Антология знакомит читателя с творчеством нескольких поколений писателей Каталонии — исторической области Испании, обладающей богатейшими культурными традициями. Среди авторов сборника старейшие писатели (Л. Вильялонга, С. Эсприу, П. Калдерс) и молодые литераторы, в рассказах которых отражен сегодняшний день Каталонии.
Составитель Хуан Рамон Масоливер.
«Лишь идущий может проложить дорогу»… Эти слова испанского поэта Антонио Мачадо как будто сказаны о каталонской литературе. Сейчас, когда Барселона является одним из крупных культурных центров страны, когда количество названий, выпускаемых на каталонском языке, составляет около трех тысяч, необходимо помнить, что за сегодняшними успехами стоят десятилетия труда и упорной борьбы. Для каталонцев литература не просто свидетельство духовной зрелости их нации, это символ национальной независимости. Не случайно существует прекрасный обычай — 23 апреля, в день Сан-Жорди, покровителя Каталонии, люди дарят друг другу книги. Автономия, полученная регионом в 1977 году, вызвала небывалый доселе подъем культурной жизни, который был бы невозможен, если бы не целеустремленность писателей, лингвистов и преподавателей, если бы не стойкость тех, кто, рискуя свободой, поддерживал литературную традицию в годы франкизма. То, что мы сейчас держим в руках этот сборник, — их заслуга.
Литературу Каталонии можно было бы сравнить с деревом, выращенным усилиями многих садовников. Корнями она уходит в средние века, к творчеству таких замечательных поэтов и философов, как Рамон Льюль и Аузиас Марк. Затем, в XV столетии, после утраты Каталонией политической независимости, ее литература погрузилась в трехвековой сон, длившийся до 1859 года, когда была восстановлена древняя традиция Цветочных игр, поэтических состязаний, участники которых предлагали на суд публики три стихотворения — о родине, о вере и о любви. Возобновление Цветочных игр положило начало Каталонскому Ренессансу, периоду, когда каталонцы словно заново открывали для себя свою «маленькую родину» — ее природу, обычаи, язык. Два источника питали литературу того времени: средневековая традиция и народные предания. Поэты Каталонского Ренессанса считали средоточием красоты и мудрости жизнь крестьянства, а потому нередко идеализировали ее. Вообще каталонской литературе второй половины XIX века присуще несколько восторженное восприятие мира, никак не соответствовавшее испанской действительности тех лет: надвигался 1898 год, когда потеря последних колоний показала, что великая, непобедимая держава — на самом деле немощная, отсталая страна. Ощущение национального поражения, национального краха пропитывало все сферы духовной жизни и остро переживалось передовыми людьми страны. Испания вступала в XX столетие с грузом проблем, над которыми размышляли писатели, философы, публицисты. На этом фоне Каталонский Ренессанс выглядел анахронизмом — невозможно было упиваться прошлым, когда настоящее ждало осмысления и оценки.
Полная противоречий жизнь испанского общества требовала от художника более четкой позиции, и литература стала ощущать потребность в прозаических жанрах, хотя здесь ей не хватало традиции, на которую можно было бы опереться. Ведь если в сокровищнице испанской классики были такие блестящие образцы реалистической прозы, как «Дон Кихот» или плутовской роман, то за плечами каталонцев зияла пустота: на протяжении трех веков их литература не заявила о себе ни одним значительным произведением. Именно поэтому каталонская проза, делая первые шаги, осваивала опыт испанской литературы, где в ту пору были сильны тенденции костумбризма. И потому неудивительно, что в первое десятилетие XX века в Каталонии появляется немало романов, посвященных детальному описанию быта и нравов народа, причем внимание каталонских костумбристов привлекали нищие, больные, калеки и увечные, что было своего рода реакцией на восторженность поэтов Ренессанса.
Конечно, не только литература Испании была путеводной звездой каталонских авторов — сказалось влияние европейского модернизма: переводы Метерлинка и Ибсена, оперы Вагнера на барселонской сцене.
На пути становления каталонской литературы была чрезвычайно важная проблема — формирование литературной языковой нормы. Три века молчания неизбежно привели к деградации языка, который утратил самобытность и яркость, засорился испанскими заимствованиями. Преобразовать его пытались уже поэты Ренессанса, но эту попытку нельзя назвать удачной: изобиловавший архаизмами язык их стихов слишком уж отличался от разговорной речи и напоминал умело сделанную розу, лишенную аромата и красок живого цветка. Писатели начала века, берясь за перо, вступали на зыбкую почву неустановившихся грамматических правил, которые каждый толковал по-своему. Положить конец этим беспорядочным попыткам могла только единая теория. И такая теория была создана: в 1913 году вышли «Орфографические нормы» Помпеу Фабры, серьезнейший труд, призванный упорядочить лексику, синтаксис и орфографию каталонского языка.
Книгу встретили с энтузиазмом, и не только потому, что она разрешала давно наболевшую проблему, но и потому, что очень точно выражала дух времени: вся культура Каталонии 10–20-х годов была проникнута стремлением к соблюдению нормы; истинной культурной независимости можно достичь, только опираясь на точное знание, считал Энрик Прат де ла Риба, в 1907 году возглавивший местные органы власти. С его культурной политикой связано важнейшее явление литературы XX века — ноусентизм. Название этого течения происходит от каталонского «девятьсот»; тем самым подчеркивался существенно новый подход к вопросам искусства по сравнению с XIX веком: не просто перенимать чужой опыт, как бы ни был он достоин подражания, но создать собственный потенциал, который и станет основой культуры. Ноусентизм носил ярко выраженный наступательный характер. «Город без книг? — гневно вопрошал Эужени д'Орс известный эссеист со страниц газеты «Веу де Каталунья», — Без малейшего угрызения совести я изгнал бы из нашей страны того каталонца, который не содрогнулся бы от ужаса при этих словах. Больше, больше книг!»[1] Был основан Институт каталонских исследований, а при нем — библиотека, насчитывавшая сотни томов по истории, искусствоведению и литературе. Каталонский язык, очищенный от заимствований и упорядоченный Помпеу Фаброй, открывал каталонцам окно в мировую классику. Издательство «А тот вен» («На всех парусах») публиковало переводы Стендаля и Пруста, Достоевского и Толстого, Золя и Цвейга. Так воплощался в жизнь лозунг Эужени д’Орса.
Период взлета переживала и литература самой Каталонии. С ноусентизмом связано творчество Герау де Льоста, Жозепа Карне, Карлеса Рибы, с произведениями которых советский читатель уже знаком по сборнику каталонской поэзии «Огонь и розы»[2].
Основной чертой ноусентизма была его дидактическая направленность; не просто просвещать публику, но и формировать ее вкусы. К созданию единой эстетической нормы стремился Эужени д'Орс, имевший колоссальное влияние на умы каталонцев. Главным достоинством художественного произведения он провозглашал совершенство формы, стройность фразы, спокойную плавность. Именно по этой причине литература того периода с ее культом слова была «царством поэзии». Любимцем ноусентистов являлся сонет, где слово могло предстать во всем своем изяществе. Ни рассказ, ни тем более громоздкий роман их симпатией не пользовались. В 1925 году выходит статья поэта Сагарры «Страх перед романом», заглавие которой как нельзя лучше отражает отношение ноусентистов к прозаическим жанрам. Увлеченные «чистой поэзией», которую Мигель де Унамуно в своих стихах называл «фокусничеством»[3], они старались не погружаться в трясину будней, избегали так называемой «прозы жизни».
Подобная позиция создавала в литературе Каталонии серьезный пробел, восполнить который взялось молодое поколение ноусентистов. Но слишком хорошо оказались усвоены уроки Эужени д’Орса: в погоне за соблюдением правил писатели отказывались от живого разговорного языка, проза неоноусентистов выглядела «стерильной», она грешила искусственностью, в безупречных с точки зрения грамматики и стиля фразах чувствовалась скованность. Очевидно, действительность должна была «весомо, грубо, зримо» заявить о себе, нужно было сильное потрясение, нужно было пройти через боль и сомнение, без которых не создать ни одного по-настоящему значительного произведения. Писатели Каталонии такое потрясение пережили, и тем тяжелее оказалось оно, чем благоприятнее складывалась судьба каталонской культуры в начале 30-х годов. Вторая Республика предоставила региону автономию. 9 сентября 1932 года испанский парламент принял Каталонский Статут, наряду с прочим признававший язык области официальным, оговаривавший его преподавание в институтах и школах, что создавало серьезную базу для дальнейшего развития литературы.
Атмосфера культурной жизни Каталонии предвоенных лет была атмосферой активного творческого поиска. На литературную стезю вступают молодые писатели: Салвадор Эсприу, Мерсе Родореда, Пере Калдерс — сегодня признанные классики каталонской литературы. В 1931 году выходит повесть Эсприу «Доктор Рип», в 1936 — повесть Родореды «Я — честная женщина?» и в 1936 — сборник рассказов Калдерса «Первый арлекин». Уже по этим произведениям можно было судить о творческой индивидуальности каждого из них. Философская проза Эсприу, пристальное внимание Мерсе Родореды к жизни человека, тонкий юмор Пере Калдерса — все это говорило о большом разнообразии тенденций в каталонской литературе того времени.
Салвадор Эсприу родился в 1913 году. Хотя его юность пришлась на период безраздельного интеллектуального господства Эужени д’Орса, уже ранний сборник рассказов молодого писателя, «Ариадна в гротескном лабиринте» (1935), показал, что он остался совершенно чужд эстетической доктрине ноусентизма. Рассказ «Панетс, гордо несущий голову» представляет собою язвительную пародию на дидактический дух той эпохи. Независимость Эсприу сказывалась прежде всего в выборе языковых средств. Писателю не важно точное соблюдение грамматических правил, безупречность фраз, зато в его рассказах мы слышим все многоголосие жизни — крики детей, печальный шепот старух, причитания женщин. «Знахарка Марианжела» — настоящий гимн повседневности, милой в самых мелких ее проявлениях: крошечная деревенская аптека, бедная мансарда, пыльные улицы поселка — Эсприу сознает всю хрупкость этого мира и говорит о нем с большой любовью. В творчестве Эсприу-прозаика уже угадывался будущий поэт, именно поэтическая сжатость и лаконичность присуща рассказу «Тереза-которая-спускалась-по-лестнице». Писать так, «чтобы в малой капле звука отразился целый мир»[4], — вот истинное мастерство, считал любимый и почитаемый Эсприу Мигель де Унамуно. Вообще в произведениях Эсприу яснее всего прослеживается влияние на каталонских писателей испанской литературы, в частности «поколения 98-го года». Мыслью о смерти, составлявшей одну из ведущих тем в творчестве Унамуно, проникнуты и произведения Эсприу, для которого лестница — символ человеческого бытия, символ неуклонного движения от юности к старости, от радости к пустоте и одиночеству. По этой лестнице спускаются и сестры Жинебреда, чье существование, пустое и никчемное само по себе, еще больше обессмыслено неотвратимостью конца. Рассказы «Знахарка Марианжела», «Три затворницы» и «Тереза-которая-спускалась-по-лестнице» объединяет ощущение глубокого трагизма бытия, свойственное всему творчеству Эсприу.
Совсем иначе звучат в этом отношении произведения Мерсе Родореды — с мягким лиризмом и ощущением самоценности жизни. Известность писательнице принесла повесть «Алома», написанная в 1938 году. Несмотря на некоторую, пожалуй даже, нарочитую тривиальность сюжета («Алома» — история соблазненной и покинутой девушки), эта ранняя повесть определяет всю дальнейшую программу творчества Родореды. Прежде всего ее увлекает житейская коллизия, личная драма человека, диктующие ей и художественную манеру. Ее излюбленный прием — монолог героя — позволяет читателю самому прикоснуться к чужой судьбе, минуя фильтр авторского повествования.
После гражданской войны Мерсе Родореда эмигрировала в Европу и поселилась в спокойной Швейцарии, но трагедия истерзанных фашизмом европейских стран не оставила писательницу равнодушной, ведь это была трагедия и ее народа. Отныне творчество Родореды приобретает новую направленность: она стремится не просто показать читателю судьбы отдельных людей, но проследить влияние исторических событий на эти судьбы. Родореда по-прежнему остается верной основному принципу своего творчества — подчеркнутой обыденности повествования. Персонажи писательницы — не герои в привычном смысле этого слова, а «маленькие люди», попавшие под колесо Истории. Иногда мужество свойственно и им, но не броское, плакатное, а повседневное, малоприметное. Именно такое мужество потребовалось от Колометы, знакомой советскому читателю по повести «Площадь Диамант», чтобы выстоять в выпавших на ее долю испытаниях[5]. Однако гораздо чаще «маленькие люди» Родореды перед лицом исторических коллизий выглядят растерянными и беспомощными. Измятый, загнанный эмигрант из рассказа «Ноктюрн» подобен сухому листу, который горячий ветер войны занес в чужую страну. Кто он, как его зовут? Неважно — просто человек, один из многих, таких же измятых и загнанных. Он оторван от родины и брошен в неприветливый, враждебный мир, обернувшийся к нему самой уродливой стороной.
Мерсе Родореда стремится отразить жизнь во всей ее многогранности, заставить читателя внимательнее вглядеться в то, что рядом с ним. Эту же цель, но уже совсем по-другому, ставит перед собой и Пере Калдерс. С фотографии смотрит на нас пожилой человек: нос с горбинкой, морщины около рта, глубокие залысины — и глаза, светящиеся детским лукавством. Пере Калдерсу удалось сохранить замечательную способность: иногда видеть мир глазами ребенка. Мальчику Абелю из рассказа «Однажды утром» открыт волшебный мир чудес, и слово «антавьяна» — ключ к нему. Нет, Калдерс никогда не впадает в наивность и не потчует искушенных читателей чудесами в тривиальном смысле этого слова. Нет в его рассказах ни фей, ни ведьм, зато есть постоянное ожидание чуда, веселое недоверие к действительности — а вдруг она не так уж проста и однозначна, как кажется на первый взгляд? Точно какие-то невидимые озорные гномы поселились в доме номер 10 и издеваются над жильцами, выставляя их в самом что ни на есть смешном свете[6]. А скорее, и гномы здесь ни при чем — просто Калдерс наделяет своим собственным, иногда весьма строптивым нравом обычные вещи: лифт, скороварку, цветок в горшке… Тем самым он стремится показать, что у обыденности, как у шляпы фокусника, двойное дно и оттуда можно извлечь немало занимательного и интересного. Конечно, нужно говорить читателю правду о жизни, будить в его душе сострадание и сомнение, заставлять задуматься, но и рассказать веселую историю о нем самом тоже иногда нужно. Эту роль сказочника для взрослых и берет на себя Пере Калдерс. Жизнерадостное мировосприятие Калдерсу удалось сохранить, несмотря на все трудности. А ведь судьба его далеко не всегда складывалась легко и гладко. Во время гражданской войны он сражался на стороне республиканцев, попал в плен, бежал из концлагеря в Пратс-де-Мольо и вскоре оказался в Мексике, где его постоянно мучила тоска по родине. Железная лапа франкизма исковеркала жизнь Калдерса точно так же, как поломала она судьбы и других молодых писателей, чье творческое «я» складывалось в 30-е годы, когда мечта каталонцев о самостоятельной литературе начала становиться реальностью.
Победа диктатуры сводила на нет все достигнутое каталонскими учеными, писателями, литераторами. Рушилось с таким трудом возведенное здание национальной культуры. «Испания единая, великая, свободная», — было отчеканено на новых монетах с портретом каудильо. Единая Испания для Франко — значит, нет ни каталонцев, ни галисийцев, ни басков. Единая — значит, не дозволяются ни газеты, ни книги по-каталонски, в общественных местах запрещено говорить на этом «туземном наречии», а человеку, осмелившемуся преступить запрет, с негодованием могут бросить: «Перестаньте лаять!» Это было своего рода «лингвистическое гетто»: язык, на котором уже существовала богатая литература, пытались уничтожить, оставляя ему только «сферу частного общения».
В те времена появился невеселый анекдот: одна «персона» (так осторожно выражались тогда) велела всем издателям Барселоны явиться точно в назначенный час. Когда в кабинет вошел секретарь и сообщил, что литераторы прибыли, шеф приказал: «Пусть войдут». «Но, сеньор, — ответил секретарь, — очередь за дверьми тянется до соседнего квартала». Да, их было очень много, тех, для кого литература стала делом всей жизни. Что оставалось им теперь? Что оставалось писателям, чьи книги отныне будут погребены в ящике письменного стола? Существовало только две возможности: продолжать писать «для себя», не имея надежды опубликовать свои произведения, или же покинуть родину. Многие писатели уезжали — одни через Пиренеи, в тревожную Европу, где фашизм уже набирал силу, другие за океан, в солнечную и гостеприимную, но такую чужую Латинскую Америку. Одним из них — Жозепу Карне, Помпеу Фабре, Пере Короминасу — суждено будет умереть на чужбине, другим — Пере Калдерсу, Мерсе Родореде — посчастливится вернуться.
Но произойдет это не скоро, а пока на кораблях, на поездах, пешком Каталонию покидала ее культура. У Пере Калдерса есть рассказ, где персонажи встречают в Бирме попугая, говорящего по-каталонски. Забавно на первый взгляд, но как грустно на самом деле! Словно гигантским взрывом, язык разметало по всему свету. На нем говорили и в Чили, и в Мексике, и во Франции, запрещалось говорить только в Каталонии.
Перед писателями, уехавшими из Испании, стояла одна задача: доказать, что литература не умерла. Во что бы то ни стало продолжать писать по-каталонски — но для кого? Для немногочисленных каталонских колоний? Настоящий читатель остался там, где правил «каудильо Испании милостью божьей». И хотя и в Сантьяго де Чили, и в Париже, и в Мехико эмигранты наладили выпуск книг на родном языке, очень немногое из изданного за границей миновало «китайскую стену» вокруг империи Франко, где за первые пять лет после победы фашизма не вышло ни одной книги, ни одной газеты по-каталонски. В 1943 году запрет несколько смягчился. Все очевиднее становился исход второй мировой войны, позиции фашизма сильно пошатнулись. Да и потом, слишком уж непрезентабельно выглядела национальная политика каудильо, и общественного мнения ради пришлось пойти на уступки. С 1943 года начинает публиковаться серия «Библиотека селекта» — переиздания поэтов Каталонского Ренессанса, костумбристских романов писательницы Виктор Катала, произведений Жоана Марагаля. Заметим, все это было уже знакомо публике, а потому не вызывало у нее большого интереса. Франко мог не опасаться, что новая серия повлечет за собой какие-либо серьезные изменения, он прекрасно понимал, что скоро и этих книг никто читать не станет. В самом деле, люди, чье детство пришлось на послевоенные годы, выросли в обстановке усиленной «испанизации» Каталонии и попросту стали забывать язык, не изучавшийся ни в школах, ни в институтах. Таким образом, у литературы отнимали читателя, а это верный способ убить ее, ведь творчество не имеет смысла, если направлено в пустоту.
Но расчет каудильо оказался неверным. Слишком долго трудились каталонцы во имя независимой культуры, чтобы отступиться от достигнутого. Все запреты были бессильны перед упорством этой маленькой нации. «Наше поколение никто не учил каталонскому, мы выучили его сами, без посторонней помощи», — с гордостью пишет молодой литературовед Алек Брок[7]. Да, в конце 70-х годов, когда со смертью Франко кончится долгая ночь над Испанией, все придется начинать сначала — с грамматических правил, со слов, ставших чужими за годы диктатуры. Сначала, но не на пустом месте: за плечами каталонских литераторов — немалый опыт, который не удалось предать забвению, не удалось стереть из памяти сложившуюся традицию, поддержанную как писателями в эмиграции, так и теми, кто после переворота остался в стране и, несмотря ни на что, сохранял верность родному языку. Незримая пропасть разделяла послевоенное испанское общество на победителей и побежденных, и огромное большинство каталонцев оказалось в числе последних. Но даже в обстановке постоянного контроля и психологического давления писатели продолжали работать, твердо веря в будущее своего дела.
Сейчас, когда время позволяет нам смотреть на каталонскую литературу словно с высоты птичьего полета, охватывая взглядом самые различные тенденции и направления, нельзя не удивиться тому, какой огромный путь пройден ею за сравнительно небольшой срок. На этом пути были ошибки и колебания, наивные порывы и холодная целеустремленность, смелое экспериментаторство и добросовестное ученичество. Но заветная цель становилась все ближе, — каталонская литература, в годы франкизма доказавшая свою жизнестойкость, обретала себя и сейчас все увереннее заявляет о себе.
Этот сборник — лучшее тому доказательство. Он знакомит нас с творчеством не только тех, кто начал писать в 30-е годы, но и тех, кто родился незадолго до войны или вскоре после нее.
К этому поколению принадлежит писатель с Мальорки Габриел Жане Манила. Вот что говорит он о своей юности: «Я вырос в обстановке страха… страха при мысли, что моя семья принадлежит к числу побежденных… Мы были жертвами пренебрежения и неустанного контроля, постоянной психологической пытки»[8]. Получив образование, стоившее его отцу немалых сил и средств, будущий писатель вступил в общество, где одни могут «прожить каждый отпущенный им час как будто выжимают лимон до последней капли», другие же вынуждены до самой смерти подбирать крохи с чужого стола и радоваться, если удалось хоть краем глаза взглянуть на пышный праздник, где им, увы, нет места. Таким предстает перед нами испанское общество в рассказе Жане Манилы «Пиявки». Здесь автор использует ту же технику, что и Мерсе Родореда: мы видим жизнь глазами официанта, слышим его голос — спокойный голос человека, привыкшего к существующему положению вещей, принимающего его как должное. Однако авторская позиция прослеживается в рассказе достаточно четко. Проявляется она в постоянном сопоставлении: одна свадьба и другая, одни люди и другие… Словно две прямые, которые никогда не пересекаются, но вечно существуют рядом: жизнь богачей и бедняков.
Нищета прочно обосновалась в «единой, великой, свободной» Испании Франко, та самая нищета, которая «пробирается в каждую складку одежды, в каждую частицу тела, в каждый уголок сознания». Где найти от нее спасение, что делать, когда исчерпаны все возможности и надеяться остается только на удачу? Но она редко улыбается таким несчастным, как, скажем, безработный из рассказа Жорди Сарсанедаса «Притча о дублировании». Против глухой безысходности жизни хочется протестовать, хочется возмущаться и спорить — но с кем? Бесстрастный голос за экраном — словно олицетворение равнодушного общества, дающего одним все, у других все отнимающего.
Официальная философия франкистского государства, где церковь претендовала на безраздельное господство над умами людей, не просто оправдывала нищету народа, но даже освящала ее. Истинное богатство — вера, свобода от мирских благ приближает человека к богу, возвышает и очищает душу. С этой позицией, выгодной и удобной для правящих классов, спорят писатели послевоенного поколения. Нет, бедность не обогащает и не возвышает, напротив, беспросветное существование порождает нищету духа, которая точит человека подобно ржавчине. Ночной браконьер Шеек из рассказа Балтазара Порсела «Счастливая луна» мало изведал на своем веку. Вино по субботам, голод и работа, работа без конца — вот, пожалуй, и все. Но самое главное — это постоянное желание спать, всепоглощающее желание человека, отупевшего от нищеты, — «Спать хочется!». Словно в полусне прожил он жизнь, мало отдавая себе отчета в том, что делает. В кого стрелял во время гражданской войны, почему стрелял? Только потому, что так велел капрал. Зачем убил тех людей на велосипедах? Кто его знает… Спит разум, спит сознание, живо только одно — надежда разбогатеть и ненависть к богатым. Но не та ненависть, которая вела рабочих Барселоны в дни Трагической недели 1909 года. Ненависть Шеска — мелкая, завистливая, она заставляет его хладнокровно дожидаться смерти сеньора Бенета, с тем чтобы завладеть его деньгами.
Мыслью о деньгах одержим и хромой Силверио. Кажется, будто эта мрачная, отталкивающая фигура сошла со страниц Камило Хосе Селы — так напоминает она его персонажей, чьи души порой являют читателям алчную злобную пустоту.
Пафос социального обличения — вот новое качество, появившееся в произведениях каталонских писателей послевоенного поколения и сближающее их творчество с творчеством тремендистов, а также испанских писателей 50-х годов — создателей «объективной прозы».
Хромой Силверио ковыляет по улицам, которым вскоре суждено стать дном водохранилища. Тема затопленного поселка характерна для наших дней. Испанскому читателю она знакома по роману писателя 50-х годов X. Лопеса Пачеко «Гидроцентраль». Затопленный поселок — символ уходящей жизни, символ прошлого, отступающего под натиском прогресса. XX век — век перемен, захвативших и отсталую, аграрную Испанию. В 60-е годы по ней волной прокатился экономический и политический бум. Чтобы хоть как-то поправить хозяйство страны, пришедшее в упадок, правительство Франко отказалось от политики изоляции Испании и открыло в нее доступ туристам. Америка и Европа с любопытством взирали на памятники испанской старины. Тема туризма блестяще отражена в рассказе Камило Хосе Селы «Типикал испаниш кувшин», переведенном на русский язык. Торговля экзотикой приносила сравнительно легкий доход, и в 60-е годы страна сильно изменилась.
Теперь на ней лежала печать пусть поверхностного, но все же процветания.
Однако далеко не все с восторгом встретили перестройку жизни «а-ля европейские соседи». Особенно болезненно воспринимались новшества в тех уголках Испании, где люди жили своим замкнутым и обособленным миром. Именно таким уголком был островок Мальорка, историю которого излагает один из крупнейших писателей Каталонии Льоренс Вильялонга в рассказе «Спичка». Забытый богом и властями остров испокон века жил своими законами, установленными в борьбе с суровой природой. Неприступные скалы, зеленые пастбища на склонах, гордые, мужественные люди — такой видит Вилья-лонга родную Мальорку, такой она особенно дорога его сердцу. Но вот пришли 60-е годы с их крикливым дешевым прогрессом, и стало очевидно, что старая Мальорка обречена. Ностальгия по прошлому лейтмотивом зазвучала в творчестве Льоренса Вильялонги. И особенно в самом значительном его произведении — романе «Беарн», написанном в 1961 году. В известном смысле он предвосхищает «Сто лет одиночества» Гарсиа Маркеса: родовое имение Беарн — «место жительства» многих персонажей Вильялонги, откуда они «отправляются» в другие рассказы. Встречаемся мы с ними и в рассказе «Спичка», основная идея которого — невозможность вернуться к своим корням, вновь обрести «утраченное время» (Вильялонга, несколько лет проживший во Франции, испытал влияние Пруста). Романтический порыв главного героя гаснет, подобно беспомощному огоньку спички, не выдержав трезвых доводов жены.
Боль за судьбу острова, расстающегося с драгоценными вековыми традициями ради дешевой мишуры легкой современной жизни, — тема общая для многих мальоркских писателей, в том числе и для Балтазара Порсела. Его рассказ «Генета» — реквием по прошлому. Перед нами встают с большой любовью описанные пейзажи Мальорки: «Здесь начиналось подножие холма, густо поросшее подлеском и кустарником: маслины, ладанник, боярышник, дрок, крушина… Тишина прерывалась лишь криком совы, треском сверчков и какими-то неясными звуками, отголосками таинственной жизни леса… луна окрашивала мертвенно-голубым цветом высокую ниву, и кроны миндаля высились огромными, нежных и переливчатых очертаний башнями». «Перед этим сонмом уходящих» писатель призывает нас остановиться, чтобы бросить прощальный взгляд на чарующую, но такую хрупкую и недолговечную красоту.
Экологическая тема — одна из самых насущных в литературе нашего времени, когда развитие техники сделало человека антагонистом природы. Задумываются над этой темой и каталонские писатели. Рассказ «Здание» Жозепа Албанеля можно было бы назвать современной утопией. Но только движет писателем не желание построить свою модель идеального общества, а страх за будущее нашей планеты. А вдруг неуемная активность людей превратит Землю в огромное Здание, где они будут прятаться от плодов труда своего? — казалось, спрашивает Жозеп Албанель.
Новая тематика, появившаяся в литературе Каталонии, да и всей Испании, — результат больших перемен, пережитых страной в период экономического подъема, когда в быт людей все настойчивее входила техника. Символом тех лет может послужить, пожалуй, автомобиль «Сеат-600», который испанцы в шутку называли «пупком»: такие крошечные малолитражки имелись у всех и каждого. 60-е годы — годы засилья электробытовых приборов. Эти верные слуги человека поначалу были встречены с восторгом, но постепенно люди попали в полную зависимость от них. Совершенно беспомощным чувствует себя писатель из рассказа Кима Монсо «Ох, уж эта техника». Ни поесть, ни согреться, ни напечатать строчки, если взбунтовавшиеся вещи не повинуются тебе. Мир сократился до размеров коробки телевизора, жизнь сделалась вялой, как полузадушенный зноем плющ на стене. Богатство форм и красок — «розовые голуби, и черные петухи, и золотистые вороны… и плющ всех цветов и оттенков» — стало недоступно людям, оно лишь крадучись приходит ночью во сне и покидает дома с рассветом. Рассказ Монсо «Уф!» — сказал он» любопытен не только своей трактовкой современного быта. В некоторой степени это «антирассказ», так как он лишен внутренней динамики, обычно присущей малому жанру. Но абсолютная статичность, отсутствие какого бы то ни было действия, здесь скорее не литературный эксперимент, а знамение времени, подмеченное писателем. Жизнь многих людей в современном испанском обществе, хоть и окружена всеми необходимыми атрибутами (сон, еда, общение), на самом деле больше напоминает сгнивший орех, где под жесткой скорлупкой — пустота. Сытость и довольство могут быть не менее пагубны, чем голод и нищета. Ничего не хочется — все есть, никуда не надо идти — в кресле так удобно, незачем смотреть вокруг — телевизор сам все покажет. Ничего, никуда, незачем… Поэтому и герои Монсо такие безликие, никакие.
И страшны они не столько своей безликостью, сколько своей типичностью. Кажется, заглянешь в соседнее окно, а там еще одна такая пара, а в соседнем — еще… Точно паралич охватил общество, ничего не ждущее, всем довольное. Это тупое оцепенение не началось само собой, над тем, чтобы вызвать его, немало потрудился в свое время режим Франко. Мы говорим: умер диктатор — и страна обновилась… Но души людей не обновишь за один день; трудно сохранить независимость и активность мышления в стране, где долгие годы любая самостоятельность мысли считалась опасной ересью, трудно не впасть в тупое довольство, когда сам каудильо заботится о процветании нации, словно говоря: «Вы были голодны — я накормил вас, я осчастливил вас последними благами цивилизации, чего же вам еще?» Велика инерция покоя, она может сковать руки крепче любых кандалов. Поэтому и сейчас, когда после смерти диктатора прошло больше десяти лет, писатели с тревогой думают о судьбе испанского общества. Тревога эта звучит в рассказе Микела Риеры «Думать воспрещается», ибо ростки безмысленного общества будущего ясно различимы уже сегодня. Не дать им окрепнуть, не дать безразличию завладеть людьми — задача художника.
XX век — время ответственное, оно ставит перед нами множество вопросов, уйти от разрешения которых невозможно. Это — век противоречий и контрастов, когда лохмотья нищеты еще печальнее выглядят на фоне роскоши и богатства, когда люди страдают от одиночества в огромных перенаселенных городах. Это — век стремительного движения вперед, в котором мы не только обретаем, но и теряем. Очень сложным стал наш мир в XX веке, и творчество писателя — зеркало, отражающее этот мир под тем или иным углом. Пожалуй, зрелость любой литературы во многом зависит от чуткости к проблемам своего общества и всего человечества. Литература Каталонии эту чуткость обрела. Серьезные вопросы стоят перед ее писателями, и не на все пока найден ответ. Но ведь задать вопрос — уже немало. И хотя, как говорит литературовед Алек Брок, «пока еще трудно с определенностью утверждать, по какому пути пойдет развитие каталонской литературы», важно, что этот путь перед ней открыт, и нет такой силы, которая бы остановила ее движение вперед.
Когда-то давно я задумал написать роман о том, что голубая звезда нашей мечты всегда остается бесконечно далекой, ведь мечта — недостижима. Моя книга так и должна была называться — «Голубая звезда».
В других романах, например в «Беарне», я рассказывал о зыбкости самого понятия «родословная», о том, что происхождение рода, которое обычно связывают с великими людьми, на самом деле уходит корнями в неведомое прошлое, теряясь в бесконечном лабиринте пространства и времени. Время, придающее выдержанному вину особый аромат, — истинный творец генеалогии. Мои предки в течение почти пятисот лет — то есть четвертой части всей христианской эры — безуспешно пытались укрепить родовое гнездо, которое постоянно распадалось.
Происхождение нашего рода неясно. Как следует из семейного архива, уже в 1484 году мои предки поселились на диких землях Тофлы и там, на высоте четырехсот метров, рядом с пропастями и облаками, жили до недавнего времени. Чтобы сохранить эти бесплодные каменистые земли, не столько приносившие доходы, сколько дававшие власть и влияние, приходилось лишать наследства побочные ветви нашего огромного семейства, а потому многие родственники постоянно смешивались с людьми без роду и племени, от которых, впрочем, все мы и ведем свое происхождение. Говорят, что не раз потомки тех, кто покинул Тофлу знатными сеньорами, возвращались туда простыми арендаторами, а то и батраками, понятия не имея о своих славных предках, ведь в те добрые старые времена потерять владения означало потерять знатное имя, которое без земель ровно ничего не стоило.
Известно, что эти земли были куплены у местной епархии, как и многие другие, хотя впоследствии родственники пытались доказать, что приобрели их у именитых владельцев — черта весьма характерная для XVIII века, удачно названного «веком праздного тщеславия». Именно тогда многие семейства придумывали себе фантастические родословные и возводили в Сьютат[9] и в отдаленных уголках острова настоящие дворцы, некоторые из которых сохранились и поныне.
Более древние постройки выглядят куда скромнее. Кан Сэк де Тофла сегодня напоминает скорее хлев или груду камней. Я был там всего раз в жизни, восьмилетним мальчишкой. В памяти остались воспоминания об огромном поместье, расположенном очень высоко, на неприступных скалах, рядом с Пенья де Кан Жерони, которая смотрит прямо на Биниссалем и тоже является частью этого владения. Я запомнил мрачные, потемневшие от времени портреты, спрятанную в толщу стены маленькую молельню, ключ от которой я берегу до сих пор, хранилище для воды, устроенное еще при арабах. Все казалось таинственным и значительным, словно пришедшим из глубины веков.
Но когда совсем недавно я вновь попал туда, после того как мой двоюродный брат Антони Арменгол-и-Вильялонга продал перед смертью свою недвижимость, впечатление было совсем иным: уже с дороги дом показался мне маленькой лачугой. Подъехав поближе, я понял, что снизу видна лишь часть стен, потому что флигель Кан Жерони можно разглядеть, только поднявшись на гору. Ворота были заперты, но ключ торчал в замке. Скот свободно разгуливал по двору, мулы и овцы вперемешку. Маленький жалкий пес, увидев нас, стал визгливо лаять, трясясь от страха.
Сверху открывался прекрасный вид. На высокие скалы, где расположено поместье, вела единственная узкая и крутая дорога, с высоты казавшаяся низвергающимся в пропасть потоком. Какой-то старик, услышав лай, вышел из дверей, приветливо улыбаясь. Он согласился показать нам дом. Я ожидал увидеть какую-нибудь интересную картину или мебель, но внутри не оказалось ничего, кроме старого стола и нескольких табуретов. В большой гостиной почему-то стоял невероятных размеров допотопный крытый фургон, который бог знает как удалось втащить на гору. Подведя меня к одному из окон, наш проводник попытался показать границы поместья, но это оказалось невозможным: горы плотно обступали дом. На старых картах Тофла изображалась большим клином между землями Аларо, Льюзетой и Биниссалемом и тянулась от Филикумис д’Айаманс до усадьбы Мурнета. Мой собеседник добавил:
— Говорят, когда-то давно все это было одно владение, до самой горы Балич.
— Может быть, так, может, и нет, — возразил я — А кому сейчас принадлежит поместье?
Он скромно улыбнулся, словно принц, вынужденный открыть свое настоящее имя.
— Несмотря на мои лохмотья, хозяин тут — я.
Старик объяснил, что у него есть и другие земли, но он предпочитает жить здесь, наверху, и наблюдать, как пасется заброшенный, почти одичавший скот.
В правой руке я держал банкноту, которую осторожно вытащил из кармана, чтобы отплатить нашему чичероне за любезность, считая его почти нищим. Узнав, что передо мной миллионер, я быстро спрятал деньги.
— Может, закурим, хозяин?
— Да что вы, я никогда не курю.
Он говорил с сильным мальоркинским акцентом, что было мне особенно приятно.
— Во времена прежних хозяев дом внутри выглядел совсем по-другому, но они увезли всю мебель.
— Да ведь вы можете купить себе и получше, — посоветовал я.
— Зачем? Я не привык сорить деньгами. Знаете, у меня женатый сын, правда, здесь, наверху, ему не очень-то нравится… Да и моя жена всегда ворчит, что этот дом слишком большой, чтобы убирать его каждый день.
Старик держался так просто и естественно, что его искренность заразила и меня.
— А ведь дом-то у вас разваливается, хозяин.
— Да, балки кое-где прогнили, — ответил он, — и эта стена, видите… Да нет, пожалуй что я сам развалюсь раньше. А сыну с женой, им другое подавай, им бы дачу с ванной, радио и телевизором.
— И с соседями под боком, у которых было бы точно такое же радио.
Он засмеялся.
— Что делать, молодежь хочет жить по-другому.
— Скажите, а вы знали мою тетушку Франсину?
— Еще бы! Вон справа — это ее комната, тут она молилась каждый вечер. Замечательная была женщина ваша тетушка, правда, последнее время не часто приезжала, говорила — больно дорога страшная. Знаете, ведь однажды ее фургон перевернулся… А когда шел дождь, этот фургон вообще заливало. Пойдемте, я покажу вам флигель Кан Жерони.
Я вспомнил, что Кан Жерони еще во времена моих прадедов отошел к побочной ветви нашего семейства.
— Эта часть дома тоже ваша?
— Нет, но ключи у меня есть. А хозяин — какой-то иностранец. Вбил себе в голову бог знает что и не хочет продавать, а сам почти никогда не приезжает. Раньше весь дом был в одних руках, ды вы, наверное, знаете.
Слова старика огорчили меня. Как раз в эту минуту я сидел в тени старого вяза и любовался, словно зачарованный, чудесным видом — смотрел на простирающиеся внизу холмы, на пик Мажор, на горы Алкудия, на равнины Биниссалем и Льюзета, на пик Святой Магдалены, и в голову неожиданно пришла одна странная идея…
Когда мы спускались вниз по крутой дороге (слава богу, наш пузатый старичок-автомобиль пока что держится молодцом, и тормоза у него в порядке), я отлично понял, почему тетушка Франсина боялась жить так высоко. На последнем повороте машину резко швырнуло в сторону, и одна из рессор лопнула.
— Господи боже мой! — воскликнула Мария Антония.
— Да, не захочешь возвращаться. Понятно, отчего моя прабабка никогда не спускалась вниз и всю жизнь провела на горе — нянчила семерых детей да вышивала алтарные накидки.
— И еще молилась, — добавила моя жена, — я слышала, она была такая же набожная, как тетушка Франсина.
— Да, говорят.
Внезапно машина сильно накренилась в сторону, послышался угрожающий треск.
— Ну вот опять! Мы не опоздаем, Жуан?
— Нет, — ответил шофер, — пока что дорога хорошая, но если опять что-нибудь случится…
— Лучше не надо, — сказала Мария Антония.
Уединение сегодня стоит дорого. К тому же какой-то иностранец в любую минуту может нарушить его, выставив по радиоприемнику в каждом окне Кан Жерони, а это уж никуда не годится.
— Да, дорогая, лучше не надо.
Откровенно говоря, поместье, выстроенное еще до падения Гранады, разочаровало меня. Как это часто бывает, поэзия, когда до нее дотронулись руками, превратилась в прозу. Я прекрасно понимал, почему сын нынешнего хозяина предпочитает иметь дачу со всеми удобствами, а не жить среди груды развалин. Да и этот симпатичный старик все равно не согласится продать их ни за какие деньги… И мысль, которая пришла мне в голову, когда я любовался окрестностями, вдыхал чудесный воздух и смотрел на мирно пасущийся скот, улетучилась.
«Хватит. Не будем усложнять себе жизнь».
Но ночью, ворочаясь с боку на бок в своей комнате в Рубинес, я никак не мог уснуть. Едва я закрывал глаза, леса Тофлы, а может, леса Беарна снова бесконечно удалялись от меня, словно голубая звезда из сказки, которую рассказывают старухи на Мальорке. Разве так уж важно, что полный чудес дворец, созданный фантазией ребенка, превратился теперь в необитаемый хлев? Мне нравятся заброшенные дома с толстыми стенами, где устроены надежные тайники, дома с запутанными переходами и неизвестно куда ведущими лестницами. Мне нравятся неприступные скалы и бури высоко в горах, правда, я видел их только сквозь оконное стекло. А еще меня забавляют истории про воров и убийц, потому что я никогда не встречался с ними.
Я снова закрыл глаза, явь мешалась со сном, и в памяти вдруг ожило впечатление, которое когда-то давно произвел на меня дом моей жены в Рубинес. Он стоял недалеко от кладбища и больше всего напоминал декорацию для пьесы с детективным сюжетом: все здесь, казалось, говорило об ужасном преступлении, которого, впрочем, никто никогда не совершал. А главным преступником было Время, ведь Время — самый неумолимый убийца. Обстоятельства сложились так, что по поводу этого дома долго велась тяжба, земли вокруг никто не обрабатывал, а сам дом много лет был заперт и необитаем. Однажды я из любопытства решил приехать туда и, отперев старые ворота, словно стал участником какого-то волшебного представления. Едва я ступил на заброшенный двор, два кролика появились откуда-то из-под земли и мгновенно исчезли, будто испарились. Ветер сорвал с петель дверь сарая, но вход туда был завален странными обломками и мусором. Я стал подниматься наверх по знакомой темной лестнице. Теперь там почему-то было светло. Внезапно яркий луч солнца ослепил меня — оказывается, целая стена рухнула вниз и преградила вход в сарай, где росла буйная зелень. Плющ заполонил всю комнату, превратившуюся в открытую галерею, и обвивался вокруг изголовья колченогой кровати, из-под которой выскочило целое полчище крыс. «Ну что ж, одной комнатой меньше», — подумал я. Но тут в глубине коридора, словно по мановению волшебной палочки, возникла другая комната: тонкая перегородка треснула и открыла маленькую каморку, о существовании которой все давно забыли. Охваченный смутной тревогой, я вошел туда, в полной уверенности, что увижу сейчас человека, повесившегося на стропилах. Каморка была пуста, но потом мне рассказали, что шестьдесят лет назад в ней кто-то умер от чахотки.
Я окончательно проснулся и снова тревожно ворочался в постели. Сомнения охватили меня. Разве так уж нужно покупать новую мебель? На чердаках и в подвалах всегда можно отыскать что-нибудь: старые сундуки, кресла, даже оружие… А кроме того, если дома, в которых долго живешь, начинают надоедать, то бесконечные дали и просторы, как и явления природы, изменчивы и непостоянны. Ясное голубое небо, наверное, утомляло бы нас, ровный солнечный свет сделал бы мир скучным и однообразным, если бы милостивый бог, заметив, что люди уже пресытились хорошей погодой, не посылал нам тучи и дождь, а когда мы устаем и от них, вновь не возвращал бы солнце, цветы и бабочек. Изменения в природе — ни с чем не сравнимое, удивительное зрелище, и мир, открывающийся с высоты гор Беарна, всегда новый и непостижимый, потому что всегда, поражая воображение, в нем будут появляться и исчезать облака и бабочки. Облака, такие же далекие и недосягаемые, как голубые звезды. Бабочки, живущие всего один день, легкие и воздушные, точно робкое обещание. И глупый скот. И овечьи колокольчики в ночи.
С высоты этих гор мне открывается сама История. Мои предки на протяжении пятисот лет укрепляли родовое гнездо, которое распадалось, а потом возрождалось, словно облака или оливы, вырастающие вновь после того, как у них обрезают ветви — старые падают на темную землю, а свежие побеги тянутся вверх, к солнцу, и деревья, постоянно обновляясь, живут целую вечность.
Именно такие семьи, не прославившиеся в великих сражениях, но сильные и независимые, стояли в 1229 году у истоков истории нашего острова. Суверенная монархия просуществовала совсем недолго — всего семьдесят три года, — и после битвы при Льюкмажоре и присоединения острова к «иберийскому материку» бесконечно далекие от Мальорки правители почти забыли о ее существовании[10]. Земледелие и скотоводство развивались благодаря местным землевладельцам, которые — насколько это было в их силах — наладили жизнь на острове, установив порядки по своему усмотрению. Последнее время любят говорить о том, что на Мальорке правила анархия. Возможно, нами не руководили мудрые, просвещенные политики, но зато усилиями мелких hobereaux[11] бедные каменистые земли обрабатывались с героизмом, достойным прославления в стихах. Иногда, чтобы защитить посадки олив от оползней, строились специальные террасы, которые стоили дороже (если мерить на деньги, потому что воодушевление, с которым люди спасали деревья, оценить невозможно), чем сами оливы. Позже, в конце XVII и в XVIII веке, как я уже говорил, некоторые разбогатевшие жители острова возводили роскошные дворцы на итальянский манер, но наше земледелие, относительно развитое для скудных безводных земель, не могло бы существовать, если бы не люди, которых выдвинула сама жизнь, люди сурового нрава, умевшие заставить подчиниться и внушить уважение. Часто они возглавляли общину, вовсе не принадлежа при этом к местной знати, так как в ту эпоху еще сохранялась бегетрия[12]. Например, жители Тофлы, судя по моему архиву, только после 1700 года стали хлопотать о бумагах, которые бы удостоверили «чистоту крови истинных идальго», да и то это делали в основном побочные ветви нашего семейства, поскольку такие бумаги были им необходимы для поступления на военную службу. Представители основной ветви семьи, слывшие людьми более скромного нрава, но в глубине души страшные гордецы, не утруждали себя подобными мелочами. С другой стороны, это действительно было время «праздного тщеславия», достигшего своего расцвета и возвещавшего о скором упадке знати, это было время придворных, не служивших ни при каком дворе, которые занимались лишь тем, что жили в свое удовольствие и тратили денег чуть больше, чем имели. Во времена королевы-регентши Мендисабаль одним росчерком пера уничтожил их всех, отменив майорат и пожизненные права на землю[13].
Взошло солнце, птицы на ветвях старого вяза во дворе запели и разбудили меня. Становилось жарко. Я вошел в спальню Марии Антонии, чтобы рассказать ей о своих планах.
— Я все думаю о нашей вчерашней поездке. По-твоему, было бы глупо попытаться…
Она улыбалась.
— Знаю, знаю, о чем ты. Но сначала скажи — на какие миллионы?
— Ах, ну к чему сейчас об этом! Там посмотрим. И вообще, оставим в покое миллионы, раз уж у нас их не слишком много.
— Может, ты собираешься заложить имущество?
— Да нет.
— Тогда что же?
— Потом что-нибудь придумаем. Мы ведь даже не знаем, решится ли хозяин продавать… Лучше скажи, хотела бы ты жить там, наверху?
— Честно говоря, мне это не приходило в голову. Впрочем, и тебе вряд ли подойдет этот дом, там же нет никаких удобств.
— Летом можно обойтись и без особых удобств.
— А ты думаешь только о лете?
Более всего я думал о зиме, о прозрачном звенящем воздухе, о снежных бурях и туманах. Но к чему создавать иллюзии? Близость дикой природы хороша при наличии двойных рам, центрального отопления, кровати с пологом, мягких удобных кресел и бархатных портьер. Я отлично понимал это и промолчал. Конечно, мне тоже не улыбалась идея выложить круглую сумму денег — лишних у нас никогда не водилось, — однако я почему-то решил, что тот сеньор, нынешний владелец Тофлы (почему бы не называть его сеньором, если мои знатные предки, должно быть, начинали так же?), не станет слишком противиться, когда ему предложат переехать. Ведь у старика никого нет, кроме единственного сына, который ненавидит деревенское житье. «Разве молодым все это нужно? Им бы дачу с ванной и телевизором». А мы могли бы предложить ему нашу чистенькую и блестящую дачку, даже не с одной, а с двумя ванными комнатами, с электрической плитой (всегда наводящей на меня ужас), нашу уютную дачку, куда мы никогда не ездили. Конечно, она стоит гораздо меньше, чем поместье, но, если подумать, зачем нам земля, которую все равно никто не будет обрабатывать? В жизни и без того хватает забот. В конце концов, мы можем довольствоваться только домом и кусочком скалы, где его когда-то выстроили, а это, должно быть, не больше, чем две квартерады[14]. Я вдруг вспомнил, как одна приятельница рассказывала о владельце большого поместья, которое пришлось продать, потому что оно приносило убытков на тысячу дуро в год. «Я тоже терплю убытки, — рассказывала она, — но не такие. У меня ведь земли совсем мало».
Я привел эти доводы Марии Антонии, а заодно напомнил, что дача, куда мы никогда не ездим, но при этом и не хотим сдавать, между прочим, лишняя трата денег. Однако я совершенно напрасно вообразил, что смогу сбить с толку столь рассудительную женщину, как моя жена.
— Да, правда, — сказала она, — но скажи, уверен ли ты, что вся история с дачей не повторится снова?
Конечно, я далеко не был в этом уверен и, пытаясь защищаться, пустился философствовать:
— Кто может быть хоть в чем-нибудь уверен до конца, Мария Антония? Сейчас мы живы и здоровы, а завтра можем отойти в мир иной. А там, наверху, великолепный вид и дивный воздух. К тому же не забудь, что мы прожили в этих горах пятьсот лет…
— Кто это прожил пятьсот лет? — спросила Мария Антония с притворным удивлением.
— Мой род.
— А, ну да… Вообще-то такие долгожители мне неизвестны, разве что Мафусаил… Впрочем, поступай как знаешь. Главное, чтобы тебе нравилось.
Плутовка! Она отлично знала, что соглашаться со мной — самый верный способ заставить меня усомниться в своей правоте, ведь я такой же нерешительный, как Гамлет или папа Павел VI.
— Не в том дело, нравится мне или нет. Просто нужно хорошенько все обсудить… Подумай, может найтись хороший покупатель, который предложит за дачу большую цену. Подумай…
— Ну почему я должна так много думать? Кажется, поменять дачу на Кан Сэк де Тофла — твоя идея, а вовсе не моя.
— Вот я и хочу узнать твое мнение.
— Да ведь я уже сказала — главное, чтобы тебе нравилось.
Итак, мы снова вернулись к тому, с чего начали. Жена, как обычно, решила взвалить всю ответственность на меня.
— Нет, дорогая, тебя совершенно невозможно понять, — лицемерно сказал я.
— Да что тут понимать? Твоя идея — просто чудо.
Ну, это уже переходило всякие границы. Как все-таки коварны женщины и как они играют нами!
— Ты что, смеешься? Я не господь бог и не совершаю чудес…
— Хорошо, хорошо, твоя идея, скажем… вполне приемлема.
— Ты правда так считаешь?
— Ну да.
— Конечно, если старик согласится.
— Естественно.
Ничего не поделаешь — моя идея ей не нравилась, не нравилась, и все тут. Я страшно злился, хотя в глубине души благодарил Марию Антонию за то, что она не спорила со мной. Однако был ли я сам уверен в том, чего хочу? Ведь нельзя забывать, сколько всего нужно переделать в доме, который еще в XV веке был вполне пригоден для жилья, но теперь превратился в развалины без водопровода и ванной, без электричества и без всякой возможности провести его туда. Как бы мы ни были близки к первозданной природе, избавиться от дурной привычки мыться не так-то просто. Конечно, вид с горы открывался великолепный, но нельзя же всю жизнь только и делать, что любоваться им? А дорога, напоминающая русло пересохшей реки, несущейся к водопаду? Вряд ли друзья захотят прокатиться по ней только для того, чтобы посетить нас. В прошлый приезд мы отделались сломанной рессорой, а в следующий вполне можем полететь с горы вверх тормашками. А общение с господом богом? Наверху есть маленькая часовенка, но где, скажите на милость, отыскать священника? К тому же разрешение приглашать священника на дом, должно быть, устарело, а чтобы получить новое, нужно лгать и притворяться, что наше отменное здоровье не позволяет посещать церковь. Бедная Мария Антония, она ведь привыкла каждый день слушать мессу…
— Там, наверху, — сказала она, — ты наконец отдохнешь от городского шума и толп туристов.
Вот именно. Только случайно или нет Мария Антония завела об этом речь, понимала ли, какую струну заденет? Боюсь, никто и никогда не узнает правды, потому что моя жена — хорошо воспитанная женщина. Так или иначе, я сразу подумал о флигеле Кан Жерони, проданном какому-то иностранцу, который никогда не показывался там, но и не желал продавать свою собственность. Говорят, американец. Этого только недоставало! А если ему взбредет в голову приехать сюда развлекаться и он выставит по транзистору в каждом окне? Пожалуй, я действительно такой же пессимист, как Гамлет. Да неужели этот почтенный господин должен переехать на жительство в богом забытую Тофлу для того только, чтобы досаждать мне своими транзисторами? Вряд ли. Если бы перед тем, как что-либо предпринять, люди каждый раз старательно обдумывали, чем это может обернуться, они, наверное, никогда не вылезали бы из своего угла и сидели сложа руки (впрочем, Фома Кемпийский[15] рекомендует жить именно так). Все имеет свои преимущества и недостатки.
Единственное, что действительно могло остановить меня, — самый первый довод Марии Антонии: «Ты уверен, что нам понравится жить вдали от удобств?»
Жить где-то далеко всегда было самым большим и страстным моим желанием. В детстве я мечтал уехать куда-нибудь на Ямайку или в Гренландию. Но разве бывают далекие места? Разве, когда приезжаешь туда, они не становятся близкими и обыденными? Разве можно когда-нибудь добраться до сказочной голубой звезды? Голубая звезда нашей мечты всегда должна оставаться недоступной, должна удаляться, лишь только мы попытаемся приблизиться к ней.
Я вернулся в свою комнату и стал смотреть в окно. Воздух казался раскаленным, но птицы все еще продолжали неугомонно трещать на ветвях большого старого вяза. Начинались их свадебные игры — неизменные спутники наступившей весны. Новобрачная приманивала жениха, требуя совокупления, которому предшествовали сладкие поэтические песнопения. Так было всегда, с тех самых пор, как существует все живое, с тех пор, как стоит мир. Это так же неизбежно и естественно, как притяжение положительных зарядов к отрицательным… Но после совокупления песня смолкнет. И это тоже неизбежно. Часы пробили восемь, и Мария Антония позвала меня. Она сидела в постели, уютно устроившись среди множества вышитых или, как любит говорить моя знаменитая приятельница Мерсе Родореда, «кружевных» подушек, и, улыбаясь, пила шоколад из маленькой чашечки.
— Я подумала, может, действительно стоит поменять эту дачу, ведь мы туда не ездим и вряд ли когда-нибудь ее продадим, — сказала она. — Но… представь себе, а что, если однажды там, наверху, мы окажемся в полной темноте и не сможем найти даже спичку?
Сквозь распахнутое окно в комнату вливалось солнце и веселье мая. «К чему уезжать? Что нового ты увидишь в чужих краях? А здесь ты видишь небо и горы…» Кажется, именно так говорил Фома Кемпийский.
— Поменять? Боже мой, о чем ты, дорогая? — воскликнул я, — Это была шутка, просто шутка.
Спичка, обычная спичка, которой Мария Антония, со свойственным ей здравым смыслом, осветила мрак моих сомнений, заставила голубую звезду мечты отступить еще дальше, вновь возвратив ей неземное сияние.
Не сворачивай с пути добродетели.
Заходящее солнце еще освещало верхушки деревьев, когда Жауме с таинственно-мрачным видом вышел из здания ломбарда, сжимая в руках набитый кошелек. Он очень торопился и старался не идти по людным центральным улицам. Если бы было возможно разобраться в сумбурном потоке мыслей, вихрем проносившихся в его голове, пожалуй, получилось бы что-то вроде: «Ну ладно, теперь я вам покажу…»
Несмотря на эту угрозу, Жауме шел, испуганно озираясь, пока наконец не исчез в переулке с подозрительным названием Кошачий. Когда он поворачивал за угол, сильный порыв ветра взъерошил его светлую шевелюру, казавшуюся золотой в последних лучах солнца. Неизвестно откуда взявшаяся цыганка вкрадчиво забормотала: «Ну куда же ты так спешишь, мой ангелочек?» Услышав такой сомнительный комплимент, Жауме бросился наутек. Ему было семнадцать лет, а в этом возрасте главное, как известно, — сохранить чувство собственного достоинства.
Довольно и того, что пришлось выслушать утром, — Жауме разбудили голоса служанок во дворе:
— Тише ты, распелась, — говорила одна, — смотри, проснется хозяйский сынок.
— Как же, разбудишь нашего младенца!
— Да ведь он тебе нравится!
— Мне? Мне нравятся мужчины, а не куколки. Можешь взять его себе — дарю.
— Нет уж, пусть сначала подрастет.
Обе служанки сходили по нему с ума, но бедный Жауме принимал их слова за чистую монету. А тут еще отец подлил масла в огонь: за обедом уселся прямо напротив, сверкая лысиной, и, мрачно поглядывая на голову сына, спросил:
— Ну? Что это с тобой?
— Ничего, папа…
— Не мешало бы иногда причесываться — черт знает на кого похож.
Жауме покраснел как рак, швырнул на стол вилку и закричал:
— Что я, виноват? Сегодня же остригусь наголо!
— Только попробуй! — поспешила вставить мама, — Только попробуй — больше ни сентима не получишь. Таких волос по всей Мальорке не сыщешь, даже девчонки завидуют…
Сестра, ехидно улыбаясь, тоже внесла свою лепту:
— Нет, вы посмотрите на него — ну просто загляденье. Похож на ангелочка с…
Ангелочек с рождественского торта. Так его уже кто-то называл. Сестра не успела договорить, потому что братец вовремя запустил ей в голову булкой. Отец тут же принял торжественную позу. Если бы не лысина — ни дать ни взять английский лорд на заседании парламента.
— После обеда, — процедил он сквозь зубы, — запрешься в своей комнате и будешь сидеть там до утра, понятно?
«Ангелочек» бросил на стол салфетку и встал.
— Нет, дорогой мой, — продолжал разгневанный родитель, — сначала закончится обед, а уж потом ты изволишь удалиться к себе. Кстати, захвати хлеб. Ужинать сегодня не будешь — посидишь на хлебе и воде. И не вздумай до завтрака показываться мне на глаза.
Он говорил сквозь зубы и едва слышно (эта манера появилась после того, как прошлой весной папочка побывал в Лондоне), потом, ударив кулаком по столу, он прогрохотал:
— Ты это заслужил, невежа!
Мама только тяжело вздыхала. Обед, который тянулся бесконечно долго, наконец кончился, и Жауме, красный от злости, с трудом сдерживая слезы, вбежал к себе в комнату, бросился на постель и, к счастью, тут же уснул. Он проспал несколько часов кряду и проснулся в холодном поту — перед глазами еще проплывали вереницей сладкие сахарные ангелочки. Жауме пошел в ванную, принял душ и начал причесываться перед зеркалом, старательно приглаживая мокрые волосы. Он проделывал это несколько раз в день, но все усилия были напрасны: волосы, как только высыхали, снова поднимались вверх, густые и пушистые — настоящие русские меха. Неожиданно Жауме заметил на полочке булавку с большой жемчужиной, которую мама обычно прикалывала к мантилье. Все думали, что она давно потеряна в церкви. «Заложив булавку, можно выручить не меньше двенадцати дуро!» Жауме взглянул на часы — половина седьмого. Он быстро оделся и выскользнул из дома. Ломбард возле площади Сан-Франсеск закрывается в семь. Без пяти Жауме был уже на месте и с важным видом бросил на прилавок свою находку.
— Что это? Булавка для галстука? — спросил служащий ломбарда.
Жауме высокомерно взглянул на этого несчастного, отставшего от жизни. Ну кто в тысяча девятьсот сороковом году носит булавки для галстуков?
— Понятия не имею, — равнодушно бросил он.
— Сколько же вы за нее хотите?
«Десять дуро вряд ли удастся выжать, но уж восемь по крайней мере…»
— К сожалению, могу предложить вам только четыреста песет, да и то потому, что жемчужина молодая. Если вас это не устраивает…
— Устраивает, устраивает!
Жауме с трудом сдержал радостный вопль. Восемьдесят дуро! Целое состояние. И все это можно истратить в один вечер. Он взглянул на свое отражение в стеклянной двери. Стройный, высокий, прекрасно одет. Волосы, слава богу, хорошо лежат, а не торчат во все стороны. Пожалуй, так ему можно дать лет на десять больше. «Только бы ветер не поднялся…» Конечно же, именно в этот момент налетел шквальный порыв ветра, и, когда Жауме свернул в Кошачий переулок, от тщательно уложенной прически остались одни воспоминания.
Хозяйка заведения, которое располагалось в доме № 7 по Кошачьему переулку, в халате и бигуди сидела на диване в прихожей и читала последние светские новости. Услышав, что кто-то вошел, она подняла голову и внимательно оглядела элегантного молодого человека с фигурой спортсмена и лицом младенца. Это была ухоженная и изысканная дама. Недаром она долго жила во Франции. «Воспитанницы» называли ее «Сеньора», а иногда «Мадам».
— Прошу вас, — сказала она, расплываясь в любезной улыбке, — пройдите, пожалуйста, в гостиную.
Мадам еще раз бросила на юношу оценивающий взгляд. Смазливый мальчик из обеспеченной семьи. Одевается у лучших портных, но денег, конечно, мало. Клиент небогатый, зато престижный.
— Ну, что у вас тут новенького? — начал Жауме, стараясь держаться как можно развязнее.
— Ах, у нас всегда полно новостей, — подхватила Мадам, налегая на французский акцент, — я ведь только что из Марселя… Вы, вероятно, хотели бы мулатку?
По выражению лица клиента она сразу догадалась, что избрала неверный путь, и быстро поправилась:
— Понимаю, понимаю — вы предпочитаете тип parisien. Je comprends, monsieur[16]. Элегантная юная особа… Думаю, Пралин вам подойдет.
Две тихие невзрачные девицы вошли в гостиную и издали стали наблюдать за происходящим, пяля глаза на золотую шевелюру Жауме.
— Видите ли, мне нужна подходящая девушка, чтобы пойти поужинать.
Мадам задумалась.
— Так вы хотите увести ее? Надолго?
— Да… На весь вечер…
В эту минуту вошла Пралин. Ей было, скорее всего, под сорок. «Элегантная юная особа» обладала лошадиным профилем, довольно красивыми глазами и тонкой талией.
— Этот молодой человек, — тихо сказала Мадам, — хотел бы поужинать с вами.
— Прекрасно. Что мне надеть?
— Одну минуточку, — прервала ее Мадам и с улыбкой обратилась к Жауме — Дело в том, друг мой, что это будет слишком дорого для вас. Пралин была манекенщицей chez Dubois[17] на бульваре Капуцинок в Париже, так что, если двух часов вам достаточно…
— Нет, нет. На весь вечер.
— В таком случае с вас двести песет.
Ни слова не говоря, Жауме протянул Мадам две банкноты.
— Я надену шляпку? — спросила Пралин.
— Конечно. И можете взять мое колье.
— Одну минуту, дорогой, я пойду переоденусь, — защебетала Пралин, повиснув у Жауме на шее и награждая его звонким поцелуем.
Две мрачные девицы наблюдали за этой сценой в полном молчании. Бедняжкам и в голову не приходило, что столь элегантный и богатый молодой человек может захотеть «провести время» в их скромном обществе.
— Куда вы намерены пойти? — поинтересовалась Мадам — Я бы рекомендовала «Спидеум». Там просто чудесно.
— Именно туда я и собирался.
— Из вас выйдет отличная парочка. У Пралин прекрасный туалет, и вообще, в ней есть, знаете ли, chic parisien. Ah, la voici. Regardez comme elle est charmante[18].
Пралин выплыла в гостиную в платье небесно-голубого цвета, кричащем и несколько помятом, в большой черной шляпе и черных перчатках.
— Ну что ж, развлекайтесь. Bonne chance[19], — распрощалась Мадам.
В «Спидеум» они пришли слишком рано — все столики еще были пустыми. Увидев в дверях парочку, музыканты заиграли вальс. Подоспевший мэтр посоветовал заказать консоме, камбалу и цыпленка с зеленой фасолью. На десерт — сыр, мороженое и фрукты. Белое вино к рыбе и, конечно, шампанское.
Жауме сидел как на иголках. Он специально выбрал дорогой ресторан с несколько сомнительной репутацией, чтобы разрушить легенду о «сладком ангелочке», но теперь мысль о том, что родители, которые иногда ужинали в «Спидеуме», могут заглянуть сюда, приводила его в ужас.
— Что с тобой?
— Ничего.
— Тебе скучно?
— Совсем нет… А тебе?
— Что ты! Так приятно ужинать с таким красавчиком. У тебя чудесные волосы.
— Терпеть не могу комплиментов.
— Какой ты странный. А знаешь, мне здесь нравится. Ты часто сюда ходишь?
— Так, иногда.
Жауме не осмелился признаться, что был в «Спидеуме» всего один раз, да и то во время вечернего чая. Строя из себя завсегдатая, он подозвал официанта и небрежно спросил:
— А что, сеньора Окампо давно к вам не заглядывала?
Сеньора Окампо, известная поэтесса, которую Новый Свет преподнес в дар старушке Испании, недавно прибыла на Мальорку и сразу стала знаменитостью, чему немало способствовали ее красота, а также репутация женщины, увенчанной славой и не желающей сковывать себя узами брака.
— Простите… кто?
К счастью, на помощь пришел мэтр:
— Сеньора До Манто? Как же, она у нас частая гостья. Странно, что сегодня…
— Ее обычно сопровождает такой смуглый брюнет?
— Совершенно верно. Высокий, представительный, говорит с иностранным акцентом…
Мэтр явно импровизировал.
— Конечно, любовник? — живо заинтересовалась Пралин.
— О, сеньорита, это уж на ваше усмотрение.
Фривольный тон разговора заставил Жауме густо покраснеть.
— Сеньор, который сопровождает госпожу Окампо, — сказал он, когда мэтр отошел, — ее родственник.
— Если они придут, познакомь нас, — развязно попросила Пралин.
Жауме был страшно зол. Он вдруг вспомнил о правилах этикета, которые, как ему казалось, достойны только презрения, и лицо его запылало еще ярче.
— Сначала надо попросить разрешения…
— Скажите пожалуйста! Можно подумать, она королева Мадагаскара…
Тем временем ресторан оживился. На эстраде появилась пара профессиональных танцоров. Жауме вдруг заметил, что женщина за соседним столиком с иронией смотрит на Пралин (та ела, не снимая перчаток), а потом шепчет что-то на ухо своему кавалеру.
— Почему бы тебе не снять перчатки? — с досадой прошептал Жауме.
Он боялся и в то же время нетерпеливо ждал, когда появится кто-нибудь из знакомых. Если отвлечься от лошадиного профиля и надетых перчаток, Пралин отвечала самым строгим требованиям, пожалуй, могла сойти даже за парижанку. «Особенно когда молчит», — отметил про себя Жауме. Он вдруг испугался, не старовата ли его спутница. Но нет, она напоминала «звезду» с обложки модного журнала, а «звезды» никогда не бывают слишком молодыми.
Прозвучал гонг. Show начиналось. Неизбежная в подобных представлениях женщина в национальном костюме, словно сошедшая с полотен Гойи, лишний раз напомнила присутствующим, что она истинная испанка, и громко пропела что-то патриотическое. Однако это был лучший номер программы, потому что прочие «вокалистки» производили жуткое впечатление. Тощие, бледные, коротко стриженные, без бюста, без возраста и без голоса, все абсолютно одинаковые и унылые, как знак минус, они одна за другой надрывно тянули бесконечную песнь любви, пока наконец не замирали, совершенно обессилев:
«Я так люблю тебя, люблю тебя, люблю…»
Чтобы сделать такие горячие признания, которые в их устах напоминали предсмертные хрипы, певицы считали необходимым напялить на себя брюки, как будто собирались прокатиться на лыжах, и ярко накрасить губы, казавшиеся кровоточащей раной на бледно-синем лице. Акробатический номер публика приняла совершенно бесстрастно, и, когда «Резиновый человек» наконец удалился на руках, закрутив при этом ноги вокруг головы, эффект был таким же, как если бы он просто прошелся по сцене с зонтиком под мышкой.
Когда подали шампанское, Пралин, которая с каждой минутой казалась Жауме все старше, начала петь «Chateau Margot», высоко подняв бокал. Жауме заметил, что над ними смеются. Его чувству собственного достоинства вновь был нанесен ощутимый удар. Бедняга не спускал глаз с двери: «Что подумают, если увидят меня здесь с этой лошадью?»
Музыканты заиграли фокстрот, и они пошли танцевать. Жауме, у которого было прекрасное чувство ритма, понял, что Пралин танцует далеко не лучшим образом, и попросил ее двигаться в такт музыке. Оскорбленная «парижанка» обозвала Жауме нахалом, и парочка вернулась за столик.
— Выпей-ка, может, немного развеселишься.
Однако выпитый коньяк, как ни странно, заставил Жауме трезво оценить обстановку.
А что, если родители обнаружили, что он сбежал? Или, может, кто-нибудь видел, как он входил в дом № 7? Да и не слишком ли бросается в глаза настоящая профессия Пралин?
В этот момент Жауме почувствовал чью-то руку у себя на плече.
— Жауме, ты? Здесь? Ну и дела!
Это был Андреу Тагаманен, его приятель, учившийся уже на четвертом курсе. Он поклонился Пралин, которая смотрела по сторонам с наклеенной улыбкой, старательно изображая светскую даму, и вдруг громко рассмеялся.
— Да мы, кажется, знакомы, дом № 7, если не ошибаюсь? — Андреу захлебывался от удивления. — Вот это да! Ну, как поживает Кошачий переулок?
— А ты, я вижу, все такой же наглец, хоть и учишься в университете.
— Пойдем потанцуем? Ты сегодня отлично выглядишь. Ах, да! Я забыл спросить, не против ли Жауме…
— Я не танцую с такими наглецами, — промурлыкала Пра-лин, совершенно растаяв.
— Тогда выпьем виски, я вас приглашаю… Ну что, приятель? Как жизнь? Я вижу, малыш сегодня не в духе?
— Просто хочет спать. — Пралин засмеялась и погладила Жауме по голове. — Уже давно пора в постельку.
— Ума не приложу, как это папочка с мамочкой отпустили тебя так поздно?
Жауме взорвался. Это был гнев маленького ребенка — он чуть не заплакал, а золотые волосы встали дыбом и топорщились на голове, словно перья.
— Сейчас получишь!
Андреу захохотал. Обозлившись, Жауме швырнул в него яблоко, и так удачно, что угодил прямо в лоб даме за соседним столиком. Ее кавалер приподнялся и, вероятно, собирался потребовать объяснений, но Андреу остановил его:
— Это ребенок, малыш не привык развлекаться, вот и все. Так что вы уж его простите. Пралин, этот вальс за тобой.
Они пошли танцевать. Жауме был в отчаянии. Чтобы утешиться, он одним глотком осушил свою рюмку виски, а заодно и рюмку Пралин, к которой она так и не притронулась. Жауме убеждал себя в том, что родителям еще не пришло в голову заглянуть в его комнату (впоследствии оказалось, что так оно и было). А булавка? Если, не дай бог, кто-нибудь раньше нашел ее и положил на полочку в ванной, пропажи уже давно хватились. Жауме почувствовал угрызения совести и страх. Когда он брал злосчастную булавку, он и не представлял, сколько она стоит. А сколько может стоить этот ужин? «Спидеум» — дорогой ресторан, они заказали много блюд, но цена… Об этом Жауме понятия не имел. Наверное, сто песет? Впрочем, с таким же успехом ужин мог стоить и пятьсот, а у него в кармане было сорок два дуро. Шел второй час ночи, очень хотелось спать. Немногочисленные посетители постепенно расходились. Пралин продолжала танцевать с Андреу. «Как она вульгарна. Если не поднимается из-за стола, не раскрывает рта и не поворачивается в профиль, она еще может произвести некоторое впечатление, но ее движения… и это ужасное платье… нет, она просто отвратительна. Что я буду делать, когда мы останемся вдвоем?» Ему было невыносимо даже смотреть на нее, а ведь нужно идти с ней в Кошачий переулок! Брезгливый Жауме сразу представил себе грязную спальню с сомнительного вида простынями. Ему стало противно. Нет уж! Пусть Андреу развлекается с этой клячей! Жауме вытащил из кошелька двести песет и положил под рюмку: он не желал оставлять себе ни сентима из денег, приобретенных таким дурным путем. Через несколько секунд его уже не было в ресторане.
Как это часто бывает (воистину пути господни неисповедимы!), на помощь добродетели пришел порок.
Нет, так не честно, ты подглядываешь. Закрой глаза и повернись лицом к церкви. Только сначала договоримся, как побежим. По улице Кордерс, по улице Бомба, на Рера-ла-Флека, по улице Эзглезиа и на площадь. Нет, по берегу ни за что, а то в песке завязнем. И так конец не близкий, а если еще туда свернем, то в жизни друг друга не догоним, только устанем зря. Граница возле дома настоятеля, понятно? И, пожалуйста, не жульничать. Бежим, Тереза водит! Так не честно, она подсматривает. Тереза, милая, ты что, не слышала, встань лицом к церкви. Если отвернешься, глаза можешь не закрывать, только не шевелись, пока не крикнем. Да вы не поняли, что ли? Конечно, свернем на улицу Торре. Нет, не по берегу, там песок очень глубокий. Как, снова считаться? Ну, Тереза, мы ведь уже считались. Опять она не согласна! Только зря время теряем. Скоро совсем стемнеет, лодки причалят, а мы так и не начнем. Что, «Панчита» возвращается с Ямайки? Подумаешь! Мой отец и подальше плавал, до самой России. Вернулся оттуда в мохнатой шубе, весь заросший, прямо как медведь, и сразу пошел в церковь помолиться. Так брат Жозеп д’Алпенс в шутку начал креститься, как будто черта увидал, отец часто про это вспоминает. Мы играем или нет? Можно подумать, на белом свете у вас одних есть фрегат. Ох, до чего же ты упрямая! Ладно, посчитаемся, но, уж если кто выйдет, пусть не жалуется. Эни-бени-рес, квинтер-минтер-жес. Опять ты, Тереза. Бежим! Бареу, ты что, хромаешь? Подождите, ребята. Бареу хромает. Исключим его или пусть сторожит? Хорошо, помогай ей водить. Не хнычь, Тереза, ты теперь не одна. Ладно, начали. Эй, ну-ка спиной! Если Бареу, хоть и хромой, будет часовым, нам до дома настоятеля ни за что не добежать. Кто там кричит «пора!»? Нет, Тереза, нет, еще не пора. Не спускайся, Тереза, не спускайся, тут какой-то дурак закричал раньше времени. Извиняюсь, меня поймали, так я же еще и обманщица? Просто тебе не хочется играть, водить неохота, вот и всё. Не спускайся по лестнице, тебе говорят, не спускайся! Ну и пожалуйста, я с тобой не вожусь! Можешь потом просить, ни за что играть не буду.
Как, ты до сих пор их не видел? Да ты что! Они же еще вчера приехали. На этот раз вернулись из роскошного путешествия, представляешь, целых три месяца — сначала по Балтийскому морю, потом по суше: Германия, Швейцария, Милан, Венеция и Флоренция. А «Панчиту» оставили в Данциге. Странно, капитан ведь не думал ехать в Италию, как всегда собирался по торговым делам, и только морем. Видно, девочки уговорили его превратить все в увеселительную прогулку. Отец ни в чем не может отказать им. Ты посмотри, как обе сияют, и рассказам, наверное, конца нет. А уж чего только не привезли: и хрусталь из Триеста, и фарфор из Каподимонте, и мрамор, и шелка, и медальоны… Во Фьезоле они случайно столкнулись с Висенсом де Пастор. А может, не так уж и случайно, он ведь влюблен в Терезу. Подозреваю, что не очень-то бедняга преуспел: ходит повесив нос и молчит как рыба. Да, что и говорить, красивые девушки, особенно Тереза, правда? Нет, я не согласна, Тереза красивее. Особенно после этого путешествия. У нее в глазах появился глубокий лучистый свет, в них сияет радость, так и рвется наружу, как ни скрывай. Жулия, конечно, утонченней, но не такая яркая, и потом, она ведь слабенькая. Их мать умерла от чахотки, и капитан страшно горевал! Эта смерть, да еще несчастье с сыном, негодный он мальчишка. Кажется, живет теперь на Тринидаде, среди негров и белых подонков. Женился на креолке или, может, на метиске, и у них родился уродливый ребенок, горбатенькая девочка. Думаю, несладко им там приходится. Вот, остановились. Только посмотри, как они спускаются по лестнице — будто и ступеней не касаются. Нет, ты как хочешь, а Тереза гораздо красивее. Можешь смеяться, но они совсем как настоящие герцогини, и сегодня вечером, на празднике, их непременно выберут королевами бала.
He здоровайся с Терезой, не здоровайся, она все равно никого не видит. Подумать только, как изменилась, а в молодости до чего веселой была… Конечно, столько несчастий, одно за другим. Умерла Жулия; бедняжка так мучилась, так долго и мужественно боролась со смертью. В самый день ее кончины «Панчита» разбилась, сев на мель в устье Роны. Вальялта очень богат, и состояние его особенно не пострадало, но ведь он любил свой фрегат! Со дня крушения капитан больше ни разу не ступил на палубу: возненавидел плавания. Теперь целыми днями сидит у себя в поместье «Пьетат», среди деревьев и книг, и смотрит на море издали. Этот высокий, сильный мужчина превратился в трясущегося старика. И рассказов о былых приключениях от него сейчас не услышишь: он теряет память. А какой был человек! Говорят, мальчиком служил юнгой у Барсело[20] и даже участвовал в его экспедиции против Алжира. Может, по годам и не сходится, но все равно он весь мир объездил, был и на Ило-Ило, и в Мексике, и на Никобарских островах, и на Новой Земле, и в Одессе. А теперь единственное, чего капитан хочет, — это дожить последние дни в тишине сада, и дочь за ним ухаживает. Ну да, Терезе сейчас лет сорок, а может, и больше, и Висенс де Пастор все еще ждет ее согласия, но Тереза никого не любит. Не здоровайся с ней, это бесполезно, она тебя не увидит, она спускается по лестнице, не замечая ступеней.
Ты только посмотри, как она спускается по лестнице — настоящая дама! Что за поступь: медленная, величавая, уверенная — и вместе с тем легкая; в наше время в этом знали толк. Да, Тереза очень стара, мы с ней ровесницы. Ну конечно, помню! В детстве мы столько раз играли вместе — вот на этой самой площади — и в разбойников, и в салки, и в прятки, и в колдунчиков. Сколько лет прошло с тех пор! Тогда поселок казался нам гораздо больше, просто огромным, и все здесь было по-другому — ярче и веселей. Мы обегали его весь, но каждый раз открывали какие-нибудь новые, неведомые места, а по вечерам ждали возвращения лодок, а то и парусника из далеких стран, из Америки или Китая. Мой отец сам был лоцманом и плавал даже в Россию, по холодным морям, огибая ледяные скалы. Вернулся в роскошной меховой шубе, совсем как медведь, в церкви все чуть с ума не посходили. Все прошло. А то, бывало, к вечеру мы нарушали запрет и забирались в заросли тростника, замирая от ужаса и восторга. Мы шли медленно, почти на ощупь, и постепенно нас охватывало предчувствие волшебства. Долина Ремей была окутана тонкой пеленой тумана, а за ней кружились ведьмы в бешеном хороводе. Вернувшись домой, мы пугали наших бабушек рассказами о привидениях, которые бродят в камышах. Все прошло. Мы выросли, я вышла замуж. Тереза и ее сестра Жулия, та, что давно болела туберкулезом, много путешествовали с отцом, капитаном Вальялтой, на своем фрегате «Панчита». Потом фрегат разбился, а Жулия и старик умерли. А теперь, сама видишь, Тереза проходит мимо и даже не смотрит на меня, и ее горбатая племянница семенит следом, точно кривая собачонка. Надо же, проходит совсем рядом — и даже не замечает! Моя семья ничуть не хуже ее, а получается, я должна ей кланяться, как какая-нибудь служанка. Все изменилось. Тереза теперь унылая старуха, она разучилась смеяться. И поселок кажется мне, да и ей, конечно, тоже, таким маленьким, таким скучным и жалким! А были времена, когда он представлялся нам бескрайним, словно окутанным волшебным облаком. Улица Бомба, Рера-ла-Флека, улица Торре… Тереза вприпрыжку спускалась по лестнице, а теперь посмотри, как выступает. Что верно, то верно, настоящая дама.
Еще бы, конечно, у Капитанши дорогой гроб. Племянница-то у нее скупая, но уж на такое дело расщедрилась. В конце концов, они одной крови, и горбунья не захочет выставлять себя на посмешище. Подумать только, какое богатство на нее свалилось, чего только в жизни не бывает. А сеньор Висенс де Пастор совсем сгорбился, прямо вопросительный знак. Надо же, на старости лет остался один как перст, а ведь говорят, он всю жизнь любил Терезу. Да, народу полно, такое не часто увидишь, не каждый день Капитанши умирают. У-у, еще какая богатая, тысяч двести золотых унций, а то и больше. Огромные деньги, и все горбунье достались. Да что ты, я не завидую, меня бог здоровьем не обидел, и спина прямая, как у людей, грех жаловаться. Посмотри только, как соседки за ней увиваются; вчера и близко к себе не подпускали, а теперь вон как юлят. Все здесь: и коротышка Ботил, и хромая Фита, и Катерина, и Нарцисса Мус. Три последние обряжали старуху, потому что Паулина, племянница, сама бы не смогла, а сейчас ходят с кружкой, пожертвования собирают, кривые душонки. Знаешь, что мне рассказала Нарцисса? Что когда они искали саван, то нашли коробочку, а в ней золотистый локон и портрет какого-то юноши. И еще внизу имя написано, очень странное, французское, что ли… Это же надо, никто ничего не подозревал, ведь Тереза столько путешествовала! И всегда была такой гордой, такой холодной. Не здоровалась даже с моей крестной, царство ей небесное, потому что та была бедная, а между прочим, девчонками они вместе играли. И вот тебе раз, тайный любовник! Хотя, конечно, это все пустые разговоры, может, там ничего плохого-то и не было. Тише, уже выносят. Тяжело им, наверное, а лестница такая крутая, не споткнулись бы. Да, гроб дорогой, можешь не сомневаться, очень дорогой. Как потеют, бедняги, просто жалко смотреть. Еще, чего доброго, уронят покойную на ступени.
Одна только сеньора Магдалена Блази до сих пор навещала сестер Жинебреда. Четыре-пять раз в году она заходила в их убогую квартирку на улице Льянтерна, возле Пласа-дел-Сол, чтобы «развлечь немного этих несчастных». Младшая, Мадрона, давным-давно умерла, и сестры — Амелия и Элпидия — жили теперь вдвоем, причем Элпидия постоянно хворала. Виной тому редкое имя, обожала повторять сеньора Блази, и всякий раз громко смеялась своей остроте. Сестры выслушивали шутку, древнюю, как и их гостья, с многозначительной улыбкой нищих старых дев — улыбкой лукавой, сдержанной и угодливой одновременно. Навещая бедняжек, сеньора Магдалена Блази дарила им чиненое-перечиненое белье, лежалые сладости, щербатую посуду, дешевые духи, перелитые в дорогие флаконы, засохшее мыло. Сестры принимали все это со смешанным чувством смирения и обиды, рассыпались в вычурных изъявлениях благодарности, надеясь в один прекрасный день получить что-нибудь более существенное. «Если вам не нравится, так прямо и скажите, я унесу назад», — говорила сеньора Блази, и в голосе ее слышались ледяные нотки, предвещавшие взрыв негодования в случае возможного отказа. Дабы успокоить старуху, сестры поспешно забирали приношение и принимались уверять, что очень довольны и что в хозяйстве все пригодится. Существуя буквально святым духом, в основном благодаря весьма переменчивой благосклонности кузена Рибалты и Анжелики Антоммарчи, да еще скромным заказам на вязание чулок, сестры Жинебреда проявляли поистине поразительную изобретательность, достойную удивления гораздо больше, чем евангельские чудеса. Особенно старшая, Амелия, потому что младшая без конца болела. Элпидия была, как это ни печально, только обузой в городе, истерзанном революцией и гражданской войной. Да, обстоятельства не баловали ни сестер, ни безработного плотника, который обитал этажом выше, ни отца Силви Саперес, капеллана, снимавшего комнату еще выше, столь же забитого жизнью, как и супружеская пара, ютившаяся под самой крышей (молодая чета, в тревожном нетерпении ждущая появления первого ребенка), и всех, кто населял этот дом в сыром рабочем квартале. Даже сам домовладелец, адвокат, существовавший на скромные доходы от сдачи квартир, уверял (хоть никто ему и не верил), что, если господь не смилуется, он просто умрет с голоду. Жильцы, однако, видели, что жена его день ото дня толстеет, щеголяет в заложенных съемщиками драгоценностях и покупает в лавках самые лучшие продукты. С недоверием, совершенно, впрочем, незаслуженным, относились также к капеллану, поневоле соблюдавшему строгие заповеди христианства, и к сестрам Жинебреда, «этим сеньорам, которые ходят к мессе в дорогих мантильях». В сострадании старым девам было отказано как представительницам враждебного лагеря, класса угнетателей, обреченного на скорую гибель. Несмотря на бедственное положение сестер, остальные жильцы не могли простить им воспитания, полученного в лучшие времена; ни к чему не приводили попытки одиноких женщин заслужить расположение и дружбу соседей с помощью приветливых слов и сладких улыбок, щедро расточаемых отчасти по доброте, отчасти из страха. Мысленно жильцы давно предназначили обеих, а заодно и отца Силви вместе с домовладельцем в жертву грядущим историческим событиям. Старые девы чувствовали это и содрогались от ужаса, ибо всеми силами души любили жизнь. Они были немощны и бедны, но любили жизнь, ту самую жизнь, которую Мадрона покинула так неожиданно, совсем молодой, три десятка лет назад. Сестры частенько беседовали об умершей друг с другом и с сеньорой Магдаленой Блази. «Она была самой красивой из вас, — изрекала гостья, — и самой достойной, а все потому, что больше походила на отца, чем на мать». Амелия и Элпидия безропотно выслушивали сии неприятные откровения, так как Мадрона давно умерла, и все трое поднимали глаза, чтобы взглянуть на портрет девушки (белокурой, с расплывчатыми чертами лица), который висел между портретами мамы и папы. «Ваш отец не имел себе равных», — расхваливала его сеньора Блази с бесстыдством старой женщины. И смотрела на широкое чувственное лицо, украшенное длиннейшими усами а-ля последний кайзер. Злые языки намекали, будто сеньора Блази некогда состояла в любовницах у сеньора Жинебреды. Сестры это знали, верили слухам, ненавидели их и тем не менее изо всех сил, заговорщически переглядываясь и снисходительно улыбаясь, старались поддержать разговор. Обеим нравилось вместе с сеньорой Блази вызывать из небытия мир их молодости, чудесный мир, полный радости и изобилия. Папа часто уезжал в Париж по делам (так он именовал свои похождения, утверждала сеньора Блази) и возвращался с роскошными подарками для жены — увы, ей было что прощать супругу — и для дочерей, чрезвычайно образованных девиц, сведущих во французском и в музыке. Амелия и слабая здоровьем Элпидия исполняли в четыре руки «Здесь обитает…» или «Мое милое увлечение», модные тогда произведения, по нотам, приобретенным папочкой chez[21] Дотезио, а Мадрона восхитительно пела высочайшим сопрано, которому с превеликим усердием вторил нестройный хор слуг на лестнице. Иногда устраивали танцы и семейные концерты с участием кузенов — Килдета Ногерес и братьев Рибалта, студентов университета. Сестры Жинебреда приглашали подружек, кузены приводили приятелей, относительно приличных молодых людей, робких и обильно потеющих по любому поводу. Карлетс Рибалта вместе с Мадроной пел легкомысленные куплеты на мотив «Креольской песни» Кеттерера или «Прощай» Гюстава Санжа, а также дуэты из итальянских опер. Затем старшие Жинебреды исполняли «Мандолину» Томе, «Погибшую ласточку» Гесса, «Серенаду» Франца Хитца или «Эолову арфу» Сиднея Смита. Вечер завершался исполнением «Я хотел бы умереть», которую Эстанислау Рибапта (вскоре он заболел туберкулезом и скончался во цвете лет) пел с небывалым чувством. Гости пытались скрыть за светскими улыбками душераздирающую тоску, навеянную «этой глупой песней». Затем представители сильного пола повторяли заученные фразы о величии Вагнера, а девушки впадали в легкое оцепенение, делая вид, что внимательно слушают, пока не приходило время садиться за стол, обильный стол тех времен, во главе с родителями, Анжеликой Антоммарчи и Магдаленой Блази. За окнами темнело, гости начинали прощаться. Оставшись одни, сестры вспоминали вечеринку, безжалостно критиковали недостатки подруг, подробнейшим образом обсуждали финансовые и физические особенности приятелей кузенов и забывались сном только на рассвете, строя планы относительно следующего празднества — возможной прелюдии к таинству брачной церемонии. И в самом деле, благодаря этим вечеринкам был заключен не один супружеский союз, и каждый из них Амелия и Элпидия теперь тщательно анализировали вместе с сеньорой Магдаленой Блази. Почти все браки оказались совершенно неудачными. «И это утешает нас в нашем одиночестве», — вздыхали Жинебреды. Обе (особенно Амелия) уверяли, будто им до смерти надоело отвергать назойливых женихов, но сеньора Блази говорила, что никто никогда всерьез и не помышлял о том, чтобы жениться на бедняжках, «потому что у вашего отца, кроме долгов, за душой ничего не было. Да вы как миленькие побежали бы под венец, сделай вам кто предложение». Амелия и Элпидия с негодованием возражали старухе, но в глубине души сознавали, что она права. Как-то раз все три сестры одновременно влюбились в кузена Рибалту, стройного, с некоторой претензией на элегантность. В конце концов Карлетс предпочел Мадрону. Отчаяние сплотило двух старших против младшей, которая незамедлительно стала жертвой мелких жестоких выходок, чередовавшихся со слезливыми примирениями и классическими сценами ревности. Так продолжалось до тех пор, пока однажды, самым обычным зимним вечером, Мадрона не умерла, проболев совсем недолго. Была она девушкой без всякого воображения, мечтала только о том, чтобы выйти замуж и всю жизнь разъезжать в собственном автомобиле. Но для безутешных родителей и Карлетса ранняя смерть окружила ее образ радужным ореолом, а в душе Амелии и Элпидии разбудила запоздалые угрызения совести. Все превозносили покойную Мадрону, с тех пор ставшую предметом трепетного почитания. В каждой комнате водрузили портреты девушки, застывшей в самых что ни на есть величественных и малопривлекательных позах; перед портретами на стеклянных полочках были устроены миниатюрные алтари, украшенные свечками и искусственными цветами. Поклонник Мадроны вскоре женился на богатой женщине, перестал посещать семейство Жинебреда и постепенно превратился в господина апоплексической наружности, строгого в суждениях и совершенно глухого. Теперь сестры иногда ходили к Карлетсу клянчить остатки трапез, а уж перепадало им что-нибудь или нет — зависело от капризов его пищеварения.
Смерть Мадроны была первым ударом, постигшим семью. Вскоре мать разбил паралич, и несчастная постепенно впала в полный идиотизм. Сидя в инвалидной коляске, она визжала, изрыгала проклятия и не давала никому ни минуты покоя, словно хотела наконец отвести душу после стольких лет смиренного молчания. Светская жизнь стала совершенно невозможной для сестер, а вслед за одиночеством пришло и полное разорение семьи, которая неизвестно каким образом вдруг оказалась без гроша. Отец уверял, будто в свое время растратил все средства на поправку здоровья.
И тем не менее, пока он был жив, Жинебредам удавалось сохранить хотя бы видимость прежнего благополучия. Каждое лето сестры отправлялись вместе с разбитой параличом матерью на дачу — этот дом семья снимала уже много лет подряд. Когда-то девочками они резвились с кузенами в саду, где посередине журчал маленький фонтан, а кругом росло с полдюжины розовых кустов и акаций. Жила там и старая черепаха, которая поедала ломтики помидоров и листья салата. Сидя в саду, Амелия и Элпидия вспоминали Мадрону, превращенную их воображением то ли в прекрасную фею, то ли в святую. К вечеру обе сестры чувствовали себя совершенно подавленными. Плыли по небу облака, незаметно, час за часом, скользило время, хрустела салатом черепаха. Дочери-сиделки устраивали мать, слюнявую и беспомощную, под какой-нибудь акацией; так проходили дни, серые и однообразные, пока сеньора Жинебреда наконец не преставилась. Теперь, если Элпидия была в состоянии, сестры совершали прогулки до той самой дачи, останавливались у стальной ограды, подолгу смотрели в сад и думали обо всем сразу — о Мадроне, о родителях и о черепахе. Грусть притупилась, стала смутной и далекой, слабой, как их собственное дыхание. Чтобы выразить такую грусть, слова не нужны, довольно одной улыбки. В саду по-прежнему журчал фонтан, а кругом росло с полдюжины розовых кустов и акаций.
Пришло время — и отец тоже умер. К старости он превратился в господина благообразной наружности, ходил опираясь на палку и поигрывал в ломбер в каком-то заштатном клубе. Сеньор Жинебреда смежил очи со спокойным безразличием хорошо воспитанного человека и оставил дочерей на произвол судьбы. Вспоминая его, сестры произносили задумчиво, без тени упрека: «Ах, если бы нас видел бедный папочка!» Отец возглавлял вереницу призраков былых времен, былых празднеств.
Амелия и Элпидия получили самое изысканное образование, для них нанимали частных учителей, из коих наиболее достойной внимания является Адела Монтолиу. Родом из знатного семейства, пришедшего в упадок, Адела была старой девой лет тридцати пяти, по-солдатски подтянутой, близорукой, безвкусно одетой, романтически настроенной и чрезвычайно comme il faut[22]. Жила она с матерью, настоящей дамой, некогда очень красивой, которая разорила своего супруга, с чисто спортивным азартом практикуясь в грехе прелюбодеяния. Уродливая Адела, обреченная, напротив, неустанно следовать правилам строгой морали, преподавала сестрам Жинебреда французский и историю, руководствуясь кратким изложением Анкетиля. Под ее наблюдением девицы читали французские романы. Во-первых, произведения мадам Штольц: «Магапи», «Белый дом», «Злоключения мадемуазель Терезы», — далее непременно мадемуазель де Флерио, а также «Элиан» и «Анна Северен» мадам Августус Кравен. Повзрослев, сестры получили разрешение ознакомиться, разумеется во французских переводах, с книгами госпожи Марли: «Вторая жена», «Дом Шиллинг», «Маленькая принцесса де Брюйер». Тайком же девушки, всю жизнь читавшие только по-французски, проглотили несколько занимательных историй Бурже и даже пару сладострастных творений Прево.
Адела Монтолиу диктовала им «Напутствия матушки своим детям» мадам де Ламбер и обожала повторять, что «Les vertus des femmes sont difficiles parce que la gloire n’aide pas a les pratiquer. Vivre chez soi, ne regler que soi et sa famille, etre simple, juste et modeste, vertus penibles, parce qu’elles sont obscures. II faut avoir bien du merite pour fuir l’eclat et bien du courage pour consentir a n'etre vertueuse qu’a ses propres yeux[23]. Кроме того, учительница научила их отличать point a l’aiguille от dentelle duchesse и от point a la rose[24]. Сестры Жинебреда могли рассуждать о достоинствах и особенностях алансонского, миланского и брюссельского кружева, а также фламандского, английского и венецианского и беседовать о многих других утонченных и бесполезных предметах. Больше они ничего не знали.
Амелия и Элпидия до сих пор иногда встречали свою бывшую учительницу, уже очень старую, сгорбленную и брюзгливую. Происходило это в церкви в Фелипонс перед распятием, где сестер охватывали благочестивые чувства и слова молитвы перемежались разговорами о том, как трудна стала жизнь. Все три женщины давно позабыли наставления мадам де Ламбер, погрузились в пучину беспросветной нищеты и с некоторым даже удовольствием рассуждали на тему о том, что «нам, беднякам, сейчас приходится несладко». В свои восемьдесят лет Адела окончательно покорилась судьбе. Сестры могли протянуть еще лет двадцать и одинаково боялись как жизни, так и смерти. Теперь учительница и ее бывшие воспитанницы достигли полного взаимопонимания и держались на равных, делясь насущными проблемами. «Если бы по крайней мере Элпидия поправилась», — вздыхала Амелия. Но Элпидия и не думала поправляться; с тех пор как умер отец, вот уже пятнадцать лет, она укладывалась в постель с первыми холодами и хворала до самой весны, попеременно жалуясь то на голову, то на грудь, то на живот. Амелия самоотверженно лечила сестру и чутко прислушивалась ко всем ее желаниям, увы, как правило, невыполнимым за недостатком средств. Она ни на минуту не теряла выдержки и мужественно терпела несносные капризы отчаявшейся больной. Однажды соседка, чья кошка принесла потомство, подарила старым девам котенка, дабы развлечь Элпидию. Подарок был принят без особого восхищения, «только чтобы не обидеть эту добрую женщину», но вскоре животное стало радостью и утешением сестер. На шею ей повесили колокольчик и нарекли именем «Мурр» — литературная реминисценция времен Аделы Монтолиу. Но вскоре от этой затеи пришлось отказаться, так как животное на такую кличку отзываться не желало. Гораздо охотнее кошка шла на классическое «кис-кис», и Женебреды не могли нахвалиться на ее необычайную сообразительность. Сестры привыкли включать кошку в свои беседы, и казалось, что умница почти все понимает. Киска напоминала им Мадрону, ту самую покойную Мадрону, которую обе когда-то и любили, и ненавидели. Они с удовольствием назвали бы зверька Мадро-ной, если бы не боялись оскорбить этим память умершей. Когда их любимица впадала в беспокойство (ее никогда не выпускали на улицу), сестры делали вид, будто очень раздосадованы, но широкие ноздри Элпидии раздувались еще больше, а запавшие глаза больной начинали блестеть. Она не переставая гладила кошку, и та устраивала «поистине отвратительные сцены», по словам Магдалены Блази. Но Жинебре-ды не обращали на ворчание гостьи внимания. Прикрыв веки, они думали о Мадроне и предавались тоске по былым временам.
Прошлого не вернешь. Теперь оставалась только изнурительная борьба, изо дня в день, за корку хлеба, а впереди ждала пустота. Каждое утро Амелия спускалась по лестнице, относила заказчикам готовые чулки и отправлялась стоять в бесконечных очередях, чтобы достать хоть немного мяса для сестры. Возвращалась она поздно, уставшая, и неизменно шла все теми же улицами: Аурора, Виртут, Муртра, Пласа-дел-Соя, улица Льянтерна. Грязь, стайки ребятни, нищие без рук, без ног, чуть ли не без головы. Угольные лавчонки, торговцы всякой всячиной: тазы с оливковой водой, перец и виноград, зеленые бананы по бешеной цене. Толпы людей, которых не вывести на путь истинный никакому миссионерству — ни религиозному, ни социальному. «Хоть бы Элпидия поправилась! — думала Амелия по дороге домой, — Хоть бы она поправилась или уж умерла». И сама не заметила, как размечталась о смерти сестры, представила, как будет скорбеть об усопшей, и ей стало жалко себя до слез. Элпидия, бедняжка, почиет рядом с родителями и Мадроной, а она останется, чтобы нести груз долгих лет одиночества, возможно, в какой-нибудь обители (давняя и тайная мечта), пока наконец не воссоединится с остальным семейством. Поднимаясь по лестнице, Амелия улыбалась своим мыслям и вдруг очнулась, ощутив укоры совести. Да разве можно желать смерти сестры, подумать только — смерти сестры! Женщина открыла дверь, бросилась к кровати Элпидии и обняла больную. Словно отгадав тайную причину этого неожиданного порыва нежности, Элпидия неприязненно отстранилась: «Поправь мне подушку». Но Амелия растерялась и не выполнила просьбы. «Поправь мне подушку, слышишь! — повторила Элпидия. — Почему ты не поздоровалась с Магдаленой?» — «Я как раз собиралась уходить», — сухо сказала сеньора Магдалена Бла-зи, которая на этот раз принесла несколько пустых коробок. «И больше сюда ни ногой», — решила старуха. Ее раздражала кошка, снова впавшая в беспокойство, кашель Элпидии и отчаянная нищета. «Я слишком стара для подобных зрелищ», — подумала она. «На днях уезжаю, — объявила Магдалена сестрам. — Говорят, война на носу, и мне вовсе не улыбается быть застигнутой здесь врасплох». Сестры побледнели. «Прощайте, девочки!» — сказала сеньора Блази. «Прощайте, Магдалена!» Амелия проводила старуху до лестницы, и, когда вернулась, на обеих тяжким грузом навалились пустота и одиночество. Как ужасно сидеть вот так, в крохотной клетушке, и покорно дожидаться воздушных налетов! Общая смерть, которая соединит всех: и капеллана, и плотника, и молодую чету, и домовладельца с женой (хотя этих, пожалуй, нет — успеют вовремя уехать). Обе с завистью думали о Мадроне и других покойниках, им уже мерещился вой сирены, они гладили кошку, плакали вместе, тесно обнявшись; потом утерли слезы и с жадностью проглотили свой скудный ужин.
Просто непонятно, как могла она заболеть, когда кругом было столько целебных трав. В своей борьбе с недугами Марианжела, по ее собственному утверждению, полагалась на лекарства, данные нам самой природой. Эту веру с нею разделял мой первый учитель латыни, отец Силви Саперес. Ближе к вечеру, когда опускается туман и начинает блестеть влажная мостовая, священник входил в лавочку знахарки, кто знает зачем — может, чтобы поделиться замечательным рецептом, найденным в записях Женовера де Виланана, ученика сеньора Вей, землепашца из Ла-Перы. Над прилавком в аптеке Марианжелы красовались два аляповато написанных портрета: один претендовал на сходство с Линнеем, другой — с Жауме Салвадором. Вдоль стен тянулись ряды бесчисленных ящичков, полных корешков, засушенных побегов и листьев; на каждом ящичке белела наклейка с народным и латинским названием растения в соответствии с познаниями отца Силви Сапереса, который привел в порядок запасы лечебных трав. Почти под самым потолком шла деревянная галерея, откуда с помощью приставной лестницы можно было достать до верхних полок. Возвращаясь с занятий, я останавливался и смотрел, как на тускло освещенном квадрате окна вытягивались и колыхались две тенимой учитель и Марианжела то склонялись над прилавком, то исчезали в таинственной глубине дома. Выйдя на улицу, капеллан принимался читать латинские стихи или спешил открыть мне слабительные свойства очитка едкого и добавлял, что примочки из настоя этой травы — прекрасное средство от опухолей лимфатических желез. Потом мы рассматривали ботанический атлас монсеньора Себастиана Кнейпа, приобретенный в книжной лавке Жозефа Кезеля в Кемптене. Чудесные то были годы! Чудесные, хотя люди вокруг напряженно и настороженно смотрели друг на друга и ждали, когда же иссякнет поток крови, льющейся под солнцем и дождями, поток крови, который столько всего смел на своем пути: мой мир, мир моей матери и моего бедного друга Салома, царство ему небесное. Во время уроков капеллан смаковал цитаты из классиков, перекатывая их во рту, словно миндальные орешки из Синеры, и требовал, чтобы я объяснил ему значение таких слов, как vomer или paludamentum[25]. Иногда мой отец присутствовал на занятиях и, улыбаясь, глядел, как я обливаюсь потом над совершенно бессмысленным, по его мнению, предметом, но ни во что не вмешивался, ибо взирал на мир с добродушным оптимизмом прекрасно обеспеченного человека. У отца начались тогда приступы кашля и несварение желудка. Капеллан посоветовал ему принимать сразу после обеда столовую ложку настоя шалфея, смешанного для вкуса с каплей водки и сахаром. Отец пил анисовую, а шалфей потихоньку выливал и спешил уверить матушку, что чувствует себя гораздо лучше. Узнав о прописанном лекарстве, Марианжела сказала, что лично она порекомендовала бы кошачью мяту.
— Nepeta cataria? Никогда! Ее назначают при истерических припадках, — заявил священник.
Матушка часто жаловалась на нервы и выпила изрядное количество настоя валерианы, правда без существенных результатов. Зато нельзя не отметить, что на хроническую экзему нашей Секундины весьма благотворное влияние оказала мазь из корневища купены, истолченного и смешанного с салом. В данном случае рекомендации священника и Мариан-желы полностью совпали.
Лампочка в лампе знахарки то и дело мигала, разливая тусклый неверный свет, точно керосиновый фонарь. Зыбкая тень Марианжелы двигалась в окне и вдруг замирала — значит, хозяйка теперь уже одна в пустой аптеке. Нашла наконец необходимое лекарство. Иногда по вечерам к ней заходила итальянка с умным грустным лицом, которую у нас все называли Летицией и которая жила с каким-то художником в мансарде под самой крышей. Тучная сеньора Фрамис также посещала Марианжелу. Офелия Фрамис носила парик и водила за собой на поводке хрипящего пекинеса. Свои дряблые телеса она облачала в длиннейшие платья, отчего становилась похожей на астролога из карнавального шествия. Бывало, я встречал в аптеке эту даму, когда запасался лакрицей и анисовыми конфетами с тмином, а под Рождество — мхом и остролистом, чтобы устроить дома маленькие ясли с фигурками Девы и волхвов. Я дружил со знахаркой и как мог защищал ее, если Секундина, любившая позлословить, говорила, будто Марианжела скупа и наживает деньги ворожбой. Секундина намекала на поздних посетителей, которые щедро оплачивали советы травницы и лекарства от каких-то неведомых болезней. Люди видели, добавляла служанка, в аптечном чуланчике остриженные ногти, пряди волос и человечков из воска.
— Господи, какая гадость! — воскликнула, узнав об этом, моя матушка. — Впредь тебе запрещается с ней общаться.
— Но ведь сам отец Силви часто заходит к Марианже-ле, — возразил я.
— У отца Силви на многое есть благословение папы римского. И потом, он почти святой, — отвечала матушка.
Но я пренебрег запретом и постарался забыть эти слова.
У знахарки была дочка, которая обучалась в монастыре Богоявления искусству ведения дома, священной истории, французскому, вязанию и счетоводству. Девушка проводила каникулы с матерью и помогала ей в лавке. Марианжела давно овдовела. Ее супруг, мужчина с красивыми раскосыми глазами, неизвестно каким образом оказался в Мексике во время восстания Мадеро[26]. Когда начали убивать индейцев в Торреоне[27], беднягу схватили и забили насмерть палками, осыпая при этом всяческими оскорблениями. Затем его обнаженное тело вместе с телами других жертв провезли по городу на телеге мусорщика под оглушительный рев труб. Играли, кажется, какой-то военный марш.
Получив образование, дочь покинула монастырь, вышла замуж за пожилого землевладельца и поселилась в деревне. Она стала приезжать в гости к знахарке на собственном, хоть и ветхом, автомобиле. Секундина всегда выходила посмотреть на нее, громко восхищаясь элегантностью очередной шляпки, похожей на тарелку, тогда как предыдущая больше напоминала колокол. Матушка удивлялась достатку травницы, которую знала давно, еще по Синере, где за Марианжелой всюду таскался слабоумный брат; мальчишка вечно ухитрялся разбить где-нибудь свою огромную голову, а потому постоянно ходил в бинтах.
— Они собирали травы по обочинам. Настоящие оборванцы, ты помнишь? — спрашивала матушка отца.
— А Марианжела как-то говорила мне, что мы с ней родственники, — наивно заявил я.
— Да ты что! — возмутились родители. — По какой это линии, если не секрет?
Наш спор привел лишь к тому, что некоторое время я здоровался с Марианжелой украдкой, так как очень не люблю раздоров. Между тем годы летели, я рос и не замечал, как постепенно меняется столь хорошо знакомое мне лицо. Когда отец Силви сказал, что Марианжела тяжело больна, новость потрясла меня.
— Но это невозможно! Ведь у нее столько целебных трав!
— Когда пробьет наш час, — ответил священник, — не спасет никакое снадобье. Ни шафранная вода, ни алоэ.
И вот однажды вечером у аптеки остановился катафалк, и две лошади принялись яростно отмахиваться хвостами от мух. А потом — черный гроб, бормотание священника, родня в трауре. У дверей в окружении кумушек Секундина критиковала не в меру скромные похороны, осуждая дочь Марианжелы.
— Возможно, такова была последняя воля покойной, — робко предположил кто-то.
— Это еще неизвестно, — рассудительно и сдержанно ответила Секундина.
А я шагнул из толпы и пошел за гробом Марианжелы. По дороге отец Силви поведал мне, что покойная была доброй женщиной и еще кое-что, о чем не велел никому рассказывать. Вскоре лавка перешла к другим хозяевам, которые переделали ее на современный манер, с некоторыми претензиями на роскошь. Все соседи дружно решили, что светящаяся вывеска пришлась весьма кстати, но ни меня, ни отца Силви она так и не соблазнила переступить порог новой аптеки.
«Все мы должны стремиться к совершенству, — изрек Эфрем Педагог, принимая величественную позу. — Да, да, к совершенству, должны достичь полноты чувств и восприятия, как достиг ее я, признаюсь без ложной скромности. — Он откашлялся, — Вот вы, например, можете назвать себя совершенством?» — живо поинтересовался Эфрем Педагог у внимавшего ему Амадеу Панетса. «Боюсь, что пока нет», — признался Панетс, поклонник теории Адлера[28]. «Так надо стараться, юноша», — строго произнес Эфрем. «А как?» — спросил Амадеу. «О, ничего сложного здесь нет», — пояснил Эфрем. И впал в глубокую задумчивость. Панетс почтительно замолчал. «Совершенство, совершенство… — повторял он, выйдя из дома Учителя, — что-то не совсем понимаю…» И отправился за советом к Сауримонде, известной гадалке. «Воск или кофейная гуща?» — деловито предложила она. «Карты», — решил Панетс. «Карты — не совсем моя специальность. Впрочем, давайте», — сказала Сауримон-да. Сеанс начался. «Карты правду говорят… Ничего хорошего вам не выпало, но не расстраивайтесь, держите голову выше». Панетс не спорил. «Вот беда! Это ведь так утомительно», — огорчился он. «Что поделаешь, со временем привыкнете», — философски заметила Сауримонда. «Ладно, — перебил Панетс, — сколько?» «Да ну вас, — равнодушно ответила Сауримонда и засмеялась смехом мягким и благостным, как длань епископа — Сколько найдется от щедрот». От щедрот нашлось негусто. «Тьфу ты!» — рассердилась Сауримонда. Но Амадеу уже и след простыл. «Ну что ж, Панетс, — размышлял он по дороге домой, — как она там говорила — выше голову?» И вытянул шею как только мог. «Радикулит схватил?» — участливо спросила Семпрониана. «Не радикулит, а стремление к совершенству», — гордо заявил Амадеу Панетс. И весь вечер разглагольствовал о глубине своих сыновних чувств, а потом разразился речью на тему: «Каждому гражданину — избирательный голос». «Вот несчастье-то, — вздохнула по этому поводу унылая, вечно беременная Семпрониана. — Хочешь, натру мазью от радикулита?» Последовало длительное молчание — Панетс колебался. «Да, пожалуй, а то очень болит», — сдался он наконец. Однако назавтра, как следует отдохнув, снова принялся тянуть шею. «Труд нелегкий, но приходится терпеть», — подбадривал себя Амадеу. Выйдя прогуляться, он повстречал Эфрема Педагога. «Ну как, Учитель?» — спросил Панетс. «Посмотрим… Превосходно! Это благородная голова. Видно, что на вас лежит печать истинного совершенства». «Еще бы!» — согласился Панетс. «Так вперед, юноша», — сказал Педагог. И они расстались. Больше мазь от радикулита не понадобилась. «Панетс, милый, не упрямься, — говорила жена, — ты ведь еще…» «Лучше помолчи, Пронианета, — сердился Панетс, — Я знаю, что делаю». Время шло, дни, недели, а потом и месяцы пронеслись над его гордо поднятой головой. «Если это и называется совершенством, то оно не так уж трудно дается», — решил Панетс, когда все хрящи, позвонки и сухожилия достаточно затвердели. «Да здравствует совершенство!» И, довольный достигнутым, самозабвенно предался полноте чувств и восприятия. «Я — гражданин, — сообщил он себе. — И наверняка гражданин замечательный». От таких мыслей шея вытянулась еще на пядь. «Кто это с такой гордо поднятой головой?» — заинтересовались люди. «Это? Это Панетс», — последовал ответ. «Судя по осанке, весьма значительная личность, настоящий столп общества. Представьте-ка нам его…» — сказали люди. И Панетса представили. «Да он философ», — с уважением говорили люди. «Его светлая голова постигла все самое ценное, что на протяжении веков было написано, создано и изобретено», — без устали расхваливали люди. «Может, я не просто замечательный гражданин», — задумался Панетс. И сочинил стихи. Слава не заставила себя ждать. «Наш великий поэт Амадеу Панетс, — написал один критик, — овладел тонким искусством сложнейшей звуковой архитектуры, но в то же время не чуждается простых и понятных слов, которые башнями высятся в строках; подобно стае птиц, шумно взмывают вверх; издают мелодичный звон девственной наивности. Стихи Амадеу Панетса целиком завладевают читателем, обрушивая на нас поток стилистических новшеств». Теперь поток стилистических новшеств обрушился на самого поэта, и под его живительными струями шея Панетса вытянулась еще на пядь. «Мне известно, что я — поэт, но ведь этого недостаточно, черт возьми!» — принялся подгонять себя Амадеу через некоторое время. Он выбрал четыре или пять наук и в каждой преуспел, ибо не было ничего неподвластного его всемогущей голове. Ах, да что там говорить, голова Амадеу Панетса не имела себе равных. Постепенно она овладевала всеми возможными областями человеческого познания. Напрасно пытались протестовать ученые. «Вы здесь ничего не смыслите», — твердили эти несчастные завистники, мало преуспевшие на стезе совершенства. «С такой головой — и не смыслю!» — смеялся в ответ им Панетс. Но слишком уж заметной и уязвимой стала его голова. «Вот увидите, этот малый плохо кончит», — в конце концов заключил Килдет Ногерес. «А он, однако, хвастун», — начали подозревать некоторые. Так зародилось сомнение. «Да, пожалуй, Панетс чересчур заносится. Кто он такой, в самом деле?» — спрашивали люди. Ответы посыпались как из рога изобилия. «Гениальный мыслитель», — заявили одни. «Но этот мыслитель не высказал ни одной стоящей мысли», — возражали ученые. «Панетс — оратор», — утверждали другие. «Но бедняга двух слов связать не может», — не унимались ученые. «Панетс — великий деятель», — пытались вступиться третьи. «Деятель? О каком действии может идти речь, если у него едва хватает сил носить свою голову!» — возражали противники. «Уж не собираетесь ли вы отрицать, что Панетс — поэт!» — вознегодовали благородные почитатели. «Поэт, но отвратительный!» — презрительно отрезали вечно всем недовольные молодые бунтари. «Так кто же он?» — потеряли терпение люди. «Воплощенное совершенство, дамы и господа», — снисходительно пояснил Панетс. «Совершенство? — ядовито усмехнулся Эфрем Педагог, давно уже страдавший болезнью желчного пузыря — Тоже мне, совершенство! Да это просто Панетс, который гордо несет голову». «Ну, от головы-то мы лекарство найдем!» — воскликнули люди. И камни градом посыпались на уязвимую, отовсюду заметную голову Панетса. Амадоу рухнул на землю и долгие месяцы боролся со смертью, но даже камни не смогли сокрушить его выдающуюся голову. «Пойду-ка пройдусь, — сказал он Семпрониане, едва встав на ноги, — Я давно ее не проветривал, а не мешало бы». «О, я несчастная! — зарыдала жена. — Ты обращаешься с головой так, как будто она…» «Тсс… Само совершенство, — ответил Панетс, гладя себя по темени. — Ну, милая, пошли», — обратился он к голове. И вышел из дома. «Я же говорил, что бедняга плохо кончит», — рассудительно заметил Килдет. «А ведь подумать только, что, начни он вовремя лечиться, все обошлось бы простым приступом радикулита!» — рыдая, сокрушалась верная, унылая, вечно беременная Семпрониана.
Случалось ли вам когда-нибудь приходить в умиление от маленьких сюрпризов? Мне случалось, но, должно быть, до конца дней я буду в этом раскаиваться.
Приведу всего лишь один пример, и, надеюсь, вы поймете, в чем дело. Как-то раз моя приятельница, чтобы порадовать меня, приготовила кушанье, которое я люблю больше всего на свете, а после пиршества подарила пакетик с ужасно напыщенным галстуком. Понимаю, что подобное определение по меньшей мере удивит вас, но я потратил уйму времени, подыскивая другое, и все-таки решил, что это — самое подходящее.
А ведь тогда не был день моего рождения, да и вообще в нашем возрасте давно уже не приходит в голову отмечать какие-либо даты, но, признаюсь, внимание моей приятельницы растрогало меня. И заметьте — несмотря на кошмарный цвет галстука и тот суровый образ жизни, исключающий всякие излишества, который должен был бы придать особую твердость моему характеру.
На следующий день я отправился на цветочный базар. Накануне я провел ночь без сна, выбирая ответный подарок, и, представьте себе, в конце концов решил купить какое-нибудь вьющееся растение. Дело в том, что в доме моей приятельницы был внутренний дворик и там одна голая стена, которую я терпеть не мог. Своим подарком я хотел, во-первых, отблагодарить за заботу, но главное — расправиться с проклятой стеной, задушив ее побегами плюща.
Мои друзья знают, что я тверд и спокоен, когда это необходимо, но в остальном порой проявляю ненужную поспешность. Так вот, в данном случае я почему-то сразу решил, что нельзя терять ни минуты, о чем и объявил продавцу, показавшему свой товар.
— Могу вам посоветовать один сорт: всего несколько дней — и…
— Ну нет! Это мне не подходит.
— Тогда вон тот, с краю, растет вдвое быстрее.
— И это слишком долго.
Продавец внимательно посмотрел на меня и сказал, что с такими особыми («весьма своеобразными», как он выразился) требованиями лучше обратиться к торговцу редкими растениями. Через несколько минут я уже пытался добиться своего у соседнего прилавка.
— Да, есть то, что вам нужно, — заявил другой продавец, — однако закон запрещает продавать подобные растения, если клиент не возьмет на себя полную ответственность за покупку. Согласны ли вы подписать некоторые бумаги?..
Ну конечно, я был на все согласен и тут же заполнил какие-то бланки. Тогда продавец бросил в цветочный горшок горсть семян и велел наблюдать за тем, что произойдет. Буквально через несколько секунд земля вспучилась в двух-трех местах и оттуда мгновенно вытянулось несколько зеленых ростков.
— Прекрасно, именно это я и ищу. Как называется?
— О, это редкая разновидность плюща — Hedera Helix.
Мы сошлись в цене, но прежде, чем я ушел, продавец почему-то посоветовал не слишком задерживаться по дороге домой.
Я схватил цветочный горшок обеими руками, крепко прижал к груди и поспешил к моей приятельнице, предвкушая ее радость.
Однако неподалеку от базара какой-то циркач устраивал представление, лихо отплясывая на битом стекле. Такие зрелища я никогда не пропускаю и на этот раз стал смотреть с большим интересом, как вдруг обнаружил, что плющ находится уже на уровне моего лица и продолжает стремительно расти с шумом, подобным пчелиному жужжанию. Я не на шутку встревожился. Тем временем листья поползли по лицу, а потом обвились вокруг ушей, и я почти перестал слышать.
Нужно было срочно поймать такси, но все таксисты со свойственным им злобным чутьем угадывали, что со мной случилось несчастье, и заламывали неимоверную цену. Рассердившись, я оставил эту затею и со всех ног бросился бежать.
Помню, что около какой-то церкви плющ обвил мне руки, и уже не я держал горшок, а сами листья, прилипшие к моему телу. Впрочем, горшок тоже сильно пострадал: снизу образовалась трещина и вылезшие корни жадно рванулись вниз в поисках земли.
В нескольких метрах от дома новые побеги в буквальном смысле слова связали меня по рукам и ногам, я стал прыгать, как стреноженная лошадь, и при этом отчаянно гримасничал, чтобы листья не лезли в глаза и можно было хоть что-нибудь видеть.
Когда я был уже на пороге, корни наконец доросли до земли и пригвоздили меня к месту, превратив в неизвестный вид травянистого растения. Потом несколько ростков выбились из-под подбородка, поднялись по щекам и обвили голову, сжав челюсти, так что я не мог издать ни звука.
Единственное, что мне оставалось, — широко раскрывать глаза, чтобы смотреть в просвет между листьями. А теперь представьте мое состояние, когда я наконец увидел мою приятельницу, возвращающуюся из магазина!
На пороге дома она обнаружила странное дерево, с густой листвой, и узнала меня по галстуку, выделявшемуся на ее фоне. Потом, ласково погрозив мне пальцем, сказала тем нежным голосом, который всегда очаровывал меня:
— Слезай немедленно, бездельник. Неужели непонятно, что в твоем возрасте смешно лазать по деревьям?
Каждому образованному человеку известно, что в тропиках есть великолепные города, ни в чем не уступающие лучшим городам Запада.
Однако, как показывает опыт, не стоит торопиться с подобными заключениями, не узнав хорошенько всех подробностей, вот я и решил рассказать правдивую историю, которая может пролить новый свет на этот вопрос.
Как-то раз, в поисках отдохновения, сейчас уже не припомню от каких забот, я отправился в один тропический город. Это был настоящий город — с мостовыми, покрытыми асфальтом, и небоскребами на американский манер, со светофорами на каждом углу и полицейскими на каждой улице, с трамваями, которые ходили точно по расписанию, и религиозными заведениями на любой вкус.
Я снял квартиру в ультрасовременном доме, сплошь из стекла и бетона. Хозяин не без гордости заявил, что даже туалет и ванная, которые действительно были выше всяких похвал, оборудованы согласно последнему каталогу какой-то очень знаменитой фирмы.
Казалось, в этой замечательной квартире мне предстояло райское житье. Но не тут-то было. В первый же день из всех щелей полезли какие-то гадкие насекомые. Они бросали на меня жадные взоры, нетерпеливо поджидая, когда же я наконец усну, чтобы наброситься и искусать. Однако против этих тварей в доме имелись специальные средства, которыми нас, не скупясь, одаривает современная промышленность, и поэтому я решил, что могу спать спокойно.
Но на следующий день я обнаружил странных червяков, ползающих под ногами, затем появились крысы, какая-то тропическая рептилия, устраивающая по ночам сольные концерты, скорпионы, опасная mimeola-alleuquis, которая, как известно, отгрызает уши у младенцев, а за неимением лучшего, не брезгует и ушами взрослых, белые комары и т. д. и т. п.
Короче говоря, в один прекрасный момент, случайно поймав не слишком доброжелательный взгляд какого-то из этих странных существ, я почувствовал себя незваным гостем в собственной квартире. Но всем известно, что мы за народ — европейцы. Ни в чем никому не уступаем, упрямо стоим на своем и не упускаем возможности проявить свой строптивый нрав. Конечно же, я принял героическое решение бороться до конца, и с утра до вечера носился по комнатам с палкой в руке, время от времени прячась в темных углах, чтобы незаметно подстеречь очередное чудовище.
Но однажды — кажется, это случилось в среду, — войдя утром на кухню, я увидел тигра. Тут моему ангельскому терпению пришел конец. Согласитесь, это было уж слишком.
Я опрометью бросился вниз по лестнице к комнате консьержки.
— У меня в квартире тигр!
— Как, уже? — последовал ответ — В этом году что-то слишком рано…
— Рано? Неужели?
— Да, — невозмутимо продолжала консьержка, — видите ли, когда начинается сезон дождей, тигрицы ищут убежища в домах, чтобы выкармливать детенышей молоком. Если не беспокоить мать, она вас не тронет. Лучше всего сделать вид, что не замечаешь ее, а главное — стараться случайно не наступить на животное. Знаете, когда с ними хорошо обращаются, эти звери становятся ну просто ручными.
— Неужели?
— Вот увидите. Правда, могут возникнуть некоторые неудобства, когда появятся тигрята, но ведь вы сами можете все рассчитать и, как только поймете, что ответственный момент близок, денька на два переедете в гостиницу. Ваши расходы будут вычтены из квартирной платы.
Я уныло поплелся домой, одолеваемый самыми мрачными предчувствиями. Уже у дверей квартиры меня настигли последние наставления консьержки:
— Чуть не забыла, обязательно постелите на полу в кухне циновку, и очень прошу вас, позаботьтесь, чтобы на всякий случай там всегда стояло ведро с чистой водой.
Готов поручиться, что мало найдется на свете таких неудачников, как мой приятель Льюис Урдал. Я любил его, хотя прекрасно понимал, что человек он весьма ограниченный.
Мы снимали небольшую квартирку, договорившись, что каждый платит половину. Но договор так и не вступил в силу, потому что Урдал менял работу чуть ли не каждую неделю, а попросту говоря, тут же лишался любого, с большим трудом найденного места. Денег у него никогда не водилось, я же не только полностью оплачивал квартиру, но и давал соседу взаймы — хоть и немного, зато часто.
Нет, я вовсе не собираюсь упрекать беднягу! Просто хочу, чтобы вы поняли, насколько невероятно то, что произошло потом. Урдал был хорошим товарищем, говорил мало, зато много и внимательно слушал, отчего всегда производил приятное впечатление человека, интересующегося делами ближних. Он был скромным и ненавязчивым, молчаливым и аккуратным — сочетание качеств, весьма ценное для совместного житья. Об умственных способностях моего соседа судить довольно трудно: тот, кто хотел ближе узнать его, окунался с головой в унылую пустоту, так как в вопросах познания окружающего мира Урдал не слишком-то продвинулся. Мой приятель никогда ничего не читал и не проявлял ни малейшего интереса к политике, общественной жизни и вообще к чему бы то ни было. Только одна особенность характера иногда помогала скрасить серость его существования: время от времени Урдал устраивал какие-то мистификации, становился скрытным и изо всех сил старался придать значительность самым ничтожным тайнам.
Жить вместе с таким человеком было легко. Два раза в день, когда мы виделись (рано утром и вечером), все шло тихо и мирно, оба старались избегать любых поводов для ссоры. Перед сном я зажигал лампочку над кроватью и долго читал. Урдал клал руки за голову и внимательно изучал потолок (уверен, что он никогда ничего там не видел), а через несколько минут засыпал, не меняя позы. Сны его были такими же серыми и бездарными, как и жизнь.
И вот однажды произошло удивительное событие — сосед вернулся домой с книгой под мышкой.
— Ну наконец-то, — обрадовался я, — как называется? — И машинально протянул руку, чтобы прочитать заглавие, но Урдал отстранился и строго взглянул на меня.
— Давай не будем вмешиваться в дела друг друга, — сказал он, будто хотел уточнить основные пункты какого-то договора.
С тех пор книга стала играть важную роль в его жизни. Я больше не упоминал о ней, давая понять, что оскорблен скрытностью Урдала, однако не мог не удивляться, что мой сосед не переставая читает и каждый вечер лампочка над его постелью горит дольше моей.
Несколько дней спустя рано утром он подошел ко мне и резко спросил:
— Сколько я тебе должен?
Наши отношения были очень натянутыми, и я решил, что Урдал, будучи человеком недалеким, но от природы порядочным, осознал свою вину передо мной. Все обиды сразу же улетучились, и я стал горячо убеждать приятеля, что беспокоиться не о чем.
— Да нет, просто теперь я могу все вернуть, — сказал он с невиннейшей улыбкой, вытащил из кармана пачку денег и, зажав ее в одной руке, другой стал делать подсчеты на бумаге, взывая к моей помощи, потому что припомнить все старые долги было совсем не просто. Когда наконец мы вывели сумму, Урдал послюнявил палец, осторожно отделил несколько банкнотов и, передавая их мне, пробормотал: — Проверь, ты же знаешь, я вечно ошибаюсь.
— Что, удалось найти работу? — учтиво спросил я, желая сгладить неловкость.
Он покраснел, опустил глаза, чуть слышно пролепетал «нет» и отвернулся, давая понять, что хотел бы закончить разговор на эту тему, чем снова разозлил меня.
Внешне мы сохраняли нормальные отношения, и, казалось, жизнь шла по-прежнему, но таинственные события продолжали развиваться. Через несколько дней мой приятель приобрел новую одежду, золотые часы одной из лучших фирм, некоторые предметы личного пользования и всякие шикарные безделушки, совершенно изменившие облик нашего жилища. Все было очень красивым, с той печатью добротности, которая всегда отличает дорогие вещи. Свое имущество Урдал предлагал мне с застенчивостью, заставлявшей поверить в искренность его щедрости.
В день рождения я получил от Урдала прекрасный фотоаппарат, который давно уже мечтал купить, но это было мне не по карману.
— Извини, — сказал я, возвращая подарок, — но у меня нет возможности сделать тебе такой же.
— Ничего-ничего, это не страшно, — промямлил Урдал, еще более робко, чем обычно, — мне ведь это ровно ничего не стоит.
Да уж, то, что это ему ничего не стоило, было очевидно. Резкая перемена в жизни моего соседа, казалось, совершилась сама собой, с удивительной легкостью. Иногда я связывал все это с таинственной книгой: Урдал продолжал увлеченно читать ее каждый вечер, отчаянно моргая, чтобы не уснуть. Конечно, можно было предполагать и другое: известно, что торговцы наркотиками иногда пользуются услугами простаков, чтобы переправлять пакетики, о содержимом которых никто даже не подозревает. Эти пакетики и есть таинственный источник тех богатств, который потом получает название счастливого выигрыша в лотерею, неожиданного наследства или случайно найденного клада.
Несмотря на подобные догадки, меня поражало, что человек, в жизни ничего не читавший, вдруг проявил такую несказанную любовь к одной-единственной книге. Не скрою, это занимало мое воображение и не в меру разжигало любопытство. Зеленая обложка и блестящие золотые буквы не давали мне покоя, но, украдкой поглядывая на них из своего угла, я никак не мог прочитать название.
Однажды Урдал заснул с открытой книгой на груди. Машинально он как бы защищал ее, обхватив руками. Глянцевый блеск бумаги буквально заворожил меня, а полная тишина придавала смелости. Сейчас смешно было бы оправдываться, но я действительно чувствовал себя виновным — сам уж не знаю в чем, — когда, откинув одеяло и встав с постели, на цыпочках подошел к Урдалу.
К несчастью, на открытых страницах можно было увидеть только окончание одной главы и начало следующей: слева имя автора — Роберт Хейн, а справа римскую цифру и надпись курсивом: «Ваш первый автомобиль». Руки закрывали все остальное, так что я толком ничего не смог разобрать, но отступать вовсе не собирался: взял пальцами уголок обложки и медленно потянул ее вверх. Урдал заворочался, поджал ноги и повернул голову. Книга оставалась в том же положении. Сердце у меня готово было выскочить из груди, и я вдруг испугался, что его удары разбудят спящего. Но все-таки любопытство победило страх, вторая попытка увенчалась успехом, и я увидел, как тонкими золотыми буквами на роскошной бумаге засияло название книги: «Как стать богатым».
На мгновение я остолбенел, удивившись, как нагло авторы и издатели спекулируют на человеческой глупости, а потом, уже в постели, долго не мог заснуть и все думал о моем друге и о том, как могла повлиять на него подобная книга. Кто знает, может, он уже способен на какую-нибудь низость или преступление?
И постепенно во мне закипала какая-то глухая злоба на Урдала. Никто не имеет права
Мой сосед делал вид, что ничего не замечает, или скрывал, что ему это неприятно. Через пару дней он с обычной кротостью попросил меня выйти на балкон и показал «ягуар» последней модели, ярко блестящий в свете уличного фонаря.
— Это моя первая машина, — сказал Урдал, пряча глаза.
И тут я просто взорвался: «Знаю, знаю, глава пятая!» А потом невнятно, сумбурно, запинаясь и путаясь, потому что доводов у меня было больше, чем слов, чтобы их выразить, стал проклинать всех шарлатанов и тех, кто им верит, и это идиотское стремление к счастью и благополучию, в котором такие малодушные люди, как Урдал, хотят обрести успех без борьбы.
— Все это опасно, Урдал, — настаивал я, — Ты плохо кончишь.
— Да почему? Что со мной может случиться? — спросил он, искренне испугавшись.
Меня удивил его умоляющий тон. Я не понимал тогда, что с ним происходит, и, надеясь помочь, думая страстными пророчествами заменить бедность аргументов, изрек:
— Ты уподобишься тем, кто хочет излечить рак полевыми травками.
Урдал вздрогнул, закрыл лицо руками и пробормотал:
— Теперь уже поздно отступать. Дело зашло слишком далеко.
И все осталось по-прежнему. Через некоторое время мой друг завел себе личного шофера, секретаршу-блондинку (сложенную совершенно безупречно), купил дом в городе, виллу на берегу моря, самолет, яхту и прочие средства передвижения, соответствующие различным настроениям. Правда, он предлагал мне разделить все это с ним, но я хранил истовость миссионера и возмущение общественного обличителя, что сейчас, когда можно взглянуть на события со стороны, не перестает удивлять меня. Я твердо стоял на своем и предрекал Урдапу бедствия, которым никогда не суждено было пасть на его голову. Единственным результатом моего поведения явилось наше взаимное охлаждение и окончательный разрыв.
Должен признаться, что виноват был именно я и что к возмущению вдруг присоединилась досада на самого себя. «А что тут, собственно, такого? Если сейчас все вокруг расцветает и совершенствуется, если есть учреждения, обучающие заочно игре на скрипке или математике во сне, почему же не может существовать способ разбогатеть?» Постепенно сомнения рассеялись, и я пришел к твердому убеждению, что он существует и что необходимо срочно внедрить его в международном масштабе.
Я долго колебался и вот однажды вечером после работы зашел в книжный магазин. Какое-то смущение заставило меня сначала пролистать несколько журналов и поинтересоваться последними литературными новинками. Было немного неловко сразу перейти к сути дела, но наконец со светской улыбкой человека, снисходительно относящегося к людским слабостям, я спросил:
— Простите, нет ли у вас книги Роберта Хейна «Как стать богатым»?
— Распродана.
Стоило большого труда скрыть досаду и сохранить любезное выражение лица. Как же так? Да ведь у меня уже было столько планов, проектов, короче говоря, я рассчитывал на эту книгу. Обидно снова остаться ни с чем, когда чувствуешь, что счастье вот-вот улыбнется тебе!
Но не все еще было потеряно. Существуют другие магазины, и, в конце концов, товар не может исчезнуть с рынка мгновенно. Я обежал весь город, и с каждым отказом росло разочарование и злоба на недальновидного издателя, выпустившего столь ценное произведение малым тиражом.
Тут я вспомнил об одном старом друге, владельце книжной лавки, человеке очень знающем, с великолепной памятью. Мысль о том, что кто-то узнает мою тайну, мучила меня, однако, по вполне понятным соображениям, я скорее отказался бы от всех благ, чем попросил книгу у Урдала.
Так или иначе, ноги сами привели меня к лавке моего друга. Когда я вошел, во рту у меня пересохло, руки вспотели, волосы, вероятно, были взъерошены, а галстук сбился на сторону. Не в состоянии придумать какой-либо предлог и отбросив все формулы вежливости, я выпалил:
— Есть у тебя «Как стать богатым» Роберта Хейна?
— Нет. Ты ее нигде не найдешь.
Приятель стал объяснять, что от переиздания книги пришлось отказаться, так как наборщики, корректоры — словом, все, кто участвовал в ее выпуске, — увольнялись, начинали жить на собственные доходы, и издательство теряло ценных работников. С другой стороны, правительства стремились запретить книгу, и власти изъяли все экземпляры, так что даже в публичных библиотеках ее нельзя было достать.
— А у кого-нибудь из знакомых? Ведь можно взять почитать и заплатить…
— Мы уже пытались — ничего не вышло.
Я оперся о прилавок, в горле нестерпимо жгло. Приятель любезно пытался успокоить меня.
— Конечно, смешно уверять тебя, что деньги не главное в жизни. Ты уже не мальчик и прекрасно это понимаешь. Если хочешь, я могу предложить другое руководство из той же серии…
— Еще что-нибудь Роберта Хейна?
— Да.
Новость оживила меня.
— А как называется?
— «Как обрести счастье в бедности».
Название книги было настолько малопривлекательным, что снова повергло меня в уныние. Только ради приличия я, не торгуясь, купил ее и удалился, забыв попрощаться, так же как, входя, забыл поздороваться.
Усталый и раздраженный, я рано лег в постель с нездоровым желанием подвергнуть себя пытке бессонницей.
Я долго сетовал на судьбу, но все же не предполагал, что ночь может быть так длинна, когда сон не помогает скоротать ее. Несколько часов я ворочался с богу на бок, смял всю постель и наконец протянул руку к книге Роберта Хейна. Это был жест отчаяния.
Но должен сказать, что чтение заворожило меня с первых же страниц. Стиль автора, вкрадчивый и ненавязчивый, успокаивал душу. Начинался долгий рассказ о том, без чего человек может обойтись, уменьшая свою ответственность перед другими. Затем постепенно ослаблялись все социальные связи, и обязанности граждан перед обществом становились весьма расплывчатыми. Когда я дошел до середины, мне уже было наплевать на колебания цен, периодические кризисы западной экономики и безработицу. Впервые я смотрел в будущее с насмешливой безучастностью.
На следующий день я уволился со службы, еще через два дня распрощался с квартирной хозяйкой, подарив консьержке всю мою собственность, и предался новому занятию — стал путешествовать и созерцать.
Спустя две недели, перескочив через две главы книги (а следовательно, опередив события, развивающиеся по системе «Роберт Хейн»), я нашел у себя первую вошь. Помню, что в тот момент сидел, прислонившись к стволу персикового дерева на берегу ручья, убаюкивающего меня нежным журчанием. С радостью, всегда приходящей, когда обретаешь новых друзей, я рассматривал на своей руке это насекомое, в котором текла моя кровь. Вдруг с дерева упала капля росы, и, ограждая беззащитное созданье от грозящих ему неотвратимых бедствий, я бережно возвратил вошь себе за пазуху.
Однажды мальчик по имени Абель придумал новое слово: Антавьяна. Оно явилось неожиданно, как откровение, и, наверное, приснилось ему во сне. Абель сразу полюбил это чудесное слово и сначала хранил его в тайне. Рано утром, доделывая уроки перед школой, он все время отвлекался и задумчиво повторял: «Антавьяна, Антавьяна…»
— Что ты там бормочешь? — спросила мама, которая готовила завтрак.
— Ничего, ничего, географию учу.
Конечно же, Абель соврал, и ему тут же стало стыдно. Но, во-первых, эта ложь никому не вредила, а во-вторых, Антавьяна и вправду могла быть географическим названием. Какой-нибудь далекий, затерявшийся в океане материк с индейцами и деревьями-людоедами. Вот если бы однажды, стоя на капитанском мостике, увидеть его в бинокль, он, не задумываясь, окрестил бы так. Первооткрыватель представил, как он рисует карту — чтобы сразу послать ее в лондонское научное общество, — вот он лизнул кончик карандаша, обвел неровный контур берега и раскрасил карту в оранжевый цвет. Потом, тщательно все осмотрев, Абель нарисовал бы буквы на расстоянии одна от другой, чтобы случайно не задеть какую-нибудь реку: «Ан-та-вья-на».
И тут мальчик подумал, что слово действительно должно что-то обозначать. Ведь само по себе оно не имеет смысла, если ничего не называет. Абель вдруг ощутил пустоту, какую-то внутреннюю тревогу. Эта история с новым материком может затянуться еще бог знает на сколько, а он не из тех, кто умеет ждать. Мальчик поднял глаза от тетрадки и медленно обвел взглядом комнату.
Но у всех предметов были привычные, хорошо знакомые названия, и на долю Антавьяны совершенно ничего не оставалось. Подперев щеку рукой, Абель следил за движениями мамы, на которой был красивый розовый халат. Этот халат ему нравился, можно было назвать его Антавьяной. Но ведь у простого домашнего халата не бывает имени, это же не шпага короля Артура и не конь Сида.
— Не отвлекайся, Абель, а то получишь сегодня единицу.
При мысли о единице у него сильно забилось сердце. Да ведь Антавьяна могла пригодиться для оценок! Не плохих, конечно, а только для хороших. Для чего-нибудь выдающегося и замечательного.
Мальчик закрыл глаза и представил, как, сияя от радости, он прибегает домой с книжками под мышкой: «Сегодня я получил Антавьяну по грамматике!» Взрослые страшно довольны, ну просто на руках носят. Тут же ведут в кино, и фильм выбирает он сам. Правда, так трудно выбирать среди уймы названий, да еще когда мама говорит: «Нет, только не этот, это для совсем маленьких. Тебе не понравится» или же «И этот не пойдет: не дорос еще, тебя не пустят». Абель убедился, что у него ужасно сложный возраст — не ребенок и не взрослый и абсолютно ничего нельзя. Но вот если получить хорошую оценку по грамматике, тогда совсем другое дело. Уж тут-то позволят выбирать самому, и можно будет пойти на фильм, ну, скажем… «Антавьяна, королева сельвы».
Но мальчик не успел как следует обдумать свой поход в кино. Ведь фильмы умирают. Исчезают, и никто не знает, куда они деваются. А новое слово должно было жить и обозначать что-нибудь постоянное.
А может, предложить Антавьяну правительству? Он вдруг почувствовал себя серьезным и важным, настоящим гражданином. Должно быть, правительству всегда не хватает слов — столько всего нужно назвать. Вот, например, какую-нибудь гору раньше не замечали, или военному кораблю нужно срочно дать имя, потому что его уже спустили на воду. Абель сразу представил, как ему вручают большую красивую медаль, а может быть, даже производят в кавалеры ордена «Антавьяна». Но тут он вдруг испугался за свои лавры: а что, если завистники похитят изобретение и опередят его? Ну тогда…
— Очнись, Абель, проспишь все на свете.
— Нет, нет, мама. Я не сплю: вычислив периметр, нужно искать площадь круга.
Рядом с чашкой ароматного дымящегося шоколада лежал открытый учебник геометрии, и мальчик прочел первое, что там увидел, ткнув пальцем наугад. А что, если его слововолшебное? Оно могло прийти как откровение. Именно так всегда и бывает!
Он сосредоточился, закрыл глаза и прошептал: «Антавьяна, именем власти, которую ты можешь мне дать, заклинаю тебя, ну пожалуйста, сделай так, чтобы я выучил наизусть всю геометрию» — и, осмелев, прибавил: «Для старших классов тоже и вообще все-все!» Абель подождал немного с сильно бьющимся сердцем, но ничего не произошло. В голове продолжали плясать в смутном беспорядке радиусы, диаметры и неуловимое число три-четырнадцать-шестнадцать. «Маленькая окружность, вписанная в большую пунктирной линией…» Нет, не получается. Все оставалось как прежде.
Конечно же, эти волшебные слова нужно произносить по-особенному. Скрестить пальцы или проговорить быстробыстро три раза подряд, а потом еще раз, помолчав. Да, нелегко придется, но уж дело того стоит.
Абель медленно повернул голову, чтобы взглянуть назад. А вдруг там уже стоит волшебник в тюрбане, готовый исполнить любое желание? Мальчик немного волновался, и это было ему неприятно: «Совсем как маленький…»
Но волшебника не оказалось. Тогда, вспомнив, что надо сложить пальцы крестом, Абель резко вытянул руку. И нужно сказать, не слишком-то удачно: чашка с шоколадом опрокинулась на стол раньше, чем он успел произнести три раза подряд «Антавьяна», как было задумано.
— Вечно ты что-нибудь натворишь! — закричала мама.
— Нет, нет, ничего… Просто капелька шоколада на скатерть пролилась…
Эта «капелька», аккуратно посаженная посреди заклинания, была, прямо скажем, ни к чему. Пятно расползалось, и Абель едва успел спасти карты, но не тетрадку по геометрии.
— Ну что за несчастье! Просто наказание какое-то! Уж если этот мальчишка что-нибудь проливает, то обязательно на чистую скатерть. Ну сколько раз можно говорить!
Пока мама убирала посуду, вытирала стол мокрой тряпкой и ворчала, что приходится возиться с утра до вечера, что «все в этом доме» над ней издеваются; пока она горько жаловалась, что «никто» здесь ее не любит, Абель понурив голову побрел в свою комнату.
По дороге он бормотал: «Антавьяна, Антавьяна, верни шоколад в чашку, и пусть все будет по-прежнему. А маму верни на кухню, успокой, и выбей у нее из головы, что я ее не люблю».
С каждым разом становилось яснее, что ничего не выйдет, если не произносить слово по-особенному. Нужно было серьезно искать, совсем как мадам Кюри, когда она с таким трудом открывала свой радий. «Кстати говоря, — подумал Абель, — «Антавьяна» звучит куда красивее, чем «пекбленда»»[30].
У себя в комнате мальчик погрузился в терпеливые поиски. Он произносил заклинание, стоя на одной ноге, широко раскрывая, а потом быстро зажмуривая глаза, становясь на четвереньки или «изображая ангела» — размахивая руками, словно крыльями. Оказалось, что все не так-то просто.
Потом мальчик повернулся лицом к стене, сложил руки за спиной и стал взывать: «Антавьяна, предстань передо мной! Антавьяна, выходи из лампочки или из бутылки! Явись немедленно!» Но тут запас заклинаний иссяк, и Абель, склонив голову, крепко задумался.
Внезапно послышался слабый шум, легкие приближающиеся шаги. У него перехватило дыхание: а может, чтобы заклинание подействовало, надо крепко задуматься? Абель побледнел и не решался взглянуть назад. Потом, закрыв лицо ладонью, он медленно повернулся и, резко отдернув руку, смело распахнул глаза.
Прямо перед ним стояла мама и смотрела на сына с мягкой ласковой улыбкой. В ее глазах светились тепло и нежность.
— Абель, да что с тобой сегодня?
Он так любил это выражение лица и этот голос. Они придавали мальчику уверенность в себе, правда, иногда и обижали, лишний раз напоминая, что он еще совсем ребенок. Но именно материнский взгляд и улыбка — все то, что Абель никак не сумел бы назвать, — могли быть его Антавьяной. Ну конечно же!
— Иди-ка завтракать. Я уже поставила тебе другую чашку. И смотри не отвлекайся, а то опоздаешь…
За завтраком Абель вдруг решил, что очень жалко потратить слово на что-нибудь одно. Ведь и правда, когда название удачно придумано и хорошо подходит, его можно использовать несколько раз. Ну вот, например, «роза» — это же цветок, а его двоюродную сестру зовут точно так же. А «размазня» — и каша, которую дети едят по утрам, и соседка с нижнего этажа, та, что вечно жалуется на погоду и никогда не может вовремя приготовить обед. Да, тут нужно хорошенько все обдумать.
В утренней суете, запихивая в портфель книги и тетрадки, ползая в поисках ботинка, у которого была нахальная привычка пропадать каждый день неизвестно куда, Абель напряженно перебирал в уме названия и предметы. Мама поправляла ему пробор и, проводя расческой по волосам, говорила: «И почему у тебя так пусто в голове? Когда же ты научишься хоть немножечко думать?»
Уже на лестничной площадке он решил на всякий случай предупредить:
— Мама, если я получу единицу, не сердись. В среду сеньор Серра всегда в плохом настроении.
И стал спускаться по лестнице, прыгая через три ступеньки и размахивая портфелем. Около двери консьержки мальчика вдруг настигла внезапная догадка: Антавьяна могла быть волшебным словом, чем-то вроде джокера — этой всемогущей карты взрослых. Ну, тогда его тайна очень, очень важная!
Абель выбежал на улицу и с серьезным видом направился к школе. На перекрестке, прежде чем перейти улицу, мальчик остановился и внимательно посмотрел на светофор: желтый кружок, красный, зеленый…
А ведь можно добавить туда еще один, гораздо более полезный (например, в желтую, красную и зеленую клетку) — кружок-антавьяна, который будет загораться для того, чтобы все машины и люди могли ехать и идти куда вздумается — вверх и вниз, направо и налево.
И тут его осенило: в школе Абель предложит Эрнесту — своему лучшему другу — обменять Антавьяну на новый волчок. Волчок Эрнеста, со стальным наконечником и крепким шнурком, давно покорил его сердце.
Все мои подруги очень злорадствовали, когда Ми-кел меня бросил: ему вдруг взбрело в голову отправиться бродить по свету. Он обещал вернуться, и мне до сих пор твердят: твой жених непременно вернется, а про себя думают: как бы не так, не видать ей своего парня больше никогда в жизни. Я и сама так думаю. Ведь Микел сразу решил спать со мной, а у меня и в мыслях такого не было, просто не хотелось без конца сидеть дома одной. Но сердце не камень, и когда человек тебе говорит, что ему без этого никакой жизни не будет, то отказать очень трудно, я и не сумела. Может, и вправду вернется, только мне он тогда задаром не нужен. Да ни за что на свете. Одно только удивляет моих подруг: почему это мне так нравится простужаться. Ну и пусть сгорают от любопытства. Им не понять, почему я пою, когда задыхаюсь от кашля или когда из носа течет не переставая. Я ведь никому никогда не говорила, что люблю солдат, просто сердце тает, как только их вижу. Но так иногда грустно становится, когда они идут по улице в своих сапожищах и гимнастерках… Им, наверное, ужасно жарко бывает маршировать в такой одежде по самому солнцу. Но некоторые из них так лихо умеют сдвинуть фуражку чуть-чуть набок… Когда солдаты прогуливаются по трое туда-сюда, заговаривая со скуки с каждой встречной девушкой, то похожи на деревья, вырванные с корнем. Эти парни из провинции так скучают здесь, в городе! Скучают по матери, по домашним привычкам, по домашней еде. Скучают по девушкам, которые собираются у колодца, по всему родному скучают. А тут еще вдобавок ко всему эта дурацкая гимнастерка, и никуда от нее не денешься. В тот раз они тоже шли втроем, а на мне была ярко-розовая блузка и косыночка на шее такого же цвета: когда шила блузку, остался обрезок. Волосы в тот день я подобрала черепаховой заколкой с блестящим золотистым бантиком. Трое солдат остановились, поравнявшись со мной, и преградили мне дорогу. Один из них, круглолицый, спросил, не найдется ли у меня для него лишнего трамвайного билетика. Я ответила, что никаких билетов у меня нету, и тогда второй солдат сказал: «Нам бы и какой-нибудь старый подошел». Эти двое все время переглядывались и посмеивались, а третий стоял молча в сторонке. У него на щеке была родинка и на шее, возле уха еще одна, поменьше, такого же цвета — темно-коричневая. Те, что приставали ко мне с билетом, спросили, как меня зовут, и я сразу ответила, чего мне было скрывать… Я сказала: «Кризантема», а они на это: хризантемы — осенние цветы, а я такая молоденькая, что никак не похожа на осенний цветок. А тот солдат, который до этого рта не раскрывал, говорит: ну, хватит, пошли; а они ему: погоди минутку, сейчас Кризантема нам расскажет, чем обычно в будни занимается. И тут, когда мы уже так хорошо разговаривали, они вдруг засмеялись и ушли, а потом прошло несколько минут, и тот солдат, что все время молчал, догнал меня — он отстал от своих товарищей — и предложил встречаться. Это было бы здорово, потому что я похожа на одну девушку из его деревни, которую зовут Жасинта… Он спросил, когда мы сможем увидеться, и я ответила: в пятницу, поближе к вечеру. В этот день господа уезжали в Таррагону посмотреть на внука, а мне велели постеречь дом и дождаться сеньоры Карлоты, которая должна была приехать из Валенсии… Я назвала ему дом, где работала прислугой, и попросила записать адрес, а он записывать не стал, сказал, что память у него отличная, и в пятницу вечером уже ждал меня на улице. Сама не знаю, как это объяснить, но мне было как-то не по себе, точно мурашки бегали по всему телу, по всем жилкам, — не понимаю, что бы это могло со мной приключиться, только в голове вертелось одно и то же: парень просто скучает, поэтому и захотел меня видеть. Я захватила с собой из дома две булочки, в которые вложила по куску жареного мяса, и немного погодя спросила у него: «Ты не голодный?», достала бутерброды и протянула один ему. Чтобы поесть спокойно, мы прислонились к изгороди какого-то сада. Из-за нее на улицу выглядывали ветки деревьев и розовых кустов. Я откусывала от целой булки, а он ел медленно и аккуратно: отщипывал рукой кусочек хлеба, потом кусочек мяса и отправлял все в рот. У людей из деревни иногда такие манеры, что позавидуешь. У меня из-за него совсем пропал аппетит, я не стала доедать свою булку, а отдала ему. И он быстро расправился с ней. Его звали Анжел; мне всегда нравилось это имя. В тот день мы разговаривали мало, но узнали друг о друге очень много. На обратном пути за нами увязалась стайка ребятишек, они показывали нос и кричали: «Жених и невеста, жених и невеста!» А самый маленький бросил вслед горсть песку и пустился наутек, как только увидел, что Анжел пошел в его сторону, но тот догнал малыша, схватил за ухо и потянул — совсем слабенько, только для острастки, — пообещав при этом посадить в подвал, а потом отправить к солдатам на кухню: там узнаешь, что такое чистить картошку два года подряд. Вот и все, больше ничего в тот раз не случилось. На следующий день мы опять пришли на ту самую улицу и остановились поговорить возле той же самой стены с облупившейся штукатуркой. На другой стороне улицы за забором виднелись домики с зарешеченными окнами справа и слева от входа. Двери всегда были закрыты, хозяева, должно быть, проводили все свое время по другую сторону дома: на террасах или в саду. Однажды, когда мы стояли там у стены, фонари зажглись рано: еще не совсем стемнело, небо оставалось синим, и тут я увидела, что дерево над нашими головами — мимоза. Она начинала цвести и, пока стояла в цвету, была такой красивой — просто глаз не оторвать: совсем мало зеленовато-пепельной листвы, а желтых пушинок видимо-невидимо, каждая веточка как золотое облачко. Есть ведь и другие деревья, у которых колючих листиков куда больше, чем цветов, и ветки длинные, как палки. В свете фонаря казалось, что ветки мимозы спускаются прямо с неба… Мы обычно перекусывали до того, как зажигали свет — я всегда брала с собой булочки и жареное мясо, — и, пока Анжел ел, потихоньку отщипывая кусочек за кусочком, мне страшно хотелось поцеловать его в родинку на шее. В один из таких вечеров я здорово простыла: чтобы покрасоваться, надела шелковую блузку жемчужно-серого цвета, а когда вернулась домой, у меня слезились глаза и голова раскалывалась. На следующий день пришлось пойти в аптеку: сеньора велела мне отправляться туда немедленно, сказав, что никакая это не простуда и что, скорее всего, я подхватила грипп. У продавца в аптеке были светло-серые, почти бесцветные глаза. Никогда не видела, какие глаза у змей, но у него — могу поспорить — глаза были змеиные. Он сказал, что у меня обычная весенняя простуда, а я ему объяснила все про шелковую блузку и про мимозу. Тогда он говорит: «Это из-за пыльцы, никогда больше не стойте под мимозой». Однажды, когда мы с Анжелом стояли, как всегда, у стены, из-за угла, неподалеку от нас, показалась голова. Нет, не подумайте, я не бредила, и голова не была отрезанной. Просто из-за угла выглядывал какой-то парень. Ночью я все думала об этом человеке, который подглядывал за нами до тех пор, пока не заметил моего взгляда; в конце концов лицо мне показалось знакомым, и я, пожалуй, могла бы поклясться, что это был один из солдат, которые попросили у меня трамвайный билет в тот день, когда мы познакомились с Анжелом. Я ему это сказала, но он ответил, что не может такого быть: его приятели уже закончили службу и оба уехали домой. Тогда я видела его в последний раз, больше мы ни разу не встречались. Я много раз ходила к нашей стене и ждала его, а потом перестала, но иногда у меня просто сердце разрывалось: вдруг он стоит там и ждет… А ведь Анжел меня ни разу не поцеловал, только брал мою руку и долго держал ее в своей, когда мы стояли под мимозой. Один раз, покончив с едой, он долго и пристально смотрел на меня, а когда я спросила почему, пожал плечами, словно говоря: «Сам не знаю». Я протянула ему половинку своей булки, и взгляд у него снова стал таким же странным. Простуда у меня тянулась так долго, будто решила привязаться на всю жизнь; только начинала проходить и возвращалась снова: в носу щиплет, и хочется чихнуть, а по ночам кашель не дает покоя. А мне все нипочем. Потом, за чем бы я ни ходила в аптеку, хоть бы даже просто за борной кислотой, продавец встречал меня одинаково: «Будьте осторожны с мимозой…» И сейчас, когда простуда вдруг возвращается, мне кажется, я опять подхватила ее у стены, словно, как и раньше, бываю там. С Микелом, конечно, стало веселее, и даже захотелось выйти за него, ведь любой порядочной девушке надо замуж. Но иногда, когда мы были с Микелом, мне казалось, что у меня в руке рука Анжела, и я сжимала кулак, а потом разжимала пальцы, чтобы он мог забрать свою, если захочет… никого не надо держать силой. И пока мои подруги воображают, что у меня на уме один Микел, который отправился куда глаза глядят, я думаю об Анжеле, который растаял, как облачко дыма. И мне не грустно, вовсе нет. Пока я вспоминаю о нем, он со мной. Одно только плохо… В аптеке теперь новый продавец. Он не знает меня и, если попросить пачку аспирина, отвечает: «Пожалуйста, две с половиной песеты». И касса — щелк-щелк. А если спросишь вербену, он на тебя и не посмотрит, только буркнет: «Два реала». И снова касса — щелк-щелк. Тогда я иду к выходу словно во сне, но перед самой дверью задерживаюсь немного, сама не знаю почему. Как будто я что-то потеряла.
Садитесь ко мне поближе, не стесняйтесь. Идите сюда, под зонт… Я часто видел вас, проходя мимо клетки змееядов… А мне эти птицы совсем не по душе. И бывают же твари, которые выделывают такие фокусы. Схватит змею и давай подбрасывать ее: и раз, и другой, и третий, а потом топчет, пока она не сдохнет. Может, и нечему тут удивляться, ведь это их обычная еда. Но мне больше нравится хамелеон: высунет язык — и аминь, ora pro nobis[31]… От такого дождика на сердце становится легко и спокойно. Вчера, перед тем как лечь спать, я выглянул в окно и подумал: солнце садится в облака, наверняка пойдет дождь, и вот пожалуйста! Нет, нет, не думайте, я очень люблю такую погоду. Особенно по воскресеньям: смотришь на серенькое небо, и так хочется поваляться в постели подольше… листья тяжелеют от воды… а зонты — это же удивительное изобретение. Все бы было замечательно, если б не спицы. Вы никогда не боялись, что кто-нибудь выколет вам глаз? Может, такого никогда не бывает, но страх есть страх, ничего тут не поделаешь. И не спорьте, пожалуйста! Ведь я-то знаю, что спицы как раз на уровне моего лица; стоит зонтику качнуться, как кончик так сразу и ткнет в глаз… Смотрите, смотрите, вот он! Выходит из своего загона и медленно, важно идет сюда… Наверное, только что проснулся, вон на спине солома. Поднял хобот, видите? От дождя стало свежо, ему хорошо дышится, а заодно он здоровается с нами… Знаете, кто учредил орден Слона[32]? Канут IV[33], датский король, который правил в двенадцатом веке. Смотрите-ка, косит глазом в вашу сторону, разглядывает, изучает: должно быть, к вам не так привык, как ко мне. Если бы я был один, он бы уже давно стоял возле загородки, вытянув хобот, и клянчил печенье. Ну, так вот: Канут IV, король датский. Странно, не правда ли? Потом Кристиан V[34] преобразовал орден в тысяча шестьсот девяносто третьем; я все это знаю наизусть. А затем, говорят, изменения вносились еще раз в… погодите-ка… У меня в голове все разложено по ящичкам; но беда в том, что иногда они ни в какую не хотят выдвигаться, вот и приходится повозиться, пока не добьешься своего… готово… в тысяча восемьсот восьмом. На даты у меня память неплохая, ничего не скажешь. Тысяча восемьсот восьмой год. Нас с вами тогда и в помине не было… Одно удовольствие сидеть здесь и слушать, как капли стучат по натянутой ткани, вы не находите? А как мало народу в дождливый день. Все прячутся по домам, особенно в воскресное утро. А разве не прекрасно вдыхать запахи освеженной дождем земли, промытой листвы и видеть прямо перед собой такое огромное и симпатичное создание? Вам, наверное, кажется, что меня интересует все, что связано с этими животными. Знак ордена представляет собой фигурку слона, ее опоясывает голубая лента, и на этой ленте держится башенка, которую он несет на спине. Красиво, не правда ли? Те, кому король жаловал эту награду, носили панталоны из белого атласа, бархатный пурпурный камзол и шляпу с пером. Очень нарядно, верно? Тише, тише… и делайте вид, что не смотрите на него, а то спугнете… Поглядите только, как он подходит… потихонечку… Если мы будем разговаривать как ни в чем не бывало, он вот-вот положит хобот на изгородь… Кто-то из королей Сиама в тысяча восемьсот шестьдесят первом году ввел награду — медаль с изображением слона. Ее носили на цветной ленте — две широкие полосы по краям: красная и зеленая, а посередине две тонкие: голубая и желтая… Теперь стал к нам спиной. Хотите, он у меня в два счета повернется передом. Стоит только бумажкой зашуршать, сразу услышит. Смотрите, как поводит ушами, а при этом делает вид, что ему все безразлично. Вот бессовестный! Наверное, он так волнуется из-за погоды. Действительно, и дождя-то настоящего нет, так, морось какая-то, но и солнца ведь тоже нет. Когда солнечно, слон никогда не капризничает… при первом шорохе он тут как тут, положит хобот на изгородь и смотрит прямо человеческим взглядом… давайте попробуем по-другому: мышонок, хочешь печеньица? Я его так называю, потому что он серый, как мышка. Не знаю, зачем им такая морщинистая кожа. Подержите-ка, пожалуйста, зонтик. На, возьми, малыш, возьми. Никогда не видел, чтобы он вот так отказывался от еды. Может быть, вы ему не нравитесь, а может, заболел. В парке по вечерам толпы детворы, ребятишки просто забрасывают его хлебом, а он вынужден есть из вежливости. Но вот увидите, ему наскучит стоять, опустив голову и подобрав хобот. Надо только иметь чуточку терпения. Ну, а пока ему не надоест дуться, я почитаю вам, что говорит Фабра[35]. У меня всегда с собой в портфеле листок, где все написано. Сначала дается само слово «слон», а потом род — мужской. Затем описание: млекопитающее из отряда хоботных, самое большое из наземных животных, с толстой кожей… это мы и так знаем… лишенной волосяного покрова, нос вытянут в форме хобота, который снабжен хватающим устройством… вам не нравится выражение «хватающее устройство»?., длинные резцы, бивни, служат источником слоновой кости. Ну, конечно, знаменитые фигурки. Существует два вида слонов: африканский и индийский. В Индии их шкуру разукрашивают. Видели когда-нибудь по телевизору? Рисуют красные листья с золотой каймой, а еще синие и зеленые и ведут на праздничное шествие… А когда подумаешь, какая у них силища, то просто мороз по коже. Ведь слон может шутя хоботом валить деревья. И наконец… ты что, все никак с места не сдвинешься? Теперь я понял: его просто пугает зонт. Давайте-ка сложим его. Нам теперь, пожалуй, ни к чему прятаться — дождь почти перестал; посидим минутку спокойно и понаблюдаем за ним. Ну вот, я же вам говорил. Глядите, как он покачивает головой, рад, что мы его поняли… Смотрите, смотрите, как загибает хобот. Мышонок! Пожалуйста, скорее подержите обертку. Возьми, малыш, возьми… Видели, как он деликатно берет печенье и отправляет его в рот? Я всегда говорил, что скорее нам следовало бы поучиться у животных, чем браться… Эй, а вот и еще одно! Ну-ка, сеньор слон, как говорила Марьона, кушайте. Так звали мою дочку. Мы с женой были далеко не молоды, когда господь послал нам ребенка, она и порадоваться не успела… Я каждое воскресенье водил сюда малышку посмотреть на слона… Смотрите, смотрите, как уплетает одно за другим. Мне приходится пить кофе без сахара, чтоб купить ему печенья. Но погодите, представление еще не кончилось. Когда он слышит, как шуршит обертка, и видит, что я бросаю ее в урну, а это означает — игре конец, слон подгибает передние ноги и кланяется мне. Дайте-ка сюда обертку, сейчас сами убедитесь. Ну, что? Он сразу все видит. Но я его немного подразню… Если б вы только видели, как смеялась Марьона. Однажды мы с ней сидели, вот так же, как сейчас с вами, и я рассказывал ей про кавалеров, разодетых в белый атлас и пурпурный бархат, и про золотого слона с башенкой на спине… Глазки у нее стали совсем круглыми!.. По дороге домой моя девочка молчала, обдумывала все, что услышала, и только иногда крепко-крепко сжимала мою руку… За год до смерти она стала ужасной проказницей… Вытащит у меня из ящика рожок для обуви и засунет в карман пиджака. И как ей только удавалось проделать все незаметно! Найду в очередной раз рожок у себя в кармане и спокойно, без крика, кладу на место в ящик… Бедняжка! Иногда мне кажется, я ее недостаточно любил. Друзья мне всегда говорили: не по силам мужчине воспитывать девочку. После ее смерти я прочитал где-то, что взрослым никогда не понять детей, потому что они еще помнят тот рай, откуда пришли на землю, а мы уже навсегда о нем забыли… Может, ей хотелось, чтобы я притворился рассерженным и зарычал: «Проклятый рожок! Опять он сюда залез!» Она бы так смеялась. А мне казалось, что лучше не обращать внимания, играть ведь можно по-разному… В тот день, когда я впервые научил ее кормить слона, Марьона испачкала штанишки, извините за подробности. Но стоило ей увидеть, как слон берет печенье своим мягким хоботом, осторожно и бережно — вы же сами сейчас убедились, — малышка обо всем забывала и давай прыгать и смеяться. Она была моей маленькой королевой. Смотрите-ка, осталось только одно печенье. А я-то подумал, что ему нездоровится. Для слона такая пачка на один зуб, это даже меньше, чем кусок сахара для человека, правда ведь? В него, в такую махину, должны влезать целые горы всякой еды. Ну вот, дружок, и последнее! А теперь — самое интересное, смотрите внимательно! Я комкаю обертку, медленно-медленно, тихо, очень тихо, вытягиваю руку… видите, как он следит за моими движениями… и раз! — выкидываю бумажку.
Видите, кланяется. Какой воспитанный! Не знаю, замечали ли вы когда-нибудь, что фигурки из слоновой кости имеют свою особую прелесть… Мне пора домой, готовить обед. Облака расходятся, а как только проглянет солнце, сюда тут же повалят толпы народа. Пойдемте, пойдемте. Если вы хотите пройти к клетке змееядов, то я провожу вас немного: мне по пути.
Жалобный стон отозвался во всех уголках комнаты: он раздавался недолго и вдруг замер, словно проник наружу через стены. Так кричит раненое животное, пока не потеряло много крови и не лишилось сил. Потом опять воцарилась густая тишина. Прошло одно мгновение, и под простынями на постели кто-то зашевелился, как будто разбуженный от глубокого сна даже не самим криком, а его далеким эхом. На лестнице заорала кошка: ее мяуканье становилось с каждым разом все громче и пронзительнее, звуки, казалось, торопились достичь самой высокой ноты. Новый стон заставил было кошку замолчать, но, когда с постели кто-то вскочил, концерт возобновился. Шлепанье босых ног, покашливание, щелчок выключателя, и свет заливает комнату.
Человек, который зажег свет, возвращается к кровати и спрашивает встревоженно: «По-твоему — уже?..» Из-под простынь, насквозь пропитанных запахами кухни — в двух шагах от комнаты каждый день парят и жарят, — раздается измученный голос: «Сперва поставь кипятить воду, а потом сходи к бакалейщику и позвони от них к врачу». «Какая бледная!» — думает он. Никогда раньше ему не доводилось видеть у нее таких темных кругов под глазами, таких сероватых щек. Кошка на лестнице возобновляет свои сладострастные вопли. «Спокойно, спокойно», — это говорится про себя, чтобы унять легкую дрожь в руках, но вопреки его стараниям они трясутся все сильнее. Полдюжины спичек гаснет, прежде чем удается справиться с газом; когда наконец вспыхивает голубоватооранжевый венчик пламени, в кухне невозможно дышать. «Сначала надо было зажечь спичку и уж потом включать газ». Но вот уже вода из голубого кувшина налита в кастрюлю и стоит на огне. «Можно, я открою окно на минуточку?» В ответ из комнаты снова слышится крик. Он идет к жене, берет ее руки в свои и молчит, не зная, что сказать ей, как хоть немного подбодрить. Взгляд, обращенный к нему, полон тоски, лицо покрыто бисеринками пота. «Еще один…» Ее пальцы судорожно сжимают руку мужа. «В наши-то годы…» — бормочет тот и неожиданно отчетливо понимает, что надо действовать как можно скорее: открыть дверь, сбежать вниз по лестнице, постучать к бакалейщику, набрать номер телефона и требовать, чтобы врач пришел немедленно. Но он стоит как вкопанный, словно трое детей, его прошлое, не дают ему сдвинуться с места: один сын — фалангист, сейчас в Мадриде; второй эмигрировал в Мексику; дочь, которую соблазнил офицер-итальянец, живет в Реджио. «Они — воплощение моих внутренних противоречий». Эта мысль не раз приходила ему в голову. Их третий ребенок родился восемнадцать лет тому назад, и вот теперь должен появиться четвертый. Его охватила тоска, так бывает, когда подступает тошнота, он понимал, что смешон. В ночной тишине слышалось, как шумит горелка. Днем пламя обычно едва теплилось, а сейчас его язычки проворно лизали бока кастрюли и, танцуя, отбрасывали вокруг голубоватые отсветы; судя по звуку, вода уже начинала закипать. «Пальто, лестница, телефон… спокойно, спокойно. Сейчас схожу вниз — и сразу назад», — говорит он, но, прежде чем уйти, подходит к столу и убирает книги и тетради. «Роковые последствия правды». Бывший преподаватель географии из Барселоны здесь, в эмиграции, начал писать свой собственный труд. После работы — приходилось вытирать тарелки в дорогом ресторане — можно было обложиться книгами и погрузиться в их изучение. Путешествия к глубинам мудрости опьяняли его. «Роковые последствия желания быть правдивым» — таково было первое название книги, которое он заменил другим. Правда представлялась ему силой, разрушающей человеческие взаимоотношения, сводящей на нет истинные ценности. С другой стороны, постоянно и последовательно применяемая ложь во спасение могла, по его мнению, стать своего рода правдой, и, таким образом, не искренность, а обман оказывался наиболее верным путем, следуя которому человек приходил к истине. Подобные мысли, порой довольно смутные, постепенно обретали ясность. «Спокойно, спокойно». Кропотливое исследование данного вопроса привело его к следующему положению: «К свободе через умолчание: я утаиваю, ergo[36], я свободен». Это стало отправной точкой его работы.
«Спокойно, спокойно». Он убрал со стола бумаги и книги, накинул пальто поверх пижамы, подошел к кровати, с грустью посмотрел на жену и вышел на лестничную площадку.
Там стояла тошнотворная вонь. Пахло кислятиной, мусором, чем-то тухлым. Пришлось спускаться на ощупь: чтобы экономить электричество, свет на лестнице не зажигали с самого начала войны. Стертые деревянные ступени скрипели под ногами. Их жалобы в тишине раздавались куда громче, чем днем, когда беготня ребятишек и суета взрослых обитателей дома наполняли лестницу шумом и жизнью. «Это и есть Франция… — сказал ему как-то один француз, — это, а не Париж с его роскошью для горстки людей. Грязные дома, сточные канавы на улицах, клозеты — назовем их так для приличия — под лестницами для нужд жильцов и прохожих, ночные горшки и водопровод как предел мечтаний. Voila[37]».
Добравшись до последней ступеньки, он тяжело вздыхает и тут, потеряв бдительность, натыкается на что-то мягкое. Пьяный на полу в подъезде здесь не редкость: их район — из самых подозрительных. Приходится приложить максимум усилий, чтобы не потерять равновесие, преодолевая неожиданное препятствие, но спящий лишь сладко бормочет какие-то неясные слова ему вслед.
Снаружи было темно; только напротив, чуть выше по улице, горел красный фонарь. Его свет невольно притягивал взгляд. Какая-то осторожная тень мелькнула в луче света и тут же исчезла, словно дверь поглотила ее. «Пруссак?» С недавних пор по ночам немецкие солдаты по двое или по трое направлялись туда, грохоча сапогами по мостовой, как будто их манил к себе огонек, и входили в дом, несмотря на надпись, гласившую: «Verboten».[38]
Наверху на лестнице послышалось дикое мяуканье, там вспыхнула драка, и теперь, наверное, кошки сцепились в плотный клубок, состоящий из когтей, зубов и взъерошенной шерсти. Вдруг одна из них, обезумев от ярости, с горящими глазами пронеслась мимо и перебежала улицу. От неожиданности он вздрогнул. Звездная ночь, луна, посеребрившая крыши и стены домов напротив, заворожили его. Яркие созвездия во всем своем великолепии мерцали на фоне темного неба, и это зрелище вызывало в нем досаду. Такое чувство должен, наверное, испытывать нищий бродяга, заглядевшийся на блистающий огнями дворец в глубине парка. Нельзя долго предаваться мечтам: надо звонить, просить — нужная дверь была совсем рядом… На улице послышался шум шагов. Он быстро вернулся в подъезд и прикрыл за собой дверь, боясь, что светлые пижамные брюки выдадут его присутствие. На какое-то мгновение в луче красного фонаря показалась шинель и тут же исчезла. Ему вдруг почудилось, что где-то раздался пронзительный крик, и сразу вернулась прежняя мысль: я должен идти и вызвать врача. Он вышел осторожно; кошка, задев по ногам, снова шмыгнула мимо него, словно предвещая несчастье.
«Ну, стучи же». Металлическая дверь задрожала, отвечая грохотом на робкие удары ладонью. Никакого ответа. Через несколько минут он снова стучит, теперь уже сильнее. Соседи, разбуженные среди ночи, сейчас высунутся в окно и набросятся на наглеца с руганью. Это надо же, чтоб какой-то иностранец посмел будить их! Хриплый голос из-за двери спросил: «Кто там?» — «Сосед». — «Какой еще сосед?» Этот вопрос сбивает его с толку. Лучше сразу перейти к делу: «Моей жене плохо. Можно от вас позвонить?» Сердитый голос отвечает: «У нас сегодня с утра телефон не работает».
Не зная, что предпринять, он возвращается домой и на нижней площадке наталкивается на спящего, который тяжело дышит; на втором этаже дорогу ему перебегает неистово орущая кошка. В квартире слышны голоса. Пришла соседка, что живет напротив, и вторая — снизу. Ожидание было томительным, и теперь его слова — «там телефон не работает»— вызывают всеобщее разочарование. Какая же она бледная! Огромный живот вздымал простыни и, казалось, хотел всплыть над ними, царственно-величественный в своей наготе, чтобы оторваться от этого бренного тела, измученного годами и лишениями: от костлявой спины воскового цвета, от этих заострившихся бедер, от тощих рук и ног. А ведь когда-то ее прелести были для мужа постоянным источником вожделения. Женщины переговариваются между собой вполголоса. Соседка снизу вспоминает: «Мне кажется, здесь есть телефон еще в одном месте». «Где?» — спрашивает соседка по площадке. «В номере четырнадцать». «Четырнадцатым номером» здешние жители называют дом с красным фонарем. «И поскорее», — «Поскорее? Надо бы все же переодеться», — «Смените только брюки». Новый приступ боли сотрясает кровать. «Какая бледная, боже, какая бледная!» Он не успевает и глазом моргнуть, как оказывается за ширмой.
«Спокойно, спокойно». Решительная рука передает ему всю необходимую одежду. И снова лестница, потемки, бесчувственное тело. И снова волшебная ночь.
Он решительно направляется вверх по улице. Никогда в жизни ему не доводилось переступать порог подобного заведения, хотя, конечно, слышать о них приходилось не раз. В юности друзья постоянно посвящали его во все свои приключения. Умение слушать делало беднягу наперсником даже для самых робких. Не располагая собственным опытом, он долго жил переживаниями других. Пожалуй, даже слишком долго; и от этого порой в душе поднималась смутная, безграничная и какая-то тягучая волна тоски: «До меня никому нет никакого дела. Если что-нибудь случится, никто не придет на помощь. Я словно путник, заблудившийся в пустыне». Жизнь все время шла рядом, в двух шагах от него: он слышал, как шумит и грохочет ее мощная река, видел опасные пороги, но всегда оставался на берегу. И вот, когда скромный учитель, будто заразившись всеобщей болезнью, бросился наконец в воду — просто из стадного чувства, из боязни отстать от остальных, — могучий поток подхватил неумелого пловца и выбросил на землю Франции, как сломанную ветку. Женился он совсем молодым, чтобы работать со спокойной душой, зная, что не исчезнет совсем, а продолжит свою жизнь в детях. Всего лишь раз, давным-давно, одна из его учениц чуть было не нарушила это размеренное, праведное существование. Будь на ее месте девица побойчей, она смогла бы, наверное, сбить его с пути истинного, но ей своими чарами удалось добиться всего лишь двух-трех месяцев тревог и сомнений да нескольких бессонных ночей, после чего вернулось прежнее спокойствие. От всей этой истории у него осталась всего-навсего страсть к детективам и голубым блузкам. За всю жизнь ему довелось узнать только одну женщину — свою жену.
Он смело подошел к дому номер четырнадцать и ступил под навес. Из-за дверей доносился военный марш. Оставалось повернуть ручку… Глубокий вздох — и решительный шаг сделан; теперь надо спросить у первого встречного, где тут телефон. Перед ним тянулся узкий коридор с дверями по обе стороны. Музыка слышалась из-за второй справа. Неожиданно пахнуло резкими духами. «Сирень», — подумал он. Если бы не музыка, могло показаться, что здесь нет ни души; так выглядят дома в деревне, когда обитатели покидают их, узнав о приближении врага. Коридор остается позади, перед ним открывается зал. Все чинно и благопристойно. На видном месте — над диваном — портрет в золоченой раме. Изображенный на нем господин словно сошел со страниц романа Пруста: острые кончики крахмального воротничка, гардения в петлице, романтические усы и пристальный взгляд, задумчиво устремленный на дверь. «Должно быть, основатель заведения». Нет ни атласных золотистых подушечек, ни шелковых кружевных занавесей с розовыми бантами, ни зловещего полумрака — ничего похожего на ту картину, какую рисовало его воображение. Вся эта мрачновато-торжественная обстановка скорее напоминала строгую приемную провинциального врача-легочника.
Музыка вдруг зазвучала громче: наверное, кто-то открыл дверь в комнату. Громкий женский смех, раздавшийся неизвестно откуда, заставил его подскочить на месте. Девушка с пустым подносом в руках промелькнула мимо как видение. «Madame s’il vous plait[39], телефон…» Но она уже исчезла за маленькой дверью у дивана. Сверху слышалось шарканье ног, там, должно быть, танцевали. В нерешительности он машинально опустился в кресло. «Спокойно, спокойно». Кто-то шел по коридору в зал. Человек, по всей вероятности, вышел из комнаты, где играла музыка, и прикрыл за собой дверь: томные звуки вальса теперь едва доносились. Он поднялся с кресла. Прямо перед ним стоял немецкий солдат: плотная фигура, волосы с проседью, раскрасневшееся лицо, небрежно наброшенная рубашка. В одной руке он нес пустой бокал для шампанского, а другой прижимал к себе бутылку коньяку. Увидев перед собой новое лицо, немец прищелкнул каблуками, приветствуя незнакомца, но было видно, что он с большим трудом держится на ногах. Некоторое время оба стояли неподвижно. В глазах солдата светилась такая нежность, что он почти физически ощутил приветливость пристального взгляда, словно его щек коснулся теплый ветерок. Немец решительно указал ему на кресло и налил бокал. Никогда в жизни ему не доводилось слышать более упоительной музыки, чем этот звук падающей струи. Коньяк пролился на пол; он машинально раздвинул ноги, но было поздно — досталось и брюкам и ботинкам. Солдат протянул ему рюмку и бутылку, уселся на пол, вытащил из кармана платок и, бормоча неразборчивые слова извинения, принялся вытирать капли; а потом поднял голову и рассмеялся по-детски заразительно.
«Спокойно, спокойно»; но удержаться от смеха было невозможно. Руки дрожали, брызги летели, как будто шел золотой дождь. Немец жестом предложил ему выпить, он подчинился и проглотил сразу полрюмки коньяку. Новый знакомый забрал у него бутылку и, оглушительно крикнув prosit[40], хлебнул прямо из горлышка. Пришлось допить остальное. Девушка, такая же нелюдимая, как и раньше, прошла по комнате, бросив злобный взгляд в их сторону. «Madame… телефон». Его умоляющий голос был совсем тонким. Но она уже снова растворилась. Новый тост парализовал в нем решимость действовать. Prosit. Чем было ему ответить на безграничную любезность этого солдата? Умом он понимал, что надо решиться, найти телефон, позвонить, разбудить врача, просить его прийти, настаивать… Но щеки приятно горели, и вот уже коварное тепло потихоньку разливается по всему телу и, достигнув наконец того укромного уголка, где сосредоточена воля человека, поворачивает какой-то рычажок. По ногам и рукам побежали легкие мурашки, в сердце воцарился блаженный покой. Он залпом выпил второй бокал. Сколько лет не приходилось пить коньяк? Шесть? А может, семь? Тут из самых глубин сознания таинственным образом всплыли слова, когда-то давным-давно выученные на уроке латыни: animi hominum sunt divini[41]; он произнес их шепотом и удовлетворенно улыбнулся. Солдат выпучил глаза, кивнул головой в знак согласия и снова налил ему. Он поднес бокал к губам, но икнул и не смог сразу сделать глоток. «Спокойно, спо-кой-но». Эти слова назойливо вертелись в голове. Немец сел на ручку кресла и принялся колотить его по спине, получая в ответ на каждый удар рассеянную благодарную улыбку. Потом они снова выпили и теперь смотрели друг на друга как сообщники. Солдат спросил: «Franzose?»[42] Минутное колебание: «Barcelone»[43] «Spanier?»[44]— «Oui»[45]. Собеседники засмеялись в один голос. «Rotspanier?»[46]— «Yes»[47]. Новый взрыв смеха, и очередная порция коньяку.
В зале неожиданно появился еще один солдат, он шел босиком и ничем не выдал своего приближения. Первый немец крикнул: «Spanier» — и протянул бутылку вновь прибывшему. На картине теперь было два господина с гардениями в петлицах и белыми крахмальными воротничками; рама медленно начала раздваиваться, но вдруг изображения слились, словно ими овладело страстное желание не расставаться никогда. Второй солдат был невысок ростом, щупл и темноволос. «Мистер, мистер… телефон». Попытка подняться с кресла закончилась неудачей, странная слабость в коленях заставила его снова сесть. Никто не ответил ему: босой немец стал задумчиво мурлыкать какую-то песню. Другой подхватил ее. Вошли еще двое. У одного через плечо болтался ремень с кобурой, второй нес в каждой руке по бутылке шампанского. Все запели хором с серьезными минами, взгляды их блуждали:
Обе бутылки были раскупорены, струи пены пролились на пол. Шампанское передавали по кругу.
На картине теперь появились три господина, а может, даже четыре, и все с гардениями в петлицах. Они то приближались друг к другу, движимые, по всей вероятности, желанием поделиться какой-то тайной, то почему-то разбегались в разные стороны. Вокруг плыли золотые пятна, в странном танце кружились уже шесть или семь фигур. После шампанского выпили еще коньяку, пение то и дело возобновлялось. Вошли две девицы в пижамах; первый солдат, рассерженный их вторжением, вскочил, пошатываясь, схватил одну за руку, а другую за плечи, грубо вытолкал вон и потом еще довольно долго стоял в дверях лицом к коридору, выкрикивая время от времени оглушительным голосом «ra-us!»[50]. Все вокруг расплывалось, теряло формы. Казалось, что стулья, пол, стены стали мягкими, ватными; туман окутывал комнату. «Спокойно… спок…» Неожиданно он громко рассмеялся, радость наполняла все его существо. Если б только можно было обнять сразу весь мир: всех людей, всех птиц. «Totes les aus»[51]. Бывший учитель вскарабкался на кресло, собрался с мыслями и начал декламировать стихи, заученные лет двадцать тому назад, давно забытые, а теперь воскрешенные в памяти этой чудесной ночью:
Все неслось куда-то, мягко скользило вниз. Господ на картине становилось все больше и больше: в три, в четыре, в пять раз… Четыре гардении? Нет, целый букет для Пресвятой девы! Carpe die[53]. Еще один глоток, последняя…
Никто не успел опомниться. В зале появились, словно возникнув из воздуха, два жандарма: латунные бляхи на груди, стальные каски — точно две башни. «Feldgendarmerie»[54]. Пышнотелая разъяренная женщина тыкала пальцем в сторону дивана и кресла: «Les voila… maison verboten… та maison verboten… les salauds»[55]. Сапоги, две пары зловеще черных сапог. Дюжины жандармов. «Sakrament!»[56] Полетела бутылка. «Спокойно, спокой…» Мимо него жандарм тащил к двери солдата. Надо задержать его, помочь во что бы то ни стало. «Cochon… vous cochon!»[57] — «Was?»[58] Мощный удар кулака отбросил его к стене. Вся щека пылала. Сидя в углу, по-прежнему одинокий и беззащитный, он слышал женский визг, торопливые шаги на лестнице, звон разбитого неподалеку стекла. Темная фигура наклонилась над ним: «Papieren!»[59] — «Merde!»[60] Две сильные руки вцепились ему в воротник и подняли на ноги. Новый удар, падение… И вдруг — свежий воздух, какое наслаждение! Ветерок, должно быть, струился прямо со звезд, из облаков. Его вырвало. «Voyous[61], — кричала посреди улицы растрепанная женщина, — Bande d’acrobates!..»[62] Из носа у нее текла кровь. Он не заметил, как прошел мимо двери своего дома. На углу стоял грузовик, ему велели влезть туда. Мотор взревел, и все исчезло навсегда. На пустынной улице воцарились ночь и тишина.
Мне необходимо было добиться, чтобы у меня получилось.
За мной притворили дверь, толстенную и со скошенными углами, словно дверца сейфа. Я оказался в огромном зале, слабо освещенном с пульта — единственного предмета в этом пустом помещении. Стены и потолок обтягивала толстая шерстяная ткань в широкую полоску, серую по черному фону. Кроме меня, здесь не было ни души, или мне так показалось.
Необходимо было, чтобы у меня получилось. Нищета возникает в одно прекрасное утро, когда оказывается, что нет денег на пачку светлого табака, но ведь светлый табак — всего лишь причуда состоятельного человека. Затем нищета пробирается в каждую складку одежды, и каждую частицу тела, и каждый уголок сознания. Медленно и бесшумно! Самоуверенная, коварная, неотступная, неумолимая. А потом уже поздно. Смерть застигает вас в продранных брюках, рот у вас набит землей, и вы мертвы уже давным-давно.
На самой дальней стене осветилось широкое окно. За стеклом появился крепко сбитый мужчина; он застегнул белый халат, сел. На меня он не взглянул. Я услышал его голос, видимо, он говорил в микрофон:
— Подойдите к пульту. Там вы найдете контрольный текст. Вначале трижды прокрутят соответствующий отрывок, озвученный на языке оригинала; затем он будет показан еще несколько раз, чтобы вы могли порепетировать вслух, проверяя голос и интонации; затем, когда сочтут нужным, вас запишут. Вам дается несколько минут, чтобы ознакомиться с текстом.
Текст лежал передо мною, отпечатанный на тонкой розоватой бумаге. Третий или четвертый экземпляр. Всего две строчки: «Ваше решение, господин управляющий, меня не огорчает. Я сумею распорядиться вновь обретенной свободой». Я не видел, в чем тут подвох. Разумеется, эту фразу следовало произнести твердо и размеренно, с достоинством. Никаких проблем с произношением. Уж не думают ли они, что мой каталонский выговор недостаточно чист, плохо с шипящими или с открытыми гласными? Видимо, это были слова персонажа, которого собираются уволить, но он-то знает, как ему поступить: наверное, расторгается какой-то сложный контракт, нечто связанное с нефтяными скважинами; а может, дело происходит в XVIII веке, на хлопковой плантации, и герой восстал против условий труда. И в конце героя ждет хозяйская дочка, совсем юная, с алыми, как земляника, губами и гладкими щечками. Легко не огорчаться, когда знаешь, что все устроится, и у тебя почти в кармане прекрасная возлюбленная в кринолине и авиабилет до Палм-Бич.
— Начинайте.
Передо мною (я стою у самого пульта) высвечивается белый экран, мелькают серые и черные разводы, затем возникают две руки, ворошащие кипу бумаг на столе, и, наконец, крупным планом появляется знакомое лицо: это Уолтер Пиджон с его светлыми глазами, честным взглядом и тонкими бороздками морщин на лбу. На нем фланелевая сорочка, вязаный галстук и шевиотовый пиджак; виден только лацкан, и то не весь. В одном из карманов — непременная деталь — массивная трубка. У него лицо человека, который построил мост через Гудзонов пролив и, если понадобится, построит вторично. Почему я не слушал его внимательно? Вот руки снова перебирают лежащие на столе бумаги. По-английски я не понимаю. Когда я учил английский — там, в комнатке цокольного этажа, где было полно кошек и досыхало волглое белье, — преподаватель, белокурый, с нежными белыми руками, на которых желтые пятна никотина казались такими неуместными, говорил: «Speak more fluently»[63] — и потом: «Take it easy»[64], а если слышал подсказку, спрашивал без особой строгости: «What’s the matter?»[65] Ладно хоть могу читать подписи под иллюстрациями в «Colliers»[66]. Вот этот тип действительно говорит fluently[67]. Я ничего не понимаю, а ведь более или менее знаю, что он сказал. Но не слышу, чтобы он произнес «свобода», свобода — это ведь «liberty», кажется, или «freedom»[68], а я не улавливаю ничего похожего. Может, «liberty» и «freedom» — не одно и то же; но какое слово он должен был употребить сейчас? Может быть, «liberty» — всего лишь название корабля. А может, он и вообще не произносит слова «свобода». Ох уж этот дубляж…
Звук выключили. Теперь руки двигаются, но музыкального сопровождения нет. Раньше в этом месте было музыкальное сопровождение. Губы уже шевелятся: я упустил момент. В сущности, говорить — значит придавать дыханию подобие формы; если бы это действие стало видимым, то получилось бы нечто вроде длиннейшей колбасы, почти сходящей на нет там, где произносишь «и». То же самое, что выдувать сигаретный дым. Мне вспоминается один тип: шика ради он пускал клубы дыма якобы в виде Венеры Милосской — сходство достигалось весьма сомнительное. У меня-то кольца получаются, только когда я отвлекаюсь; но стоит мне сосредоточиться — и ничего не выходит.
— Ваше решение, господин управляющий, меня не огорчает.
Он еще говорит — я слишком поторопился. Тут важно успеть подладиться, так чтобы и начало, и середина, и конец фразы и у меня, и у него совпали. От этого все зависит. Выждав, продолжаю:
— Я сумею распорядиться вновь обретенной свободой.
Я распоряжаюсь своей свободой, прохожу пробу в надежде подцепить договор на дублирование; моя свобода дана мне, дабы справиться с необходимостью зарабатывать себе на еду — надо же как-то кормиться два с половиной раза в день. Так что свобода — это когда добровольно делаешь то, что в противном случае пришлось бы делать вынужденно. Разумеется, есть и другой выход, тоже считающийся мужественным, насколько я знаю: лечь в постель, вперить взор в собственный пуп и дожидаться смерти. Для начала проспать целый день, а там, глядишь, сон превратится в небытие. Совершенный способ умереть. Недурная мысль. Победоносные генералы самоубийством не кончают. Хорошенькое было бы дело: Монтгомери[69] стреляется в Триполи, в башне танка.
— Ваше решение, господин управляющий, меня не огорчает. Я сумею распорядиться вновь обретенной свободой.
Сейчас все прошло гладко. Может, я чуточку запнулся на «вновь обретенной». Один человек сумел превратиться в коня, стал першероном, возил возы, груженные тюками хлопка, а в конюшне расплющивал крыс ударами копыт. Но когда пришел его смертный час и он увидел, что ему уготовано вечное блаженство меж облезлых стен и под низкой кровлей небесной конюшни, ему это не понравилось; однако свободы выбора у него уже не было, и он сказал, что всему виной его отец, который тоже-де был конем. Никто не поверил, разумеется, и бедняга умер, прожив в безутешной скорби семьдесят пять лет.
Говорить-то легко. Не знаю только, как сосредоточиться на том, что говорю, чтобы получилось получше. Губы произносят слова сами по себе. Я же думаю о другом. Как раз о том, что не хотел бы думать о другом. Мы всегда отвлекаемся. Мне вспоминается одна девчушка, у нее умерла мать, и она была в отчаянии, потому что не могла не думать о щенке, которого ей подарили за день до этого, и горько плакала. Иногда вы складываете губы для поцелуя, потому что засмотрелись на косогор. Сейчас не очень-то получилось. Наверное, уже прокрутили запись раза четыре, если не пять. Вот теперь пойдет по-настоящему.
Начинаю хорошо. Главное — не сбиться с темпа, чтобы кончить вовремя. Было бы лучше, если бы проба проводилась, когда персонаж остается за кадром и только слышен голос. Трудности, конечно же, преувеличены. Не такая уж это премудрость, что бы там ни говорилось, и платят недурно, пятьдесят песет за сеанс. Я произнес «распридиться».
По микрофону объявляют, что запись начинается. Вот оно. Руки перебирают бумаги в последний раз. Пора.
— Ваше решение, господин управляющий, меня не огорчает. Я сумею распорядиться вновь обретенной свободой.
Готово. Кончил. Я произнес «распридиться»? Надеюсь, что нет. Но возможно, что да.
— Большое спасибо. Вы свободны. Мы вас вызовем, когда понадобится голос вашего тембра.
Я не смог ничего ответить, ни о чем спросить. С микрофоном не поговоришь. Направился к двери. Знал, что хочу сказать. Мне необходимо было, чтобы у меня получилось. И все-таки провал меня не удивил. Беда моя в том, что меня никогда ничто не удивляет. Как будто бы я все уже знал заранее. Дверь-то, наверное, обита пробкой.
Ну и что? Вы что же, хотели бы, чтоб я бился об стены головой, умоляя оформить меня хотя бы на почасовую работу?
Мы были в Лондоне, Марта и я, сидели за чайным столом с чашками и scones[70] в руках.
Нас пригласила Мария Сечковская. Отец ее, полковник, был в роли главы стола, хоть и безмолвствовал; из-за Иви и ее нареченного все говорили по-английски, а по-английски полковник предпочитает молчать.
Он вступает в разговор лишь тогда, когда ему кажется уместным вспомнить то, что действительно его занимает: мир его молодости, времена, когда он изучал архитектуру в Санкт-Петербурге. Тогда он повествует о дамах, что вышивали сутажом, в чистейших традициях рококо, сидя в белых и раззолоченных гостиных, за окнами которых чернели леса, пронизанные шумным буйством ветра, или молочно белела нескончаемая полоса зари, светившейся за речным берегом.
Он повествует так упоенно, что невольно забываешь об его участии в заговоре, цель которого состояла в расторжении всяческих связей меж его народом и той самой Россией, о которой он рассказывает. Ибо он — самый настоящий польский полковник, один из тех полковников, которые (быть может, вы об этом помните) создали независимую Польшу и привели ее — с весьма жизнерадостной бессознательностью — к катастрофе. Он небольшого роста и нервный, как подобает хорошему наезднику; и действительно, служил он в кавалерии. Так что можно сказать, он на все двести процентов поляк и на все двести процентов польский полковник; и, соответственно, тем горше было для него поражение, когда немецкие танки смели отважных конников Рыдз-Смиглого[71]. Но об этом он никогда не рассказывает. Рассказывает о своих студенческих годах, проведенных в Санкт-Петербурге.
Не помню, по какому поводу, в тот день он повел речь об одном своем знакомце, у которого был большой усадебный дом среди леса, неподалеку от Балтийского моря: огромное семейство, множество слуг и множество лошадей. Все мы читали достаточно романов Толстого или графини де Сегюр[72](nee[73] Ростопчина), чтобы с легкостью вообразить себе ситуацию. Вкратце история, им рассказанная, была такова:
У владельца усадьбы был дядюшка, офицер-отставник; сей дядюшка сначала закалился духом в одной из этих ужасных малых войн где-то на краю света, а затем смягчился за долгие годы гарнизонной службы, ибо имел склонность услаждаться звуками балалайки вперемежку с возлияниями водкой; он-то и посеял в этом семействе зернышко спиритизма, коим был обязан одному чувствительному немцу, инженеру-путейцу.
Зернышко пышно взошло. Домашние сеансы имели место почти каждодневно, и частенько в них участвовал кто-нибудь из новообращенных, какой-нибудь аристократ, приехавший из города. Всеобщее увлечение чуть не нарушило доброй гармонии дома: барыня воспылала было ревностью к своей горничной, потому что та оказалась более сильным медиумом.
Но в целом все достигли успехов, и немалых. Дом посещали самые избранные духи: Юлиан Отступник, Рамзес III, Тамерлан… Как-то раз им удалось собрать в гостиной всех лжедмитриев. В конце концов духи настолько облюбовали усадьбу, что у них вошло в привычку собираться там. Эктоплазмических[74] видений там было хоть отбавляй. Нередко кто-то из членов семьи, входя, например, в столовую, сообщал: «Я только что повстречал в коридоре низенькую коренастую эктоплазму, напомнившую мне генерала Минина».
Лишь один человек во всем доме (а, считая прислугу, там было около сотни обитателей обоего пола и всех возрастов) не видел духов. Не видел и не верил в них. То была семидесятилетняя барышня, самая младшая из двоюродных бабок нынешнего владельца дома. В свое время, поняв, что девичество ее неисцелимо, она несколько переусердствовала по части чтения. С тех пор ей было присуще нечто вроде вольнодумства, приправленного капелькой иронии в духе восемнадцатого века, каковое она и проявляла сухо и безапелляционно.
Впрочем, она была глуха как пень, что полностью исключало возможность вести с ней связную беседу. Родичи ее полагали, что по этой-то причине, из-за ее глухоты, спиритизм «не давался ей». В первый раз, когда в ее присутствии упомянули об «астральном теле», она выкрикнула свое вечное «Как вы сказали?» с той повелительностью и бесцеремонностью, которые свойственны глухим, когда они пытаются восстановить в мире сем справедливость, заставляя остальных ощутить в какой-то мере, сколь тяжко бремя глухоты. Самые красноречивые члены семейства разъяснили ей все наилучшим манером. Но от этого было мало проку: она сокрушила все аргументы смешком и совершенно безапелляционным восклицанием: «Чепуха!» Случай был безнадежный. Право, похоже было, что она намеренно выводит из себя всех рьяных приверженцев спиритизма, желая возвыситься в общем мнении.
Сущее чудо, что как-то раз ее уговорили посидеть на одном из сеансов. Дабы все прошло как можно благополучнее, был вызван домашний дух, управитель, умерший всего несколько месяцев назад и при жизни неизменно отличавшийся крайним подобострастием. Собственно, речь шла не о том, чтобы испытать его, — по опыту все уже знали: дух управителя — из разряда тех, с которыми все идет как по маслу и у которых можно даже выпросить какой-нибудь эффектный номер сверх обычной программы. Вся семья собралась в гостиной, погруженной, как и подобало, в полутьму. Дух немедленно ответил на вызов, и столик начал крутиться.
Хозяин и хозяйка дома с самыми настоятельными интонациями объяснили верному слуге, в чем дело. Не мог бы он стать видимым, чтобы убедить престарелую барышню? Они еще говорили, а около стола уже возник смутный силуэт, и даже можно было, пожалуй, разглядеть белизну стоячего крахмального воротничка, какие носил управитель.
— Видите? — осведомился хозяин дома тем странным голосом, который получается, когда пытаются кричать шепотом.
Престарелая барышня не ответила.
— Видите? — повторила старшая дочь хозяев.
— Ничего не вижу, и вы тоже ничего не видите. Если хотите, чтобы стало что-то видно, нужно открыть окна или зажечь свет.
Но тут столик быстро завертелся, передавая послание: «Скептицизм почтенной дамы мешает принять форму. Прошу растопить в тазике воску».
С духами не спорят. В одно мгновение хозяин дома поставил на огонь фарфоровую тарелочку с росписью по мотивам Буше, а на тарелочку положил свечку, вынутую из подсвечника. Когда воск…
Но полковник Сечковский рассказывал свою историю совсем другим тоном. В противном случае со мною ничего бы не произошло, что там ни говори Марта. Нет, полковник говорил убежденно, почти страстно.
В какой-то миг несколько капель воска, упавших на каминную решетку, вспыхнули: крохотные желтые огоньки высветили напряженные лица собравшихся и насмешливую улыбку престарелой тетушки — и пронизали где-то в области желудка туманную фигуру призрака, который молча ждал. Восковая палочка постепенно расплывалась. Когда свеча растаяла полностью, хозяин дома кончиком мундштука вытащил фитиль, плававший в растопленном воске, и, обернув руку носовым платком, чтоб не обжечься, перенес тарелку на столик.
Призрак слегка наклонился, и круглое белое пятно воска замутилось. Минута-другая прошла в безмолвном ожидании. Затем эктоплазма размылась.
Немного разочарованный, хозяин дома велел отдернуть занавески, объявив, что сеанс окончен.
И тут, при слабом свете, проникавшем в окно, на столике, около тарелки с застывшим воском, был обнаружен странный предмет: нечто вроде перчатки из тончайшей прозрачной восковой пленки, в очертаниях которой присутствующие узнали короткопалую и грубоватую руку покойного управителя.
— Я видел эту перчатку собственными глазами, — сказал полковник. — Она хранилась под стеклянным колпаком, очень уж хрупкая штука. Пальцы слепка были согнуты, так что вынуть из него руку было возможно лишь одним способом — посредством дематериализации.
— Я полагаю, — сказал Ларри, нареченный Иви, — у вас были все основания верить вашему другу на слово, и я не хотел бы показаться неучтивым, но мы, англичане, привыкли проявлять легковерие исключительно по отношению к отечественным призракам. А вы не думаете, что эта перчатка была делом рук какого-то искусного умельца?
Полковник улыбнулся. Он, надо сказать, почти всегда улыбается. Когда разговор идет по-английски, он улыбается особенно приветливо, словно прося прощения за свою скованность. Но в тот момент улыбка его означала, что он не допускает возможности подобной craftmanship[75].
— О нет. Уверяю вас, я тщательно все осмотрел в сильную лупу. Слепок был тончайший, он не мог быть делом рук человеческих.
У Марии нашлось другое объяснение, жутковатое. А что, если слепок был сделан по руке трупа, и затем, когда пленка затвердела, находившуюся под нею руку мертвеца уничтожили с помощью какой-то кислоты? Воск-то как раз воздействию кислот не поддается…
Мое воображение не уводило меня в столь научные дебри. Я прореагировал куда ребячливее. Поднял правую руку, согнув пальцы, на уровень глаз и попытался, так сказать, вывести ее из этого положения, но при этом не нарушить целостности руки, чтобы очертания не изменились. Жест этот, разумеется, получился нелепым, но я повторил его несколько раз, а Иви и Ларри последовали моему примеру. Сам полковник сделал то же самое, а потом сказал: «Не трудитесь понапрасну, это совершенно невозможно. Самое любопытное, что в каком-то смысле мы делаем это непрерывно: каждое мгновение покидаем собственное тело, не нарушая его целостности, и тут же возвращаемся, но уже в тело, существующее в следующем мгновении… В каком-то смысле».
Внезапно всем нам бросилось в глаза, что около горящего камина находимся не только мы сами, но еще и множество рук. Разумеется, руки эти прибыли сюда вместе с нами, засунутые в теплые перчатки или рассеянно побрякивавшие мелочью в карманах пальто. Теперь, когда мы об этом подумали, стало совершенно ясно: так оно все и было. Просто до сих пор никто не обращал на это внимания. А теперь возникло впечатление, что наряду с нашей компанией, собравшейся на чашку чая у Марии Сечковской, здесь собралась еще одна компания — и составляли ее наши руки. Обе компании перемешались в беспорядке, и теперь происходило то, что всегда происходит, когда перемешиваются две компании молодежи, порознь шумно веселившиеся: на всех нападает робость.
Все перестали жестикулировать, пристыженно заулыбавшись. Руки снова взялись за ложечки, сжали в пальцах блюдца или сигареты, но им не удалось снова стать незаметными. Под нашими взглядами они суетились, старательно-благонравные, точно девочки-подростки во время официального визита, с трудом сдерживающие желание сбежать в сад.
Лишь я один снова повторил жест, который только что изобрел. Он самым нелепым образом занимал меня. В результате Марта стала внимательно приглядываться к моим рукам.
— Какие у тебя руки, Жауме! Как они изменились! — сказала она.
В поступках и речах Марты всегда есть толика бесцеремонности, с которой так и не сладило воспитание. Но проявляется эта черточка таким образом, что сходит за милую непосредственность, в этом Мартино очарование. Тем не менее я ответил суховато: «То есть?» — и убрал руки, так чтобы на них не падал свет. Мне было достаточно беглого взгляда, чтобы убедиться в правоте Марты: эти широкие, почти квадратные ладони, эти толстые пальцы — разве у меня такие?
Мы, разумеется, стали говорить о другом, но, принимая вынужденное участие в общей беседе, я неотступно думал о руках, которые только что видел и на которые мне больше не хотелось смотреть.
Мы попрощались с Марией Сечковской, с ее отцом, с другими гостями, долго ехали домой в автобусе, и я никак не мог отделаться от этих мыслей: руки мои казались мне совсем чужими, они словно принадлежали кому-то другому. Пускай бы постарели, пускай бы изменились, тут уж мне пришлось бы смириться, как я смирялся с сединой или с тем, что трудновато становится взбегать вверх по лестнице через три ступеньки. Но такое — это уж слишком!
И к тому же — именно руки! Конечно, все последние годы они были для меня лишь самым послушным и самым совершенным из орудий труда, не более того. Но во времена отрочества, когда мне не нравились мои длинные тощие ступни, сутулые плечи и тусклые волосы, росшие слишком низко, так что лба почти не видно (а мне хотелось, чтобы лоб у меня был высокий и выпуклый — лоб вундеркинда), единственной частью моего тела, к которой я относился благосклонно, были руки. Я часто смотрел на них, когда за столом орудовал ножом и вилкой, когда сжимал в пальцах руль велосипеда или букет цветов, когда просто держал их на свету. Я видел тогда удлиненные пальцы — ногти овальные, с четкой лункой, — ладонь узковата, но не слишком, большой палец немного коренаст, но это придает всей руке энергичную мужественность, законченность. Мне мои руки нравились. Я ими гордился. Не раз я самодовольно имитировал перед зеркалом жест эль-грековского кабальеро, прижимающего руку к груди. Вот до чего дошел. Обрадовался, когда в одной биографии Наполеона — в ту пору было модно штудировать биографии — вычитал, что он тоже очень гордился своими руками. Подробность эта меня успокоила, так как я уже тревожился, а нет ли чего-то женственного в таких ощущениях.
Чем больше я думал об этом, тем сильнее становилась нелепая потребность убедить себя в том, что руки мои — те же, что всегда, что изменения, которые я заметил, — самые обычные, естественно происшедшие с того времени, когда я приглядывался к ним в последний раз.
Дома, покуда Марта кормила ужином малышку, я заперся у себя в комнате, предварительно вымыв руки — почти с яростью. Теперь я мог рассматривать их, сколько душе угодно.
Тут только я обнаружил, что мои пальцы поросли волосками над средним суставом — все пальцы, кроме указательных. А это верный отличительный признак: у одних растут на пальцах волоски над средним суставом, у других не растут. Почти что породный признак. По-моему, раньше у меня не росли. Если бы росли, я бы, наверное, заметил. Следовало проверить одну подробность — помнилось, под большим пальцем кожа у меня была очень пористая. Кажется, на левой руке, да, так и есть. В конце концов, подумал я, не следует придавать особого значения волоскам, появившимся на пальцах. Мои воспоминания ведь относились к периоду, когда я брился по воскресеньям да на большие праздники…
Я приглядывался к правой руке, сжимая и разжимая пальцы. Ее нельзя было назвать безобразной. Она наводила, пожалуй, на мысль — так думалось мне в моем тщеславии — о созидающей мощи; напоминала руку Пикассо, фотографию которой я видел на обложке одного художественного издания. Или напоминала руку труженика, честную и крепкую. Эта мысль пришлась мне по вкусу — рука труженика, это у меня-то, я ведь всегда немного стыдился, что всю свою жизнь так мало занимался ручным трудом, и бью себя по пальцам всякий раз, когда пытаюсь вколотить гвоздь. Нет, эта рука не из разряда неприятных.
Но это не моя рука. Нет. У меня средний и безымянный пальцы почти одинаковой длины, а указательный прямее, без этой небольшой выпуклости сбоку, которая сейчас бросилась мне в глаза.
В конце концов мне пришло в голову использовать проверку цифрами. Самое лучшее — проверка цифрами. Умозрительные заключения можно оспаривать до бесконечности — когда слово берут весы или портновский метр, остается одно — молча принять приговор. А мне ведь помнилось, почти в точности, что ширина моей ладони — десять сантиметров. Я собрался было выйти и попросить у Марты ее сантиметр.
Но не сделал этого. Может, потому, что предпочитал оставаться при своих сомнениях. А может, потому, что уже не был мальчишкой, который вывязывал узел галстука с той же старательностью, с какою переводил древнегреческий текст, который хотел писать картины, как Шагал, и романы, как Фолкнер, водить гоночные машины, как грузинский князь, быть святым, как Франциск Ассизский или Венсан де Поль[76], а раз я не был тем мальчишкой, руки мои тоже не могли быть такими, как у него. Для меня уже немалая честь, что мои руки — руки человека, зарабатывающего своим трудом хлеб насущный. Если они непохожи на те, что мне помнились, стало быть, теперь не столько они принадлежат мне, сколько я им, — все ясно и точно.
А что, интересней было бы, если б я сочинил историю еще неправдоподобнее, чем история про призрачную перчатку, которую нам поведал полковник Сечковский?
Треугольный клочок земли между улицей Форн и улицей Сота в самом конце, где обе сходятся, искони был завален грудами мусора, полускрытыми под колючими зарослями. Но теперь муниципальные рабочие его расчистили, и он именуется сквером города Пау-Вила. Три деревца, покуда всего лишь прутики, опушенные листьями, сторожат пару деревянных скамеек на железных ножках. Точно посередине красуется сооружение с тремя качелями. Как сказал сам алькальд в день открытия, скамьи предназначены специально для лиц «третьего возраста», а это шутливый способ сказать «для стариков». Качели, само собою, предназначены для мелюзги, хотя, бывает, и ребята постарше качаются, особенно вечерами.
Келб и его родители живут в доме с двумя дверьми, вход с улицы Форн, выход на улицу Сота, или наоборот, вход с улицы Сота, выход на Форн. То есть в двух шагах от нового городского сквера, вам уже понятно. И отец Кело, который дружит с алькальдом с самого детства, очень важничает, что теперь у них в квартале стало благоустроенней.
— Вот и говорите после этого, что от демократии ничего хорошего не жди! — восклицает он.
Чувства Кело — именуемого также, но за пределами дома, Микки-Маусом — не столь однозначны. С одной стороны, он не сомневается, что в этом смысле, как почти всегда, отец прав. Но ему трудно позабыть, что раньше на этом треугольничке, несмотря на колючие заросли, а вернее, со всеми колючими зарослями и прочим можно было найти кое-что стоящее. Подумайте, там ведь валялась железная кухонная плита, полузасыпанная землей, и на ней была уйма разных рукояток, рычажков, кнопок и отверстий, только стань перед этой плитой — и можешь воображать себе, что ты главный механик «Титаника» либо капитан, отдающий распоряжения главному механику, а кому не вообразить, тот пускай убирается. Вот почему пока — конечно, это пройдет — городской скверик для Кело зрелище скорее печальное. Вы его не часто там увидите.
Но сегодня он туда прибрел. Может, потому, что вторая половина дня для него плохо началась. Дома Кело прошел по всему коридору — от входа с улицы Форн до выхода на улицу Сота — в башмаках, залепленных грязью. Как могла мама требовать, чтобы Кело сам заметил, что она только что вымыла пол, потому и циновки у входа нет? Ну и отчитала его как следует. Жизнь показалась Кело до того мрачной, что ему стало все равно, решительно все равно, куда идти, вот и побрел в городской скверик. Даже воспоминание о машинном отделении «Титаника» не могло нагнать на него такой печали.
Когда он приходит в скверик, там никого нет. Деревья и на деревья-то непохожи, незнакомых людей не видно, потому что представители «третьего возраста» дожидаются часа, когда солнце перестанет припекать. В скверике один только Виктор. Он живет на другом краю городка, около электростанции, Кело с ним незнаком. Разве что по школе, да и то не очень, ведь Виктор классом старше. Сейчас он восседает на угловых качелях и раскачивается с большим азартом, кричит что есть силы всякий раз, когда взлетает вверх.
— Привет! — говорит Кело, садясь на средние качели.
Виктор сперва качнулся два раза.
— Привет, Микки! — откликается он наконец, когда снижается.
Кело раскачивается угрюмо, взлетает не особо высоко. Раскачивается, знаете ли, с тем же настроением, с которым мог бы футболить по мостовой пустую консервную банку. Молчаливое уныние одного и шумный восторг другого составляют резкий контраст. В конце концов Кело говорит — очень громко, чтобы Виктор расслышал:
— Ты так кричишь — прямо как Тарзан среди обезьян!
— Еще бы! Так и есть! — приветливо и со смехом отвечает Виктор. — Попал в точку!
Он ничего не объясняет, так что Кело в раздражении слезает с качелей и поворачивается, чтобы уйти.
— Погоди, послушай!
Виктор притормаживает и соскакивает на землю.
— Хочешь, скажу тебе один секрет?
Вот глупый, думает, Кело поверит всякой детской чепухе. Кело не отвечает.
— Самый настоящий секрет, не ерунда какая-нибудь. Из этих трех сидений два самые обыкновенные, но третье — что надо, и я его всегда выбираю. Вот увидишь… Ты знаешь, что мой отец — плотник?
— Нет.
— Да, плотник. И слесарь заказал ему сиденья для качелей, работа нехитрая. Отец сделал их из старых толстых досок, чтобы получилось покрепче. На два сиденья он пустил доски от какой-то двери, не знаю, где она раньше стояла, но, ясное дело, эта дверь только и видала на своем веку что людей из нашего городка, как они ходят туда-сюда. А третье… У отца была одна доска, он нашел ее на берегу и особо полюбил. Уж такой они народ, плотники: некоторые доски любят особо. Ну вот, видит он, что из двери третьего сиденья не получится, ну и пустил на него эту доску. А доска, как видно, была от корабля, и корабль этот куда только не ходил, в Африку, даже в Океанию, поди знай. Вот потому это сиденье и получилось особенное.
— Ну, сейчас, когда все три выкрашены зеленой краской, они стали совсем одинаковые.
— Это только кажется, старина, только кажется. Хочешь, можешь проверить, вот давай проверь.
Кело сел на качели Виктора.
— Оттолкнись как следует!
Кело тоже умеет, когда захочет, раскачиваться так, что в ушах свист стоит. Вот он уже летает — оп-ля, оп-ля! — из конца в конец. Если бы мама увидела, ей бы не понравилось.
— Ну и что? — кричит он, — Никакой разницы.
— Погляди на листья вон того дерева.
— Тоже мне листья! Петрушка какая-то!
— Сперва взгляни, а потом говори. И не закрывай глаза!
При каждом взлете — как это может быть? — листья становятся все крупнее, а ветки толще. Скоро деревце из сквера городка Пау-Вила превращается в самое могучее дерево, какое видел Кело в своей жизни. Нет, ни платан возле приходской церкви, ни дуб, что растет на хуторе у Пуча, не такие высокие, не такие раскидистые. И дерево все разрастается, и зеленые листья на одних ветках одного оттенка, на других — другого… Только что там было всего одно дерево, а теперь целый лес, густой, с лианами, перекидывающимися со ствола на ствол, и деревьев много-премного. Вон на том, в глубине, цветы огромные, словно тарелки, они белые, красные, розовые и как будто из фарфора. Из гущи цветов вылетает птица, перья синие и желтые, красный хохолок; птица пролетает над самой головой Кело.
— Ну как, Микки, что скажешь?
Кело в ответ ни слова. Что тут скажешь? Он уже давно зажмурился, но это не имеет значения. Теперь целая стая мартышек с визгом карабкается вверх по ветвям. Может, заметили пантеру? Кело не может ее разглядеть в такой чаще. Но он видит реку, широкую реку, она течет по лесу. По реке плавают какие-то бревна, наверное, это крокодилы. Ну да, один шевельнулся! На берегу реки пятеро негров, они голые, статные, высокие, кожа лоснится, в руках копья, длинные-предлинные. А они-то могут разглядеть Кело? Один — царек, наверное, у него на голове какой-то убор вроде львиной гривы, только ярко-красного цвета — поднимает на Кело глаза, и руку тоже поднимает в знак приветствия, и кричит:
— Убалуба!
Кело в ответ поднимает руку:
— Убалуба!
Стоя посреди асфальтированной площадки, в которую вделан стояк с качелями, Виктор смеется:
— Что я тебе говорил?
И тут же прощается:
— Ладно, Микки, меня дома заждались!
Часа два спустя отец находит в сквере Кело, тот все еще качается.
— Ага, вижу, ты начинаешь осваиваться в новом скверике.
Кело был бы не прочь поговорить с отцом о джунглях, о реке с крокодилами, о негритянском царьке, который его приветствовал. Но уж ладно, в другой раз…
Мы встретились возле самого дома. Девушка шла из соседней рощи, а я возвращался из города и у подъезда пропустил ее вперед.
Девушка поблагодарила милой улыбкой, тихонько пробормотав что-то. Так шепчутся в соседнем саду листья, когда их ласкает ветер.
Открыв дверь лифта, я вошел туда вместе с незнакомкой и уже собирался закрыть кабину, но тут появился какой-то невысокий и толстый сеньор. На нем был светлый костюм, который дополняли яркий галстук и сдвинутая набок шляпа. Теперь мы оказались в лифте втроем.
Прежде чем нажать кнопку, я спросил:
— Вам какой этаж?
— Второй, пожалуйста, — ответил он.
Незнакомка не сказала ничего. Я нажал на кнопку, и лифт тронулся.
Девушка, стройная и худенькая, была одета просто и изящно: серая юбка и оранжевая блузка. Сразу бросались в глаза причудливо уложенная волна волос, аккуратные розовые ногти, правильный, мягкий овал лица и маленький острый носик, какой обычно бывает у очень любопытных людей.
Мы поднимались молча. Толстый сеньор заложил один палец в кармашек жилета, а остальные четыре торчали наружу, и казалось, им от этого было не по себе. Девушка с пристальнейшим вниманием изучала носки своих туфелек.
На втором этаже сеньор попрощался с нами и вышел. Когда я снова закрывал дверь, незнакомка сказала:
— Мне следующий.
Это был мой этаж, но я что-то не мог припомнить, чтобы она появлялась в доме раньше. Значит, идет в гости к соседям.
Девушка с удвоенным вниманием рассматривала теперь свои туфли и, видимо, то ли ожидала, то ли побаивалась попыток с моей стороны завязать разговор: ведь мы обычно поступаем именно так, стоит только какой-нибудь женщине попасться нам на глаза. Но я ничего не сказал — она была слишком красива, чтобы выслушивать пошлости.
На третьем мы вышли вместе.
Незнакомка направилась к первой двери, то есть как раз к моей, и принялась искать что-то в сумочке. Я закрыл лифт, а когда обернулся, то с величайшим изумлением обнаружил, что она собирается вставлять ключ в замочную скважину моей собственной двери.
— Сеньорита, — сказал я ей, — по всей вероятности, вы что-то перепутали. Ключ от этой квартиры есть только у меня.
— Что? — удивленно произнесла она, оборачиваясь. — Да это же моя квартира!
— Вы ошибаетесь, — возражение скрашивалось любезной улыбкой, — это моя квартира.
— Вы что, шутите? — Происходящее ее, видимо, немного забавляло, немного возмущало.
— Разрешите, — сказал я и, вставив свой ключ в замочную скважину, открыл дверь, потом снова закрыл и обернулся к ней. Девушка казалась растерянной, словно сомневалась в чем-то: то ли в моем существовании, то ли в своем собственном, то ли в том, существуем ли мы оба на самом деле.
— А теперь попытайтесь отпереть вашим. — Надо было развеять последние сомнения.
Незнакомка попробовала. Ключ мягко повернулся в замке, и дверь распахнулась. Девушка снова закрыла ее.
В полном недоумении мы уставились друг на друга.
— Ничего не понимаю, — сказал я наконец.
— Ничего не понимаю, — повторила она как эхо.
— Это какая-то нелепая случайность, — в моем голосе не было прежней уверенности, — здесь живу я.
— Все это очень странно, но здесь, в этой квартире, живу я, — заметила девушка.
Дело чересчур запутывалось, и надо было наконец во всем разобраться.
— Могу показать вам документы, удостоверяющие, что это мой дом, — сказал я и начал вынимать из портфеля бумаги, протягивая их ей одну за другой и поясняя по ходу дела. — Вот удостоверение личности. Посмотрите сами: улица… номер дома… третий этаж… первая квартира. И на визитных карточках то же самое, и на этом пропуске…
Она внимательно все изучила; но мгновение спустя выяснилось, что и у нее документы были в полном порядке. Я и глазом моргнуть не успел, как у меня в руках оказалось ее удостоверение личности, где значилось то же самое место жительства.
Вместо того чтобы внести ясность, подобная проверка документов еще больше запутывала ситуацию.
— Ну хорошо, — дело вдруг показалось мне не столь безнадежным, — давайте попытаемся решить наш спор по-другому. Вы ведь, несомненно, должны помнить расположение комнат и обстановку в собственном доме, не правда ли?
— Конечно!
— Тогда, — продолжил я, — напишем несколько одинаковых вопросов о квартире и пусть каждый письменно ответит на них. А потом войдем и посмотрим, кто из нас прав. Вы или я. У кого не будет ошибок — тот хозяин квартиры. Идет?
— Отлично. — В ее голосе звучало превосходство. — Я согласна!
Мы, как школьники, уселись прямо на ступеньки. Я вытащил из кармана блокнот и вырвал листок для нее. Второй ручки у меня не было, но девушка, порывшись в сумке, в конце концов извлекла оттуда карандаш.
— Ну, вот и отлично. Сначала напишем вопросы. Если хотите, давайте свои.
— Какая разница, — сказала она, — можете спрашивать сами.
— Ну хорошо. Тогда записываем: где расположена ванная: близко от прихожей или нет? Если да, то с какой стороны от нее? Есть ли в столовой картины? Если да, то сколько? Что изображено на первой из них, которая висит слева, сразу как войдешь в комнату? Сколько всего стульев в квартире? Пожалуй, хватит.
— По-моему, совершенно достаточно, — согласилась девушка, улыбаясь.
Мы отвернулись друг от друга и принялись за работу. Она старалась незаметно прикрыть свой листок рукой, и это меня очень позабавило, ведь, несомненно, если кто-то из нас имел основания прятать свои ответы, то этим человеком мог быть только я.
Через несколько минут мы обменялись бумажками. Почерк у нее оказался красивым и изящным, с мелкими круглыми буквами.
Ответы были одинаковыми: ванная находится рядом с прихожей, справа от нее; в столовой висит пять картин; первая — копия «Моны Лизы» (она написала «Джоконды») работы неизвестного художника; всего в квартире пятнадцать стульев.
Изумлению нашему не было границ. Возможность подобного совпадения ни тот ни другой предвидеть не мог.
— Невероятно! — воскликнули мы в один голос. — Невероятно!
— Ответы совпадают, — заключил я, оправившись от потрясения. — Теперь у нас остается единственный выход.
— Какой?
— Спросить у консьержа, кого из нас он считает жильцом первой квартиры на третьем этаже. Как вы на это смотрите? Вы готовы заранее согласиться с его решением?
— Да, пошли!
Мы спустились в комнату консьержа и застали его за работой. Балдомер пытался завязать какой-то пакет веревкой, которая явно была короче, чем нужно.
— Вы не хотите спросить его сами? — предложил я.
— Мне все равно, — ответила девушка, — можете вы.
Консьерж заметил, что мы подошли к окошку, перестал крутить и мучить несчастную веревку, до сих пор подвергавшуюся невыносимым пыткам, отложил сверток в сторону и приветствовал нас самой очаровательной своей улыбкой.
— Послушайте, Балдомер, — сказал я, — Не могли бы вы сказать, кто из нас живет в первой квартире на третьем этаже?
Консьерж не сразу понял, в чем дело, а потом громко расхохотался, как будто было сказано что-то ужасно смешное.
— Да вы шутники! — заявил он, не переставая смеяться.
— Нам не до шуток, Балдомер. Скажите: кто живет в первой квартире на третьем этаже?
— Да вы вдвоем и живете. Кто же еще?
Не говоря ни слова и оставив его в таком же недоумении, в котором пребывали сами, мы бросились к лифту. Какая-то пожилая дама тоже направлялась туда с явным намерением воспользоваться им, но мы и не подумали дожидаться ее и, взлетев на третий этаж, вошли в «нашу» квартиру со смутным предчувствием: что-то должно произойти.
Как и следовало предположить, дело было так: мы оба спали в одной и той же постели, вытирались одним и тем же полотенцем, сидели на одном и том же стуле, читали одни и те же книги и при этом никогда раньше не видели друг друга.
Чувствуя себя скорее союзниками, нежели соперниками, мы изо всех сил напрягали наши извилины в поисках какого-нибудь решения, которое позволило бы обоим и дальше пользоваться всем, что «нам» принадлежало.
Пожениться — другого выхода не оставалось. Если рассудить здраво, мы в общем-то нравились друг другу: два симпатичных молодых существа, вполне здоровых на первый взгляд. Но этой чепухи было явно недостаточно, чтобы с полной уверенностью утверждать: наша супружеская жизнь окажется счастливой. Следовало выяснить некоторые подробности, а для этого задать друг другу несколько вопросов, подобно тому как раньше на лестнице мы пытались таким образом решить спор о квартире, правда тогда — безрезультатно. Теперь, однако, задача была куда проще: всего-навсего узнать получше будущего спутника жизни.
Я начал задавать вопросы первым, потому что в тот день инициатива с самого начала принадлежала мне, а девушке пришлось отвечать.
— Как пишется слово «экстерьер»?
— Вначале — э оборотное, потом к, с, т, е, р, мягкий знак, е, р.
— Как приготовить омлет?
— Надо взбить яйцо в тарелке, немного посолить, добавить капельку молока, чуть-чуть петрушки, вылить все на сковороду, поджарить, а потом перевернуть. Ну и, конечно, масла надо положить совсем немного. Настоящий омлет должен быть слегка недожаренным.
— На каком боку ты спишь?
— На правом.
— Тебе делали прививки?
— Да.
— Ты когда-нибудь писала письма кинозвездам?
— Нет, никогда.
— Сколько будет шестью семь?
— Сорок два.
— Что ты думаешь о социальных проблемах?
— Что не стоит этим забивать себе голову.
— Великолепно! — воскликнул я. — Кажется, ты будешь идеальной женой.
Затем стала спрашивать она. Наступил мой черед отвечать.
— Ты любишь футбол?
— Нет, совсем не люблю.
— Сколько раз ты собирался жениться?
— Всерьез — тринадцать.
— Какой табак ты куришь?
— Крепкий.
— Ты любишь посмеяться над людьми?
— Нет.
— Тебе нравятся сентиментальные романы?
— Терпеть их не могу!
— Ты хорошо относишься к женщинам вообще?
— Нет, плохо.
— Прекрасно, — заключила она, — из тебя выйдет идеальный муж.
Итак, мы оба были удовлетворены, оставалось только пожениться.
Само собой разумеется, мое прошлое отнюдь не было безупречным. Несколько лет тому назад, когда мне приходилось много колесить по Европе, я женился на одной итальянке из Рима, такой же нежной и сентиментальной, как песни ее родины. Мы познакомились при столь необычных обстоятельствах, что, пожалуй, не стоит здесь о них рассказывать. О моей женитьбе не знал никто, кроме одного приятеля, можно даже сказать друга, который сейчас жил в Лондоне. Этот человек в свое время вернул шведскому правительству крупную сумму денег, похищенную из государственной казны. Кажется, у него заговорила совесть. С другой стороны, я женился под чужим именем, вернее, под одним из тех имен, которыми пользовался, чтобы сбить с толку полицию двадцати трех стран, чересчур интересовавшуюся вашим покорным слугой, так что обвинение в двоеженстве мне вряд ли угрожало. А если бы кто-то и попытался, то ему бы пришлось изрядно попотеть, распутывая длинную цепь имен и адресов, через которую фирма Кука пересылала мою корреспонденцию. Правда, этот способ имел свои неудобства: довольно часто я получал чужие письма, а когда наконец приходили те, что действительно были адресованы мне, новости, заключенные в них, уже успевали порядком устареть. Что же касается первой жены — имеется в виду хронологический порядок, — то до нее дошли слухи о некоей катастрофе; бедняжка, по всей вероятности, сочла своего мужа погибшим и воспользовалась случаем, чтобы немного поплакать, а затем последовать моему примеру и вступить в столь же незаконную связь. Такова хваленая чувствительность женщин, будь они хоть сто раз итальянками.
Мы поженились. Наша семейная жизнь началась удачно и обещала быть счастливой: ведь ни тещи, ни свекрови не было и в помине. Само собой разумеется, моя супруга должна была употребить все свои способности и приложить немало усилий, чтобы, во-первых, освоить заочный курс кулинарного искусства, во-вторых, прослушать программу радиопередач для молодоженов и, наконец, обучиться по телефону составлению семейного бюджета; и все это, не считая отдельных ценных указаний, которые давал ей я. Кроме того, соседки со своей стороны преподали ей несколько уроков злословия. Но должен признать, что ученица не оправдала надежд, которые возлагали на нее учителя; она была еще слишком молода.
Моя профессия оставалась для жены тайной, а я, само собой разумеется, старался и дальше держать ее в полном неведении и, ссылаясь на неотложные дела, проводил вдали от семейного очага столько ночей, сколько это было нужно для моих черных дел. Это продолжалось до тех пор, пока однажды утром…
…Однажды пасмурным и холодным утром, когда на пустынных улицах глухо отдаются осторожные шаги и даже собственная тень кажется нежелательным свидетелем, я тайно проник с весьма неблаговидными целями в дом некоего миллионера. Великолепный густой сад был изучен вдоль и поперек, а вот с комнатами дело обстояло хуже. Однако мне было известно заранее о существовании одного окна, которое, как я и думал, открылось без особого труда.
Когда луч фонарика прорезал темноту в первой комнате, стало ясно, что это столовая. По моим сведениям, кабинет находился в конце коридора, в противоположном крыле здания. Стараясь не шуметь и испытывая то особое и, надо заметить, довольно приятное возбуждение, какое переживает всякий, кому приходится красться в чужом доме, я медленно продвигался вперед по коридору. По обе стороны тянулись двери, хранившие, вероятно, немало тайн, но мне было некогда. Вот небольшая квадратная комната. Это гостиная. За ней коридор шел дальше. Закрытая дверь в глубине должна вести в кабинет. Открыть ее было минутным делом.
Луч света от фонарика пробежал по двум стеллажам с книгами, по письменному столу, по камину… И вдруг — меня точно громом поразило. На каминной полке в черной стеклянной рамке стояла фотография. Лицо показалось мне знакомым и даже больше — родным. Сперва я просто глазам своим не поверил и подошел поближе, боясь, что предположение подтвердится. Ошибки быть не могло: из-за стекла на меня смотрело красивое и улыбающееся лицо моей таинственной жены.
Я сразу забыл, зачем пришел в дом, и чувствовал страстное желание раскрыть тайну нашей удивительной встречи и одновременно уверенность: эта фотография, этот дом могут подсказать мне ответ. В голове роились тысячи вопросов, но среди них был один, самый важный. Как очутилась здесь ее фотография? Я машинально взял портрет в руки и несколько минут внимательно рассматривал, пока не решил: чтобы раскрыть тайну, надо действовать. В эту самую минуту в комнате бесшумно зажегся свет и за моей спиной раздался голос, который был мне безумно знаком. Какой-то молодой человек сказал повелительно:
— Не двигайтесь!
Не выпуская из рук фотографии, я медленно повернулся и вздрогнул от изумления. Возле двери, все еще держа одну руку на выключателе, а другой сжимая пистолет, стоял человек, необычайно похожий на меня. Он рассматривал мое лицо скорее с любопытством, чем с негодованием. Самым странным было то, что двойник, казалось, вовсе не был удивлен нашим поразительным сходством.
Не говоря ни слова, он подошел к телефону, который стоял на столе, и, прежде чем поднять трубку, сказал:
— Будьте любезны, поставьте фотографию на место.
Я подчинился, машинально продолжая разглядывать его.
— А теперь садитесь, — приказал он.
Убедившись, что приказ выполнен, хозяин дома, не спуская с меня глаз, вызвал полицию, потом опустился на стул, вытащил сигареты и молча протянул одну через стол. Я тоже ничего не говорил, потому что в тот момент был не в силах произнести ни звука. Привычное хладнокровие куда-то исчезло, вместе с обычной живостью и находчивостью. Эти качества не раз выручали меня в бесчисленных переделках, которыми изобиловала моя жизнь, но теперь, казалось, я превратился в жалкую тряпичную куклу, безвольную и лишенную способности мыслить.
Так мы и просидели молча до прихода полиции. Я не пытался бежать и без сопротивления дал надеть на себя наручники и увести…
Потом — допросы и несколько месяцев тюрьмы. За все это время никто не пришел навестить меня, и я не знал ничего о том, что происходит в мире. Потом — освобождение и возвращение домой. Но моей жены там не оказалось, в нашей квартире жили какие-то незнакомые люди, а консьерж заявил, что никогда не видел меня. Тогда я отправился в дом миллионера, и там…
…там, когда я курил, уютно устроившись в своем любимом кресле, мне вдруг припомнилась одна история. Как-то раз, это было давным-давно, в мой дом забрался вор. Этот человек был удивительно похож на меня. Когда я вошел, он пристально рассматривал портрет моей невесты.
Несмотря на красивую вывеску — A.T.E.N., — агентство, занимавшееся оформлением купли-продажи предприятий и контор, имело более чем тривиальную историю. Да и цели оно преследовало весьма прозаические, хотя и несколько необычные. Его основатель, Жозеп Фреу, к тридцати двум годам уже перепробовал множество профессий: торговал винами и иными спиртными напитками от имени одной солидной фирмы, получая от заключенных сделок скромные комиссионные, работал в рекламном бюро, потом помогал уличному разносчику мыла и бритв сбывать товар, служил капельдинером в заштатном театре и т. д. и т. п. Короче говоря, он всегда жил впроголодь. И вдруг неожиданно для него начался период благоденствия.
В сорок четвертом году Жозеп встретил одного старого приятеля, который, обладая превосходной деловой хваткой, основал посредническое агентство. Их знакомство возобновилось в тот момент, когда глава новоиспеченного предприятия был настроен благодушно, и Фреу была любезно предоставлена возможность работать в фирме коммивояжером. Времена были хорошими, всеми торговцами и коммерсантами города овладело безудержное желание наживать состояния и тратить их, и Жозеп Фреу нежданно-негаданно оказался в самой гуще событий.
Когда миновало несколько недель, время первых опытов и первых неудач, чуть не заставивших его бросить дело, он обнаружил, что доходы растут с каждым днем, и его изумлению не было границ. Никогда раньше у него в карманах не водилось столько денег сразу. После долгих лет нищенского существования Жозеп смог наконец купить себе шерстяной костюм, светло-коричневые ботинки, полдюжины цветных галстуков и зеленую шляпу. С другой стороны, ради справедливости следует отметить, весь честной народ — кажется, это именно так говорится — был крайне восхищен неожиданно открывшимися у него способностями и даже особым призванием к той работе, которой он занимался. Очень скоро во всем городе ему не стало равных: утонченно-вежливый, неназойливый в обращении с клиентами, Фреу умел добиться для агентства монополии на ведение дел, а ведь только в таких условиях предприятие могло достичь процветания. В конце концов он стал незаменимым человеком. Жозеп, малый отнюдь не глупый, моментально понял это. И тут-то приятелю и патрону пришлось не раз повышать ему комиссионные, потому что другие конкурирующие агентства начали интересоваться, и, надо сказать, довольно настойчиво, его личностью и деятельностью.
Он стал самым высокооплачиваемым агентом в Барселоне. Но стоило прийти этому неожиданному успеху, как в душе Фреу проснулось тщеславие. Никаких яств не хватало, чтобы утолить его голод, ничто не могло умерить жажду. По мнению Жозепа, его ждали дела куда более значительные.
Став обладателем обширной картотеки и познакомившись со всеми надежными клиентами, он счел, что час его независимости пробил, и открыл собственное дело. С помощью одного приятеля, такого же коммивояжера, каким раньше был сам, Фреу создал A.T.E.N., агентство с весьма скромным капиталом, на которое, однако, друзья возлагали большие надежды. И не без оснований. Дела шли превосходно. Уже через несколько месяцев у них оказалось столько работы, что пришлось пригласить еще одного агента, ставшего третьим компаньоном.
Прошли годы… Мало-помалу ситуация изменилась. У людей перестали водиться деньги, и теперь все хотели продавать, а покупать не хотел никто. В стране, правда, оставалось несколько дюжин, а то и сотен миллионеров, чьи баснословные капиталы росли сами по себе, без какого-либо усилия со стороны их обладателей, просто потому, что так уж повелось. У остальных жителей столицы, у сотен и сотен людей, не было ни гроша за душой, и они едва сводили концы с концами. Картотека предприятий, которые хозяева хотели продать, выросла до невероятных размеров, но случалось, что за весь день, от открытия до закрытия конторы, звонок у входной двери ни разу не оповещал о прибытии покупателя. Времена переменились.
Однако поначалу друзья не падали духом. Ведь до этого дела шли хорошо, и теперь они надеялись пережить кризис. Но он все тянулся и тянулся, и конца ему не предвиделось. С другой стороны, в эпоху всеобщего процветания подобные агентства росли как грибы, и конкуренция, особенно возросшая в эти трудные дни, была безудержной и яростной.
Жозеп Фреу, оценив создавшееся положение, решил, что пора выйти из игры. В последние месяцы им с величайшим трудом удавалось лишь покрывать расходы предприятия, надо заметить, ничтожные. Несмотря на это, друзья жили как и раньше, в старые добрые времена. Неожиданно они обнаружили, что разорены. Надо было избавиться от конторы и придумать что-нибудь новенькое. Для этого, правда, следовало извлечь при малейшей возможности еще несколько тысяч из обанкротившегося агентства. И тогда они изобрели способ, которым потом неоднократно пользовались другие.
Однажды утром сотни людей прочли в городской газете следующее объявление:
«Требуется пайщик, располагающий десятью тысячами песет. Дается надежная гарантия минимального месячного дохода в размере одной тысячи песет».
Большинство из этих сотен читателей не располагало указанной суммой. Они прочли объявление и забыли о нем. Однако другие, более состоятельные, могли позволить себе роскошь заинтересоваться столь многообещающими условиями. Многие из них, кто из-за лености, кто из-за равнодушия, кто из-за пассивности характера, а кто из-за природной недоверчивости ко всякому чересчур щедрому предложению, не поверили объявлению. Несмотря на это, девять человек все же сочли, что стоило побеспокоиться и зайти по адресу, указанному в газете, и однажды встретились в приемной A.T.E.N. Одного за другим их провожали в кабинет Жозепа Фреу.
Как только каждый из потенциальных пайщиков входил в кабинет, глава предприятия поднимался со стула и протягивал через стол руку вновь прибывшему, чье имя ему еще не было известно. После нескольких вводных фраз начинался разговор, суть которого, если откинуть отдельные незначительные детали, сводилась к следующему:
— Речь идет, — начинал Фреу, — как вы, наверное, уже поняли, о посреднической конторе. Вы, по всей вероятности, — говорил он иногда вопросительным, а иногда утвердительным тоном, — никогда не работали в этой области.
Претендент подобным опытом обычно не располагал.
— Впрочем, это не имеет значения, — продолжал Фреу бодрым голосом, — На самом деле ничего сложного тут нет. А с другой стороны, мы всегда рядом, — тут следовала сердечная улыбка, — и поможем вам во всем. Нам важно не столько получить опытного сотрудника, сколько абсолютно надежного человека, понимаете?
Его собеседник, естественно, все понимал.
— Один из наших компаньонов вынужден отлучиться на неопределенный срок. По этой причине мы ищем подходящего человека, который бы выразил желание участвовать в деле на тех же условиях, что и мы, исполняя те же обязанности и пользуясь теми же правами. Следовательно, нам нужен человек порядочный. Я могу быть с вами полностью откровенным, — он неожиданно переходил на доверительный тон, — сначала мы хотели увеличить число агентов, но вы же сами понимаете, что это такое. Мы еще раз все взвесили. Наша фирма за четыре года своего существования зарекомендовала себя как солидное и действенное предприятие, а такой репутацией не стоит рисковать, нанимая кого попало. Лучше найти человека, который был бы заинтересован, непосредственно заинтересован — вы меня понимаете? — в судьбе агентства, а его профессиональная подготовка для нас не столь важна.
— А на каких условиях этот человек войдет в дело? — впервые вставлял претендент.
— Вот к этому-то я все и веду. Нас здесь трое компаньонов, трое друзей, и до сих пор мы всегда понимали друг друга с полуслова. Сейчас, как уже было сказано, речь идет о том, чтобы заменить одного из нас. Новый пайщик войдет в дело на тех же условиях, на которых работаем мы. Короче говоря: вся прибыль делится поровну.
— Да, я понимаю, — замечал соискатель, — но не кажется ли вам, что три человека для агентства подобного рода — это многовато?
Лицо Фреу освещалось широкой улыбкой.
— Вовсе нет, — пояснял он, — количество дел у нас так велико, что вдвоем никак не справиться. Смотрите сами: один из компаньонов должен неотлучно находиться в конторе, чтобы принимать клиентов, а остальные двое ездят с покупателями по интересующим их предприятиям. Конечно, можно перепоручить эту работу агентам, но наш опыт доказывает, что личные контакты очень важны.
— И все-таки, — его собеседник по-прежнему колебался, — каковы ваши месячные доходы… в среднем?
— Трудно назвать точную цифру… Дабы не вводить вас в заблуждение, могу сказать, что доход колеблется от пятнадцати до двадцати тысяч песет в месяц. Но я округляю: нам случается получать много больше; иногда, правда, прибыль не столь велика.
Подобная информация несколько поднимала дух у претендента.
— Расходы же, — продолжал Фреу, — фактически ничтожны, — И перечислял — Аренда помещения, телефон, муниципальный налог… все это не превышает тысячи песет в месяц. Ну и затем, конечно, реклама — около двухсот песет в неделю, потому что мы даем больше объявлений, чем другие, и, я полагаю, именно в этом секрет успеха нашего предприятия.
— Хорошо, и все же мне не совсем ясно, — и тут почти всегда возникало следующее замечание, — зачем вам, при ваших доходах, такая ничтожная сумма, как десять тысяч песет?
Фреу снова улыбался, но на сей раз в уголке рта искоркой промелькнула насмешка.
— Вы меня не поняли, — огорченно говорил он, — мы вовсе не нуждаемся в десяти тысячах. Нам, как я уже сказал, требуется надежный человек. Но вы, надеюсь, согласны с тем, что, вступая в дело на равных условиях, новичок должен внести свой вклад в общественные фонды предприятия, назовем это так. Ну а если подойти с другой стороны, то речь идет как раз о той сумме, которую мы должны выплатить покидающему нас товарищу. Идея состоит в следующем: мы начинали с тридцатью тысячью песет, каждый вложил по десять тысяч. По логике вещей, таким образом, если кто-то из нас оставляет агентство, то ему должны быть возвращены деньги, а новый компаньон, и мне это кажется справедливым, вносит столько же, сколько когда-то мы. На самом деле сейчас можно было бы запросить гораздо больше, ведь наш новый товарищ будет иметь дело с солидным и хорошо зарекомендовавшим себя предприятием. Но нас интересует, — еще раз настойчиво повторил он, — человек, а не деньги, понимаете?
Его собеседник кивал. После обсуждения этого момента одни продолжали расспросы, выясняя, можно сказать, суть предстоящей работы, другие же заканчивали беседу, полагая, что узнали все, что их интересовало. Однако как те, так и другие, завершая разговор, непременно заявляли:
— Хорошо, ваше предложение кажется мне небезынтересным. Я считаю, что стоит обдумать его, ибо это не тот случай, когда следует спешить с решением. Ну так вот, спокойно взвесив все «за» и «против»…
— О, безусловно, — говорил на это Фреу. — Теперь вы имеете полное представление о деле и можете все продумать. Но хочу предупредить, что по объявлению к нам обратилось сразу несколько человек…
— Да, да, я понимаю.
— …а поэтому, — продолжал Фреу, — мы со своей стороны тоже не можем сейчас дать никаких гарантий.
— Конечно, конечно, ведь вы прежде всего должны беспокоиться о судьбе предприятия.
— Именно так, мы не можем связывать себя какими-либо обязательствами. Но все же подумайте и… если в конце концов решите, что дело вас интересует, а мы к тому времени еще ни с кем не договоримся, можно будет обсудить вопрос более подробно, углубленно…
— Да, да, давайте так и решим. Я поговорю с домашними, сделаю кое-какие расчеты… и, ну скажем, послезавтра или самое позднее денька через два непременно зайду.
— Превосходно. Мы всегда здесь, но если вам удобнее позвонить, — он протягивал руку к стопке визитных карточек на краю стола, — тут указан наш телефон.
Рукопожатия, взаимные улыбки… и потенциальный компаньон уступал место следующему претенденту, желавшему удостоиться той же чести.
Разговор с незначительными изменениями повторялся девять раз. Девять человек, один за другим, покинули кабинет, пообещав вернуться. Возвратились, однако, только трое. Один, добропорядочный чудак, — для того чтобы известить, что дело не представляет для него никакого интереса; другой — для выяснения каких-то подробностей; третий же изъявил желание рискнуть своими десятью тысячами песет. Звали его Жозеп Абака.
Жозепа Абаку ожидало несколько неприятных сюрпризов. Во-первых, тот самый человек, с которым он беседовал, и оказался компаньоном, покидавшим фирму. Во-вторых, и это удручало его куда больше, остальные, казалось, потеряли всякий интерес к делу. Они приходили в контору поздно, а уходили задолго до закрытия, слонялись туда-сюда, курили, разговаривали по телефону с какими-то неизвестными Абаке личностями. После обеда приятели либо вовсе не появлялись, либо забегали на минутку с подозрительно тонкими папками под мышкой, вели туманные разговоры о предприятиях, которые надлежало посетить, о возможных клиентах, а затем исчезали вновь. Никаких клиентов, однако, не было и в помине. Из данных ему объяснений Абака понял, что фирма располагает целым штатом служащих, но и в этом ему пришлось разочароваться.
Обреченный на безделье в тиши кабинета, Жозеп целыми часами машинально перебирал картотеку, рисовал на оборотах бланков человечков и смотрел в окно на безучастных прохожих, пересекавших улицу. Когда же, по чистой случайности, наклевывался покупатель, он поступал, как ему было велено: заводил на вновь прибывшего бланк, просил его расписаться и, если в этот момент другие компаньоны отсутствовали, вручал ему визитную карточку, написав на обороте несколько адресов. Потом он провожал клиента до дверей и прощался с ним по большей части навсегда, ибо тот обычно не возвращался, а если и появлялся опять, то лишь для того, чтобы попросить новые адреса и потом исчезнуть окончательно.
Когда пошел второй месяц его службы, произошли два знаменательных события: во-первых, им удалось заполучить клиента и заработать на этом восемь тысяч песет; во-вторых, один из приятелей заговорил о желании покинуть фирму.
Они оплатили издержки предприятия, поделили оставшиеся деньги, и вскоре в газете — в разделе «Требуется» — появилось объявление, подобное первому. На этот раз пришло семь человек, и оставляющий агентство компаньон провел с ними беседу, весьма схожую с той, которая произошла незадолго до этого между Фреу и Абакой. Один из обладателей необходимой суммы, Жозеп Масиа, решил рискнуть и войти в дело.
За следующий месяц ничего существенного не произошло. Новоиспеченный пайщик был полон самых благих намерений и слишком молод, чтобы разбираться в ситуации. Он обучился у Абаки основам работы, но оказался не слишком способным. С одной стороны, ученик не отличался живостью ума, с другой — и сам учитель не очень хорошо смыслил в делах, ибо никто не удосужился объяснить ему подробно, что к чему. Они вдвоем проводили ежедневно по восемь часов в конторе за разговорами о женщинах и кино, время от времени пытаясь завлечь зазевавшегося клиента и занося в картотеку новые предприятия, так как хозяева, желающие продать их, по старой памяти обращались в A.T.E.N.
Из прежних компаньонов оставался теперь лишь один. Он по-прежнему появлялся редко, вечно спешил, на ходу говорил о делах, в которые и сам не верил, пока наконец не решил последовать примеру своих друзей.
Новое объявление поместили в том же разделе газеты, но на сей раз все складывалось не столь удачно. Может быть, людей, располагающих десятью тысячами песет, почти не осталось, а может, уже поползли слухи, что с агентством творится что-то неладное. Во всяком случае, замены пришлось ждать целых три месяца.
Вновь прибывший, некий Жозеп Роуре, оказался человеком весьма честолюбивым и предприимчивым. Он сразу понял, в сколь плачевном состоянии находится фирма, и решил вернуть ей былую славу. По его почину трое совладельцев обсудили ситуацию. Новый компаньон, быстро сообразивший, что отдал десять тысяч в обмен на пустой звук, попытался подзадорить остальных. Но предприятие стояло на грани разорения, и все его богатство составляли теперь лишь массивные ящики картотеки, громоздившиеся в кабинете, а такого капитала было явно недостаточно. За последние месяцы A.T.E.N. не провела ни одного дела. Монопольные права они потеряли, потому что никто не удосужился вовремя позаботиться об этом.
Роуре, который появился в агентстве последним, сразу понял, что терял время понапрасну, и решил искать новую жертву, хотя шел лишь первый месяц его работы. Тонущий корабль следовало покинуть. Остальные сочли его претензии несправедливыми: они-то ведь прозябали в конторе, не извлекая из этого никакой выгоды, гораздо дольше, чем их новый товарищ, и рассчитывали вырваться на свободу раньше его. Роуре мог бы подождать своей очереди. Но новичок оказался самым ловким из троих; он дал объявление в газету, оплатил его и в результате сделал все по-своему. Вот только решать проблему с каждым разом становилось труднее, легковерных теперь было немного. Четыре с лишним месяца ушло на то, чтобы найти человека, готового отдать десять тысяч песет наличными за право стать компаньоном несуществующего предприятия. Но и на сей раз объявление, регулярно появлявшееся в газете, в конце концов возымело действие, ибо каких только чудаков не сыщешь в этом мире. Еще один Жозеп, по фамилии Аломар, сменил Жозепа Роуре.
С тех пор дело окончательно пошло прахом. Абака, единственный человек, который знал хоть что-то о сути предприятия, обучившись худо-бедно ведению дел у трех старых владельцев агентства, наконец смог, благодаря удачному стечению обстоятельств, возместить свои десять тысяч песет и уступить место некоему Жозепу Модесту спустя пятнадцать дней после появления Аломара.
Жозеп Модест обнаружил, таким образом, что ни один из его товарищей по несчастью не имел ни малейшего представления о том, чем должен был заниматься. Правда, у них в руках оставалась картотека, но данные безнадежно устарели, и она стала просто мертвым грузом. Газеты по-прежнему публиковали объявление, Масиа ждал момента своего освобождения… и тут-то компаньоны решились на отчаянный шаг и попытались привести дела в порядок. Прежде всего они проверили, насколько их информация соответствует действительности. Результаты оказались плачевными: двадцать пять процентов значившихся у них предприятий хозяева уже давно продали, а остальные… О них лучше было вообще не говорить.
Вторым решительным шагом стала попытка обновить картотеку, завязав новые связи и собрав последние данные о продаваемых предприятиях. Мало-помалу дело продвигалось, в ящиках появились свежие карточки. Иногда, как в былые времена, в контору заходил покупатель. Заполнялся бланк, клиент расписывался, ему вручались необходимые адреса… и на этом все кончалось. Компаньоны не представляли себе, что следовало самим провожать покупателей. По правде говоря, в глубине души они предпочитали не заключать никаких сделок, ведь им было неизвестно, что нужно при этом делать. С начала своей карьеры никто из них ни разу не видел, как оформляются документы; а последние наставления Абаки, данные им при расставании, не могли внести ясности, так как он сам всего лишь один раз присутствовал при подобной операции в качестве свидетеля.
Итак, агентство работало вхолостую, пока ее хозяева ждали, не откликнется ли кто-нибудь на объявление, которое Масиа дважды в неделю давал в газету, тратя на это свои последние деньги. Прошло несколько месяцев, и наконец счастье улыбнулось им: вместо одного претендента явились сразу двое. Тут дело едва не дошло до драки. Масиа утверждал, что раз он давал и оплачивал объявления, то Аломар, имевший теперь возможность воспользоваться плодами его трудов, должен был по меньшей мере возместить ему половину расходов, но тот и слышать ничего не хотел. В результате двух «старых» Жозепов сменили двое «новых», Брена и Сотерес, не знавших о деле, естественно, ничего.
Модест оказался единственным человеком, который все же видел, как функционировало агентство, хотя его знакомство было весьма поверхностным, а фирма в тот момент уже переживала кризис. Однако даже таким скудным опытом он не удосужился поделиться с новичками. Теперь, когда эти двое были связаны по рукам и ногам, ему хотелось одного — поскорее вырваться на волю. Замены пришлось ждать не одну неделю, но в конце концов Жозеп Модест достиг своей цели и передал эстафету другому Жозепу, по фамилии Монтана. Когда тот появился в конторе, ни один из его более опытных товарищей не знал даже, как заполнить карточку для каталога. У обоих имелись на этот счет некие весьма смутные соображения, в правильности которых и тот и другой сомневались.
Лихорадочная смена персонала продолжалась. Несколько месяцев спустя три Жоана — Ферта, Олиана и Клара — заняли места Жозепов. Новые владельцы не только не знали, но даже и не подозревали, как на самом деле должно работать принадлежавшее им предприятие. Этот вопрос нисколько не занимал и не беспокоил их. Свою непосредственную функцию агентство давно уже не выполняло. У дверей конторы по-прежнему красовалась, привлекая внимание прохожих, табличка A.T.E.N., но в соответствующих разделах газет навсегда исчезли рекламные объявления агентства. Клиенты, заходившие за информацией и затем исчезавшие бесследно, уносили с собой бланки; мало-помалу весь запас кончился, но никто не взял на себя труд заказать новые. Уже несколько месяцев не вносилась арендная плата, за телефон они задолжали так, что рисковали лишиться его, но никого это не волновало. Не проходило и дня, чтобы в газете, в разделе «Требуется», не появилось уже знакомое читателям объявление:
«Нужен пайщик, располагающий десятью тысячами песет. Дается надежная гарантия минимального месячного дохода в размере одной тысячи песет».
Смена владельцев — другой цели теперь у предприятия не было.
Насколько мне известно, ловушка все еще действует.
Посвящается Агусти Понсу
Неужели это было самое обыкновенное утро? А может, ровный свет пробуждающегося дня, четкие тени деревьев, пение птиц на рассвете казались не такими, как всегда, предвещали недоброе?
Он столько раз заново переживал события этого утра, стараясь ничего не забыть, стараясь понять, где же все-таки таилось предзнаменование. Утро, полное яркого августовского света, а потом этот страшный день и вечер… Опять и опять он припоминал все с самого начала, отыскивая в том, что видел тогда вокруг, в мелочах, навсегда врезавшихся в память, в собственных мыслях, поступках, ошибках причину этого несчастья. Но все было напрасно.
Августовское утро, залитое густым желтым светом. Тихо, воздух недвижим, листья деревьев едва-едва шевелятся, так что тени — четкие и яркие, а сами деревья кажутся ненастоящими, словно вылепленными из цветного гипса.
Двери и окна домов закрыты тростниковыми шторами от солнца; собаки лениво, как полудохлые, лают на редких прохожих; две женщины у источника наполняют кувшины водой. На площади привязана пустая телега. Мулы расхаживают по двору, отгоняя хвостом назойливых мух, время от времени вытягивая шеи, как будто собираются зевнуть или что-то упорно ищут, и тогда их колокольчики позванивают.
Который же был час? Одиннадцать? Часы на церкви уже пробили, но он не сосчитал количество ударов, потому что именно в эту минуту выходил из дома. Поток утреннего света обрушился на него, ослепил. Он ощутил горячее дыхание земли и медленно, без всякой цели, ни о чем не думая — да, все было именно так, — побрел вниз по улице, полностью погрузившись в прозрачную яркость солнечного утра. Ноги, обутые в старые эспарденьи, поднимали тучу пыли. Мальчик шел не торопясь, глядя на дорогу, на дырявые эспарденьи. Может, уже в тот момент, сам того не подозревая, он задумал недоброе? Задумал? Вряд ли. В незамутненном сознании двенадцатилетнего подростка мысли сливались в один сумбурный поток, а всеми поступками управлял не рассудок, а какая-то неведомая сила, такая же естественная, как свет, тепло, как бурная река. Он не знал еще, что в мире существуют боль, раскаяние, угрызения совести, не знал, что такое голос долга. Он был из тех мальчишек, которых не дозовешься, чтобы заставить делать уроки, мать долго кричала ему: «Жаумееееее!», прежде чем тот отвечал наконец: «Иду!» — из тех, кого младшие уже побаиваются, чувствуя силу. Он мог сказать: «Я так хочу», и все покорно подчинялись — ведь это Жауме Мут. Если он слышал: «У тебя не выйдет…», то сразу же отвечал: «Я это сделаю, давай, я смогу. Это у тебя не выйдет. У меня все выйдет». В этом твердом «я», в движениях рук и всего тела сквозила та сила, которой был наделен Жауме. А может, наоборот, сама эта сила полностью владела им, подчиняла себе?
«Ну и вырос же твой сын, Мария! Неужели ему всего двенадцать?»
Жауме продолжал идти вниз по улице, руки в карманах, ноги увязали в пыли. Мальчик был внешне спокоен и в то же время напряжен, готов в любую минуту броситься вправо или влево на какого-нибудь кота или собаку, а может, змею или дракона, смотря что подвернется.
Как хотелось теперь вспомнить, о чем он думал тогда. Что видели его глаза. Что было на пустынной улице, заполненной только солнечным светом. Нет, невозможно. Жауме ничего не помнил. Как будто бы жизнь началась только в то утро, а не двенадцать лет назад, как будто он долго стоял на каком-то пороге и только теперь вошел в открывшуюся дверь. И прежнее существование сливалось в одно бесконечное утро — вокруг все тот же ровный свет и те же краски, и Жауме все идет и идет вниз по улице, идет, ни о чем не думая. В самом деле, сознание того, что он живет на этой грешной земле, родилось только теперь, вместе со страхом и болью, вместе с горечью, от которой уже невозможно избавиться.
Жауме неторопливо брел вниз по улице, не зная, что приближается к страшной пропасти, которая навсегда отделит его от ровного и яркого света прошлого. Он входил в нескончаемый лабиринт горького познания мира, откуда уже не суждено выбраться.
И все-таки утро было самое обыкновенное. В какой же день это случилось? Нет, только не в воскресенье, ведь он не ходил в церковь. И не во вторник: мама не посылала на базар. Да, тогда на улице Жауме поздоровался с почтальоном и с приятелем Щириной, который тащил здоровый бидон с молоком. Потом швырнул камень в пробегавшую собаку.
Подойдя к дому Пере Константи, Жауме громко позвал его, и Пере тотчас вышел на порог. Пере был старше Жауме на год, такой же высокий, его всегда удивленные голубые глаза вызывали расположение и доверие. В руках мальчик держал тележку на четырех колесиках, только что смазанную. Сзади его отец прибил поперечную палку, чтобы сделать тележку более устойчивой.
— Думаешь, так будет лучше? — спросил Жауме.
Пере снисходительно похлопал приятеля по плечу:
— Сам мне еще спасибо скажешь.
Он очень здорово умел копировать выражения и жесты взрослых, и это всегда восхищало Жауме.
Друзья направились к откосу, где обычно катались на тележке. Сразу за последним домом деревни начиналось шоссе, справа от него резко шла вверх, петляя между виноградниками, дорога на кладбище, а слева, там, где раньше был глубокий овраг, теперь высилась гора щебня, мусора, старой мебели. Рядом находился склон, по которому любили кататься Жауме и Пере. Ничего лучшего и пожелать нельзя — довольно широкий отвесный спуск, а внизу — крутой поворот, так что, если не слишком умело управлять, вылетишь прямо на шоссе.
У всех мальчишек в деревне от мала до велика была такая тележка. А у Жауме не было. Отец однажды страшно разозлился, разбил его тележку в щепки и запретил сыну играть в опасные игры. Правда, отцовская строгость не слишком расстроила Жауме — ведь он всегда мог кататься вместе с Пере.
Да, и тележка, и склон — просто отличные, лучше и не придумаешь. Склон горы прямо-таки отполирован многочисленными спусками и подъемами, а сама тележка — предмет зависти всей деревни: дерево покрыто лаком, колесики — четыре подшипника, оси из крепких ножек стула, а впереди — руль, позволяющий быстро и круто поворачивать.
В тот день все было как обычно: горячее солнце, гладкий склон, ряды виноградников вдоль дороги на кладбище, бедные домишки с геранями на окнах недалеко от шоссе, залатанное белье во дворах, куры, которые иногда перебирались через дорогу, чтобы поискать какую-нибудь пищу на грудах мусора.
Жауме и Пере такие же, как всегда. Обыкновенный день, один из тех, которые не остаются в памяти, и, если вдруг спросят: «Помнишь, в тот день мы еще ходили кататься?» — ты отвечаешь: «Нет, не помню… Мы столько раз ходили кататься».
Жауме еще не знал тогда, что запомнит этот день навсегда, что боль, пережитая в этот день, до конца останется с ним.
Обычно друзья поднимались на самый верх и устанавливали тележку на ровное место. Потом один из них садился и крепко сжимал в руках ремни, привязанные к рулю, а другой вставал сзади и клал руки ему на плечи. Сидящий одной ногой подталкивал тележку к спуску, и через несколько секунд они уже мчались вниз. Лучше всего было тому, кто стоял: казалось, будто летишь навстречу солнцу и ветру.
Внизу на последнем повороте требовалась особенная ловкость, чтобы не покатиться кубарем на шоссе. Мальчики часто падали, это было совсем не страшно и не слишком больно, но считалось стыдно не удержаться на ногах, к тому же по шоссе иногда проезжали машины. В то утро ни Пере, ни Жауме не упали ни разу, они буквально соперничали друг с другом в ловкости. Вокруг никого не было, что тоже случалось не часто — обычно неподалеку играли деревенские мальчишки.
Друзья снова и снова торопились наверх, сияющие, ослепленные солнцем. Каждый нетерпеливо ждал своей очереди ехать стоя, чтобы еще раз испытать чудесное ощущение полета.
В тот раз Жауме сел на тележку и подумал: «Наверное, пора домой». Пере встал у него за спиной в ожидании, что сейчас они снова быстро и легко помчатся вниз.
Это длилось всего одно мгновение, на последнем вираже Жауме не успел повернуть руль, и их обоих с силой выбросило на шоссе.
Жауме покатился, скрючившись, пытаясь защититься от ушибов, потом встал и засмеялся, несмотря на боль. Пере лежал лицом вверх, с раскрытым ртом, глаза его неподвижно смотрели в одну сторону. Жауме еще раз рассмеялся, думая, что приятель решил подурачиться, подошел к нему и толкнул ногой в бок.
Но Пере не двигался. Он лежал, словно вдавленный в пыльную землю, как будто неожиданно стал очень-очень тяжелым. Глаза по-прежнему оставались широко открытыми, яркий солнечный свет не слепил их.
Жауме сел рядом на корточки — в глубине души он уже догадывался о страшной правде, но ни за что не хотел верить своим глазам — и стал трясти неподвижное тело, громко звать Пере, пытаясь заставить его вернуться к жизни. Потом он долго молча смотрел на своего друга, ожидая, что вот сейчас тот встанет и скажет, что притворялся. Разве можно умереть без ран и крови, только из-за маленькой царапины на лбу? Разве можно умереть так просто? Ведь Пере столько раз падал, но всегда поднимался, со стоном потирал ушибленную ногу и вдруг говорил, улыбаясь: «А все из-за тебя!» Почему же теперь он не смеется, не двигается и продолжает лежать в пыли? Какой он стал тяжелый! Это смерть, войдя в него, сделала тело таким тяжелым. А сколько раз и с какой легкостью Жауме таскал Пере на закорках, когда они играли в чехарду или в разбойников!
Теперь мальчик шел медленно, с трудом волоча ноги под тяжестью ужасной ноши. Он почувствовал странный вкус во рту и понял, что плачет, не заботясь о том, что кто-нибудь может увидеть, и не слыша, как повторяет: «Мама! Мама! Мама!» Слова сливались с прерывистым дыханием, мальчик повторял их все громче, как будто задохнулся бы, если бы не повторял: «Мама!»
Вот и дом Константи. Дверь открыта. В коридоре его окутал прохладный полумрак. В голове билась одна и та же мысль: «Не может быть. Неправда».
Но это была правда. Женщины кричали. Плакали, а потом опять громко кричали, словно хотели, чтобы все узнали о случившемся, чтобы ни у кого не осталось никаких сомнений. Жауме почти не видел их сквозь пелену слез: мать, бабушка, еще кто-то…
Казалось, о нем все позабыли, только бабушка, которая с трудом передвигалась, схватила его за локоть своей маленькой костлявой рукой и повторяла:
— Что ты сделал? Что ты сделал с моим мальчиком? Что ты с ним сделал?
И тогда Жауме понял, что это сделал он. Он управлял тележкой и не успел вовремя повернуть. Он был жив, а его друг мертв. Он убил Пере Константи. Так же, как мог убить лягушку, или разорить муравейник, или разбить цветочный горшок, он убил Пере. И спроси его сейчас, почему он это сделал, Жауме только пролепетал бы, как обычно: «Не знаю…»
Наконец удалось вырваться из цепких рук старухи, но ее вопли продолжали преследовать мальчика, а улица была полна народу, и все кричали ему: «Что ты наделал? Что ты наделал?»
Задыхаясь, Жауме бросился бежать к дому. Уже у дверей подумал: «Отец побьет меня». Побьет, проклянет и выгонит. Он инстинктивно закрыл голову ладонями, как будто отец находился здесь, рядом, и уже занес над ним руку.
Но его не было. Рано утром отец уехал в город и собирался вернуться очень поздно. Наказание откладывалось еще на несколько часов.
Мама плакала. Стол давно был накрыт, но она все время бегала зачем-то на кухню и плакала.
— Господи! Господи! Что же теперь делать? Что ты натворил, несчастный? Недаром отец запретил тебе эти игры, говорил он тебе, говорил! Ну что ты наделал!
Жауме попробовал есть и подумал: «Если я смогу есть, может, ничего и не случилось, может, все будет как раньше». Но кусок не лез ему в горло.
Мама нервно ходила взад-вперед по комнате, потом она подошла к двери, заперла ее и вернулась к столу. Улица, наверное, была полна народа. Сначала у входа послышался слабый, неясный гул, как будто много людей сдерживалось, чтобы не закричать. И вдруг громкий крик мгновенно заполнил весь дом, словно произошел взрыв. Жауме понял, что они вошли, и ясно услышал какой-то мужской голос:
— Где твой сын, Мария?
Ни запертая дверь, ни мать, стоящая в проеме, не могли сдержать напор толпы, ворвавшейся в комнату. Жауме встал из-за стола, испуганно попятился и забился в темный угол. Ближе всех к нему оказался двоюродный брат Пере, уже совсем взрослый, настоящий мужчина. Вот он поднял руку, сейчас он его ударит… Жауме закрыл лицо руками. Мать бросилась между ними, загородила собой сына и закричала:
— Не бейте его! Он не виноват, не бейте его!
Изидре, деревенский бондарь, тоже закричал ей в ответ, и все замолчали.
— Не будем мы его бить. Но и не позволим, чтобы твой сыночек вот так спокойно ел, как будто ничего не случилось, поняла?
— Подождите, пока вернется муж.
— Нечего нам ждать.
В этот момент полицейский — Жауме даже не заметил, что он тоже был тут, — вышел вперед и сказал:
— Я уведу твоего сына, Мария. С ним ничего не случится, но я должен его увести, — И положил руку на плечо Жауме.
А тот даже не испугался, потому что мог думать только об одном: «Отец вернется и побьет меня. Обязательно побьет». Он испугался, только когда вышел из дому. В дверях толпилось множество людей, но во дворе их было еще больше. Все жители деревни в этот обеденный час оставили свои занятия и пришли сюда посмотреть на Жауме. Он хорошо знал их всех, но никогда не видел такими, он привык к этим лицам, как привык к стенам деревенских домов, к собакам, греющимся на солнце во дворах, но теперь люди казались незнакомыми, потому что смотрели на него с ненавистью, у них были совсем другие лица — одинаковые, плоские, враждебные. И голоса совсем другие. Резкие, словно удар по лицу. Удар. Жауме почувствовал боль и что-то липкое на щеке. Ноги стали как ватные. Он подумал, что упадет сейчас, упадет к своему стыду, потому что всегда ужасно боялся крови. Но теперь, кроме того, его наполнял какой-то новый, неведомый страх.
Мальчик уже не думал об отце и о наказании, он боялся теперь чего-то другого, неизвестного и страшного. Жауме, наверное, упал бы, если бы полицейский крепко не сжимал его руку и не тащил вперед среди толпы, которую Жауме уже не видел — он покорно плелся за ним с закрытыми глазами, прикрывая ладонью кровоточащую щеку.
— Звери! — как сквозь сон доносился до Жауме голос полицейского. — Да вы просто звери! — закричал тот еще громче, чтобы все слышали. — Я же в тюрьму его веду, не куда-нибудь! Дайте пройти!
Должно быть, они с трудом пробирались среди жителей деревни, которые все так же враждебно смотрели на него. В какой-то момент Жауме показалось, что он чувствует на себе взгляд матери, хотя идет с закрытыми глазами, чувствует, что мать ищет его в этой кричащей, негодующей толпе.
Они подошли к дому в центре деревни, где размещались все местные власти. Жауме услышал журчание фонтана и тотчас ощутил приятную прохладу тени. Полицейский повел его по длинному коридору.
Жауме вспомнил этот коридор. В конце его была маленькая камера с зарешеченной дверью. Внутри стояла жесткая койка, покрытая одеялом. Мальчик знал об этом, потому что после школы часто прибегал сюда вместе с приятелями посмотреть на умалишенного Кима, которого запирали в камере после возвращения с сенокоса. Он кричал, барабанил кулаками в стену, а потом наконец успокаивался, и его выпускали до следующего года. Мальчишки издевались над ним и, чтобы позлить, спрашивали:
— Ким, а Ким, а кто твоя невеста?
И он всегда отвечал одно и то же:
— Испанская королева!
Как же это было смешно!
— Садись, — сказал полицейский, — все будет хорошо, садись. Я запру дверь, но ты не бойся, ладно?
Жауме сел на койку и подумал: «Наступит ночь, я буду кричать и биться головой о решетку, совсем как Ким-дурачок. И никто, никто не поможет».
Он услышал, как ключ громко поворачивается в замке. Шаги полицейского еще некоторое время гулко отдавались в коридоре, а потом неожиданно затихли.
Тогда Жауме вдруг испугался, а если мальчишки узнают, что он здесь, и будут стучать палкой по железной решетке, как он сам делал когда-то, чтобы разозлить Кима-дурачка? Он долго сидел, боясь пошевелиться. От страха Жауме весь сжался на койке, оперся локтями о сведенные вместе коленки, — прикрывая ладонью болевшую щеку, и внимательно прислушивался ко всем шорохам, ожидая, что вот-вот услышит шаги в коридоре.
В камере было маленькое окошко, но оно все-таки освещало эту каморку. Вероятно, на улице быстро темнело, потому что Жауме вдруг показалось, что кто-то гасит свет, — внезапно стало так темно, что он не видел даже собственных рук.
«Уже вечер». Как незаметно пролетели несколько часов, словно он только что сел на эту койку и подумал, что сейчас прибегут мальчишки. Нет, они не придут. Уже поздно, они не придут. А у него впереди ночь, целая ночь, длинная ночь, которую надо пережить час за часом. Уж лучше бы мальчишки были здесь, дразнили бы его, кричали что-нибудь обидное. Наверное, любые оскорбления и удары лучше этой страшной темноты, выползающей из всех углов. Даже блестящая железная дверь словно растворилась во мраке. В этой крошечной камере казалось, что он совсем один во враждебном мире, навсегда отгороженный своей виной от света, от друзей, от человеческих голосов.
Жауме хотел помолиться, но не знал о чем. Любой проступок можно искупить: непослушание, обман, забывчивость. Можно попросить прощения. Можно сказать правду или сознаться в своей вине. Справедливость восстановлена, тебя прощают, и жизнь будто начинается снова, все идет по-прежнему, как было до того, когда твой проступок нарушил привычный порядок вещей.
Но у кого же просить прощения теперь? «Прости меня, Пере Константа, я больше не буду»? Кому нужны теперь признания и унижения, ведь смерть непоправима, ничто уже не залечит раны, через которую навсегда ушла жизнь. Это зло всегда будет жаждать отмщения. И родители Пере не простят. И никто в деревне, даже священник. Так что же? Зачем тогда нужно прощение самого Господа Бога, если все остальные не простят?
Искупить вину можно только собственной смертью. Казалось, люди смотрят на него и говорят: «Почему ты до сих пор жив?» Жауме понял, что другого выхода нет. Его убьют. Мальчик попытался вспомнить, что слышал о том, как убивают преступников, но никак не мог. Одно только он знал точно: убийцы заслуживают смерти.
К чему теперь повторять: «Я не хотел…»? Неправда, во всех поступках им руководила какая-то сила, заставляющая желать недозволенного: хотелось играть, вместо того чтобы работать, бодрствовать, когда нужно идти спать, валяться в постели, когда нужно вставать, веселиться, когда ожидало наказание.
Да и кто сейчас мог бы сказать: «Ты не виноват»? Пере мертв. Никогда уже он не побежит по пыльной деревенской улице. Никогда не услышит в яркий солнечный день дрожащих, будто невидимые струны, трелей цикад. Не почувствует ударов горячего ветра в лицо на крутом спуске с горы. И никогда не вырвется из плена детства, чтобы стать мужчиной, чтобы увидеть наконец тот таинственный мир, который взрослые, словно сокровище, прячут от детей, мир, где все можно, где снимаются любые запреты.
Но и сам он уже не сможет жить в этом мире. Жауме вдруг увидел себя лежащим на земле, с выражением лица как у актера, играющего дурную комедию: неподвижные глаза, открытый рот, гримаса, вызывающая одновременно ужас и смех. Он увидел себя мертвым.
Жауме все пытался представить себе, как же его убьют. И вдруг впервые понял — ледяная волна нового страха пронзила все его тело, — что ему сделают больно. Больно, как же он раньше не подумал об этом? Умирать, наверное, невыносимо больно. А боль страшнее самой смерти.
Жауме стало тяжело дышать, он почувствовал в горле что-то мягкое, как губка, но почему-то очень горькое. Еще минуту мальчик сдерживал подступающие рыдания и наконец громко заплакал. Но вместе со слезами неожиданно пришло облегчение. В камере четко раздавался звук его голоса: «Нет, нет, нет!» Громкий плач, прерывистое дыхание и всего один слог, вырывающийся из искривленных губ: «Нет, нет, нет!»
«Нет» неизбежному наказанию. «Нет» ненависти всей деревни. «Нет» одиночеству в темной камере. «Нет» застывшим глазам и ужасной тяжести мертвого тела друга на плечах. «Нет» всему злу этого мира, которое вдруг сразу открылось ему, «нет» бесконечно длинной ночи.
Ночь давила на него, сгущалась вокруг, словно угрожая чем-то, ночь была здесь рядом, и мальчик старался зажмуриться как можно сильнее, так что глазам становилось больно, чтобы только не видеть ее.
Сколько времени Жауме плакал? Потом он сидел тихотихо, слыша биение собственного пульса. Сколько времени он просидел так? И почему же все-таки заснул?
Какая непонятная сила была в его крови, в ровно бьющемся сердце, что он мог одновременно плакать и спать, знать о своей ужасной вине и спать, чувствовать, что близка смерть, и спать? Может, биение сердца и плач были тем голосом, который упрямо повторял: «Нет, нет, нет»?
Когда наконец открылась дверь и вошел отец, Жауме почувствовал, что его обнимают те самые руки, которых он так боялся. Но мальчик спал так крепко, что не мог ответить на эти объятия.
На улице ночная прохлада окончательно разбудила Жауме. И он сразу подумал: «Отец увезет меня. Увезет куда-нибудь далеко». Так хотелось сказать свое привычное: «Я не хотел…», но отец шел рядом, не говоря ни слова, и Жауме тоже промолчал.
Уже дома, увидев, как плачет мать, как отец ходит из угла в угол, сжав за спиной кулаки, и бормочет: «Свиньи, свиньи! Звери!», Жауме понял, что никуда убежать не удастся, что всегда и везде его будут преследовать мертвые глаза Пере и ненависть жителей деревни.
— Ложись в постель, — сказал отец, — и спи. Ничего не бойся, ты не виноват. Ложись и попытайся уснуть. Завтра весь день просидишь дома. Я напишу твоей тетке, поедешь к ней, тебе там понравится — будешь жить в большом городе и станешь наконец мужчиной.
Из своей комнаты мальчик слышал, как отец повторяет:
— Вы мне еще ответите за это, негодяи!
Жауме быстро разделся и лег.
Ему не нужно было никуда ехать, чтобы стать мужчиной. Он уже был им, уже не мог позволить себе, как раньше, смотреть на мир наивными глазами ребенка. Со временем Жауме, возможно, научится нести этот тяжкий груз — быть мужчиной. А пока он знал, что принял на себя ту часть боли и горечи, которая ему предназначалась, слишком, слишком рано.
Посвящается Марии Мерсе Капмань
— Вокруг шумело море, такое голубое, нет, синее-синее, а может, мутное, как старая смола или слякоть.
— Неправда, так не говорят!
— Это когда на море шторм, — объясняет Барбара, — или когда дует мистраль и волны большие-пребольшие.
Барбара расчесывает девочке волосы и болтает без умолку. Вокруг смеются, но она не обращает внимания и все говорит, как будто боится той тишины, которая наступит, стоит только замолчать.
— Барбара, а Барбара, ай! а правда, что если мужчина пролезет в замочную скважину, то превратится в женщину, а если женщина пролезет, ай! в замочную скважину, ай! ай! то превратится в мужчину, ай! ай! ай! Ты мне больно делаешь, Барбара!
Барбара отвечает, что вовсе не делает ей больно, а просто расчесывает волосы, потому что, если девочек не причесывать, у них на голове вырастают водоросли, и что если бы она ее не причесывала, то кто бы это делал, и что, когда наступает лето, все только и думают о том, чтобы понежиться в мягкой воде в бухте, да, да, только об этом и думают, и что, если мужчина и женщина вместе пролезут в замочную скважину, никто уже не узнает, где был он, а где она, и что…
— А что будет, если туда пролезет контрабандист?
— Что будет, что будет, да ничего не будет, глупышка! И вовсе я тебе не делаю больно, просто косы заплетаю. Контрабандист в замочную скважину, вот глупышка!
Барбара медленно проводит гребнем по волосам девочки, поворачивает ее голову вправо, потом влево, прокладывает светлую дорожку пробора, и кажется, будто эти густые волосы — широкое поле, а гребень — стальная борона, вот Барбара разделяет волосы на две равные части, а потом каждую из них еще на три, чтобы заплести тяжелые косы, густые жесткие волосы сопротивляются гребню, непослушные пряди выбиваются из-под него, спутываются и застревают между острыми зубьями бороны, словно срезанные сорняки в густой пшенице золотых волос девочки.
Все, что нравится Барбаре, — золотое: волосы золотые, гребень золотой, солнце золотое.
(поет Барбара)
(у Барбары красивый голос.)
(голос немножко трескучий, но красивый)
— Однажды привезли золото, — рассказывает Барбара.
Это не шутка, ей-богу — золото, но девочка не верит, потому что Барбара всегда выдумывает, никогда не знаешь, кто был тот человек, который погиб в море, ее отец или муж, и погиб ли он в море или его зарезали…
— Ну зачем ты обманываешь, Барбара?
— Это ты обманываешь! Ты что же, думаешь, что все знаешь, если ходишь в свою школу в городе, ах, сегодня я получила двойку, а сегодня четверку! Нет, ничего-то ты не знаешь, ничего, даже того, что море заманивает в ловушку и тянет на дно.
Барбара чувствовала, что теряет доверие, и это ей совсем не нравилось. В отместку она стягивала волосы девочки на затылке, и та просто не могла закрыть глаза.
Барбара любила рассказывать страшные истории про море — далеко не всегда правдивые, как говорил отец, — и однажды девочка вдруг поняла, что Барбара никогда в жизни, честное слово, никогда, не входила в море, в это коварное, ужасное море, которое вздымает большие волны, хватает и проглатывает добычу.
— Все ты выдумываешь, ну где ты видела ловушки в море, да нет там никаких ловушек, надо же, ловушки… чепуха какая.
Море мягко качает тебя на волнах, щекочет, как плюшевое одеяло из пены. Морская вода обнимает тебя и лижет кожу, а когда ныряешь, не дает утонуть и выталкивает на поверхность.
Барбара большая и толстая; если девочку кусает пчела, если она падает с велосипеда, если ей в палец вонзается острая колючка морского ежа, если ее колотит Бьель, если эта злюка Марта крадет у нее бумажных кукол, если она вдруг просыпается среди ночи от страха, потому что стекла в окне дребезжат, — Барбара всегда рядом.
— Никакого страха нет, — успокаивает Барбара, — надо раскрыть глаза широко-широко, и страх убегает, как побитый пес. Смотри, смотри — видишь, как он прячется?
Девочка дрожит, но вот ей кажется, что там вдали — маленькая убегающая тень, эта тень лукаво грозит пальцем, словно говорит: «Погоди, я еще вернусь!»
Море льнет к песчаному берегу, откатывается назад, а потом возвращается опять и опять, как горячий поцелуй; еще, еще, еще — шепчет волна. Когда волна отступает, множество дырочек на песке миллионами глаз жадно смотрят ей вслед.
— Ты станешь черной, как жук, как дрозд, как сажа в печке. Такую замарашку никто не захочет взять замуж, вот и останешься навек старой девой. Самое ужасное для женщины — это остаться старой девой.
— Но почему?
— Потому что у каждой женщины должен быть муж, свой муж, который всегда будет рядом с ней, что бы там ни случилось, идет ли снег или дождь, работают люди или веселятся.
— Но у тебя же нет никакого мужа, Барбара.
— Я вдова!
— Вдова, старая дева — какая разница?
Барбара ухитряется быть одновременно повсюду, во всех уголках дома, за любой дверью — вечно неугомонная Барбара.
— А почему ты не ходишь к морю?
Она отвечает, что занята, что у нее нет времени, но это неправда, просто Барбара боится моря.
Барбара толстая, около нижней губы у нее родинка, родинка с тремя волосками, один из которых длиннее других. Барбара часто смеется, но у нее ужасный характер. Как злится Барбара, когда ей говорят, что она боится моря, что она никогда не входила в море, никогда не качалась на волнах, разве что только на лодке, да, да, только на лодке, и что однажды в тихий летний вечер, во время праздника святого Телма, лодка Барбары налетела прямо на маяк. Она сердится и кричит, что никто, ни девочка, ни ее мать, ни ее отец, ни те бездельники, что каждое лето путаются в доме под ногами — и ведь никогда не знаешь, сколько их: десять или пятнадцать? — все, то есть никто, никто ничегошеньки не знает о море.
Они думают, будто море — синяя полоса, что тянется вдоль песка, синяя и блестящая, в которой плещутся водоросли и мельтешат прозрачные мальки. Море нельзя вспахать, как землю, и нельзя измерить, море не цветет и не колосится, как поле, ему все равно, ясная погода или идет дождь, для него нет ни завтра, ни вчера, только сейчас, сегодня, море вздымает большие волны, оно забирает тебя всего без остатка.
— Зачем, по-твоему, мужчины уходят в море, глупышка? — спрашивает Барбара, с силой проводя гребнем по непослушным волосам, — Потому что море — богатое, и, когда бывает шторм, оттуда достают мешки золота, и моряки уносят с собой добычу и только посмеиваются над крестьянами, которые всю жизнь копошатся в своей земле, чтобы добыть краюшку хлеба, капельку вина.
— А откуда их достают, мешки с золотом, со дна моря?
Барбара бестолковая, она ничего не может объяснить, Барбара не знает, откуда достают мешки с золотом, она даже не знает точно, есть ли в них золото, потому что уже рассказывает про табак, который сладко пахнет медом и сушеным инжиром. Барбара говорит о монетах, о звонких золотых монетах, тех, что моряки достают из грозного коварного моря, которое начинает бурлить, клокотать и пениться, когда меньше всего ожидаешь; Барбара говорит о море, о море, где дует теплый сирокко, а то вдруг ледяной мистраль, и тогда оно разбивает корабли о высокие скалы.
— Но почему, почему они не могут подождать, пока море успокоится, и почему в какой-нибудь летний день не бросят якорь возле отмели, где такой мягкий, такой гладкий, такой желтый и горячий песок?
Барбара смеется, ее смех — словно перезвон золотых монет, Барбара смеется и надменно говорит, что мужчины уходят в море, чтобы добывать золото, много монет, горы золотых, которые они делят, сидя вокруг стола, не то что некоторые, знает она таких, те, что приходят к морю только задницу помочить.
— Бесстыдница, ты просто бесстыдница, Барбара, нельзя говорить «задница», мама говорит, что нельзя так говорить.
— Говори как хочешь, — возражает Барбара, — «задница», или «ягодицы», или, если тебе так больше нравится, «мягкое место». Все равно море для вас — та капелька воды, где вы мочите кончики пальцев, там, у волнореза в бухте.
Море — не просто вода, девочка понимает это, хотя и не может объяснить Барбаре, которая совсем ее не слушает. Она не может объяснить, почему вода в душе или в ванне, вода из крана на кухне или из рукомойника в саду только мочит тело. Море зовет тебя, подпускает совсем близко и обволакивает сладким дурманом, тихо вздыхает и нашептывает на ухо чудную сказку, которая никогда не кончается. А какая дивная, волшебная грусть охватывает тебя каждый вечер, когда видишь, как там, далеко-далеко, солнце встречается с морем!
— Что ты бормочешь? — спрашивает Барбара и, не дожидаясь ответа, говорит: — Его убили, на пустыре, там, где большой крест.
И неизвестно, говорит ли Барбара о своем отце или о своем муже и был ли он ее мужем или женихом. Барбара постоянно сыплет словами, всегда и везде, что бы она ни делала, подметает ли кухню, лущит ли горох, замешивает ли тесто или воюет с непослушными волосами девочки, затягивая их, чтобы не спутались, когда та будет нырять в море.
— Подумать только, бросаться с головой в море, глупость какая, как будто это купальня или пруд.
— Ты говоришь, его убили, Барбара? Кто же его убил?
— Море.
— Море?
Барбара не отвечает, и на минуту воцаряется молчание, но вот она снова проводит гребнем по волосам девочки и снова бормочет под нос что-то непонятное.
Барбара и говорит и молчит по-своему. Ее молчание, так же как и ее разглагольствования, полно смысла. За словами Барбары всегда стоит что-то таинственное и прочное, что направляет разговор, куда захочет, и никогда не знаешь, куда он направится. Поэтому Барбара не любит, когда о чем-нибудь спрашивают, и всегда отвечает вопросом на вопрос.
— Барбара, а почему ты никогда не ходишь купаться?
— Куда ты подевала эспарденьи, а? Живо говори! — И вдруг ни с того ни с сего — Что такое море, по-твоему, стрекоза? Ты ведь не знаешь — оно коварное. Еще какое коварное. Зачем, по-твоему, мужчины уходят в море, глупышка? Потому что море богатое, и, если люди побеждают, они отбирают у него мешки с золотом. Поэтому моряки позванивают золотыми монетами и смеются над крестьянами, которые всю жизнь только и знают, что копошатся в своей земле и плодят детей, таких же сгорбленных, таких же рабов земли, как и они, рабов дождя и града.
— А откуда их достают, мешки с золотом, со дна моря?
Объяснения Барбары уже совсем невразумительны, потому что она не знает, откуда берутся мешки с золотом, и золото в ее рассказах давно превратилось в табак, в мешки и ящики, завернутые в клеенку, чтобы, не дай бог, не промокли, полные светлого табака, кажется, Барбара говорит, что он светлый, как золото, тот табак, что пахнет медом и сушеным инжиром. Монеты, множество звонких монет раскладывают на столе в одинаковые кучки, они поблескивают при свете керосиновой лампы. Эти звонкие монеты мужчины отнимают у моря, у коварного моря, у моря, которое бурлит и клокочет и не желает расставаться со своими сокровищами. Коварное море в самый неожиданный момент вздымает большие волны и разбивает корабли о высокие скалы, так было и когда разбилась «Мариола», на которой погибли отец и муж или жених — кто его знает, — а может, просто выдуманная любовь Барбары.
— Ну почему же контрабандисты не могут подождать, пока море успокоится, почему? И почему в тихий летний день не бросят якорь возле отмели, где песок такой мягкий, такой гладкий, такой желтый, такой золотой, как ты любишь говорить, Барбара?
Барбара смеется, ее смех будто перезвон золотых. Барбара смеется, гласные «о» и «э» растягиваются и пробираются из горла к кончику носа, и смех такой живой, такой густой и сочный, что Барбара давится смешинками и чихает, а потом вытирает слезы на глазах краем передника. Когда наконец смех, идущий откуда-то из глубины, прекращается, Барбара объясняет девочке, что мужчины уходят в море за золотом, за звонкими золотыми монетами, а те, что вечно торчат на берегу, знаем мы, зачем они приходят к морю — задницу помочить.
— Бесстыдница, да ты просто бесстыдница, Барбара, нельзя говорить «задница», разве ты не знаешь, что нельзя так говорить?
— Называй как хочешь, «задница», или «ягодицы», или, если тебе так больше нравится, «мягкое место». Все равно, море для вас — та капелька воды, где вы мочите кончики пальцев, там, у волнореза в бухте.
Девочка знает, что море — совсем не то, что вода, и она так хотела бы рассказать об этом Барбаре, но та расчесывает ей волосы и не слушает, совсем не слушает. Вода из душа, или из крана, или из рукомойника в саду — просто-напросто вода, она мочит кожу и одежду, но море, море доброе и ласковое, хотя иногда — суровое, оно затягивает тебя глубоко-глубоко, а потом возвращает на поверхность, и еще, еще эта черта, эта таинственная черта, там, далеко-далеко, где на закате встречаются солнце и море.
— Что ты бормочешь? — спрашивает Барбара и, не дожидаясь ответа, говорит — Его убили, когда дули сильные ветры с запада.
И непонятно, говорит ли она о своем отце или о своем муже — муже или женихе? — или просто о каком-то неизвестном, и погиб ли он, когда разбилась о скалы «Мариола», или его застрелили, и кто его застрелил, может быть, карабинеры, которые выслеживают жертву, когда контрабандисты, словно муравьи, один за другим выползают из трюма корабля с тюками за спиной, а может быть, его же дружки в таверне из-за какого-нибудь туза или шестерки или потому, что он не предупредил их об опасности и не закричал в темноте, как жаба, и карабинеры неожиданно накрыли всех в трюме.
— Его убили? Кто его убил?
— Море, — отвечает Барбара, — подумать только, бросаться с головой в море, глупость какая, как будто это купальня или пруд.
Вот девочка наконец выскользнула из цепких пальцев Барбары и радостно бежит, бежит к морю, до нее долетают обрывки слов Барбары, слов, которые сыплются часто-часто, будто горошинки из стручка.
— Осторожнее, море такое коварное. Море заманивает в ловушку и тянет на дно.
Вообще-то говоря, вызывать духов, сидя вокруг стола, было не так уж сложно. Они попадались буквально на каждом шагу. В самом Париже частенько появлялся, даже не дожидаясь, пока кому-нибудь взбредет в голову его вызвать, призрак Жака де Молея — магистра ордена тамплиеров, сожженного заживо в тысяча триста четырнадцатом году, — который нахально разгуливал по городу. Излюбленными местами его променадов были площадь Дофин, стрелка Вер-Галан и Пон-Нёф. Музей Клюни имел собственное окровавленное привидение, являвшееся только особам женского пола прямо средь бела дня, в зале, где выставлялись орудия пыток. Не говоря уже о невероятном количестве безвестных призраков, которые уныло бродили по ночам среди могил кладбища Пер-Лашез, громко жалуясь на свои беды и горести. Один из них — призрак соблазненной и покинутой девушки — оставлял на земле источающий аромат духов след из тончайших кружевных платочков, влажных от безутешных слез.
Однако приезд из Чарлстона некоей Софии Уальдер, которая после смерти одержимого дьяволом отступника «аббата Констана» стала во главе масонов-спиритов, взбудоражил весь Париж. Сеньорита Уальдер блистала неземной красотой и считалась любимой ученицей генерала Альберта Пайка, учредителя Палладиума — обновленного ритуала сторонников «тайного учения». София обладала поистине дьявольским характером, леденящим душу взглядом и удивительной проницательностью. Лео Таксиль[77] полагал, что именно она написала слова так называемой «Антиклерикальной Марсельезы», бичующие строки которой стали столь знаменитыми.
Сеньорита Уальдер заставляла дьявола являться взорам восхищенной публики собственной персоной. Когда она проделала это впервые, зрелище было ужасным, зато авторитет заклинательницы с тех пор стал непререкаемым. Вот как описывает это событие в своей книге «Дьявол в XIX столетии» известный знаток оккультных наук доктор Батай: «Сеанс происходил в доме мадам X., однажды в субботу, в день, посвященный Молоху. Очаровательная София Уальдер, не предупредив никого о своих намерениях, выкрикнула семь раз подряд имя антихриста — Аполлониус Забах. Сразу вслед за этим она произнесла заклинание Молоху и скромно извинилась за то, что нарушила ритуал, умоляя кровавое божество явиться без принесения жертвы. Неожиданно стол, за которым происходил спиритический сеанс, подскочил к потолку, а затем превратился в отвратительного крокодила с крыльями летучей мыши. Ужас объял ошеломленных гостей, они буквально окаменели от страха. Каково же, однако, было всеобщее изумление, когда крокодил направился к стоявшему в зале роялю, уселся за него и начал извлекать из инструмента какофонические звуки, время от времени бросая на мадам X., хозяйку дома, выразительные пламенные взгляды, которые смутили ее целомудрие и внесли смятение в душу этой добродетельной женщины.
Наконец крокодил с крыльями исчез, избавив гостей от своего ужасного присутствия, но странное дело — все бутылки с вином, стоявшие в буфете, почему-то оказались пустыми.
Успех сеньориты Уальдер поднял ее авторитет медиума на недосягаемую высоту. Однако вскоре из масонских лож Филадельфии до Парижа докатились слухи о другой особе, обладавшей сверхъестественными магическими способностями. Ее звали Диана Воган, поговаривали, что она тоже хороша собой, но красота ее отнюдь не демоническая, а скорее ангельская. Однажды Диана, вознамерившись покинуть Новый Свет и переехать в Европу, подала в парижскую ложу прошение с просьбой принять ее туда. София Уальдер почувствовала недоброе и употребила все свое влияние, чтобы убедить секретаря ложи, некоего Бордоне, выступить против. Заседание Совета тайного общества, посвященное данному вопросу, едва успело начаться, когда раздался душераздирающий вопль. В ту же минуту все увидели, как голова злодея Бордоне повернулась на 180 градусов и осталась в этом положении. Поистине титанические усилия присутствующих вернуть голову на законное место успехом не увенчались. Наконец София вызвала духа одной знаменитой заклинательницы, который возвестил, что виновником происшествия был Асмодей, покровитель Дианы Воган, и что только она, если, конечно, будут принесены необходимые извинения, может помочь Бордоне выйти из столь затруднительного положения.
Магистр ложи «Сен-Жак» (а она называлась именно так) телеграфировал «ipso-facto»[78] в Филадельфию самые искренние заверения в совершеннейшем своем почтении, после чего Диана объявила о немедленном отъезде в Париж, а Бордоне стал с нетерпением ждать конца ее двадцатидневного путешествия по просторам Атлантики. Несчастный потерял аппетит, сильно похудел и просиживал целые дни дома, замотав голову огромными шарфами. Тем, кто приходил его проведать, сообщалось, что господина Бордоне нет в городе. Когда Диана наконец осчастливила Париж своим приездом, многострадальный секретарь бросился к ее ногам, умоляя о прощении. Сеньорита Воган, у которой, несмотря на суровый нрав, было доброе сердце, уступила его мольбам и, взяв голову Бордоне руками, осторожно вернула ее в нормальное положение.
После этих необыкновенных событий звезда Софии Уальдер потускнела. Черная зависть снедала ее сердце. Ненавистная соперница добивалась больших успехов, превосходя ее решительно во всем. Однажды София Уальдер вызвала дух Рамона Сибиуде[79], который ответил по-латыни, оставив на столе листок бумаги со следующим текстом: «Omnes qui eidem Adamo participavimus atque a serpente in fraudem inducti sumus, per peccatum mortui, ac per coelestem Adamo(um) saluti restituti atque ad vitae lignum…»[80] — и т. д. В записке два раза употреблялось слово «Adamo», тогда как, следуя правилам грамматики, второй раз нужно было написать «Adamum». Возможно ли допустить, чтобы Сибиуде делал ошибки в латыни? Ну конечно же нет! — торжествовала Диана. Эта неудача оказалась для Софии Уальдер роковой и положила конец ее карьере.
Блистательная Диана заняла «трон» соперницы и царила там долгие годы. Однако в старости она обратилась в истинную католическую веру, исповедалась в своих грехах и незадолго до смерти опубликовала мемуары, где разоблачала масонские ложи. Эти «Мемуары» были распроданы в мгновение ока, но второе издание, как ни странно, до сих пор не появилось.
О судьбе Софии Уапьдер ничего не известно, и ее следы теряются во мраке. Через несколько лет после описанного нами злополучного происшествия распространился слух, будто бы какие-то лисабонские колдуны отрезали ей руки, которые на спиритическом сеансе, двигаясь сами по себе, отвечали на любой вопрос. Многие бросились на поиски этих чудесных рук и готовы были заплатить за них любые миллионы, но найти их так никому и не удалось. Вот и вся история, histoire a dormir debout[81], как говорят французы. Тем не менее я знаю людей, одержимых, с бледными лицами и остановившимся взглядом, которые не потеряли надежду и все еще ищут эти необыкновенные руки, ищут в лавках таксидермистов, антикваров и старьевщиков; в предместьях больших городов и на пустырях, там, где мальчишки играют в футбол, рядом с недостроенными зданиями, ищут среди обломков полуразрушенных домов и груд мусора, потому что все можно найти в этих местах; руки Софии Уальдер, мятые поблекшие цветы нищеты, а может, магическое заклинание, которое разом перевернет весь мир.
Он вырос в темной грязной конторе Додсона и Фогга — небезызвестных читателю поверенных коварной недоброжелательницы мистера Пиквика — вдовы-истицы Марты Бардл — и с детских лет вдыхал затхлый сырой воздух этого заведения, пропитанный испарениями от самых разнообразных портящихся предметов. Должно быть, на формирование внешности нашего героя — человека немощного и чахлого — наибольшее влияние оказали драная, засаленная обивка мебели и старые, местами истлевшие портьеры. Что касается внутреннего развития его личности, то здесь, вне всякого сомнения, решающая роль принадлежит великому искусству красиво и разборчиво писать, называемому каллиграфией, которое он изучил, перелистывая кипы старых, давно забытых дел, до отказа заполнявших полки конторы Додсона и Фогга. Мастерски выведенные буквы, заботливо сохраненные для потомства, положили начало его истинной страсти к каллиграфии. На пыльных полках можно было обнаружить любые образцы этого ныне утраченного искусства — от строгого, тяжелого почерка былых времен до почти фривольных завитушек теперешних лондонских денди. Впрочем, это и не удивительно, если иметь в виду, что господа Додсон и Фогг унаследовали контору от своих родителей, а те соответственно от своих, и так далее вплоть до всеми забытых далеких предков, о которых известно только, что они тоже являлись ревностными служителями Юриспруденции, стояли на страже Закона и следили за выполнением решений Суда. Надобно заметить, что господа Додсон и Фогг были весьма довольны этим обстоятельством и не упускали случая напомнить клиентам свою «судейскую» родословную, любезно улыбаясь и легко постукивая кончиками пальцев по стоявшему на столе серебряному чернильному прибору.
Каллиграф — как окрестили нашего героя — провел детские и юношеские годы в тщательном изучении самых разнообразных и чудесных приемов письма и, будучи от природы человеком способным, настолько преуспел на этом славном поприще, что вскоре стал пользоваться в Лондоне неоспоримым авторитетом. Он обладал завидным трудолюбием, а потому быстро освоил английский курсив, воскресив из небытия и изучив забытый труд Чарльза Снеля «Техника и практика письма». Кроме того, Каллиграф проштудировал сочинения Эдварда Кокера, Томаса Уатсона и Дункана Смита, заимствовав у последнего в высшей степени любопытный «мелкий английский курсив». Несмотря на то что Каллиграф был настоящим патриотом, именно его перу принадлежат страницы откровенной критики (или критической откровенности) в адрес англосаксонской манеры письма. Особенно известным стало следующее глубокое суждение: «В последнее время англичане достигли завидных успехов, доказав с пером в руке, что в каллиграфии отличаются тем же тонким и изысканным вкусом, что и в прочих искусствах. Однако, несмотря на известные превосходства, настолько выделяющие эту нацию среди других, приходится признать, что даже самые лучшие образцы английского письма все же не лишены недостатков. Ну разве позволительно забывать о том, что широкие и приземистые буквы делают почерк неуклюжим, лишая его легкости и изящества! Этот эффект еще более усиливается вследствие недостаточного изгиба соединительных линий (называемых также линиями связи), которые располагаются между буквами. Кроме того, большой урон красоте письма наносится тем, что в Англии оно выполняется очень тонким пером с двойным срезом. Таким пером совершенно невозможно плавно и естественно выводить «жирные» и «волосяные» линии, составляющие, пользуясь выражением живописцев, «светотень» каллиграфии. Более всего этот недостаток проявляется в так называемом «рондб», или национальном курсиве. Это письмо, изысканное и хорошего вкуса, могло быть куда более быстрым, если бы англичане приучились, как прочие нации, к естественному, ровному и мягкому движению пера, а не нажимали бы на него изо всех сил, чтобы достичь утолщения линий, которого нельзя добиться иным способом, используя перо слишком острое или слишком тонкое».
Ученые мужи не только Англии, но и всей Европы высоко оценили данное суждение, а один из них — дон Торквато Торио де ла Рива-и-Эрреро, почетный член Королевского экономического общества в Мадриде, смотритель архива его светлости сеньора маркиза д’Асторги, переписчик королевских привилегий и хранитель библиотеки древних рукописей его величества, даже включил слова Каллиграфа (как свои собственные) в книгу «Искусство письма», снабдив их следующим комментарием: «Конечно, мы, испанцы, с негодованием взираем на это жалкое подобие букв, производимых таким тонким острием пера, но разве сердца англичан не переполняют те же чувства при виде наших букв, написанных толстым пером, разве не производят они на чопорных британцев впечатление каракулей, выведенных клюкой, а то и старой разбитой метлой? Несомненно одно: каждая нация в данном вопросе имеет право на собственную точку зрения».
Итак, Каллиграфу стали доверять переписку разнообразных прошений и ответов, а также бумаг, связанных с делами самого тонкого и деликатного свойства. Постепенно он сделался главным писцом в мрачном заведении Додсона и Фогга. Здесь же во время известной тяжбы, так подробно описанной Диккенсом, наш герой имел счастливый случай познакомиться с мистером Самюэлем Пиквиком, который произвел на него впечатление человека в высшей степени замечательного и тонкого. Когда Каллиграф впервые увидел мистера Пиквика, тот сидел в приемной конторы в своих неизменных гетрах и поглаживал длинные бакенбарды. Клерк подождал, пока клиент от души чихнет, затем подошел к нему и вежливо попросил:
— Будьте любезны, вашу повестку, сэр.
— С большим удовольствием, — ответил мистер Пиквик, — прошу вас. Она написана прекрасным каллиграфическим почерком.
— Благодарю вас, сэр, — сказал Каллиграф, краснея.
— Да, теперь так уже не пишут. А право, жаль.
— Вот именно! Особенно если учесть, что искусство каллиграфии, делающее начертанную мысль зримой и яркой, столь же полезно, сколь необходимо нашему обществу.
— О! Какие похвальные мысли, юноша! Продолжайте в том же духе, и ваши труды не пропадут даром.
— Благодарю вас, сэр.
Так началась их дружба с мистером Пиквиком. Через некоторое время обстоятельства сложились так, что разрыв нашего героя с господами Додсоном и Фоггом стал неминуем. Однажды, когда хозяева конторы пили чай в своем кабинете, неожиданно вошел Каллиграф с огромной кипой бумаг. Мистер Фогг (еще больший эгоист, чем его приятель мистер Додсон) поспешил спрятать за стопкой книг лишний кусочек бисквита, чтобы не пришлось отдать его «этому чудовищу» (как они ласково прозвали своего клерка), однако Каллиграф успел заметить предательский жест, поселивший в его душе грустное разочарование, которое затем переросло в самое мрачное отчаяние. Едва клерк покинул кабинет, Додсон и Фогг вернулись к превосходному бисквиту, недавно купленному в «Золотой ягоде» — известной кондитерской во Фрименс-Корте на Корнхилле.
Не зная, как поступить дальше, Каллиграф все же покинул унылую конуру блюстителей закона и после долгих сомнений и колебаний отправился к мистеру Пиквику. Тот взял клерка под свое покровительство, дал место секретаря в знаменитом клубе (на полном пансионе!) и возложил на него весьма важную миссию, а именно переписку своих «Записок» бисерным французским почерком. Каллиграф близко познакомился с господами Уинклем, Снодграссом и Тапменом и принимал участие в их веселых пирушках и пикниках на лоне природы. Он стал также приятелем Сэма Уэллера и переписывал все его любовные послания. Далее в жизни нашего героя начинается темный период.
Изобретение пишущей машинки было для Каллиграфа смертельным ударом. Он бродил по улицам, потеряв всякие надежды, с грустью вспоминая о былом, о безвозвратно ушедших в прошлое чудесных руководствах по каллиграфии. Теперь уже никто не обучал этому высокому искусству. Шли годы. Не так давно в Лондоне в моду вошла пошлая и сентиментальная песенка «Сиротка», которая почему-то напомнила мне о Каллиграфе:
Казалось, красота исчезла с лица земли. Что делать, так иногда бывает. И скорее всего, это неизбежно.
У каждой было растерзано горло и высосана кровь. Жозеп Ботинес пошевелил рукой три валявшиеся на земле безжизненные тушки. Да, еще теплые, но мертвые, все три. Он выпрямился в задумчивости. Уже второй раз генета нападает ночью на его курятник. Собственный курятник Ботинеса, где птицу кормят только зерном и отрубями — его птица ничего другого и клевать не станет… да, есть еще цыплята, которых он откармливает рыбной мукой на паях с Мелсионом Террасой, но о них и думать-то неохота: так провоняли рыбой, что с души воротит. Тут Жозеп зажег сигарету и пошел к дому, погруженный в раздумья.
Третьего дня не успел он лечь спать, как его поднял на ноги неистовый гвалт. Он вскочил и побежал к курятнику, где был полный переполох: кудахтали и хлопали крыльями куры и среди них металась стремительная тень. «Генета!» — вскрикнул Ботинес и, схватив попавшийся под руку молотильный цеп, быстро откинул щеколду. Он увидел вконец испуганных, сбившихся в угол птиц, а у самой двери — распростертую в неподвижности генету. Рядом еле заметно дергались две истекавшие кровью курицы. В воздухе кружились, в прихотливом и плавном полете, легкие куриные перья. Осторожно он потрогал рукою жесткую звериную шерсть. «Дьявол тебя забери! Неужели мертвая?.. Ну-ну… Не знаю, не знаю, может, какой петух ее клюнул в череп…» — так говорил себе в удивлении Жозеп Ботинес, и все колебался — добивать ли, нет ли непрошеную гостью. Как вдруг зверь рванулся со скоростью молнии, метнулся в открытую дверь, а там и пропал в поле, в высоких, слегка волнуемых ветром колосьях золотистого ячменя.
Тогда он привел в порядок и укрепил растерзанную решетку оконца. Но вот и сегодня его поднял с постели шум и гам в курятнике: хищнице снова удалось туда проникнуть. И сбежать до его прихода. Подобрав мертвых кур, Жозеп бросил тушки свиньям, которые и сожрали их в мгновение ока. Конша, жена, как чумы боялась обескровленного мяса. Старики говорили: кто ест такое мясо, умрет той же смертью. В полночь прилетит большая страшная птица с лицом человека, сядет тебе на постель и высосет из тебя всю кровь… «Ну, погоди у меня…» — пробормотал Жозеп Ботинес и пошел спать.
На другой вечер, поужинав, он вышел из дому, прихватив с собой двустволку шестнадцатого калибра. Ночь была чудесная, тихая, лунная. Человек шел настороженно, ко всему готовый, и сверчки, первые летние сверчки, смолкали, когда он проходил мимо. Где-то вдали выла собака. Жозеп шел к полоске земли, пролегавшей между полем и рощицей каменного дуба, — заброшенной полоске глинистой земли, усыпанной щебнем, где росло несколько рожковых деревьев да пара смоковниц. Скудная земля, негодная для посева; только высокому, буйно цветущему чертополоху было здесь привольно.
Вскарабкавшись вверх по узловатому стволу смоковницы, Жозеп уселся верхом на один из сучьев. Дышалось тяжело, и он подумал, что когда-то, молодым, лазал по деревьям как кошка. Пора цвётения прошла, на ветвях уже виднелись плоды. Он сорвал одну винную ягоду, откусил, пожевал — нет, рано, плод был твердый, с резким, вяжущим вкусом.
Здесь начиналось подножие холма, густо поросшее подлеском и кустарником: маслины, ладанник, боярышник, дрок, крушина, а чуть дальше — темные кроны дубов и сосен. А еще дальше виднелся гребень холма — черный силуэт на фоне сверкающего звездами неба. Тишина прерывалась лишь криками совы, треском сверчков и какими-то неясными звуками, отголосками таинственной жизни леса. Там, внизу, в полях, луна окрашивала мертвенно-голубым цветом высокую ниву, и кроны миндаля высились огромными, нежных и переливчатых очертаний башнями. Жозеп Ботинес изготовился и замер, поджидая генету.
Пролетела большая темная птица, разгоняя ночную тишину резкими ударами крыльев. Два кролика выскочили из зарослей папоротника и устроили веселую беготню друг за другом на лужайке… Медленно, медленно Жозеп забывал о беге времени и погружался в тихое и беспредельно светлое состояние души… казалось, эта ночь будет длиться вечно и теперь он навсегда свободен от ставших привычными оков — работы, семьи… А временами казалось, что он спит и видит сон или что он затерялся в какой-то неизвестной местности, откуда нет возврата, или же обитает в ином мире…
Еле слышный, сверху долетел звук трубы — наверное, начиналось ночное гулянье в приморском отеле, на противоположном склоне холма. Сын, Рафаэль, служил там официантом. Остров кишел туристами, каждое лето их наезжало все больше, и гостиницы росли как грибы. Та, где сейчас веселились, была первой открывшейся на пляже Сан-Телм. Старая вилла когда-то модной архитектуры, с башенкой, облицованной лиловой майоликой, с садом, где росли старые липы. В годы войны в Европе здесь, на вилле, проживал бельгийский маркиз с супругой, а теперь вот, поди-ка, устроили гостиницу. Недавно Жозеп ее видел — и был слегка ошарашен. Лучший особняк на побережье, казалось, созданный для летнего времяпрепровождения праздных аристократов, людей с положением, таких, как, скажем, сеньоры де Аленьяр, доктор Пикорнель, семейство Пужол Кабрер, бельгийские маркизы… и на тебе — постоялый двор, ни дать ни взять — таверна Пизоса или Рамонета! А сын Ботинеса — официантом…
Не далее как сегодня за ужином сын смеялся, когда узнал, что Жозеп идет стеречь генету. «Потратишь ночь ради какой-то чепухи, отец. Лучше бы продал усадьбу — и давай откроем бар на берегу. Туристов будет наезжать чем дальше, тем больше, вот увидишь. Куры, боже ты мой, большое дело — куры!.. Курице красная цена — десять-пятнадцать дуро, а я это получаю чаевыми за час-другой». А Рафаэль сейчас, думал Жозеп Ботинес, тоже, наверное, веселится на лужайке с цветными фонариками, танцует небось с какой-нибудь из этих иностранок, белокурых, стройных, загорелых. Таких женщин, как сейчас у Рафаэля, у его отца никогда не было. Да и не будет. В молодости, бывало, когда он выходил найти себе женщину, иногда его подзывала к себе какая-нибудь этакая — пышная, величественного вида. Но, когда разденется, оказывалось, что у нее живот как бочонок и отвислые груди и движется она машинально, словно думает о чем-то другом… А у Рафаэля теперь все сплошь иностранки. Нет, не будет он крестьянствовать, Рафаэль-то, не будет помогать отцу, как, бывало, в детстве…
Жозеп Ботинес с горечью оглядел свои поля: вся его жизнь, жизнь его отца и деда прошли здесь, под этими деревьями, на земле, которую он любил и которая, он это ясно видел, начнет приходить в запустение, пока ее хозяин будет стареть. Лес станет теснить поля, фруктовые деревья от старости засохнут. Все так и будет, если только сын не продаст усадьбу кому-нибудь со стороны… Сейчас, среди величественного спокойствия ночи, Ботинес вдруг почувствовал, как он одинок — и как устал.
И тут его тончайший слух уловил легкое царапанье по стволу дерева. Нервы мгновенно напряглись, зрачки расширились; он обшарил взглядом темноту: одна тень чем-то неуловимым выделялась среди других теней. Это мог быть заяц, собака… Вдруг какое-то животное пробежало прыжками сквозь заросли астрагала, мелькая среди его высоких стеблей. Жозеп замер, следя за движущейся тенью, и быстро, заученным движением приложил приклад двустволки к плечу. Потом затаил дыхание.
Генета выскочила на открытое пространство и замерла, вытянув шею, облитая лунным светом. Большое животное, длиной около метра, на коротких лапах, палевый мех усеян черными пятнами. А стелившийся за нею и будто дышавший хвост был похож на ожерелье из черных и белых колец. До чего же пышный хвост! Мех зверя блестел и переливался, быстро посверкивали беспокойные глазки. Морда дрожала, жадно принюхиваясь. Жозеп наводил мушку быстро и четко, палец уже слегка давил на курок.
Генета повернула голову, прислушиваясь, и вся подобралась. Вдали, расплываясь в воздухе, снова раздался звук трубы. И нежданно-негаданно на Жозепа Ботинеса нахлынуло волной отчаяние. Ну да, он убьет генету, сейчас, сию минуту… а еще через несколько лет умрет и он сам, и осиротевшие поля станут пустошью, целиной. Он смотрел на великолепного зверя, застывшего прямо перед ним, невдалеке: оба они были существа одного мира, который уходил, исчезал, гибнул безвозвратно. Сын, Рафаэль, уже не пойдет за плугом по полю, не соберет шелушить миндаль с деревьев и не сядет в засаду подстерегать какую-то генету. Старый Ботинес явственно ощутил странную, но неразрывную связь между собой и этой наглой хищницей. И почувствовал, каждой клеткой своего тела почувствовал, что со смертью этого зверя погибнет, безвозвратно погибнет часть его самого. И дуло ружья стало клониться в сторону.
И тут генета прыжком рванулась вперед. Инстинктивно Жозеп быстро навел ружье и спустил курок. Грохнул выстрел, и подпрыгнувший зверь перевернулся в воздухе. Жозеп выстрелил из другого ствола. Тело животного били резкие судороги, из пасти доносилось сухое отрывистое тявканье. Не теряя ни секунды, крестьянин перезарядил ружье и слез с дерева. Когда он подошел, зверь, чья грудь и полголовы были изрешечены двумя зарядами дроби, уже не дышал. Светлый мех прочертили ярко-алые струйки крови. От распластавшегося на земле тела животного исходил тяжелый смрад.
Жозеп Ботинес долго стоял, глядя на мертвую хищницу. Потом рассеянно и ощущая ничем не заполнимую пустоту внутри взял генету за хвост и, волоча ее по земле, пошел к дому. Медленно, очень медленно он шагал среди серебристых теней миндальных деревьев. Огромная луна заливала мир ослепительным светом.
Шеек ускорил шаг. Там вдали, низко над горизонтом, висела огромная желтая луна, заливавшая долину голубоватым сиянием. Тишина, даже сверчков не слышно; деревья и камни, казалось, растворились в черноте теней. Часа два ночи, а до Андрача еще полчаса ходьбы, если не больше.
Как и прошлая, и позапрошлая, эта ночь была для него потеряна. Кто его знает, зачем понадобилось двум полицейским обходить холм дозором! Пришлось спрятаться за дерево и прождать несколько часов, пока треклятый дозор шлялся туда-сюда по лесу. Разве станешь тут смотреть западни и собирать добычу — да за пару кроликов они тебя оштрафуют на сотню дуро, а то и упрячут в тюрьму на недельку-другую!
Кому, скажите, будет плохо, если ты поймаешь кролика? Но нет, нельзя — можно только работать. Это пожалуйста. Трудись как лошадь с утра до вечера, ты сам, жена, дочка, сын. Тут Шеек вполголоса выругался. Ну да, конечно, работай как проклятый за свои жалкие песеты и ходи вечно драный и чумазый…
Голытьба, такая, как он, обычно напивалась по субботам — пить в будни было не на что. Шеек тоже пил: вино облегчало и веселило душу, и потом на неделе, ломая камень в карьере, на солнцепеке, он с удовольствием вспоминал, что вот придет суббота — и снова будет вино, и снова полегчает.
Шеек огляделся. Холм мерцал неподалеку серебристо-голубым пятном, более светлым, чем окружающая долина; но как подойдешь поближе, то увидишь, что светлое пятно сплошь исчерчено табличками, на которых большими буквами написано: «ЧАСТНАЯ СОБСТВЕННОСТЬ. ВХОД ВОСПРЕЩЕН». Работать — да, сколько угодно; но, если захочешь поставить капкан — поймать двух-трех кроликов, тут тебя допекут рассказами о частной собственности…
Что говорить, у кого-то есть и двустволка, и собаки — такому охотнику везде раздолье. А ты продирайся по лесам, пока не встретишь хороший кустарник, где бы поставить капкан, да чтобы не просто кустарник, а такой, где наверняка есть норы — иначе зря потратишь и время, и силы… А такой найдешь только в частных владениях. Эх, ружье бы купить!.. И Шеек сплюнул себе под ноги.
Показался мостик через ручей. Подул приятный свежий ветерок. Шеек присел свернуть цигарку. Подумал, что завтра — то есть сегодня — придется вкалывать за милую душу, а поспать удастся часа три, не больше. Потом будет на обед тарелка горячей фасоли, от которой такая тяжесть в желудке, словно его камнями набили. А в воскресенье сын придет из приходской школы и скажет: священник говорил в проповеди, что родители тоже должны ходить в церковь, а жить одними лишь мирскими интересами есть суета и гордыня и наслаждения надо презреть и отвергнуть. Сын, маленький Шеек, принесет с собой литографию, на которой будет изображен святой — в длинной разноцветной хламиде и с венчиком вокруг головы.
Много раз во время работы в карьере Шеек вспоминал потом эти венчики, блестевшие, как блестит солнце в нарядных детских книжках. Нет, не в книжках — а как то яростное, неистовое солнце, что проникает тебе под темя, ложится камнями в желудке вместе с горстью фасоли, давит на плечи и гнет к земле — проклятой красной земле… Добро хоть, сейчас земля была по-лунному бледно-голубой и свежий ветерок ничем не напоминал о раскаленном полуденном дыхании солнца.
Он свернул цигарку и сунул в рот. Чиркнул спичкой.
— А-г-г… а-р-р-р, — раздался рядом глухой звук, и Шеек вздрогнул.
Погасив спичку, он быстро пригнулся, прячась за опорой моста. Это могла быть полиция. Прошла минута-другая — и он наконец поднял голову и робко выглянул. Там, внизу, на гладких белых камнях пересохшего русла, он увидел скорчившееся тело человека, старавшегося подняться. Шеек молча следил за ним. Человек снова упал, уткнувшись лицом в землю. Тогда Шеек вышел из укрытия и не спеша спустился.
Некоторое время он смотрел на человека, не решаясь к нему прикоснуться. Волосы лежавшего были мокры от крови, кровь была на руках, на одежде… Немного поодаль, зарывшись в кусты, валялся мотоцикл.
Шеек взял лежавшего за плечи и перевернул на спину. Человек открыл глаза — мутные оловянные глаза, едва заметные на темном от крови и грязи лице.
— Ше… е… ск…
И вдруг он узнал этого человека: сеньор Бенет, из банка. Говорить несчастный уже не мог, дышал тяжело, содрогаясь всем телом, как будто воздух входил и выходил из него через все поры. Надо было что-то делать: человек умирал.
Выпрямившись, Шеек в смятении смотрел на раненого. Надо же было что-то делать… Поблизости никого. Если взвалить человека на плечи и нести, то он истечет кровью по дороге. Мотоцикл?.. Может быть, мотоцикл можно хотя бы катить? Он посадит Бенета в седло и так, толкая, довезет его до поселка. На дороге, неподалеку отсюда, начинается долгий, пологий спуск…
Он пошел поглядеть. Мотоцикл, как видно, налетел на большой камень и был искорежен так, что страшно глядеть. А дальше, за мотоциклом, голубая земля пестрела белесоголубыми пятнами, в гуще которых валялся разбитый железный ящик. Шеек наклонился и тронул пятна рукой: это были банкноты, много банкнотов, некоторые из них рваные. За его спиной сеньор Бенет снова застонал.
Шеек на мгновение замер; затем повернулся и подошел к скрюченному на камнях телу, от которого слышалось тяжелое, со свистом дыхание. Взяв его под мышки, Шеек оттащил в заросли, туда, где лежал мотоцикл. Здесь он опустил раненого и сел рядом с ним на землю.
Сеньор Бенет смотрел на него молча; было видно, что дышалось ему все трудней. Во взгляде раненого была благодарность, робкая, униженная собачья благодарность.
Шеек подумал, что люди, когда не могут говорить, делаются похожи на животных. А кого волнует, когда умирает какая-то зверюшка?
Взгляд умирающего начал склоняться в сторону, по направлению к разбитому ящику. Разлетевшиеся кругом банкноты поблескивали в лунном свете.
Сеньор Бенет протянул к Шеску руку, выражение его лица стало умоляющим. Шеек посмотрел на него и снова перевел взгляд на кучку денег. Здесь было не меньше тысячи дуро. Умирающий попытался приподняться, изумленно глядя на Шеска, чье лицо было спокойно, глаза — непроницаемо темны. Мгновение спустя сеньор Бенет снова откинулся назад.
У Шеска затекли ноги. Он уселся поудобнее, собираясь ждать. Луна стояла высоко, было около трех часов ночи.
Если бы путь в лес был свободен, он уже давно был бы там, где провел столько ночей, ожидая, пока добыча попадется в силки. А ближе к утру прошел бы через ручей, не задержавшись ни на секунду. Сеньор Бенет не протянет и получаса. И он, Шеек, прошел бы, даже не заметив мертвого тела. И не имел бы к нему никакого отношения.
Потому что сеньор Бенет умрет. Это ясно. Шеек хорошо знал, как человек умирает: там, на войне, столько людей погибло у него на глазах. Гибли вот так, как придется, потому что кто-то с галунами на рукаве приказывал бежать, стреляя на ходу, к какой-нибудь высоте. И Шеек, с винтовкой в руке, тоже бежал столько раз и стрелял в других людей, которые, как и он, нажимали на курок, потому что так велел их капитан.
Шеек посмотрел на сеньора Бенета, который, содрогаясь всем телом, бился лицом о землю — эту знакомую землю, днем красную, сейчас белесо-голубую. Шеек смотрел на человека, как будто это была вещь, странная, непонятная, чуждая той жизни, что наполняла его, Шеска. А рядом с собой, очень близко, он ощущал железный сундучок с отскочившей крышкой — и луну, которая не мучила его удушающей жарой, совсем не то что солнце. А что до человека… человек этот был сейчас от Шеска так далек, так далек, как тот вечер, вспомнившийся сейчас вечер, когда наряд военной полиции вывел его из таверны отца и заставил влезть в грузовик, на котором его и отвезли в казарму, а там остригли наголо, поставили под душ, а потом надели на парня серую военную форму.
Когда человеку нечего делать, то в голову лезут самые неожиданные мысли, вот и сейчас вдруг: серая форма… Шеек вспоминал себя, двадцатилетнего и коротко остриженного, и те времена, когда у парня все заботы — это поиграть в петанку[83] в воскресенье на площади, да убежать с девушкой подальше в тростниковые заросли, да еще — валиться спать в любое время дня, когда отца нет дома.
Однако наутро после приезда в казарму — это было огромное квадратное здание с внутренним двором, в глубине которого виднелись большие башенные часы, — ему дали в руки тяжелое старое ружье, и с этим ружьем он должен был ходить и бегать, подчиняясь резким окрикам. И все казалось так странно… А потом — стрельбы в лагере, в каком-то незнакомом ему селении. И всегда крик над ухом — рявканье сержанта Родригеса, лающие приказы капитана Риуса…
Однажды, спрятавшись за стеной бассейна, где поили скот, он застрелил двух человек, которые выезжали из села на велосипедах и о которых он не знал ничего — кроме того, что они хотели выехать из поселка на велосипедах. Все, что он нашел у них, — пакет табаку и серебряное кольцо.
Шеек прислонился спиной к мотоциклу сеньора Венета и зажег новую самокрутку. Тело раненого по-прежнему шевелилось; он, кажется, подполз поближе. Шеек подумал: еще немного, и ты умрешь, теперь уже скоро… И стал вспоминать дальше.
Когда он вернулся — а два последних года от него не было даже писем, — то уже не нашел ни отца, ни таверны. Была только черная коза, глухая от старости, и пасшая ее глухая старуха, в которой сын никак не мог признать свою мать. Шеек был худой и бородатый и в свои двадцать шесть лет не мог толком сказать ни откуда пришел, ни что собирается делать. Мать, плача, обняла его, и он постарался поскорее высвободиться из ее объятий. Больше всего ему хотелось спать.
Вот и сейчас его клонило в сон. Он встрепенулся и поглядел на сеньора Венета. Остановившаяся было кровь теперь стекала свежими струйками. Шеек встал, потянулся и огляделся — ничего; ленивая, расплывшаяся в широкой улыбке луна была единственным движущимся телом на всей равнине. Холодная и бесстрастная, она все же была своя, свой друг — не то что солнце, дневное солнце, которое поджаривало его как на угольях, давило и гнуло к земле. Оно, это солнце, было ему так же не нужно, так же чуждо, как когда-то тяжелое ружье и серая шинель, но оно приковало его к себе навсегда. Он помнил, когда это случилось: на третий день после возвращения домой, когда он стал работать в каменоломне.
Даже на кроликов нельзя поохотиться человеку! Шеек вспомнил, как в детстве мать повторяла ему много раз: если тебе плохо, надо больше молиться. И еще: проси людей выслушать тебя, если в чем-то прав. И вот теперь, извольте видеть: до смерти нужно добыть пару кроликов, и право имеешь полное, потому что они — ничьи, но стой и жди — не то поймают и оштрафуют на полную катушку.
Было дело — Шеек и «молился, и протестовал. И что же? Ничего не изменилось, десятником его не сделали, сказали: если тебе тут не нравится, то воля твоя, плакать не станем, и назначили десятником Жерони, у которого уже был велосипед с моторчиком. Что ж, матерись — все легче будет!
Он пошевелил ногой раненого, и тот застонал. Нет, он еще не отдал концы. У сеньора Бенета были жена и ребенок — мальчик, рыженький, всегда такой чистенький, опрятный; Шеек видел, как он целовал руку жены аптекаря, да и жены ветеринара тоже. Сеньор Бенет ездил на мотоцикле, и все к нему с почтением: сеньор Бенет то, сеньор Бенет это. Если сеньор Бенет прикажет долго жить — а несчастье может случиться с каждым, — то у жены будет хорошая пенсия, а парнишка и дальше будет целовать ручки богатых дамочек. «А мой сын, — размышлял тем временем Шеек, — даже в церковные служки не сгодился, и если я умру, то и он, и его мать будут голодать похуже, чем наши солдаты в Таррагоне».
Жена сеньора Бенета… Жена Шеска, худая как мощи, носила старенькое черное платье. Когда играли свадьбу, Шеек еще не знал, что сияющие глаза Катерины погаснут два года спустя. Не знал он и того, что женщина через два года — уже не женщина, даже в постели. Жена сеньора Бенета… да, такие вот женщины, свеженькие, пухленькие, были для таких мужчин, как сеньор Бенет, — тех, кто носит пиджаки и чистые белые рубашки. Есть на свете женщины, с которыми можно пить вермут, женщины, которые отдыхают после обеда и не причитают каждый день, что денег нет, как его Катерина.
Сеньор Бенет уже не двигался. Он лежал на боку, вытянувшись, полузакрыв глаза, и дышал тихо, ровно, как будто дремал. Шеек придвинулся поближе, пристально глядя на него. Потрогал рукой лицо лежащего — кожа, мышцы, как у коровы или собаки. Мясо, одним словом, которое у всех одинаковое.
Шеек подумал: да, сеньор Бенет, чтобы вести дела в банке, должен был хорошо соображать и многое уметь — за то ему и платили большие деньги! А вот другие, такие, как он сам, должны вечно вкалывать и получать свои жалкие песеты, на которые можно разве что не подохнуть с голоду. Хочешь заработать большие деньги — имей голову на плечах; но иметь голову на плечах — это и уметь ждать, ждать, пока кролик попадет в западню… или пока умрет человек, одинокий, беззащитный человек, умирающий так просто, как заходит солнце или земля становится пылью. Шеек тут ни при чем, смерть приходит сама, а он только сидит и ждет…
Шеек снова оглянулся: поблизости никого. Сеньор Бенет, вытянувшийся у его ног, был похож на деревянную куклу. Он уже не двигался. Шеек понял, что он умер, совсем умер… падаль!
Он подошел к железному ящику, собрал деньги и затолкал их в капкан, промеж проволочных колец. Потом повернулся и зашагал прочь по равнине, держась в стороне от дороги.
Было часов около четырех. Луна в вышине, широкая, сияющая и, похоже, счастливая, щедро дарила свой свет человеку в долине. А человек быстро шел вперед, думая о том, что еще пара часов — и, вместо того чтобы оказаться в каменоломне, он будет спать у себя в постели — спать до тех пор, пока солнце не поднимется к зениту.
В тот год, проводя лето с друзьями в приморском городке, эти двое старались держаться поодаль от остальной компании, поскольку неожиданно для себя обнаружили, что лишь наедине бывают счастливы. Они любили друг друга с той силой постоянства, которая выше какого бы то ни было кокетства и понуждает каждого к беспредельной искренности. Они родились в разные времена года, юноша был на два года старше девушки, но оба были высокие и стройные, он — очень хорош собою, она — изумительно красива (так, во всяком случае, считала старушка-англичанка, проживавшая три недели в «Голубом отеле» и много раз приглашавшая их к себе на tea-ceremony[84]). Молодых людей постоянно тянуло к уединению в тени сосновой рощи, особенно же — в часы заката. Их любовь была окрашена в романтические тона, иногда столь яркие, что грозила выродиться в слезливую сентиментальность, однако же никогда не переступала этого порога. Юноша, чуждый материалистическим веяниям нашего времени, казалось, окружил себя ореолом утонченного декаданса (иногда подернутого дымкой меланхолии в духе Монтеверди, Роберта Браунинга или нашего друга Саути), но не был в этом настолько искушен, чтобы до конца подавить в себе трепетную робость, обычно внушаемую любовью; а потому предпочитал скрывать свое истинное и глубокое чувство — прорывавшееся в простых словах «я тебя люблю», нашептываемых на ухо подруге, — под маской небрежного, даже шутовского донжуанства, которую надевал в компании старых друзей. Конечно, это было игрой: ведь подобная манера — или маска, как вам угодно, — лишь укрепляла в нем романтическое представление о том, что любовь — действительность, существующая для двоих — и более ни для кого. Понемногу общество друзей стало привлекать молодого человека все меньше и меньше, особенно же с того часа, когда он в полную силу ощутил реальность своей (первой в жизни) любви. А девушка, его возлюбленная, принадлежала к тому высшему классу общества, который когда-то присвоил себе монопольное право на романтику и все еще питался идеями Руссо — идеями давно хрестоматийными, ставшими темой заурядных салонных романов. Другими словами, она унаследовала от предков отнюдь не то, что мы бы назвали подлинным романтизмом, — скорее, печать некоей нравственной болезни, разрушившей здоровье целого класса в начале нынешнего века. Итак, юноша, выходец из ремесленного сословия, свежеиспеченный романтик и, возможно, истинно верующий, как всякий неофит, и девушка, романтичная по традиции привилегированного сословия, блуждали среди развалин римского некрополя, покоившихся на окраине современного поселка, у прибрежного шоссе; целовались в тени колонн, каннелюры которых были наполовину сглажены временем, у стен давно высохших бассейнов или на их мозаичных полах, ржавых от дождевой воды, и купались в море, которое близко подступало к некрополю, почти окружало его.
Купались в полном молчании и больше всего опасались, как бы кто-нибудь из компании не обнаружил уединенное место, ждавшее лишь их двоих на протяжении многих столетий. Купались обычно в тот послеполуденный час, когда солнце начинает клониться к закату, а вода отливает металлическим блеском и встречает входящего ласковым теплом. Купаясь, затевали веселую возню, молотили по воде руками и ногами, ныряли поглубже в надежде отыскать какой-нибудь затонувший в древности корабль, потом взбирались на греческий волнорез (тот самый, который начали строить еще финикийские купцы, греки закончили, а римляне с готовностью использовали) и устраивали беготню по источенным водой плитам, в расселинах которых прятались полчища крабов. Время от времени останавливались на бегу, бросались друг другу в объятия и начинали клясться в любви. И очень может быть, что они уже никогда не расстались бы, если бы не вмешался слепой случай.
Однажды, в разгар веселья, им вдруг пришло в голову поиграть в прятки. Вот вам прекрасный пример игры, в самом названии которой таится радостное возбуждение, лучшей из забав, построенных по принципу «кто кого перехитрит». Время и место самые подходящие: в меркнущих отблесках заката, среди кладбищенски унылого пейзажа. Дикая жимолость обвивала молчаливые останки античных колонн; неведомые цветы пробивались на свет из-под обломков лепных карнизов; древний город, царство Смерти и Истории, казалось, полнился зловещим потусторонним мерцанием, источал запах давно истлевших тел, когда-то, быть может, решивших смешать свои останки с соленой морской влагой.
Клара притаилась среди развалин лестницы, по ступенькам которой люди восходили в древности к величественному жертвеннику Афины Паллады. Девушка тяжело дышала, купальник, еще мокрый, прилип к телу. Она ждала, что вот-вот услышит крик Тоньо «готово!» — сигнал, что пора идти его искать. Но время шло, а сигнала не было. Молчание некрополя нарушалось лишь журчанием ручейка, сбегавшего откуда-то с окрестных гор, чтобы раствориться и исчезнуть в море, да криками черных чаек. Процессия муравьев ползла вверх по стене храма в поисках места, где когда-то было святилище, — они словно сохранили воспоминание о том, что их далекие предки находили себе пропитание среди жертвенных отбросов, а может быть, и сами эти отбросы были достоянием, передававшимся от поколения к поколению по наследству.
Тишина стала зловещей, пугающей. Клара вдруг всем существом почувствовала, что она сейчас одна — среди нагромождения недвижных, безжизненных обломков, — и содрогнулась. Девушка крикнула — ответа не было. Она кричала еще и еще — никто не отвечал, и мир вокруг неожиданно явился ей сценой грандиозной вальпургиевой ночи. Еще мгновение — и тысячи бесов набросятся на несчастную со всех сторон.
Она пустилась бежать среди развалин, глядя себе под ноги: в густой траве крылось множество глубоких рытвин и колодцев. Из сточных канав древнего города воняло, как в лучшие времена Римской империи. Перепрыгивая с одной поваленной колонны на другую, она пробежала через форум, пересекла арену и у самой стены города остановилась, тяжело дыша. Сомнений не было — она здесь одна.
Да, одна. Возлюбленный не откликнулся на ее зов. Где-то далеко за горами угасал день. Стены и дно высохших бассейнов окрасились в невиданные ранее тона. Необычайно глубокие бассейны, казалось, разевали хищные пасти, силясь ухватить очередную жертву — чтобы насладиться ею в порыве зловещей страсти, для которой нет границ между живым и мертвым, более того — и сама смерть есть источник наслаждения. Предзакатная тоска охватила и подавила ее, страх сковал движения — страх перед тысячами духов, скопившихся здесь за многие века забвения, небытия. Идти она не могла, отрезанная от мира морем трав, стенами колонн, ловушками колодцев. И незаметно, смешавшись с душевным трепетом, который несла с собой ночь с ее мириадами призраков, проникал в душу девушки леденящий ужас от сознания, что
Раздавшиеся неподалеку громкие возгласы вернули ее к действительности. С лицом, залитым слезами, она вышла на дорогу, и два автомобиля, на которых компания друзей объезжала окрестности празднично бурлившего поселка, лихо затормозили, подняв огромное облако пыли. Друзья бросились к девушке с радостным гомоном, потоком пошлых шуточек по поводу ее исчезновения, сопровождавшихся взрывами добродушного хохота. Они бежали ей навстречу вприпрыжку, взявшись за руки, одетые нарочито пестро и небрежно — как всегда для ночного веселья, юношески буйного, превращавшего каждую ночь того памятного лета в многоцветную оперу-буфф, полную ряженых и привидений.
Однако понадобились считанные секунды, чтобы все поняли: стряслось нечто серьезное — такое, чего никто из них в жизни не переживал. Девушка увидела вокруг ласковые, заботливые лица, потоком сыпались вопросы: «что случилось?», «почему слезы?», «где же Тоньо?»… Случившееся было слишком просто и на первый взгляд не так уж страшно. Юноша исчез неожиданно, в предзакатный миг, в разгар веселой игры двух влюбленных, и в самом его исчезновении крылась загадка — ведь неизвестно было даже, жив он или мертв. Он пропал где-то среди развалин, может быть под обломками стены или в глубине одного из колодцев, скрытых густой травой и зарослями кустарника. Во всяком случае, он не выходил за пределы древнего города: знакомая всем одежда, фотоаппарат и книга Камю валялись на берегу, овеваемые дыханием морского ветерка.
Кто-то из компании побежал добывать фонари и факелы; потом, с помощью местных жителей, друзья стали искать Тоньо на всем пространстве, занятом развалинами, — от греческого ристалища до финикийского волнореза, вдававшегося далеко в море. Вереница огней прочертила ночь, словно из тьмы веков возродилась какая-то древняя, уж не минойская ли, ритуальная церемония. Дул порывами горячий ветер, как предвестие трагедии; рассыпавшаяся среди деревьев толпа мужчин, женщин, детей, перепрыгивавших с развалины на развалину, казалась скоплением гномов и эльфов из какого-нибудь балета на музыку Грига. Снова и снова выкликали имя исчезнувшего, но единственным ответом был шум прибоя. Никто не заметил, как на горизонте заалела заря и начался новый день.
Истинное величие тех, кто умирает молодыми, — в том, что они не подвластны старению. Их лик остается навеки чистым и непорочным в памяти родных и друзей — а те стареют, как все живое. От ушедших молодыми нам остается аромат свежераспустившегося цветка или тот пряный, чувственный запах, который источают высохшие бассейны лежащего в руинах города. Мы любим память об этих людях, ибо они — образ юности, замирающей от трепетного предчувствия наслаждения жизнью. И этот образ — вечен. Мы лелеем его в душе до самой могилы; старея, мы смотримся в зеркала, и память о нетронутой и вечной красоте покойников словно стоит за нашей спиной, смеется над нами и ужасает нас.
Но Тоньо не умер — нет, нельзя даже сказать, что он умер в то лето, когда ему явилось чудо первой любви. Пропасть, исчезнуть — эти понятия предполагают возможность не только возвращения, но и старения. Поэтому для всех, кто его знал, Тоньо остался человеком, который хотя и пропал бесследно когда-то в юности, но мог неожиданно повстречаться каждому, на любой улице любого из городов. И эта надежда когда-нибудь встретить исчезнувшего юношу, и упорное сопротивление мысли о собственном старении, дни и часы которого стали неумолимо отсчитываться с той памятной ночи, — эти чувства каждого отрицали для Тоньо самую возможность — и привилегию мертвых — не взрослеть со временем. Уходило лето за летом, а компания друзей продолжала верить — или делать вид, что верит, — в то, что Тоньо на самом-то деле живет себе на свете, неизвестно где, и взрослеет точно так же, как они. И как они, движется к зрелости, увлекаемый стремительным потоком, не знающим ни остановок, ни движения вспять. Короче, они верили, что когда-нибудь еще встретят Тоньо — и увидят на его лице ту же знакомую им беспощадную печать времени.
Дни уходили за днями, похожие друг на друга, как бусины четок, перебираемые чьей-то равнодушной рукой, или как звенья цепочки, на конце которой болтается зловещим брелоком обнаженный череп… Памятное всем лето уходило в прошлое, юношеский флирт, полный заразительного веселья и столь много обещавший, уступал место чувствам более серьезным и стойким, с еще более серьезными и солидными последствиями. Клара вышла замуж — как-то весной, на закате дня, она венчалась в одной из лучших церквей города. Был роскошный банкет, множество подарков… Мужа она очень любила.
И снова, не задерживая на себе внимания, катились прочь месяцы и годы. Над морем и прибрежным поселком, над пляжем и древними руинами загорались и величественно угасали летние дни. О невозмутимое постоянство природы! В одном археологическом музее как-то вдруг вспомнили о сокровищах античного искусства, дремавших в забытьи на берегу, у основания финикийского волнореза, и группа иностранных ученых начала раскопки среди развалин. Земля должна была вернуть дневному свету то, что когда-то коварно похитила у него.
Однажды солнечным утром, в самом начале очередного лета, Клара повела старшего сына в музей. Она делала это, понимая, как важно воспитывать в детских душах любовь к искусству. На нее-то, честно говоря, музеи всегда нагоняли тоску. В толпе людей она теряла способность не только испытывать возвышенные чувства, но и просто сосредоточиться и понять, что происходит. Надписи и таблички, набор сухих сведений, должны были — так считалось — автоматически переносить посетителя в иные времена… но ее они повергали в уныние. Перед ее глазами проплывал однообразный поток бездушных экспонатов, кладбище обломков прошлого; само ощущение веявшей от них глубокой старины покидало ее тем быстрее, чем дальше она углублялась в залы музея, ошеломленная и опустошенная, совсем как тогда, в день, когда пропал Тоньо.
Она не забыла того дня, но вспоминала о нем очень редко. И лишь теперь, когда зримые образы прошлого понемногу пробили дорогу в ее сознание и заговорили в нем, она мысленно перенеслась назад, в то далекое лето своей юности, к развалинам древнего города и к загадочному исчезновению Тоньо, с которым она когда-то играла в любовь и потеряв которого потеряла самое себя.
И здесь следует сказать о предмете, больше других растревожившем ее воображение. Это была статуя римского эфеба, чье лицо показалось ей странно знакомым. Статую выкопали из-под обломков античного города через три года после того, как исчез Тоньо.
Пустые глазницы статуи смотрели на нее в упор. Все изваяние виделось ей застывшей гармонией округлых форм, которые глина когда-то запечатлела, а потом, окаменев, увековечила. Статуя казалась воплощением неподвижности и покоя; по мнению ученых, время обошлось необычайно бережно с лицом эфеба — его черты сохранились в мельчайших деталях. Сохранилось все, кроме глаз. Оставшиеся от них провалы, казалось, затягивали женщину в иное, бездонное пространство, где кружил пестрый вихрь ведомых ей одной воспоминаний и переживаний — давно забытые предметы, пропавшие друзья, места, пейзажи, от которых в памяти оставались лишь бледные, искаженные отпечатки.
Ею овладело неодолимое ощущение: когда-то она любила это обнаженное тело, когда-то бежала рядом с ним по длинному волнорезу, кружилась среди увитых лианами и дикой жимолостью колонн забытого города. Словно и не было вереницы факельных огней в ночи и толпы людей, обшаривавших нагромождения тысячелетнего мусора с одной целью — спасти это тело из цепких и неумолимых объятий земли.
Табличка гласила: «РИМСКАЯ СКУЛЬПТУРА. Вероятно, II век до н. э. Не закончена. Глина. Изображает молодого атлета. Найдена в одном из колодцев города Л***».
Рядом прозвучал чей-то голос, и Клара вздрогнула.
— Смотри, Мария, смотри, как сохранилась! Словно вчера вылепили!
— Да, в самом деле! Ах, но какая жалость — на глаза-то у мастера, видно, времени не хватило…
Клара подумала о себе: располневшая женщина тридцати лет… Ей стало стыдно стоять здесь, перед выставленным на обозрение прекрасно сохранившимся телом, которое чем дальше, тем больше будет вызывать восхищение посетителей. Ноги статуи были слегка согнуты, словно преодолевая сопротивление земли; поднятая рука устремлялась ввысь, к небу; полуоткрытый рот готов был исторгнуть победный крик, который никому не доведется услышать. И Клара, задыхаясь от сдерживаемых слез и отчаяния, подумала, что уже видела это лицо, но не могла вспомнить где.
Выйдя из музея, она вновь испытала чувство, ставшее уже навязчивым с тех пор, как ей исполнилось тридцать лет. Вот и теперь ей почудилось, что город сильно изменился: ни одно лицо, ни один предмет не были прежними, привычными. А за этим чисто внешним впечатлением крылось нечто иное — удивление и испуг при мысли о том, что время уносит с собой всех и вся. Она вспомнила его — безвременно ушедшего Тоньо. И тут же подумала, что, может быть, знала и того римского юношу — знала даже его имя — и даже, страшно подумать, могла вспомнить и те далекие времена, когда город был не такой, как сейчас… а в поселке, недалеко от развалин города Л***, юноши и девушки играли в любовь и были счастливы. Но это было давным-давно.
Салвадору Эсприу, с восхищением и признательностью
И вот — опадает листва, как и прошлой, и позапрошлой осенью, и пышный летний наряд деревьев устилает землю ворохами сухого мусора. Застекленные лоджии, ни разу не открывавшиеся за много лет, гигантские лепные цветы на фронтонах, фризы и ниши, фасетные стекла окон — все словно источает затхлый запах распада, крушения надежд. Масляные фонари — давным-давно не зажигавшиеся — в каждом подъезде, сонмы фавнов, романтичных пастушков и пастушек — да, чуть не забыл об ангелочках, — навеки застывшие на фасаде каждого из домов. А там внутри, за закрытыми дверями парадных, — непременно семья, которая теперь, увы, не может позволить себе, взметая длинные фалды фрака и скользя шлейфом платья по красному ковру, величественно спуститься к экипажу, дверцу которого откроет услужливый лакей, и покатить по Пасео-де-Грасиа к старому доброму «Лисеу»[86]. Сколько позолоты, потускневшей до черноты!
Донья Ракель созерцает эту картину из окна небольшой галереи, соединяющей лоджию со столовой — просторным помещением, уставленным громоздкой мебелью. Кресла выстланы коврами — роскошное угощение для моли! Донья Ракель провожает осень взглядом, в котором отражается нечто большее — осень жизни, знавшей множество масляных фонарей с выгоревшими дотла фитилями, множество ярких картин, постепенно, но неумолимо выцветших и потемневших до неузнаваемости. Теперь уход каждого года видится ей словно в дымке — из дальних далей собственной старости.
Когда-то она блистала в «Лисеу», точнее — в некоем узком кругу собиравшихся в театре людей, претендовавших на многое — и ни на что конкретно. Муж ее — к счастью, вовремя умерший — мечтал лишь об одном: о прогрессе и процветании города; но город словно поклялся, что никогда не станет воплощением этой мечты. Такова судьба: всякая любовь к Барселоне, всякое желание навести в ней порядок оборачиваются сплошным разочарованием. Это ранит, но не убивает; иногда даже продлевает жизнь.
Закрыв глаза, донья Ракель Форнвидалта перебирает в памяти картины навсегда ушедших времен. В глубине ее души звучит тихая музыка — то воскресает гармония старых, давно перестроенных улиц. Что сказать о происхождении этой женщины? Она принадлежит к тому классу общества, который вышел на историческую арену в годы, когда ломались устои и барьеры, сколачивались состояния, город рос и богател и полчища безвкусных гипсовых скульптур наводняли фасады возникавших на глазах помпезных особняков. Сегодня даже толпа внуков и внучек не утешает донью Ракель, ибо грустно сознавать, что ты еще жива, тогда как веселая Барселона времен Великой Мечты давным-давно отошла в небытие, да и сама мечта лопнула как мыльный пузырь. Странное чувство охватывает меня: словно передо мной — мумия из музейной коллекции или древнеримская монета, поблескивающая в руках толстой торговки из Сабаделя[87]. Но как объяснить это донье Ракель, не рискуя утратить ее расположение?
Иногда — обычно по утрам — она выходит на улицу и с помощью Рафаэлы, служанки, идет к стоящей прямо напротив дома Французской капелле. Утренняя месса — и не только ежедневная во Французской капелле, но и воскресная в церкви Непорочного Зачатия — всегда была частью строгого жизненного распорядка. Выезд в церковь Непорочного Зачатия — целое событие! По такому случаю запрягалась пара лошадей, и изящный экипаж неторопливо катился вверх по улице Арагон до Пасео-де-Грасиа. Донья Ракель приветствовала прохожих плавным движением руки, а когда въезжали в Портомеу, то порой рука легко, как бы одним намеком касалась чуть склоненной шляпы. Это — если попадался навстречу, скажем, депутат провинциального собрания или, чего не бывает, один из попечителей частной школы, где учились младшие Форнвидапты. По воскресеньям, по дороге в церковь, на каждом шагу встречаешь какую-нибудь важную птицу, и вежливая улыбка должна быть наготове. Позже, после обеда, в доме собирался избранный круг знакомых на чашку кофе, причем мог пожаловать и господин военный губернатор, и даже — подумать только — сам Помпеу Фабра! А как-то раз донью Ракель с мужем пригласил в гости господин Энрик Прат. Муж лично знал каждого, кто «имел вес» в Барселоне тех лет. Это был его город, вне которого он себя не мыслил. И Великая Мечта господина Форнвидапты касалась будущего не столько Каталонии, сколько — и прежде всего — Барселоны!
За окнами фасетного стекла погода хмурится. Точнее сказать — за окнами и за лепными карнизами. Если бы сегодня было воскресенье, земля окрасилась бы в желтоватые тона. В самом деле, по воскресеньям свинцово-серая барселонская земля почему-то желтеет. Не только на мой взгляд — так же думает и донья Ракель. Необъяснимо, но и для этой седой, высохшей как мумия старухи, которая вместе со мной смотрит на мелко накрапывающий за окном дождь, все воскресенья окрашены в желтый цвет, хотя и разных оттенков, иногда с прозеленью. Даже зимой. Свет воскресного дня в Барселоне необычен — подобно свету волшебного фонаря он рисует прихотливые арабески на широких проспектах города и словно ласкает их — с большим или меньшим пылом, как того захочет солнце. А желтоватые блики воскресных вечеров — что это, если не тоска по уходящему времени и по цветам, некогда живым, а потом — навеки замершим в каменных узорах на фасадах богатых барселонских особняков? Подходит к концу воскресный день доньи Ракель, слышавшей в колыбели убаюкивающий шум деревьев Эшамплы — а сейчас наблюдающей из окна, как облетают, медленно кружа, листья с деревьев сегодняшней Эшамплы и еще один из однообразной вереницы дней уплывает куда-то вдаль.
Донья Ракель рассказывает, как потрясла ее Трагическая неделя. Что это было? Народ бурлил на улицах, требуя, чтобы людей не отправляли на войну в Марокко. Хотели избежать одной войны — и устраивали другую. И это в цивилизованном-то обществе! Донья Ракель — она мне сама призналась вчера-никогда этого не понимала. Все можно разрешить «по-человечески», было бы желание.
Она, конечно, видала и лучшие времена. По крайней мере сейчас так кажется. Мир был иным, совсем иным, в годы ее детства и юности. Эти просторные улицы, величественные скопления каменных громад, лепные драконы на карнизах, пожалуй, не изменились с тех пор. Но она тогда была другой. На этих улицах она играла в веревочку. Две девочки крутили скакалку, и она прыгала, прыгала, в радостном возбуждении, как мяч, много раз подскакивающий на одном месте, и деревья Эшамплы подпрыгивали и вертелись вокруг нее. По этому тротуару она бегала взад-вперед мимо здания Французской капеллы, и горячий ветерок раздувал свивавшиеся в колечки пряди волос, делавших ее похожей на девочек с картин Хогарта, и ласкал ее лицо, на котором тремя годами позже высыпали прыщики и выросли маленькие темные волоски возле губ. А в ее душе тем временем рождалось нетерпеливое ожидание чего-то неведомого и новое восприятие каждой, даже хорошо знакомой вещи. Во всем она ощущала перемену. И город менялся и словно стремился каждый день напомнить ей об этом. Резкий перезвон новеньких, только что появившихся трамваев возвестил о грядущем вымирании элегантных ландо; на раскаленных от солнца улицах зарычали моторы первых автомобилей. Можно было вскочить на подножку трамвая и просто так проехаться до района Грасиа и обратно. В «Лисеу» еще струились по коврам шлейфы роскошных платьев, сновавших туда-сюда в антрактах. Сейчас старушка Ракель рассказывает мне, с каким замиранием сердца ждала она дня, когда сможет показаться на людях в платье со шлейфом: для нее это означало, вероятно, конец детства, право послать разом подальше всех монахинь, изводивших ее своими нудными наставлениями день за днем и год за годом в одной из школ в Педралбес, на противоположном конце Барселоны. И уж конечно, это означало: не спеша спуститься по парадной лестнице театра, являя миру недавно сформировавшуюся грудь, накануне отрепетированный надменный взгляд и гордую осанку — знак принадлежности к новой породе людей, упорных и энергичных, подчинивших себе быстро растущую Барселону. И воскресные прогулки по Пасео-де-Грасиа тоже приобретали новый смысл — это уже не прежняя беготня с подружками вокруг чинно выступающих нянек, нет, с этим покончено, как и с детскими кудряшками. Поступь теперь иная: неторопливая, изысканно-плавная… и этот многозначительный обмен взглядами с родителями — внешняя сторона беззвучной, но настойчивой перепалки, в ходе которой должно решиться: кто же?! И как-то воскресным утром, на одной из улиц Эшамплы — той самой Эшамплы, которая через много лет еще явит донье Ракель незабываемую картину страданий…
— Я совсем старуха, — часто повторяет она. — Что мне осталось — только ждать смерти.
И давно ее ждет. Я слышу об этом с тех пор, как себя помню. А смерть все не приходит. К другим — да. Ее поколение понемногу сошло в могилу. Умерла и Великая Мечта. Умерла, не оставив следа. Пожалуй, последние ее отблески — здесь, в этой квартире.
— И хорошо еще, что обеспечена, на жизнь хватает, — говорит она, шаря в углу, где дочка спрятала от нее бутылку ликера. «Часто прикладываться, — сказала, — тебе вредно».
Слова всегда одни и те же. На жизнь хватает, и слава богу. И как не устанет это повторять! А ведь еще два года назад доставало сил — и ума — ездить в «Лисеу», где старшая дочь снимает ложу. Давали «Дочь полка», которую старушка очень любит. Она так всегда и говорит: мне — только Доницетти! Его «Слеза, сбежавшая украдкой» — ах! Много, говорит, довелось услышать опер за свою жизнь, но такого композитора, как Доницетти, больше не было и нет. Раньше, говорит, сама играла, и очень неплохо, кое-что из «Любовного напитка»; но вот уже много лет не сажусь за фортепьяно. Бедная я бедная, добавляет, теперь трудно даже подняться с кресла, чтобы лечь спать.
Дети делают за нее все. И надо сказать — во всяком случае, она так говорит, — у нее хорошие дети. Внуки, пожалуй, не очень: от них слишком много шума. Конечно, они теперь живут своим умом. Время от времени она читает мне отрывки из пьес Эчегарая[88]. Этот писатель ей очень нравится, и, читая его вслух, она как бы между делом сообщает, что из всех девушек, когда-либо бывавших в «Лисеу», она могла похвастаться наилучшим кастильским произношением. Впрочем, это отнюдь не означает, что она не чувствовала себя каталонкой. Как можно — с таким-то мужем, как у нее! Мужчин, ему равных, говорит донья Ракель, вспоминая супруга, теперь уж нет. И тут же извиняется: о, она вовсе не хотела меня обидеть.
В знакомствах эта женщина очень разборчива. Знаете, новые соседи словно сговорились ее извести. Но кто-кто, а она-то прекрасно знает им цену: нувориши, выскочки. Разбогатели уже после войны — это видно с первого взгляда. Будь ее муж жив — уж он бы позаботился, чтобы их отсюда выселили, даже подписи собрал бы, если надо. О нем, своем муже, она мне часто рассказывает. Это был настоящий мужчина — и кристально честный человек! Такой прямой и честный, что, когда в 1936 году Каталония попала в лапы красных бандитов, он взял все имущество, деньги, жену и детей и уехал в Вальядолид. Донья Ракель хранит самые лучшие воспоминания о Вальядолиде. Город, прямо-таки созданный для прямых и честных людей. Народ там строгий, серьезный, потому те места и освободили так быстро от республиканцев. И все же ей, донье Ракель, подавайте только Барселону. Хотя родной-то город сделал все, чтобы ее в себе разочаровать. За примерами недалеко ходить — та же Трагическая неделя убила последнюю надежду на то, что Барселона когда-либо станет цивилизованным городом. А если крупица надежды и оставалась, то лишь до 1936 года. Тогда, если я правильно понял, рабочие одной из принадлежавших семье Форнвидалта фабрик взбунтовались и потребовали у администрации прибавки жалованья. Само по себе это естественно, но зачем же так — с ножом к горлу? Ответ ясен: всему причиной — агитаторы, смутьяны, коммунисты… Она поучает меня: не доверяй коммунистам и вообще всем, кто плохо воспитан. Простой народ — злой и грубый. Это у него в крови. Еще девушкой, гуляя с родителями по улочкам Барселонеты[89] и глядя на простонародье, она поняла: они — плохие люди. И дело даже не в том, что некрасиво и немодно одеты, а в том, что не желают понять главного: если мы действительно хотим воплощения в жизнь Великой Мечты, надо, чтобы народом руководили люди более образованные, лучше воспитанные — и здравомыслящие. Уметь делать деньги — это ведь кое-что значит!
Если взглянуть сверху, этот район Барселоны покажется скоплением ровных квадратиков, в каждом из которых — накрепко переплетенные жизни обитателей. Во времена молодости доньи Ракель нельзя было и подумать о том, чтобы взглянуть на Эшамплу с воздуха. А прогуливаться взад-вперед мимо здания или квартала, видя их по частям, не зная общего плана, — это совсем иное дело: недосказанность всегда манит, словно волшебная тайна. Фасады зданий словно являют взгляду образ прогресса и процветания, призрачную легенду, воплотившуюся в камне. И еще одну легенду — о том, что прогресс продолжается. Донья Ракель и не подозревала, сколько разнообразных элементов, желаний и побудительных мотивов должно было проявиться и соединиться здесь в самых причудливых комбинациях, чтобы стать единой творящей силой. Теперь, конечно, нет места волшебству. Давно известно, что все вещи, все явления могут быть выстроены в определенный порядок. А он, порядок, убивает иллюзии. Порядок разрушает очарование фасадов Эшамплы, придает всему району новые очертания, пока еще не безукоризненно правильные — и на том спасибо.
Донья Ракель прожила здесь всю жизнь. Отъезды были редки и недолги, а потом жизнь входила в прежнюю колею. Характер цельный, подобно гранитной глыбе, на гладкой поверхности которой любовь не сумела оставить ни малейшей царапины, донья Ракель словно навеки засохла в доме, где бродит призрак ее мужа — настоящего мужчины, умевшего делать чудеса — сумевшего, например, сохранить видимость процветания в те времена, когда сами устои этого процветания отошли в небытие. Как, несколько позднее, и он сам. Умирая, человек оставляет след, хотя и ненадолго. Это может быть лампада в спальне перед домашним алтарем; или букетик фиалок, который ставят в вазу в День Всех Святых; или молитва, заказываемая в День Поминовения Усопших, когда в церкви собирается вся семья и дамы являются в палантинах и шляпках — тех, что раньше носили в Эшампле, но давно не носят, да и сами эти дамы давно здесь не живут. Из родни доньи Ракель в Эшампле не осталось никого. Дети, обзаведясь семьями, много лет назад перебрались в другие районы Барселоны — повыше, подальше от моря. Но донья Ракель будет здесь всегда — зрителем в амфитеатре Эшамплы, наблюдающим, как гаснут последние отблески некогда ослепительной Великой Мечты. Она смотрит из окна на вечереющие улицы и, если есть настроение, предается воспоминаниям. И она знавала в жизни прекрасные времена-после войны, когда муж получил назначение на дипломатический пост в Южной Америке. Но сам он, муж, был уже не тот; и оба это знали. Что-то умерло в их жизни, нечто более значительное, чем они сами, нечто сильное, глубокое и величественное.
Во всех разочарованиях жизни донья Ракель винит Историю. Если бы не она, История, не нужно было бы всей семьей перебираться на три года в Вальядолид; съездили бы ненадолго, туристами — и слава богу! Если бы не История, муж еще долго принимал бы в своем доме последователей Энрика Прата и рабочие на фабрике продолжали бы отзываться о сеньоре Форнвидалте уважительно — как о «хозяине», а не как о «воротиле» и «шишке на ровном месте»… И сама донья Ракель продолжала бы ездить в «Лисеу», как и раньше, и ее взора не оскорбляли бы безвкусные и нахально-пышные драгоценности всей этой неведомо откуда взявшейся толпы нуворишей.
Проклятой Истории, так или иначе, не удалось изменить жизненных устоев доньи Ракель, которая по-прежнему ходит каждое утро к мессе, причем неизменно во Французскую капеллу, проводит три летних месяца в Вальоргине, ругает служанку последними словами по малейшему поводу и не устает жаловаться на рабочих-иммигрантов, которые вот уже двадцать лет портят город одним своим видом. Что хорошего дала История донье Ракель? Только одно: священный и заслуженный покой, мир и порядок в жизни, на всех улицах и площадях нашего великого города и нашей великой страны.
Когда я навещаю донью Ракель, у нее всегда приготовлена к моему приходу очередная книга издания «Фонда Берната Медже»[90]. Она выдает их мне, всегда по одной, ибо все должно быть чинно и благопристойно. Так вот, первый том «Сравнительных жизнеописаний» имеет дарственную надпись — можете себе представить — самого Карлеса Рибы. Правда, вчера вечером, когда я собрался почитать эту книгу рабочим на фабрике, минут десять ушло на то, чтобы разрезать страницы. Тем не менее все книги «Фонда Берната Медже», стоящие на полках у доньи Ракель, хранят следы разрезного ножа в одном месте — там, где титульный лист, на котором обязательно стоит посвящение автора или переводчика.
Осенние листья медленно кружат над каменными ангелочками, лепной фауной в стиле модерн, фасетными стеклами окон, над куполами соборов и кронами старых деревьев Эшамплы…
В то утро, когда я пришел домой, жена уже спала, но в спальне горел свет. Лицо у жены слегка опухло: должно быть, она долго боролась с усталостью, но потом сдалась — и сон навалился на нее всей тяжестью. Некоторое время я стоял и смотрел на нее, не решаясь разбудить: и жалел немного, да и не знал, что сказать. Потом я подумал, что в конце концов она даже будет рада — ведь я ей кое-что принес и, если разобраться, мы это заслужили… Вдруг пришли на ум какие-то телевизионные рекламы — когда я их смотрел, то всегда чувствовал уколы зависти. Люди, что появлялись в рекламах — мужчины, женщины, неважно, — были не такие, как мы. С первого взгляда ясно: жизнь ничего для них не пожалела, ну, почти ничего. Красивые, все у них есть, а главное — умеют прожить каждый отпущенный им час так, словно выжимают лимон — до последней капли. Наконец я разбудил ее. Взял легонько за руки, и она открыла глаза, которые тут же округлились. Она посмотрела на меня в изумлении, потом улыбнулась и спросила, который час… Огромный сияющий шар солнца уже заливал полнеба радостным светом, когда наконец подали последние стаканы виски с содовой. Потом ушли последние из приглашенных, и мы составили стулья ножками вверх на столы, чтобы облегчить работу уборщиц. Потом администратор собрал нас на кухне и поочередно выдал по две бумажки, в тысячу песет каждая. Когда очередь дошла до меня, он ухмыльнулся и сказал, что я имею право на большее вознаграждение и поэтому могу взять с собой четыре бутылки шампанского, которые так и остались нераспечатанными после банкета, и что он мне очень благодарен, так как без меня они бы не справились. И что ему страшно не хотелось прерывать мою первую брачную ночь, но в то же время и эти две тысячи могут оказаться не лишними, да к тому же и передышка всегда нужна, а теперь вот я вернусь на супружеское ложе со свежими силами, жену растормошу — а она ведь только того и ждет, все жены одинаковы, — и мы с нею будем счастливы… Товарищи тоже немного посудачили: мол, ах как им жаль! Потом постояли-посчитали, сколько времени мне удалось побыть с женой с той минуты, как гости разошлись, и до той, когда меня срочно вызвали на работу — один официант ночной смены заболел; потом некоторое время расспрашивали, сколько, мол, раз за это время я показал себя настоящим мужчиной. И еще сказали, что женщины — те же кошки и что не родился на свет такой богатырь, который бы их по-настоящему утомил… Мы венчались в четыре часа дня, в приходской церкви того квартала, где жила Анжела. Церковь новая, сооружена на скорую руку в цокольном этаже восьмиэтажного дома, там, где раньше был гараж. Священник молодой; говорят, он сам выбрал этот приход, чтобы ставить свои эксперименты в деле проповеди слова божьего. Он снимает квартиру в том же доме, а работу в приходе ведет с двумя помощниками, семинаристами. Эти двое днем изучают богословие, а по вечерам собирают молодежь, чтобы говорить о музыке и обсуждать новости из газет. Мы с Анжелой тоже часто туда ходили. Когда наступило лето, оба богослова поехали во Францию, сказали — сменить обстановку и продолжать занятия, но потом каждый вернулся с француженкой. Мы решили, что это уже ни в какие ворота не лезет, но священник сказал, что это ничего, они тоже люди, и, может быть, когда отделаются от француженок, то вернутся и к работе в приходе, и к своему богословию. Мы пришли точно. Я еще сказал Анжеле накануне — набивал себе цену, — что если она опоздает хоть на три минуты, то меня там, у церкви, уже не застанет. В церковь входили медленно. Моя мать поплакала немного. Знала ведь, конечно, что Анжела — хорошая девушка, но все равно никак не могла смириться с тем, чтобы я женился на дочке переселенца. И столько раз мне читала мораль, мать-то, особенно в первые месяцы нашего с Анжелой знакомства. Мать думает, что я мальчик, совсем зеленый, а вот у Анжелы, дескать, есть опыт, поэтому ей ничего не стоило меня заловить. Кто-то матери сказал, что у Анжелы был роман с одним человеком, намного старше ее, который работал прорабом в строительной компании; а потом она ему надоела, и он ее просто выставил на улицу. Родители Анжелы приехали сюда давным-давно, когда здесь почти никого пришлых не было, а местные только и знали, что плевать в потолок. Отец ее тут служил в армии, на артиллерийской батарее в Кап-Эндеррокат. Потом нанялся рассыльным в одно имение в Са-Марина. Вот была жизнь — можно было валяться под смоковницей и спать хоть целый день, пока хватит сил. Так что, говорит, когда приходилось пахать целину — там, где камни и тонкий дерн и куда гоняют скот на выпас, — в те дни он, можно сказать, отдыхал. У него был мул по кличке Голубок, умный, как человек, и очень терпеливый, вот на нем он и пахал с утра до вечера. А ночи в Са-Марине были темные, глухие. Фелюги становились где-то не доходя до берега, и людям иногда приходилось на себе перетаскивать тюки с табаком… Мы-то, что бы там ни воображала моя мать, не просто переехали в город — голод погнал… Что мы имели в деревне? Гектар глинистой земли, которую отец засевал один год пшеницей, а другой — кормовыми бобами… Землю продали — хватило уплатить первый взнос за квартиру. Отец нашел себе работу в гостинице; работа простая, ни тебе беготни, ни забот. Потом и мать пошла работать — прибирать в доме у двух старушек, и не слишком утруждалась: старушки были очень опрятные, так что оставалось по большей части наводить блеск на чистоту. Священник играл на фисгармонии, и гараж вроде как преобразился, когда мы шли к алтарю. Моя Анжела была самой красивой женщиной в мире. На ней было розовое шелковое платье, в руке — белая лилия. Рядом с алтарем пролегал большой деревянный кожух, а под ним — канализационные трубы. В ту минуту, когда мы подходили, в трубах журчало так, словно кто-то только что дернул за цепочку в уборной… Мать очень нервничала всякий раз, как журчало в трубах, и старалась не глядеть на деревенскую родню, которая, конечно, все там расскажет соседям и пройдется на наш счет. И еще, наверное, ей вспомнилась церковь в родном селе — красивый алтарь, святые, часовни, амвон, яркие витражи… Ужин, казалось, никогда не кончится. Родные подходили к нам еще и еще раз, церемонно поздравляли, слюнявили своими поцелуями и развлекались кто во что горазд… Наконец нам удалось смыться. Добрались к себе уже после восьми. Анжела решила, что я должен внести ее в комнату на руках, как бывает в кино. А в десять за мной пришли с работы. Если бы я мог, я бы испепелил их на месте.
Но они сказали, что я срочно нужен и что администратор очень долго не решался вызвать меня, но положение безвыходное: банкет начинается в двадцать три ноль-ноль. Как только я получил свои деньги, тут же побежал домой. В это время на улицах почти не бывает народу, и город казался просторней, чем обычно. Прохожие только-только стали появляться, и у всех глаза осоловелые, веки будто налиты свинцом. Анжела меня спросила, не устал ли, и еще извинялась, что заснула. Мы долго целовались. Потом она расспрашивала меня о банкете, хотела знать все подробности. А мне так не хотелось об этом рассказывать, и я говорил, что она все прочтет в журналах — будут и подробности, и фотографии… Это была свадьба — дочка кого-то очень богатого выходила замуж за наследника знатного семейства из Андалусии, голодранца, но с дворянским титулом. А вот ее богатый папа, говорили официанты на кухне, начал с нуля, точь-в-точь как мой отец, или отец Анжелы, или как я сам, но этот пробился — благодаря успеху в делах и спекуляциях. Говорили еще, что никто, и он сам не знает точно, какое имеет состояние, и его вообще считают гением, потому что поди-ка наживи такие деньги; и теперь даже, говорят, его именем назвали одну улицу в городе. А я наконец снова обнимал Анжелу. Сейчас эта невероятная суматоха казалась такой далекой, как будто я все видел во сне или цветные фотографии сошли со страниц журналов, стали объемными и движутся у нас перед глазами, прямо здесь, над изголовьем кровати. Вот этой самой, новенькой и блестящей кровати, будто вчера с фабрики. Магазин предлагает их в рассрочку, но мы заплатили все разом и теперь еще не могли прийти в себя от радости. А я вот никогда не думал, что эти люди такие красивые. Кажется — просто другие люди, не как мы, высшая раса, из другого теста. Или, скажем, как в мясных лавках бывает говядина разного сорта. И одеты шикарно. А когда улыбаются, то видны зубы — белые-белые, ну, как перламутровые… А драгоценности на них — такие еще поискать! Кто-то говорил, что молодые были одеты очень просто в церкви во время венчания, а перед самым банкетом переоделись. В ресторан они к назначенному часу не приехали, гости извелись от нетерпения, а официанты клялись и божились (можно подумать — своими глазами видели), что молодые воспользовались случаем полежать в постели между делом. Но потом мы все же решили, что люди высшего сорта так, по-простому, себя не ведут, и вообще им не так уж хочется, как работягам… Говорят, венчались они в рубашках и джинсах, а вся церемония происходила в имении отца невесты, в горах, на фоне рощицы олив. А вечером в ресторане появились в полном блеске, чуть ли не с головы до ног в золоте. Анжела все удивлялась, когда я ей рассказывал об этом великолепии, и все спрашивала, а какие были туфли на той, а пояс на этой, а прическа, а косметика, а лак на ногтях… Но я этих мелочей не знал, и она начинала сердиться, потому что, говорит, если тебе посчастливилось это увидеть, то мог бы догадаться, что и мне захочется узнать, как оно было, а значит — должен был раскрыть глаза пошире и все примечать. Встали мы, когда уже было время обедать. Потом, ближе к вечеру, пошли, купили газеты — Анжеле хотелось знать, кто там был среди приглашенных. Я только и мог сказать, что некоторые пары в течение ночи потеряли друг друга, а потом все снова собрались, но пары составились уже по-другому. Это как в калейдоскопе: слегка его повернешь или потрясешь — и цветные стеклышки укладываются по-иному, возникает новый рисунок — всякие там красивые звезды, блестят, переливаются… Официанты тоже удивлялись, что никто не пошел спать со своей настоящей парой… В вечерних газетах репортаж кончался словами, что приглашенные вернулись в гостиницу с первыми лучами солнца и спокойно легли спать. А чтобы избежать нескромных вторжений всяких любопытствующих, каждый из гостей повесил на двери номера одну и ту же табличку: «Do not disturb!»[91]. Любопытные ведь всегда найдутся, назойливые как мухи — вьются кругом и не дают заниматься любовью. А этого так хочется, когда здорово выпьешь.
Пальцы у него были кривые. Сильные узловатые пальцы, скрюченные, как древесные корни или куски толстой железной проволоки. Если взглянуть мельком, проходя мимо по улице, то и не увидишь ничего — только пальцы, растопырившиеся на концах рук пучками искореженных железных прутьев. Никто не знал ни откуда он взялся, этот человек, ни как оказался в подворотне, ни как его зовут, ни даже — человек ли это. Никто не заметил, как он здесь появился, он просто появился, неожиданно, словно его выбросили из дома, как выбрасывают старый мешок или пластиковый пакет с мусором.
Мужчины, шедшие с работы, останавливались, оглядывали его, морщились и шли себе дальше. То же — и женщины, и какой-то парень, ехавший мимо на мотоцикле, и дети, выбегавшие из школы. И все же через некоторое время в подворотне собралась кучка людей, спрашивавших друг друга, а живой ли это человек или нет, и есть ли у него родственники здесь, поблизости, да и знает ли его хоть кто-нибудь. Толком никто ничего не мог сказать, а некоторые и вообще засомневались, настоящий ли это человек — или, скажем, кукла. Девочка-блондинка заметила у него во рту окурок сигары, а на конце — огонек. Все очень удивились и решили, что раз так, то, значит, он еще дышит, иначе сигара давно бы погасла. Та же девочка с волосами цвета спелого лимона сказала, что нет, кажется, он уже умер, и кто-то добавил, что ведь улица открытая, насквозь продувается ветром с холмов, вот ветер-то и раздувает огонек сигары. И в самом деле, тот огонек был почти что и не огонек, а так, искорка, мелькавшая в столбике мягкого белого пепла. И тут кто-то из толпы решительно заявил:
— Вот когда сигара прогорит до самых губ, тогда и посмотрим, живой он или мертвый!
Другой сказал, что проще взять человека за руку и пощупать пульс. Но никто не отважился к нему прикоснуться — боялись. А поскольку боялись, то ждали, пока огонек сам подберется к губам. Сигара едва тлела, и народ понемногу терял терпение. Девочка предложила подуть — тогда будет гореть быстрее, и станет ясно, что к чему. За разговором никто и не заметил, как огонек подобрался к лицу лежавшего человека.
— Ух и воняет! — сказала одна дама. — Вот никогда бы не подумала, что человеческое мясо может так пахнуть. Совсем не то, что свинина. Муж любит свиную вырезку, жаренную на угольях. Но только если я сама готовлю, потому что я кладу специи и выжимаю целый лимон…
Медленно воспламенилось лицо: сначала щеки, потом язык, нёбо, слюна… Огонь набирал силу, и девочка говорила, что никогда такого не видела: чтобы человек — и вдруг загорелся! Жалко вот, что глаза закрыты, а если бы были открыты, то, честное слово, можно было бы увидеть, как искорки роют ходы у него в мозгу. А люди всё молчали — молча стояли и смотрели, как горят брови, как тают в огне щеки, уши, нижняя челюсть и последние оставшиеся на ней четыре зуба — вон что, оказывается, может наделать маленький огонек! Тем временем пламя поглотило всю голову и перекинулось на шею.
— А может, принести ведро воды? Проще простого погасить человека, — сказал наконец кто-то.
— Если облить его водой, — возразила девочка, — то он, чего доброго, схватит бронхит. Сухого-то белья — переодеться — нету, и ему придется сушить все на себе.
— Ну, так можно сбегать за огнетушителем. Самое милое дело, когда что-то горит. Мой сосед поехал как-то раз с семьей за город, а мотор возьми да и полыхни синим пламенем — так огнетушителем в минуту все погасили.
— А вот если накрыть его одеялом…
Наступление огня вдруг замедлилось, потом и вовсе остановилось на уровне груди. В грудной клетке открылось отверстие, и показалось горящее сердце. Так и хотелось сказать, что здесь — какой-то маленький ад души.
— Ах! — воскликнула девочка. — Кто бы мог подумать! Гляньте-ка, здесь, на сердце, — светящаяся надпись, видите: «Reinaré en España»[92]. Просто чудо!
Тем временем руки загорелись как факел, огонь охватил плечи, лопатки, позвоночник.
— Кишки-то пустые, вот и полыхает, — заметила одна женщина.
— Но когда огонь дойдет у него до живота, — ответила девочка, — то вот увидите — он пукнет.
— Еще не хватало, чтобы и нас обделал! — возразила женщина.
Раньше такая мысль никому и в голову не приходила, но теперь толпа сразу отступила на пару шагов. Только девочка осталась стоять, как стояла, рядом с горевшим человеком и все объясняла людям происходящее, причем с воодушевлением, очень изобретательно и остроумно. Она за словом в карман не лезла, эта девчонка, и ничего не стыдилась, даже не краснела. А огонь тем временем сожрал туловище, и когда дошел до половых органов, то загремели оглушительные раскаты, такие, словно рвались мощные петарды, словно кто-то устраивал фейерверк праздничной и разгульной ночью. Но еще до того, как прозвучали взрывы, раздался прерывистый сухой треск, будто срезали электрической пилой молодую поросль, или обламывали сучья дерева на дрова, или бомба взорвалась где-то далеко, за облаками. Народ всё прибывал; многие пришли, услышав грохот, посмотреть, что за праздник. В конце концов толпа запрудила улицу, и машинам пришлось двигаться в объезд. Когда от человека оставалась одна ступня, еще не тронутая огнем, ветер вдруг стих, и пламя погасло. И тогда пальцы оставшейся ступни задвигались, и стали видны нервные узлы под ногтями, а девочка достала жестяную миску из сумки, что висела у нее на плече. Ступню она положила в миску и показала собравшимся, очень довольная. Затем стала ходить взад-вперед по улицам и при этом говорила каждому встречному:
— Кто сколько может… Подайте, кто сколько может!
Одни не обращали на нее внимания, другие быстро уходили, но кто-то и кинул песету-другую. Ступня продолжала вызывающе двигать пальцами, а плошка тем временем наполнялась монетами. Какая-то женщина спросила, не будет ли девочка так любезна дать ей понюхать, и та сунула ей плошку под самый нос. У женщины ноздри втянулись так, что чуть совсем не закрылись. А один прохожий спросил девочку:
— А кто он тебе, тот, сгоревший?
Она подняла глаза, и по лицу ее разлилась нежная улыбка. Потом она сказала:
— Он — мой отец.
Толпа разошлась. В подворотне осталось багровое пятно, и какая-то женщина пыталась смыть его жавелевым раствором или соскрести алюминиевой мочалкой. Девочка прошла сотню шагов по площади, а мальчишки бежали за ней оравой и галдели как безумные. Посреди площади она взобралась на стул и во всеуслышание объявила, что продает лотерейные билеты.
— Ну, кто больше? — вопила она во всю глотку.
— А что разыгрывается? — спросила одна женщина.
Ответил мужчина, накупивший билетов на двадцать дуро.
— Да вот, ступня. Нравится?
Дождь идет, ну и везет же тебе, парень, оделся совсем по-летнему, промокнешь насквозь, Кармен будет, естественно, в габардиновом плаще, а у тебя светлая куртка, да тут еще эта жара, от которой просто некуда деться, мало того — влажность такая, что и дождя не надо — рубаха уже мокрая, а в кафе дымно и воняет кухней, даже пиво — и то выдохлось, но не надо нервничать, обычный весенний дождь, скоро пройдет, на свидание придешь вовремя, а если нет — ничего, найдем себе и получше, свет не клином сошелся, подумаешь, ходит в белом платье… ну ладно, не сердись, спокойней, спокойней, ты уже не новобранец, и хотя ни за что в этом не признаешься, но нашел-таки синекуру, да уж, не спорь, у студентов свои преимущества, что, разве не так? посмотри на тех остолопов, которых учишь, вот влипли так влипли, да? а ты еще жалуешься и говоришь о всяких там системах, подсистемах, векторах и факторах, даже загнул насчет социальной справедливости — не потому, конечно, что хотел бы ходить в любимчиках у капитана, нет, просто ты считаешь, что друг отца мог бы тебе устроить назначение и получше, на то и друг, но с другой стороны — если бы ты остался служить там, рядом с родной деревней, где только и нужно что дневалить в казарме раз в неделю, ты ведь этого хотел? тогда ты не познакомился бы с Кармен, подумай, Кармен, такая умненькая, в нарядном белом платье, волосы длинные, глаза голубые и такие нежные… теперь скажи, что важнее: Кармен — или смена чистого белья на каждый день? Ага! Нельзя иметь все сразу, как ты бы хотел — и Кармен, ее длинные волосы, ее глаза, ее нежность — и чистое белье, чего там, мать постирает, но нужно же еще и таскать кучу белья всякий раз, как идешь в деревню… а ты не любишь задавать себе работу, хотя, знаешь, не мешало бы научиться терпению — пригодится. А ты вот нетерпеливый, злишься, что на улице дождь, да еще и пиво дрянное, да к тому же из кухни воняет кухней — а чем, по-твоему, должно вонять из кухни? и что взмок от жары — так на то и жара, чтобы не мерзнуть, ну да, конечно, и твои ученики — оболтусы, а когда ты брался за этих неучей, ты надеялся, что среди них найдутся гении?.. Если бы все было, как тебе хочется, то вышло бы сплошное противоречие, а ты ведь не любишь противоречий, так ты и в университете говорил, хотя и не очень понимал, что значит это слово, но тогда оно было модно: тут противоречия, там противоречия. Тебе интересно было узнать, как это бывает в жизни? — ну вот, пожалуйста: как легко и приятно было жить тогда, а сейчас нужно ловчить, чтобы уйти в самоволку и не попасться на глаза патрулю, потому что если тебя накроют здесь в штатском, то вставят такой фитиль… но ты же не будешь спорить, что у тебя здесь не служба, а санаторий — по утрам гимнастика, которую ты не делаешь, потом строевая, на которую ты тоже не ходишь, после обеда — занятия, и в пять ты свободен, согласись, не такая уж тяжелая жизнь, и не говори, что тянешь лямку… ну-ну, парень, я же знаю, как ты любишь покрасоваться перед классом, любишь, когда тебе завидуют и даже когда злятся, поскольку эта злость — тоже признание твоего превосходства, а откуда оно, собственно? ну, можешь объяснить им кое-что по географии, по арифметике, дать диктантик, чтобы эти ребята получили свою справку о начальном образовании и могли спокойно уйти на гражданку… да? наплевать? Ну, еще бы, никто и не сомневался, тебя совершенно не волнует, демобилизуют их или нет, ведь в душе ты их презираешь, но зато перед ними ты можешь распускать хвост павлином, строить из себя прогрессивного эрудированного студента-интеллигента, тебе это страшно нравится, точно так же, как изображать левака перед папой с мамой или европейски образованного человека перед иностранцами, хотя эти-то, если честно разобраться, тебя и в упор не видят, так? потому что… ого, смотри-ка, кто пришел! ну так вот, давно пора выходить, двигать пора отсюда, а дождь разошелся не на шутку, и если ты выйдешь, то явишься на свидание мокрый насквозь, а если сию минуту не выйдешь, то наверняка опоздаешь, и вот вопрос, почти как у Шекспира: выходить — не выходить, промокнуть — опоздать, а сейчас вон тот истукан в мундире цвета хаки подойдет и заговорит с тобой, а потом ввалится кто-нибудь из военной полиции, или нет, просто продефилирует снаружи, заметит тебя в окне и подумает: а что здесь делает этот, в штатском? и такое начнется, что потом вовек не отмоешься… и незачем делать вид, будто ты — это не ты, он уже сориентировался и идет прямиком сюда, этакий оливково-зеленый с головы до ног, вот ведь — и срок свой почти отслужил, а до сих пор не научился добывать себе какое-нибудь другое тряпье, когда сбегает в город прошвырнуться, да, так и проявляется степень умственного развития, впрочем, с ним всегда было ясно — недалек, в армии завалил первый же экзамен, хотя умеет с грехом пополам читать и писать, ничего не поделать, туповат, а теперь вот подходит ошарашенный: слух прошел — не демобилизуют тех, у кого нет справки о начальном образовании, он-то свое отслужил, в следующем месяце должен прошагать перед знаменем, но когда другие из его набора говорят, мол, скоро на волю, он молчит — боится, что оставят на сверхсрочную, вот и сейчас — подходит к тебе, ну обезьяна обезьяной, по лицу видно — умственно отсталый, к тому же трусит отчаянно, аж поджилки трясутся, потому что вот-вот войдет патруль… и вкатят вам обоим по первое число! И ведь что стоило товарищу твоего отца, если он и впрямь товарищ, устроить тебе пропуск на выход в штатском — ан нет, ты же сам знаешь, да и мать говорила тебе в детстве: не доверяй никому, даже лучшему другу, потому что, когда ты будешь от него в чем-то зависеть… и вот пожалуйста, мать кругом права: такие они друзья-приятели с отцом, водой не разольешь, — и ни тебе назначения, такого как надо, ни пропуска, нет, даже паршивого пропуска устроить не мог, друг называется, видали мы таких друзей! смотри-ка, а этот уже торчит перед глазами, послушаем, что скажет, надо ответить, нельзя же его не замечать, когда он прямо перед тобой стоит, сейчас заговорит, и, ясное дело, все о том же — демобилизуют или нет…
— А я откуда знаю? Сам иди и выясняй, может, это и треп, слухов всегда много ходит, научись наконец узнавать то, что тебя касается, ты ведь больше моего в армии отслужил…
Жаль человека? ну понятно, ты же в сущности хороший парень, но тебя раздражает, что он усаживается рядом, его-то, конечно, жаль, но тебе и своих проблем некуда девать, да и противно слышать, как он бубнит — словно каша во рту, — сколько отслужил, сколько на занятиях отсидел, а так и не научился говорить по-человечески, не дай бог, чтобы кто-нибудь из друзей семьи увидел тебя в одной компании с таким вот олухом, конечно, не один ты из Барселоны, он тоже там пожил, но ведь уровни-то разные, как земля и небо, ты же привык вращаться в многонациональном окружении, ты хотел сказать «среди иностранцев», но тебе нравится слово «многонациональный», волнует до слез; когда его произносишь, то словно перекатываешь звуки во рту и смакуешь… а он где вращался? на городских задворках, сегодня на одной стройке, завтра — на другой или вообще неизвестно где, и каждый хозяин еще помыкал им как хотел, а всей культуры — кино по воскресеньям, на той же улице… эй, хватит демагогии! это уже не модно, но при чем тут демагогия? ведь в жизни все так и было, так оно и было, он же сам рассказывал столько раз, и теперь вот снова заводит ту же пластинку; приехал в Барселону… неустроенность… растерялся… никому не нужен… чего скрывать, ощущения, похожие на твои, то же одиночество, та же неприязнь со стороны людей, с которыми живешь бок о бок, и неумение совладать со всем новым и непонятным, и та же ненависть к чужому для тебя городу — он, он отнял все, что было приятного в прежней жизни, а взамен заставил преодолевать препятствия, которые тебе и во сне не снились, и что хуже всего — каждую минуту чувствовать себя неотесанным деревенским увальнем, отчего ходишь по улице так, будто не идешь, а увязаешь в грязи… но ты и сам себе не хотел в этом сознаться, гнал прочь подобные мысли, и когда наконец привык, приспособился, то напустил на себя лениво-небрежный вид, словно надел защитную броню (но ты и в этом не хотел сознаться. А сейчас явился здоровый парень с лицом малого ребенка, которого кусают блохи, явился, привязался и навел на размышления… кто бы мог подумать! такова жизнь, старик, такова жизнь), а ведь, по сути дела, ты — такой же, как и он, блохастый мальчишка, такими вы оба пришли в город, но с одним различием, которое все и решило: тебе родители подбрасывали деньжат, а ему нет. Как, впрочем, и сейчас. Теперь оказывается, у вас с ним аналогичный опыт, слышишь? это он сказал, нет, ты только вдумайся в смысл этого слова — «аналогичный»… Он пришел из деревни, откуда-то с засушливых земель, оставив дома невесту (ты в деревне оставил многих, то есть это ты сам так думаешь), но он оставил ее беременной, да, так оно всегда и бывает у этих людей, а прошло девять месяцев — и ему пришлось вернуться из города в деревню и жениться; ты-то приезжал только на каникулы и всем видом давал понять, что приехал студент — не подступись, потом снова уезжал в город, а он сидел безвылазно в деревне, и тут кончается аналогия, смотри-ка ты — «аналогия», а вся аналогия — в том, что была деревня, только другая, и женщины — другие, и «пространственно-временные координаты», как ты бы сказал, тоже не те, зато аналогия снова начинается здесь, в армии, чего только не бывает, верно? даже параллельные прямые, бывает, сходятся очень близко, но потом, слава богу, снова расходятся, потому что он очень скоро вернется к себе в деревню, а ты вернешься кончать университет, тоже очень скоро. А теперь хватит философских размышлений, не надо принимать слишком всерьез темы классных занятий, лучше делай как твои ученики, которым в одно ухо влетает, а из другого вылетает…
— Извини, я задумался. Так что ты говоришь?
Внимание — дождь уже прошел, скоро встречаться с Кармен, не принимай близко к сердцу его проблемы. А если сейчас выяснится, что он не любит жену и знать ничего не желает о ребенке? обычная история, у подобных людей иначе и не бывает, да, тебе это уже приходило в голову несколько минут назад, но нелишне снова об этом подумать, не давай заморочить себе голову, не теряй зря времени, пора кончать, кончай с этим, парень, тебе это неинтересно, тебя совершенно не волнует то, что он увидел совсем другой мир здесь, в Пальме, других женщин, чистеньких, блондинок, не рви на себе волосы, у него вовсе не было стольких знакомств, треплется, ни у кого не может быть столько знакомых женщин, здесь одна солдатня, если у него и были знакомства, то гораздо меньше — ты думаешь, хоть одна иностранка будет вешаться на такого дурня? согласен, они кидаются на первого встречного, но, будь они трижды шлюхи, нельзя же поверить, чтобы этот идиот имел стольких, не впадай в отчаяние, не может быть, чтобы у него было больше женщин, чем у тебя, и в любом случае тебя это не колышет, такой интеллектуал, как ты, не должен волноваться из-за всякой ерунды, и самое главное — у тебя есть Кармен, и, кстати, время уходит, внимание, не упускай этой возможности найти девушку честную и очень женственную, такие сейчас попадаются редко, иных-прочих ты всегда найдешь, в Пальме, в Барселоне, где угодно, но эта — просто сокровище, такая нежная, такая скромная, одно слово — женщина…
— Верно говоришь, иностранки — нечто особенное, это надо испытать! Я, пока служил, и счет им потерял. И что опрятные — тоже верно, и, конечно, они тебе будут нравиться больше, чем твоя жена, но об этом мы поговорим как-нибудь потом, а сейчас я спешу, меня ждут. Да, немка, да, блондинка, и чистенькая, как все они.
А это вранье еще зачем? Кармен — такая же немка, как ты — китаец, и слава богу, но этот парень помешался на иностранках и блондинках и тебе голову заморочил, и неправда, неправда, что ты стал меньше ценить Кармен, скорей рассердился потому, что вдруг подумалось: не одна она в мире, и вот… А он точно решил — в деревню ни ногой, гляди-ка: не так уж вы с ним расходитесь, как тебе казалось; да если честно, то и не приходится удивляться, что он не намерен возвращаться домой, ты ведь и сам не хотел бы посадить себе на шею деревенскую бабу, я думаю, она у него некрасивая и неряха, иначе с чего бы он стал бубнить, что, мол, иностранки такие опрятные, несчастный парень, и жаль его, но не задерживайся, пусть он сам решает свои проблемы, твои проблемы никто за тебя не решал, нельзя же помогать всем на свете, тем более что ты и не в состоянии ему помочь, а мучиться от сознания собственного бессилия тоже не нужно, его дела — это его дела, тебя ждет Кармен, а все остальные пусть катятся куда подальше, да, конечно, психологически это интересный случай, но времени мало, надо идти, такие интересные случаи — дело психиатров, а ты юрист, тебе это тоже может быть интересно, но не сейчас, время уходит, ты опоздаешь на свидание, а кроме того, если разобраться, никакой это не интересный случай, зачем тебе думать о человеке, которого ты больше никогда не увидишь, нет, ничего интересного, вспомни, что ты думал там, в лагере: жизнь — это дорога, военная служба — объезд, и, когда объезд кончится, ты возвращаешься на дорогу, почти в том же месте, где с нее съехал, и не о чем тут думать, не будь кретином, и этого парня ждет все то же: кончит службу — вернется в деревню, и дорога окажется прежняя, и вообще — хватит выстраивать образные сравнения — дороги, объезды… этим развлекаются в средней школе, а ты уже студент, и тебя ждет Кармен, Кармен, женщина, достойная быть матерью твоих детей, нужно ее сохранить, не терять же такую девушку из-за одного несчастного придурка, с которым жизнь тебя свела в армии, вы с ним оба вернетесь туда, откуда свернули, на свою главную дорогу, и оба — с приобретением: у тебя — Кармен, у него — воспоминания обо всех белокурых иностранках, какие только ни побывали в Пальме, но, в конце-то концов, жизнь пойдет по-прежнему, словно ничего не произошло…
Посвящается Франсеску Казасновас и Пере Росельд
Идя на работу и возвращаясь домой, я каждый раз проходил по тротуару мимо дома, в первом этаже которого происходило настоящее вавилонское столпотворение, лихорадочно суетились плотники, маляры, электрики, декораторы и прочий народ — они там сооружали что-то, не имеющее ко мне никакого отношения, скорей всего ресторан среднего класса, и видно было, что его открытие уже не за горами. Должен пояснить, что это строительство не имело ко мне никакого отношения лишь в том смысле, что посещение подобного заведения было мне не по карману и я не собирался стать его завсегдатаем, но, с другой стороны, я проходил мимо будущего ресторана по три-четыре раза в день, и он все больше вторгался в мой мир, именно вторгался, потому что я не находил, да, собственно, и не пытался найти, в своей душе какого бы то ни было интереса к нему, однако столько раз бросал на него мимоходом рассеянный взгляд (это было самое оживленное и людное место на моем пути от автобусной остановки до нашего учреждения), что мне стали казаться знакомыми лица тех людей, которые с каждым днем суетились там все больше, думая, вероятно, о назначенном сроке открытия; для меня это был день как любой другой, а этих людей он подгонял, и они в своих заботах, пожалуй, ни разу на меня и внимания не обратили. Но я-то их замечал, как я уже говорил, и даже, можно сказать, невольно раскладывал по полочкам: сегодня одну черточку подметил, завтра другую — и так понемногу получил о каждом из них какое-то представление, построил психологическую модель, основанную, разумеется, на случайных эпизодах, сценах, брошенных вскользь фразах. При этом я отмечал про себя, как один за другим завершались разные этапы строительства — плотницкие работы, малярные, проводка электричества и прочее, — по тому, как исчезали те или иные лица. Особой проницательности тут не требовалось: в один прекрасный день исчезли плотники, значит, наступил черед маляров и отделочников, когда исчезли маляры, надо было ожидать прихода мебельщиков, и так поочередно одна бригада сменяла другую, причем с каждым разом число рабочих уменьшалось; и вот наконец, когда интерьер был закончен и, на мой взгляд, получился слишком серьезным и строгим для того, чтобы обеспечить коммерческий успех, если принимать во внимание заранее приподнятое настроение людей, идущих в ресторан, — и вот тогда на смену рабочим появились новые, незнакомые мне люди и занялись разными мелочами, оформлением витрин и полок, я понял, что это — будущие официанты. С их появлением словно кто-то захотел лишить меня удовольствия изучить также и лица официантов, я стал часто находить дверь ресторана закрытой или чуть приоткрытой, и это был как бы последний штрих, заключительный аккорд симфонии, исполненной большим оркестром, верный знак того, что день торжественного открытия вот-вот наступит.
Так и случилось. Не прошло и недели, как неоновым огнем вспыхнула вывеска. «Стеклянная клетка» — весьма подходящее название. Этими двумя словами владельцы честно заявляли, что не обещают ничего особенного, ведь стекло — материал, которого везде сколько угодно, и меня в свое время удивило именно его обилие во внутренней отделке.
Хотя ресторан по своему классу оставался за пределами того мира, который я мог считать своим, пусть даже не в повседневной жизни, а по праздникам, но все же, как только его открыли, меня не покидала уверенность, что пройдет совсем немного дней — и я позволю себе роскошь зайти туда, уступив неуемному желанию, брошусь в этот чужой мир очертя голову. И это было не такой уж пустой затеей: ну как одинокому человеку вроде меня не взглянуть на людей, которые хоть немного ему знакомы, когда ему грозит бездонная пропасть полного одиночества. А в этом заведении у меня были «знакомые», хотя наблюдать за официантами мне довелось гораздо меньше, чем за сменявшими друг друга рабочими, которые ко дню открытия ресторана исчезли все до одного. Кроме того, что я мог увидеть там немножко знакомые мне лица, меня привлекал и сам этот зал, как будто это был дом дальних родственников, которых любишь, но с которыми не встречаешься, он стал для меня чем-то вроде одного из заветных мест, хранимых в памяти с детства, куда, став взрослыми, мы обязательно наведываемся, как только попадаем в родные края.
Я чувствовал себя настолько «своим» в этом ресторане, что, переступая его порог в первый (и, как потом оказалось, в последний) раз, держался завсегдатаем, и проявилось это прежде всего в том, что я не оглядывал зал, как это делает каждый, кто входит в подобное заведение впервые, потому что прекрасно знал, что где находится, от гардероба до туалета, и вошел так непринужденно и уверенно, что официанты наверняка удивились моему поведению. Я-то узнавал их всех без труда, с первого взгляда, будто нас связывало старое, пусть и недолгое знакомство, но и я в свою очередь удивился, когда метрдотель, приняв у меня пальто и передав его кому-то из своих подчиненных, спросил, один я или с компанией. Как мог я прийти туда не один, если живу один-одинешенек и вырос один-одинешенек и компанию составляет мне лишь мое бренное тело, с которым я неразлучен, как тень (или оно со мной неразлучно)? Если же подумать хорошенько, это был вполне резонный вопрос, и преследовал он одну лишь цель: получив ответ, проводить меня к столику, который по своим размерам или по своему расположению подходил бы мне наилучшим образом. Но получилось так, что, когда метрдотель задал мне этот вопрос, я уже шел к одному из столиков, а ему оставалось только следовать за мной. Усевшись, я еще раз прочувствовал, насколько удачное название придумали для этого ресторана. Можно было предположить, что его выбор, сделанный, безусловно, в коммерческих целях, был подсказан самим техническим решением интерьера, которое предпочли всем остальным, когда обсуждали проект. Мне кажется, нет на свете ничего более похожего на стеклянную клетку. Вернее, на эффектную витрину из многих клеток, словно предназначенную для показа всех видов рода людского — в широком кругу так называемых порядочных людей, — и все потому, что столики были отделены друг от друга стеклянными перегородками, из-за чего помещение напоминало просторный зверинец, рассчитанный на то, чтобы в нем рядом, но не соприкасаясь друг с другом, сосуществовали особи различных видов. Когда я уселся или, если хотите, спрятался в один из таких примыкающих друг к другу стеклянных ящиков, открытых с одной стороны и немного сверху, у меня возникло двойственное впечатление: с одной стороны, меня будто опустили в камеру, где царит изумительная искусственная тишина, с другой — казалось, что я смотрю на окружающий мир сквозь очки с растрескавшимися стеклами — настолько сильно искажало очертания окружающих предметов преломление света в рядах прозрачных переборок. Именно так все и было, я нисколько не преувеличиваю: непривычная, обволакивающая и глухая тишина превращала мою стеклянную клетку в роскошный аквариум, и мне это показалось забавным. Вот какого удивительного эффекта добились те люди, за работой которых я наблюдал не одну неделю, не догадываясь, что причудливое нагромождение прозрачных стенок понадобилось для того, чтобы создать игру преломленных лучей, благодаря которой все линии смещаются, образуя причудливые фигуры. Надо сказать, что оптический эффект и был главным новшеством, именно он придавал ресторану особую прелесть и выделял его среди других, тогда как тишина в стеклянной клетке была просто-напросто доведенной до абсолюта чертой, свойственной многим подобным заведениям, завсегдатаи которых хотят, чтобы никто им не мешал и чтобы сами они никому не мешали.
Я обратил внимание на это женское лицо, когда доедал первое блюдо. Мне показалось, что я ощутил какое-то прикосновение, как бывает, когда кто-нибудь долго и пристально на тебя смотрит, и ощущение это было настолько сильным, что я поднял голову от тарелки и повернулся в ту сторону, откуда взгляд исходил. Я сидел за столиком спиной к выходу из кабины, и женское лицо возникло на стекле слева от меня, четко выделяясь среди других лиц, расплывчатых и казавшихся из-за преломления света в вогнутом стекле более далекими, чем на самом деле. Когда я поднял голову, словно получив неизвестно как дошедший до меня сигнал — я отчетливо сознавал, что меня побуждают взглянуть именно в ту сторону, это впечатление живо в моей памяти по сей день, — глаза мои смело, почти дерзко встретили устремленный на меня взгляд женских глаз. Незнакомка оказалась проворней меня и тактично воспользовалась своим преимуществом — ведь она смотрела на меня еще до того, как я ее увидел, — и, хотя моя природная робость заставила меня отвести взгляд почти моментально, я все же успел заметить, что женщина первой опустила глаза. Даже сейчас не могу сказать, была ли она так красива, чтобы мгновенно поразить мое воображение, но одно знаю наверняка: в тот миг время для меня остановилось, я почувствовал, что ее лицо внушает мне безграничное доверие и в жизни моей наступила решающая минута. Я понимаю, всякому покажется сомнительным подобное утверждение, но я действительно с первого взгляда полюбил эту женщину, увидеть ее и воспылать любовью к ней — эти два события произошли одновременно, в одно и то же мгновение, я говорю о том, что почувствовал тогда и чувствую сейчас, так как это ощущение живо во мне и поныне. Никогда не мог я понять, какая неведомая сила пробуждает в нас любовь при взгляде на лицо одной-единственной женщины, в то время как другие женские лица, обладающие, возможно, не меньшей красотой, оставляют нас равнодушными. Но я совершенно уверен, что с того времени, как я себя помню, ни одна женщина (не говоря, разумеется, о моей матери) не пробуждала во мне такой нежности. Именно это чувство заставило меня, невзирая на условности, тотчас снова поднять голову и посмотреть еще раз на незнакомку, которая одним взглядом, как по волшебству, вдребезги разбила многотонную глыбу моего одиночества. Отражение оставалось на стекле, на том же месте, по-прежнему живое, и, хотя теперь женщина на меня не смотрела, в лице ее я почему-то чувствовал внимание к себе. Я попробовал оглядеться, чтобы установить действительное местонахождение этой женщины по искаженному вогнутым стеклом отражению, перевел взгляд вправо, в глубину зала, — незнакомка исчезла, затем стал проверять все возможные направления, надеясь угадать зигзаги лучей света в нагромождении стеклянных коробок. В ту минуту я понял одно: женщина, чей образ я вижу, может находиться в любом месте ресторанного зала. Мне оставалось или положиться на судьбу, или бесцеремонно разглядывать всех сидящих за столиками, иначе мне не найти эту женщину, которая так неожиданно и властно вторглась в мою жизнь. В ту минуту я острей, чем когда бы то ни было, почувствовал себя беспомощным ребенком. Я говорю это теперь, вспоминая, с каким пылом я поначалу украдкой, потом, махнув рукой на всякие приличия, нахально начал оглядывать зал, силясь отыскать истинное место, откуда сквозь непостижимое хитросплетение преломленных и отраженных лучей пришел ко мне этот чарующий образ, который заставил меня впервые в жизни стать смелым, даже дерзким в присутствии женщины. Так вот, этот наглый мальчишка, которого я заставил пройти по всем рядам клеток, заглядывая в каждую, вернулся на свое место, потерпев полное фиаско. Но отражение не исчезло, глаза незнакомки теперь смотрели на меня как будто бы робко, а возможно, мне так казалось только потому, что взгляды были быстрыми, на лице же никакой робости не отражалось. Совершенно убитый провалом своих поисков в зале, я стал глядеть на женщину в упор, так что она могла принять меня за наглеца, хотя на самом-то деле я изо всех сил старался, несмотря на жгучий интерес к незнакомке, не выходить за рамки приличий. Какой бы трудной ни казалась мне задача, я понимал, что нужно только правильно сориентироваться в пространстве, но как раз это мне и не удавалось, а меж тем лицо женщины, которую я так лихорадочно разыскивал, оставалось на прежнем месте, проступая на фоне многих других лиц, зал был полон, но меня влекло к себе только ее лицо, других я просто не видел.
Готовый на все, лишь бы не упустить такой исключительный случай, я даже привстал со стула, чтобы изменить угол зрения, увеличить обзор. Но это ничего не дало. Я с изумлением увидел, что, несмотря на позу, которой я явно выдавал свои намерения, выражение лица незнакомки нисколько не изменилось, как будто она не заметила этой отчаянной, но безуспешной попытки. И я выбрал то, что с самого начала предпочел бы терпеливый и расчетливый человек: положиться на время и ждать удобного случая. Рано или поздно незнакомка, где бы она ни находилась, поднимется с места, чтобы уйти, и я сразу же узнаю об этом, потому что ее отражение исчезнет со стекла. А уж тогда нетрудно будет заметить, из-за какого столика встали посетители.
Значит, требовалось насколько возможно продлить пребывание в ресторане. И я принялся через силу поглощать блюдо за блюдом, заказывая новое, как только очередная тарелка пустела, несмотря на всю мою медлительность. Мне подали четыре или пять разных блюд, а может, и больше. Время от времени я замечал, как освобождался тот или иной столик, но отражение не исчезало, и уход каждой компании интересовал меня лишь постольку, поскольку все сужался и сужался круг, в котором находилась реальная женщина, которая сидела, может быть, совсем недалеко, только до меня ее образ доходил по неведомому стеклянному лабиринту. Итак, я ждал, ждал терпеливо, волнуясь всякий раз, как из-за какого-нибудь столика вставали посетители; люди приходили и уходили, а мой обеденный перерыв подходил к концу: скоро четыре часа, пора возвращаться на работу. Ресторан наполовину опустел, последние дневные посетители сидели за столиками тут и там, и, что самое главное, среди них все еще находилась та самая женщина, милый образ которой таинственными зигзагами доносили до меня преломленные лучи света, мне казалось, что и незнакомка так же тянется ко мне, как я к ней. На работу я плюнул: пойду попозже, к концу дня, а то и вовсе не пойду, если понадобится.
Понемногу, один за другим, стали гаснуть огни, и это вывело меня из задумчивости. Я снова оглядел зал. И почти с полной уверенностью отметил, что, кроме моего столика, оставались занятыми только два. Один из официантов пошел к входной двери и перевернул лицевой стороной к улице табличку с надписью, гласившей, что ресторан закрыт. Посетители, сидевшие за одним из столиков, встали. Отражение не исчезло. Теперь люди оставались только за одним столиком. Значит, женщина, чье лицо я видел на стекле, находилась там, иначе быть не могло. Мне вдруг пришла в голову мысль, что, может быть, и она проявляла тихое упорство и не уходила единственно потому, что хотела встретиться со мной не меньше, чем я с ней. Когда я подумал об этом, было уже около пяти и официанты один за другим одевались и уходили, только двое из них сновали меж столиками, собирая посуду и приборы, готовили зал к вечернему наплыву посетителей. Решив ускорить встречу с незнакомкой, я встал. И с восторгом увидел, что тотчас поднялись со своих мест и люди, сидевшие за последним занятым столиком. Стук сердца отдавался во всем теле. Я знал наверняка, что на этот раз меня не одолеет робость и слова не застрянут в горле. Пусть этих слов будет немного, но они обязательно сломают прозрачную стену и сократят расстояние между нами, искусственно увеличенное стеклянными переборками. Я впился глазами в этих последних посетителей. Из полутьмы они вышли на освещенное место, где я их дожидался. И я беспрепятственно разглядел каждого из них, пока они шли к двери. Но все четверо оказались мужчинами! Похолодев, я обернулся к столику, который они занимали. Там не было никого. Никого не было и ни за каким другим столиком: с того места, где я стоял, весь зал был передо мной как на ладони. Остались только двое официантов да я, последний посетитель, который никак не мог уйти. Мне необходимо было помедлить еще несколько секунд, чтобы разобраться в этой совершенно непостижимой ситуации, и я опустился на ближайший стул, будто мне вдруг стало дурно — как иначе оправдать перед официантами свое затянувшееся пребывание здесь? Голова моя шла кругом, но мне показалось, что я все еще вижу в стекле женское лицо. Поднявшись со стула, я неуверенно шагнул к своему столику. Должно быть, вид у меня был плачевный, потому что официанты спросили, не плохо ли мне. Пришлось ответить утвердительно, и тогда они, вежливо промолчав, погасили последние огни, предупредительно подали мне пальто и сказали, что ресторан пора закрывать. Последний взгляд в зал я бросил уже из-за двери.
Вместо того чтобы пойти на работу, я побрел куда глаза глядят. Мне было грустно, но уже не так, как прежде, а по-другому, я знал, что с этого удивительного дня я никогда больше не буду чувствовать себя совсем одиноким.
Каждый день прохожу я мимо «Стеклянной клетки». Но зайти не осмеливаюсь: а вдруг как раз в этот день ее там не окажется?
Посвящается Рамону Кодине
Прецеденты бывали и раньше, до прихода к власти Деспота. Уже тогда считалось, что думать неприлично, и все наше общество — от самых просвещенных его членов, для которых отказ от умственной деятельности был наибольшей жертвой, до тех, кто вел растительную жизнь и почти ничего не терял, — мало-помалу отказалось от изжившей себя и потому опасной для общества склонности к размышлению. С этим атавизмом покончили, и во всей стране никто уже больше не думал, кроме членов Триумвирата, которые думали за всех. И все же то тут, то там обнаруживались неискорененные остатки этой застарелой дурной привычки. А поскольку мы знали, что Триумвират — явление не только переходное, но и недолговечное, со всеми вытекающими отсюда последствиями, то мы считали себя борцами за уничтожение старых обычаев и обветшавшего на наших глазах уклада жизни; мы сознавали, что войдем в историю как свидетели и творцы перелома, который без малейшего преувеличения можно назвать сменой эпох. Нынешняя эпоха характеризуется прежде всего тем, что не имеет ничего общего с предшествующей, из которой лишь немногие установления следовало перенести в будущее и сохранить для потомков. Поэтому и через много-много лет никого не удивит, что одним из первых указов Деспота, сменившего Триумвират, было строгое запрещение отжившей свой век склонности к размышлению, которая до прихода Его к власти считалась всего-навсего неприличной и нежелательной и которую по этой причине было не принято обнаруживать. По сути дела, речь шла о категорическом запрете, хотя и замаскированном мягкими выражениями — ведь это был самый первый декрет Тирана, а всем известно, что лишь некоторое время спустя Он перешел на резкий и лаконичный стиль речи, который теперь для Него характерен; так вот, я говорю, что запрет был встречен одобрительно и споров почти не вызвал, так как мы сами давно к этому готовились и с самого начала понимали, что речь шла о совершенно необходимой мере социальной профилактики. Вот почему декрет вызвал у нас, надо прямо сказать, скорее чувство благодарности за своевременно принятое мудрое решение, чем обычный протест граждан, которые по традиции огульно отвергают любые спускаемые сверху нормы и правила, как это было характерно для любого общества на нашей планете в начале XXI века. Мы все сразу поняли, что декрет, запретивший думать, со дня его издания и на веки вечные освободил нас от самого тяжкого бремени, которое мы влачили в годы Большого Кризиса при безответственном и робком правлении печальной памяти Триумвирата, ведь эта троица, как мы теперь понимаем, ни на что не была способна. Не зря писатели решили пожертвовать жизнью некоторых своих собратьев по перу, заставив их бросить Верховной Тройке обвинение в том, что она потворствовала сохранению неустойчивого и безобразного положения, не решаясь вывести народ из той сумятицы, в которую вверг его закон, объявлявший проявление мыслительных способностей всего лишь нежелательным общественным явлением; писатели совершили героический поступок, который с полным основанием можно было бы занести в анналы, ведь он означал благородный отказ от существования интеллигенции как таковой — а они были последним, что от нее осталось, — во имя общественного блага, которое они, так сказать, заслонили грудью и тем самым помогли обществу избавиться еще от одного пережитка прошлого. Но протест их, собственно говоря, выявил лишь всеобщее пренебрежение к давно дискредитированному искусству писать, ведь они потерпели полное, сокрушительное поражение, результатом их подвига явилась лишь смерть отдельных личностей — тех, кто был наиболее резок, а значит, виновен скорей в нарушении формы, а не по существу, — но это вовсе не означало полного и окончательного уничтожения писателей как сословия, хотя, возможно, именно такую цель они перед собой и ставили. С писателями было навеки покончено лишь после прихода к власти Деспота, и то не так решительно, как хотелось бы, что поделаешь, тогда у Него еще мало было опыта и первые декреты Великого Избавителя формулировались в мягких выражениях.
Никто из членов нашего великого общества даже не подозревает, в каком страхе я живу, потому что теперь, когда я заставил работать свою память и взял на себя смелость написать эти строки (подобное святотатство само по себе показывает весь ужас происшедшей со мной катастрофы), именно теперь я убедился в том, что во мне ожил древний инстинкт, который мы все считали искорененным во славу общества, — я снова начал думать. Неужели этот атавизм грозит опять стать бичом человечества, подобно болезням, которыми, как рассказывают, страдали древние народы? Неужели на нас надвигается варварство и оно избрало своим плацдармом меня, а не кого-нибудь другого? Как только подумаю об этом, меня охватывает ужас и еще какое-то чувство, которое в древние времена называли, кажется, бунтарством или мятежным духом, а если это и в самом деле бунтарство, значит, человечеству угрожает вспышка эпидемии атавизма, в то время как мы полностью сознаем, каким бедствием это было бы для общества, для моего дорогого народа, и эта страшная зараза, похоже, угнездилась во мне, чтоб затем расползтись по свету.
Со страхом я спрашиваю себя: неужели мы накануне краха современной техники? Неужели то, что происходит со мной, вызвано функциональным старением электродов? А может, мой мозг не такой, как у всех, и после долгой борьбы с электродами, которой я не замечал, хоть она и происходила во мне самом, выработал в конце концов иммунитет к ним или вообще вывел их из строя и тем самым святотатственно нарушил предохранительную систему, которую представляют собой эти электроды, гениально вживленные в мой мозг по проекту Великого Ученого? Как осмелился мой мозг по собственной инициативе делать то, на что я никогда бы не решился, — противоборствовать Ему? С тех пор как наука создала возможность вживлять в мозг электроды, что освободило нас от усилий, затрачиваемых на борьбу с коварным искушением подумать, статистика не отметила ни одного случая той болезни, которой страдаю я, — такого не было и в помине. В надежде спасти свое доброе имя я хотел бы задать вопрос: почему? Почему я, именно я, а не кто-нибудь другой? Если это наказание, то откуда оно исходит? Разве не было очевидным мое стремление ничем не отличаться от других? Неужели я совершал сомнительные поступки или произносил речи, позволявшие заподозрить меня в том, что я считаю себя не таким, как все?
Не могу описать то ни с чем не сравнимое чувство, которое охватывает меня всякий раз, как я убеждаюсь, что в нашей стране кто-то снова начал думать, и этот кто-то — я сам. Должно быть, нечто подобное испытывает человек, у которого всю жизнь не работали ноги и который вдруг, неизвестно как и почему, начинает ходить. Но всего обидней, что я, вне всякого сомнения, оказался неполноценным по сравнению с другими. Смотрю на своих сограждан — все они нормальные люди, я вижу их и сейчас, когда пишу эти строки, которые, надеюсь, станут моей исповедью и моим завещанием. Я вижу, что все остальные пребывают в сладкой дреме, они со всем согласны, послушно выполняют то, что предписано спущенной сверху программой, они тихие и дисциплинированные. Одни водят общественный транспорт, другие спешат куда-нибудь по делам, а те, что постарше, рядком греются на солнце, выполняя определенные мышечные и дыхательные упражнения на ортопедических скамьях в огромных парках. У всех глаза искрятся счастьем, отныне для меня невозможным, — счастьем чувствовать себя покорными чьей-то воле. Это самое полное счастье, и я им когда-то наслаждался, теперь же от него осталось одно воспоминание, да и оно не приносит утешения, а лишь усугубляет мое отчаяние. У всех такое блаженное выражение лица, которое появляется благодаря вживленным в мозг крохотным полупроводникам, но в том-то и беда, что мои больше не работают. На моем лице от блаженного выражения не осталось и следа, это заметил бы каждый, кто взял бы на себя труд заглянуть в глаза такому обреченному горемыке, как я. Лицом я, должно быть, напоминаю человека, который сознает, что совершил самое подлое предательство. Раз уж я это понимаю, надо кончать с таким тягостным положением. Болезнь моя неизлечима, на помощь нечего и надеяться, — какой смысл вживлять новые электроды человеку моего возраста? В любом случае я носил бы позорное клеймо до конца своих дней. Пусть все узнают из этих записок, что я начисто отвергаю такую судьбу. И никто не сможет сказать, что я закоснел в моем нынешнем состоянии. Какова бы ни была причина моей трагедии, откуда бы ни пришла ко мне эта злополучная способность мыслить, я обязан сделать то, что подсказывает мой долг: сохранить достоинство и не оставаться долго в таком немыслимом положении. Во всяком случае, не дольше, чем потребуется для того, чтобы хоть как-то закончить эти записки. А затем я тотчас выполню свое решение и разом покончу с возрожденной способностью мыслить: я должен умереть, эта единственно правильная мысль пришла мне в голову, как только я понял, что невольно стал главным действующим лицом общественной трагедии. Но я еще должен оказать обществу последнюю услугу: написать о моей беде. Пусть все знают, что какая-то сила отжившего прошлого пытается заполонить нас, разрушить новые порядки, установленные Великим Мыслителем. Чтобы до этого не дошло, чтобы нам не опасаться вторжения давно изжитого нами варварства, пусть Великий Инженер получит полную информацию о том, что электроды хоть и редко, но все же выходят из строя и оставляют человеческий мозг беззащитным перед зловещей перспективой возврата к мышлению.
Посвящается Розе и Маноло: будьте счастливы
Я, как и все, родился на первом этаже. То есть на последнем, ну да, на самом верхнем. Как родился, естественно, не помню. Мои первые воспоминания, далекие и туманные — обычные воспоминания раннего детства, — относятся ко времени первого в моей жизни теста: словно со стороны я вижу себя ребенком, пытающимся под пристальным взглядом воспитателя собрать какую-то странную головоломку. Тогда мне было года четыре или чуть больше. В памяти всплывают и другие картины, столь же неясные и расплывчатые. Помню длинные шеренги детей в коридорах, грохот динамиков, классы с большими экранами, торжественные церемонии перед сеансами психогипноза… Я еще ничего не умел, меня еще ничему не учили. Но одно я уже знал твердо: каждый мой день должен проходить в занятиях, точно таких же, как и у других детей в Здании. Занятия — в классе и самостоятельно-физические упражнения, психосеансы нескольких видов… и длинные переходы по коридорам, по коридорам, из помещения в помещение, вниз по лестницам… Тогда еще я не спрашивал себя: а почему это мы только спускаемся и спускаемся по лестницам, и никогда не поднимаемся? Но и потом, когда я начал задумываться, то не успевал даже задать вопроса — в тот же день, как он приходил мне в голову, я получал ответ. Я, как и все, жил в Здании — огромном, почти необъятном сооружении. Более двух тысяч этажей, десять километров в высоту. Длина в верхних этажах — около пяти километров, в нижних — более десяти… Никаких отверстий или окон; нашим миром было — так предусмотрено — само Здание. Все мы рождаемся наверху. И начинаем движение по этажам вскоре после рождения, в колясочках, под присмотром множества нянек. Пересекая один этаж, спускаясь на другой, мы учимся ходить, говорить, различать предметы. В первые годы жизни, конечно, спускаешься медленно: ты идешь сам, неуверенно ступая, по всем коридорам, сходишь вниз по лестницам. Рядом — твои сверстники. С ними ты пересекаешь этажи из конца в конец, от одной лестницы до другой, останавливаясь только на время занятий, еды, сна. И никогда не ешь, не спишь, не сидишь на занятиях и не играешь дважды в одном и том же месте. Помещения, где был, ты больше никогда не увидишь. Всегда вперед, вперед, вперед. И всегда сам, своим ходом, опираясь на собственные силы, как только научишься двигать ногами и руками и соображать. Мне сказали, что таким образом мы в конце концов спустимся на землю — на уровень земли — и выйдем во внешний мир. Именно тогда я и узнал, что он существует, тот самый мир. То есть Здание — это как бы испытательный срок, здесь мы проходим своего рода ученичество, готовясь выйти во внешний мир. Ни я, ни мои товарищи не знали, какой он, этот мир, ждавший нас снаружи. Нам никто о нем не рассказывал. Разве что — очень редко — его упоминали на уроках как конечную цель нашего пути, и в разговорах с учителями и воспитателями вопрос о нем иногда возникал мимоходом. Мы не могли его себе представить, ведь все, что мы видели в своей жизни, — это коридоры, классы, лестницы… но ни картинок, ни фильмов о том мире; и в сеансах психогипноза нам не внушалось ничего, на что можно было бы опереться. Что-то есть, но мы не знали, что именно, и где, и как. И продолжали спускаться. Понемногу исходная группа — мальчики, которые родились и начали спускаться вместе со мной, — становилась все меньше и меньше. Сегодня исчезал один, завтра — другой. Тесты происходили регулярно, и после каждого группа уменьшалась. Нам объяснили, что нас делят по способностям и личным склонностям — для дальнейшей специализации по роду деятельности. Для большинства — более чем для девяноста девяти процентов — предусмотрен выход во внешний мир. Только очень небольшое число ребят из каждой группы должно было остаться — и перейти в обслуживающий персонал Здания. Им уже не доведется увидеть и узнать, какой он, этот внешний мир… Мне, как и остальным, не полагалось знать — до самого нижнего этажа и до последней минуты, — выйдем мы или останемся. А пока время шло, и я подрастал. Чем дальше, тем больше времени я уделял физическим упражнениям — чтобы укрепить мускулы и повысить быстроту реакции. Между собой мы говорили, что жизнь там, снаружи, по всему видать, нелегкая, поэтому нужна хорошая подготовка, надо стать крепкими и стойкими, как железобетонные конструкции. Последние этажи оказались самыми большими, самыми трудными. Здесь часто приходилось преодолевать длинные коридоры, полные препятствий, а иногда и опасностей. На один такой коридор уходили долгие часы, и мы никогда не знали, кончится ли на этом испытание или продлится неделю-две, удастся ли отдохнуть, поесть, заняться тем, чем хочется. Да, жизнь на последних этажах — небольшое удовольствие. Вся надежда — спуститься до самого низа, до уровня земли, и выйти наружу. На третий этаж мы — моя группа — ступили, переживая пору наивысшего физического развития. Выносливые, сильные, крепкие, как дубленая кожа. И все — хорошие специалисты: механики по зубчатым сцеплениям и передачам первой степени (самым сложным, понятно). Никто нам не говорил, но было ясно, что это и будет наша работа там, снаружи. На втором этаже — оставался всего один до выхода — начались приятные сюрпризы. Нас уже поджидала группа девушек нашего возраста. И их было ровно столько же, сколько нас. К тому же, как я скоро убедился, они были тщательно отобраны: для каждого из нас — строго определенный тип. Дело оказалось нетрудное, скоро все подобрали себе пару, и ни минуты не колеблясь — каждому юноше понравилась только одна девушка. Моей парой оказалась блондинка, невысокая, с небольшой грудью. Она же мне все и объяснила: эти девушки были отобраны в матери — с учетом их генетического потенциала. Сама она, конечно, знала уже за семь или восемь этажей, что предназначена именно мне. Кое-кому из моих товарищей удавалось совершить зачатие в считанные дни, и их тут же отделяли от партнерш. А у меня, даже с зачаточными пилюлями, на это ушло две недели. Потом небольшой отдых — и шагай дальше. Но некоторое время спустя была встреча еще с одной. А потом — еще. Девушки были замечательные; забыть их невозможно. Первоклассные матери. Я уверен, что все три произвели на свет образцовых детей. А в конце второго этажа оказалась зона отдыха, невероятный комфорт, полное расслабление. Мне дали на это несколько дней — надо было восстановить силы, а на первом этаже снова занятия, полное повторение всего, что мы знали по механике. И вот я достиг выходного зала. Ночь накануне мне удалось поспать более или менее спокойно. Правда, была включена психогипнотическая запись, но она звучала мягко и ободряюще. Утром меня накормили сытным завтраком и дали несколько таблеток — таких я никогда раньше не принимал. Врачи в последний раз устроили мне осмотр и окончательно признали годным. Стоя на пороге переходной камеры, я чувствовал, как радость распирает мне грудь. Открылся люк, и я вошел в камеру. За моей спиной люк снова закрылся. Впереди был освещенный экран, на котором виднелась очень сложная схема, а на ней черными и красными линиями был намечен маршрут. Я сразу вспомнил: этот маршрут записан в моей памяти: очевидно, мне заложили его в подсознание на последних сеансах психогипноза. Прежде чем поднялся выходной люк, рядом со мной открылась дверца, и я увидел небольшую сумку, которую поднял и повесил себе на шею. Открылся люк. Передо мной был длинный коридор, а в конце его — еще одна дверь. Это была двойная, герметичная дверь, такие мы проходили на занятиях по механике — их надо только открыть, а они потом закрываются автоматически. Я шагнул через высокий порог; и как только я оказался снаружи, заработал магнитофон в сумке у меня на шее, и я услышал приказ: идти к месту, отмеченному на плане, который записан в моей памяти, и там проверить работу зубчатых сцеплений и цепных передач одной установки — точнее, одной из тех гигантских машин, которые обеспечивают жизнеспособность Здания. Внешне Здание было таким, что я и представить себе раньше не мог, — нечто необъятное, мрачное, туманное и гнетущее. Оно, казалось, плавало в облаках густого темного дыма. Разглядеть мне удалось не много, но больше и не нужно было: остальное подсказывало чутье. Я словно видел эти мощные грохочущие громады; их движущиеся части были отделены друг от друга почти незаметными, извилистыми, как лабиринты, проходами, по которым нужно было сейчас пройти к цели. Голос из магнитофона настойчиво требовал действовать: выполнять задание. Выпустившая меня камера была не единственной в Здании: я видел, как тут и там открывались выходные двери, люди выбегали, каждый к своей цели, и скрывались в густом черном тумане. И повсюду, наполняя пространство, разносился оглушительный шум. Хуже всего были, однако, не дым и не пугающий грохот машин, а электрические разряды, взрывавшиеся справа и слева, вновь и вновь озарявшие пространство мгновенными вспышками. И кто знает, может быть, одновременно с этим происходили и утечки атомной энергии, способные стереть нас с лица земли в миллионную долю секунды… Один из разрядов ударил рядом со мной — вероятно, искрила одна из машин, — и удар пришелся по какому-то несчастному парню, бежавшему в указанное ему место с такой же, как у меня, сумкой на шее и противогазом. Противогаз! Воздух разряжен до предела, нечем дышать, а я забыл надеть противогаз, что висел у меня на поясе. Рвануть и надеть его было делом одной секунды, а потом я кинулся по лабиринту искать назначенное место. Надо было проверить, хорошо ли работает участок ленточного транспортера — или какая-либо деталь вышла из строя и нуждается в замене, а в этом случае заменить ее на запасную из сумки. Если же окажется, что я сам не могу исправить неполадку, то нужно было включить один из контрольных мониторов моего участка, чтобы люди, работающие внутри Здания, установили вид аварии и определили, какой ремонт необходим. Моя же задача заключалась в том, чтобы предотвратить возможные неисправности и обеспечить бесперебойную работу участка — моего участка, длиной метров пятьдесят — непрерывного ленточного транспортера. Это один из транспортеров, которые переправляют натуральные продукты с герметических плантаций на гидропонике к автоматическим перерабатывающим фабрикам. Здесь, снаружи, все автоматическое — от источников энергии до поточных линий, производящих продукты потребления. Все — за исключением, разумеется, обслуживания и ремонта автоматических линий. И здесь кроются опасности, множество опасностей на всем протяжении моего маршрута, и не только моего — на всех других маршрутах, при выполнении всех задач, стоящих перед нами во внешнем мире. Я это понял тогда. Или теперь. Но я это наконец-то понял. Я больше не вернусь в Здание. Ни я, никто другой. Назад пути нет. Это не предусмотрено. Мне не заложили в подсознание никакого обратного маршрута. А кроме того, двери могут открываться только в одном направлении: так, чтобы люди выходили, но не входили. Мне удалось достичь своего участка. И свою работу я выполнил. На совесть. И уверен, что — насколько это от меня зависит — транспортер будет работать бесперебойно. Да и маловероятно, чтобы работник столкнулся с проблемой, которую он не мог бы разрешить быстро и эффективно. Все предусмотрено. Все рассчитано. Однако я уже давно думаю, даже уверен, что скоро придет кто-то другой проверять работу моего участка. А когда я попытался подняться, чтобы уйти отсюда прежним путем, то не смог. Это, наверное, воздух. Вот уже какое-то время мне трудно дышать, даже в противогазе, и меня одолевает странная сонливость. Я потерял счет товарищам, которые погибли у меня на глазах: одних разнесло в клочья взрывом, другие обуглились от удара электрического разряда, третьих затянуло в безостановочно и неумолимо движущиеся узлы машины. Но многим, я полагаю, удалось, как и мне, выполнить задание, и их ждет какая-нибудь другая смерть. А люди продолжают выбегать из Здания. Люди, посланные на ремонт. Люди, посланные на смерть. Надо посылать людей на смерть, чтобы машина продолжала работать, чтобы Здание продолжало жить, чтобы рождались все новые люди, чтобы послать их, когда окрепнут, на смерть, чтобы машины продолжали работать, чтобы Здание продолжало жить… Все совершенно. Обо всем подумали. Даже об этом магнитофоне, здесь в сумке, потому что, если будет желание, ты можешь провести свои последние минуты, рассказывая историю своей жизни, историю, уже рассказанную миллионы раз и которую никто не будет слушать пот… том-м-м… у… ч-ш-ш…
Шикарно выглядел переодетый крестьянином майор Иринеу Тудасюдаль, когда шагал в пятницу утром по проспекту Контрреволюции. Майора Иринеу побаивались даже старшие по чину офицеры: такая уж была у него должность. Предъявив у входа в артиллерийскую казарму свое удостоверение, он беспрепятственно дошел до приемной полковника Рока Служберадса. В ответ на осторожный стук властный голос из-за двери скомандовал: «Войдите!»
Завидев майора, полковник Служберадс тотчас встал из-за стола и пошел гостю навстречу с распростертыми объятиями и заискивающей улыбкой:
— Привет, Иринеу, добро пожаловать, садись, садись, — И оба опустились в мягкие кресла посреди просторного кабинета. — Глоток виски? — И, не ожидая ответа — Капрал, принесите нам выпить. — Затем полковник снова обратился к гостю — Черт побери, тысячу лет не виделись.
— Ну да, — ответил Иринеу, — с последнего сборища наших однокашников-кадетиков.
— Ха-ха, что вспомнил, кадетиков, ну у тебя и юмор! Слышал бы Агустинет!
— Ну он-то теперь суперкадет, — заявил Иринеу и, смеясь, похлопал полковника по плечу, — Я буду краток, ведь у тебя, наверно, дел полно.
— Да уж не без этого, но наш разговор, как я понимаю, тоже деловой?
— В определенном смысле — да, он имеет к делу самое прямое отношение.
Капрал подал виски и вытянулся в струнку, ожидая приказаний, «идите», и офицеры снова остались вдвоем.
— Я так рад тебе, Иринеу, с чем же ты пришел, если не секрет?
— Дело очень деликатное, но я полагаюсь на твою скромность и уверен, ты не подведешь.
— Ты меня интригуешь, Иринеу.
— Отнюдь нет. Дело очень простое: речь идет о его превосходительстве.
— Об Агустинете?
— О нем.
— Чего же ты от него хочешь?
— От него, собственно, ничего; дело в том, что организован заговор, самая настоящая революция, чтобы низложить его превосходительство — не лишая жизни, разумеется, — терпеть его власть больше нельзя, по всей стране недовольство.
— Заговор? Первый раз об этом слышу. («Осторожно, поспешишь — людей насмешишь»). — Собеседники уставились друг на друга, как, скажем, кошка с собакой. На смену вежливым фразам пришло напряженное ожидание, когда каждый следит за малейшим движением потенциального противника. — И что же ты мне предлагаешь?
— Чтобы ты к нам присоединился, только и всего.
— Я?
— Не кричи, дай мне сказать, а потом уж поступай как знаешь. Послушай, — Иринеу вытащил из кармана записную книжку, — ты, конечно, понимаешь, что, пока ты не вступил в число заговорщиков, назвать их имена я не могу, но уверяю тебя, в заговоре участвуют девяносто процентов высших офицеров, половина правительства и вся личная охрана президента (в подобной ситуации это очень важно). Тебе только и труда остается — вступить в дело, которое уже налажено.
— Странно, что я до сих пор ничего об этом не знал. Ты меня огорошил.
Молчание. Собака и кошка снова уставились друг на друга, Иринеу морщит нос, но не двигается, пристально глядя на Рока; Рок смотрит на Иринеу, морщит нос и ерзает от нетерпения, ищет выход:
— А что со мной будет, если я скажу «нет»?
— Мы тебя расстреляем.
— А если я донесу на вас Агусу, его превосходительству? — задумчиво прикидывает полковник Рок.
— Не успеешь до него добраться. Ты, может быть, думаешь, мои люди не знают своего дела? — Взгляды скрещиваются, и никакая сила не может отвести их друг от друга, все дело в том, кто дольше сумеет выдержать взгляд противника. И ни тот, ни другой не отводят глаз.
— Но я могу тебя арестовать здесь же, в казарме.
— Все равно: мои люди тотчас узнают об этом.
И снова молчаливая дуэль, снова они пытаются одолеть друг друга взглядом, но ни тот, ни другой не уступает, каждый хочет преодолеть свою слабость и показать себя сильным.
— Ничего не выйдет, Иринеу. Ты грубо играешь, и я вынужден ответить тем же: ты арестован.
— На каком основании? — спрашивает майор, не вставая с кресла, и его торжествующий взгляд окончательно сбивает с толку Рока, тот взволнованно шагает из угла в угол.
— Не выйдет, Иринеу, ты морочишь мне голову.
— Нет, дружище, я говорю с тобой серьезно.
— А для чего вы заварили эту кашу как раз теперь, когда дела вроде бы пошли на лад? У его превосходительства хватит сил несмотря ни на что, даже на измену его личной охраны, бедное превосходительство! Не двигайся, Иринеу. Капрал!.. Вызовите караул, немедленно! — И дуло пистолета нацелилось на майора, который как ни в чем не бывало продолжает сидеть в кресле.
— Я безоружен, так что можешь убрать свой пистолет.
— Не очень-то я этому верю, Иринеу, я тебя знаю.
— Правильно делаешь. Хочешь сигаретку?
— Не двигайся и помолчи. Я старше тебя по званию, черт побери! Встать!
Иринеу встает, не спуская глаз с сеньора полковника, который все меньше понимает, что же происходит.
— Капрал, арестуйте этого человека. Удвойте охрану и ни под каким видом никого не подпускайте к караулке. Только я могу отдавать распоряжения насчет этого арестованного.
Капрал щелкнул каблуками: «Слушаюсь, сеньор полковник», и стража увела майора. Перед дверью тот остановился и еще раз улыбнулся полковнику; Рок отвел глаза. «Валентин! — крикнул он в телефонную трубку, — подай мне машину. Через минуту я выхожу». И снова забегал по кабинету: кто их знает, кто мне еще верен, а кто нет. А вдруг все мои люди уже на стороне заговорщиков? И если… «Валентин, — снова снял он трубку, — не надо машину, оставайся в гараже».
И полковник Рок Служберадс вышел из казармы, терзаясь страхом и сомнениями. Он уже всех подозревал.
— Да, ваше превосходительство, заговор против вас, и кто только в нем не замешан! Во всяком случае, много народу; но я остался вам верен, потому что никогда в вас не сомневался, ваше превосходительство.
— Заговор против меня? Дорогой Рок, — Генерал Велико-звездес с отеческим видом наклонился к полковнику Службе-радсу и обеими руками дружески пожал его руки у локтя. — Несравненный Рок! Тебе придется извинить меня, мой верный друг, — И посмотрел на полковника долгим взглядом, словно перед ним была любимая женщина. Рок проглотил слюну и подумал, что хватит с него этих тонкостей и нюансов, лучше уйти восвояси, ибо он уже начал соображать, что к чему, — Да, Рок, тебе придется извинить меня, потому что этот заговор устроил я сам, да ты садись, садись… — Кабинет у генерала раза в три больше, чем у полковника, и кресла куда роскошнее, и: — Не хочешь ли глоток виски? — затем, не дожидаясь ответа — Сержант, подайте выпивку, — и, снова обращаясь к посетителю — Рок, мой верный Рок! Тут все очень просто.
Генерал помолчал, поднял голову и посмотрел, как сержант управляется с рюмками, подождал, пока тот не спросит, не нужно ли еще чего его превосходительству, нет, благодарю вас, можете идти, слушаюсь, ваше превосходительство, и дверь за сержантом закрылась.
— Рок, — продолжал президент, генерал Великозвездес, — тебе придется меня простить. — Теперь полковник уже ясно понимал то, о чем раньше лишь смутно догадывался. Шестое чувство, ощущение опасности, еще раз спасло ему жизнь.
— Вы сами это подстроили? Ну, знаете, ваш майор так великолепно сыграл свою роль, что я ему поверил и приказал его арестовать.
— Ха-ха-ха! Рок посадил за решетку майора Иринеу! О, как, должно быть, хохочет этот герой, сидя у тебя на гауптвахте!
— Но к чему вся эта игра? — Лицо у Рока стало сердитым при мысли о том, что он-таки поверил в существование заговора.
— Ты уж меня извини. Понимаешь, Иринеу перестарался. Я ему дал точные указания, с кем поговорить, все объяснил, а он стал действовать на свой страх и риск. Я был уверен, что к тебе он не пойдет, но видишь, как получилось.
«Ну да, извиняйся, извиняйся, ты наверняка захотел проверить и меня, может, даже в первую очередь».
— Извините, ваше превосходительство, я немного нервничаю, вы позволите?..
— Ты мой гость, закури сигарету раз в жизни, ничего с тобой не будет. Не так-то легко было устроить заговор против меня!
— Но разве вы тем самым не подаете мысль о заговоре кое-кому, кто не прочь бы в него вступить?
— У кого такая мысль была, тот с ней и не расстанется, но уже в тюрьме — огонька? — а у кого ее не было, тот придет или уже пришел ко мне, вот как ты, дорогой Рок. Для твоего спокойствия скажу: все, к кому Иринеу заходил, выполнили долг верности мне. Все без исключения. По правде говоря, иного я и не ожидал. Вот почему я и говорю, что устроить заговор нелегко; я тайно проверяю любого и каждого, в том числе и самого Иринеу. И никто не знает, кому поручено следить за ним и докладывать мне. Так что, если в один прекрасный день кто-нибудь вздумает учинить мне пакость, — генерал сделал свирепое лицо и сжал руки в кулаки, — мы сразу же об этом узнаем. Понимаешь? И пусть тебя все это не пугает, я вижу в этом даже известное развлечение, ну, еще раз прости за эту злую шутку.
— Какие будут приказания, ваше превосходительство?
— Никаких, Рок, до свидания.
Полковник спускался по ступеням дворца в задумчивости, но в то же время довольный, что интуиция его и на сей раз не подвела и он не угодил в подлую ловушку. Войдя в казарму, он застал врасплох дежурную службу — не успели даже построиться, — потому что полковник никогда не приходил в казарму пешком и для всех это было в диковинку, но полковник не сделал подчиненным никакого замечания. Направился было в свой кабинет, но вернулся в караульное помещение, на этот раз капрал успел построить команду, — «вольно, разойдись, и дайте мне ключ от гауптвахты».
— Выходи, Иринеу, все разъяснилось, — И оба, не говоря ни слова, пошли в кабинет полковника Рока. Войдя, снова сели в кресла, выпили виски и остались одни, без нежелательных свидетелей, и снова кошка и собака скрестили взгляды, и ни один из противников не опускал глаза.
— Я поговорил с его превосходительством.
— Я каждый день с ним говорю.
— Не перебивай, я не кончил. Я поговорил с Агустинетом, и он все мне разъяснил. Надо сказать, роль свою ты сыграл превосходно. — А Иринеу (кошка) по-прежнему пристально глядел на Рока (собаку), пока тот хвалил его игру, и ни один из них взгляд не отводил, — Ты никогда не готовился к сцене?
— Нет, но у меня всегда хорошо получается то, к чему лежит душа, — и Иринеу в упор посмотрел на собеседника, и вот тут-то полковник Рок на какой-то миг, на ничтожную долю секунды, отвел взгляд — и проиграл игру. Иринеу глубоко вздохнул — Я очень хороший конспиратор: твои люди не сумели найти у меня пистолет, — и, вытащив оружие из потайного кармана, положил его на стол. — Что ж, Рок, теперь, если хочешь, поговорим серьезно.
— А где гарантия, что теперь ты будешь говорить серьезно?
— А где гарантия, что ты опять не засадишь меня за решетку?
— То есть ты сам рискуешь и хочешь меня заставить рисковать?
— Не совсем так, но, в общем, именно этого я и хочу.
— Ну ладно, так о чем речь?
— Все о том же.
— Что ты этим хочешь сказать? — прикинулся простаком полковник Рок.
— Что речь пойдет все о том же. О том, что ты уже знаешь и в чем сомневался, прежде чем принять решение, которое в тот момент показалось тебе самым верным. Ты не думай, что твоим разговором с Агустинетом дело закончено, это не так. Теперь его превосходительство потребует у меня доклада о том, как ты реагировал на мое предложение. И мне придется сказать, — (собравшись с силами, полковник выдержал змеиный взгляд собеседника), — мне придется сказать ему… что ты колебался; что потребовал гарантий успеха, что балансировал на канате, прежде чем решился арестовать меня. И едва ли это понравится Агустинету.
— Но я же могу сказать, — попробовал заупрямиться полковник, — что хотел побольше вытянуть из тебя, собрать побольше материала для обвинения.
— Ну и циник же ты, полковник.
— Считать это оскорблением?
— Нет, я и сам такой же циник, так что, думаю, мы друг друга поймем, верно?
Снова скрестились взгляды, но сеньор Рок уже явно сдавал свои позиции. Зачарованный змеиным взглядом майора Иринеу, он через несколько мгновений сдался:
— Ну говори, что ты хотел сказать.
— Тебя интересует то мое предложение?
— Оно серьезное?
— Ты во мне сомневаешься?
— Да.
— А теперь? — И он направил дуло пистолета в грудь полковника. — Не двигайся и не кричи, на свете только один Рок Служберадс. Теперь ты мне веришь?
— Теперь, пожалуй, верю, дружище, — угодливо улыбнулся полковник, на лбу его выступил пот.
— Ну, вот видишь, как хорошо мы друг друга понимаем! — Иринеу сделал вид, что прячет оружие, и повернулся к Року спиной.
— А если хочешь, арестуй меня снова.
Но полковник остался в кресле. Вытер лоб и сказал:
— Садись, я тебе верю. Я мог бы тебя тут же еще раз арестовать, но ты доверился моему благородству. Садись, поговорим.
Иринеу незаметным ловким движением спрятал пистолет в карман. Блаженно улыбнулся.
— Опасаться почти нечего, — сказал он серьезно. — Те, кто контролируют меня, сами у меня под колпаком.
— Забавное у тебя положение, а?
— Я к нему привык. Так мне нужен твой окончательный ответ.
— Сначала я хочу узнать имена.
— Ты их узнаешь, как только скажешь «да».
— Ну ладно: да.
Полковник Рок Служберадс отпустил своего адъютанта, потому что шел уже третий час, а разговор затягивался.
— Все эти бумаги я подпишу завтра, а сейчас позаботьтесь, чтобы никто меня не беспокоил, это приказ, и позвоните ко мне домой и передайте, что я приду попозже.
— Какие еще будут приказания?
— Разве вам мало?
— Никак нет, сеньор полковник.
— Тогда шагом марш, оставьте нас, мне надо закончить беседу с этим сеньором.
Маркиз дремал, устроившись рядом с газовой печкой. Или делал вид, что дремлет. Никто не мог бы этого подтвердить, потому что в такой поздний час таверна была пуста. Ну если уж быть точным, то не совсем, но Микел считался почти членом семьи, а англичанин, порядком нагрузившись, наигрывал на аккордеоне негритянские спиричуэлс тихонечко, словно вздыхая. Поэтому Роч ничего ему не говорил, пусть себе играет. Да и тоску разгоняет в эту дождливую пору. А ливень все не стихал.
— Не будет удачи тем, кто в море.
Микел сидел, облокотившись на стойку, и разглядывал кружку с пивом.
— Да уж, — отозвался он. Хорошо хоть, что он вообще отвечал.
Было уже слишком поздно, чтобы ждать рыбаков, которые заходили перед тем, как отправиться в море. Проезжавшие изредка машины обдавали все вокруг брызгами и на мгновение освещали часть шоссе, темного, как волчья пасть: с одной стороны низкие скромные домики, с другой — длинную стену, идущую параллельно дороге.
— Поезд еще не пришел. — Роч положил тряпку сушиться на кофеварку. Было видно, что вот-вот закапает кофе, и стоявшие внизу чашечки запотели.
— Сними эту дрянь сверху, — с этими словами Микел залпом докончил пиво.
Маркиз совсем не спал. Он выпил полстакана вина и сидел, прислонившись головой к стене, с опустошенным взглядом. Там, в углу, лица его было не разглядеть. Рядом с ним куча опилок прикрывала что-то на полу. Мужчина отдыхал, но ведь никто не знал, как он быстро бежал.
— Здорово промок? — только и спросил его Роч, когда увидел входящего Маркиза, мокрого с головы до ног.
Тот приложил руки к пылающему лицу, чтобы скрыть, как бьется его сердце и как он запыхался. Потом снял белый платок, который всегда носил на шее, и вытер лоб.
— Холодно, Роч, холодно, — сказал он. И в полумраке таверны никто не заметил, что он притворяется, а в его потрясенных глазах застыл ужас. Он через силу улыбается и просит чего-нибудь выпить.
У входа два желтых фонаря напоминали глаза, которые вот-вот закроются. Свет их не доставал той стороны дороги, чтобы осветить мокрые вагоны за железобетонной стенкой.
— Иди, устраивайся около печки, — сказал ему Роч.
Человек снял плащ, воротник которого, как всегда, был поднят. На отвороте куртки был приколот неизменный цветок.
Все знали, что Маркиз, старый официант, мог бы стать дипломатом, если бы судьба проявила благосклонность… но эта сказочка уже всем надоела. От его мечты о дипломатии у него остались снисходительные манеры, цветок на отвороте и обязательная сигара, которую он бережно выкуривал. Он был очень образован, Маркиз. Иногда он улыбался, казалось, что ему все нравится в этом мире, мире нужды, опилок и отбросов, где он умел оставаться элегантным, таким, каким был, когда входил в зал и распоряжался банкетом. В эти минуты свет, цветы и отражения в стекле переносили его на другие приемы, по которым он отчаянно тосковал. С годами тоска превратилась в безумную ностальгию, о чем говорила его одежда и цветок на отвороте.
— Да, совсем старик стал. Ничего не поделаешь.
И относил вино к столу около печки.
Мечты о жизни дипломата приходили потом, когда он согревался, начинал дремать и забывал про Роча, стойку, клиентов. До тех пор, пока не входили рыбаки. Шум прогонял дремоту и стирал с его лица блаженную улыбку. Из жарких пышных салонов он возвращался к резкому терпкому запаху.
Нередко кто-нибудь будил его, хлопнув ладонью по спине.
— Эй, Кимет, расскажи-ка нам об ужине у марокканского короля.
Однажды летом король Марокко провел несколько дней в Салоу, где был организован прием, для которого пригласили самых квалифицированных официантов из столицы. Среди них — Кимет, прозванный Маркизом. Он рассказывал и не мог остановиться, говорил, говорил. С тех пор прошло столько времени. А сейчас…
А сейчас он смотрел на дождь, от которого около желтых глаз-фонарей, висевших у входа, клубился пар.
В душе он уже успокоился. Руки почти не дрожали; белый платок высох, и он повязал его на шею.
Земля медленно подрагивала из-за прибывающих и отходящих поездов. Иногда прожектор разрывал густую и влажную темень, и мелькающие ряды светящихся окон вызывали мысль о тепле. А потом снова все поглощали темнота и дождь.
Дверь открывается, и порывом ветра заносит в помещение дождь, обдавая водой стоящий у окна стул.
— В полицейский участок бросили бомбу, — Воротник у вновь прибывшего поднят, а кепка сдвинута на затылок. Он просит кофе с коньяком.
Роч и Микел смотрят на него, и в их взглядах читается вопрос.
— И что, Сиско?
— Кажется, внутри есть разрушения. Там все забито машинами и завывание сирен нагоняет ужас. Я собирался ложиться, но меня заставили выйти. Черт побери, что за времена! А дождь и совсем все усложнил.
При этих словах Маркиз вытянул ноги с большими ступнями и протянул их поближе к печке. Он вздрогнул. По спине прошел холодок, но больше спиртного он не просил. Он был весь внимание.
Роч включил радио, чтобы послушать, не сообщат ли что-нибудь. Англичанин отложил в сторону аккордеон: «…были легко ранены. В суматохе сбежали трое преступников, задержанных недавно. Полиция прилагает все усилия к принятию надлежащих мер. Через некоторое время мы сообщим радиослушателям подробности». И продолжалось интервью с Энди Уиккером.
Плотные тени заслоняют желтые фонари у входа. Входят двое полицейских, и комнату наполняет запах влажной одежды.
— Вы не зажжете все лампы?
Роч быстро повинуется. Обретают форму и очертания колбасы, свисающие с потолка, дальний конец стойки. На полу — опилки, впитавшие липкую смесь. Маркиз поспешно, как будто его застали за чем-то нехорошим, убирает больные ноги от огня. Он надевает холодные ботинки. Ослепленный бьющим в глаза светом, он пытается улыбнуться. За дальними столиками больше никого нет, англичанин уснул с аккордеоном в руках.
Полицейские медленно все оглядывают, затем идут в служебные помещения и осматривают их: кладовая, туалет, умывальник, груда ящиков. Ничего.
— Сюда никто не заходил, запыхавшись?
Роч на минуту хмурит брови, как будто пытается вспомнить, и перед его глазами встает лицо Кимета, запыхавшегося, взволнованного, вытирающего лицо белым платком. Это была долгая минута для Кимета.
— Нет, нет, тут никого не было, кроме этих сеньоров, а они сидят здесь уже давно…
— Известите полицию, если кто-нибудь покажется вам подозрительным. Вы меня понимаете?
Он понимал. Они были близко от станции, и он всю жизнь видел одно: человек, бегущий, как ошпаренный кот, останавливается выпить, чтобы перевести дух. Мужчины, звери, вся жизнь — сплошное преследование, бегство, засада, глаза горят, подстерегают добычу, а страх заставляет сердца биться быстрее. Когда они ушли, он потушил лишние огни. На полу остались капли дождевой воды.
За дальним столиком Маркиз хочет выпить вина, но в стакане ничего нет. Из внутреннего нагрудного кармана он достает сигару и с наслаждением нюхает ее. Затем осторожно разминает кончиками пальцев, чтобы почувствовать ее мягкость. Он ощупывает свои карманы и с удовлетворением чувствует другие сигары, большой пакет, теплые, ароматные. Это было сильное искушение. Касса была прямо перед ним. Он только хотел купить сигары. Его не задержали. А когда однажды задержали — он пустил в ход эту штуку, которая взрывается. Ему повезло, что он может бегать так быстро и даже не простудиться. Но он здорово устал. С каждым разом жизнь становилась все сложнее. Банкеты совсем редко, а о сигарах и говорить нечего.
Маркиз думает, что, раз он не значится у них в картотеке, может, его и искать больше не станут; просит еще стакан вина и улыбается Рочу.
— В такую погоду здорово ломит колени. И поворачивается к огню.
В горячем полуденном воздухе медленно парит вырванная из газеты страница, на минуту она застывает в своем полете, а потом ветерок относит ее в сторону пляжа. Газета медленно опускается от железнодорожного полотна вниз, пролетает над скалами, застывает над ними, как будто усомнившись, а затем направляется к компании пенсионеров, которые, как всегда по утрам, загорают на песке. При помощи старой перевернутой двери, найденной в дальнем конце пляжа, они отгородились от всех и сидят на земле, на камнях или на раскладных стульчиках и в ожидании, когда придет время купаться, обсуждают последние новости. Там, наверху, прямо над их головами, проходит железная дорога, а дальше, за ними, полоска земли суживается и начинается волнорез.
На газетной странице, принесенной ветром, был раздел кроссвордов, и Жасинт Миро, которому эта страница попала прямо в руки, водружает очки и начинает разгадывать кроссворд; другая страница той же газеты, медленно кружась, застревает среди скал и мокнет в воде.
— Место, где хоронят мертвых, но не кладбище. Шесть букв.
— Ради бога, Синто, не нужно.
— Могила, — отвечает Косме.
— Точно! М-о-г-и-л-а.
Поезд на Барселону прошел уже довольно давно.
— Мне показалось, — говорит кто-то, — что поезд остановился. Но я не слышал, чтобы он отправлялся.
— Одежда покойника, пять букв.
— Синтет, ты что, собираешься нагнать на нас страху?
— Да посмотрите! Весь кроссворд связан со смертью, в жизни такого не видел! Если бы не моя страсть к кроссвордам, выкинул бы его в море. С-а-в-а-н, пять букв.
— Послушай, отстань, читай про себя.
День был в разгаре, и жар сгущался над обнаженными телами. Приглушенные крики купающихся доносились до стены, но тут голоса и смех откатывались, словно разбившиеся волны, назад, к кромке берега цвета лимонного сока. Гуляющие доходили до места, огороженного пенсионерами, и поворачивали обратно, оставляя на песке следы, которые размывала набегавшая вода. Она пенилась и пенилась, без конца прикатывая и откатывая.
Наверху солнце отражалось в блестящих рельсах, уходящих на север и теряющихся там, вдали, по направлению к Ками-Вель. В воздухе был разлит удушающе терпкий аромат цветов.
Наверху виднелся стоящий на путях поезд и люди, столпившиеся по обе стороны шлагбаума около чего-то, что нельзя было различить. Рядом с железнодорожными путями по стенам вились цветы, а в старом домике сторожа герань еще не совсем засохла. Тонкие, короткие стебли желтели среди всякого хлама. Ласточки носились взад-вперед от порта к станции, со свистом рассекая воздух.
В эту минуту по склону спускался полицейский «сеат», и, пока он подъезжал, толпа заметно оживилась. Полицейские прошли за шлагбаум и что-то объявили по радио, но они безуспешно пытались заставить людей разойтись, их становилось все больше и больше, пока они не заполнили все пространство около путей. Кто-то направился к домику сторожа. Из окон остановившегося поезда высовывались пассажиры, некоторые стояли на подножках, но спуститься не пытались.
— Я не слышал, чтобы проходил двенадцатичасовой, а уж пора бы, — сказал кто-то из компании Жасинта Миро.
— Да, уже полпервого. Пора окунуться.
— Погоди, мне осталось три слова. Семь букв, начинается на «р»… нет, на «ть» кончаться не может.
— Ты, наверное, ошибся. Оставь это.
Жасинт откладывает в сторону газету и очки, засунув их под груду одежды и обуви. Все пошли к воде и около четверти часа поплескались. Дул легкий ветерок, и на горизонте появлялись «барашки» из-за леванта.
С моря было видно, что у переезда стояло два поезда, а не один и толпились люди. Они решили пойти посмотреть, что случилось.
— Я не могу, — сказал Синтет — Я постерегу одежду и кончу кроссворд, а вы мне потом расскажете.
И он растянулся на животе с обрывком газеты в руках.
Остальные направились к переезду, а поднимаемая ветром серая пыль клубилась под ногами. Они подошли к шлагбауму, где толпилось столько зевак, что было невозможно понять, в чем дело. Они решили спросить у кого-нибудь.
— Что случилось, ребята?
Компания молодежи в ярких купальных костюмах старалась протиснуться вперед, как будто брала приступом замок.
— Несчастный случай. Говорят, кто-то погиб.
Пенсионеры попытались пробраться подальше, и, затратив некоторые усилия, а также благодаря тому, что кто-то уходил, они оказались возле самого шлагбаума, но полицейский преградил им дорогу.
— Сержант, скажите, как это произошло?
— Назад, назад, пожалуйста, отойдите, не мешайте.
— Хорошо, хорошо.
Косме и его приятели отошли, чтобы решить, что делать дальше.
— Знаете, мы, кажется, ничего не узнаем. Пойдемте обратно?
— Синтет, наверное, уже кончил свой кроссворд.
И тут какая-то сеньора, упорно остававшаяся в первом ряду, оторвала на минуту взгляд от рельсов, которые, казалось, гипнотизировали ее, и согласилась рассказать им, что стряслось.
— Я только что перешла пути. Конечно, шлагбаум был опущен, но если дожидаться, пока пройдет поезд, то с ума сойдешь. Сзади меня шел парень, он тоже собирался переходить, а поезда не было слышно, понятно? Но с этой стороны путей видно, что он идет, только не подает сигнала. Как будто с неба свалился, понимаешь? И наехал на него, да еще как, бедный парень! Какое несчастье, пресвятая богоматерь!
— А как вы узнали, что это был парень, если шли впереди?
— Это он шел впереди, но около киоска задержался, и я его обогнала.
— А! Но хоть выяснили, кто это?
Пенсионеры хотят получить всю возможную информацию.
— Нет, этого не сказали. Да сразу и не узнаешь: ведь его так изуродовало!
— Храни нас бог, — добавил Косме.
Сеньора уже прониклась к ним доверием и продолжала:
— Знаете, мне кажется, что он шел и на ходу читал газету. И, наверное, увлекся, бедняга. Конечно, полиция пыталась найти эту газету, потому что обрывок остался у него в руках, но все ее страницы ветер унес в разные стороны, куда-то туда…
И женщина махнула рукой вниз, в сторону моря, где ждал их Жасинт Миро.
Мужчины смотрят на нее с каким-то странным выражением.
— Что с вами? Может, вы мне не верите?
— Что вы, сеньора, конечно, верим, еще бы! Может, в той газете были плохие новости и парень расстроился?
Но женщина уже забыла о них, потому что в эту минуту санитары из Красного Креста проносят большой пластиковый сверток, захлопывают машину и она срывается с места с включенной мигалкой. Тогда оба поезда трогаются, ход их все убыстряется, и вот уже взгляды зевак за окнами поездов смешиваются со взглядами зевак, стоящих на земле. Все кончилось.
Косме и его приятели, спускаясь на пляж, думают о том, что Синтет, наверное, уже кончил разгадывать кроссворд. Хорошо, что его с ними не было.
Выпили кофе с тортом. — Уф! — сказал он наконец (потому что до этого рот у него был набит, да и лень было пошевельнуться). Она не соизволила посмотреть на него (стояла така-а-ая жара, а окно, как всегда, было закрыто.. О.-Окно, как всегда, закрыто, — сказала она. Он не ответил (только подумал, чего же еще ожидать в разгар лета, как не жары). — Открой, если хочешь, — сказал он, надо же было хоть что-то сказать. Но она не встала со стула и никак не откликнулась на его слова. Взяла чайник и не спеша нацедила себе в чашку еще кофе (год тому назад у них разбился кофейник, а новый они решили не покупать и с тех пор заваривали кофе в чайнике, так как чай оба не любили). Вокруг остатков торта кружила муха. Он поднял было руку, хотел поймать ее, но тут же подумал, что не так уж им докучает эта муха, чтобы затрачивать на нее столько усилий, и оставил муху в покое. Рука застыла в воздухе, словно задремала на минутку. Затем он медленно опустил ее на стол, — Я думаю, — произнес он с легким вздохом, — что жару приносят мухи. — За окном солнце душило и без того полумертвый плющ, цеплявшийся за единственный свободный кусок грязно-белой стены. Солнечное пятно вот-вот доберется до окна и заползет в комнату, — Да, — согласилась она, глядя на чашку и монотонно позвякивая ложечкой (звяканье было негромким, но раздражающе назойливым). — Ты не могла бы не брякать? — спросил он, когда терпенье его лопнуло. Она уронила ложечку на стол, та издала нежный и тихий апельсиновый звон, — Вот раньше, — продолжил он разговор, — летом, в полдень, жара была поменьше. — Теперь все шиворот-навыворот. В этом они были единодушны. Некоторое время посидели молча, меж тем кричащее, разъяренное солнце припекало головы всем, кто попадался на его пути: прохожим, медленно бредущим по улице, детям, которые валялись на пляже, зажмурив глаза от нестерпимого сияния. Стасовали карты, сняли. Ей выпал «джокер».
Опомнились, когда небо померкло и в комнате наступил полумрак. Включили настольную лампу и собрали карты. Прибором дистанционного управления включили телевизор. На столе лежали неубранные остатки колбасы и остывшие тосты, которыми они подкреплялись. Когда закончились программы, отзвучали гимны и исчезли знамена, экран зашумел дождем, и они оба уснули в креслах. Потом, после полуночи, через окно в комнату проникли розовые голуби, и черные петухи, и золотистые вороны, и лазурные чайки, и канарейки цвета слоновой кости, и плющ всех цветов и оттенков, и смешные гелиотроповые жирафы. Они оставались там до утра, а когда взошло солнце, потихоньку удалились; так что, когда он и она проснулись (солнце уже освещало белую стену за окном), в комнате не было ни животных, ни птиц, ни растений. Он и она выпили кофе с тортом, — Уф! — сказал он наконец (потому что до этого рот у него был набит и он не мог его открыть).
Сеньорам Жустерини и Бруксу с благодарностью
Едва захлопнув за собой дверь, сеньор Поль почувствовал облегчение. Поездка оказалась утомительней, чем обычно, как будто все сговорились чинить друг другу препятствия, в которых не было никакой надобности. Повесил габардиновый плащ на вешалку (и, заметив, какая она пыльная, вспомнил, что надо бы убраться в квартире), нажал кнопку выключателя, открыл общий водопроводный кран и прошелся по квартире, зажигая всюду свет. В гостиной отдернул занавески — городок, окруженный заснеженными горами, лежал в долине, дома лепились друг к другу как будто без всякого порядка. На этажерке стояла бутылка коньяку. Выпил глоток. Положил на стол портативную пишущую машинку в футляре и чемоданчик с бумагами и книгами, достал из него только пакет с куриными ножками и отнес на мраморный кухонный стол. Он чувствовал себя как осел из басни: ему хотелось и поскорей начать писать, и приготовить себе завтрак. Выйдя на галерею, открыл общий вентиль газа. Попытался включить подогреватель отопительной системы. Три раза пробовал, но ничего не получилось: пламя гасло. На всякий случай (не забыл ли) перечел инструкцию, оттиснутую на пусковой ручке: 1. Ouvrir le robinet d’arret gaz situe au bas de l’appareil. 2. Pousser ce bouton a fond et tourner vers la droite. Allumer la veilleuse. Attendre environ 15 secondes. Pousser de nouveau a fond en tournant vers la gauche puis relacher[93]. Кран газопровода был уже открыт. Поль снова утопил ручку до отказа и повернул против часовой стрелки. Осторожно отпустил. Пламя опять погасло.
Он решил пока что отступиться. Пошел на кухню, расставил по местам банки и включил холодильник. Наполнил водой формочки для льда, поставил на полку пакет с курятиной. Собрал в корзину пустые бутылки. На всем лежала пыль. В гостиной он снял и почистил чехлы с тахты и дивана, прошелся тряпкой по стульям и этажерке. В спальне достал из шкафа чистые простыни, перевернул матрас, застелил постель. Прибрался и в кабинете, стер пыль с книг.
К середине дня Поль спохватился, что, увлекшись наведением чистоты, забыл пообедать. Можно будет к ужину приготовить жамбалайю. Покончив с приборкой, он почувствовал, что не мешало бы принять душ. Пошел на галерею и снова взялся за подогреватель. Утопив ручку, повернул по часовой стрелке, зажег запальную горелку; немного погодя снова нажал на ручку и повернул до исходного положения. Постепенно и мягко отпустил ручку — пламя погасло. Попробовал еще четыре раза, ничего не вышло. Аппарат, судя по всему, был неисправен.
Пришлось принять холодный душ (ну что может быть глупее, когда из окна видишь кругом один снег), после чего Поль оделся, взял корзину, банки, бутылки и пошел в город. Там он купил сливочного масла, молока, ветчины, перцу, помидоров, луку, чесноку, петрушки и хлеба. Уорчестерского соуса нигде не было, придется, наверное, его, как и куриные ножки, привозить из Барселоны. А пока что Поль решил обойтись японским соусом из сои (его было полно в местном универсальном магазине самообслуживания) и уксусом. Зашел в бар перекусить (но главное — он хотел спросить у хозяина, не знает ли тот, кто мог бы починить подогреватель, который никак не хочет работать; подумал, не заказать ли «виши»). Хозяин знал такого человека, но сейчас он в отъезде и вернется только завтра. Но вы не беспокойтесь, мы это уладим: завтра утром к вам придет здешний техник и починит все, что надо.
Возвратившись домой, Поль положил покупки на место. Вынул из футляра пишущую машинку и поставил на стол. Справа от нее положил стопку чистой бумаги. Слева — книги, которые могут понадобиться. За окном быстро смеркалось, снег отливал синевой, небо стало пепельно-серым. Поскольку он перекусил в баре, решил, что ужин можно будет приготовить часам к девяти. Стало быть, два часа он может поработать. И Поль сел за машинку.
Рано или поздно каждый лист, исписанный лишь наполовину, летел в корзину для бумаг. Отодвинув машинку, Поль закурил сигарету. В городке горели редкие огни. Лавки закрыты, видны лишь желтые огни бара и дискотеки. Из-за спины веяло холодом, точно из ледника. Без особой надежды пошел еще раз попробовать, не включится ли подогреватель. Много раз проделал все, что было написано в инструкции. Вспомнил, что, когда он был мальчишкой, отец заставлял работать японский транзистор (первый транзистор, который Полю довелось увидеть) ударом кулака. Может, и с подогревателем, хоть он не японский, а французский, надо обращаться так же? Стукнул по корпусу раз, потом другой, посильнее. Жесть загремела, и Полю показалось, что аппарат фыркнул. Загоревшись надеждой, он повторил все действия. Но, когда отпустил ручку, пламя погасло.
В третий раз бухнул он кулаком по аппарату, на этот раз так сильно, что отлетела пластина с надписью «Chaffoteaux et Maury». Он испугался. На жести осталась вмятина, аппарат зашумел громче. Просияв, Поль повторил попытку, причем в душе его надежда провести ночь, не замерзнув, боролась со страхом, как бы аппарат не взорвался и не снес ему голову.
На этот раз его ждал триумф: когда он отпустил ручку, пламя не погасло, продолжало гореть как ни в чем не бывало. Ему стало досадно: скорей всего, он раньше делал что-то не так, а все оказалось проще простого. Посмотрел на вмятину и подобрал с пола пластину. Открыл краны на радиаторах.
Несколько успокоившись, всключил телевизор. По экрану шли полосы. Пошевелил антенну. Вместо полос появились как будто хлопья мокрого снега, метавшиеся по экрану. Он вспомнил, что здесь телепередачи принимаются плохо. Повернул какую-то ручку (и засомневался, то ли он делает, такая ли здесь настройка, как у радиоприемника, или же кнопочная). Наконец ему показалось, что изображение хоть и не совсем четкое, но, во всяком случае, довольно приличное, если принять во внимание местные условия. Тут он увидел, что показывают футбольный матч, а его это зрелище не только не развлекало, но и приводило в глубокое уныние. Тогда он нажал кнопку «УКВ». На экране появились горизонтальные полосы. Он принялся за настройку, пытаясь поймать изображение, но на канале УКВ это оказалось еще труднее. Вдруг послышалась французская речь, и он вспомнил, что отсюда ему легче поймать французский канал на коротких волнах. Переключил. Испанскую программу смотреть не захотел, стал искать французскую, но никак не мог на нее наткнуться. Потом в туманном хаосе понемногу стало проступать женское лицо, но оно тотчас исчезло, стоило чуть пошевельнуть ручку настройки. Поль упорно продолжал поиск, но лицо больше не появлялось: вместо него появился толстый диктор, который обнимал какого-то верзилу, вроде бы певца, и вручал ему безобразную статуэтку. Губы двигались, но слышались лишь звуки, напоминавшие шипенье масла на сковороде. Он стал вращать ручку совсем медленно, появился еле слышный звук — говорили по-итальянски, ни титров, ни голоса переводчика не было. Поля это раздосадовало. Он попробовал подстроить, но, как только прояснялась картинка, исчезал звук, а если проступал звук, хирело изображение. Наконец он нашел золотую середину, которая его устраивала. Диктор по-итальянски попрощался с телезрителями. Пошла реклама, тоже на итальянском. Сомнений не было: это программа итальянского телевидения. (Возможно, на побережье передача хорошо принималась бы в ясную погоду летом. А здесь, среди гор, зимой, когда на землю вот-вот обрушится буран?..) Все было ясно, Поль налил себе еще коньяку и ощутил прилив блаженства. Осушил рюмку в два глотка. В комнате было очень холодно. Заподозрив худшее, он вскочил и бросился к подогревателю. Пламя горело. Он облегченно вздохнул. Прошел по комнатам — батареи везде были холодными.
Проходя перед телевизором, увидел Орнеллу Ванони, она пела бразильские песни. Ушел на галерею. Посмотрел на подогреватель. Воды ему, что ли, не хватает? (Или наоборот, ее слишком много?) Открыл водяной кран, и стрелка манометра медленно двинулась по циферблату: 1, 2… Между цифрами 4 и 5 была красная черта, которая, скорей всего, указывала на опасность. В чреве чудовища что-то заворчало. Казалось, отопление вот-вот начнет работать. Он добавил воды. Стрелка дошла до цифры 3. Закрыл кран. Несколько секунд стрелка продолжала ползти. Остановилась, перейдя цифру 4. Он проверил, до конца ли закрыт кран. Стрелка дрожала у красной черты. Урчанье в чреве чудовища усилилось, перешло в пронзительный свист, главная горелка полыхнула пламенем, и в трубах зашумела горячая вода.
Одну за другой пощупал все батареи. Они были пока что холодные, но в них булькало и стреляло, и было ясно, что пройдет немного времени, и в квартире наступит райское блаженство. Тем временем Поль вернулся к телевизору: Орнелла Ванони улыбалась в объектив. Толстый диктор обнял и ее, преподнес ей тоже статуэтку и объявил короткий перерыв, который Поль употребил на то, чтобы снова пощупать батареи. Четыре из шести уже были чуточку теплыми. Одна из тех, что не работали, была в прихожей, ну и наплевать. Но вот вторая была в спальне. Проверил, открыт ли кран на батарее, — открыт. Решил вывернуть кран и посмотреть, в чем дело. Поискал отвертку, нашел только маленькую. Нажал изо всей силы. Отвертка свернулась в спираль, но винт все же пошел по резьбе. Когда Поль вывинтил кран, из отверстия ударила мощная струя воды под большим напором, точно из пожарного шланга.
Вода окатила его с головы до ног. В считанные секунды постель намокла, спальня превратилась в бассейн. С великим трудом удалось Полю запихать кран обратно (при этом он забрызгал и те стены, которые еще оставались сухими) и завернуть, насколько хватило сил, кран стал на место, но с него продолжало капать; батарея по-прежнему не работала. Стащил с себя липнущую к телу мокрую одежду, натянул пижаму, поддев под нее фланелевую фуфайку. Разобрал постель и развесил мокрое белье по всей квартире. Как быть дальше? Можно, конечно, общим краном перекрыть воду во всей квартире (но ему стоило такого труда наладить отопление, что он не хотел рисковать, подогреватель запросто может сыграть с ним еще раз злую шутку). И Поль махнул рукой на батарею в спальне: завтра придет мастер, которого обещал прислать хозяин бара. А переспать можно в постели, набрав побольше одеял, или на диване в гостиной, если залезть в спальный мешок. Пошел взглянуть на подогреватель — тот работал за милую душу.
По телевидению выступало негритянское трио, что-то пели. Поль выглянул в окно: бар закрыт, освещена только дискотека, остальные дома городка погружены в темноту. Он подумал, что, пожалуй, лучше всего сразу же пойти спать. День был слишком переполнен треволнениями. Если он сейчас пойдет спать, завтра можно будет пораньше засесть за работу. Однако жаль было отказываться от итальянской программы по телевидению (как знать, может, завтра ее и не поймаешь) и от жамбалайи на ужин. Так ничего и не решив, прилег на диван. Не прошло и четверти часа, как он уснул, и ему снились праздники не где-нибудь, а в залитых солнцем садах Нового Орлеана (на улице грохотали трамваи по рельсам, заросшим травой и обсаженным деревьями). В час ужина слышались возмущенные крики поваров, а он только что пришел и чувствовал себя виноватым за то, что так опоздал; он укрылся под железным балконом, потому что не знал, где раздобыть соус. Повара беззвучно смеялись…
Поль проснулся оттого, что стало тихо. Выключил телевизор, экран которого светился мерцающим белым светом. Он не знал, чего больше хочет: есть или спать. Приближаясь к кухне, услышал, как падают капли, но не из батареи, это разморозился холодильник. Образовавшийся за несколько часов лед медленно таял. Он выключил холодильник. Потом приготовил себе хлеб с оливковым маслом и сахаром. Съел. Уселся за машинку и начал писать. Полстраницы напечатал и вытащил лист из каретки. Скомкал и бросил в корзину для бумаг. Вынул из дорожной сумки «Candide ou l'optimisme»[94]. Сел на стул в кухне, решил почитать.
Свет горел ровно тринадцать минут, потом погас. Поль зажег свечу и пошел посмотреть пробки. Они вроде были исправны. Посмотрел в окно — то, что в городке не было видно ни огонька, ни о чем еще не говорило, было уже без четверти пять. Зажег еще две свечи и продолжал читать.
Когда проснулся, было уже совсем светло. Он уснул за кухонным столом и совершенно окоченел. Зевнул, потянулся, кости как будто превратились в сталактиты. Пощупал батареи — все они были холодные. Бросился к подогревателю — пламя горело по-прежнему, но термометр показывал ноль градусов. Поль добавил воды: 3, 4… Стрелка перешла красную черту. Из трубы, выведенной за стену здания, полилась вода — перебрал. Подогреватель заворчал, пламя, казалось, вот-вот охватит горелку, но вместо этого оно потухло.
Решил приготовить кофе. Нашел в бокале горсть зерен и вспомнил, что кофемолка сломалась, кода он молол кофе в последний раз. Нашел кастрюлю, в ней еще оставалось молоко. Тогда в голову ему пришла блестящая мысль: он поставил кастрюлю на мраморный столик. Взял латку и еще одну кастрюлю. Зажег плиту (слава богу, хоть плита работала). Помыл куриные ножки и поставил в латке тушиться. Потом растопил в кастрюле сливочное масло. Положил туда мелко нарезанной ретчины, стручкового перцу, тоже покрошив его. Дал покипеть в масле несколько минут и добавил ложку муки. Еще через минуту выложил в кастрюлю ножки, налил воды, положил разрезанные на четвертинки помидоры, лук и петрушку. Когда закипело, положил рис, соль, тимьян, красный перец, добавил соевого соуса и уксуса. Накрыл крышкой и уменьшил огонь. Через полчаса послышалось приятное бульканье.
В дверь постучали — пришел парень, которого прислал хозяин бара починить подогреватель. Сеньор Поль попросил его посмотреть не только подогреватель, но и все прочие приборы, нуждавшиеся в починке, в том числе и батареи, все подряд. Потратил кучу времени на объяснения. Вспомнил про жамбалайю, она пригорела, прилипла ко дну кастрюли и превратилась в клейкую массу, имеющую отношение к чему угодно, только не к гастрономии.
Тогда он поставил на огонь кастрюлю с молоком. Механик позвал его, чтобы показать, как легко и просто включать батареи, если с самого начала повернуть кран туда, куда надо. На кухню он вернулся слишком поздно: молоко сбежало и погасило пламя горелки. С обреченным видом напился сырого молока прямо из бутылки. Заложил два ломтика хлеба в тостер. Достал обуглившимися.
Укрылся в уборной с твердым намерением не выходить до тех пор, пока все приборы в радиусе километра не будут починены. Потянул за цепочку — она порвалась сразу в трех местах. Погляделся в зеркало — увидел изможденный, небритый призрак. Готовый совершить последнюю ошибку в своей жизни, бросил взгляд на электробритву. Струсил и уронил ее в биде: у нее как будто обломались зубчики.
Парень дожидался его. Попробовали подогреватель, кофейную мельницу, батареи, холодильник и тостер — все работало прекрасно. На всякий случай посмотрели и электробритву. Надо было покупать новую, а пока что заменили тросик. Поль расплатился. Парень ушел.
Побрившись, Поль сел за «оливетти». Не терпелось взяться за работу, он бредил ею всю дорогу. Понадеявшись на свою память, кстати очень слабую, он не записал ни одной мысли, а было их великое множество. И вот, вернувшись домой, не смог восстановить ни одного образа, он был пуст, писать было нечего. Работали все батареи, причем на полную мощность, в квартире становилось жарко. Поль закурил сигарету. Начал стучать по клавишам. Он сразу понял, о чем будет рассказ: надо описать все те подлости, с которыми он столкнулся за последние сутки. Слова сами ложились в строку:
Я сразу был очарован, когда увидел, как она закидывает ногу на ногу. Осторожно и бережно, будто ноги у нее хрустальные, клала одну на другую, и они соприкасались друг с другом от колена до лодыжки. В том-то и таилась моя погибель: передо мной замелькали образы теток и кузин на цветных фотографиях в такой же позе, я видел их в бабушкином альбоме, на них были круглые шляпки с загнутыми полями, и они сидели, закинув ногу на ногу, точь-в-точь как моя соседка по купе, причем вся нога, от паха до ступни, оставалась прямой. Они их разве что чуточку наклоняли в ту или другую сторону, не сгибая в коленях, — прекрасные, безупречно стройные ноги. Такие ноги могут составить счастье любого, кому довелось бы оказаться к ним причастным (то есть тому, кто мог бы беспрепятственно созерцать их, то и дело поглаживать, ощущая нежную кожу под чулком), а тех, кто лишился этой сопричастности, могут довести до гибели, до самоубийства, из-за них могли бы возникать нескончаемые войны, — словом, это была новая Елена Троянская с ногами Марлен Дитрих, она сидела и смотрела в окно на бесконечные поля с редкими домиками, окруженными правильными рядами наполовину желтых, наполовину белых деревьев.
В Хенефоссе поезд долго стоял. Пассажиров попросили сойти. Я не понял, почему надо пересаживаться, но, так как никто не протестовал, счел за благо поддержать компанию. Поезд, на котором мы ехали, очень скоро ушел, а через пять минут подали другой. Все бросились занимать места. Утратив надежду созерцать и далее ноги незнакомой мне попутчицы, я поплелся в хвост поезда. Нашел свободное место и устроился там. Вынул из саквояжа путеводитель в синем переплете и начал изучать высоту над уровнем моря, населенные пункты и рекомендуемые рестораны. Но не прошло и минуты, как мой покой был нарушен: кто-то открыл дверь купе и внутрь не бурным, но непрерывным потоком посыпались пакеты, затем вошли какие-то женщины и ребенок. Я уткнулся в окно, стараясь отвлечься размышлениями о том, как хороши копченые лососи на прибрежных островах, но скоро мне пришлось оторваться от них, я почувствовал, что на меня смотрят. Поднял голову. Напротив меня мальчишка что-то лепетал, наверное о чем-то спрашивал свою мать, которая показалась мне неинтересной женщиной. Обвел купе рассеянным, скучающим взглядом — рядом со мной сидела прекрасная незнакомка с красивыми ногами!
Я удивился. (В купе больше никого не было, а ей зачем-то понадобилось сесть поближе ко мне!) Глянул на нее краешком глаза: она смотрела прямо перед собой, очевидно на ребенка, задававшего своей матери обыкновенные детские вопросы. И я снова уткнулся в синюю книжицу. Длинные и скучные пояснения…
На станции с названием Сокна женщина с ребенком сошла, и в купе зашел старик. Как только поезд тронулся, я почувствовал, что моей ноги касается что-то теплое. Это она (незнакомка с красивыми ногами, обтянутыми нейлоном и по цвету напоминающими норвежскую семгу) прижала свою ногу к моей! Я не заставил себя ждать: не только принял игру, но и ответил на нее, теснее прижав свою ногу к ее ноге. Когда глянул на попутчицу краешком глаза, мне показалось, что она улыбается. А что дальше? Я воспылал надеждой, что на ближайшей большой станции старик сойдет и мы с ней останемся наедине. Но мы проезжали станцию за станцией, а старик и не шелохнулся. Сидел с закрытыми глазами, склонив голову на спинку сиденья. Спал он так тихо, в такой полной тишине, что я грешным делом подумал, не умер ли он. А вдруг он проедет? Может даже, ему надо было выходить на той станции, на которой мы только что останавливались, а он не заметил, проспал? Может быть, лучше все-таки разбудить его? Но я же здесь иностранец, и я предпочел промолчать, тем более что в нашем полку прибыло: на последней станции в купе вошла девушка лет двадцати с огромной сумкой и ясными глазами.
Нога незнакомки и моя нога срослись, как сиамские близнецы, и, судя по всему, ни один из нас не представлял себе, как же довести до счастливого конца наши взаимные побуждения. Поезд долго бежал, прежде чем я набрался духу спросить ее, далеко ли она едет. Дама сначала даже не обернулась ко мне, а когда я повторил свой вопрос, посмотрела на меня удивленно (вот тогда-то, видя ее профиль совсем рядом, я смог оценить, как она хороша собой) и, раздвинув в улыбке полнокровные губы, ответила мне по-норвежски. (Разом рухнули мои надежды на то, что она принадлежит к той части населения, которая говорит и по-норвежски, и по-английски.) Я пал духом. Она сказала еще что-то, возможно ожидая ответа, которого я не мог ей дать. Молодая девушка просматривала журнал мод и казалась начисто отрешенной от окружающего мира. Но старик, за которого я опасался, не умер ли, открыл глаза и предложил свои услуги в качестве переводчика: дама просит извинения за то, что не говорит на моем языке. Я подумал, не сказать ли ему, что язык, на котором я обратился к даме, вовсе не мой, а позаимствованный. Старик предложил свое посредничество и для дальнейшей беседы. Я смутился (представил себе, как я бросаюсь на колени и через переводчика объясняюсь в любви), не знал, что ему ответить, и в конце концов отказался, вежливо поблагодарив. Наступило немного напряженное молчание. (Однако наши ноги оставались тесно прижатыми друг к другу.) Старик снова закрыл глаза, но не надолго: в Торпо он попрощался с нами и сошел.
Между Торпо и Олем я осторожно накрыл ладонью руку соседки по купе и ласково погладил ее пальцы. Мне показалось, что ресницы ее дрогнули. Она тотчас повернула руку ладонью кверху, и наши пальцы тесно сплелись. Сидевшая напротив нас девушка громко шелестела листами журнала, время от времени поглядывая в окно. Потом закрыла журнал и положила рядом с собой на сиденье. Окинув нас взглядом, на какое-то мгновение задержала его на наших сцепленных руках и тотчас же тактично отвела глаза, посмотрела на свою сумку, подтянула на ней ремешок и, зевнув, снова погрузилась в созерцание пейзажа.
Сумерки все никак не переходили в ночную темноту. В Гейло к нам присоединился мужчина средних лет в зеленой форменной одежде, видимо лесник. Шансы мои убывали. И я решился: встану, не выпуская руки незнакомки, и увлеку ее за собой в проход, там мы сможем если и не поговорить, то, во всяком случае, хоть как-то прийти к взаимопониманию. Но в этом была и определенная доля риска: а вдруг она не примет такую игру и скажет что-нибудь, чего я не пойму (зато прекрасно поймут остальные попутчики, и это смущало меня более всего). В пользу такого решения было то, что она, собственно говоря, первая проявила инициативу, а потом не отняла руку, когда я сделал пока что единственный встречный шаг. Меня огорчало, однако, как это она не понимает затруднительности моего положения: ведь я чужак в этой холодной стране. По справедливости она должна бы решить, что нам делать. А может, ей вполне достаточно рукопожатия и соприкосновения наших ног?
И я встал, крепко сжав ее руку. Поначалу мне показалось, что она не пойдет за мной, с таким удивлением она на меня посмотрела. Но потом улыбнулась. Я вышел из купе первым. И мы пошли в конец вагона. В тамбуре она заговорила на каком-то языке, медленно и четко выговаривая каждое слово, думала, наверно, что не понять такие простые слова невозможно, но я-то полагал, что она, как и прежде, говорит по-норвежски. (Теперь я понимаю, что в ту минуту показал себя не очень сообразительным.) Но все же я сообразил, что надо бы выяснить, какой язык (я здесь воздерживаюсь от плоских острот) для нас общий. Чеканя каждый слог, я произнес несколько слов на четырех языках, которыми владел. Она говорила на трех, но я с глубоким сожалением (и, надеюсь, к ее огорчению) убедился, что общего языка мы не нашли. Ну как мне было сказать ей, что я без ума от ее ног цвета семги, о том, как мне хочется обнять ее и приласкать, пока она не сошла на какой-то неизвестной мне станции; о том, что прикосновение ее ноги было для меня самым радостным событием за последнюю неделю? Мы слились в крепком поцелуе (это был первый наш поцелуй, но он явился увертюрой к целой симфонии) и не размыкали объятий, пока поезд грохотал по длинному мосту, но тут вдруг открылась дверь вагона — девушка из нашего купе направлялась в уборную, дверь которой выходила в тамбур, и тут я сообразил, что мы попусту теряем время, целуясь как одержимые без какого бы то ни было естественного продолжения. Девушка закрылась в уборной, и я подумал: пусть она только выйдет, и мы устроим там любовное гнездышко, раз уж судьба не послала нам ничего другого.
Однако прошло минут десять, а девушка не выходила. А я тем временем пылал, воображая себе, какие восторги нас ожидают, когда мы отгородимся от мира. И мне так хотелось поделиться своими надеждами с ней, моей прекрасной незнакомкой, а она все еще повторяла какие-то слова на трех языках, которые знала (о чем были эти слова: о любви, о внезапной страсти?), но я по-прежнему не понимал ничего, речь ее звучала для меня как шорох движущегося ледника, как раскаты эха в скалистых фиордах. А за окном тянулась заснеженная равнина.
Медленно ползли минуты, но вот пришел ревизор и попросил нас предъявить билеты. Второпях мы оставили наши сумки в купе, и нам пришлось туда вернуться. Лесника уже не было. Ревизор сделал свое дело и ушел. Мы остались одни. Но только я начал гладить ее колени, вернулась девушка. Я сейчас же подумал, что теперь-то в уборной никого нет. Попробовал встать, но моя дама что-то сказала и осталась на своем месте. Должно быть, вид у меня был озадаченный, потому что девушка сочла своим долгом перевести — Она сказала, что ей на следующей станции выходить.
Я вынул из сетки ее чемодан. Поезд остановился, заскрежетав тормозами громче, чем обычно. На прощание незнакомка поцеловала меня в щеку и что-то сказала. — Она говорит, — перевела девушка, — ей очень жаль, что не встретилась с вами в более подходящей обстановке. — Скажите ей, что я сожалею о том же. — Девушка перевела. Женщина моей мечты улыбнулась и пошла к выходу.
Я сел было, но через секунду сказал себе, что мир создан не для трусов, схватил сумку и саквояж и бросился к выходу. Девушка притворилась, что не понимает моих намерений, и сделала удивленное лицо. На платформе я почувствовал себя потерянным: там не было не только моей попутчицы, но и вообще никого. Заглянул в зал ожидания — пусто. Вышел на другую сторону станции, там была площадь, горели фонари, но опять же ни души. Метрах в десяти от выхода моя незнакомка, женщина с золотистой, цвета норвежской семги кожей, обняла какого-то мужчину, чмокнула мальчишку и пошла к «фольксвагену». Со всех ног бросился я назад, только не хватало еще отстать от поезда! Прыгнул на ступеньку, когда поезд уже тронулся. Девушка удивилась. Я сунул сумку в багажную сетку, предварительно вытащив синий путеводитель. Девушка сидела, подобрав ноги на сиденье и обхватив колени руками; завидев меня, усмехнулась, но смысл этой усмешки я понял совсем не так, как следовало. И сказала — Мне очень жаль, что я помешала вашему флирту, но мне пришлось спрятаться в уборной, потому что у меня нет билета — Потом она спустила ноги с сиденья и закинула одну на другую, они у нее тоже были безупречно прямые, стройные, соблазнительные…
Утром она выдала себя: доставая из сумочки сигареты, выронила железнодорожный билет. Я сделал вид, что любуюсь пейзажем.
Только что исчез — что называется при загадочных обстоятельствах — последний, восемнадцатый, потомок знаменитого дона Жозепа Мендеса день Термо. Подобные бесследные исчезновения навсегда остаются для следствия тайной, покрытой мраком, однако это вовсе не означает, что выявить их причину так уж невозможно. Бывают озарения (посещающие лишь немногих избранных и неведомые большинству смертных), которые помогают восстановить истинный ход событий и проникнуть в тайну с той же легкостью, с какой кропотливые историографы воссоздают для нас Историю.
Вышеупомянутый Жозеп Мендес день Термо прославился в тысяча семьсот восемьдесят первом году как специалист по культуре Востока, осуществив перевод трактата «Бренность человеческого бытия» — краткого свода установлений морали. Впервые рукопись трактата обнаружил в древней библиотеке Великого Ламы Поутала на Тибете посол китайского императора Као-Т-сан. Манускрипт приписывали брамину Данданису, о существовании которого западный мир знал по его письму к Александру Македонскому. Некоторые знатоки поговаривали (впрочем, без особой уверенности), что автором мог быть сам Конфуций или Лао-Киун. Как бы то ни было, в тысяча семьсот сорок девятом году какой-то британский географ вновь нашел рукопись трактата, после чего ее английский перевод попал в руки далекого предка недавно исчезнувшего героя нашего рассказа.
Последний из Мендесов дель Термо покинул грешную землю — не знаю, подходит ли в данном случае это выражение, — не оставив потомства, поскольку являлся одновременно мизантропом и ярым женоненавистником. Кроме того, он был вегетарианцем, эсперантистом, филателистом и страстным любителем голубей.
Этот человек, слабый телом и характером, вел уединенную таинственную жизнь в доме-башенке с небольшим садом в квартале Пучет. Дом и сад наш герой унаследовал от отца. В наследство по отцовской линии он получил также естественную склонность к культуре Востока и к эзотерическому мышлению.
Последний из Мендесов дель Термо занимал скромное место государственного служащего с неплохим жалованьем — ту же должность, что занимал его отец (мир праху его) и все многочисленные предки по мужской линии, начиная со славного дона Жозепа, ученого-сеттечентиста, посвятившего свой перевод знаменитого трактата дону Диего де Гусману графу Паредесу маркизу де Геваре герцогу Сесару — единственному сыну графа д’Оньяте маркиза де Монтеалегре — камергеру его величества короля и главному мажордому ее величества королевы.
Потомок дона Жозепа вел тихую размеренную жизнь и никогда не изменял своим постоянным привычкам. В детстве он считался ребенком хрупким и болезненным, очень рано лишился отца и вырос исключительно под влиянием матери, которая, дабы не слишком баловать сына, воспитывала его в духе «мирского аскетизма» Кальвина. В последние годы жизни у нашего героя стали проявляться самые разнообразные симптомы ипохондрии. Он жаловался на боли в области печени и садился на строгую диету, чтобы заранее оказать сопротивление неведомой болезни; внимательно прислушивался к биению пульса и чувствовал, что сердце бьется то слишком медленно и лениво, а то вдруг подозрительно часто, причем без всякой на то причины. В конце концов Мендес дель Термо пришел к печальному выводу, что над ним, словно дамоклов меч, нависла угроза грудной жабы, и это совершенно лишило его покоя. Бедняга перевернул горы медицинской литературы и старался не пропускать радио- и телепрограмм, где говорилось о том, как сохранить драгоценное здоровье. Однако вскоре ему стало очевидно, что врачей хватает лишь на то, чтобы повторять избитые истины, и они не в состоянии помочь человеку справиться даже с самым легким недомоганием. Тем временем тревожные симптомы проявлялись все чаще. Больше всего хлопот доставляло уже давно начавшееся несварение желудка, поэтому пришлось прекратить «сырую диету», на которую Мендес дель Термо последнее время возлагал особые надежды, считая, что она имеет не столько терапевтический, сколько моральный эффект, весьма благоприятно сказывающийся на общем состоянии больного.
Кроме того, изнурительная бессонница одолевала несчастного, и по ночам он часто предавался размышлениям о непризнании авторитетов в нынешнем обществе и о трудностях, выпадающих на долю человека, который осознает свое высокое предназначение. Днем на службе потомок знатного рода с ненавистью взирал на своих подчиненных и страдал от вынужденного общения с чернью — вечно недовольной и неуправляемой. Это глубоко ранило тонкую душу Мендеса дель Термо и лишало его последнего здоровья.
Но вот однажды почтальон принес приглашение на лекцию, которую индийский гуру-целитель собирался прочитать на заседании Общества вегетарианцев. Мендес дель Термо решил, что обязательно пойдет послушать: гуру должен был рассказать о кефире, о диетических и лечебных свойствах этого натурального продукта.
Лекция произвела на нашего героя сильное впечатление и вселила надежду на скорое избавление от мучительных недугов. Индийский «учитель мудрости» уверил Мендеса дель Термо, что все его болезни проистекают от гниения кишечника, и в качестве лекарства рекомендовал кефир, объяснив, что в переводе с турецкого это слово означает «благословенный». Далее целитель пустился в пространные рассуждения по поводу удивительного долголетия армян и других народов Кавказа, коего удается достичь лишь потому, что они вот уже много веков пьют кефир. Очищающее действие кефира, по мнению гуру, освободит Мендеса дель Термо от позорного клейма болезней и позволит начать новую жизнь. Индиец поведал о том, что чудесный кисломолочный продукт обладает вяжущими, слабительными, противовоспалительными, противораковыми свойствами, повышает аппетит и потенцию и с успехом применяется для лечения почек, ревматического артрита, инфаркта миокарда, сахарной болезни, анемии, астмы, а также плоскостопия. Но самое главное — кефир является лучшим лекарством против несварения желудка!
Мендес дель Термо переступил порог своего дома словно помолодевшим на десяток лет, торжественно неся в руках сосуд с живым комочком кефирного грибка.
С благоговейным трепетом он налил ровно полтора литра сырого молока в ослепительно чистый глиняный горшочек, затем поместил туда маленький белый комок и плотно закрыл крышкой. Ровно по прошествии суток Мендес дель Термо аккуратно процедил полученную массу и с наслаждением выпил половину благословенного напитка. Вторую половину следовало выпить еще через двенадцать часов. Уже после первого «сеанса лечения» больной почувствовал, что его общее состояние значительно улучшилось. Прошло еще несколько дней, и необыкновенные лечебные свойства кефира полностью подтвердились.
С тех пор Мендес дель Термо каждое утро словно одержимый тащился через всю Барселону, чтобы купить свежего молока в Побленоу — единственном месте, где еще не разучились ухаживать за коровами. Приехав домой, он аккуратно заливал грибок молоком, на следующий день процеживал кефир и пил его два раза в сутки. Постепенно грибок сделался любимцем Мендеса дель Термо, который проявлял по отношению к нему поистине отеческую заботу и нежность. Он внимательно наблюдал, как растет грибок, как крепнут его силы, и искренне восхищался жизнеспособностью маленького живого комочка. В конце концов Мендес дель Термо настолько проникся любовью к грибку, что начал вести с ним долгие приятные беседы и проводил целые часы в компании нового друга. Когда сгусток превышал необходимые размеры, он снимал излишек и относил его в зоопарк, дабы ни одна капля драгоценного продукта не пропадала даром. Вскоре Мендес дель Термо, уже не отдавая себе в этом отчета, наделил грибок всеми человеческими качествами и искренне привязался к нему. Одним словом, он полюбил безгласное кефирное существо, которому был стольким обязан.
Однажды столичное начальство потребовало немедленного приезда Мендеса дель Термо в Мадрид по делам службы. Командировка должна была продлиться неделю, и, вероятнее всего, речь шла о долгожданном повышении. «Час пробил!» — обрадовался потомок славного дона Жозепа, решив, что теперь необыкновенное усердие и верность делу будут достойно вознаграждены. Сердце его заранее переполняла гордость. Однако поездка — вещь весьма хлопотная: ведь нужно спать в чужой постели, питаться не дома, но главное, — целую неделю обходиться без кефира. С таким трудом обретенное здоровье вновь могло пошатнуться за эти дни: перемена воды, нарушение режима дня, встречи с начальством… И вообще, кто знает, зачем его вызывают? А если придется дать подробный отчет о том, что было сделано за все годы? Нужно всесторонне обдумать отчет и держаться как можно увереннее, чтобы, не дай бог, не сбиться, не совершить какую-нибудь глупую ошибку, которая может произвести дурное впечатление и не позволит начальству повысить его в должности. Если удастся войти в доверие к шефу, можно рекомендовать ему кефир, ведь это настоящая панацея от всех бед! А что, если захватить грибок с собой? Пожалуй, нет. Неизвестно, что с ним делать в гостинице, к тому же он может погибнуть. Лучше оставить дома. Говорят, в темном месте, залитый молоком, он может спокойно простоять целую неделю.
Мендесу дель Термо показалось, что обычный глиняный горшочек слишком мал, чтобы оставить в нем драгоценный грибок на столь длительное время. Надо было отыскать сосуд побольше и обеспечить белому комочку обильное питание, ведь он действительно может погибнуть… Нет, нет, только не это! Грибок необходимо поместить в большую алюминиевую кастрюлю и плотно закрыть.
Мендес дель Термо купил еще теплого парного молока, налил его в кастрюлю и положил туда студенистый сгусток. Потом, убедившись, что в доме все в порядке, а двери хорошо заперты, он вышел на улицу и решил поехать на вокзал на такси — автобусы, как обычно, ходят из рук вон плохо, так что можно и не успеть к поезду…
По приезде в Мадрид ему пришлось сразу же тащиться в министерство, даже не заходя в гостиницу, потому что поезд прибыл с непростительным опозданием. Утренняя аудиенция в министерстве отнюдь не была пустой формальностью, как предполагал Мендес дель Термо. Бедняга оказался в весьма неловком положении и страшно разволновался, когда его буквально забросали вопросами о том, чего он решительно не помнил. Оставалось надеяться, что вечерняя встреча с шефом пройдет удачнее. Но шеф не принял Мендеса дель Термо, к тому же секретарша сообщила, что ему необходимо пройти курс повышения квалификации и только потом можно рассчитывать на аудиенцию. Это было более чем неожиданно. О таких вещах принято сообщать заранее, а в Барселоне никто даже не подумал предупредить его!
Неприятные ощущения в области печени появились вновь — впрочем, этого следовало ожидать. Не замедлило начаться и несварение желудка. Чтобы поскорее закончить несносный «курс», Мендес день Термо решил было заниматься по ночам, хотя и понимал, что потерял способность и привычку к этому, однако занятия вызывали у него сильное сердцебиение, и он оставил глупую затею, подумав, что слишком стар для подобных игр.
Встреча с шефом была настоящей пыткой: он даже не заикнулся ни о каком повышении, и несчастный Мендес дель Термо едва не заплакал от обиды и разочарования. Он чувствовал себя отвратительно, думал только о том, чтобы поскорее возвратиться домой, а в поезде всю дорогу спал, чтобы не мучиться тяжкими думами о свалившихся на него неприятностях.
Поезд пришел в Барселону в полночь. Таксист подвез обессилевшего Мендеса дель Термо прямо к дому. Проходя по саду, он взглянул на кипарисы, на полную луну и вдруг почувствовал, что гравиевая дорожка как-то странно дрожит. Мендес дель Термо остановился и стал искать ключ. Неожиданно его внимание привлек глухой звук, тихий и неопределенный, который, казалось, доносился из дома. Мендес дель Термо прислушался внимательнее и различил непонятные легкие толчки, как будто дом превратился в существо из плоти и крови, а его каменное сердце ритмично билось. Чем ближе хозяин приближался к дому, тем явственней ощущался таинственный «пульс».
Это было слишком невероятно, и Мендес дель Термо подумал, что просто валится с ног от усталости. Он приложил руку к груди в полной уверенности, что сейчас его настигнет инфаркт, и, смирившись с неумолимостью судьбы, стал ждать появления сопутствующих признаков, которые хорошо изучил. Однако ни острая боль в области сердца, ни нарастающее удушье, ни головокружение не наступали, а странный «пульс» раздавался все отчетливей и, очевидно, действительно доносился из дома. Подумав, что причина зловещих галлюцинаций — смертельная усталость, Мендес дель Термо решил поскорее лечь в постель.
Он вставил ключ в замочную скважину, повернул два раза и толкнул дверь, однако она почему-то поддавалась с трудом. Хозяин дома толкнул дверь еще сильнее и почувствовал разлившуюся в воздухе теплую, влажную волну. В нос ударил едкий тошнотворный запах. Мендес дель Термо просунул руку в образовавшуюся щель и почувствовал, что дотрагивается до живой студенистой массы. Он испуганно отпрянул, но было слишком поздно: дверь открылась и из проема вывалился огромный белый ком. «Пульс» теперь раздавался очень громко и как-то угрожающе. Мендес дель Термо застыл в изумлении — он узнал целительный кефир, который уже заливал его ступни. В ту же минуту ужас охватил его, он почувствовал, как ноги подкашиваются, и понял, что погибнет сейчас, погибнет в кефире, словно стойкий оловянный солдатик, брошенный в пламя. Кефир безжалостно обступал его со всех сторон, отрезал все пути к бегству. Последний потомок славного рода Мендесов дель Термо упал навзничь в желеобразную массу, заливавшую кусты сада. Олеандры трагически склонили бахрому листьев к траве, по которой неслись всепоглощающие кефирные потоки. Даже кипарисы согнулись и, казалось, готовы были упасть на землю. Из дверей дома продолжала вытекать едкая слизь, а весь сад сотрясался, будто в ознобе.
Наутро соседи обнаружили, что сад Мендеса дель Термо словно вырублен под корень, лишен всякой растительности, а дверь дома распахнута настежь, чего никто из обитателей Пучета не видел никогда в жизни. Событие взволновало весь квартал, и у дома-башенки собралась толпа испуганных обывателей. Солнце ярко сияло, демонстрируя свою полную безучастность к происходящему. Жидкая грязь, покрывавшая гравиевые дорожки сада, быстро высохла. В течение всего дня в доме не было заметно никакого движения, а потому расследование начали только к вечеру.
Техническая экспертиза установила высокую концентрацию ионов в воздухе внутри помещения, в особенности на кухне вокруг алюминиевой кастрюли, разъеденной какой-то кислотой.
Когда власти официально объявили о бесследном исчезновении последнего из Мендесов дель Термо, один из соседей, страдающий бессонницей, припомнил, что вроде бы слышал накануне около полуночи, как кто-то пел арию «Addio alia vita»[95] из «Тоски» Пуччини, но эти сведения не слишком помогли следствию.
Уже не первый год поселок разъедала злая язва. Чужие люди, понаехавшие бог знает откуда, начали строить плотину, они хотели подчинить себе, обуздать реку, чтобы она давала электрический ток, а поселку предназначено было на веки вечные остаться на дне водохранилища. Настали тревожные, тяжелые, богом проклятые времена. Кому какое дело до людей, которые потеряют кров над головой, кто тревожился о том, куда они пойдут и что будут делать? Плотина все росла и росла, днем и ночью, и растревоженный поселок отчаянно боролся за жизнь. Наконец люди добились того, чего хотели. Как-то вечером их созвали на собрание и объявили, что за два года, которые оставались до окончания работ, будет построен новый поселок, а за все, что поглотят волны, им заплатят. Глава каждой семьи получит в компенсацию по пятьдесят тысяч песет на каждого ее члена.
Тут-то и ожил поселок, исхудавшие, изможденные люди вновь обрели надежду и радость — пусть и не без примеси грусти, — к ним вернулись надежды и мечты, они принялись строить планы на будущее, а у хромого Силверио взыграла любовная страсть…
— Подумать только, на моего тестя Базилио, на этого одра, мне выдадут пятьдесят тысяч песет! — удивленно бормотал Силверио, ковыляя по переулку Креста к своему дому.
— Пятьдесят тысяч песет!
Он даже остановился посреди дороги. Эта цифра ослепляла его, будоражила воображение.
— Пятьдесят косых!
Во дворе дома Никазио пес, привязанный к колесу телеги, яростно залаял, разорвав ночную тишину; испуганный кот тенью метнулся вдоль стены и исчез за углом лавки Понса. Силверио, погруженный в свои мысли, продолжал путь.
— А я-то думал, чем скорее он сдохнет, тем лучше. Но теперь, оказывается, за него я получу кучу денег! Кучу денег за развалину, которая и на ногах-то не держится! Неплохое дельце… Говорят, никогда не знаешь, где выиграешь, где проиграешь, ох, как это правильно! Вот не думал, не гадал, а тут целый капитал. А ведь, черт возьми, если бы все это случилось, когда и теща была еще жива! Было бы на пятьдесят тысяч больше! Старая ведьма загнулась, как будто чтобы насолить мне. Я бы даже подумал, что она это сделала нарочно, но ведь тогда еще никто не знал и не догадывался, как пойдут дела, даже она, а уж эта проклятая баба умела разнюхать все на свете. Прах ее побери! Ловко у нее это получилось! Еще и косточки ее не сгнили… Чертова перечница! Как бы она хохотала, показывая беззубые десны, если б могла сейчас передо мной явиться. «Не поживишься на моих костях, Силвериет, шиш тебе!» Но и без того я ухвачу немалый куш: пятьдесят тысяч на старика, пятьдесят тысяч на жену, по пятьдесят тысяч на каждого из троих мальчишек и пятьдесят тысяч на себя самого. Стало быть, всего получится… Сейчас посчитаем…
Силверио остановился и начал медленно считать, загибая пальцы:
— Сто тысяч… двести тысяч… триста тысяч песет!
Его эта цифра ошеломила. Триста тысяч песет! Сколько месяцев работы в угольном разрезе, сотни дней махать киркой, тысячи часов глотать и сплевывать каменноугольную пыль. А эти деньжищи придут к нему за здорово живешь, по мановению волшебной палочки, не надо и спину ломать…
— Как только я их получу, первым делом куплю телевизор — побольше и получше, чем у свояченицы! И нам не надо будет тащиться к ней, чтобы посмотреть какой-нибудь интересный фильм, будто мы идем просить милостыню! Да мне это уже как кость поперек горла, особенно когда она намекает, что, мол, у нее-то муж — управляющий шахтой, а я — всего-навсего паршивый забойщик, и что деньги у нас сроду не водились, и живем-то мы в чужом доме. Как увижу ее, так бы в рожу и плюнул! Стерва, и больше ничего! Да если б я мог пойти учиться, как ее муженек, тогда мы еще посмотрели бы… Но, видно, мне на роду написано мыкать горе!.. Ну а теперь дело совсем другое! Их всего двое, получат свои сто тысяч — и все… Так им, сволочам, и надо! Как бы у них от злости печенка не лопнула! Правда, мне еще целых два года лапу сосать!
Собака по кличке Флора учуяла хозяина и выбежала ему навстречу, стала тереться о ноги.
— Пошла!
Силверио поддал ее ногой, и ни в чем не повинное животное, скуля, убежало прочь.
— Два года — срок немалый. Еще бы! А старик не очень-то за себя бога молит, особенно с тех пор, как мы похоронили его старуху. Сидит целый день в кресле, будто язык проглотил! А вдруг умрет, вот это будет дрянь дело: пятьдесят тысяч монет псу под хвост! Вот и сегодня весь день кашлял. Позову-ка врача, пусть посмотрит его, пропишет пенициллин или что там еще! Старику надо продержаться хотя бы до того дня, когда я получу мои денежки… Конечно, жене я этого сказать не могу. Все-таки он ей отец, я понимаю, что она его жалеет… Два года! Уж лучше бы поселок затопили сегодня же!
Силверио вошел к себе в патио. Старый Базилио дремал в одной из комнат первого этажа, у самого входа; Силверио подошел к двери и прислушался, немного погодя услышал, как тесть кашляет, и озабоченно покачал головой. Собрался было войти в эту комнату, но передумал и пошел по лестнице наверх, на второй этаж.
— Незачем ему знать, что я так забочусь о его здоровье. Я всю жизнь тестя не переваривал, и он это прекрасно знает, и если заметит, что я о нем так пекусь… В конце-то концов, те пятьдесят тысяч, которые я на него получу, по закону принадлежат ему. И он может поступить с ними, как захочет. Лучше поговорю-ка я с Жуаной, он же ее отец…
Посреди пролета он вдруг остановился, пораженный мыслью, молнией сверкнувшей в его мозгу. Вцепившись в деревянные перила, надолго задумался.
— Как это я сразу не сообразил! Вот это будет здорово…
И мигом пробежал оставшиеся ступени, прихрамывая на больную ногу, которой двенадцать лет тому назад угодил под колеса вагонетки с углем…
В постели жена, привалившись к нему, слушала его рассказ.
— Короче говоря, — закончил свою речь Силверио, — в тот день, когда мы уйдем из поселка, нам выдадут по пятьдесят тысяч песет на каждого. Понимаешь? Пятьдесят тысяч песет! Значит, нам, раз нас шестеро, отвалят триста тысяч.
Силверио умолк. На лице жены он видел в полутьме все то же смирение, ту же покорность.
— Это большие деньги, Жуана. Чего только на них не купишь. Сама подумай!..
Тут Силверио понизил голос:
— А ведь мы можем получить еще больше… Все это будет только через два года… Как ты не понимаешь! Через два года…
Женщина вздрогнула, когда рука Силверио коснулась ее груди.
— Они сказали, что заплатят по пятьдесят тысяч песет на каждого члена семьи. Вот в чем вся штука. А мы возьмем да и сделаем еще ребенка… Сообрази, какую кучу денег получим!..
И он задрал жене рубашку. Та сжалась в комок, потом, не смея противиться, беззвучно заплакала.
— Еще пятьдесят тысяч песет, Жуана, — шептал ей на ухо Силверио — Пятьдесят тысяч…
Вода в реке начала подниматься в полночь, и, проснувшись на рассвете, я услышал шум, похожий на рев разъяренного зверя. И такая тоска меня взяла, что глаза бы мои на свет не глядели. В то утро нам предстояло плыть в Мору, и баркас, груженный двадцатью тоннами бурого угля, со вчерашнего вечера стоял у пирса, готовый к отплытию. Через час я услышал, как жена слезает с постели.
— Ого, как река поднялась, — сказала она, выглянув в окно. — Неужели вы все-таки пойдете в рейс?
Я пробурчал в ответ, что, мол, не от меня это зависит, но всякий, кто хоть немного знал нашего хозяина, дядюшку Годиа, смело мог бы сказать, что, пусть даже небо обрушится на землю, старик прикажет отчаливать. На всей реке не было шкипера опытней его, и реку он знал лучше самого господа бога, а упрям был как мул. Уж мне-то это известно лучше, чем кому бы то ни было! У меня не рос и пушок на подбородке, до этого было еще далеко, а он уже лихо водил свой баркас. То вниз по реке с грузом угля. То вверх с грузом муки, кухонной посуды или жидкого мыла. Дядюшка Годна вел свой род от потомственных речников, вырос на берегах Эбро среди матросов; в то время еще не тащили баркасы вверх по течению мулами, а тянули бечевой, вылезая из кожи, сами матросы. Вот почему дядюшка Годна обзывал молодых парней «шайкой бездельников и лоботрясов», у которых-де в жилах не кровь, а водица, а в голове ветер гуляет. Но ко мне он почему-то благоволил и упорно старался сделать из меня заправского речника, и, клянусь дьяволом, мне не оставалось ничего другого, как выполнить его желание! Он обучал меня ремеслу матроса крепкими подзатыльниками и после каждой взбучки говорил что-нибудь назидательное. «Понимаешь, Манел, — внушал он мне наряду с прочим, — река — это вроде бы скрытая от глаз дорога, сверху совсем гладкая, а вот внизу полно камней, как зазеваешься, так и оставишь на них и груз, и баркас, и собственную шкуру. У реки, как у женщины, свои капризы и причуды». Теперь старик уже в могиле, и, когда я рассказываю о нем, к горлу подкатывает ком, но в то утро, о котором я рассказываю, меня не раз так и подмывало утихомирить его, хватив веслом по голове.
Жена приготовила мне корзину с харчами, и я не спеша пошел на пирс. Река неслась бурая, как земля, и диким зверем кидалась на берег. Зачаленные баркасы качались на волнах так сильно, что казалось, вот-вот лопнут швартовы.
— Вода все еще прибывает, — заметил Сержио, хозяин одного из баркасов, обращаясь к стоявшим рядом сотоварищам. — Видно, где-то за Сарагосой дождь лил как из ведра!
— И немудрено, осень…
— Сегодня нам нечего и рыпаться.
— Что ж, значит, кутнем!
«Вы-то кутнете, — подумал я, — а вот мне, видать, придется хлебнуть лиха!»
Чуть ниже поселка в Эбро впадала река Сегре, и ее светлые воды, ударяясь в мутные струи большой реки, поворачивали вспять и разливались, затопляя песчаные островки и отмели; кусты и деревья как будто плыли по воде на невидимом плоту.
«Хорошо еще, что сама Сегре не поднялась, — рассуждал я про себя. — Не то попали бы мы в переплет!»
Дядюшка Годна еще не пришел на пирс, и я, поглядев на баркас, пошел на скотный двор. Там уже были двое других парней, составлявших вместе со мной команду баркаса.
Сегарра задавал жмыхи Одру, как мы прозвали нашего мула; Молес, сидя на тюке соломы, вертел самокрутку. Рев разбушевавшейся реки пугал животных, они перебирали ногами и натягивали поводья.
— Тихо… тихо!.. — приговаривал Сегарра, поглаживая бока Одра.
— Значит, мы отплываем?
— Мать его растак! — рявкнул Молес — Нам только этого и не хватало! Не очень-то мне хочется шмякнуться всеми костьми о скалу! Сегодня с рекой шутки плохи. Закуривай.
Он протянул мне кисет и папиросную бумагу, и я присел рядом с ним. Тут я заметил за дверью какой-то огромный сверток.
— А это что за штука?
— Он составит нам компанию в этом рейсе!
— Что ты хочешь этим сказать?
— Его только что притащили сюда, — пояснил Сегарра. — Это Иисус Христос из одной деревни в низовьях. В Великий пост его несли в процессии и трахнули о косяк церковных дверей. По пьянке, наверное! Отвезли починить в Лейду. А теперь из Лейды доставили сюда и подсунули нам, чтоб мы его довезли до Моры. Оттуда они его потом и заберут.
— Не по нутру мне такие дела, — проворчал Молес. — Я этих церковных причиндалов боюсь хуже чертей… Никогда не знаешь…
— А я, — сказал на это Сегарра, — боюсь только реки, вон как она поднялась…
— Скорей всего, никуда мы не пойдем.
— Сейчас узнаешь, старик уже на пирсе. Это его собака лает, Лира.
Я вышел из скотного двора. Дядюшка Годна, прямой, как веретено, стоял на пирсе, повесив корзину на руку и засунув обе руки за пояс, стоял и молча смотрел на реку. Всякий раз, как он вот так глядел на речные воды, мне казалось, что старик разговаривает с рекой. Лира перестала лаять и сидела рядом с хозяином, навострив уши…
Немного погодя старик оглядел небо, по которому ползли темные грозовые тучи, и окликнул меня.
— Добрый день, дядюшка Годиа! Как дела?
— Готовься к отплытию. Пойдем в Мору.
Я не посмел перечить ему, но шкиперы угольных баркасов с других шахт тотчас начали обсуждать его решение, всяк судил по-своему. Наконец один из лучших шкиперов, по прозвищу Везучий, подошел к старику.
— Послушай, Годиа, хорошо ли ты подумал? А ну как с вами беда случится! Что за блажь выходить в рейс по такой большой воде! Раз уж такие дела, лучше остаться у причала: сегодня Эбро шутить с собой не позволит!
— Это мое дело, — отрезал старик.
— Да бог с тобой! Я и не собираюсь учить тебя, это все равно что здорового лечить. Но мы же старые друзья, и мне становится не по себе, как подумаю, что ты можешь отправиться на корм угрям!
Везучий только время зря терял. Попадем ли мы в Мору или прямехонько в ад, все равно и дураку было ясно, что от причала мы отойдем. Ни за что на свете старик от своего не отступится!
Пока Везучий отговаривал дядюшку Годиа, Молес привел Одра, и нам пришлось изрядно попотеть: никак было не затащить его на баркас. И без того животное было напугано, а тут еще толстая доска, служившая трапом, ерзала по борту всякий раз, как волна подбрасывала судно. Мы понукали мула, хлопали по крупу, подталкивали и наконец завели на место.
Когда Молес, Сегарра и я притащили Иисуса Христа, который весил ничуть не меньше, чем самый непотребный груз, дядюшка Годиа уже стоял у руля, а на берегу тем временем собралась толпа. Слух о том, что мы отплываем, быстро облетел поселок, и добрая половина его жителей пришла посмотреть, как это у нас получится. Христа подняли на борт и положили на уголь, которым баркас был загружен. Я взял конец, чтобы как следует принайтовить святой груз, но старик окликнул меня.
— Что, дядюшка Годиа?
— Сначала раскутай ему голову!
— Час от часу не легче! — проворчал я себе под нос. — Что это еще за причуда?
Со злостью развязал я веревки, которыми был обмотан Христос, а Молес, стоявший рядом со мной, роптал, говорил вполголоса, что старик, мол, с ума спятил, что такие шутки с церковным добром доведут нас до беды. Когда я отогнул мешковину, меня поразили открытые глаза Христа: они глядели как живые, казалось, зрачки вот-вот дрогнут, а кровь, намалеванная на лбу, того и гляди закапает на уголь. У Молеса отвисла челюсть, и он стал белее, чем распятый сын божий.
— Теперь поставьте его прямо!
Мы выполнили приказание, а в толпе заохали. Высокая волна едва не опрокинула нас всех за борт, с превеликим трудом удержали мы фигуру Христа. Голова его выглядывала из мешковины, словно какой-то призрачный лик; Молес глядел на Христа с ужасом, а Сегарра криво улыбался. Я уже изнемогал под тяжестью распятия, но тут старик обратился к тому, кто выше нас всех.
— Что ж, дружище, — сказал он ему. — Сам видишь, что творится. Хуже некуда! Но вот теперь-то каждый поймет, кто шкипер, а кто балабон, который может держать курс разве что в кабак! Всякий волен поступать как ему вздумается, а я иду в рейс! Не было еще случая, чтоб я отказался от фрахта, только я подумал, что ты, может, не представляешь себе, что с нами может случиться, так вот, посмотри на реку и знай, что тебя ждет, раз уж ты отправляешься со мной: если пойдем ко дну, ты тоже окажешься в воде. А как ты поплывешь после того, что с тобой сделали?!
— Господи помилуй! — вскрикнула одна из женщин.
— Теперь можете его положить! Принайтовьте, но голову не закутывайте.
Мы закрепили фигуру Христа, привязали весла к уключинам. Толпа на берегу притихла, шкиперы озабоченно покачивали головами.
— Отчаливай! — скомандовал старик.
Когда мы выбрали концы, я вспомнил всех своих умерших родственников и попросил их вступиться за меня на небесах. Баркас отошел от пирса, стоявшие на берегу люди помахали нам на прощанье, нестройным хором пожелали счастливого плавания, и мы, переваливаясь с волны на волну, ринулись в бушующий поток.
Бог ты мой, вот это был рейс! Грохочущая река, подхватив баркас, помчала его ко всем чертям! На каменистых перекатах нас так кидало, что мертвый проснулся бы! У меня волосы становились дыбом, но старик, при всей своей старости, стоял на корме как ни в чем не бывало, зажав румпель между ног. Откидываясь назад при каждом гребке, я слышал, как за моей спиной тяжело дышит Сегарра, сидевший в нос от меня, а чуть подальше наш Одер, переступая, скрежещет подковами по крупным кускам угля. Со своей банки я видел Христа, и мне казалось, что из его полуоткрытого рта вылетает предсмертный хрип. Весла гнулись и трещали, волны перехлестывали через борт. Когда мы подходили к Файо и впереди показались скалистые пороги, старик впервые нахмурился. Стремительное течение несло нас прямо на скалы.
— Суши весло, Манел! — крикнул он, — А вы оба — налегай что есть силы!
Я поднял весло, а Молес и Сегарра по другому борту старались изо всей мочи. Благодаря этому маневру баркас стал пересекать струю наискосок, чтоб нам не налететь на скалу. Вода кругом вскипала пенными бурунами. Скала быстро надвигалась на нас, и вдруг я услышал треск. Уключина Сегарры разлетелась в щепки, а сам он опрокинулся назад, ударившись спиной о край носового настила. Без его весла баркас развернуло скулой к каменной глыбе. Кровь застыла у меня в жилах.
— Мы разобьемся! — вскрикнул Молес.
Об этом проклятом рейсе чего только не болтают по всему низовью Эбро: рассказывают, что Христос, дескать, изменился в лице, оторвал от креста одну руку, и по щекам его полилась кровь… Каких только историй не услышишь в любой таверне, а виноват в этом Молес, он только и делает, что рассказывает всякие небылицы, на голой правде ему, чего доброго, не прожить и дня. Но, как бы там ни было, я бы не так уж удивился, если бы Христос и на самом деле сотворил все чудеса, о которых болтают, и даже что-нибудь сверх того, потому что на быстрине у скалы нам пришлось куда как туго. Никогда не забуду старого Годиа, он и сейчас у меня перед глазами: пока Молес орал, что мы разобьемся, он так круто перевел руль вправо, что повис над пучиной, вцепившись в румпель и изо всех сил упершись ногами в наружную кромку борта. Баркас заскрипел всеми шпангоутами, но старик — до сих пор не могу понять, откуда у него такая сила взялась, — сумел направить его, куда нужно, и мы стрелой пролетели мимо скалы, едва не чиркнув по ней бортом. Чуть левей — и мы разбились бы вдребезги. Вот почему я и говорю, что Христу было от чего измениться в лице! Но уж насчет того, что Христос сам будто бы крикнул: «Право на борт, Годиа, растак твою мать!» — это враки! Старый Годиа, может, и упрям как мул, но он не нуждается в том, чтобы ему кто-то подсказывал, как положить руль, потому что в шкиперском деле он разбирается лучше, чем сам господь бог.
— Эта история с Флоренсио случилась, когда время шло уже к обеду, — начал свой рассказ старый Кристофор, когда мы пили кофе, закусывая кровяной колбасой, в кафе «Лягушка» — Помню, женщины как раз несли корзинки с едой для своих мужей в угольный разрез, а в долине Эбро, чуть пониже поселка, грохотали взрывы динамитных шашек, это делают обычно в полдень. Тучи, как будто напитанные сажей, сползали к реке, нависая над поселком так низко, что едва не задевали дымовые трубы, — я не привираю, когда говорю про сажу, потому что казалось, из этих туч вот-вот брызнет нам на головы черный дождь и всех оденет в траур. Черным казался даже грозовой ветер, гонявший пыль по улицам и проулкам. Паршивый был день, парень, из тех, что выматывают душу.
«Молния» — один из четырех баркасов, возивших уголь от шахты «Тереза», — ошвартовалась у Каменного пирса, и его команда — шкипер и три матроса — сгружала бочку жидкого мыла, которую утром взяли на борт во Флише. Как ты знаешь, у нас в поселке мыла не варили; так вот, приходилось доставлять его из других мест, и этим занимались шкиперы, водившие баркасы с углем вверх по Эбро — во Флиш, в Мору и в другие города. Бочку спускали на берег, как всегда, с криком и руганью. Мне не надо тебе об этом рассказывать, такого ты сам вдоволь насмотрелся и наслушался, ведь, чтобы скатить бочку по доске шириной не больше пяди, нужна немалая сноровка. Был такой момент, когда бочка едва не сорвалась с трапа вместе с людьми из-за того, что зазевался один из матросов по прозвищу Зануда, но в конце концов груз благополучно спустили на землю.
— Послушай, ты, лопух, — сказал Пере Кампе другому своему матросу, которого и звали Флоренсио. — Давай-ка откати эту бочку в лавку Аделаиды. И гляди не зевай, не то я тебе голову оторву.
Хоть меня там и не было, мне рассказывали верные люди, что Пере Кампе сказал именно так. Был он человек грубый и злой, прямо-таки исходил желчью. Никто с ним не хотел плавать, шли к нему только те, кому деваться было некуда, и уж он заставлял их плясать под свою дудку; не скупился на ругань и колотушки, а чего ж тут хорошего. Если б он был еще первоклассным шкипером, ну, скажем, таким, как Тонио Петух, старый Годиа или хотя бы, чтоб не ходить далеко, как Силвестре Никулау! То были мастера своего дела, они могли с завязанными глазами довести баркас до самого моря, от таких все можно было стерпеть. Это люди с понятием; если отвесят тебе подзатыльник, то для твоего же блага. А Кампе им и в подметки не годился. Не раз сажал он свой баркас на мель и подмачивал груз на этой нашей богоданной реке. Я всегда считал, что ему не было удачи из-за того, что его грызла зависть. И за все рассчитывались матросы. Особенно доставалось Флоренсио, над ним он просто измывался. Жаль, у парня кровь была не горячая! Если б он схватил ломик-мешалку да приставил острым концом к груди Пере Кампса, как это сделал однажды Жауме Сама, тот стал бы как шелковый, поверь моему слову! Но Флоренсио ни разу и не пикнул, а тот все больше распоясывался, колошматил парня почем зря.
И на этот раз Флоренсио, как последний тюфяк, ничего не ответил хозяину. Там, в двух шагах от «Молнии», стирала белье Мариета Перис, по прозвищу Граммофонная Труба, самая любопытная бабенка в нашем поселке — всегда-то она все знала, и ляжки у нее были знатные, так вот, она потом мне клялась, что матрос и рта не открыл; а уж раз она так сказала, смело пиши, что Флоренсио и не пикнул. Как-то раз мы с Мариетой… Ладно, не буду об этом, нельзя все в кучу мешать, потом как-нибудь расскажу. Так вот этот Флоренсио, не говоря ни слова, завалил бочку и покатил ее в гору.
Лавка Аделаиды стояла там же, где сейчас, — как поднимешься в гору по переулку Сан-Франсеск, тут и лавка; только Аделаиды там уже нет, сбежала со сборщиком налогов, а тот прихватил с собой и весь налоговый сбор, и случилось это, когда ты еще пешком под стол ходил. Ты этот переулок знаешь, но я подумал, что в других краях никто о нем и не слыхал, поэтому я расскажу, где и как он расположен. Переулок Сан-Франсеск — самый крайний из тех, что пересекают поселок сверху вниз и выходят к Эбро; напиши также, что он выходит прямо к Каменному пирсу. Так им будет понятно, что Флоренсио надо было катить бочку все прямо и прямо, от баркаса до самой лавки. Путь прямой как стрела, и все в гору, черт подери, да еще надо катить тяжеленную бочку с жидким мылом в одиночку, только потому, что какой-то злыдень захотел, чтоб ты рвал себе жилы.
Нечего и говорить о том, что Флоренсио, добравшись до угла улицы Барка, совсем запыхался. Остановился перевести дух. На следующем углу его взяли в оборот клиенты парикмахера Мигеле, собравшиеся у дверей его заведения.
— Эй, Флоренсио, тебе надо столько мыла, чтобы отмыться дочиста?
— Видно, в ушах много серы набралось?
— Пере Кампе тебя держит в ежовых рукавицах!
— Я бы на твоем месте послал его к чертовой бабушке!
Даже сам Микел, или Пробор, как его чаще называли, вышел на шум, не намылив как следует щетину Немезио Вериу, который уснул в кресле и блаженно похрапывал, уронив на колени спортивную газету, так вот, парикмахер высунул из дверей напомаженную голову и принял участие в забаве. Микела ты уже не застал: вскоре после того он удрал с женой ветеринара и, говорят, открыл парикмахерскую в Париже. В тот полдень Пробор еще и не подозревал, что даст тягу вместе с ветеринаршей и отправится скрести затылки французам.
— До каких же пор, цыпленочек, ты будешь давать себя ощипывать? — жидким тенорком пропел он, размахивая намыленным помазком.
Не отвечая на насмешки, матрос продолжал катить бочку в гору. Тем временем кругом потемнело — помнишь, я тебе с самого начала сказал про тучу? — и на землю упали первые капли дождя. Как раз в то время я шел в контору шахты «Сегре», она была напротив той самой парикмахерской, и хорошо помню, как все было. Зеваки, что стояли у парикмахерской, разбежались кто куда, кому охота мокнуть под дождем, и Флоренсио остался на улице один, он прошел еще только полпути, а дождь разошелся, полил как из ведра, и бедняга сразу промок до костей.
Поднявшись еще немного, до того места, где находится постоялый двор Тринкета, Флоренсио не выдержал, терпение лопнуло. Об этом я узнал все от той же Граммофонной Трубы; дождь прогнал ее с реки, и она тоже пошла наверх, держа под мышкой стиральную доску, а на голове — полную корзину белья, и как раз поравнялась с Флоренсио, когда парень начал ругаться, да еще такими словами, каких до той поры никто от него не слыхал. Потом она рассказывала — ну и память была у этой чертовой бабы, не говоря уже обо всем прочем, — что Флоренсио помянул половину святых, какие только есть в христианском календаре, а это дело не шуточное. Говорят, Тереза, эта первая богомолка и святоша, которая по-прежнему держит галантерейную лавку на Главной улице, отслужила девятины на тот случай, как бы святые не осерчали и не наслали на нас какую-нибудь беду. Граммофонная Труба слышала все эти проклятья, пока не свернула на Новую улицу, а там уж она потеряла Флоренсио из виду.
А потом, дружище, грянул гром, да какой гром! Будто мир обрушился и все полетело в тартарары. И тут же — страшный грохот, от которого у всех душа в пятки ушла. Клянусь преисподней, такого я не слыхивал! Хочешь верь, хочешь нет, но все мы, сколько нас было в конторе «Сегре», прямо обалдели. Со страху оцепенели, потом бросились на улицу. Люди выглядывали в окна, выходили на балконы — что же такое случилось? А случилось вот что: бочка, которую катил Флоренсио, прогрохотала как бешеная вниз по улочке и трахнулась об угол лавки, которую держал Александре. Железные обручи лопнули, и огромная посудина раскололась, как тыква; жидкое мыло потекло по мостовой, и вонь пошла такая, что задохнуться можно. А дождь все хлестал, и скоро над потоком этой липкой дряни выросла громадная шапка пены. Жаль, что ты не видал, на это стоило посмотреть. Дождевая вода, ручьями сбегавшая по переулку, вынесла всю эту красоту в реку, пышная белая пена облепила угольные баркасы, так что казалось, будто они принарядились в кружева.
Мы предположили — я говорю так, потому что свидетелей не было, а сам Флоренсио молчал как воды в рот набрав, — что бочка выскользнула из его рук, ему пришлось отскочить, чтоб она его не изувечила, и тогда уж она понеслась вниз по переулку. Всякому известно, что жидкое мыло — штука скользкая. А может, он просто из сил выбился, поди узнай! Семьдесят килограммов жидкого мыла, бочка круглая, а под ногами бурный поток дождевой воды, это тебе не шуточки. Как бы там ни было, эту историю долго обсуждали в тавернах и на каждом углу. А вот аптекарь, Себастьян Феррер, — его ты тоже не мог знать, он давным-давно сбежал с женой торговца птицей, который привез на рынок свой товар, — додумался до того, что сравнил Флоренсио с человеком по имени Сизиф, которого какой-то бог из древних в наказание за грехи заставил переваливать здоровенный камень, поднимать его на вершину горы, а как только он, выбившись из сил, добирался до вершины — раз! — камень ускользал из его рук и катился вниз. Как ты сам понимаешь, Флоренсио на веки вечные остался «нашим Сизифом». В общем, история получилась занятная. Но вот кого она ни капельки не позабавила, так это Пере Кампса. И не только потому, что пропал его груз, бог с ним, а из-за одного обстоятельства, о котором мы, те, кому оно было известно, ни перед кем и словечком не обмолвились. А сам Пере Кампе скорей прыгнул бы с баркаса в воду, чем спорить с нами, когда мы намекнули — по-хорошему и не с бухты-барахты, сам понимаешь, — что в жизни всякие бывают случайности и лучше уж ему шума не поднимать. В конце-то концов, разве виноват Флоренсио в том, что бочка выскользнула из его рук как раз в тот момент, когда Кампе шел к себе домой по переулку и ему пришлось юркнуть в парикмахерскую Пробора, чтоб чертова посудина не переломала ему ноги?
Цит. по: Diaz Plaja, Guillermo. La sociologia cultural del postfranquismo. Barcelona, 1979, p. 192.
Огонь и розы. Современная каталонская поэзия. М., Прогресс, 1981.
Унамуно, Мигель де. Избранная лирика. М., Молодая гвардия, 1980, с. 27. Перевод С. Гончаренко.
Унамуно, Мигель де. Избранная лирика. М., Молодая гвардия, 1980, с. 57. Перевод С. Гончаренко.
Родореда, Мерсе. Площадь Диамант — Иностр. лит-ра, 1978, № 6. Перевод Э. Брагинской.
Калдерс, Пере. Неожиданности в доме № 10. Иностр. лит-ра, 1986, № 2. Перевод П. Скобцева.
Брок, Алек. Размышления о каталонской литературе последних десятилетий — Иностр. лит-ра, 1985, № 6, с. 179.
Цит. по: Antologia de la narrative catalana dels 70. Barcelona, 1980, p. 15.
Сьютат де Мальорка (совр. Пальма де Мальорка) — самый крупный город на Балеарских островах —
В 1229 году Жауме I, король Каталонии и Арагона, отвоевал о. Мальорку у арабов. После его смерти (1276) Мальорка становится независимым королевством, впоследствии остров был вновь присоединен к Каталоно-арагонской короне (1349, битва при Льюкмажоре).
Мелкопоместные дворяне
Вольная крестьянская община в Испании в средние века, пользовавшаяся самоуправлением. Члены общины имели право сами избирать себе сеньора из числа феодалов.
Королева-регентша Мария Кристина (1806–1878) правила Испанией с 1833 по 1840 г. до совершеннолетия своей дочери Изабеллы II. Мендисабаль Хуан Альварес (1790–1853) — испанский политический деятель, занимавший в 1835–1836 гг. пост премьер-министра.
Балеарская мера площади, равная 7,103 м2
Фома Кемпийский (Томас Хамеркен, 1379–1471) — средневековый мистик, августинский монах. Предполагаемый автор книги «Подражание Христу», основные идеи которой — признание греховности мира, проповедь аскетизма и уединения.
Парижский. Я понимаю, месье (
У Дюбуа
Парижский шик. А, вот и она. Взгляните, как она очаровательна
Желаю удачи
Барсело, Антонио (1717–1797) — знаменитый мореплаватель, родом с Мальорки.
У
Соответствующей правилам приличия (
«Стезя женской добродетели крута, ибо ту, что идет по ней, не ждет в награду мирская слава. Редко покидать свой дом, заниматься лишь собою и своей семьей, быть простой, справедливой и скромной — все это нелегкий труд, так как он скрыт от людских глаз. Нужно обладать большой силой духа, чтобы бежать суеты света, и большим мужеством, чтобы быть единственной свидетельницей своих достоинств»
Виды кружева.
Лемех… военный плащ
Имеется в виду восстание под руководством Франсиско Мадеро (1873–1913).
Город на севере Мексики.
Адлер, Альфред (1870–1937) — австрийский психиатр, создавший теорию комплекса недостаточности.
Разновидность плюща
Смоляная урановая руда, из которой получают радий.
Молись за нас
Орден Слона был основан как религиозное братство; затем преобразован в рыцарский орден, главой которого являлся король. Знак ордена стал высшей наградой Дании.
Канут (Кнуд) IV (1163–1202) — сын Вальдемара Великого. Правил страной с 1182 г.
Кристиан V (1646–1699) — сын Фредерика III, правил Датско-норвежским королевством с 1670 по 1699 г.
Фабра, Помпеу (1868–1948) — филолог, лингвист, автор нормативной грамматики (1918 г.) и Толкового словаря каталонского языка (1932 г.)
Следовательно
Вот так
Воспрещается
Мадам, пожалуйста
Ваше здоровье
Души человеческие божественны
Француз?
Барселона
Испанец?
Да
Красный испанец?
Да
Был друг когда-то у меня, мне лучше не найти…
Вот пуля быстрая летит, тебе она иль мне?..
Вон!
Все птицы
Ни нежность к сыну, ни перед отцом
Священный страх, ни долг любви спокойный
Близ Пенелопы с радостным челом
Не возмогли смирить мой голод знойный
Изведать мира дальний кругозор
И все, чем дурны люди и достойны…
Данте «Божественная комедия» (Ад, 26 песнь, ст. 94–99),
Лови мгновение
Военная жандармерия
Вот… В моем доме… запрещается… мерзавцы
Черт побери!
Свинья… вы свинья!
Что?
Документы!
Дерьмо!
Эй, вы!
Банда негодяев!..
Говорите более бегло
Произносите легко
В чем дело?
«Колльерс»
Бегло
Свобода, вольность
Монтгомери Аламейнский, Бернард Лоу (1887–1976) — английский фельдмаршал, во время второй мировой войны командовал армией в Северной Африке: под Эль-Аламейном (населенный пункт в Египте, западнее Александрии) одержал над итало-немецкими войсками победу, явившуюся переломным моментом в ходе Североафриканской кампании.
Сдобная лепешка
Рыдз-Смиглы, Эдвард (1886–1941) — маршал, главнокомандующий польской армии в сентябре 1939 г., во время нападения гитлеровской Германии на Польшу.
Де Сегюр, Софи (1799–1874) — французская писательница, русская по происхождению; писала романы для детей, иногда из русской жизни («Генерал Дуракин», 1866).
Урожденная
Эктоплазма — у спиритов «видимый сгусток» некоей «нематериальной» субстанции, якобы источаемой духами; эктоплазма становится «видимой» под воздействием «медиумов».
Изощренность, тонкая работа, мастерство
Франциск Ассизский, в миру Джованни Бернардоне (ок. 1182–1226) — уроженец Ассизи (Умбрия), итальянский проповедник, основатель ордена францисканцев, автор религиозных и поэтических сочинений. Поль, Венсан де (1581–1661) — французский священник, занимался благотворительностью, основал первый во Франции детский приют.
Таксиль, Лео (1854–1907) — французский писатель, автор книг «Забавная библия» и «Забавное евангелие».
В силу самого факта, по этой причине
Сибиуде, Рамон (?–1436) — каталонский философ и теолог.
«Все мы, причастные Адаму, змеем в обман введенные и умершие в грехе, ныне спасенные небожителем Адамом, восстаем для древа жизни…»
Небылицы
Хищное ночное животное, внешне похожее на хорька или куницу, но несколько больше их размером.
Популярная в Каталонии и на юге Франции игра с шарами.
Чайная церемония
Богатый район в центре Барселоны.
Знаменитый оперный театр Барселоны.
Промышленный город в провинции Барселона.
Эчегарай, Хосе (1832–1916) — испанский поэт и драматург.
Рабочий район Барселоны.
Медже, Бернат (1345–1413) — выдающийся каталонский поэт и прозаик.
«Не беспокоить!»
«Я буду царствовать в Испании»
1. Открыть кран газопровода, расположенный в нижней части аппарата. 2. Утопить эту ручку до отказа и повернуть по часовой стрелке. Зажечь запальную горелку. Подождать пятнадцать секунд. Снова утопить ручку и повернуть против часовой стрелки, затем отпустить
«Кандид, или Оптимизм»
Прощай, жизнь (