной пустоте ночи ту маленькую пустоту, которой она была.

А Жеральдине, лежавшей без сна, казалось, что смерть уже закрыла последнюю дверь в этом старом доме.

В последний вторник апреля, когда Черноволосый Эб Меги пилил за домом дрова, он услышал, как по грязной узкой дороге пробирается на малой скорости машина. День был сырой, низко над землей неслись тучи, но Эб работал без свитера. Теперь он снова надел его и пошел вокруг дома. Он с уверенностью мог сказать, кто приехал, и не ошибся. У ворот стоял грузовик государственного рыбопитомника по выведению маскинонгов, и Джон Макманус, водитель, вылезал из кабины.

Заболоченная почва хлюпала под большими сапогами Черноволосого Эба, широкие брюки комбинезона болтались на худых ногах. Джон Макманус ждал его у грузовика, улыбающийся, длинноносый, чуть повыше Эба и почти такой же худой. Они радушно поздоровались за руку.

— Как перезимовал, Эб?

— Неплохо, Джон. А ты?

— С каждым годом все хуже. Чем больше платят, тем хуже работа. Конечно, рад, что наступил нерест.

В течение двадцати двух лет Черноволосый Эб и Джон работали вместе, и все эти годы Джон, худой робкий молодой человек, приезжал сюда во время нереста и начинал на Ирландском озере работу по искусственному разведению белых маскинонгов. Джон и Эб мало разговаривали друг с другом. Они знали — когда мужчины дружат, незачем об этом много болтать.

Правда, когда чуть погодя у Эба собрался народ, оба много рассказывали. Весть о прибывшей машине здесь, в глуши, распространяется быстро. Предки местных фермеров, сто лет назад спасаясь от голода, попали из Ирландии в страну Каварта, страну озер и гор центрального штата Онтарио. Местные фермеры знали грузовик рыбопитомника еще по прошлым годам и всегда приходили слушать новости, которые привозил Джон.

Рыжий Эб Меги, кузен Черноволосого, обошел краем поле, покрытое свежей зеленью озимой ржи, перепрыгнул через несколько заборов из кедровых брусьев и вовремя поспел к послеобеденному чаю. Сюда пришли все — стар и млад, стройные и полные, бритые и бородачи, семьи О’Коннел и Фис, Дейэлс и Маккуэйдс. Все они собрались в кухне Черноволосого Эба, сидели на качалках, на маленьком черном кожаном диване, на полу, стояли, прислонившись к стенке. Из школы на обед пришли трое сыновей Эба, они сидели на деревянном ящике у плиты, а младшая дочь — у отца на коленях.

В ответ на вопрос или брошенное слово Черноволосый Эб и Джон рассказывали, как в прошлые годы им удавалось сдаивать до сорока и пятидесяти фунтов икры. Они вспомнили о маскинонге, погибавшем от голода, которого они спасли, вытащив застрявшего у него в глотке паразита, о громадных, запутывающих сети рыбах, которых им не удавалось сдаивать, потому что невозможно было справиться с ними, не лишая их жизни, о боевых ранах, которые бывают у хищных рыб.

Рассказывая о рыбе длиной в пятьдесят дюймов., Эб потер заросший подбородок и ухмыльнулся.

— Интересно, где эта почтенная леди обитает летом. Уверен, что янки очень хотели бы это знать, а поэтому и мне любопытно, я бы свозил их туда и поразвлекся.

По его тону сразу можно было сказать, что в этой схватке он на стороне рыбы, но он был готов на жертву, подобно полководцу, который пошлет в любое сражение сына, не задумываясь над опасностью.

Рыжий Эб Меги указал на это в одну из редких пауз.

— Тебя послушать, так выходит, у тебя лучше рыбы друзей нет, Эб.

— Рыба и есть мой единственный верный друг, ну, не считая, конечно, братьев.

Все дружно засмеялись в ответ на это. Послышался тонкий голосок девочки, сидевшей на коленях Черноволосого Эба, и низкое сопрано его жены Мини, крупной женщины ладного телосложения. Один из Дейэлсов сказал:

— Да, любопытно, что ждет вас в этом году, Эб.

— Что-нибудь интересное, как всегда, верно, Джон?

Джон улыбнулся и кивнул. Наступила пауза. Каждый думал о том, как много значат эти рыбы для Черноволосого Эба и Джона Макмануса, вот уже двадцать два года они наблюдают, как рыбы появляются на свет и как затем подрастают.

Часа в два Черноволосый Эб с Джоном стали собираться, и соседи приготовились уходить. Эб свернул свой клеенчатый плащ, поцеловал Мини, сел в кабину рядом с Джоном, и они помахали ему на прощание. Они поехали за Лени О’Коннелом, который жил милях в двух отсюда. Нельзя сказать, что молодая жена Лени обрадовалась им, но Лени знал, что они могут заехать за ним в любой день, и ждал их. От дома Лени они проехали еще семь миль и оказались в туристском лагере, названном в честь английского герцога Бедфорда. Лагерь был расположен на северном берегу Ирландского озера.

У Джона были ключи от одного из деревянных домиков и от кухни лагеря. К полудню они разгрузили машину и, устроившись на солнечном склоне холма, покрытом травой, принялись проверять и чинить сети. Лени отправился к кустарникам, чтобы нарубить колья, которые вбивают в мягкое дно озера для крепления сетей. Вокруг не было ни души. Хозяин туристского лагеря обычно приезжал сюда только в середине мая. Лагерь был в полном распоряжении рыбаков в течение нескольких недель.

На следующее утро, несмотря на холодный проливной дождь, они вышли ставить сети Эб сидел на корме ялика и управлял пятисильным мотором. За яликом на буксире тянулась плоскодонка, нагруженная сетями. Эб вдруг указал на громадную черепаху, взбиравшуюся на песчаный склон берега откладывать яйца. Ранняя гагара с диким гоготанием пронеслась высоко над ними, и Лени громко сказал:

— Ну и хохочут же эти гагары, проклятая птица!

— Они не хохочут, — ответил Эб. — Гагара — птица серьезная!

Все трое дружно засмеялись этой старой шутке, и Черноволосый Эб снова ощутил то, что всегда испытывал с наступлением весны, нереста, с пробуждением природы: хотелось шутить, от души смеяться шуткам друзей и чувствовать себя счастливым. Он в самом деле был счастлив сейчас, хотя дождь хлестал по их клеенчатым плащам и впитывался в парусиновые рукавицы, которые и без дождя скоро намокли бы. Наконец Эб направил ялик к тому месту, где им предстояло ставить крыло невода.

Они работали с точностью бойцов артиллерийского расчета. Эб с Джоном опустили и держали первый шест, пока Лени вбил его деревянным молотком, потом они двинулись вглубь, разматывая сеть, и доехали до места, где нужно было ставить другой шест, затем следующий. Наконец сеть длиной в пятьдесят футов, подобно забору, вытянулась прямой линией от берега. Это была направляющая сеть — крыло. С квадратом было легче. Они расставили шесты, приблизительно образовав квадрат, и натянули на них сети. Из квадрата в виде воронки шел ход в ловушку.

Во время нереста большая рыба сплывается на мель. Уткнувшись в направляющую сеть, она стремится обойти ее и попадает в квадрат; в поисках выхода огибает квадрат, и первый выход, который она находит, ведет ее к подводной воронке, через нее — в сеть-ловушку. Рыба как рыба, она снует в ловушке, пока не приходят рыбаки. В редких случаях она опускается на глубину и находит дорогу обратно.

Первую сеть они вытащили в то же утро, вторую — днем и еще две — на следующий день. Лени повез рыбу в город, в магазины, и вернулся с пивом. Вечером на кухне они играли в крибедж и прерывались только, чтобы открыть бутылку пива или подбросить дров в рычащую кухонную плиту. В десять часов они легли спать, прямо тут же на кухне на походных кроватях — идти в домик на ночлег было слишком холодно. На следующее утро Джон позвонил в город в рыбопитомник и просил прислать за первой порцией икры, после чего часов в восемь они принялись сдаивать маскинонгов.

Направились к сетям. Эб, как обычно, управлял яликом, а Лени вычерпывал воду. Джон сидел в плоскодонке, тросом привязанной к ялику. Вода в это утро была серая, неспокойная, всего девять градусов выше нуля. В первой же сети в этот первый день весеннего отдаивания они и обнаружили маскинонга-альбиноса.

Эб первый увидел ее, эту белую хищницу. Вглядываясь в сети, вытянутые прямой линией от берега, он заметил, как мелькнуло что-то длинное, вертящееся, белое. Он тотчас подумал, что это, вероятно, и есть та самая щука-альбиноска. В такой момент начинаешь быстро соображать, возможно ли это. Он стал вспоминать, когда видел ее раньше; как она отбивалась, увертывалась от приманки, как он молча следил за тем, чтобы она не досталась людям, которым так хотелось поймать это чудо природы. Он ничего не сказал своим друзьям, так как они ее раньше все равно не видели и не слышали о ней, а потом, это могла быть и не та щука-альбиноска, а просто белое брюхо другой светлой рыбы.

Он быстро подогнал ялик к ловушке и, схватившись за шест, встал и начал внимательно всматриваться в огороженный квадрат. Теперь он отчетливо видел ее.

— Ну-ка, взгляни, Джон, — сказал он. — Видишь?

Вертящееся белое туловище снова появилось на поверхности, и они увидели кровожадную выступающую вперед нижнюю челюсть хищницы.

— Бог ты мой! — воскликнул Лени. — Это же белый маскинонг!

Эб подтянул за трос лодку и прыгнул к Джону. Потом он поставил лодку между квадратом и ловушкой и дернул за веревку, скреплявшую лодку с шестом. Они с Джоном волоком потянули тяжелую черную сеть.

Лодка под тяжестью сильно накренилась. Рукавицы сразу же промокли. Они тянули, и сеть все выше поднималась на поверхность. Белая хищница билась и плескалась в воде. Это была самая большая рыба в сети. Она отчаянно вертелась среди сотен других рыб, и опытный глаз Эба определил, что в ней фунтов двадцать пять.

— Чертовски несуразная рыба! — вырвалось у Лени.

— Я никогда не видел белого маскинонга, — сказал Джон. — А ты, Эб?

Эб только кивнул в знак того, что он-то видел, но ничего не сказал. Он злился, что такая рыба попалась в самый обыкновенный невод, а себя ругал за то, что злится. Ну в конце концов, ей ведь ничего не будет, ее можно отпустить, когда она отдаст икру. Однако у него было неспокойно, даже тревожно на душе.

Он взял большой сачок, и Джон тоже. Быстрыми движениями разбирали они трепещущих рыб и бросали в воду ненужных: окуней, луну-рыбу и ершей. Карпов, поедающих икру, бросали на дно ялика, а ильную зубатку — в лодку. Работали быстро, и через две-три минуты в сетях осталась одна только белая щука-маскинонг.

— Сначала разглядим ее, — сказал Джон. — Давай ее сюда, Эб. — Он потянулся к стопке эмалированных мисок, которые были в лодке, и поставил одну из них слева от себя.

Эб опустил сачок в воду и стал легонько заводить его, чтобы альбиноска попала в него головой, потом положил свободную руку ей под живот и поднял в лодку.

Джон взял расслабленный хвост в левую руку и прижал к себе рыбу правым локтем, как обычно держат банджо. Она боролась, била Джона хвостом по лицу, а рыбаки ворчали, но крепко держали ее.

— Спокойно, детка, — нежно проговорил Эб.

Борьба на несколько секунд прекратилась, и Джон, подставив правую ладонь ей под брюхо и слегка нажимая, повел рукой к хвосту и выдавил в миску первую тысячу икринок. Икра была обыкновенного золотисто-желтого цвета. Он нажимал еще и еще, по временам останавливаясь, чтобы покрепче ухватиться за альбиноску, когда она очень буйствовала в его объятиях, а Эб прилагал все усилия, чтобы удержать ее голову в сачке. Икры в миске все прибавлялось, потом поток ослаб и наконец прекратился.

А они все еще держали эту большую белую рыбу в своих объятиях. Обычно, после того как рыбу сдаивали, ее отпускали в открытую воду. Обратно в ловушку пускали только тех, которым еще рано было нереститься, или рыб с молоками, которые могли понадобиться позднее.

— По-моему, ее нужно оставить в ловушке, — сказал Джон.

— Зачем она нам? — спросил Эб. — Икру мы у нее взяли.

— Готов поклясться, что, если мы ее отпустим, обязательно скажут, что напрасно, мол, не оставили, — сказал Джон.

— Для зоопарка, ты имеешь в виду, или для чего?

— Да, что-нибудь в этом роде.

Эб снова почувствовал, что злится. Джон, вероятно, заметил это.

— Я обязан помнить, что работаю на фирму, — сказал Джон. — Я бы не выполнил своего долга, если бы не сохранил это чудо, по крайней мере пока мне не скажут отпустить ее.

Джон подвинул хвост хищницы к краю лодки, и после секундной паузы Эб отпустил сачок. Альбиноска скользнула в воду и лежала обессиленная от шока. Потом она медленно двинулась к одной из стенок ловушки, не уходя далеко вглубь.

Когда сдоил рыбу и икра в миске, для разговоров времени нет. Эб снова опустил сачок в воду и вытащил его с самцом. Держать пришлось почти так же крепко, как альбиноску. Процесс выдаивания был тот же, но, когда они покрыли икру молоками, они осторожно пустили самца в озеро. Эб поднял другого самца, потом еще одного, пока Джон не сказал, что достаточно. Тогда Эб набрал в озере воды и осторожно стал наливать ее с краев миски, так, чтобы икра как можно меньше шевелилась от воды; по мере возможности все должно было быть, как в естественных условиях.

Джон поставил до половины наполненную миску на корму и сказал, что теперь он будет поднимать сачком рыбу, а Эб будет сдаивать. Так они часто менялись для отдыха. Эб поставил миску рядом с собой и приготовился принимать рыбу, а Джон поддел сачком самку, которая была рядом с альбиноской, и медленно вытащил ее из воды.

Они работали молча, сдаивая рыб с икрой или с молоками и отпуская в ловушку прочих. Несколько самцов, которые не понадобились сегодня, были оставлены в ловушке на случай, если в какой-нибудь день самцов будет мало. От шести самок они взяли приблизительно двести тысяч икринок, потом снова опустили сети в воду. Прикрепляя сеть к шесту, Эб наблюдал, как белая рыба медленно двигалась в воде.

Так они работали и у других сетей и через два часа вернулись к берегу. Руки у них покраснели и одеревенели от холода. Джон отнес в сарай семь мисок с икрой. Эб снял с ялика мотор и поставил его обсохнуть на подставку у берега. Лени побросал карпов в бочку, а ильную зубатку — в корзины для всех желающих, как дармовое угощение.

— Эб, — обратился к нему Джон, вернувшись из сарая, — когда ты видел ее раньше?

Эб был немногословен.

— Ее однажды поймали, и она порвала линек и ушла. В другой раз видел, как она проплывала. Вот и все.

К ним подошел Лени.

— Пойду-ка разожгу плиту, — сказал он. — У меня есть лягушачьи лапки, я заморозил в прошлом году. Есть хочется.

— Вот что я сделаю, — сказал Джон, — позвоню-ка я в Торонто и узнаю, что с ней делать.

Они все вместе пошли к кухне.

Когда их соединили с представителем фирмы в Торонто, Эб стал внимательно прислушиваться к разговору.

— Это маскинонг, да, — сказал Джон. — Весь белый, кроме плавников и хвоста.

Последовала пауза, пока говорили из Торонто.

— Да, — сказал Джон, — здесь Эб Меги, он каждый год помогает мне ловить маскинонгов, вообще-то он — фермер, но тоже немного рыбачит. Он говорит, что видел эту рыбу несколько раз… Еще бы, конечно, это удача, ну… О, конечно. Ну, хорошо. Значит, до завтрашнего утра.

Джон повесил трубку.

— Это говорил представитель министерства земледелия и лесного хозяйства. Он говорит, что большой маскинонг нужен для какого-то спортивного представления. Им нужно поместить его в аквариум на колесах. Говорит, они до смерти обрадуются такой редкой рыбе. Он завтра же за ней приедет.

Стоя на полу в носках и стягивая с себя спецовку, Эб вспоминал, что происходило три года назад у болотистого берега Ирландского озера. Американец, у которого он был проводником, забросив удочку, вдруг подскочил и стал изо всех сил тянуть к себе спиннинг с катушкой, а большая белая рыба взвилась в воздух, пытаясь резкими движениями оторваться от блесны, торчавшей сбоку ее большой пасти. Он рассказал этот случай.

— Парень этот — доктор из Кливленда, — сказал Эб, — он подцепил ее на старую многокрючковую блесну.

— Представляю себе, как она отбивалась, — сказал Лени.

Эб ухмыльнулся.

— Парень только и успел взглянуть на нее да уцепиться за катушку. Ее и след простыл. Все утащила с собой — и линек и все на свете.

Джон достал из-под стола три бутылки пива и открыл их. Лени поставил на плиту сковородки. Эб, оставшись в брюках и рубашке, развесил у двери свою спецодежду, выпил бутылку пива и открыл еще одну.

Когда он рыбачил, он всегда помнил про тот стоярдовый участок Ирландского озера, где живет крупная рыба, — маскинонги обычно обитают в одном и том же месте водоема и уходят только нереститься.

Иногда, если Эбу нравился рыбак, он объезжал с ним те места, в которых, как ему было известно, ходила крупная рыба. Он видел, как этих ужасных рыб иногда по четыре-пять раз цепляли, но вытащить их так и не удавалось. И только один-единственный раз он возил человека туда, где видел эту альбиноску. Это была женщина, муж которой целыми днями пил. Они остановились в той же сторожке, что и Эб. Увядшая женщина, хотя ей было всего тридцать лет. Взгляд ее выражал полное отчаяние. Эб с тех пор все удивлялся, как это ему пришло в голову отвезти ее туда. Объяснить это он мог только тем, что, когда нам хочется облегчить чью-то участь, нам вдруг приходит на ум показать человеку какое-нибудь таинственное чудо.

Он приготовил приманку, мастерски забросил удочку, но в последний момент, когда увидел, что клюет, сам потянул приманку назад и стал кричать: «Крути быстрей!» Приманка ускользнула, едва белая громадина коснулась ее. Мгновенно промелькнуло белое туловище, наполовину вылезшее из воды, и рыба исчезла.

И еще раз ему удалось уберечь альбиноску. Когда они вернулись в сторожку и женщина рассказала, как большая рыбина, вся белая, сумела обвести ее, кто-то вспомнил, что год назад доктор из Кливленда рассказывал то же самое. Все стали спрашивать Эба, в каком именно месте они видели эту рыбу.

— Там, у острова Маскрет, — сказал он, — с южной стороны острова.

И несколько дней южный берег острова Маскрет был так заполонен лодками, что удочку негде было забросить. А так как эта особа с мужем уехала, никто, кроме Эба, не знал, что на самом-то деле рыбина обитала в доброй миле от острова Маскрет.

Эб размышлял, как сейчас эта белая рыба бьется в прочных сетях, в которые она заключена. Он подумал о том, как рыбам вообще удается появиться на свет и выжить, о том, как удается спастись икринкам от карпа, поедающего икру, о том, что белой рыбе с момента рождения гораздо труднее спастись, чем другим, потому что она из-за яркой окраски чаще других попадается на глаза хищникам. А когда она подросла, ей приходилось обходить коварные крючки и хитрые приманки. Двадцать лет жила она свободно, потом инстинкт к размножению привел ее сначала к направляющей сети, потом в квадрат, а затем в ловушку. Теперь она в плену и за ней едет человек из Торонто.

— Интересно, какого цвета была икра, из которой вышла эта белая рыба? — спросил Лени.

Джон, всегда внимательный и чуткий, казалось, был также захвачен всем этим, как и сам Эб.

— Бог ее знает, — ответил он коротко.

Эб взял третью бутылку пива. Лени бросил лягушачьи лапки в растопленное на сковородках масло.

Грузовик рыбопитомника, которым управлял веснушчатый говорливый парнишка, пришел как раз, когда они поели. Джон объяснил парню, где взять садок, в котором они завтра доставят рыбу на берег. А в город ее повезут в большой цистерне, которую завтра пришлют из Торонто. Парень хотел пойти посмотреть на рыбу, но Джон попросил его отнести миски с икрой. А Эб все думал о том, как рыба развивается и растет от икринок до черной массы зародышей, затем появляются мальки и, наконец, вырастают взрослые рыбы, свободно плавающие в морях и озерах, когда человек ограждает их от опасностей, грозивших им раньше.

Если б они упустили ее, они бы только о ней и говорили. А теперь и не вспоминают. Днем играли в крибедж, и даже Лени, не любивший молчать, играл молча. Спать легли рано, но Эб не мог заснуть, хотелось с кем-нибудь поговорить. С Джоном ему теперь разговаривать не о чем, потому что Джон не фермер, у него нет участка и он делает, что ему вздумается. Джон работает на фирму. Впервые между ними образовалась пропасть. Невольно подумал он о том, как все снова соберутся у них на кухне, о том, как он будет рассказывать Дейэлсам и Маккуэйдсам, Фисам и О’Коннелам и Рыжему Эбу, двоюродному брату об этих странных существах. А вот о белой рыбе ему рассказывать не захочется. Наконец он заснул, заснул с тяжелым сердцем. Потом он проснулся, разжег плиту и вышел. Было теплое весеннее утро. В девять часов приехал большой грузовик из Торонто и легковая машина, полная людей. По-городскому одетые, в пальто и шляпах, они высыпали из машины. Джон и Лени вышли встретить приезжих, и Эб присоединился к ним. Джон познакомил его с Норманом Даалом из министерства, симпатичным человеком среднего возраста. Эб и Даал поздоровались за руку. Трое других были из Бюро путешествий и рекламы.

— Манна небесная, — сказал один из них возбужденным голосом.

— Мы повезем ее в цистерне, — сказал Даал. — Воду можно регулярно менять по дороге. Спортивное представление сейчас в Детройте. Можно отвезти эту голубку прямо туда. Для нас и для рекламы это величайшая удача.

— Еще бы, — сказал Эб.

— Вы завтракали? — спросил Джон у Даала. — Мы тут не очень-то богаты, но что-нибудь найдется.

— Мы поели, — сказал Даал. — Большое спасибо. Хотелось бы вернуться как можно быстрее. Поэтому мы приехали так рано. У меня днем деловое свидание. Но мне очень хотелось посмотреть эту крошку. Давайте сразу поедем к сетям, достанем ее и приволочем на берег. На это ведь не уйдет много времени? Тогда мы успеем.

Веснушчатый парень принес небольшой садок, как раз по размеру лодки, чтобы доставить рыбу на берег. Лени отдал представителю министерства свой клеенчатый плащ, а сам в числе прочих остался на берегу. Ялик с лодкой на буксире отчалил от берега.

Представитель министерства сидел с Джоном на среднем сидении ялика. Он был очень возбужден и все время смотрел вперед на сети, к которым они приближались. «Вполне приличный парень», — подумал Эб, хотя слабо представлял себе, каким должен быть представитель министерства. Эб заметил, что Джон был не очень разговорчив, он только все время обращал худое озабоченное лицо к своему начальнику, искусственно улыбаясь и кивая в знак согласия, когда тот что-нибудь говорил.

Эб подогнал ялик вплотную к ловушке, подтянул за буксирный трос лодку и прыгнул в нее. Джон последовал за ним. Даал стоял в ялике и покачивался в такт волне, глядя в сети и выражая восторг по поводу альбиноски. Эб отвязал веревку от шеста, и они с Джоном стали тянуть сеть в лодку. Сеть поднималась все выше, а белая хищница плескалась, вертелась и извивалась вместе с другими рыбами, с ними и в то же время отдельно от них, делая пируэты, как звезда танцевального ревю среди менее выдающихся светил кордебалета.

Эб быстро взялся за сачок.

— Я вытащу ее.

— Возьми ее так же, как если б мы брали сдаивать, — сказал Джон. — Подай мне ее хвостом, и я ухвачусь, а голову держи в сети, так мы и пустим ее в садок.

Эб осторожно опустил сачок в воду и повел его к альбиноске. Сплошная масса рыбы помельче, которую обычно убирали заранее, до начала операции, мешала добраться до альбиноски. Наконец он поймал ее, удобно подчалив к ней с внешней стороны, и, держа сачок двумя руками, поднял его с вырывающейся рыбой высоко в воздух.

— Давай сюда! — закричал вдруг Джон.

Эб еще выше поднял сачок, напрягаясь от усилившейся качки в лодке. Сеть полукругом блеснула над квадратной кормой лодки, раздался ужасный всплеск — альбиноска упала в открытую воду, мелькнула белой полоской и исчезла.

— Что-о! — вскричал Даал. — Черт бы подрал этого глупого ирландского фермера! Ну что, я ведь…

Джон Макманус молчал. Он вынул носовой платок, энергично высморкался, натянул зачем-то шляпу на глаза и сел.

Эб вдруг улыбнулся.

— Дурацкая шутка с моей стороны, правда? — сказал он.

— Это не шутка, — зашипел Даал. — Это… это…

— Какая разница, что это, — сказал Эб, — теперь уже поздно.

В тот вечер, когда читателей спортивных новостей в Торонто хотели сразить сообщением об альбиноске, когда репродукторам в Детройте как раз предстояло передать первые интригующие слова на спортивном представлении, Черноволосый Эб сидел у себя на кухне за столом при мерцающем свете лампы. Новость о случившемся разнеслась по всей долине Ирландского озера, и после работы к нему собрались О’Коннелы и Фисы, Маккуэйдсы и Дейэлсы и Рыжий Эб Меги.

Черноволосый Эб рассказал, как на него все набросились и как все это произошло, но он был бы гораздо больше огорчен, если б все кончилось иначе. Кухня содрогалась от смеха, а он описывал лица людей, стоявших на берегу, когда он пригнал лодку с пустым садком и ялик с безмолвным злющим представителем министерства. Он рассказал, как люди из Торонто, злые, как осы, тут же кинулись в город.

— Джон привез меня домой, — закончил он.

— Привез все-таки? — сказал один из Дейэлсов.

— А он что-нибудь сказал? — спросил Рыжий Эб.

Черноволосый Эб ухмыльнулся.

— Когда я выходил из машины у своей калитки, он сказал, что представитель министерства официально заявил, что я, черт бы меня подрал, глупый ирландский фермер. А по его мнению, сказал он, хотя оно и не официальное, я самый обычный ирландец. На этом и порешили.

Все снова засмеялись, и сыновья его даже перестали делать вид, что заняты хозяйством на кухне. Им тоже хотелось посмеяться с отцом, а малышка, сидевшая у него на коленях, потянулась и нежно провела ручонкой по небритым щекам и подбородку Черноволосого Эба.