Авторы:

Я.К. Грот, Н.М. Карамзин, В.О. Ключевский, А.С. Лаппо-Данилевский, П. Маккавеев, П.Н. Петров, С.Ф. Платонов, Ф.В. Ростопчин, С.М. Соловьев, А.П. Сумароков, С.Н. Шубинский

Екатерина II… Со дня ее смерти прошло 220 лет, однако до сих пор умы народа будоражит история жизни этой женщины. Урожденная немка, она в 15 лет была приглашена в Россию, чтобы обвенчаться со своим троюродным братом Петром Фёдоровичем (будущим императором Петром III), и затем взойти на российский престол, получив титул «Великая» в благодарность за свое правление.

С Екатериной II связана целая эпоха жизни Российского государства. О ней писали с тех пор как она стала правительницей и продолжают писать по сей день, об истории ее жизни снимают фильмы и сериалы, ставят спектакли, которые актуальны и в наши дни.

В эту книгу вошли статьи и очерки известных историков, освещавших правление Екатерины II, что позволяет с разных сторон взглянуть на исторические события, пришедшиеся на эпоху Екатерины и самостоятельно оценить роль ее личности в истории России.

С детством Екатерины и ее родственными связями знакомит исследование Я.К. Грота (1812–1893), в котором он повествует о том, как воспитывалась будущая императрица, и как это повлияло на ее характер. Историк С.Н. Шубинский (1834–1913) в статье «Домашний быт Екатерины II» приводит увлекательные бытовые истории из светской жизни императрицы, разговоры ее с подчиненными и описание «литературных игр». Историк отмечает, что «Екатерина II в своей домашней жизни отличалась крайней простотой, доступностью и снисходительностью». Это дает возможность посмотреть на Екатерину II не только как на правительницу, но и как на человека, женщину.

Современники, принимавшиеся разбирать характер Екатерины, начинали обычно с ума. Историк В.О. Ключевский (1841–1911), отмечая этот факт, полагает, что «Екатерина была просто умна и ничего более, если только это малость. У нее был ум не особенно тонкий и глубокий, зато гибкий и осторожный, сообразительный, умный ум, который знал свое место и время и не колол глаз другим. Екатерина умела быть умна кстати и в меру». Но личные интересы были ей не чужды. Ей нужна была слава, «нужны были громкие дела, крупные, для всех очевидные успехи, чтобы оправдать свое воцарение и заслужить любовь подданных, для приобретения которой она, по ее признанию, ничем не пренебрегала».

Историк С.М. Соловьев (1820–1879) подчеркивал совпадение личных интересов государя и государства, оправдывая таким образом статус Екатерины как единоличной правительницы: «С самого вступления Екатерины II на престол обнаружилась сильная внутренняя деятельность правительства, какой не бывало со времен Петра Великого».

П. Маккавеев (имя и отчество, годы жизни не установлены) обращает внимание читателя на отношение Екатерины II к религии. Протестантка по рождению и образованию, Екатерина приняла православие, однако она «никогда не была горячей ревнительницей» новой веры, но тщательно исполняла все обряды, так как считала, что «исполнение обрядов, само по себе не трудное, является знаком внимания к церкви». Автор делает вывод, что в основе религиозных взглядов Екатерины лежала чисто практическая «идея полного подчинения церкви государству».

Историк А.С. Лаппо-Данилевский (1863–1919) отмечал противоречивость царствования Екатерины II, подчеркивая «выдающееся его место в прогрессивном ходе нашей отечественной истории» и высоко оценивая государственную деятельность императрицы, в которой отразились «передовые особенности своего времени». «Идеальной целью» Екатерины Лаппо-Данилевский считал «народное благосостояние». И действительно, Екатерина II в первую половину своего царствования пыталась осуществить связь между престолом и гражданами.

Отдельное исследование А.С. Лаппо-Данилевского посвящено изучению политики Екатерины в вопросе о крепостном праве. Обозначая двойственность крестьянской политики Екатерины II, он приходит к выводу, что «государыня лишь несколько ограничила способы возникновения крепостного состояния, но слишком мало позаботилась о способах его прекращения; она много рассуждала о вредных последствиях “порабощения”, но не коснулась его сущности; она хотела улучшить положение владельческих крестьян, но кончила тем, что способствовала дальнейшему усилению помещичьей власти и распространению крепостного права».

Подробнее о законодательной политике Екатерины II можно прочитать в статье историка, искусствоведа, журналиста и писателя П.Н. Петрова (1827–1891) «Екатерина II – законодательница». По его словам, «вступая на престол, Екатерина Алексеевна сознавала, что “естественный закон повелевает ей заботиться о благополучии всех людей”; она стремилась поставить себе “общую цель” – “счастье своих подданных”».

Историки, по-разному оценивая результаты деятельности Екатерины II, единодушно признают, что она занималась вопросами законотворчества, административными проблемами, большое внимание уделяла внешней политике и многим другим аспектам государственности. «Внешняя политика, – резюмирует В.О. Ключевский, – самая блестящая сторона политической деятельности Екатерины. Когда хотят сказать самое лучшее, что можно сказать о ее царствовании, то говорят о ее внешних деяниях…»

Воздавая дань великой императрице, Н.М. Карамзин (1766–1826) написал «Историческое похвальное слово Екатерине II». Он говорил, что «она успела затмить самые деятельнейшие царствования, известные нам по Истории». «Ею смягчилась власть, не утратив силы своей». При ней Россия окончательно укрепилась как великая мировая держава.

И закончим словами историка С.Ф. Платонова (1860–1933), что «способность Екатерины доводить до конца, до полного разрешения те вопросы, какие ей ставила история, заставляет всех признать в ней первостепенного исторического деятеля, независимо от ее личных ошибок и слабостей».

Предлагаем каждому читателю составить свое представление о личности Российской императрицы и ее деятельности, открыв для себя целый ряд классических исторических исследований.

Се день, егоже сотвори Господь! возрадуемся и возвеселимся вонь.

О блаженный день, день освященный, благословеніемъ Вышняго опредѣленный нашему благополучію началомъ! отъ него начинается златой вѣкъ нашъ. И мы и все съ нами въ Имперіи, премѣнилося, и новымъ облеклося благополучіемъ. Плодоносныя нивы, цвѣтами испещренныя луга, быстротекущія рѣки, журчащія источники, лѣса, рощи, горы и долины, соотвѣтствуютъ радости нашей, и обогащая насъ приносивъ намъ изобиліе: земля разверзаетъ намъ нѣдра свои и драгоцѣнныя проливаетъ металлы: науки и художества возрастаютъ: и кажется, будто мы не въ томъ но въ блаженнѣйшемъ обитаемъ мирѣ: то же сіяетъ солнце, та же блистаетъ луна, но блаженство наше, не сообразно блаженству, ни предковъ ни современниковъ окрестныхъ народовъ. Разливается ежегодно во Египтѣ Нилъ, и своимъ разліяніемъ напаяя прекрасную часть Африки, и наводненіемъ оживляя унылую землю, новое изобиліе и новое приноситъ Египту щастіе. Нилъ единому плодородію помоществовалъ: а ты о треблаженная Нева, буди довольняе, ибо ты орошаешъ брега, на которыхъ возвышенъ престолъ великія ЕКАТЕРИНЫ. Нилъ не всегда приносилъ Египту ожидаемое щастіе; но иногда излишнимъ наводненіемъ, вмѣсто чаемаго изобилія, противное тому приключалъ неудовольствіе: а твое, о Нева, а съ тобою всея Имперіи, премудроcтію Самодержицы благополучіе твердо, и ожиданіе онаго надеждно: а разліяніе по всей Россіи щастія, не по однажды въ годъ но повседневно простирается.

Сей день есть основаніе нашего блаженства. Въ сей день взошла на престолъ Премудрая ЕКАТЕРИНА, и съ Собою возвела на высоту истинну и всѣ добродѣтели, а съ ними возвысила и щастіе наше. Осіяла Россію, и процвѣтаемъ яко райскія крины, блистаемъ яко драгоцѣнныя каменія, и видимъ отечество свое неколебимо: тако неколебима была ты, о священная гора, на которой вознесенъ былъ кроткаго престолъ Давида: веселися Петрополь; радуйся новый Сіоне. На что ни посмотримъ, вездѣ увидимъ новое щастіе, насажденное милостію нашея Государыни, возроставшее Ея попѣченіемъ, умножаемое Ея неусыпностію. Великъ день сей; ибо и добродѣтелями и дѣлами велика ЕКАТЕРИНА. Въ сей день открылися тайныя судьбы Божія: въ сей день они возсіяли: а съ ними возсіяло и благополучіе наше. Сей день предвозвѣщалъ намъ будущее наше благоденствіе. О день, день треблаженный! исполнилося твое предвѣщаніе. Въ очахъ Великія Самодержицы изображалася премудрость, въ десницѣ сила и побѣды, во умѣ правосудіе, въ сердцѣ милосердіе. Не пустою питалися мы надеждою; исполнилося то все, чего мы ожидали. Восхищенны мысли наши, восторженъ духъ нашъ: дивимся величію дѣлъ таковыя Монархини. Но колико мы ни удивляемся, чувствуемъ еще больше. Тотъ Монархъ побѣдами прославился, Тотъ правосудіемъ, Тотъ человѣколюбіемъ, Тотъ кротостію, или другою какою участною добродѣтелію, а наша Монархиня не сею, не тою единою, но всѣми добродѣтелями купно и безпредѣльно прославлена. Недостаточны силы разума къ достойной похвалѣ таковой Самодержицы. Изсякли бы ко похвалѣ нашея Государыни силы стремительнаго Демосfена и краснорѣчиваго Цицерона: ослабѣлъ бы гласъ быстроумнаго Пиндара: не довольно бы было важности пѣнія, воспѣвающаго гнѣвъ Ахиллеса, ни важныя сладости пѣнія воспѣвавшаго странствованіе и брани сына Аихизова.

Таковыхъ дѣлъ не могли предвидѣть наши предки. Но естьли бы они проснулися и преселилися къ нашимъ потомкамъ; не возопіялиль бы они купно съ потомками нашими? одни: почто мы не должили дней сихъ: а другія: почто мы поздно родилися. А мы соучастники славы нашея Государыни, и свидѣтели дѣлъ Ея, не возопіемъ ли единодушно и единогласно: громъ побѣды Твоея всю подсолнечную наполняетъ, и блескъ молніи Твоея блистаетъ по всему горизонту: слава имени Твоего до небесъ возлетаетъ: колеблется Тобою престолъ врага Христіянства, Порта: а Твоя Имперія торжествуетъ, защищаема Твоею силою, управляема Твоею премудростію и благоденствующая Твоимъ правосудіемъ.

Вѣроломный врагъ отечества нашего, и вся буря воинства его, не только остановленны въ полетѣ ихъ, но дышущая на насъ сія злоба обращена вспять и всѣ скорби и печали, страмъ и смерть возвратилися на нихъ: члѣны области врага нашего отторжены, и гордый до облакъ возносимый рогъ низломленъ. Возмогъ ли Мустафа устояти противу Великія ЕКАТЕРИНЫ. Ей помоществуетъ Богъ и всѣ стихіи руководствуютъ. Валы и вѣтры покорствуютъ Ея флоту: огнь вожираетъ непріятелЬскія грады, а земля подъ нимъ пропасти растворяетъ. Потрясся востокъ, возмутился Гелеспонтъ, ото всѣхъ странъ распростирается пламень по областямъ Оттоманскимъ, воинству нашему предшествуетъ страхъ и слѣдуетъ побѣда: море попранно Россійскими кораблями: горящія срацинскія суда бурнымъ пламенемъ на воздухъ возмѣтаются. Противящимся казнь и смерть: покореннымъ и побѣжденнымъ милость и жизнь. Едино имя Великія ЕКАТЕРИНЬІ непрнятелямъ нашимъ ужасъ и трепетъ наводитъ. Такова ЕКАТЕРИНА! Вотъ о дерзкая Порта плоды наглости твоей!

А Ты о Греція обиталище Наукъ, мати героевъ и благочестія источникъ! скажи, гдѣ дѣвалася слава твоя, куда сокрылось твое великолѣпіе? гдѣ та слава, которая до концевъ земли простиралася? гдѣ то великолѣпіе, которое у вся вселенная удивлялася? гдѣ та премудрость, которая по всей Европѣ разливалася? гдѣ твое мужество весь миръ устрашавшее? Пышный Византійскій храмъ во смрадное капище превратялся: герои во узниковъ: оружіносцы во игоносныхъ, благочестіе попирается беззаконіемъ варваровъ: Науки невѣжествомъ ихъ. Отъ твердыхъ и блиставшихъ зданій едва видны обросшія мхомъ развалины. О Греція, Греція, что ты прежде была, и что ты нынѣ стала! ото всѣхъ презрѣнна и ото всѣхъ оставленна. Но флотъ нашъ уже на Архипелагъ. Возри на флагъ Россійскій, виждь Имя ЕКАТЕРИНЫ: сей флагъ есть праведнаго твоего отмщенія знаменіе: сіе Имя есть единственная твоя надежда. Ободри утомленныя свои члѣны, укрѣпи отъ ига и работы ослабшія свои силы и вознеси главу твою! припади ко стопамъ сѣверныя Семирамиды! омывай слезами ноги Ея!

Вы протчія герои, хотя и прославлялися многими побѣдами, но сколько таковыхъ побѣдителей, которыя не утѣсняли рода смертныхъ, ради единаго тщеславія? Неосновательное любочестіе и излишнее корыстолюбіе по большой части были основаніемъ кровопролитія: а ЕКАТЕРИНУ сама святая Истинна на брань подвигла. Не корысть и не тщеславіе возбудили гнѣвъ Ея: едино человѣколюбіе воздвигло дѣсницу Ея. ЕКАТЕРИНА побѣждаетъ сохраняя покой своихъ подданныхъ, защищая православіе, карая тиранство, и наказуя наглость.

Праведно торжествуемъ мы день сей, яко начало всего нашего щастія и всея нашея славы.

Но чтобъ торжествованіе наше совершенно было, такъ вообразимъ себѣ, въ какія мысли мы торжествуя день сей углубиться должны. Должны мы имѣти попеченіе о общемъ гласѣ; ибо къ тому единому и слава нашей Монархини устремляется; общая польза общаго и единодушнаго и попеченія требуетъ, общаго дѣйствія и общія силы. Всякая область тѣло составляетъ, а Монархъ оныя есть глава онаго тѣла: а познавая и чувствуя то, что мы всѣ члѣны нашего отечества, должны мы повиноваться всемъ сердцемъ и всею мыслію нашей Самодержицѣ, яко неослабевающія члѣны премудрой главѣ. О коль щастливы члѣны управляемыя премудрою главою! Такъ станемъ колико возможно, по должностямъ своимъ стараться о исправленіяхъ возложенныхъ на насъ должностей. Различны и не равностепены они, но всѣ потребны и необходимы. И можемъ ли мы быти о себѣ нерачительны, когда наша Государыня о нашемъ блаженствѣ неусыпно печется! Послѣдуемъ примѣру Ея: и видя Матерь нашу толико пекущуся о насъ чадахъ своихъ, можемъ ли мы не соотвѣтствовать намѣреніямъ Ея: а паче ради того, что всѣ попеченія Ея стремленія къ нашему собственному благоденстію, къ нашей славѣ и къ нашей пользѣ клонятся. Со всемъ усердіемъ и со всею рѣвностію устремимся къ должностямъ своимъ, яко устремляется въ жаркій полдень жаждущій елень ко потоку хладныхъ водъ.

Сей торжествуемый нами день напоминаетъ намъ должности наши; ибо въ радостный день сей, Та взошла на престолъ, которая возшедъ на сію высочайшую степень, въ сей день показала намъ пути должностей нашихъ въ неусыпное пустився попеченіе.

Самъ Господь опредѣлилъ день сей нашему благополучію: на престолъ ЕКАТЕРИНУ возвелъ Онъ: Онъ наполнилъ сердце Ея любовію къ отечеству: Онъ сообщаетъ Ей премудрости Свое благоволеніе; такъ мы ослабѣвая во должностяхъ своихъ будемъ противиться и милосердію вышняго, и славѣ Обладательницы и своей собственной пользѣ.

Кажется мнѣ, что едва вмѣстимый народъ во освященномъ семъ мѣстѣ единымъ сердцемъ ко Господу воззываетъ: коль благъ еси Боже нашъ! не престань являти миру, что Ты покровитель Россійской Имперіи. А мы преклоняя колѣна наши вопіемъ Тебѣ: умножи лѣта ЕКАТЕРИНЫ, утверди на вѣки престолъ Ея, даруй Ей побѣды на сопротивныя, огради Ея Своею милостію, сохрани здравіе Наслѣдника Ея!

А Ты Всепресвѣтлѣйшая Государыня прійми общее сего града единодушное и чистосердечное поздравленіе, желающихъ быти послушными соучастниками трудовъ Твоихъ и исполнителями Твоихъ Божественныхъ повеленій; да тѣмъ умножится наша польза, Твоя слава и исполнится благоволеніе Вышняго.

Преложено 1771, Іюня 11, по полудни отъ 5 часовъ до 9, въ Москвѣ.

Художник Г. К. Гроот

Pазработка истории Екатерины II у нас только что начинается. До сих пор почти все наши суждения об этой государыне носили чисто панегирический характер; немногие попытки истории ее царствования на русском языке, как то: Колотова, Сумарокова, Лефорта, Вейдемейера – отличаются краткостью и отсутствием всякой критики, так что нельзя без чувства некоторого смирения, чтоб не сказать более, взять в руки изданные у нас доселе исторические сочинения о Екатерине II. В нашей периодической литературе 1860-х гг. явилось относительно ее времени несколько статей с более серьезным направлением; но их авторы, желая стать на новую точку зрения, впадают в другую крайность: видят во всем одну темную сторону и стараются доказать, что весь блеск царствования Екатерины был внешний, что под ним скрывалась бездна неустройств и страданий народа. Будущему историку предстоит решить, насколько верен такой взгляд. Покуда не следует, однако ж, забывать, что государство, оставленное Екатерине в наследие Анною и Елизаветою, не могло быть пересоздано вдруг: Екатерина пожинала плоды того, что было посеяно после Петра I. Нельзя не согласиться, что она понимала потребности России и старалась удовлетворить их, что она в пределах возможности изменила, исправила многое и заметно подвинула развитие русского народа. Не должно забывать того, что в начале ее царствования писал английский посол Макартней и что всегда оставалось более или менее справедливым: «Ей часто противопоставляются с умыслом препятствия; ее планы велики и разнообразны, но средства, которыми она располагает, не соответствуют цели»[1].

В числе русских писателей прежнего времени, высказывавших суждения о Екатерине, замечательное место занимает Державин: как лирик, он с восторгом восхвалял ее достоинства, но впоследствии, как ее статс-секретарь, увидев ее вблизи, он нашел в ней недостатки, на которые указал в своих записках. По его мнению, Екатерина стремилась не безусловно к истине и справедливости, но часто жертвовала ими разным внешним соображениям, желая угодить своим приближенным.

Неумолимыми обвинителями Екатерины, с самого восшествия ее на престол, являются иностранные писатели. Ряд их должно начать с некоторых лиц дипломатического корпуса при ее дворе, не всегда правильно понимавших ее. Прислушиваясь к отзывам о ней иноземцев, невольно спрашиваешь себя: действительно ли она заслуживает той славы, какою пользуется? справедливо ли поступило потомство, поставив ей памятник? не затемняют ли блеска ее побед и государственных дел побуждения холодной, черствой и коварной души, какую в ней видит, например, профессор Герман?

Вопросы эти, однако ж, не должны слишком смущать почитателя Екатерины. Надо помнить, что с самого приезда ее в Россию при дворе и в обществе были две партии, совершенно различно на нее смотревшие. Отголоски той из этих партий, которая не щадила средств очернить и унизить ее, слышатся до сих пор. В неблагоприятных суждениях о Екатерине иностранных писателей нельзя не видеть, по крайней мере очень часто, тайного недоброжелательства к России. Они не могут не чувствовать, хотя, конечно, и не сознаются в том, что для интересов их государств было бы лучше, если б во второй половине прошлого столетия на престоле русском остался Петр III с его благоговением к прусскому королю, с его планом датской войны и другими ошибками. Как простить Екатерине, что она доставила русской национальной политике преобладание в Европе, что она старалась сделать русский народ соперником западных в промышленности, торговле и просвещении, что она понимала необходимость дать в своем государстве перевес русской национальности над чуждыми элементами и не хотела признавать прав завоеванных областей на самостоятельное существование?

Вот вины Екатерины пред иноземными историками, прикрывающими свое неудовольствие обвинением ее в нарушении всех законов житейской нравственности. Таков приговор Шлоссера, который, впрочем, отдает справедливость ее уму, способностям и познаниям, но не может простить ей, что она сделалась предметом похвал и удивления всего мира. Он упрекает ее в том, что она, «по обычаю прославленных светом дам и мужчин, таких как г-жи Жанлис и Сталь, или как Талейран, усвоила себе все блестящие качества своего времени и своего пола». Он обвиняет ее в последовании политике Макиавелли и философии Дидро и не без досады упоминает, что пока Петр III предавался беспечности и разгулу, она вела дипломатическую переписку и жила вполне русскою жизнью. О Петре III Шлоссер говорит, что если б он царствовал где-нибудь в Германии, то для «терпеливых немцев» был бы не хуже многих других владетельных принцев. Сопоставив таким образом обоих супругов, Шлоссер далее развивает, как безрассудны были все действия Петра, не имевшего ни дальновидности, ни такта, ни чувства простого приличия, и как, напротив, все планы и поступки Екатерины были согласны с самою мудрою политикою и благом России. При этом Шлоссер не замечает сам, в какие странные противоречия он впадает, подвергая Екатерину беспощадному обвинению за все то, чем она возвеличила и прославила Россию. Неоспоримо, что успех не оправдывает всех средств, употребленных для достижения цели; но нельзя же не сознаться, что многое в действиях Екатерины было вынуждено обстоятельствами, поведением ее супруга, и что она, доставив России победы над всеми врагами, грозное положение и славу, мощно двинув русский народ на пути к просвещению и благоустройству, много в своей жизни загладила и приобрела право на признательность потомства. Один из бывших при дворе ее послов справедливо заметил: нельзя не видеть для русских пользы в том, что у нее есть что заглаживать, потому что иначе она бы не действовала с таким усердием и энергиею для снискания любви народа и славы.

Нет сомнения, что слава Екатерины не без пятен, что пред судом Божиим и человеческим она не может быть оправдана во многих из своих дел; но в ее деятельности надобно отличать две стороны: человеческую и государственную, и ошибки ее в первом отношении не могут заслонять перед нами незабвенных ее заслуг в последнем, а притом Екатерина и как человек является по большей части мудрою, благою, великою. В сердце ее не было ни холодности, ни жестокости; ее поступки в домашнем, как и в царственном быту представляют множество примеров великодушия, милости и сострадания. Она ценила сопряженное с положением монарха счастие делать добро, и обильно пользовалась этим счастием. Но Екатерина была человек: если для виновного подданного пред судом правды и закона бывают смягчающие обстоятельства, то не должны ли таковые существовать и для монарха пред судилищем истории? Недавно один французский писатель, г. Рамбо, с редким беспристрастием заметил: «Екатерина II может только выиграть от ближайшего с нею знакомства; настоящая история всегда будет к ней снисходительнее памфлетов, долго заступавших ее место»[2]. Судя по этому отзыву, можно ожидать, что наконец и западноевропейская литература будет отдавать справедливость бессмертной императрице. С другой стороны будем надеяться, что сами русские станут более прежнего относиться к ней с осмотрительною критикой.

Последовавшее в 1873 году открытие памятника Екатерине II представляется знаменательным событием и в отношении к разработке ее истории. Со всенародным признанием ее заслуг перед целым миром, с торжественным заявлением общего уважения к ее памяти должен наступить у нас новый период в оценке разных сторон ее царствования. Теперь величие ее утверждено несомненно: разнообразные суждения о частностях ее дел и характера уже не могут быть опасны для ее славы. Конечно, полной, совершенно удовлетворительной истории Екатерины еще нельзя ожидать в скором времени, но мы можем уже стремиться к такой истории. Мы обязаны теперь, с обильными источниками в руках, беспристрастно исследовать разные отрасли ее деятельности, отдельные события ее царствования, взвешивать стороны ее характера, и таким образом готовить предварительные труды для обширного исторического здания. Иметь памятник Екатерины и не иметь ее истории, написанной русским и в России, служило бы не к чести нашего образования и нашей науки.

Как ни разнообразны суждения писателей о нравственном достоинстве и душевных качествах Екатерины, но в одном все согласны: в признании силы ее воли, величия ее ума и многосторонности познаний. Не многие исторические лица так поражают воображение своею необыкновенною судьбою и блестящими успехами, как Екатерина. Но в этой судьбе еще не столько замечательно самое возвышение Екатерины, сколько удивительное соответствие между потребностями нового положения и способностями ее, совершенная подготовка, которая в ней оказалась для выпавшего на долю ее великого призвания. Тридцати трех лет от роду она является на престоле уже в полном развитии своей государственной мудрости и мощного характера. Но ключ к ее энергической деятельности скрывается в предшествовавших обстоятельствах, в тех восемнадцати годах, которые она перед тем прожила при русском дворе; не без значения для ее будущего и ранняя молодость, проведенная ею в Германии. Одну из самых интересных задач для историка составляет исследование вопроса: как образовался постепенно этот характер, как скопились те сокровища опытности и знания, которыми обладала Екатерина; как могло в слабой женщине развиться такое изумительное могущество духа, такая твердость и последовательность воли; откуда могла принцесса, вступившая на политическое поприще уже пятнадцати лет от роду, взять такое глубокое образование, такие разнообразные и обширные сведения?

Конечно, ответ на эти вопросы заключается главным образом в необыкновенных дарованиях Екатерины и в самом ходе событий ее жизни; нельзя, однако ж, не придавать некоторого значения и воспитанию ее в детстве, а также и тем занятиям, которыми она впоследствии старалась восполнить свое образование. Как ни скудны указания на этот предмет, находимые в источниках, постараемся воспользоваться всеми материалами, какие до сих пор имеются для разъяснения вопроса о воспитании и подготовке Екатерины.

Взглянем наперед на родственные ее отношения.

Гольштейн-Готторпский дом состоял из двух линий – старшей и младшей, которые пошли от двух родных братьев: владетельного герцога Фридриха II и епископа Любского Христиана-Августа.

Герцог Фридрих, служа в шведской армии, был убит в 1702 году при Клиссове и оставил сына Карла-Фридриха, который женился на старшей дочери Петра Великого Анне и сделался отцом Петра III.

Христиан-Август, женатый на принцессе Баден-Дур-лахской Альбертине-Фридерике, имел дочь Иоанну-Елизавету, которая вышла замуж за Христиана же Августа Ангальт-Цербстского и сделалась матерью Екатерины II.

Таким образом, Петр III и Екатерина II принадлежали к двум разным линиям Голштинского дома и были троюродные брат и сестра.

У Иоанны-Елизаветы был брат Карл, следовательно, дядя Екатерины II, сделавшийся после своего отца епископом Любским. Он в 1726 году приехал в Петербург и был помолвлен на Елизавете Петровне; но здесь и скончался женихом, двадцати лет от роду[3].

Вот причина дружеских отношений, которые еще до приглашения Екатерины II в Петербург существовали между русским двором и Ангальт-Цербстским домом; в 1742 году императрица Елизавета Петровна прислала Иоанне-Елизавете богато украшенный брильянтами портрет свой на андреевской ленте[4].

Иоанна-Елизавета родилась в 1712 году; рано лишившись отца, она поступила под опеку Брауншвейг-Люнебургского герцога, а потому и бракосочетание ее в 1727 году совершилось при его дворе. Супруг ее принц Ангальт-Цербстский был двадцатью годами старше ее. Состоя в службе прусского короля, он получил команду над Ангальт-Цербстским полком и поселился в месте стояния его – Штеттине, где с небольшими промежутками и прожил много лет, занимаясь улучшениями по своему полку и окончанием крепостных построек. Впоследствии он был комендантом, а еще позднее губернатором Штеттина, и в этой должности возведен был в звание фельдмаршала[5].

Уже через два года после брака, следовательно, когда отцу было тридцать девять лет, а матери семнадцать, именно 2 мая (21 апреля ст. ст.) 1729 года, родилось у них в Штеттине старшее дитя, София Августа, впоследствии знаменитая Екатерина II. По должности отца они жили тогда в угловом доме большой соборной улицы.

В характере матери, как известно из записок Екатерины, были темные стороны; трудно очистить ее память от упрека в властолюбии, тщеславии, неуживчивости и склонности к интриге. Но она одарена была блестящими способностями и отличалась наблюдательностью; некоторые из ее свойств, в которых ее обвиняют, могли бы, при других обстоятельствах, явиться в более благоприятном свете, и, кажется, отчасти отразились в ее гениальной дочери. И для матери, по-видимому, тесно было в маленьком немецком княжестве; отсюда ее страсть к путешествиям; везде ей было лучше, нежели дома, и наконец она умерла в Париже. Частые ее отлучки были причиною, почему ее дети, София Августа и меньшой сын Фридрих Август (моложе сестры пятью годами) отданы были на попечение бабушки их в Гамбурге[6]. В первые четырнадцать лет жизни, проведенных в Германии, Екатерина несколько раз переменяла местопребывание: была и в Брауншвейге, и в Киле, и в Берлине, и уже из этого легко понять, что она не могла получить последовательного воспитания; но зато эти самые переезды служили ей своего рода средством к образованию, доставляя случаи к наблюдению нравов, знакомя ее с разными дворами, развивая в ней общительность характера, знание света и людей. Первое воспитание было дано ей матерью. Жизнь двора в Цербсте и в Штеттине отличалась крайнею простотой, отсутствием всякой роскоши; дети чувствовали большое уважение к отцу, которого строгость умерялась более мягким обращением матери. Из учителей ее в Штеттине Форстер называет французского придворного проповедника Перара (Perard)[7]; однако ж этого имени не встречается в сведениях, сообщаемых самою Екатериною. В разных собственноручных заметках и в письмах своих позднейшего времени она не раз называет свою воспитательницу г-жу Кардель и некоторых из своих наставников[8]. Тогда почти во всех немецких городах были французы, покинувшие отечество вследствие отмены нантского эдикта, и французские философы уже вступили в сношение со всеми дворами. Везде слышалась французская речь, везде преобладало французское образование. Естественно, что Екатерина, встречаясь с этим элементом и дома, и в Берлине у Фридриха II, полюбила французскую литературу. Уже мать ее не дурно писала на этом языке; Екатерина вполне усвоила себе дух его и выражалась на нем совершенно свободно, с редким знанием его идиотизмов[9]. При дворе Фридриха II господствовала любовь к науке и искусству; неудивительно, что на Екатерине, воспитанной под влиянием этого двора, отразился дух его. В переписке своей с энциклопедистом Гриммом Екатерина сообщает некоторые подробности о своем детстве. По-видимому, Гримм, из писем которого к ней лишь немногие сохранились, интересовался данными для ее биографии и даже собирался с этою целию побывать в Штеттине. Относительно г-жи Кардель мы находим в этой переписке знаменательный отзыв императрицы: «Одна m-lle Cardel знала все, ничему не учившись, – почти так же, как и ее воспитанница». Другом и советником г-жи Кардель был придворный проповедник в Штеттине, Моклер, часто ее посещавший, особливо по воскресеньям. Этот Моклер был женат на дочери историка Рапена Тойраса и, кажется, издал его английскую историю. Брат ее был регирунгсратом в том же городе. «Все это, – говорит Екатерина, – жило рука об руку с г-жою Кардель и очень интересовалось ее воспитанницею»[10].

Кроме г-жи Кардель, императрица еще называет учителей письма: французского, Лорана, и немецкого, Вагнера. Первый, живший в Штеттине еще в 1772 году, был очень прост и глуп, но, по сознанию самой императрицы, хорошо заслужил деньги, которые ему платили за уроки. Он был кальвинист и вовсе не знал немецкого языка. «Г. Лоран, – говорит Екатерина, – учил меня царапать по-французски, но почтенный пастор Вагнер перевернулся бы в гробу, если б узнал, что кого-нибудь другого, кроме него, подозревают в обучении меня немецкому письму».

По этому же предмету императрица однажды, в 1776 году, писала Гримму: «Для чего вы поедете в Штеттин? Вы там уже никого не найдете в живых, кроме разве г. Лорана, дряхлого старика, который был очень плох в молодости; но если вы не можете освободиться от этого поползновения, то знайте, что я родилась в доме Грейфенгейма в Мариинской церковной ограде; что я жила и воспитывалась в том флигеле дворца, что налево, когда взойдешь на большую дворцовую площадь; что я занимала наверху три комнаты со сводами возле церкви, составляющей угол; колокольня была смежна с моею спальней. Там-то меня умудряла г-жа Кардель, а г. Вагнер наставлял своими Prufungen; оттуда же я два или три раза в день скакала через весь флигель к моей матушке, которая занимала другой конец. Но во всем этом я не нахожу ничего особенно интересного, разве вы, может быть, полагаете, что местность служит или способствует к образованию сносных императриц: в таком случае вам бы надо предложить прусскому королю устроить там рассадник в этом вкусе, на пользу желающих».

В другой раз Екатерина прибавляла, что Вагнер не знал французского языка; когда же Гримму показалось, что императрица несправедлива к этому немцу, то она заметила: «Я вовсе не нападаю на г. Вагнера, но глубоко убеждена, что он был глупец, а г-жа Кардель была девица с большим умом».

Наконец однажды она писала, вероятно, об учителе музыки: «Что до бедного Беллига (Boellig), то я вам никогда не упоминала о нем, ибо вам известно, как плодотворны были его уроки; с ним был всегда человек, который выл басом; он заставлял его петь в моей комнате; я слушала его и говорила про себя: он ревет как пол; но г. Беллиг приходил в восторг, только что горло его баса зашевелится».

Общий взгляд Екатерины на ее воспитателей можно видеть из следующих строк ее к Гримму: «Вы впали в ужасную ошибку: вы считаете г. Лорана лютеранином, тогда как этот школьный учитель был кальвинист, который не мог читать Tischreden Лютера, потому что не знал немецкого языка и презирал Лютера. Эти Tischreden составляли отраду старой двоюродной бабушки моей матери: она ссылалась на них кстати и некстати, а кривотолк (Vesprit gauche, т. е. сама Екатерина) по-своему принимал все то, что ему восхваляли; вот что случалось и с г-жею Кардель и с Вагнером каждый Божий день, потому что не всегда знают, что думают дети, и трудно узнать детей, особливо когда доброе воспитание приучило их слушать с покорностью, они же по опыту сделались покорны в своих речах перед наставниками. Из этого вы потрудитесь вывести то прекрасное правило, что не следует слишком бранить детей, но надо внушать им доверие, чтобы они от вас не скрывали своих неловкостей; впрочем, конечно, для школьных учителей гораздо удобнее выказывать свое властолюбие, чтобы заправлять целым домом».

Иногда императрица припоминает и другие черты своего детства. В Гамбурге шведский вельможа граф Гюлленборг заметил, что мать Екатерины мало ценит ее, и сказал, что это несправедливо, потому что девочка не по летам развита. Тогда же от внимания его не укрылось, что у нее философский ум. В одной из своих позднейших записок Екатерина пишет: «Самым унизительным положением мне всегда казалось быть обманутой: бывши ребенком, я горько плакала, когда меня обманывали, и напротив с увлечением делала все, чего от меня требовали, даже и то, что мне не нравилось, когда мне объяснят настоящие причины»[11].

Из этого признания видно, как рано в Екатерине развилось чувство собственного достоинства и гордости. Предчувствие будущего величия еще в детские годы было пробуждено в ней. Она сама впоследствии рассказывала, что когда года за два до прибытия в Россию ей случилось быть с матерью в Брауншвейге, где Иоанна-Елизавета окончила свое воспитание, то один каноник, имевший дар предвещаний, сказал ее матери: «На лбу вашей дочери я вижу по крайней мере три короны». Отведя ее в сторону, он прибавил много удивительных подробностей, но она просила его не разглашать их.

Судьба втайне работала в пользу юной принцессы, отличенной всеми дарами природы. Около середины прошлого столетия два мелкие немецкие владения приобретают великое значение для России. Это – Голштиния и Цербст. Петр Великий, отдавая старшую дочь свою за Голштинского герцога, конечно, не предвидел, что будущий внук его от этого брака некогда займет престол его. Так и Фридрих II, устраивая брак Петра III с Ангальт-Цербстскою принцессою, не предугадывал, кого и что он дает России. Выше мы уже видели, что еще прежде нежели родилась мысль об этом браке, в Цербсте завязался узел многознаменательных для будущего сношений с Россией. По словам самого Фридриха, «из всех немецких принцесс в брачном возрасте ни одна так не отвечала видам и России и Пруссии, как принцесса Ангальт-Цербстская». Ей не было еще и пятнадцати лет, но она была уже велика ростом и очень развита. «Молодая принцесса, – писал Фридрих, – с игривостью и веселостию своего возраста, соединяет дарования ума и достоинства сердца». Согласно с намерениями прусского короля действовали и посланник его в Петербурге Мардефельд, и приехавший туда с портретом принцессы дядя ее Август, сделавшийся после старшего брата своего епископом Любским[12]. Замечательна тайна, которою были обставлены приготовления к задуманному браку. Мардефельд искусно скрывал свои сношения по этому делу от канцлера Бестужева, со стороны которого можно было ожидать противодействия, а Фридрих II писал матери невесты: «Крайне нужно соблюсти тайну, и потому я полагаю, что Ее Императорскому Величеству будет приятно, если вы отправитесь из Германии безо всякой огласки и так, чтобы в особенности не проведал о том сам гр. Чернышев, ее министр в Берлине. Мне кажется, согласно будет с волею Ее Величества, если и князь супруг ваш покамест останется в неведении этой тайны и если вы начнете ваше путешествие поездкою в Штеттин и уже оттуда направитесь в Петербург, ничего не оглашая в Германии».

Таким образом, не только цель путешествия, но и место назначения его должны были оставаться тайною: употреблена была хитрость для прикрытия истины, как будто дело шло о преступном замысле. Княгиня-мать не сочла, однако же, позволительным действовать в таком важном семейном вопросе тайно от своего супруга. Она созналась Фридриху в этом нарушении его желания. «Князь, – прибавляла она, – изъявил согласие. Путешествие, особливо в теперешнее время года (письмо от 4 января 1744 года), естественно страшит нас, женщин. Но этот страх меня не остановит. Мое решение твердо: я вполне убеждена, что все это делается по воле Провидения и что Оно, конечно, поможет мне преодолеть те опасные трудности, на которые немногие бы отважились»[13].

План Фридриха вполне удался. Елизавета Петровна до того усвоила себе его виды, что по прибытии невесты сказала Бестужеву:

«Много говорили мне в пользу французской принцессы; приходила мне на мысль и королевско-польская (саксонская) принцесса, но окончательно я сочла за лучшее избрать принцессу протестантской веры и притом хотя и из владетельного, но такого маленького дома, чтобы ни иноземные связи его, ни свита, которую она привезет или привлечет за собою, не произвели в русском народе ни шуму, ни зависти. Эти условия не соединяла в себе ни одна принцесса в такой степени, как Цербстская, тем более, что она и без того уже в родстве с Голштинским домом»[14].

Во второй половине января 1744 года Иоанна-Елизавета повезла дочь свою в Россию. Они прибыли в Петербург 3 февраля, а 9-го были в Москве. 28 июня (знаменательный в жизни Екатерины день) невеста приняла православный закон и произнесла символ веры на церковнославянском языке. Самое бракосочетание замедлилось по случаю тяжкой болезни великого князя и совершилось не прежде 21 августа 1745 года.

Разные любопытные подробности об этой эпохе жизни Екатерины известны из писем ее матери и из собственных ее рассказов. Отметим здесь те черты, которые относятся к нашему предмету.

Яркий свет на тогдашнее настроение Екатерины бросает следующее сознание ее: «В ожидании брака сердце не обещало мне много счастья. Одно честолюбие меня поддерживало; у меня в глубине сердца было что-то такое, что никогда не давало мне ни на минуту сомневаться, что рано или поздно я сделаюсь самодержавной повелительницей России».

Как держала себя Екатерина во время приготовления к переходу в православие и при самом этом торжественном событии, видно из одного письма ее матери: «Легкость, с какою дочь моя училась с тех пор, как существует, дала ей возможность скоро понять и удержать в памяти это чтение, и две недели тому назад я могла известить Ее Величество, что она в состоянии предстать пред алтарем. Все утро перед богослужением великая княжна проплакала, но не проронила ни слезинки в продолжение самого торжества. Она прочла исповедание твердым и ясным голосом и, удивляя всех своим выговором (русского языка), произнесла все части, не запнувшись ни на одном слоге. На вопросы она отвечала с уверенностью и твердостью. С тех пор, как вошла в церковь, и во все время обряда она держала себя с таким достоинством и грациею, что я восхищалась бы ею, если б не была ее матерью»*.

Здесь мы видим первый успех будущей императрицы в старании, которое она так постоянно обнаруживала, сделаться истинною дочерью своего нового отечества.

Уже с раннего детства она, живя в Штеттине, наслышалась рассказов о Петре Великом, о победах русского войска, о быстрых успехах русского народа при гениальном государе, и все это не могло не оставить глубокого впечатления в восприимчивом уме молодой принцессы. Надобно отдать Елизавете Петровне справедливость в том, что она вполне понимала необходимость поскорее обрусить новоприбывшую, и умно поощряла ее собственное стремление к тому. Еще до приезда Екатерины императрица заботилась об образовании в этом смысле ее придворного штата. Мардефельд в январе 1744 года доносил Фридриху, что императрица решилась устроить для принцессы двор, составленный исключительно из лиц русской национальности (une cour composee uniquement de personnes de la nationalite russienne), говорящих по-немецки и по-французски[15]. Действительно, по прибытии принцессы к ней назначены были между прочим русские камер-юнгферы. «Это, – замечает сама она, – было мне очень по душе: старшей из этих молодых девушек не было и 20 лет; все они были очень веселого нрава, и я с этой минуты во весь день только и делала, что пела, плясала, резвилась». С приезда в Россию, с четырнадцатилетнего своего возраста, Екатерина никогда более не видела Германии, и связь ее с родиной мало-помалу совершенно порвалась: скромный Цербст, тихий Штеттин, по замечанию К. Шлёцера[16], навсегда скрылись от взоров молодой принцессы, для которой на чужбине должны были осуществиться мечты величия, пышности и славы; о путешествии в Германию она ни великою княжною, ни еще менее императрицею не могла уже думать. Из ее ближайших родных долее прочих оставался в живых только брат ее Фридрих Август, как владетельный князь Цербстский, последний из своего рода, человек непостоянного нрава, рано уже разошедшийся с сестрою вследствие серьезных несогласий. Отец ее Христиан Август, старый фельдмаршал, умер уже в 1747 году, через три года после разлуки с дочерью. Мать, которая в последние годы своей беспокойной жизни избрала местопребыванием Париж, скончалась там в печальных обстоятельствах в 1760 году.

Так Россия должна была в близком будущем заменить для Екатерины все: и родину и семейство.

Вскоре по прибытии в Москву к ней были назначены три преподавателя: Симон Тодорский, для наставления в Законе Божием (он же был прежде наставником Петра III), Василий Адодуров, для обучения русскому языку, и Лоде, для уроков танцования.

В отношении к религии Екатерина, вопреки отцу своему, который сначала противился ее переходу в православие, пришла к убеждению, что для истинного христианина исповедные различия не могут иметь большого значения. Однажды, когда, быв невестою, она тяжко занемогла и состояние ее здоровья ухудшилось, мать предлагала послать за лютеранским пастором. Узнав о том в минуту возвращения к памяти, Екатерина сказала: «К чему это? Пошлите лучше за Тодорским: я с ним переговорю охотно». Его привели, и все присутствовавшие остались довольны его беседою.

Как усердно Екатерина занималась русским языком, вставая рано и читая русские книги еще в постели, известно по преданию и подтверждается ее записками. Через год после назначения к ней учителей, именно за обедом при праздновании дня рождения будущего ее супруга (10 февраля 1745 года), императрица выразила ей удовольствие за русские письма, которые она писала в Хотилово, где Елизавета Петровна оставалась при больном великом князе. Государыня при этом похвалила ее за старание выучиться русскому языку. «Правду сказать, – прибавляет Екатерина, – эти письма сочинял Адодуров, но я их писала своею рукою». Елизавета Петровна говорила по-русски, просила отвечать на том же языке и хвалила хорошее ее произношение.

Из всего, что Екатерина писала по-русски, видно, что она действительно усвоила себе дух языка, знала его идиотизмы и кстати пользовалась простонародными поговорками, но ее орфография и вся грамматическая часть не говорят в пользу ее учителя. Впрочем, не надобно, конечно, забывать, что даже родного, т. е. немецкого, языка ей не преподавали теоретически, что, следовательно, основания общей грамматики остались ей совершенно неизвестны и что при таком условии невозможно было научиться правильному употреблению трудного и по своим формам совершенно нового для нее чужеземного языка. Екатерина сама очень хорошо чувствовала этот пробел в своем образовании[17]: однажды, когда Сегюр и де-Линь удивлялись ее учености, она заметила им, что в ней можно найти много пищи для критики, что наир, она «поминутно делает ошибки в языке и правописании». Через Адодурова великая княжна иногда требовала книг из Академии наук. Так, в феврале 1745 года Шумахер, вследствие ее приказания, при письме к Адодурову, послал для употребления ее каталоги академической библиотеки и книжного магазина[18]. Сама Екатерина свидетельствует, что по возвращении из Москвы в Петербург в конце 1744 года она вела жизнь уединенную и для своих пятнадцати лет была довольно прилежна, занимаясь особенно русским языком и покупая себе книги.

В это время она вторично встретилась с шведом Гюлленборгом, когда он привез в Петербург известие о браке ее дяди с шведской принцессой. Гюлленборг, помня впечатление, произведенное ею на него в Гамбурге, спросил великую княжну, как идет ее философия в водовороте новой жизни. Она рассказала ему о своих кабинетных занятиях. Он предостерег Екатерину против окружавших ее опасностей, посреди которых, по его словам, могла устоять только необыкновенная натура, и присоветовал ей читать серьезные книги, именно жизнеописания знаменитых людей, Плутарха, жизнь Цицерона, «Причины величия и падения римской республики», Монтескье. Екатерина тотчас послала за этими книгами, которые и отыскались, хотя не без труда, в тогдашнем Петербурге. Тогда же ею написана была для Гюлленборга записка под заглавием: «Портрет пятнадцатилетнего философа». К сожалению, этот драгоценный документ не сохранился[19]. Впоследствии, около 30 лет от роду, Екатерина, перечитав свою записку, сама удивилась глубокому самопознанию, которое тут выразилось. По прочтении «Портрета» Гюлленборг подробно развил на двенадцати страницах свои мысли о великой княжне, стараясь укрепить ее возвышенный дух, ее твердость и другие качества ума и сердца. Екатерина перечитала несколько раз его замечания и дала себе слово следовать его советам; «а когда я себе что-нибудь обещала, – прибавляет она, – то не помню, чтоб когда-либо не исполняла того. Это рассуждение Гюлленборга много способствовало к образованию и укреплению моего ума и духа».

Относительно занятий Екатерины до ее вступления на престол мы узнаем из ее собственных рассказов, что она в первое время после замужества своего беспрестанно читала. Первая книга, тогда прочитанная ею, был роман Tiran le blanc[20], и целый год она читала одни романы, но они начинали ей надоедать. «Случайно, – говорит она, – я достала письма г-жи Севинье и проглотила их: это чтение мне понравилось». Оно принесло ей и большую пользу, прибавим мы с своей стороны: под его влиянием она вполне усвоила себе легкость, непринужденность, игривость, какими должен отличаться этот род авторства, и частные письма ее на французском языке сами могут служить образцами эпистолярного слога. После того ей попались под руку сочинения Вольтера: и чтение их составило эпоху в ходе ее самообразования; мы знаем из собственного ее свидетельства в записках, что с тех пор она «стала искать книг с большею разборчивостью». То же самое императрица в другой раз высказала самому Вольтеру. «Могу вас уверить, – пишет она ему во второй год своего царствования, – что с 1746 года, когда я стала располагать своим временем, я чрезвычайно много вам обязана. До того я читала одни романы, но случайно мне попались ваши сочинения; с тех пор я не переставала их читать и не хотела никаких книг, писанных не так хорошо и из которых нельзя извлечь столько же пользы. Но где их найти? Итак, я возвращалась к этому первому возбудителю моего вкуса и виновнику моих самых дорогих развлечений. Конечно, если у меня есть какие-нибудь сведения, то я ему одному обязана ими»[21]. Такое сознание Екатерины о значении для нее Вольтера чрезвычайно важно в истории ее умственного развития. Зная характер тогдашнего общества и видя в то же время, как Екатерина была чужда господствовавших предрассудков, сколько она обнаруживала простоты, здравого смысла и тонкого вкуса, мы не можем не приписывать хотя отчасти ее просвещенного образа мыслей действию писателя, который своим язвительным пером преследовал педантизм, ханжество и всякое невежество. Но вместе с тем нас поражает, с другой стороны, и та степень самостоятельности, какую при таком влиянии сохранял оригинальный и твердый ум Екатерины. В отношении к религии и к некоторым общественным вопросам она нисколько не подчинялась обаянию Вольтера и в переписке с ним умела с удивительным тактом отвечать то внушительным молчанием, то ловким возражением на его не всегда приличные выходки.

При ее любознательности, восприимчивом уме и счастливой памяти чтения Екатерины получают в наших глазах особенную важность. Так смотрела на них сама она и потому-то в своих записках указала почти на все, по крайней мере главное, что было ею прочитано до восшествия на престол.

Когда в первые годы после брака великого князя двор отправлялся в Ораниенбаум, Екатерина брала туда с собою книги; так, в 1747 году, пока там проводили время в охоте, верховной езде, музыке и т. п., она читала жизнь Генриха IV, известное сочинение Перефикса (Hardouin de Beaumont de Perefixe[22], а потом записки Брантома, которые очень заинтересовали ее[23].

Года через два, будучи в Москве, она начала от скуки читать «Историю Германии», сочинение каноника Св. Женевьевы, отца Барри, в 9 томах в 4-ку, и каждую неделю оканчивала один том. После того прочла она сочинения греческого философа Платона, а затем принялась за словарь Бейля, и на каждый том его употребляла по полугоду. «Можно судить, – замечает Екатерина, – в каком уединении я проводила время». При бывшем в Москве пожаре дворца она кончала 4-й том словаря Бейля, и очень боялась за свои книги; к счастию, однако ж, они были спасены[24].

В 1754 году, оправившись после рождения великого князя и скучая в одиночестве, она продолжала чтение «Истории Германии», читала «Всемирную историю» Вольтера, а потом разные русские книги, какие могла достать; между прочим два огромные тома Барониуса в русском переводе. Эта книга, одно из важнейших сочинений по церковной истории, доведенной в нем до конца XII века, издана по-русски при Петре Великом, в 1719 году, под заглавием: Деяния церковные (Annales ecclesiastici). Автор ее, Кесарь Барониус, живший в XVI столетии (ум. 1607 г.), был кардиналом и ватиканским библиотекарем. На русский язык она переведена с польского сокращения иезуита Скарги, причем исключено многое несогласное с учением православной церкви[25]. Затем Екатерина обратилась к знаменитому сочинению Монтескье Esprit des Lois, а по окончании его к «Летописям» Тацита. «Последнее сочинение, – говорит она, – произвело в моем уме странный переворот, которому, может быть, немало способствовало тогдашнее грустное мое расположение. Я стала видеть многое в темном свете и отыскивать в предметах, представлявшихся моим взорам, более глубокие причины, зависевшие от разнородных интересов».

Но не из одного чтения Екатерина почерпала новые познания. Другим плодотворным источником обогащения ума были для нее устные рассказы. В этом отношении особенную пользу оказала ей императрица около 1750 года, уволив бывшую при великой княгине камерфрау мадам Крузе и назначив на место ее Прасковью Никитичну Владиславову (Владиславлеву?), тещу главного приказчика графа Бестужева, советника Пуговичникова, женщину высокого роста, с приятными приемами и умною, привлекательною физиономиею. Камердинер Тимофей Евреинов, пользовавшийся доверием Екатерины, сказал ей, что это неглупая и веселая, но очень хитрая особа, с которою сначала надо держать себя осторожно. Впоследствии оказалось, что ей были известны все анекдоты прошлого и настоящего времени: она знала четыре или пять поколений каждой фамилии и твердо помнила родословную всех отцов, матерей, дедушек, бабушек и предков по мужской и женской линии. Вдобавок она была общительна, словоохотлива, умела рассказывать. Великая княгиня в минуты досуга или скуки заставляла ее говорить, и таким образом никому, столько как ей, не была обязана знакомством со всем, что происходило в России в последние сто лет.

Пытливый, изобретательный и не бесхитростный ум Екатерины везде умел находить новые источники для расширения своего кругозора. Во время опасной болезни, постигшей ее уже в первое время пребывания в России, «я привыкла, – говорит она, – лежать с закрытыми глазами; меня считали спящею; тогда графиня Румянцова (приставленная к великой княгине) и другие женщины высказывали все, что у них было на сердце, и я узнавала очень многое».

Удивительно ли, что, соединяя с своим проницательным умом величайший такт и необыкновенное благоразумие, Екатерина поражала своим существом всех приезжавших ко двору Елизаветы Петровны иностранцев? В 1755 году, следовательно, через десять лет после вступления в брак Екатерины, английский посланник Вильямс писал: «С самого прибытия в эту страну она всеми зависевшими от нее средствами старалась приобрести любовь русских. Она прилежно училась их языку и теперь говорит на нем, как меня уверяют, превосходно. Ей также удалось снискать в высшей степени общую любовь и уважение. Она обладает обширными познаниями об этом государстве и пристально его изучает»[26].

Спустя год, перед открытием Семилетней войны, тот же Вильямс сообщает: «Деятельность Екатерины очень велика. Она объявила, что кто предпримет разорвать союз между Россией, Англией и Австрией, тот будет почитаться врагом России. Ее в этой стране не только любят, но уже и боятся, и даже те, которые в лучших отношениях с императрицею, ищут, однако ж, всякого случая под рукою угождать великой княгине».

Действительно, с самого появления своего при русском дворе, Екатерина, несмотря на свою молодость, вела себя чрезвычайно обдуманно. Верность наблюдений Вильямса подтверждается собственными ее словами, доказывающими как последовательны были все ее поступки. «Я со всеми обращалась, – говорит она, – как можно лучше, и тщательно изучала средства приобрести дружбу или по крайней мере уменьшить вражду тех, кого могла подозревать в недоброжелательстве к себе. Я не обнаруживала предпочтения ни в какую сторону, ни во что не мешалась, показывала всегда ясный вид, много предупредительности, внимания и учтивости ко всем, и так как я от природы была очень веселого нрава, то с удовольствием видела, что день ото дня приобретала более привязанности в публике, которая смотрела на меня как на интересную и не глупую молодую особу. Я оказывала большое почтение к моей матери, беспредельную покорность императрице, глубокое уважение к великому князю и прилагала величайшее старание снискать любовь публики».

С этим отчетом Екатерины в своем поведении любопытно сравнить те правила, которые она впоследствии, будучи императрицею, высказывала и предначертывала в отношении к первой невесте великого князя перед приездом ее в Россию. Они изложены в собственноручных инструкциях государыни, данных генералу Ребиндеру и барону Черкасову, для приема Гессен-Дармштадтской ландграфини с ее дочерьми. Там Екатерина с особенною настойчивостью повелевает первому: «давать почувствовать как им, так и разумнейшим из их свиты: что нет в свете двора, при котором бы все были одинакового мнения [27], и потому, – прибавляет она, – мне было бы необыкновенно приятно, если бы ландграфиня, при своем прибытии, всячески старалась вообще со всеми и каждым иметь равное обращение и чтобы она благосклонностию к одним не отняла у других надежды снискать ее расположение, ибо я всегда была того убеждения, что лучше обладать сердцами всех, нежели немногих, и этому обдуманному образу действий я сама обязана достижением той ступени, на которой вся Европа стала видеть меня». Особенно замечательное указание на систему поведения самой Екатерины при дворе Елизаветы Петровны заключается в выраженном тут требовании, чтобы мать невесты имела уважение не только к великому князю, но и ко всей нации (слова эти опять подчеркнуты в подлиннике). «Вы можете ее уверить, – заключает императрица, – что если ее образ действий в отношении ко мне будет соответствовать моим желаниям и ничьи советы не будут с ее стороны предпочитаемы моему чистосердечному руководству, то и она не только может от меня ожидать всякой предупредительности, но это будет приятно и всей нации, которая издавна не любит никакого лицеприятия и всего, что сюда относится»*.

Столь же замечательны, как плод собственных воспоминаний и долговременного опыта, написанные по тому же поводу «Наставления Екатерины II, данные великим княгиням Российским». Здесь она касается как отношений своей невестки к царскому семейству, двору, к публике и нации, к представителям иностранных держав, так и занятий и даже домоводства принцессы. Между прочим, государыня ставит ей в обязанность чтить нацию, к которой она будет принадлежать, никогда не говорить о ней худо как в целости, так и по отношению к отдельным лицам, далее «соображаться с обычаями нации и иметь решительную охоту говорить на языке этой обширной монархии, что должно составлять для принцессы предмет изучения, и с самой минуты прибытия своего в Петербург она непременно должна учиться говорить по-русски».

Далее следуют советы о занятиях принцессы. «Чтение образует вкус, сердце и ум; если принцесса сумеет найти в нем интерес, то это будет, конечно, всего лучше, но она может попеременно заниматься также музыкой или всякого рода рукодельями: разнообразя свой досуг, она никогда не будет чувствовать пустоты в течение дня… Столь же опасно избегать света, как и слишком любить его. Если она имеет власть над собою, которую должен усвоить себе всякий просвещенный человек, надо чтоб она не скучала светом всякий раз, когда долг будет обязывать ее быть в обществе, что будет легко, если только она захочет образовать себя разговорами с самыми просвещенными людьми. Она должна также уметь обходиться без света, прибегая к занятиям и удовольствиям, способным украсить ее ум, укрепить чувства и дать деятельность рукам»[28].

Во всем этом так и слышатся воспоминания Екатерины о том, как сама она некогда проводила дни своей молодости при дворе Елизаветы Петровны. Но у ней не было тогда разумного и просвещенного руководителя, который бы с такою нежною заботливостью начертал правила поведения чужеземной принцессы.

Какая разница между этими мудрыми наставлениями, намечающими обязанности молодой великой княжны в столь общих и деликатных чертах, и теми подробными, мелочными правилами, из которых состояла писанная Бестужевым инструкция для лиц, назначенных к великой княгине Екатерине Алексеевне![29] Какою тягостною регламентациею стесняются здесь все шаги ее, какое предписывается вмешательство во все ее поступки и отношения! Здесь установляется даже надзор (прилежное смотрение) за исполнением ею религиозных обязанностей (чтобы Ее Императорское Высочество не токмо наружно или для вида, но и наиглавнейше внутренно и действительно во всем ее поведении нелицемерную богобоязливость и благоговейность и истинное усердие к православной греческой вере имела); установляется даже надзор за ее отношениями к супругу, причем повелевается «неотступно побуждать ее к уступчивости, приятности и горячести, к соблюдению доброго согласия и брачной поверенности, а в неудачливом случае немедленно вернейше о том доносить». Еще более докучными и оскорбительными подробностями связывается в этой инструкции обращение великой княгини с своими дежурными и другими кавалерами, с пажами и комнатными служителями, мунд– и кофешенками, тафельдекерами и лакеями, с которыми она должна «избегать всякой непристойной и подозрение возбуждающей фамильярности, предпочтительности одного перед другим и всяких неприличных издеваний». Наконец, указана и необходимость «не давать великой княгине в здешние государственные или голштинского правления дела мешаться или комиссии о заступлении на себя снимать, наименьше же в публичных и партикулярных делах противную сторону против своего супруга принимать». Для избежания же всякого недоразумения, какое могло бы произойти от излишней и тайной переписки, оговорено, что великая княгиня «всегда потребные свои письма в коллегии иностранных дел сочинять и к подписанию себе приносить приказать может».

Таковы были условия, в которых находилась великая княгиня. Понятно, что при ее уме ей удалось, несмотря на эти правила, достигнуть значительной независимости. Тем не менее, однако ж, она должна была беспрестанно держать себя в оборонительном положении и не могла не подвергаться неприятным столкновениям то с супругом, не признававшим никаких правил для своего поведения, то с прихотливым и мнительным характером императрицы, то, наконец, с собственною матерью, пока она оставалась в России. Особенно тяжелы были для Екатерины последние три года царствования Елизаветы Петровны, так что великая княгиня, сделавшись предметом ожесточенных интриг, должна была совершенно уединиться и даже намеревалась покинуть Россию*.

Но эта-то непрерывная борьба, вызывавшая к деятельности все духовные силы Екатерины, и была тою школою, в которой так блистательно развилась будущая повелительница России. С другой стороны, весь образ действий Петра III был для нее чрезвычайно поучителен в отрицательном смысле, указывая на ошибки, которых должно избегать, уясняя ей цели, к которым следовало стремиться. Екатерина сама сознается, что по гордости души она не допускала для себя возможности быть несчастною и хотела во что бы ни стало возвыситься над обстоятельствами. Для разъяснения всего образа действий ее при дворе Елизаветы Петровны необходимо иметь в виду важное постановление, последовавшее при бракосочетании ее: что, в случае кончины великого князя бездетным, право на наследство переходит к ней*. Таким образом, в Екатерине естественно пробудилась забота готовиться к положению, которого предчувствие уже и прежде, как мы знаем, жило в душе ее. Этим объясняется, отчего и по известному плану Бестужева, относящемуся к 1758 году, в правлении Петра III должна была участвовать супруга его. Уже и ранее некоторые из иностранных дипломатов не сомневались, что она будет царствовать. Эту уверенность выразил в 1755 году посол английский. Понятно, что при такой перспективе все случавшееся при дворе Елизаветы Петровны становилось для Екатерины назидательным уроком. Мирясь с своим настоящим, с своею зависимостью, она приносила все самые тяжкие жертвы для будущего и, терпеливо выжидая обстоятельств, училась, наблюдала, размышляла, словом, сознательно, обдуманно воспитывала себя для предстоящей высокой деятельности. При ее даровитой, богатой природе неудивительно, что по осуществлении ее планов и результаты этого самовоспитания вышли необычайные.

Как занимали ее, еще до вступления на престол, государственные и политико-экономические вопросы, лучше всего видно из замечательного документа, относящегося к этому времени. Я разумею единственный ее автограф важного содержания, сохранившийся от периода, предшествовавшего воцарению Екатерины. Это писанные ею по-французски между 1758 и 1761 годами заметки о разных предметах и случаях, поражавших ее ум, выписки из ее чтений и т. и., напечатанные в 1-м томе «Бумаг Екатерины». Здесь мы находим между прочим замечательные мысли о гражданской свободе, о рабстве, о причинах смертности в простом народе, о правдивости и откровенности правительства, об открытом и гласном суде, о войне и мире, о недостатке в России домашнего воспитания, о плане женского воспитательного заведения, о политике в отношении к Польше. Словом, это как бы программа будущих царственных деяний, проба пера той же руки, которая со временем напишет знаменитый «Наказ». Так, исследуя историю Екатерины в первые три десятилетия ее жизни, мы всюду находим признаки будущей великой личности, открываем нити, связывающие эпоху ее славы с подготовительным периодом менее заметной, но уже знаменательной деятельности.

1875 г.

Художник Р. Бромптон

Императрица Екатерина II в своей домашней жизни отличалась крайней простотой, доступностью и снисходительностью. Родившись в скромной обстановке небогатого княжеского двора в Штеттине, где отец ее был губернатором, она с детства не была приучена к роскоши. Мать воспитывала Екатерину очень просто: никто не называл ее принцессой, она играла с детьми горожан и на гуляньях в городском саду терялась в толпе сверстниц, а дома подчинялась таким строгим правилам, что должна была, по приказанию матери, целовать платья у знатных дам, посещавших ее родителей.

Привыкнув с детских лет к простоте и невзыскательности, Екатерина сохранила их, сделавшись русской императрицей. Обстановка внутренних покоев ее в Зимнем дворце была гораздо скромнее обстановки покоев многих вельмож того времени. Она просыпалась обыкновенно в семь часов утра и, никого не тревожа, сама обувалась, одевалась и растапливала камин, в который с вечера клали дрова. Умывшись в маленькой уборной и надев вместо легкого шлафрока белый гродетуровый капот, а на голову белый флеровый чепец, императрица направлялась в кабинет, где ей тотчас же подавали чашку самого крепкого левантского кофе и тарелочку с гренками. Медленно прихлебывая кофе, Екатерина разбирала бумаги, писала письма и в минуты отдыха кормила гренками своих любимых собачек. В девять часов она переходила в спальню, которая к этому времени спешно приводилась в порядок. Здесь стояли два соединенных между собою фигурных столика с выгибами посередине; у каждого выгиба находился стул, обитый белым штофом. Императрица садилась на один из них, у стены, близ двери в парадную уборную, звонила в колокольчик и, когда входил дежурный камердинер, безотлучно стоявший у входа в спальню, приветливо здоровалась с ним и приказывала звать докладчиков.

К этому часу ежедневно собирались в парадную уборную обер-полицеймейстер и статс-секретари. Другим высшим чинам назначены были для доклада в течение недели особые дни: вице-канцлеру, губернатору и петербургскому губернскому прокурору – суббота; генерал-прокурору – понедельник и четверг; синодальному обер-прокурору и генерал-рекетмейстеру – среда; петербургскому главнокомандующему – четверг. Но все эти лица в случае важных и не терпящих отлагательства дел имели разрешение приезжать с докладами и в другие дни.

Первым являлся к императрице обер-полицеймейстер со словесным донесением о благосостоянии столицы, о ценах на съестные припасы, о разных происшествиях и с запиской о приехавших и выехавших чиновных особах. После обер-полицеймейстера призывались по очереди статс-секретари. При их приеме соблюдался следующий порядок: входивший делал государыне низкий поклон; она отвечала наклонением головы и с улыбкой подавала руку, которую тот целовал; потом она говорила: «Садитесь!» Сев на поставленный против нее стул, докладчик клал на выгибной столик принесенные бумаги и начинал читать. Екатерина в неясных для нее местах прерывала докладчика, требуя разъяснений, давала полную свободу возражать и спорить и, если не убеждалась доводами, оставляла спорные бумаги у себя для более внимательного обсуждения на досуге. Под старость зрение ее так ослабло, что она должна была читать в очках; резолюции она писала четким почерком, но с орфографическими ошибками. По этому поводу в записках одного из ее статс-секретарей, А.М. Грибовского, находятся два следующих рассказа.

Когда Грибовский явился к императрице в первый раз с докладом, то изумился, увидя ее в очках. Она заметила это и, улыбаясь, спросила:

– Верно, вам еще не нужен этот снаряд. Сколько вам лет?

– Двадцать шесть, – отвечал Грибовский.

– А мы, – сказала императрица, – в долговременной службе государству притупили зрение и теперь принуждены очки употреблять!

В другой раз, отдавая ему собственноручную записку о сочинявшемся ею уставе для Сената, она прибавила:

– Ты не смейся над моей русской орфографией. Я тебе скажу, почему я не успела ее хорошенько узнать. По приезде моем в Россию я с большим прилежанием начала учиться русскому языку. Тетка Елизавета Петровна, узнав об этом, сказала моей гофмейстерине: «Полно ее учить, она и без того умна». Таким образом, могла я учиться русскому языку только из книг, без учителя, и это самое причиною, что я плохо знаю правописание.

Но говорила Екатерина по-русски довольно правильно и любила употреблять простые, коренные русские слова, которых знала много.

Из всех статс-секретарей особенно досаждал императрице Г.Р. Державин своею горячностью и страстью спорить. Раз, докладывая ей какое-то важное дело, он забылся даже до такой степени, что в пылу спора схватился за конец накинутой на государыне сверх капота мантильи. Екатерина тотчас замолчала и позвонила.

– Кто там еще есть? – хладнокровно спросила она вошедшего камердинера.

– Статс-секретарь Попов, – отвечал камердинер.

– Позови его сюда.

Попов вошел.

– Побудь здесь, Василий Степанович, – сказала ему с улыбкой государыня, – а то вот этот господин дает много воли своим рукам и, пожалуй, еще прибьет меня.

Державин бросился перед императрицей на колени.

– Ничего, – промолвила она, – продолжай: я слушаю.

Штат личной прислуги Екатерины состоял из одной камер-фрау, четырех камер-медхен и пяти камердинеров, из которых двое находились при ее особе, а двое при Эрмитаже. Обязанности каждого были точно определены; так, например, один камердинер заведовал гардеробом и получал от императрицы приказание, что именно и в какой день следует приготовить для нее; другой надзирал за внутренними комнатами; третий, любимец Екатерины старик Попов, заведовал ее кабинетом и «кладовою», где хранились драгоценные вещи, парчи, бархаты, материя, полотна и т. п. На его обязанности лежало каждую субботу подавать ей ведомость о выдачах, произведенных из кладовой в течение недели, не исключая даже мелочей, вроде ленточек и тесемок, и государыня сама отмечала на ведомости: «Записать в расход».

Екатерина привязывалась к служившим ей людям, извиняла их слабости и недостатки, добродушно переносила их нередко грубые выходки, входила во все подробности их семейного положения и пользовалась всяким случаем сделать им приятное и показать, что ценит их верную службу и преданность. По этому поводу в записках современников можно найти множество рассказов, прекрасно характеризующих императрицу.

Однажды она приказала Попову принести для подарка кому-то часы, назначив им цену. Попов отвечал, что у него нет таких. Она сказала, что ему нельзя упомнить все часы, хранящиеся в «кладовой». Попов продолжал стоять на своем.

– Принеси же ко мне все ящики, – сказала императрица, – я сама осмотрю, если ты упрямишься.

– Зачем же понапрасну их таскать, когда я в том уверен, – упорствовал Попов.

Случившийся при этом граф Г. Г. Орлов упрекнул его в дерзости.

– Еще правда не запрещена; она сама ее любит, – огрызнулся Попов.

Екатерина настояла, чтобы ящики принесли, но, сколько ни искала требуемых часов, не нашла их.

Тогда Попов спросил ее с неудовольствием:

– Кто же теперь прав?

И императрица перед ним извинилась.

В другой раз, не находя на своем бюро какой-то бумаги, она позвала Попова и велела искать. Он долго перебирал все кипы, а Екатерина в досаде и нетерпении ходила по кабинету. Попов начал хладнокровно доказывать, что она сама куда-нибудь задевала бумагу, что никто из ее кабинета не крадет и т. д. Неудача и упреки его взорвали Екатерину, и она с гневом выслала Попова вон. Оставшись одна, государыня снова и тщательно принялась пересматривать каждый лист и нашла то, что искала. Тогда она послала за Поповым, но он отказался идти, говоря:

– Зачем я к ней пойду, когда она меня от себя выгнала.

Последовало второе посольство за ним, но он продолжал упорствовать.

– Досада моя прошла, я более не сердита, уговорите его прийти! – приказывала Екатерина.

Наконец Попов явился с угрюмым видом и, когда она промолвила: «Прости меня, Алексей Семенович, я виновата», наставительно отвечал ей: «Вы часто от торопливости без причины нападаете на других; Бог вас простит, я на вас не сердит».

После обеда Екатерина по обыкновению занималась в кабинете, и ей захотелось пить. Отворив дверь и увидев, что дежурный камердинер заснул, она осторожно вернулась на свое место. Прождав полчаса, она позвонила. Камердинер проснулся и принес ей стакан воды с морсом.

– Отдохнул ли ты? – спросила императрица и прибавила: – Я дольше не могла терпеть жажды и потревожила тебя.

Как-то в Царском Селе, проснувшись ранее обыкновенного, императрица вышла на дворцовую галерею подышать свежим воздухом и заметила, что несколько придворных служителей у подъезда поспешно нагружают телегу казенными съестными припасами. Она долго смотрела на эту работу, не замечаемая служителями, наконец крикнула, чтобы кто-нибудь из них подошел к ней. Воры оторопели и не знали, что делать. Императрица повторила зов, и тогда один из служителей подошел к ней.

– Что вы делаете? – спросила Екатерина. – Вы, кажется, нагружаете вашу телегу казенными припасами?

– Виноваты, ваше величество, – отвечал служитель, падая ей в ноги.

– Чтобы это было в последний раз, – сказала императрица, – а теперь уезжайте скорее, иначе вас увидит обер-гофмаршал, и вам не миновать беды.

Заметив во время прогулки в саду, что лакеи несут из дворца на фарфоровых блюдах ананасы, персики и виноград, императрица, чтобы не встретиться с ними, свернула в сторону, сказав спутникам:

– Хоть бы блюда-то мне оставили!

Одна из камер-юнгфер была очень забывчива. Раз она не только забыла приготовить императрице воду для умывания, но и сама ушла куда-то. Екатерина долго ее дожидалась, и когда наконец та явилась, то императрица, вместо ожидаемого взыскания, обратилась к ней со следующими словами:

– Скажи, пожалуйста, не думаешь ли ты остаться навсегда у меня во дворце? Вспомни, что тебе надо выходить замуж, а ты не хочешь исправиться от своей беспечности. Ведь муж не я; он будет строже меня взыскивать с тебя. Право, подумай о будущем и привыкай заранее.

Статс-секретарь Козицкий, докладывая раз императрице бумаги, был прерван шумом в соседней комнате, где собравшиеся придворные своим криком и смехом заглушали слова докладчика.

– Не прикажете ли прекратить шум? – спросил Козицкий государыню.

– Нет, – отвечала она, – мы судим здесь о делах, а там забавляются; зачем нарушать их удовольствие. Читайте только громче, я буду слышать.

По окончании доклада статс-секретарей приглашались по назначению остальные лица, которым был назначен прием. В двенадцать часов прием прекращался, и к императрице входил ее старший парикмахер Козлов, чтобы причесать ей волосы по старинной моде, с небольшими буклями позади ушей. Затем Екатерина направлялась в парадную уборную, где все, докладывавшие в этот день, дожидались ее. Кроме них, сюда собирались великие княжны и некоторые приближенные для утреннего приветствия. Здесь же находились четыре камер-юнгферы, прислуживавшие государыне при туалете. Одна из них, Алексеева, подавала кусочек льду, которым императрица терла лицо, может быть, в доказательство, что она не употребляет никаких притираний; другая, Палакучи, накладывала ей на голову флеровую наколку, а две сестры Зверевы подавали булавки. Туалет этот продолжался около четверти часа, и в течение этого времени государыня разговаривала с присутствовавшими; потом, раскланявшись, она шла в сопровождении камер-юнгфер в спальню, где при помощи их и своей любимицы камер-фрау М.С. Перекусихиной одевалась в шелковое платье, большею частью сшитое фасоном, называвшимся молдаванским: верхнее было лиловое или дикое, а под ним белое, без всяких орденов; в праздники же надевалось затканное парчовое платье с тремя звездами: андреевскою, владимирскою и георгиевскою.

До обеда, который назначался в два часа, императрица снова занималась. К обеду в будние дни приглашались только самые близкие лица; он продолжался не более часа. Императрица отличалась воздержанностью в пище и питье: никогда не завтракала и не ужинала, а за обедом брала себе небольшие порции от трех или четырех блюд; из вина пила рюмку рейнвейна или венгерского. К кушаниям Екатерина была невзыскательна. В числе придворных поваров находился один, служивший долгое время, но готовивший довольно плохо. Несмотря на неоднократные представления гофмаршала, императрица не соглашалась уволить этого повара и, когда наступала его очередная неделя, она, смеясь, говорила приглашаемым на обед:

– Мы теперь на диете, надобно запастись терпением – зато после хорошо поедим.

После обеда все немедленно разъезжались, а государыня удалялась в спальню, где кто-нибудь из приближенных читал ей иностранную почту или книги, а она в это время делала слепки с камей, которые очень любила и собирала, или вязала из шерсти на длинных спицах одеяла и фуфайки для своих внуков. Когда чтения не было, она писала сочинения, письма и деловые бумаги.

В шесть часов вечера в Эрмитаже или на половине императрицы происходили собрания, делившиеся на большие, средние и малые.

К большим приглашались все именитые особы обоего пола и члены иностранных посольств. На театре давались спектакли, преимущественно опера, хотя Екатерина была равнодушна к пению и музыке вследствие какой-то ненормальности в развитии слуха, что она, впрочем, тщательно скрывала, всегда поручая при пении и игре музыкантов кому-нибудь из знатоков подавать ей знак, когда нужно аплодировать. После спектакля начинались танцы, кончавшиеся ужином. Во время танцев императрица садилась играть в карты, в вист, рокамболь или бостон. Обычными ее партнерами были графы: Разумовский, Чернышев, Орлов и Строганов и австрийский посланник Кобенцель. Играли по полуимпериалу за фишку.

Строганов был страстный игрок и необычайно волновался, когда проигрывал. Однажды он разгорячился до того, что бросил карты, вскочил со стула и начал быстро ходить по комнате, почти крича императрице:

– С вами играть нельзя, вам легко проигрывать, а мне каково…

Присутствовавший при этом московский губернатор Н.П. Архаров испугался и всплеснул руками.

– Не путайтесь, Николай Петрович, – хладнокровно сказала ему Екатерина, – тридцать лет все та же история!

Походив немного и успокоившись, Строганов опять сел, и игра продолжалась, как будто ничего не произошло.

Средние эрмитажные собрания отличались от больших меньшим числом гостей. На эти собрания приглашались только лица, пользовавшиеся особенным благоволением Екатерины.

Малые собрания составлялись из самых близких и коротко известных императрице людей и походили скорее на дружеские вечеринки.

В них изгонялся всякий этикет, всякое различие состояний и чинов, и соблюдалось полное равенство. Здесь велись литературные споры, сообщались новости в мире науки и искусств, сыпались остроты, экспромты, каламбуры. Когда общество несколько утомлялось разговорами, начинались разные игры: в билетцы, отгадки, фанты, лото, даже в жмурки и в веревочку; во время святок гадали кольцами, на воске, на олове и т. п. Екатерина руководила всеми этими забавами, одушевляя общество своим умом и веселостью. К числу любимых развлечений ее принадлежала так называемая «литературная игра», состоявшая в том, что кто-нибудь из присутствовавших, взяв лист бумаги, писал на нем какую-нибудь фразу или вопрос, а остальные собеседники, один за другим, не приготовляясь и не задумываясь, должны были продолжать или опровергать написанное. В бумагах постоянного и остроумнейшего посетителя малых эрмитажных собраний обер-шталмейстера Л.А. Нарышкина сохранилось несколько листков этой игры; они напечатаны в журнале «Сын Отечества» 1836 года; на выдержку три из них, отмечая кавычками то, что написано рукой императрицы.

В десять часов вечера эрмитажные собрания закрывались, и императрица, простясь с гостями, удалялась в спальню, где, помолившись и выпив стакан отварной воды, ложилась в постель.

На Масленице или в хорошую погоду зимой совершались иногда оригинальные катания на санях. За заставой приготовляли трое саней, запряженных десятью или двенадцатью лошадьми; к каждым из саней прицепляли по двенадцати салазок. Екатерина садилась одна в передние сани; дамы и мужчины помещались также поодиночке в салазках. Странный поезд несся с шумом и гамом, салазки беспрестанно опрокидывались, сидевшие в них катились в снег, раздавались крики, смех, шутки. Таким образом приезжали в Чесменский дворец. Пообедав здесь, пускались проселочного дорогою за Неву, в казенную Горбылевскую дачу, где катались с ледяных гор, пили чай и к вечеру возвращались в город.

Раза два в год Екатерина в сопровождении нескольких придворных дам посещала публичные маскарады. Чтобы лучше сохранить тайну, нанимались извозчичьи кареты. Государыня, меняя голос, интриговала намеченных ею лиц и нередко бывала жертвою разных дурачеств, на которые, впрочем, никогда не сердилась. Однажды заинтригованная ею дама дерзко сорвала с нее маску. Екатерина пришла в страшное негодование, но ограничилась только следующим выговором:

– Вы нарушили сохраняемый всеми порядок; должно уважать всякую маску; вы не ожидали увидеть меня под оною, и вот явное доказательство вашей неосторожности.

Императрица не любила показываться на улицах и вообще выезжала очень редко. В один день, почувствовав сильную головную боль, она проехалась в открытых санях и получила облегчение. На другое утро боль возобновилась, и ей посоветовали испытать снова то же лекарство, но она не согласилась, сказав:

– Что подумает обо мне народ, когда увидит меня два дня сряду на улице.

В мае месяце Екатерина переезжала в Царское Село, где оставалась до глубокой осени. Здесь отменялись всякие придворные церемонии и приемы, сокращались доклады и приглашения. Государыня отдыхала, на свободе предавалась литературным занятиям, вела жизнь зажиточной помещицы. Рано утром, в простом платье и шляпке, с тросточкою в руке, в сопровождении только М.С. Перекусихиной, она обходила царскосельские сады и фермы, распоряжалась посадкой деревьев, расчисткой дорожек, устройством цветников, разведением огородных овощей, наблюдала за порядком и чистотой на скотных дворах и в многочисленных курятниках, в которых держались самые разнообразные породы птиц. По вечерам на большом лугу перед дворцом собирались ее внуки и приближенные, играли в горелки, в бар, бегали, перебрасывались скошенною травой, катались на лодках, стреляли в цель и т. п., а в дождливую погоду общество скрывалось в знаменитую «колоннаду», где играл духовой или роговой оркестр музыки.

Все животные вообще любили Екатерину. Чужие собаки, никогда прежде не видавшие ее, бросались к ней ласкаться; были примеры, что некоторые из них отыскивали в обширном дворце верные ходы и, миновав длинный ряд комнат, являлись улечься у ее ног. Американские вороны, попугаи, параклитки сердились на всех подходящих, но при приближении Екатерины, издали услышав ее голос, распускали крылья и поднимали радостный крик; обезьяны садились ей на плечи, лизали шею и огрызались на приближавшихся; голуби сотнями слетались к ее окнам и терпеливо ждали определенной для них порции пшеницы. Люди, хорошо обращавшиеся с животными, пользовались ее благоволением. Во время одного из съездов ко двору она заметила в окно кучера, который, сойдя с козел, гладил и ласкал своих лошадей.

– Я слышала, – сказала Екатерина стоявшим около нее, – что кучерскими ухватками у нас называются грубые, жестокие поступки; но посмотрите, как этот кучер обращается с животными; он, верно, добрый человек; узнайте, кто его господин.

Ей доложили, что кучер принадлежит сенатору князю Я.П. Шаховскому. Императрица приказала позвать Шаховского и встретила его следующими словами:

– К вашему сиятельству есть челобитчица.

– Кто бы это? – спросил удивленный Шаховской.

– Я, – отвечала Екатерина, – ваш кучер добросовестнее всех других, я не могла довольно налюбоваться на его обращение с лошадьми. Прибавьте, прошу, ему жалование.

– Государыня! Сегодня же исполню ваше желание.

– А чем же вы его наградите? Скажите мне.

– Прибавкою пятидесяти рублей в год.

– Очень довольна и благодарна, – сказала императрица, подавая Шаховскому руку.

Подарки своим служащим Екатерина старалась всегда делать неожиданно и необыкновенным образом: то пошлет дешевую табакерку, наполненную империалами, то горшок простых цветов с надетым на стебель драгоценным камнем и т. п.

Как-то случилось императрице занемочь одновременно с М.С. Перекусихиной, и каждая беспокоилась о другой. Екатерина, при всей слабости, ежедневно навещала свою преданную камер-фрау; но болезнь усилилась, государыня слегла и, чувствуя постоянное ухудшение, стала готовиться к смерти. В эти тяжелые минуты она не забывала о своей любимице, приказала принести 25 000 р., положила их в пакет и, надписав на нем слабою рукой: «Марье Саввишне, после моей смерти», велела положить его в письменный стол. Но опасность прошла, и Екатерина поправилась. При первом же свидании с Перекусихиной она вручила ей пакет со словами:

– Мне было очень тяжко; не думала я опять жить с тобой. Возьми это как залог моей к тебе дружбы, и пользуйся при моей жизни тем, что я приготовила тебе после моей смерти.

Служившие при императрице, в свою очередь, платили ей за добро и ласку безграничною преданностью, старались ловить ее взгляды и предупреждать желания. Они переносили неприятности от других, чтобы только не огорчить и не потревожить ее спокойствия.

Граф Ростопчин, описывая последний день жизни Екатерины, приводит следующую трогательную картину:

«Спальная комната, где лежало тело императрицы, оглашалась воплями женщин, служивших ей. Сколь почтенна была тут любимица ее, Марья Саввишна Перекусихина! Находясь при ней долгое время безотлучно, будучи достойна уважения всех, пользуясь неограниченною доверенностью Екатерины и не употребляя оной никогда во зло, довольствуясь постоянно двумя, а иногда одною комнатой во дворцах, убегая лести и единственно занятая услугою и особою своей государыни и благодетельницы, она с жизнью ее теряла все, оставаясь в живых только для того, чтобы ее оплакивать. Твердость духа сей почтенной женщины привлекала многократно внимание бывших в спальной комнате. Занятая единственно императрицей, она служила ей точно так, как будто бы ожидала ее пробуждения, сама поминутно приносила платки, коими доктора обтирали текущую изо рта сукровицу, поправляя ей то руки, то голову, то ноги. Несмотря на то, что императрица уже не существовала, она неисходно оставалась у тела усопшей, и дух ее стремился вослед за бессмертною душой Екатерины».

Остается сказать несколько слов об отношениях Екатерины к ее фаворитам. Все они в течение своего фавора получали в Зимнем дворце помещение, сообщавшееся особой лестницей с внутренними покоями государыни. Однако же никто из них не имел права входить к Екатерине, когда вздумается; для свиданий она всегда назначала сама время; но в свободные минуты иногда переписывалась с ними коротенькими записочками, в которых проявлялась нежная заботливость любящей женщины. Вот для примера несколько записок ее Потемкину:

«Голубчик мой, я здорова и к обедне пойду, но очень слаба и не знаю, обедню снесу ли я. Сударушка милый, целую тебя мысленно».

«Милуша, что ты мне ни слова не скажешь и не пишешь; сейчас слышала я, что не можешь и не выйдешь. Est се que vous etes fache contre moil [что вы сердитесь на меня? (фр.)]»

«Батенька, здравствуй, каков ты? А я здорова и тебя чрезвычайно люблю».

«Мои cher ami, j’ai fini mon diner et la porte du petit escalier est ouverte. Si vous voulez me parler, vous pouvez venir [Мой дорогой друг, я закончила свой обед и дверь на лестнице открыта. Если вы хотите поговорить со мной, вы можете прийти (фр.)]».

«Душонок мой, сердечно жалею, что недомогаешь, и прошу об нас не забыть, а мы душою и сердцем навек Гришатке крепки».

«Здравствуй, душенька! Я спала до девятого часа и теперь только встала. Каково ты почивал? Пришли сказать нам о сем, буде писать поленишься рано. Люблю тебя, как душу душа, душатка милая».

«Гришонок, бесценный, беспримерный и милейший на свете! Я тебя чрезвычайно и без памяти люблю, друг милый, целую и обнимаю».

«Милая милюшечка Гришенька, здравствуй! Что Пр. Ал. про меня скажет? Она скажет, что я без ума и без памяти, а про тебя, ну, брат, сам знаешь, что она скажет! Угадывать не буду, не ведаю, не знаю, опасаюсь, трушу. Она скажет – что бишь она скажет? Она скажет: и он ее любит, чего же больше? Полно. Неужели о сих строках разворчишься, погляди хорошенько, разгляди, откуда проистекают? Незачем сердиться только, нет, пора перестать тебе давать уверения, ты должен уже быть пре-препреуверен, что я тебя люблю. Вот и вся сказка тут, а сказки иные не суть сказки, а иные сказки – просто расстроил ты ум мой! Как это дурно быть с умом без ума. Я хочу, чтобы ты меня любил, я хочу казаться тебе любезною, окроме безумства и слабости крайней тебе не кажу. Фуй, как это дурно любить чрезвычайно! Знаешь, это болезнь, я больна, только за аптекарем не пошлю и долгих писем не напишу; хочешь, я сделаю тебе экстракт из сей страницы в двух-трех словах и все прочее вымараю? Вот он: я тебя люблю».

«Гришенька, друг мой, когда захочешь, чтобы я пришла, пришли сказать, а между тем я села читать газеты».

Подобных записок к Потемкину можно было бы привести несколько десятков, так как они были почти ежедневны. Екатерина писала и к другим фаворитам, но не столь нежные и горячие послания, как к «Гришеньке». Приводим три записочки к Корсакову:

«Нетерпеливость велика видеть лучшее для меня божеское сотворение; по нем грущу более суток уже; навстречу выезжала. Вуде скоро не возвратишься, сбегу отсель и понесусь искать по всему городу».

«Попу на рясы, попадье на платье дано будет. Испрашиваю себе за то при первом свидании взгляда благоприязненного; теперь же иду молиться о вашем здоровье в антресоль».

«Сейчас получила твое письмо из Гатчины. Я здорова к утешению ваших беспокойств и сим пером, водимым моей рукой, сие пишу в свидетельство, что в совершенном уме, памятуя приятные часы, кои проводила с вами. Что ты здоров и весел, не скачешь и не падаешь, тому радуюсь; что же любишь, за то спасибо и равный платеж».

Фавориты тоже относились к ней не как к императрице, а как к любимой женщине, пересыпая свои записки самыми нежными словами. Даже такой ничтожный человек, как Дмитриев-Мамонов, не имевший никакого влияния, писал ей следующие записочки:

«Всемилостивейшая государыня! Pour changer de ton, je t’aime sans aucune ceremonie bien tendrement, fidelement et sincerement et je suis tout simplement votre ami intime [Чтобы изменить тон, я люблю тебя без церемонии нежно, преданно и искренне, и я просто ваги близкий друг (фр.)]».

«Мне, милашка, самому не верится, что я уже почти здоров и тотчас после обеда буду иметь удовольствие видеть свою милую. В.С. Попов дал комиссию, как я слышу, сделать себе походную аптечку. Сделайте мне милость, прикажите оную собрать у себя, подобную той, которую вы мне пожаловали: в ней такие медикаменты, кои ему впредь полезны быть могут. Je vous embrasse de tout mon coeur [Я обнимаю тебя от всего сердца(фр.)]».

«Как я знаю, моя милая Катиша, что тебе все то приятно, что делает удовольствие мне и моим ближним, то посылаю к вам ответ батюшки на письмо мое, которым уведомил я о том, что пожалован графом. Уведомь, каково почивала. Скажи мне, что меня очень любишь, и верь, что я с моей стороны верно, искренно и нежно тебя люблю».

Когда писались эти записки, Мамонову было 29 лет, а Екатерине 60, и потому понятно, что он вскоре отплатил своей Катише за ее любовь самой черной неблагодарностью, женившись на княжне Щербатовой.

Особенно сильную привязанность Екатерина питала к Ланскому. Когда он заболел, она не отходила от его постели, сама давала лекарства и ухаживала за ним, как сиделка. Смерть его поразила ее до такой степени, что приближенные императрицы выражали опасение за ее жизнь. Нельзя равнодушно читать письмо ее, в котором она сообщает Гримму о своем горе.

«Я была счастлива, и мне было весело, и дни мои проходили так быстро, что я не знала, куда они деваются. Теперь не то: я погружена в глубокую скорбь. Моего счастья не стало. Я думала, что не переживу невознаградимой потери моего лучшего друга, постигшей меня неделю тому назад. Я надеялась, что он будет опорой моей старости; он усердно трудился над своим образованием, делал успехи, усваивал себе мои вкусы. Это был юноша, которого я воспитывала, признательный, с мягкой душой, честный, разделявший мои огорчения, когда они случались, и радовавшийся моим радостям. Словом, я имею несчастие писать вам, рыдая. Генерала Ланского нет более на свете. Злокачественная горячка в соединении с жабой свела его в могилу в пять суток, и моя комната, в которой мне прежде было так приятно, превратилась в пустыню. Накануне его смерти я схватила горловую болезнь и жестокую лихорадку; однако со вчерашнего дня я встала с постели, но слаба и до такой степени болезненно расстроена в настоящее время, что не в состоянии видеть человеческого лица без того, чтобы не разрыдаться и не захлебнуться слезами. Не могу ни спать, ни есть; чтение нагоняет на меня тоску, а писать я не в силах. Не знаю, что будет со мной; знаю только, что никогда в жизни я не была так несчастлива, как с тех пор, как мой лучший и дорогой друг покинул меня».

Родившись иностранкою, Екатерина на русском престоле и в домашнем быту была истинно русской женщиной. Она скоро усвоила себе нравы и обычаи своего нового отечества до такой степени, что даже парилась в русской бане и предпочитала все русское иностранному. Она строго исполняла все обряды религии, постилась и аккуратно ходила на литургии и всенощные. Как правительница, она во всех своих действиях и поступках являла пример неустанного служения долгу и благу России. Как и в каждом человеке, в ней были недостатки и слабости, но они не могут заслонить в глазах потомства ее великих достоинств.

1869 г.

Художник Д.Г. Левицкий

Личность Екатерины еще мало объяснена и мало понята, хотя потомство для великой императрицы уже давно наступило. Но великий образ не забыт. Порою события дня вновь вызывают его из сумерек недалекого прошлого и побуждают пристально всмотреться в него и изучить его отдельные черты. Конечно, не все черты этого образа одинаково интересны и одинаково заслуживают внимания, но несомненно, что черты религиозно-церковной жизни Екатерины нельзя отнести к неинтересным и неважным, хотя нужно сознаться, что историческому воспроизведению они поддаются не легко, так как не получили цельного, полного и ясного отражения в исторических памятниках.

Сама Екатерина не оставила после себя полных автобиографических записок. Ее «Memoires» обнимают почти только отрочество и юность, оканчиваясь первыми годами царствования, и ничего не говорят о дальнейшей эпопее жизни великой императрицы. Не имея, таким образом, под руками документа, по которому можно было бы следить шаг за шагом за развитием личности государыни и на основании собственных признаний писательницы составить представление о внутреннем облике ее душевной жизни, – приходится пользоваться отрывочными замечаниями, разбросанными среди ее обширной корреспонденции, случайными выражениями, наконец, очень скудными заметками современников. В данном случае трудность работы увеличивается еще тем, что предметом ее служат не какие-либо иные, а именно религиозно-церковные воззрения Екатерины II, т. е. одна из интимных сторон жизни императрицы, которые не всем могли быть открыты для наблюдения. Отсюда оказывается нужным разбираться в тех противоречиях, которые естественно возникали в ее словах и поступках касательно религиозной жизни, и смягчать ту разницу, которая подчас сквозит у нее между словом и делом.

Обладая умом преимущественно практическим, Екатерина II мало интересовалась вопросами теоретическими. В этом отношении у нее большое сходство с ее «великим дедом» Петром I, по стопам которого она обещалась следовать в самом начале своего царствования. Ошибочно было бы поэтому думать, что увлечение императрицы философией энциклопедистов могло быть всецелым и настолько глубоким, чтобы в корне изменить ее воззрения; с уверенностью можно сказать, что оно редко переходило границы чисто практической жизни. «К чести императрицы нужно сказать, – пишет один исследователь Екатерининской эпохи, – что она, пользуясь для прославления России модными философами, как органами общественного мнения, не увлекалась их утопиями, не становилась безусловно под их влияние, но с здравым практическим тактом умела отличить в их идеях полезное от бесполезного и неприложимого»[30]. И если императрицу Екатерину обвиняют, однако, в религиозном либерализме и вольномыслии, то это делается большею частью скорее путем догадок и умозаключений, чем путем строго проверенных данных. Действительно, зарево всякого рода антирелигиозных идей и увлечений слишком ярко горело на умственном горизонте того времени, чтобы не бросить зловещих лучей на тех, кто близко подходил к этому горизонту. Не избежала этого и Екатерина. Современников смущала близость императрицы к философам-энциклопедистам, а эта доходящая до интимности переписка ее с безбожником Вольтером положительно заставляла ревнителей благочестия высказывать подозрительные суждения. Но Екатерина хорошо понимала истинную цену своей переписки, а потому все подозрения только раздражали ее, и когда она узнала, что какое-то лицо (полагают, Платон) косо смотрит на ее переписку с Вольтером, то не без раздражения ответила: «Вы можете ответствовать, что менее всего ожидать надлежало благотворительной руке от святительской особы осыпанной, отличенной и возведенной щедростью и щедротами, – безрассудной толк известной переписки, которой лишь одно злобой наполненное сердце может дать кривое толкование; понеже сама собою та переписка весьма невинна, в такое время, когда 80-летний старик старался своими по всей Европе жадно читаемыми сочинениями прославить Россию, унизить врагов ее и удержать деятельную вражду своих соотчичей, кои тогда старались распространять повсюду язвительную злобу против дел нашего отечества, в чем и преуспел. В таком виду и намерении письма писанный к безбожнику, кажется, не нанес ли вреда ни церкви, ни отечеству»[31].

Рассудительная и осторожная, Екатерина менее всего способна была увлекаться химерическими идеями; в ней было слишком много того «здравого смысла», который она так высоко ценила и рекомендовала против всяких увлечений. А между тем императрицу-философа один из современников прямо укорял в безбожии и лицемерном ханжестве. ««Elle n’a aucune reli gion, mais elle contrefait la devote», – говорил про нее полупрезрительно, полунасмешливо Фридрих Прусский. <…> На самом же деле ни энциклопедист Дидро, ни ярый материалист Гельвеций, сочинение которого «De l’esprit» Екатерина сделала своей настольной книгой, не могли вытравить в ней религиозного чувства. «J’aime à dire avec Racine», – обратилась она однажды к своему домашнему секретарю Храповицкому:

Последний стих, по словам Храповицкого, императрица любила повторять. Очевидно, религиозное чувство всегда жило в ней, и в нем она находила опору против всякой «crainte».

Вопрос в том, насколько это чувство захватывало глубины ее душевной жизни; много ли места в жизни отводила она религии. В этом отношении очень характерны следующие два выражения царственной писательницы. В письме к Вольтеру от 11 августа 1765 г. она замечает: «Моим девизом – пчела, которая, перелетая с одного растения на другое, собирает мед для своего улья, и при том надпись: полезное»[33]. Вот ключ к определению истинных отношений Екатерины к Вольтеру и др. и в то же время средство для определения основного тона ее душевной жизни. Тут виден строго утилитарный ум, который все направляет к определенной практической цели; виден человек, который не позволит, чтобы какое-либо чувство, хотя бы религиозное, всецело завладело им. Всему должно быть свое время и свое место, и религия остается лишь одной из тех сторон человеческой жизни, которые заслуживают «уважения». Так смотрела Екатерина на религию. В одной из заметок, в которых императрица любила выражать рождавшиеся в ее голове мысли, она, еще будучи великой княгиней, говорит, между прочим: «Не делать ничего без правил и разума: не руководить себя предрассудками; уважать веру, но никак не давать ей влияния на государственные дела; изгонять из совета все, что отзывается фанатизмом, и извлекать наибольшую по возможности пользу из каждого положения для блага общественного»[34]. Характерно это выражение – «уважать веру», равно и вся заметка, являющаяся как бы схематической программой всей политической деятельности будущей императрицы. В этом выражении невольно сказалась вся религиозная психика Екатерины. Это – не индифферентизм, для которого «вера всякая чиста и хороша»: не холодное равнодушие рационалистической натуры; тут виден лишь человек, который рассматривает религию только как одну из ценностей и потому пользуется ею наряду с другими для благоустроения жизни. Религия – дело хорошее, но она является только одною из потребностей человеческого духа, а поэтому должна занимать в жизни человека лишь один определенный уголок, а не заполнять всего поля его деятельности.

Такой чисто рассудочный взгляд на религию был вполне естественным для Екатерины, холодный, логический ум которой был развит значительно в ущерб сердцу Женщина с философским складом ума, Екатерина не могла не подчинять контролю разума и своей религиозной жизни. Правда, этот контроль не всегда был безошибочен в области ее религиозной политики, но, вместе с тем, он предохранил ее как от беспочвенного мистицизма, так и от неразумного фанатизма. «По самому складу ума, холодного и наклонного к рационализму, – говорит Пыпин, – Екатерина не понимала и не любила ничего туманного и мистического; ей казалось, что всякое мистическое направление мысли есть всегда заблуждение»[35]. Это непонимание всего таинственного и прямо-таки полная вражда к мистическому лучше всего отразились в отношениях Екатерины к масонству. Масоны встретили непонимание своего дела со стороны этой последней. Осмеянию масонов она посвятила три комедии. Карикатурное изображение масонов с их мистицизмом и аскетизмом наряду с некоторыми действительными нелепостями начинается в «Обманщике», увеличивается в «Обольщенном» и переходит, наконец, в пародию в «Шамане сибирском». Для императрицы представляется положительно непонятным увлечение некоторой части общества мистицизмом. Ей кажется, что увлечение это навеяно извне, занесено разными шарлатанами на русскую почву, для самих же русских оно должно быть чуждо по самой природе русского духа. Поэтому-то и масоны делятся у нее на два разряда: обманщиков и обманутых, шарлатанов и пройдох и обойденных глупцов. Для образчика отношений Екатерины к мистицизму масонов можно привести следующую сцену разговора между двумя действующими лицами в комедии «Обольщенный» – Бритягиным и Радотовой матерью. Радотова мать, возмущаясь всем тем, что происходит в доме ее сына, говорит:

Что здесь ежедневно происходит, того глаза мои более терпеть не могут…

Бритягин: Что же такое?..

Радотова мать: Где все то пересказать… иной ходя явно бредит… и вздор несет… другой шепчет, говорит будто с духами… чертями, что ли, населили дом (плюет)… даже и ребятам нелепость сажают в голову…

Радотова жена: Ребятам?..

Радотова мать: Да, ребятам… пришла ко мне в горницу внучка моя Таисия, увидела на столе предо мною стоит стакан с цветами, она начала целовать листочки; я спросила, на что? Она на то сказала, что на каждом листе душок обитает!., и будто на булавочном конце несколько тысяч умещается!., я от страха обмерла!., век чего мы боялись!., предков наших в ужас приводило!., от чего отплевывались!.. чего слышать не хотели, и от чего уши заграждали!., тем ныне самовольно окружаются!., и щенки уже возятся!., развращение ведь это сущее!..

Бритягин (к жене Радотова): У меня, сестрица, запрещено мамам и кормилицам накрепко детей моих пугать подобными сказочками и с ними говорить о небывалых чудовищах[36].

Чуждаясь всего мистического, которое было мало понятно ее уму, Екатерина, вместе с тем, строго судила и тех людей, которые, погрузившись всей душой в чисто обрядную, внешнюю сторону религии, находят в религии все очень понятным и простым. Для осмеяния таких приверженцев обрядового благочестия, которые не в состоянии отличить веры от суеверия, императрица написала комедию «О, время!». Автор комедии заставляет служанку Мавру так отзываться о своей барыне г-же Ханжахиной: «Кто добродетелей ищет в долгих молитвах и наружных обыкновениях и обрядах, тот барыню мою без похвалы не оставит». Екатерина объясняла невежеством излишнее пристрастие некоторых к обрядовой стороне религиозной жизни. В этом смысле она защищала греческую религию против обвинений аббата Шаппа, который в книге о совершенном им путешествии по Сибири обвинял русских в слишком грубом понимании христианства.

Но этот принцип объяснения она прилагала иногда и к таким явлениям, которые бывают простым выражением высокого религиозного чувства. В дневнике Храповицкого под 31 янв. 1789 г. записан такой факт: «По полученному от Еропкина донесению о схваченном бродяге, называвшемся монахом Захарием, велено снять с него железные вериги, потому что не должен никто сам себя изнурять или себе вредить, и хотя дело уважения не великого достойно, но понеже он фанатик, то нужно скорее исследовать»[37]. Конечно, бродяжничество Захарии требовало соответствующего возмездия, но характерно, что с него велено было снять вериги не почему-либо иному, а именно потому, что «не должен никто сам себя изнурять», и что Захария был фанатиком. Фанатизм и аскетизм ставятся на одну доску, как проявления невежества. Действительно, аскетизм был слишком чужд блестящему веку Екатерины с его несмолкаемыми победными кличами, шумными пирами, триумфальными шествиями и т. п. Сама Екатерина, с ее живым, веселым темпераментом, полным жизнерадостности, была слишком далека от аскетизма, чтобы сочувствовать ему. Понятно поэтому ее ироническое подсмеивание над масонами с их стремлением к внутреннему совершенству посредством самопознания и укрощения страстей. Увлекаясь аскетизмом, масоны удаляются от мира, заботятся только о личном душевном спокойствии и становятся, таким образом, эгоистами, – вот обвинение, которое возводит Бритягин на Радотова в комедии «Обольщенный», обвинение, как известно, самое ходячее на устах всех противников аскетической и отшельнической жизни. «Позволь сказать, – обращается Бритягин к Радотову, – что я с ужасом смотрю на твой новый образ мысли, он истребляет в тебе равномерно естественные связи и рожденные с человеком чувства»[38]. Екатерина была даже не прочь видеть в аскетизме косвенное влияние фанатизма, как это показывает вышеприведенная выдержка из дневника Храповицкого. Вообще фанатизма, особенно на религиозной почве, Екатерина не терпела и была деятельным врагом его. В письмах к г-же Жоффреи она зло подсмеивается над австрийской императрицей Терезой, благочестие которой, столь известное повсюду, граничило подчас с ханжеством. Фанатиков она называет не иначе как «душевнобольными» – malades d’esprit.

Пропитанная началами широкой веротерпимости, которую выставили на своем освободительном знамени философы XVIII в., зная, к каким последствиям приводил фанатизм на Западе, – императрица-философ не желала обострения фанатизма в своем государстве. Заботясь о благе и спокойствии своих подданных, она ставила эту заботу во главу угла, и на религию готова была смотреть, как на политическую силу. «II faut profiter des opini ons populaires»[39], – сорвалось у нее однажды выражение, записанное Храповицким. Отсюда ее содействие изданию в России алкорана; отсюда ее церковная политика по отношению к инославным исповеданиям, задерживавшая миссионерское дело нашей церкви. Сохранился отзыв императрицы по поводу сенатского доклада о построении в Казани двух мечетей вблизи православных храмов, что Синод находил не удобным и оскорбительным для церкви: «Как Всевышний Бог терпит на земле все веры, языки и исповедания, то и Ее Величество из тех же правил, сходствуя Его святой воле и в сем поступать изволит»[40]. Доведенная до болезненной чуткости боязнь фанатических проявлений заставляла, таким образом, императрицу недоверчиво относиться к самой миссии православной церкви среди инородцев и предполагать, что дела миссии не всегда бывают чисты и безупречны, и что миссионеры для подкрепления духовных увещаний порой не прочь употребить и меры более осязательного свойства. А ведь императрица, еще будучи великой княгиней, мечтала избегать предрассудков и «уважать веру».

Самый факт тех затруднений, которые ставились иногда делу православной миссии, и той широкой терпимости, которою пользовалось хотя бы, как сейчас было показано, мусульманство, оставляет вне всякого сомнения, что Екатерина не была горячей ревнительницей православия. Да это и понятно, если иметь в виду, что императрица воспиталась в протестантской семье, под руководством своего отца, благочестивого немецкого князя. А так как это воспитание закончилось еще увлечением философским рационализмом, то вполне естественно, что сделаться всецело и по духу православной для Екатерины было трудно. Немудрено поэтому, что вскоре по приезде своем в Россию по первом ознакомлении с православной церковью, она не усмотрела большой разницы между православием и протестантством, и уроки по Закону Божию под руководством Симона Тодорского, чуждые, разумеется, богословских тонкостей, были для нее как бы уроками протестантского пастора. Вся внешняя сторона православия, которая должна так бросаться в глаза каждому протестанту, казалось ей, не могла идти в счет при сравнении двух вероисповеданий. Поэтомуто в письме к своему отцу от 3 мая 1744 г. молодая принцесса так богословствует: «Так как, – пишет она, – я не нахожу никакого различия между верою греческой и лютеранской, то я решилась переменить религию и пришлю Вам с первою же почтою мое исповедание веры»[41]. Что касается обрядов, то «внешние обряды очень различны, но Церковь видит себя вынужденной к тому во внимание к грубости народа»[42].

Однако в продолжение всей своей жизни императрица всегда была примерной исполнительницей обрядов и уставов греческой церкви: посещала богослужение, ежегодно говела и причащалась. Часто служила молебны, ездила на поклонение ев. мощам и пр. За это она подвергалась даже порицанию своих заграничных друзей. «Мне кажется, – читаем в письме к Гримму от 30 сент. 1774 г., – что с тех пор, как Вы приближаетесь к Парижу, Вы начинаете меня критиковать. Теперь уж Вы вздумали осуждать мои молебны. Хвалы Богу Вас сердят, я очень знаю, почему, но не скажу»[43]. А пред Вольтером Екатерина защищалась даже в том, что целует руку у священнослужителей. Но, может быть, все это было одно лишь лицемерие, рассчитанное на

чувства народа, которому всегда приятно видеть того на троне, кто является выразителем и опорой самых дорогих его верований? Может быть, здесь сказывалось хитрое уменье «profiter des opinions populaires»? Действительно, такие взгляды иногда высказываются. Но нам кажется, что подобным объяснением нельзя увлекаться и пользоваться им для широких приложений. Чтобы казаться для посторонних наблюдателей благочестивой, для этого не нужно было питаться во время говения одним картофелем, как это делала государыня; не нужно было защищаться пред Вольтером в целовании рук у священнослужителей и т. п. Но нельзя также думать, чтобы Екатерина смотрела на обряд глазами православного русского человека. Если русский так дорожит обрядами своей церкви, то это потому, что он сжился с ними, что под их внешней оболочкой он воспринимал метафизическое содержание религии на протяжении целого ряда веков; форма и сущность, обряд и догмат сливались для него до нераздельности. Чтобы полюбить обряд любовью православного человека, от Екатерины требовалось, таким образом, полное слияние с русской душой во всех ее верованиях, но этого, разумеется, ей недоставало. Оставалось некоторое среднее положение. Так она действительно и сделала. Отводя в религии первое место догме и нравственности, Екатерина не находила чем-то излишним внешней формы религиозной жизни. Исполнение обрядов очень не трудно, а между тем этим исполнением обнаруживается «знак внимания» к церкви. Не безынтересно ее рассуждение относительно поста в письме к г-же Бьельке от 4 мая 1773 г.: «Сожалею об опасениях Ваших насчет поста: я переношу его почти всегда хорошо и принадлежу к числу тех, которые считают баловством не подчиняться этому церковному закону, к которому большинство у нас очень привязано; по мне это знак внимания, ничего мне не стоящий, потому что я люблю рыбу и особенно при тех приправах, с которыми ее приготовляют»*. Коль скоро церковь устанавливает те или другие законы, предъявляет те или иные требования, – их нужно выполнять, хотя бы отдельное сознание могло не соглашаться с этими требованиями. Таковы были, очевидно, подлинные взгляды императрицы на практическую сторону церковной жизни. Она могла иметь на этот счет свои личные мнения, многое могла считать лишним, но давать им простор она не решалась: с одной стороны, церковь их не освящает и не признает, с другой – исполнение обрядов, само по себе не трудное, является знаком внимания к церкви.

Что особые мнения у Екатерины действительно были, это вполне понятно для нее, как протестантки по рождению и воспитанию, и женщины-философа по складу ума и образованию. В сочинении «Antidote», защищая русскую церковь против обвинений аббата Шаппа, утверждавшего, что христианство понимается русским народом грубо внешним образом, она, между прочим, замечает, что «все религии, в которых много внешних обрядов, обычно заставляют простых людей принимать эти обряды за сущность религии»[44]. Очевидно, по ее мнению, в греческой церкви таких внешних требований, – pratiques exterieurs, – было настолько много, что они вредили правильному пониманию христианства. Может быть, в душе Екатерина даже не прочь была от реформы внешней стороны жизни православной церкви. Такая догадка находится в полном согласии с теми либеральными проектами реформ русской церкви, которые вносились иногда в Синод. Известен проект обер-прокурора Мелиссино, предлагавшего самые либеральные перемены в церкви вплоть до отмены иконопочитания включительно. Такой смелый шаг едва ли был бы сделан, если бы не было хотя бы безмолвного соглашения с императрицей.

Имея свои личные взгляды на предметы, которые она считала неважными и второстепенными, Екатерина, однако, свято хранила и исповедовала все то, что считается наиболее существенным в религии. Ее оскорбляло подозрение в чистоте ее православия. Возвратясь однажды после исповеди в свои покои, она с удивлением рассказывала Храповицкому, своему домашнему секретарю: «Вопрос на исповеди странный, какого никогда не делал: веруешь ли в Бога? Я тотчас сказала tout le sim bole, а ежели хотят доказательств, то такие дам, о коих они и не думали. Я верю всему, на семи соборах утвержденному, потому что св. отцы тех времен были ближе к апостолам и лучше нас все разобрать могли»[45]. Екатерина отлично сознавала, что истина христианства сохранилась в православии, и заметила об этом даже в письме к Вольтеру. По поводу перехода в православие невесты Павла Петровича, принцессы Дармштадтской, она писала к Вольтеру: «Не могу оставить Вас в неведении об обращении этой принцессы заботами, ревностию и убеждением епископа Платона, который принял ее 15 авг. в лоно кафолической вселенской церкви, единой православной (seule vraie croyenten), сохранившейся на востоке. Порадуйтесь нашей радости и пусть это послужит Вам утешением в такое время, когда западная церковь опечалена, разделена и занята достопамятным уничтожением иезуитов»[46]. Приведенное место слишком важно для характеристики отношений Екатерины к православию, чтобы не остановиться на нем и не предупредить возможных возражений. В самом деле, не самолюбие ли продиктовало слова о сохранении истинного христианства в православии? Может быть, Екатерина просто лишь хотела хвастливо подчеркнуть перед Вольтером, что-де в ее только государстве сохранилась истинная форма христианства, тогда как искреннего убеждения в том у нее не было? Так некоторые готовы думать, но вряд ли достаточны приводимые ими психологические основания. Известно, что Екатерина очень ревниво оберегала тот ореол, которым окружалось ее имя за границей, что она очень дорожила мнением о себе своих заграничных друзей, создавших отчасти этот ореол, – даже более: в своей переписке она впадает подчас в заискивающий тон, лишь бы не потерять себя во мнении философов. Но могла ли Екатерина говорить Вольтеру о истине православия, не рискуя вызвать ироническую улыбку на устах этого «фернейского злого крикуна»? Очевидно, так говорить Екатерина могла не по самолюбию, но по убеждению и даже в ущерб самолюбию. Таковы были взгляды и отношение к церкви со стороны Екатерины, как частного человека и простого члена церкви. Посмотрим, как она относилась к церкви, как известному институту, находящемуся рядом с институтом гражданским, т. е. государством, и вступающему с ним в известное взаимоотношение; как относилась она к этому институту в сане могучей повелительницы многомиллионного государства.

Нужно помнить, что освободительная философия XVIII в., которою так увлекалась русская императрица, поставила одной из своих главных задач упорную борьбу с клерикализмом. Хотя в России никакого клерикализма не было, однако церковная политика Екатерины приняла такой характер, что ее можно рассматривать как отголосок антиклерикального движения на Западе. Идея полного подчинения церкви государству лежала в основе всех отношений Екатерины к церкви. Вступив на русский престол, она быстро освоилась с представлением о себе как «главе» греческой церкви, и в переписке с Вольтером очень часто любила награждать себя этим лестным эпитетом. И действительно, бывшая княгиня-протестантка очень скоро вошла в роль «главы церкви». В речи к Синоду вскоре после заточения Арсения Мациевича Екатерина позволила себе высказаться очень смело, назвав членов Синода не служителями алтаря, не духовными сановниками, но «государственными особами», для которых «власть монарха должна быть выше закона евангельского»*. Как глава церкви, она заточила доблестного Арсения Мациевича; как глава церкви, она произвела отобрание церковных имуществ; как глава церкви, она игнорировала русское духовенство, не вызвав из его среды депутатов в известную комиссию для составления уложения; наконец, как глава церкви, она поступала и тогда, когда тормозила дело развития православной миссии, наир, в Казани. Таким образом, в своей церковной политике Екатерина была всецело на стороне того подавляющего перевеса и вмешательства светской власти в дела церкви и религии, которые впервые так открыто и решительно стал применять Петр Великий.

В заключение нельзя не сказать несколько слов по поводу тех немногих фактов, сохранившихся в письмах Екатерины и дневнике Храповицкого, которые представляют славную императрицу в несколько несимпатичном для простого верующего человека свете. «Я Вас должна благодарить, – пишет она г-же Жоффреи, – за мистический Ваш поцелуй; в молодости я так же по временам предавалась богомольству и была окружена богомольцами и ханжами; несколько лет тому назад нужно было быть или тем или другим, чтобы быть в известной степени на виду; не думайте, однако, чтобы я была в числе последних, я никогда не лицемерила и ненавижу этот порок»[47]. По-видимому, автор смеется над молитвой; на самом же деле речь идет лишь о некотором охлаждении того религиозного пыла, который нередко, появляясь в юности, потом в зрелом возрасте переходит в спокойное и устойчивое, всегда ровное и чуждое елейной сантиментальности религиозное настроение. В своей даже интимной жизни, когда ее никто не наблюдал, кроме самых близких лиц, Екатерина обращалась к молитве в важных случаях. У Храповицкого сохранилась не одна заметка вроде следующей: «Перекрестились, подписывая указ»[48]. Кроме упомянутого письма к Жоффреи, можно указать еще на следующее место у Храповицкого: относительно какой-то эпитафии, сочиненной императрицей, автор дневника замечает: «Епитафия чиста и смела в рассуждении веры». Упомянутая эпитафия была естественна и извинительна для Екатерины с ее несомненной склонностью к «колебаниям», когда вдобавок вся умственная атмосфера, которою дышало образованное общество, была насквозь пропитана скептицизмом.

Одно нужно сказать про церковно-елигиозные воззрения Екатерины II, что и в этих воззрениях сказалась ее властная натура, ничему не подчинявшаяся слепо, но любившая всем повелевать и во всем давать себе отчет.

1904 г.

Гравюра Е.П. Чемесова с оригинала П.А. Ротари

Екатерины II наступила историческая давность. Это налагает некоторые особые обязательства на мысль, обращающуюся к обсуждению ее деятельности, устанавливает известное отношение к предмету, подсказывает точку зрения.

В ее деятельности были промахи, даже крупные ошибки, в ее жизни остаются яркие пятна. Но целое столетие легло между нами и ею. Трудно быть злопамятным на таком расстоянии, и именно при мысли о наступлении второго столетия со дня смерти Екатерины II в памяти ярче выступает то, за что ее следует помнить, чем то, чего не хотелось бы вспоминать.

Царствование Екатерины II – это целая эпоха нашей истории, а исторические эпохи обыкновенно не замыкаются в пределы людского века, не кончаются с жизнью своих творцов. И время Екатерины II пережило ее самое, по крайней мере после четырехлетнего перерыва было официально воскрешено манифестом второго ее преемника, объявившего, что он будет царствовать по законам и по сердцу своей бабки. Екатерину и по смерти ее восхваляли или порицали, как восхваляют или порицают живого человека, стараясь поддержать или изменить его деятельность. И Екатерины II не миновал столь обычный и печальный вид бессмертия – тревожить и ссорить людей и по смерти. Ее имя служило мишенью для полемического прицела в противников или приверженцев ее политического направления. Живые интересы и мнения боролись на ее могиле. Уронить ее бюст или удержать на пьедестале значило тогда дать то или другое направление жизни.

Столетняя давность, отделившая нас от Екатерины II, покрывает все эти споры и вражды. Наши текущие интересы не имеют прямой связи с екатерининским временем. Екатерина II оставила после себя учреждения, планы, идеи, нравы, при ней воспитанные, и значительные долги. Долги уплачены, и другие раны, нанесенные народному организму ее тяжелыми войнами и ее способом вести «свое маленькое хозяйство», как она любила выражаться о своих финансах, давно зарубцевались и даже закрылись рубцами более позднего происхождения. Из екатерининских учреждений одни действуют доселе в старых формах, но в духе новых потребностей и понятий, другие, как, например, местные судебные учреждения, отслужили свою службу и заменены новыми, совсем на них непохожими ни по началам, ни по устройству; наконец, третьи по своему устройству оказались неудачными уже при самой Екатерине, но их начала были сбережены для лучшей обработки дальнейшими поколениями. Такова система закрытых, оторванных от семьи воспитательных заведений Бецкого, замененная потом другим планом народного образования, над которым работала Комиссия народных училищ: гуманные идеи о воспитании, усвоенные Екатериной и Бецким, пригодились и потом, при другой системе, более близкой к современной педагогике. Из предположений или мечтаний Екатерины II одни, как, например, мысль об освобождении крепостных крестьян, были осуществлены после нее так, как она и не мечтала и как не сумела бы осуществить, если бы на то решилась, а другие были упразднены самою жизнью как излишние, каковой была мысль о создании среднего рода людей в смысле западноевропейской буржуазии. Точно так же и идеи юридические, политические и экономические, проводившиеся в указах и особенно в «Наказе» и казавшиеся в то время новыми и смелыми, или уже вошли в плоть и кровь нашего сознания и общежития, или остались общими местами, пригодными украшать досужие беседы взрослых людей или служить темами для школьных упражнений. Что касается нравов, воспитанных влиятельными примерами и общим духом екатерининского времени, то они вообще признаны неудовлетворительными, хотя и пустили глубокие корни в обществе. Вопросы того времени – для нас простые факты: мы считаемся уже с их следствиями и думаем не о том, что из них выйдет, а о том, как быть с тем, что уже вышло.

Значит, счеты потомства с Екатериной II сведены. Для нас она не может быть ни знаменем, ни мишенью; для нас она только предмет изучения. Сотая годовщина ее смерти располагает не судить ее жизнь, а вспомнить ее время; оглянуться на свое прошлое, а не тревожить старые могилы и среди похвальных слов и обличительных памфлетов осторожно пройти к простым итогам давно окончившейся деятельности.

Нелегко поставить мысль в такое отношение к царствованию Екатерины II. Старшие из тех, кому теперь приходится вспоминать это царствование по поводу исполнившегося столетия со дня его окончания, живо помнят еще поздние отзвуки двух резких и непримиримо противоречивых суждений о нем, сложившихся еще при жизни Екатерины II и долго державшихся в обществе после нее. Одни говорили о том времени с восторженным одушевлением или с умиленным замиранием сердца: блестящий век, покрывший Россию бессмертной всесветной славой ее властительницы, время героев и героических дел, эпоха широкого, небывалого размаха русских сил, изумившего и напугавшего вселенную. Прислушиваясь к этим отзвукам, мы начинали понимать донельзя приподнятый тон изданного шесть лет спустя по смерти Екатерины II и читанного нами на школьной скамье «Исторического похвального слова Екатерине Второй» Карамзина, смущавшие незрелую мысль выражения его о божественной кротости и добродетели, о священном духе монархини, эти сближения с божеством, казавшиеся нам ораторскими излишествами. По мнению других, вся эта героическая эпопея была не что иное, как театральная феерия, которую из-за кулис двигали славолюбие, тщеславие и самовластие; великолепные учреждения заводились для того только, чтобы прослыть их основательницей, а затем оставлялись в пренебрежении, без надлежащего надзора и радения об их развитии и успехе; вся политика Екатерины была системой нарядных фасадов с неопрятными задворками, следствиями которой были полная порча нравов в высших классах, угнетение и разорение низших, общее ослабление России. Тщеславие доводило Екатерину, от природы умную женщину, до умопомрачения, делавшего ее игрушкой в руках ловких и даже глупых льстецов, умевших пользоваться ее слабостями, и она не приказывала выталкивать из своего кабинета министра, в глаза говорившего ей, что она премудрее самого Господа Бога. Проходим молчанием отзывы о нравственном характере Екатерины, которых нельзя читать без скорбного вздоха.

Оба взгляда поражают и смущают не только своей непримиримою противоположностью, но и своими особенностями. Так, второй из них вызывает удивленное недоумение подбором своих сторонников. Наиболее резкое и цельное выражение его находим в известной записке «О повреждении нравов в России» князя Щербатова, служившего при дворе Екатерины II, историографа и публициста, человека образованного и патриота с твердыми убеждениями. Автор писал записку про себя, не для публики, незадолго до своей смерти, случившейся в 1790 г., и собрал в этом труде свои воспоминания, наблюдения и размышления о нравственной жизни высшего русского общества XVIII в., закончив нарисованную им мрачную картину словами: «…плачевное состояние, о коем токмо должно просить Бога, чтоб лучшим царствованием сие зло истреблено было». Но вот что заслуживает внимания. Известный дорожный сон Радищева, рассказанный в «Путешествии из С.-Петербурга в Москву 1790 г.» в главе «Спасская Полестъ» злая карикатура царствования Екатерины II. Здесь, особенно во второй, патетической части сна, где грезивший себя шахом, ханом или чем-то в этом роде автор, прозрев от прикосновения к его ослепленным властью и лестью глазам странницы Прямовзоры, т. е. истины, видит всю бессмыслицу своих деяний, казавшихся ему божественно-премудрыми, и общий тон картины и некоторые отдельные черты живо напоминают записку князя Щербатова. Человек другого поколения и образа мыслей, ультралиберал с заграничным университетским образованием, проникнутый самыми передовыми идеями века и любивший отечество не меньше князя Щербатова, понимавший и признававший величие Петра I, сошелся во взгляде на переживаемое ими время со старым доморощенным ультраконсерватором, все сочувствия которого тяготели к допетровской старине. Что еще замечательнее, к этим «печальным часовым у двух разных дверей», как назвал князя Щербатова и Радищева один позднейший писатель, присоединяется любимый внук Екатерины, ставший потом вторым ее преемником, которого она еще в пеленках оторвала от семьи, чтобы воспитать его по своей педагогике и в своих идеях: на положение дел в государстве за последние годы жизни бабушки, которые он мог наблюдать, он смотрел не светлее князя Щербатова и Радищева. «В наших делах, – писал он Кочубею за полгода до смерти Екатерины, – господствует неимоверный беспорядок: грабят со всех сторон, все части управляются дурно, порядок, кажется, изгнан отовсюду». «Я всякий раз страдаю, – признается он в другом месте письма, – когда должен являться на придворную сцену, и кровь портится во мне при виде низостей, совершаемых другими на каждом шагу для получения внешних отличий, не стоящих в моих глазах медного гроша». Да и сам Карамзин в записке «О древней и новой России», представленной императору Александру девятью годами позднее «Похвального слова», рядом с блестящими сторонами царствования Екатерины отмечает и крупные «пятна»: порчу нравов в палатах и хижинах, соблазнительный фаворитизм, недостаток правосудия, преобладание блеска над основательностью в учреждениях, прибавляя к этому, что в последние годы Екатерины ее больше осуждали, нежели хвалили. Если припомнить при этом еще известную заметку Пушкина о XVIII в., писанную около 1820 г. по свежим преданиям, то, и не упоминая о других, менее компетентных суждениях, современных или позднейших, можно понять характерно разнообразный состав того, что мы назвали бы противоекатерининской оппозицией.

И все же это были одинокие голоса, которые были слышны очень немногим, за исключением разве книги Радищева, раздавались шепотом, про себя или в тесном кругу и потому не могли расстраивать хорового суждения, так красноречиво выраженного в «Похвальном слове» Карамзина. И это суждение не совсем понятно и не столько по своему содержанию, сколько по своей возбужденности, по тому движению чувства и воображения, с которым оно высказывалось. Это был не исторический приговор, выведенный остывшей мыслью из обдуманных и проверенных воспоминаний о пережитом времени, а горячее, непосредственное впечатление еще живой действительности, долго не замиравшей и по смерти лица, которое было ее душой. Такое впечатление было небывалым явлением в нашей истории: ни одно царствование, по крайней мере в XVI в., даже царствование Петра Великого, не оставило после себя такого энтузиастического впечатления в обществе. Карамзин, конечно, выражал последний, наиболее обобщенный результат, высшую сумму того, что восторженные современники видели в деятельности Екатерины II, когда писал в конце своего «Похвального слова», что Россия в это деятельное царствование, «которого главною целью было народное просвещение, столь преобразилась, возвысилась духом, созрела умом, что отцы наши, если бы они теперь воскресли, не узнали бы ее». Все это можно было сказать и о Петре Великом, даже с прибавлением, что его главною целью было еще и народное обогащение; люди времен Алексея Михайловича также не узнали бы своей старой московской всея Руси в созданной его сыном Российской империи с С.-Петербургом, Кронштадтом, флотом, балтийскими провинциями, девятимиллионным бюджетом, новыми школами и т. п. Однако даже в обществе, захваченном реформой, не в простонародной массе, незаметно такого общего весело-умиленного отношения к памяти Петра, какое потом установилось к Екатерине II: слышны отдельные голоса, проникнутые набожным благоговением, да и то пополам с жалобой на затруднения и огорчения, какие приходилось испытывать преобразователю, а скоро, и именно в царствование Екатерины II, послышались и резкие порицания его дела.

Это впечатление, независимо от своей исторической верности, от точности, с какою отражалась в нем действительность, само по себе становится любопытным историческим фактом, характерным признаком общественной психологии. Оно тем любопытнее, что царствование Екатерины II нельзя причислить к спокойным и легким временам, о которых люди вспоминают с особенным удовольствием. Напротив, это была довольно тревожная и тяжелая для народа пора. Сравнительным спокойствием Россия пользовалась в первые пять лет царствования, если не считать серьезным нарушением спокойствия крестьянских бунтов, в которых, по счету самой Екатерины, в первый год царствования участвовало до 200 тыс. крестьян и против которых снаряжались настоящие военные экспедиции с пушками. Затем семилетний приступ внешних и внутренних тревог (1768–1774 гг.), начавшийся борьбою с польскими конфедератами, к которой вскоре присоединилась первая турецкая война, а внутри между тем – чума, московский бунт и пугачевщина. Современники, например, князь Щербатов, думали, что первая турецкая война обошлась России дороже какой-либо прежде бывшей войны. Из официальных источников известно, что только первые два года этой шестилетней войны стоили до 25 млн руб., что почти равнялось годовому казенному доходу тех лет. Кагульский бой был выигран 17-тысячным русским отрядом у 150-тысячной турецкой армии. Но в августе 1773 г. Екатерина говорила в Совете, что с 1767 г. в пять наборов собрано уже со всей империи для пополнения армии до 300 тыс. рекрутов. За миром в Кучук-Кайнарджи в 1774 г. следовало 12-летнее затишье во внешней политике: это было время усиленной внутренней деятельности правительства, эпоха законобесия (legislomanie), как выражалась Екатерина, когда вводились новые губернские учреждения; учреждены были комиссия народных училищ и ссудный банк, обнародованы Устав благочиния, жалованные грамоты дворянству и городам, устав народных училищ 1786 г. и другие важные государственные акты. Почти повсеместным голодом 1787 г. открылся второй приступ тревог, не прекращавшийся до смерти Екатерины: вторая турецкая война, тяжелая не менее первой, и в одно время с нею война шведская, две войны с Польшей перед вторым и третьим ее разделом, персидский поход, финансовый кризис, военные приготовления к борьбе с революционной Францией. Из 34 лет царствования 17 лет борьбы внешней или внутренней на 17 лет отдыха! Недаром преемник Екатерины в циркуляре, разосланном к европейским дворам по вступлении на престол, называл Россию «единственною в свете державой, которая находилась 40 лет в несчастном положении истощать свое народонаселение». Значит, людям, пережившим сорокалетие с 1756 г., с начала Семилетней войны, оно представлялось временем непрерывного военного напряжения.

Правда, и результаты царствования были очень внушительны. Екатерина любила подсчитывать их, все чаще оглядываясь на свою деятельность по мере ее развития. В 1781 г. граф Безбородко представил ей инвентарь ее деяний за 19 лет царствования: оказалось, что устроено губерний по новому образцу 29, городов построено 144, конвенций и трактатов заключено 30, побед одержано 78, замечательных указов издано 88, указов для облегчения народа – 123, итого 492 дела! К этому можно прибавить, что Екатерина отвоевала у Польши и Турции земли с населением до 7 млн душ обоего пола, так что число жителей ее империи с 19 млн в 1762 г. возросло к 1796 г. до 36 млн, армия со 162 тыс. человек усилена до 312 тыс., флот, в 1757 г. состоявший из 21 линейного корабля и 6 фрегатов, в 1790 г. считал в своем составе 67 линейных кораблей и 40 фрегатов, сумма государственных доходов с 16 млн руб. поднялась до 69 млн, т. е. увеличилась более чем вчетверо, успехи промышленности выразились в умножении числа фабрик с 500 до 2 тыс., успехи внешней торговли балтийской – в увеличении ввоза и вывоза с 9 млн до 44 млн руб., черноморской, Екатериною и созданной с 390 тыс. в 1776 г. до 1900 тыс. руб. в 1796 г., рост внутреннего оборота обозначился выпуском монеты в 34 года царствования на 148 млн руб., тогда как в 62 предшествовавших года ее выпущено было только на 97 млн. Значение финансовых успехов Екатерины ослаблялось тем, что видное участие в них имел питейный доход, который в продолжение царствования увеличен был почти вшестеро и к концу его составлял почти третью часть всего бюджета доходов. Притом Екатерина оставила более 200 млн долга, что почти равнялось доходу последних 3 ½ лет царствования.

Результаты царствования, как ни были они важны, могли давать себя чувствовать медленно, по мере своего обнаружения, ощутительнее младшим поколениям, воспринимавшим уже сложившееся впечатление царствования, чем старшим, в которых оно складывалось; во всяком случае эти результаты могли скорее питать, чем зародить, это впечатление. Сами по себе они могли вызвать удивление, даже благоговение, какое питали к Петру I, но не восторженное обаяние.

В памяти людей, 100 лет назад оплакивавших смерть Екатерины, прежде всего выступали из прожитой дали явления, особенно сильно поразившие в свое время их воображение и чувство: Ларга, Кагул, Чесма, Рымник и победные празднества, слезы, пролитые при чтении «Наказа», Комиссия 1767 г., торжественные собрания и речи наместников и дворянских предводителей при открытии губернских учреждений, блестящие оды, придворные маскарады, на которых в десятках дворцовых комнат толпилось 8540 масок, путешествие императрицы в Крым со встречавшими ее на пути иллюминациями на 50 верст в окружности, с волшебными дворцами и садами, в одну ночь созданными. Не одни Таврические сады, но и целые Новороссии вырастали из-под земли, целые флоты всплывали из-под неведомых черноморских волн в немногие годы; «монархиня повелела, и глас ее, как лира Амфионова, творит новые грады, если не великолепием, то своею пользою украшенные» (Карамзин). Недаром екатерининская Россия некоторым иностранцам-современникам представлялась волшебною страной (pays de feerie). Воспоминания об этих явлениях, пережитых на протяжении 34 лет, соединяясь в быстро двигавшуюся ослепительную панораму, собирали рассеянные ощущения, ими вызванные, в цельное и сильное впечатление. Большинство тогда еще не знало закулисной механики всех этих семирамидиных чудес, да если бы и знало, еще неизвестно, стало ли бы думать о них иначе: впечатление любимой пьесы не ослабляется знанием того, как, с какими усилиями и жертвами она разучивается и ставится. В записках современников Екатерины, ее переживших, останавливает на себе внимание одна черта. Они знают и трезво описывают темные стороны тогдашней правительственной деятельности и общественной жизни: небрежность и злоупотребление администрации, неподготовленность и недобросовестность судей, праздность и грубость дворянства, его нелады с крестьянами, пустоту общежития, общее невежество. Но когда они отрывались от этих вседневных печально-привычных явлений своего быта и пытались обыкновенно по поводу смерти Екатерины бросить общий взгляд на ее век, отдать себе отчет в его значении, их мысль как бы невольно, с незамечаемой ею последовательностью, переносилась в другой, высший порядок представлений, и тогда они начинали говорить о всесветной славе Екатерины, о мировой роли России, о национальном достоинстве и народной гордости, об общем подъеме русского духа, и при этом речь их приподнималась и впадала в тон торжественных од екатерининского времени.

Они высказывали этот взгляд без доказательств, не как свое личное суждение, а как установившееся общепринятое мнение, которое некому оспаривать и не для чего доказывать. Очевидно, здесь читатель мемуаров имеет дело не с историческою критикой, а с общественною психологией, не с размышлением, а с настроением. Люди судили о своем времени не по фактам окружавшей их действительности, а по своим чувствам, навеянным какими-то влияниями, шедшими поверх этой действительности. Они как будто испытали или узнали что-то такое новое, что мало подняло уровень их быта, но высоко приподняло их самосознание или самодовольство, и, довольные этим знанием и самими собой, они смотрели на свой низменный быт свысока, со снисходительным равнодушием. Их чувства и понятия стали выше их нравов и привычек; они просто выросли из своего быта, как дети вырастают из давно сшитого платья. Можно даже думать, что самый пессимизм людей, мрачно смотревших на царствование Екатерины, черпал долю своей силы в этом общем духовном подъеме, происшедшем в это же царствование, и без того не был бы столь взыскателен. Если это так, то Екатерине пришлось испытать приятное и почетное неудобство, какое испытывает хороший преподаватель, который, чем успешнее преподает, тем более усиливает требовательность учеников и помогает им замечать еще не побежденные недостатки своего преподавания.

Впечатление – совместное дело обеих сторон: и источника влияния и среды, его воспринимающей. Победы и торжества, законы и учреждения, блеском которых была окружена Екатерина, конечно, должны были сильно действовать на умы. Но в этом окружении и сама власть принимала позу, в какую она не становилась прежде, являлась перед обществом с другою физиономией, с непривычными манерами, словами и идеями. Эта новая постановка власти усиливала и действие самой ее обстановки, создавала настроение, без которого все эти победы и торжества, законы и учреждения ее не произвели бы на общество такого сильного впечатления. С этой стороны впечатление царствования Екатерины – очень важный момент в истории не только нашего общественного сознания, но и государственного порядка.

Некоторые свойства характера Екатерины II и особенности ее политического воспитания имели первостепенное значение в этой новой постановке власти, как и в образовании впечатления, произведенного [ее] царствованием.

Достойно внимания, что люди, близко наблюдавшие Екатерину II, принимаясь разбирать ее характер, обыкновенно начинали с ее ума. Правда, в уме не отказывали ей даже ее недруги, кроме ее мужа, который, впрочем, и не считался компетентным экспертом в таком деле. Однако это не была самая яркая черта характера Екатерины: она не поражала ни глубиной, ни блеском своего ума. Конечно, такому «умнику», как ее ставленник король польский Станислав Понятовский, который не мог шагу ступить без того, чтобы не сказать красивого словца и не сделать глупости, ум Екатерины II должен был казаться необъятной величиной. «Там очень умны, – писал он про Екатерину г-же Жоффрен, – но уж очень гоняются за умом». Последнее – напраслина на Екатерину и сказано по привычке судить о других по себе: кто гоняется за тем, чем уже владеет? Екатерина была просто умна и ничего более, если только это малость. У нее был ум не особенно тонкий и глубокий, зато гибкий и осторожный, сообразительный, умный ум, который знал свое место и время и не колол глаз другим. Екатерина умела быть умна кстати и в меру. Она, которой со всех сторон напевали в уши о ее великом уме, так простодушно признавалась доктору Циммерману наверху своей славы, что знала весьма много людей несравненно умнее ее. У нее вообще не было никакой выдающейся способности, одного господствующего таланта, который давил бы все остальные силы, нарушая равновесие духа. Но у нее был один счастливый дар, производивший наиболее сильное впечатление: памятливость, наблюдательность, догадливость, чутье положения, уменье быстро схватить и обобщить все наличные данные, чтобы вовремя принять решение, выбрать тон, в случае надобности благоразумная мораль и умеренно согретое чувство – все эти мелкие пружины, из деятельности которых слагается ежедневная житейская работа ума, Екатерина умела приводить в движение легко и ежеминутно, когда бы это ни понадобилось, без заметного для зрителя усилия. Эта всегдашняя готовность к мобилизации сообщала Екатерине чрезвычайную живость без увлечения. Она всегда была в полном сборе, в обладании всех своих сил. Странническая молодость Екатерины, ранняя привычка жить среди чужих людей много содействовала этой, говоря языком старых учебников психологии, постоянной самособранности. Отсюда же ее находчивость в неожиданных затруднениях: ее трудно было застать врасплох, и при уменье собираться с мыслями она быстро соображала, чего от нее требует минута. Та же привычка жить не дома, сталкиваться с чужими людьми, в которых она нуждалась больше, чем они в ней, вместе с чутьем среды и положения рано развила в Екатерине наблюдательность, соединенную с уживчивостью: я могу приноровляться ко всяким характерам, говорила она Храповицкому, уживусь, как Алкивиад, и в Спарте и в Афинах. Наблюдательность – на это дело больше охотников, чем мастеров. Екатерина достигла большого искусства в этом деле и выработала на то свои приемы. Она охотнее наблюдала людей, чем вещи, рассчитывая, что через знающих людей лучше узнает вещи, чем собственным изучением. Наперекор общей наклонности замечать чужие слабости, чтоб ими пользоваться, Екатерина думала, что если нуждаешься в других, то полезнее изучать их сильные стороны, на которые надежнее можно опереться. И она вслушивалась и всматривалась во всякого чем-нибудь выдающегося человека, изучала его мышление, знание, взгляды на людей и вещи. В обращении она не старалась блистать разговором, чтобы не мешать высказываться собеседнику. Зато в ней удивлялись искусству слушать, долго и терпеливо выслушивать всякого, о чем бы кто ни говорил с ней; притом собеседника своего она изучала больше самого предмета беседы, хотя тому казалось наоборот. Так вместе со знанием людей Екатерина выработала себе и лучшее средство приобретать их – внимание к человеку, уменье входить в его положение и настроение, угадывать его нужды, задние мысли и невысказанные желания: вовремя дав собеседнику почувствовать, что и он сам и его слова поняты в наилучшем для него смысле, она овладевала его доверием. В этом заключалась тайна неотразимого влияния, какое, по словам испытавшей его на себе княгини Дашковой, Екатерина умела своим восхитительным обращением производить на тех, кому хотела нравиться. Привычка слушать могла даже превращаться у нее в автоматическую манеру: слушая знакомую возвышенно-скучную трескотню какого-нибудь Бецкого, она сохраняла вид внимания, думая совсем о другом. И она хорошо знала людей, с которыми ей приходилось вести дела, от своей горничной Марьи Саввишны Перекусихиной до короля Фридриха II Великого. Эти свойства помогли ей выработать пригодные средства действия в среде, где ей пришлось действовать.

«Като (Cathos, как звали Екатерину в обществе Вольтера) лучше видеть издали», – писала Екатерина Гримму в 1778 г., прося его отговорить 80-летнего фернейского пустынника от непосильной для его лет поездки в С.-Петербург. Люди, близко видавшие ее, находили в ней немало слабостей. Ее упрекали в славолюбии, «в самолюбии до бесконечности», в тщеславии, любви к лести. Может быть, корни этих слабостей лежали в самом ее характере, но, несомненно, в их развитии и формах обнаружения принимала участие ее политическая судьба. Честолюбие и слава суть потаенные пружины, которые приводят в движение государей, сказал однажды Фридрих II русскому послу, говоря о Екатерине. Но Екатерине необходимо было пользоваться этими пружинами по расчетам безопасности. Слава была для нее средством упрочить за собой приобретенное положение. Эта необходимость, возбуждая самолюбие, удерживала от ослепленного самомнения. Екатерина знала, что самомнение, принимающее притязание за таланты, лучшее средство стать смешным, а она больше всего боялась стать предметом смеха или сострадания, что было и небезопасно в ее положении. У нее было осмотрительное, даже мнительное самолюбие, заставлявшее ее соображать замыслы и притязания со средствами оправдать их. Она признавала необходимым иметь такие оправдательные средства, но была настолько уверена в себе, что надеялась всегда найти их, когда того потребует положение. Чтобы быть чем-нибудь на этом свете, пишет она, припоминая размышления своего детства, надобно иметь нужные для того качества; заглянем-ка хорошенько внутрь себя, имеются ли у нас такие качества, а если их нет, то разовьем их. При такой осмотрительности, находчивая и решительная в мелких случаях, она имела привычку колебаться перед крупными делами, взвешивать вероятности успеха и неудачи, советоваться, выведывать мнения.

В этой мнительности при постоянной заботе о мнении света, кажется, надобно искать и корни ее слабости к лести. Трудно подумать, чтобы при своей трезвой, положительной натуре, чуждавшейся всего мечтательного и платонического, Екатерина могла любить лесть просто за доставляемое ею чувство самодовольства и при своем самолюбии не оскорбляться обидным мнением, какое льстец имеет о своей жертве. Но, пробиваясь на простор из тесной доли, она смолоду научилась знать цену людскому мнению, и ее всегда страшно занимал вопрос, что о ней думают, какое производит она впечатление. Одобрительные отзывы были для нее что аплодисменты для дебютанта – возбуждали и поддерживали ее силы, ее веру в себя. Достигнув власти, она видела в таких отзывах признание своих добрых намерений и сил исполнить их и считала своею обязанностью быть благодарной. Когда уволенный от должности Державин в 1789 г. поднес Екатерине чрез секретаря ее Храповицкого вместе с прошением и свою «Фелицу», с каким удовольствием прочитала она секретарю стихи из этой оды: «Еще же говорят неложно,/ Что будто завсегда возможно/ Тебе и правду говорить» и сказала Храповицкому: «On peut lui trouver une plac». Ее недостаток был в том, что наемное усердие клакеров она нередко принимала за выражение чувств увлеченной и благодарной публики. Но она обижалась лестью, когда подозревала в ней неискренность. Вольтер, один из самых усердных, но не самый ловкий из ее льстецов, не раз получал от нее почтительные и нежные щелчки за неловкость, а не за усердие. Со временем панегирики вошли в состав придворного и правительственного этикета: Екатерине жужжали в уши ее эпопею иноземные послы и сановники на куртагах и табельных торжествах, директор кадетского корпуса Бецкий – на кадетских представлениях Чесменского боя, директор театра Елагин – на публичных спектаклях с куплетами о Кагуле или Морейской экспедиции, генерал-прокурор князь Вяземский – в сенатских докладах и финансовых отчетах. Екатерина привычным слухом внимала всему этому песнопению как выражению обязательного усердия по долгу службы и присяги и, только когда певцы славы начинали уж слишком больно резать ухо фальцетом от избытка усердия, обращалась к окружающим со стыдливой оговоркой: «II me loue tant, quenfin il me gtera». Она любила почтительное отношение к себе, и когда император Иосиф II, в котором она видела только немощь физическую и духовную, в 1780 г. приехал к ней на поклон в Могилев, то стал и человеком очень образованным, и «головой, самой основательной, самой глубокой, самой просвещенной, какую я знаю», хотя она и подшучивала язвительно над панихидой, отслуженной им в Петербурге за упокой души Вольтера из уважения к его набожной ученице. Но, когда И.И. Шувалов, возвратясь из Италии, сообщил ей, что там художники делают ее профиль по бюстам или медалям Александра Македонского и вполне довольны получаемым сходством, она шутила над этим с видимым самодовольством. Не видать также, чтоб она сердилась на своего заграничного корреспондента Гримма, который в шутливом письме приписал ей на 52-м году жизни «наружность матери амуров». Но тому же Гримму она признавалась, что на нее благотворно действовали не похвалы, а злословие, побуждавшее ее ответить ему, делами доказать его лживость.

С летами, когда европейские знаменитости стали величать ее самой дивною женщиной всех времен, привычка к удаче сделала ее несколько самонадеянной и очень обидчивой. Она раздражалась не только порицанием ее действий, но и мнениями, с которыми была несогласна. Это нередко вводило ее впросак и в противоречие с собой. Это был смелый шаг с ее стороны – во французском переводе представить вниманию французского общества свой «Наказ», наполненный выписками из книг, и без того хорошо там известных. Но французских экономистов с Тюрго во главе за то, что они осмелились разбирать «Наказ» и даже прислать ей этот разбор, она обозвала дураками, сектой, вредной для государства. Она не могла простить Рейналю его отзыва, что ей ничего не удается, и называла его ничего не стоящим писателем. Даже свой вкус она считала обязательным для других и за это раз была наказана своим главным кухмистером Барманом. Екатерина любила архитектуру, живопись, театр, скульптуру, но музыки не понимала и откровенно признавалась, что для нее это шум и больше ничего. Веселая и смешливая, сама признававшая веселость наиболее сильной стороной своего характера, она допускала исключение только для комической оперы, и выписанный из Италии маэстро Паизиелло веселил ее на ее эрмитажном театре оперой «Le philosophe ridicule», где, по ее словам, морила ее до упаду ария, в которой положен на музыку кашель. Она заставляла посещать эту оперу даже святейший синод, который, по ее словам, «также смеялся до слез вместе с нами». Она вообще любила веселый репертуар и раз за обедом спросила Бармана, нравится ли ему «Die schone Wienerin», фарс, особенно ее увлекавший. «Да бог знает, оно как-то грубо», – отвечал простодушно несообразительный кухмистер. Екатерина вспыхнула и едва ли удачно поправила положение, заметив в тоне той же schone Wienerin: «Я желала бы, чтобы у моего главного кухмистера был такой же тонкий вкус (разумеется, кухонный), как тонки его понятия».

Впрочем, бюсты Александра Македонского не усыпляли в ней ее истинной силы – энергии. Приняв решение после некоторых колебаний, она действовала уже без раздумья, и тогда все на свете в ее глазах становилось прекрасным: и положение империи, и дела сотрудников, и ее собственные дела – все благоденствовало, пело и плясало. Во время первой турецкой войны, когда на Западе трубили уже об истощении России, Екатерина писала Вольтеру, что у нее в империи нигде ни в чем нет недостатка, нет крестьянина, который не ел бы курицы, когда хотел, везде поют благодарственные молебны, пляшут и веселятся, а когда в 1769 г. русские дела шли совсем плохо и недоброжелатели Екатерины потирали руки от удовольствия, пророча ей скорое падение, она писала подруге своей матери Бьелке: «Пойдем бодро, вперед! – поговорка, с которою я провела одинаково и хорошие, и худые годы, и вот прожила 40 лет, и что значит настоящая беда в сравнении с прошлым?» Бодрость была одним из самых счастливых свойств характера Екатерины, и она старалась сообщать ее своим сотрудникам в самых простых формах. Когда австрийцы, во все время первой турецкой войны грозившие России заступиться за турок, завершили свое заступничество тем, что отняли у своих клиентов Буковину, с каким самодовольством писала она князю Репнину, что цесарцы непременно поссорятся с турками и будут побиты, а она руки в боки, фертом будет сидеть да смотреть на это, повторяя: вот так удружили! Екатерина не выносила уныния. «Для людей моего характера, – признавалась она, – ничего нет в мире мучительнее сомнения». Притом уныние вождя расстраивает команду и Екатерине подчас приходилось поступать, подобно людям, над которыми они с Гриммом шутили в своей переписке, которые поют ночью на улице, чтобы показать, что они не трусы, а еще более из боязни, как бы не струсить. Только раз, когда получено было известие, что турки объявили войну (вторую), замечена была ее минутная робость, и она с упавшим духом начала было говорить об изменчивости счастья, о непрочности славы и успехов, но скоро пришла в себя, с веселым видом вышла к придворным и всем вдохнула уверенность в успехе. Так рассказывает очевидец. В этих случаях Екатерину выручало ее испытанное самообладание, выработанное ею еще в те времена, когда в незавидном положении брошенной жены, оскорбляемая мужем как жена и как женщина, и в возможном будущем с клобуком русской инокини на своей вольтерьянской голове, она наедине обливалась слезами, но тотчас вытирала глаза и как ни в чем не бывало, с веселым лицом выходила в общество. Недаром она хвалилась, что никогда в жизни не падала в обморок. Очень редко, и то лишь в первые шаткие годы царствования, видали ее задумчивой. До поздних лет, на седьмом десятке, в добрые, как и худые дни, она встречала являвшихся по утрам статс-секретарей со своей всегдашней, всем знакомой улыбкой, сидя на стуле за маленьким выгибным столиком в белом гродетуровом капоте и белом флеровом немножко набекрень чепце на довольно густых еще волосах, со свежим лицом и с полным ртом зубов (одного верхнего недоставало), в очках, если вошедший заставал ее за чтением, в ответ на низкий поклон ласково, со своим характерным поворотом головы под прямым углом протягивала руку и, указывая на стул против себя, своим протяжным и несколько мужским голосом говорила: «Садитесь».

Живость без возбужденности требовала работы, и современники удивлялись трудолюбию Екатерины. Она хотела все знать, за всем следить сама. Находя, что человек только тогда счастлив, когда занят, она любила, чтобы ее тормошили, и признавалась, что от природы любит суетиться и, чем более работает, тем бывает веселее. Постоянная работа стала ее привычкой и спасала ее от скуки, которой она так боялась. Занятия шли у нее в строго размеренном порядке, однообразно повторявшеюся изо дня в день чередой, но, по ее словам, в это однообразие входило столько дела, что ни минуты не оставалось на скуку Когда наступали важные внешние или внутренние дела, она обнаруживала усиленную деятельность, по ее выражению, суетилась, не двигаясь с места, работала, как осел, с 6 часов утра до 10 вечера, до подушки, «да и во сне приходит на мысль все, что надо было бы сказать, написать или сделать». Сам Фридрих II дивился этой неутомимости и с некоторой досадой спрашивал русского посла: «Неужели императрица в самом деле так много занимается, как говорят? Мне сказывали, что она работает больше меня».

В молодости она много работала над своим образованием и рано запаслась разнообразными сведениями. Свою начитанность она объясняла житейскими неудачами, доставившими ей для того много досуга. В шутливой эпитафии самой себе, написанной в 1778 г., она признается, что 18 лет скуки и уединения (т. е. замужества, 1744–1762 гг.) заставили ее прочитать множество книг. Приобретенный запас она старалась пополнять и на престоле. Она хотела стоять в уровень с умственным и художественным движением века. С.-Петербургский Эрмитаж со своими картинами, ложами Рафаэля, тысячами гравюр, камей – монументальный свидетель ее забот о собирании художественных богатств, а в самом Петербурге и его окрестностях, особенно в Царском Селе, сохранились еще многие сооружения работавших по ее заказам иностранных мастеров Тромбара, Кваренги, Камерона, Клериссо, не говоря уже о Фальконете, а также и о русских художниках Чевакинском, Баженове и многих других. Из Плутарха, Тацита и других древних писателей, прочитанных ею во французских переводах, из романов, драм, опер, разных историй она запаслась множеством политических и нравственных примеров, изречений, анекдотов, острот, поговорок, разнообразных мелких сведений, которыми она поддерживала гостиную causerie на своих вечерах и украшала свою обширную переписку. В научном и литературном движении Запада она хотела участвовать не одними щедрыми подарками, пенсиями, покупками по пожалованному ей там званию царскосельской Минервы, но и прямым знакомством с ученою литературой как образованный человек своего времени. При свидании в Могилеве Екатерина самодовольно удивилась, заметив, что «Эпохи» Бюффона еще не попадались Иосифу II под руки. Сама она прочитала эту книгу с увлечением и признавалась, что Бюффон своим творением прибавил ей мозгу. Она штудирует историю астрономии Бальи, торопит свою Академию наук определением широты и долготы городов С.-Петербургской губернии, изучает Гиббона, английского законоведа Блекстона, обрабатывает русские летописи, чтобы составить историю России для своих внуков, и даже погружается в сравнительное языковедение, чему опять помогло одно домашнее горе. Летом 1784 г. умер Ланской. Екатерина, называвшая его своим воспитанником, была безутешна, опасно занемогла сама, оправилась, но замкнулась в своем кабинете, не могла ни есть, ни спать, не выносила лица человеческого. Почуяв беду, прискакал из Крыма другой воспитанник – Потемкин и вместе с Ф. Орловым осторожно пробрался к Екатерине. Она расплакалась, за ней заревели оба утешителя, и «я почувствовала облегчение», добавляет она, описывая эту сцену. Она хотела утопить свое горе в усиленном чтении и принялась за присланное ей незадолго перед тем многотомное филологическое сочинение in quarto французского ученого Кур де Жебеленя «Monde primitif». Она увлеклась мыслью автора о первобытном, коренном языке, праотце всех позднейших, обложилась всевозможными лексиконами, какие могла собрать, и принялась составлять сравнительный словарь всех языков, положив в основу его русский, собирая для него материалы, тормошила филологическими запросами и поручениями своих послов при иностранных дворах, губернаторов, даже восточных патриархов и самого маркиза Лафайета. Эти словарные хлопоты кончились тем, что работа со всеми собранными материалами была передана академику Палласу, который к 1787 г. и приготовил первый том издания под заглавием «Сравнительные словари всех видов языков и наречий, собранные десницею всевысочайшей особы».

Наиболее сильное действие на политическое образование Екатерины оказало ее столь известное знакомство с тогдашнею литературой Просвещения – с Монтескье и Беккариа, которыми она так усердно воспользовалась для своего «Наказа», и особенно с Вольтером, которого она благоговейно называла своим учителем и которому писала, что желала бы знать наизусть каждую страницу его «Опыта» всеобщей истории; по смерти его она выражала желание, чтоб его изучали, затверживали наизусть, и писала, что изучение его образует граждан, гениев, героев и писателей, разовьет сто тысяч талантов. Вольтеру она была благодарна и за то, что он, по ее словам принцу де Линю, ввел ее в моду Но к другим литературным корифеям она потом охладела и жаловалась тому же принцу, что они навели на нее скуку и не поняли ее. Она не любила людей, натертых чужим умом и знанием, как говорила она, повторяя выражение своей приятельницы г-жи Жоффрен. Но сама она была так восприимчива, так быстро схватывала и усваивала чужую идею, что присваивала ее себе, а в источнике видела только ее развитие или же развивала ее по-своему. Отсюда ее наклонность подражать и пародировать. Прочитала она в немецком переводе драматические хроники Шекспира, и у нее явился свой «Рюрик», «историческое представление, подражание Шакеспиру». Из внимательного изучения политической литературы она едва ли вынесла какой-либо определенный, цельный план нормального государственного устройства. В упомянутой эпитафии она называет себя женщиной с добрым сердцем и республиканскою душой, именно с душой, а не с образом мыслей, соответствующим такому политическому порядку. Как все люди, больше наблюдавшие, чем размышлявшие, она не исчерпывала усвояемой идеи до дна, до глубины ее корней, а овладевала ею лишь настолько, чтоб ее можно было растолковать другим без особенных усилий и развить в понятные всем последствия. О Блекстоне, который был для нее обильным источником юридических сведений и законодательных идей, она писала, что ничего не берет из его сочинений прямо, целиком, а только вытягивает оттуда нить, которую разматывает по-своему Но это изучение приучило ее мысль размышлять о таких трудных предметах, как государственное устройство, происхождение и состав общества, отношение лица к обществу, дало направление и освещение ее случайным политическим наблюдениям, уяснило ей основные понятия права и общежития, те политические аксиомы, без которых нельзя понимать общественной жизни и еще менее можно руководить ею. Так как в тогдашних теориях политика неразрывно связывалась с гражданскою моралью, то политические понятия Екатерины окрасились тем несколько туманным благодушным свободомыслием, которое усвояется именно добрым сердцем больше, чем сознанием, и не облекается в какие-либо практически пригодные учреждения или законы, а выражается больше в приемах и духе управления, растворяется в чувство общего доброжелательства к человеку и человечеству, в желание им счастья и свободы от всякого гнета и заблуждения. Это и были те «мои принципии», которые потом подробно и систематически изложены были в «Наказе» и на которые она указывала Комиссии об уложении, как на основание нового законодательства, ею предпринятого. Она начала обдумывать их еще до воцарения, руководимая каким-то внутренним голосом, который, как она признается в своих мемуарах, ежеминутно внушал ей, что рано или поздно она достигнет русского престола. Сохранилось несколько записочек, в которых она набрасывала мысли, мимолетно набегавшие среди чтения и вызванных им размышлений. «Я желаю только добра стране, куда Бог меня привел, – писала она, – слава страны составляет мою собственную – вот мой принцип; была бы я очень счастлива, если б мои идеи могли этому способствовать». Эти идеи относились и к внешней и к внутренней политике. Обширной империи, нуждающейся в населении, необходим мир. В этом отношении едва ли полезно обращать наших инородцев в христианство: многоженство лучше содействует умножению населения. «Власть без народного доверия ничего не значит для того, кто хочет быть любимым и славным». Для этого стоит только принять в основание действий народное благо и правосудие. «Хочу общей цели – сделать счастливыми, а не каприза, ни странностей, ни жестокости». Средства действий – правда и разум, который, будьте уверены, возьмет верх в глазах толпы. Правосудию и христианской религии противно рабство. Все люди родятся свободными. «Хочу повиновения законам, а не рабов». Но разом освободить русских крестьян нельзя: этим не приобретешь любви землевладельцев, исполненных упорства и предрассудков. Но есть легкий способ: постановить освобождать крестьян при продаже имений, и вот через сто лет народ свободный. «Свобода – душа всех вещей, без тебя все мертво». Необходимы новые законы. Единственное средство узнать, хорош или нет новый закон, распустить о нем слух на рынке и велеть доносить, что про него говорят. «Но кто вам донесет о последствиях в будущем?» Необходимо отменить варварский обычай пытки, ненавистную конфискацию имущества виновных, чрезвычайные судные комиссии, особенно секретные, к которым, «мне кажется, всю мою жизнь буду чувствовать отвращение». Однако главное дело не в законах. «Снисхождение, примирительный дух государя сделают более, чем миллионы законов, а политическая свобода даст душу всему. Часто лучше внушать преобразования, чем их предписывать». Всегда государь виноват, если подданные против него огорчены, писала Екатерина в 1765 г. в наставлении своему сыну и потомкам: «Изволь мериться на сей аршин; а если кто из вас, мои дражайшие потомки, сии наставления прочтет с уничтожением, так ему более в свете и особливо в российском счастья желать, нежели пророчествовать можно». С летами, под веянием житейского опыта ее мысль несколько остыла и возвратила свою природную трезвость, даже с оттенком какого-то шутливого пессимизма. «Tout se mange dans ce monde – сі», – сказала она однажды Храповицкому, увидев, как галки и вороны клевали червей, выползших из земли после дождя. Все-то на свете ест друг друга, и под влиянием этого наблюдения она писала, что только посредственные головы могут увлекаться мечтой о вечном мире. Юношеские идеи не были брошены, но получили более тесное применение, были переведены из политики в литературу. «Я вполне понимаю ваши великие начала, – говорила она своему гостю Дидро в 1774 г., – только с ними хорошо писать книги, но плохо действовать. Вы имеете дело с бумагой, которая все терпит, а я, бедная императрица, имею дело с людьми, которые почувствительнее и пощекотливее бумаги». Поблекла и юношеская вера в силу правды и разума. «Род человеческий вообще склонен к неразумию и несправедливости, – писала Екатерина доктору Циммерману, – если бы он слушался разума и справедливости, то в нас (государях) не было бы нужды». Прежде разум и правда казались ей необходимыми и достаточными опорами власти, желающей быть благотворной и сильной, а теперь сама власть представлялась ей печально необходимою заплатой на прорехах человеческой природы, образуемых недостатком этих благодетельных сил.

Таковы личные средства, принесенные на престол Екатериной. Они состояли в гибкости и энергии характера, «в волюшке, – по ее выражению, – против которой не устоит никакое препятствие», в житейском опыте, сообщавшем ей тот «закал души», которым она так гордится в своих записках, в чутье среды и уменье к ней применяться, в значительной выработке политического мышления и в обильном запасе гуманных политических идей, не вполне ясных и соглашенных между собою, едва выходивших из расплавленного состояния, не успевших еще отлиться в твердые убеждения и много-много кристаллизовавшихся в добрые намерения. Но она знала по опыту и записала в одной из записочек, что «недостаточно быть просвещенным и иметь наилучшие намерения и даже власть исполнить их». Надобны еще обдуманные приемы действия, подходящие исполнители, подготовленные умы и слаженные интересы.

«У меня много постоянства и великое уважение к истине», – наставительно писала однажды Екатерина датскому королю Христиану VII. Отклоняя от себя излишние похвалы, она любила приписывать свои успехи сотрудникам и счастью: «Поверьте, – говорила она принцу де Линю, – я только что счастлива, и если мною несколько довольны, то это потому, что я несколько постоянна и одинакова в своих привычках». Но князь Щербатов упрекает ее в такой изменчивости, «что редко и один месяц одинаковая у ней система в рассуждении правления бывает». Должно быть, этот упрек относится больше к ее приемам действия. В этом отношении она не была особенно строга. Ссылаясь на пример дон Базилио в «Севильском цирюльнике», она писала: «И у меня есть кой-какие маленькие правила, которые я прилагаю с известным разнообразием». Она думала, что каждый принимает тон и склад своего положения и что для успеха в этом мире иногда необходимо разнообразить свою походку. Держась известных принципов, она не считала необходимым возводить в неподвижную систему приемы действия, сообразуемые с вечно меняющимися минутами. Сопоставляя представительные французские собрания при Калонне и Неккере со своею Комиссией 1767 г., она писала: «Мое собрание депутатов вышло удачным, потому что я сказала им: знайте, вот каковы мои начала; теперь выскажите свои жалобы; где башмак жмет вам ногу? Мы постараемся это поправить; у меня нет системы, я желаю только общего блага». Оставаясь верной раз поставленным задачам, она не держалась педантически однообразных приемов действия, умозрительно рассчитанных и не согласованных с наличными условиями дела. Она вообще не принадлежала к числу людей, готовых во имя порядка ввести анархию, и не хотела своему правоверию старообрядчески жертвовать самою верой. Такой выбор приемов показывает, что из политической философии путем ее изучения Екатерина извлекла больше политики, чем философии. Этот выбор облегчался уменьем Екатерины смотреть в глаза действительности прямо и просто и даже находить в своем юморе утешение при виде неустранимых зол. «Меня обворовывают точно так же, как и других, но это хороший знак и показывает, что есть что воровать», – писала она г-же Бьелке в 1775 г. Притом, слабо чувствуя на себе давление местных обычаев и преданий как пришедшая из другого мира, она была свободнее в выборе способов действия и установке своих отношений, и ей было легче, чем Марии-Терезии или Георгу III, подшучивать над китайскими людьми, которые, по ее довольно наглядному уподоблению, всегда сидят по уши в своих обычаях и преданиях и не могут высморкаться, не справляясь с ними.

Она не отказывалась от такой же свободы действия и в своих отношениях к сотрудникам. Она ценила их заслуги, это было одним из основных ее правил. «Кто не уважает заслуги, – писала она в одной из ранних своих записок, – тот сам их не имеет; кто не старается отыскать заслугу и не открывает ее, тот не достоин и не способен царствовать». К такому энергическому признанию заслуги обязывало Екатерину и особенное значение людей с заслугами для того порядка, какой она считала необходимым для России и в ней поддерживала. Как самодержавная императрица она думала, что ход дел в государстве зависит не столько от его устройства, сколько от его управителей. Негодуя на дурное ведение дел в современной ей Англии при конституции, считавшейся лучшею в Европе, она писала: «Вот что значат мальчишки; но прежде дела шли иначе, стало быть, не формы, а деятели виноваты». Однако не видно, чтоб Екатерина усиленно искала талантов. «Когда мне в молодости, – признавалась она, – случалось встретить умного человека, во мне тотчас рождалось горячее желание видеть его употребленным ко благу страны». Но с летами она стала относиться к этому хладнокровнее и даже считала возможным обойтись без поисков за дарованиями, хотя и любила и умела пользоваться попадавшимися под руку. Она не боялась и не чуждалась людей даровитых, но считала неспособных более удобными сотрудниками. «Бог нам свидетель, что мы, круглые невежды, не имеем никакой особенной склонности к дуракам на высоких местах». Но, думала она, нельзя же отыскивать людей по картинке, по своему фасону или идеалу, да и нет нужды в таких поисках. Нужные люди всегда найдутся, когда понадобится. «Всякая страна способна доставлять людей, необходимых для дела. Я никогда не искала и всегда находила под рукою людей, которые мне служили, и большею частью служили хорошо». Екатерина относилась к способным людям точно так же, как к собственным способностям: нет таких людей вокруг, надо их сделать из тех, какие есть. Значит, дело не в том, чтоб искать людей, а в том, чтоб уметь пользоваться теми, кто под рукою, и искусство править в том, «чтобы со всякими людьми заставлять дела идти как можно лучше». Может быть, такой взгляд был лишь обобщением счастливой случайности: Екатерине посчастливилось при вступлении на престол среди всяких людей найти под рукой таких, с которыми можно было вести дела хорошо. Однако в начале царствования она однажды жаловалась французскому послу Бретейлю на неспособность своих министров, прибавив, что, к счастью, молодые люди подают ей утешительные надежды. Она начала царствовать с людьми елизаветинской школы, т. е. с самоучками: с Бестужевым-Рюминым, Шаховским, Шуваловым, Воронцовыми, Паниными, Голицыными, Румянцевым, Чернышевыми. Она нуждалась в них, они ей усердно служили, некоторые очень много для нее сделали; она их ценила, но не любила, втихомолку подсмеивалась над ними и постепенно почти со всеми разошлась. Она считала полезным обновлять правительственный персонал и любила новых людей, которых ставила подле старых или на их место, чтобы, по ее словам, мешать ржавчине останавливать колеса и пришпоривать бездарности. Может быть, за эту наклонность менять людей и приписывали ей правило, выражавшееся ею в известной поговорке о выжатом лимоне. Она хотела иметь своих людей, образовать свою школу из новых талантов, ею открытых. «Я не боюсь чужих достоинств, – говорила она, – напротив, желала бы иметь вокруг себя одних героев и все на свете употребляла, чтобы сделать героями тех, в ком видела малейшее к тому призвание». Но ей нелегко было найти таких людей вокруг себя. Вельможи, ее окружавшие, страдали не одним только тем недостатком, что, по свидетельству статс-секретаря Грибовского, за немногими исключениями, не умели правильно писать по-русски. Среди них скорее можно было найти приятных собеседников вроде обер-шталмейстера Л. Нарышкина или графа А. Строганова, чем дельцов. В этом кругу меркой способности к делам служила еще старая поговорка, слышанная Н. Паниным «у престола государева от людей, его окружающих», и записанная им в одном докладе Екатерине: «Была бы милость, всякого на все станет». Но Екатерине уже нельзя было руководиться этою поговоркой в выборе своих сотрудников. Люди с крупными умственными и нравственными достоинствами, образованные и любившие горячо свое отечество, но скромные и прямые, подобные учителю математики при великом князе Павле Порошину, как-то плохо уживались при ее дворе, хотя в инструкции генерал-прокурору она и обещала опытами показать, что у двора честные люди живут благополучно. Оставалось выбирать из пособников в перевороте 28 июня или из людей, указанных Румянцевым, Салтыковым, Паниным, Потемкиным. Между ними оказывались люди деловитые и не без дарований, чаще с притязаниями вместо дарований, с честолюбием и воображением, решительно превозмогавшими их силы и всякую действительность, бойкие и смелые игроки в судьбу, легко перекраивавшие карту Европы, составлявшие планы разрушения существующих государств и восстановления когда-то существовавших, чертившие будущие границы Российской империи с шестью столицами (С.-Петербург, Москва, Берлин, Вена, Константинополь, Астрахань – по проекту Платона Зубова). Екатерина была очень доверчива и пристрастна к своим избранникам, преувеличивала их способности и свои надежды на них, ошибалась в первых и обманывалась в последних; но она пользовалась не только их силами, но и самыми слабостями, возбуждала их служебную ревность и соревнование друг с другом и со старыми дельцами, умеряла соперничество, не допуская его до открытой вражды. Осторожный и ленивый Н. Панин, с одной стороны, напевал ей одно, отважный и тоже ленивый Григорий Орлов, с другой – другое, противоположное, а она, по ее выражению, курц-галопом выступала между обоими вечно враждовавшими друг с другом советниками, и, несмотря на их вражду, «дела шли и шли большим ходом». Одним приемом она еще более усиливала исполнительную ревность своих сотрудников. В отношении к ним ей чаще удавалось принятое ею правило в проведении реформ: лучше подсказывать, чем приказывать. Хорошо изучив людей, она знала, кому какое дело поручить можно, и так осторожно внушала намеченному исполнителю свою мысль, что он принимал ее за свою собственную и тем с большим рвением исполнял ее. Поощряемые милостивым вниманием и возбуждаемые взаимным соперничеством, наперерыв один перед другим стараясь отличиться, эти люди, выхваченные наверх часто житейской случайностью с довольно глубокого низа, внесли в ход дела большое оживление, производили много шума и движения, сделали немало и полезного, но при этом тратили страшно много средств. Они, конечно, произвели впечатление на современников: рассказы об екатерининских орлах долго не умолкали в русском обществе, и Карамзин только с ораторским преувеличением резюмировал эти рассказы, когда говорил в своем «Похвальном слове», что «только во время Екатерины видели мы волшебные превращения нежных сибаритов в суровых чад Лакедемона, видели тысячи российских Альцибиадов». Но надежды, возложенные на молодежь в начале царствования, едва ли были оправданны; иначе великий князь Александр в упомянутом письме к Кочубею не написал бы о людях, занимавших высшие места в 1796 г., что он не желал бы иметь их у себя и лакеями. Суворов в счет идти не может: этот удивительный талант сложился и проявлялся так независимо и своеобразно, казался такою счастливой случайностью, что его трудно отнести к которой-либо школе, елизаветинской или екатерининской.

Впрочем, недостаток хороших дельцов не был самым большим затруднением, с которым приходилось бороться Екатерине. Гораздо труднее было сладить с программой деятельности, продиктованной положением Екатерины и настроением русского общества по вступлении ее на престол. Это была очень сложная и запутанная программа. Екатерина взяла свою власть, а не получила ее. Власть захваченная всегда имеет характер векселя, по которому ждут уплаты, а по настроению русского общества Екатерине предстояло оправдать разнообразные и несогласные ожидания. Новое правительство, созданное общественным движением против прежнего, конечно, должно было действовать наперекор ему. Прежнее правительство вооружило против себя общество пренебрежением к национальным интересам; новое правительство обязывалось действовать в национальном духе. Произвол прежнего правительства вызвал сильное возбуждение во всем обществе, даже в простом народе, и, по словам манифеста 6 июля 1762 г., не оставалось никого, «кто бы в голос с отвагою и без трепета не злословил государя». Роптали на новое иго немецкое, когда прусский посол Гольц правил Россией, а русский император, по словам прусского короля Фридриха II, служил Пруссии как ее министр. Не успели перемереть люди, пережившие бироновщину, и уж опять немцы, когда же этому будет конец? Пора русскую православную веру и русскую народную честь прочно оградить от таких испытаний. Новое правительство должно было разумно-либеральным образом действий рассеять впечатление испытанного самовластия, сдержать развязавшиеся языки и успокоить общество какими-либо гарантиями порядка и приличия. Впереди негодовавшего общества стояла гвардия – привилегированное, самонадеянное и довольно распущенное войско, сделавшее уже несколько государственных переворотов, поставившее несколько правительств, и его принялись облекать «в обряды неудобь носимые», т. е. в прусские мундиры, муштровать по-прусски, обзывали янычарами, унижали перед голштинским сбродом и собирались гнать за границу на войну с Данией за какую-то там Голштинию. Кроме полковых, казарменных интересов, у этой гвардии были еще интересы сословные, деревенские. По своему составу она была тогда еще дворянским войском: в ней служил цвет сословия, ее настроение быстро распространялось по дворянским сельским усадьбам. У дворянства в это время возникали свои заботы. Оно было, наконец, уволено вчистую'. законом 18 февраля 1762 г. его служба из государственной повинности превращена была в простое требование гражданского долга. Но с обязательною службой тесно связано было, как следствие с причиной, владение крепостными людьми. Сословие смутно почувствовало приближение кризиса в своем положении и зарождение тревожного вопроса: что же станется с их имениями, державшимися на крепостном труде? Что станут делать они сами, вольные дворяне, без службы? Еще живее почувствовали крестьяне, что с отменою обязательной службы их господ в крепостном праве весы общественной правды наклонились в одну сторону: со времени издания закона 18 февраля усиливаются крестьянские волнения.

Перед этими столь разнообразно взволнованными умами стала Екатерина со своей революционной по происхождению властью и со своими либеральными идеями. Эти умы были уже несколько подготовлены, если не прямо к этим новым идеям, то вообще к новизнам в мышлении, как и в жизни. Подготовка началась с самой половины того века. Во-первых, Семилетняя война дала русским офицерам-дворянам не одни лавры, но и хозяйственные уроки. Участник войны Болотов уверяет в своих записках, что все лучшее служившее тогда в армии российское дворянство, насмотревшись в немецких землях всей тамошней экономии и порядков и получив потом в силу благодетельного манифеста о вольности увольнение от военной службы, «в состоянии было всю свою прежнюю весьма недостаточную деревенскую экономию привести в несравненно лучшее состояние». Притом с того же времени в русском обществе пробуждаются литературные и эстетические вкусы, развивается охота к чтению, к романам, романсам, музыке, к занятиям, питающим чувства, а чувства – предтечи идей. А в крестьянской среде бродили уже и самые идеи: на другой год царствования Екатерины в народе пущен был подложный указ императрицы с обвинением дворянства в том, что оно весьма пренебрегает Закон Божий и «государственные правы».

Так перед Екатериной встречались, сталкивались и пересекались довольно разносторонние, даже противоположные, течения, интересы и настроения: оскорбленное чувство национального достоинства, «великое роптание на образ правления последних годов», гвардейские притязания, дворянские помыслы о новых поприщах деятельности и страхи за старые права, крестьянские ожидания, наконец, ее собственные идеи и мечты, благоприятные для одних и тревожные для других, но непривычные для всех умов.

Екатерине предстояло действовать популярно, либерально и осторожно и в преобразовательном и в охранительном направлении, щадить одни сословные интересы и охранять другие, им враждебные, но самой стоять выше тех и других, ставя впереди всех интересы всенародные, согласно с основным правилом, неоднократно ею высказанным: «Боже избави играть печальную роль вождя партии, – напротив, следует постоянно стараться приобрести расположение всех подданных». Сверх всего этого, необходимо было предупреждать попытки недовольных в гвардии повторить соблазнительное по успеху дело 28 июня во имя другого лица, пресекать «дешперальные и безрассудные coups», как она выражалась. Очевидно, программа Екатерины была довольно сложна и несвободна от противоречий. Она попыталась примирить их по указаниям своего опыта и наблюдения и по соображениям своей гибкой мысли. Находя невозможным ни согласить столь различные задачи, ни пожертвовать одними в пользу других, она разделила их, т. е. каждую задачу проводила в особой сфере правительственной деятельности. Дан был большой ход внешней политике посредством усиленного действия на нее национальных чувств и интересов. Чтобы занять праздное дворянство и определить его новое положение в государстве и обществе, предпринята была широкая реформа областного управления и суда. Наконец, отведена была своя область и новым идеям: на них строилась проектированная система русского законодательства, они проводились как принципы в отдельных узаконениях, вводились в ежедневный оборот мнений как стимулы умов и нравственные регулятивы общежития, были допущены в литературу и даже в школу как образовательное средство и как архитектурное украшение правительственного производства. Но при законодательной, литературной и педагогической пропаганде новых идей Екатерина не трогала исторически сложившихся основ русского государственного строя, предоставляя самим идеям века перерабатывать порядки места. Так распланировалось исполнение программы.

Екатерине нужны были громкие дела, крупные, для всех очевидные успехи, чтобы оправдать свое воцарение и заслужить любовь подданных, для приобретения которой она, по ее признанию, ничем не пренебрегала. Внешняя политика представлялась для того наиболее удобным полем действия при внутренних средствах России и при том положении, какое она заняла в Европе по окончании Семилетней войны. Екатерина старалась поднять и укрепить его с двух сторон, настраивая умы и импонируя на кабинеты. Корифеи европейской мысли, с которыми она вела такие дружеские сношения, располагали общественное мнение Европы в пользу России, распространяя о ней благоприятные сведения, разбивая предубеждение. Но иностранные дипломаты уже в самом начале царствования жаловались на гордый и высокомерный тон Екатерины во внешних делах, который нравился ее подданным. «У меня лучшая армия в целом мире, – говорила она Бретейлю в 1763 г., – у меня есть деньги, а через несколько лет у меня будет много денег». Опираясь на эти средства, Екатерина смело приступила к решению обоих стоявших на очереди вопросов внешней политики, давних и трудных вопросов, из которых один состоял в необходимости продвинуть южную границу России до Черного моря, а другой – в воссоединении Западной Руси. Известно, как вела Екатерина оба этих главных дела своей внешней политики.

Можно различно судить – и судили различно – о приемах и результатах этой политики, но впечатление, произведенное ею на русское общество, едва ли подлежит спору. С.Т. Аксаков помнил из своего детства, как в его семье плакали при вести о смерти Екатерины и говорили, что в ее царствование соседи нас не обижали и наши солдаты при ней побеждали всех и прославились. Это был слабый отзвук, доносившийся до приуральской глуши от шумных внешних дел Екатерины. Людям, стоявшим под более близким действием ее военных и дипломатических успехов, результатом их представлялся небывалый подъем международного значения России. Успехи, достигнутые внешней политикой Петра I, почувствовались в России довольно скромно. Даже ближайшие сотрудники Петра и то считали уже громадным успехом, что они, русские люди, теперь «в общество политичных народов присовокуплены», как выразился канцлер Головкин в приветственной речи Петру по поводу заключения Ништадтского мира. Великая Северная война, которою Россия завоевала себе место в семье европейских держав, самой продолжительностью и тяжестью своей ослабляла впечатление своих успехов. «Петр, выводя народ свой из невежества, ставил уже за великое и то, чтобы уравнять оный державам второго класса», и потому первым предметом своей политики почитал какое-нибудь приобретение в Германии, подготовлял присоединение Голштинии к России, чтобы иметь голос в европейском концерте не в качестве русского царя, а по положению голштинского члена германского корпуса. О собственном абсолютном весе России он еще и не помышлял. Его взгляда держалось русское правительство и после него, несмотря на очевидный рост силы и влияния России. Так изображал международное положение России со времени Петра I до Екатерины II руководитель ее внешней политики Н. Панин, хорошо знавший политическую историю Европы своего века. Международная улица России по-прежнему оставалась тесна, ограничиваясь шведскими и польскими тревогами да турецко-татарскими опасностями: Швеция помышляла об отместке и начиналась недалеко за Петербургом; Польша стояла на Днепре; ни одного русского корабля не было на Черном море; по северному побережью его господствовали турки и татары, отнимая у России южную степь и грозя ей разбойничьими набегами. Тяжелое чувство учеников, во всем отставших от своих западных учителей, еще более удручало национальный дух. Прошло 34 года царствования Екатерины, и Польши не существовало, южная степь превратилась в Новороссию, Крым стал русскою областью, между Днепром и Днестром не осталось и пяди турецкой земли, контр-адмирал Ушаков с черноморским флотом, в 1791 г. дравшийся с турками недалеко от Константинополя, семь лет спустя вошел в Босфор защитником Турции, а в Швеции только душевно нездоровые люди, вроде короля Густава IV, продолжали думать об отместке. Международный горизонт России раздвинулся дальше ее новых пределов, и за ними открылись ослепительные перспективы, какие со времени Петра I едва ли представлялись самому воспаленному русскому глазу: взятие Константинополя, освобождение христианских народностей Балканского полуострова, разрушение Турции, восстановление Византийской империи. Держава второго класса стала считаться первою военною державой в Европе и даже, по признанию англичан, «морским государством, очень почтенным»; сам Фридрих II в 1770 г. называл ее страшным могуществом, от которого через полвека будет трепетать вся Европа, а князь Безбородко в конце своей дипломатической карьеры говорил молодым русским дипломатам: «Не знаю, как будет при вас, а при нас ни одна пушка в Европе без позволения нашего выпалить не смела». Самого неповоротливого воображения не могли не тронуть такие ослепительные успехи. Но впечатление внешней политики заимствовало значительную долю своей силы от общественного возбуждения, вызванного ходом внутренних дел.

Политические идеи, усвоенные Екатериной, по источникам своим были последним словом западноевропейской политической мысли, плодом работы многих сильных умов над вопросами о происхождении и законах развития государств и об их нормальном устройстве. Результаты этой работы не были еще руководящими началами политической жизни народов, по крайней мере на европейском материке, оставались идеалами передовых умов, дожидаясь своего места в кодексах. Даже в том виде, как они изложены в «Наказе» Екатерины, они представляли, говоря словами Карамзина, ряд «высочайших умозрений», и сколько надобно было усилий, чтоб эту «тончайшую метафизику преобразить в устав гражданский, всем понятный!». Эти идеи, еще нигде практически не испытанные в своей совокупности, Екатерина хотела применить к устройству своего государства, переработать их в статьи нового русского уложения. Этот замысел мог показаться плодом «воспламененного воображения», какое приписывал Екатерине Фридрих II. И, однако, Екатерина признавала такой опыт возможным в России, отставшей от Европы во всех отношениях, имевшей, как писал тогда один английский посол из Петербурга, право на название образованного народа, одинаковое с Тибетским государством. У Екатерины были на [то] свои соображения. Она, во-первых, тогда еще крепко веровала в силу разума: будьте уверены, писала она в одной из своих ранних заметок, что разум возьмет верх в глазах толпы. Потом она считала себя со своими идеями особенно способной и расположенной действовать в стране, мало тронутой культурными влияниями и менее других зараженной историческими предрассудками. «Я люблю страны еще не возделанные, – писала она, – верьте мне, это лучшие страны. Я годна только в России; в других странах уже не найдешь священной природы: все столько же искажено, сколько чопорно». Россия представлялась ей благодарным полем для просветительной работы. «Я должна отдать справедливость своему народу, – писала она Вольтеру, – это превосходная почва, на которой хорошее семя быстро возрастает; но нам также нужны аксиомы, неоспоримо признанные за истинные». Этими аксиомами и были идеи, которые она задумала положить в основание нового русского законодательства. Да, наконец, и Россия – все же страна, не совсем уже чужая Европе, и Екатерина строила свой преобразовательный план на силлогизме, в сжатом виде изложенном в начале 1 главы ее «Наказа»: Россия есть европейская держава; Петр I, вводя нравы и обычаи европейские в европейском народе, нашел такие удобства, каких и сам не ожидал. Заключение следовало само собой: аксиомы, представляющие последний и лучший плод европейской мысли, найдут в этом народе такие же удобства.

Но главным средством действия и надежным ручательством за успех была в руках Екатерины власть, которую она носила, та русская верховная власть, которую еще славянский публицист XVII в. Юрий Крижанич сравнивал с жезлом Моисеевым, способным выбить воду из камня, и силу которой Екатерина выражала по-своему в письме к Гримму, когда говорила о своих начинаниях, что все это еще пока на бумаге и в воображении, «но не полагайтесь на это: все это вырастает, как грибы, когда менее всего будут ожидать того». Екатерина поняла, что в просветительном движении эта власть может и должна стать в другое отношение к обществу, непохожее на то, какое существовало между обеими этими силами на Западе. Там общество через литературу поучало правительство; здесь правительство должно было направлять и литературу и общество. У вас, писала Екатерина Вольтеру, низшие научают, и высшим легко пользоваться этим наставлением; у нас – наоборот. Но, может быть, придворные рассказы и собственные наблюдения, собранные ею в России еще до воцарения, а вероятно, и чутье положения, как скоро она вошла во всю обстановку власти, внушили ей, что эта власть в своей прежней постановке, с теми средствами и приемами, какими она доселе пользовалась, не в состоянии взять на себя такого руководства. Здесь будет нелишним припомнить нечто из прошлого русской государственной власти.

Древняя Русь в своих политических верованиях, понятиях, общественных отношениях – во всем складе своего быта выработала очень обильный материал верховной власти, не идеал, а именно материал, которому московские государи по своим личным особенностям и по условиям своего положения придавали различные формы или физиономии: царь Иоанн Грозный – одну, царь Алексей – другую. Но во всяких руках древнерусская государственная власть пользовалась почти одинаковыми средствами действия на волю подвластных, за исключением церковной проповеди о власти от Бога — проповеди, обращавшейся к совести верующего; то были простейшие средства политической педагогики, стимулы, обращенные к элементарным инстинктам человека и первичным связям общежития; к стимулам второго рода относились, например, ответственность родственников за преступника, наказание его жены и детей конфискацией его имущества. Петр Великий не выработал нового типа власти, но переработал старую власть, дав ей новые средства действия, научное знание, небывалую энергию, поставив ей новые задачи и расширив ее пределы, особенно на счет церковной власти. Важно то, что Петр пытался изменить самое обращение власти к подданным. Древнерусская государственная власть обращалась к своим подданным если не всегда как властелин к рабам-домочадцам, то как строгий отец к детям-малолеткам, приказывая исполнять, не рассуждая, или дозволяя рассуждать только о способе исполнения, а не о смысле и надобности исполняемого. Петр сохранил за властью прежнюю строгую физиономию, но несколько смягчил ее обращение, тон речи; но едва ли не первый в своих указах заговорил с народом о самых основах государственного порядка, о добре общем, о пользе народной, об обязанностях, «долженствах» государя. В повелителе сказался правитель; из-за грозного указа блеснул примиряющий принцип; в голосе домовладыки послышалось признание зрелости домочадцев. Власть обращалась не с одними угрозами к неисправному или непослушному подданному, но и с доверием к здравому смыслу народа, призывала его не только исполнять волю государя, но и рассуждать о необходимости ее исполнения для государства, о побуждениях, ею руководящих, а это уже призыв к некоторому участию в государственных делах, подготовка к политической самодеятельности, своего рода политическое воспитание. Петр расширил, зато и заработал свою власть, оправдав ее расширенные пределы, увенчав ее громадными успехами, стараясь уяснить ее народу не только как свое право, но и как его насущную потребность. Он и перешел в народную память как небывалый образ «царя, который даром хлеба не ел, пуще всякого мужика работал». Но этот образ, долженствовавший стать образцом, долго оставался одиноким, без подражателей. Ближайшие преемники и преемницы Петра не стеснили доставшейся им власти, но не были в состоянии оправдать ее, не понимали ни ее средств, ни задач, злоупотребляли первыми и забывали последние; некоторые, удерживая за собою эту власть, охотно слагали с себя бремя правления, лишь бы им оставили свободу предаваться своим удовольствиям. Скоро немцы, по выражению Винского, забившиеся, подобно однодневной мошке, в мельчайшие изгибы русского государственного тела, стали окружать и его голову. Бироновщина пронеслась над народом запоздалой татарщиной. С.-Петербург из русской столицы, построенной преобразователем на отвоеванной чужой земле, превращался в иностранную и враждебную колонию на русской земле. В оде Ломоносова на воцарение Екатерины II Петр Великий встает из гроба и, обозревая дела, приключившиеся в России с его смерти до этого воцарения, гневно восклицает: «На то ль воздвиг я град священный,/ Дабы врагами населенный/ Россиянам ужасен был?»

Власть из источника закона стала превращаться в его замену, т. е. в самовластие, а частые смены на престоле, которых в 17 лет после смерти Петра I случилось пять и в большинстве не по какому-либо закону или естественному порядку, а по обстоятельствам, мало понятным народу, имели вид политических приключений и сообщали сменявшимся правительствам характер случайностей. Все это при тогдашнем значении власти в России производило разрушительное действие на общественный порядок. Мощь государства, по-видимому, возрастала и ширилась, но личность принижалась и мельчала, так что некому было надлежащим образом оценить и прочувствовать государственные успехи. Общественная жизнь в руководящих кругах становилась вялой и распущенной. Придворные интриги заменяли политику, великосветские скандалы составляли новости дня. Умственные интересы гасли в жажде милостей и увеселений. Наиболее ощутительные успехи культуры и общежития, отмеченные современниками, обозначились при Екатерине I усиленною выпиской дорогих уборов из-за границы, при Анне – появлением бургонского и шампанского на знатных столах, при Елизавете – учащением разводов, введением английского пива женою канцлера Анной Карловной Воронцовой, английских контрдансов двумя великосветскими русскими барышнями, гостившими в Лондоне, и торжеством «весьма особливой философии», о которой писали в заграничные газеты из Москвы по случаю бывших здесь пожаров в 1754 г. во время пребывания здесь двора, – философии, «которая меньше нежели где инде сии приключения чувствительными делает, ибо не примечается, чтобы оные хотя малую отмену производили в склонности жителей к весельям; всякой день говорится только о комедиях, комических операх, интермеццах, балах и тому подобных забавах». Строгим наблюдателям казалось, что Россия не являла и признаков просвещения. Великосветское общество презирало все русское, науками пренебрегало, и даже канцлер граф Воронцов, по самой должности своей имевший ближайшее отношение к просвещенной Европе, в начале царствования Екатерины с негодованием писал о своей образованной и любознательной племяннице Е.Р. Дашковой, что она «имеет нрав развращенный и тщеславный, больше в науках и пустоте время свое проводит».

Подобными же чертами и люди екатерининского времени любили изображать управление и высшее русское общество 1725–1762 гг., стоявшее у престола, дававшее власти наибольшее количество сановных слуг, служившее образцом для массы. Н. Панин в представленном Екатерине проекте Императорского совета прямо уподоблял правительственный порядок той эпохи «варварским временам, в которые не токмо установленного правительства, ниже письменных законов еще не бывало». В воспоминаниях о той эпохе только царствование императрицы Елизаветы осталось светлою полосой благодаря памяти ее отца, ее добросердечию и набожности и некоторым полезным законам. Ее любили в память отца при жизни и гораздо более жалели о ней по смерти – печальная услуга, оказанная ее памяти племянником-преемником. Но это впечатление относилось больше к лицу, чем к порядку. Старые бедствия устранялись, но новые блага чувствовались слабо. Временщики злые исчезли, но временщики не переводились. Общество было довольно покоем, но порядок ветшал и портился, не подновляемый и не довершаемый. Делам предоставляли идти, как они заведены были Петром Великим, мало думая о новых потребностях и условиях. Часы заводились, но не проверялись.

Власть без ясного сознания своих задач и пределов и с поколебленным авторитетом, с оскудевшими материальными и нравственными средствами, общественное мнение, питавшееся анекдотами и пересудами, без чувства личного и национального достоинства, весь порядок, державшийся страхом и произволом и направляемый, по выражению Н. Панина, «более силою персон, нежели властью мест государственных», при крайне низком уровне гражданского чувства и сознания общего интереса, без любви к отечеству – в таких чертах можно представлять себе, по рассказам людей екатерининского времени, наследство, доставшееся Екатерине II от эпохи временщиков и случайных правительств.

Люди второй половины XVIII в., так гордившиеся своим превосходством перед отцами в образовании и общежитии, естественно, наклонны были лучше помнить темные, чем светлые, стороны ближайшего к ним прошлого. Эта наклонность могла быть сама по себе только благоприятна для Екатерины: о первых шагах ее по воцарении должны были судить по сравнению ее с ближайшими предшественниками. В этом отношении чего стоило одно царствование Петра III! После него надобно было уметь царствовать непопулярно. Но Екатерине нельзя было пользоваться властью по-прежнему. Прежде власть привыкла искать самых надежных опор порядка в силе и угрозе, наиболее действительных народноисправительных средств – в наказаниях. Екатерине надобно было искать таких опор и средств совсем в другом порядке влияний, обратиться к другим народновоспитательным приемам, более тонким, чем кнут и ссылка, и более справедливым, чем конфискация. По своему происхождению и воспитанию, по своей судьбе, по своему образу мыслей, наконец, она была слишком нова для России, чтобы сразу войти в привычную туземную, исторически пробитую колею. Она сама это сознавала и в первый год царствования признавалась французскому послу Бретейлю, что ей нужны годы и годы, чтоб ее подданные привыкли к ней. Притом ей нужно было слишком многое оправдать в своем положении, чтобы предупредить попытки повторить против нее соблазнительное дело 28 июня. Властью, так приобретенной, как она была приобретена, нельзя было пользоваться втихомолку. Но было недостаточно и привычной беседы с народом в области уголовного права. Предстояло объясниться с обществом прямо, начистоту и даже ввести такое объяснение в обычный порядок управления, чтобы привести политику «в пристойную знатность пред публикою», как внушал Н. Панин. Словом, надобно было обратиться к умам и сердцам, а не к инстинктам. В цепи отношений, связующих власть с обществом, не было одного важного звена, которое Петр I пытался вставить, но которое после него не было закреплено и выпало. Это звено – народное убеждение, совместное дело власти и общества, слагающееся, с одной стороны, из сознания общего блага, с другой – из уменья внушить это сознание и уверить в своей решимости и способности удовлетворить потребностям, составляющим общее благо. Екатерина понимала, как важно для успеха правительственных мер согласить с ними народное разумение. Объясняя Вольтеру некоторые статьи своего «Наказа», она писала, что единственное средство для законодателя заставить всех слушаться голоса разума это убедить, что его требования совпадают с основаниями общественного спокойствия, в котором все нуждаются и польза которого всякому понятна. Продолжая попытку Петра, Екатерина в эту сторону прежде всего направила свои усилия. Но, обращаясь к разуму народа, Екатерина будила в нем и чувства, которые способны были еще сильнее склонять умы на сторону законодателя.

Так предпринята была Екатериной достопамятная кампания, целью которой было завоевать народное доверие и сочувствие. Эта кампания велась выходами, поездками, разговорами, учащенным присутствием на заседаниях Сената, более всего указами и манифестами. Начиная с манифестов 28 июня и 6 июля 1762 г. о воцарении при всяком удобном случае – в указах о взяточничестве, о разделении Сената на департаменты, в манифесте о заговорщиках, в рескриптах русским послам и губернаторам, даже в частных беседах – настойчиво заявлялось о происхождении нового правительства, о его намерениях и заботах, о том, как оно понимает свои задачи и свое отношение к народу. Прежде всего предстояло выяснить источники приобретенной власти. Новое правительство было горячо приветствовано общественным мнением, и общественное мнение было провозглашено законным политическим фактором, органом народного голоса, его приветствие, скрепленное присягой, формальным актом народного избрания. Манифест 28 июня гласил, что императрица принуждена была вступить на престол, побуждаемая опасностями, какими грозило всем верноподданным минувшее царствование, «а особливо видев к тому желание всех наших верноподданных явное и нелицемерное», потому престол принят «по всеобщему и единогласному наших верных подданных желанию и прошению», как было прибавлено в рескрипте о восшествии на престол русскому послу в Берлине для сообщения тамошнему двору Бецкий простодушно думал, что 28 июня совершился привычный гвардейский переворот, которому он сам содействовал, подговаривая гвардейцев и разбрасывая деньги в народ, и потому считал себя главным его виновником. Раз, вторгнувшись к Екатерине, он на коленях умолял ее сказать, кому она считает себя обязанной своим воцарением. «Богу и избранию моих подданных», – был ответ, который поверг Бецкого в совершенное отчаяние, так что он начал было снимать с себя александровскую ленту, считая себя недостойным этого знака отличия при таком непризнании его заслуг. Так как перемена на престоле произведена была, по словам манифеста, для избавления отечества от опасностей, какими грозило прежнее царствование, от потрясения православной веры, уничтожения русской славы и чести, ниспровержения внутренних порядков и даже «от неизбежной почти опасности империи сей разрушения», как выразился в одном документе сенатор А. П. Бестужев-Рюмин, то на медалях в память коронации Екатерины была сделана надпись: «За спасение веры и отечества». Церковные проповедники, особенно архиепископ новгородский Димитрий Сеченов, первый член святейшего синода, еще смелее и восторженнее провозглашали Екатерину защитницей веры, благочестия и отечества, восстановительницей чести и достоинства своих подданных, «всех скорбей и печалей наших окончанием» и признавали событие 28 июня делом Божиим, чудным строением не человеческого ума и силы, но Божиих несказанных судеб и его премудрого совета. «Будут чудо сие восклицать проповедники, – говорил в коронационном слове архиепископ Димитрий, – напишут в книгах историки, прочтут с охотою ученые, послушают в сладость некнижные, будут и последние роды повествовать чадам своим и прославлять величие Божие». Екатерина, разумеется, охотно усвоила взгляд церковных проповедников на дело 28 июня и думала увековечить его в законодательстве как достопамятный исторический факт: в сохранившемся собственноручном черновом проекте манифеста о престолонаследии она писала, что чудный промысел Всевышнего «вручил нам самодержавство сей империи образом, человеческим предвидением непостижимым».

На восторженные приветствия Екатерина отвечала решительным осуждением павшего правительства и заявлением широкой программы и совершенно нового направления начавшегося царствования. В манифестах и указах читали о вреде самовластия и гибельных следствиях, какие от самовольного, необузданного и никакому человеческому суду не подлежащего властителя произойти не могут. С высоты престола пред Богом целому свету сказывалось, «что от руки Божией прияли всероссийский престол не на свое собственное удовольствие, но на расширение славы его и на учреждение доброго порядка и утверждение правосудия в любезном нашем отечестве», заявлялось правило неоспоримое, что тогда только обладатели государств прямо наслаждаются спокойствием, когда видят, что подвластный им народ не изнурен от разных приключений, а особливо от поставленных над ним начальников и правителей, возвещалось искреннее и нелицемерное желание прямым делом доказать, «сколь мы хотим быть достойны любви нашего народа, для которого признаваем себя быть возведенными на престол», и наиторжественнейше обещались императорским словом государственные учреждения прочные, на законах основанные, и выражалось упование предохранить этим целость империи и самодержавной власти, «бывшим несчастием несколько испроверженную, а прямых верноусердствующих своему отечеству вывести из уныния и оскорбления». И все это с уверениями в ежедневном материнском «о добре общем» попечении. Власть была достигнута переворотом не во имя права, не лицом династии, неправильно устраненным, как при воцарении Елизаветы, была захватом, а не возвратом права. Казалось бы, такой акт нуждался в оправдании, с ним надобно было как-нибудь примирить общество. Екатерина не делает ни того, ни другого: оправдывать приобретенную власть значило бы напрашиваться на сомнение в правильности ее приобретения; стараться примирить с ней общество значило бы заискивать у противников, выпрашивать у них то, что уже было взято, наводить на мысль о ненужности случившегося, в том и другом случае ронять авторитет власти.

«Наказ» был систематическим изложением начал, которые заявлялись в манифестах и указах первых лет, приступом к исполнению наиторжественнейшего обещания, данного в манифесте 6 июля 1762 г., установить государственные учреждения, в которых управление шло бы по точным и постоянным законам. Многое в нем по новизне предметов могло показаться большинству читателей невразумительным, иное – неожиданным. Сам автор предвидел, что некоторые, прочитав «Наказ», скажут: не всяк его поймет. Непривычным к политическому размышлению умам нелегко было усвоить и объединить четыре определения политической свободы, одно отрицательное и три положительных. Государственная вольность по «Наказу»: 1) не в том состоит, чтобы делать все, что кому угодно, 2) состоит в возможности делать то, чего каждому надлежит хотеть, и в отсутствии принуждения делать то, чего хотеть не должно, 3) она есть право все то делать, что законы дозволяют, и 4) есть спокойствие духа в гражданине, происходящее от уверенности в своей безопасности. Русские умы впервые призывались рассуждать о государственной вольности, о веротерпимости, о вреде пытки, об ограничении конфискаций, о равенстве граждан, о самом понятии гражданина – о предметах, о которых рассуждать дотоле не считалось делом простых людей, – а те, чье это было дело, рассуждали о том очень мало. Всего более должны были поразить русского читателя те статьи «Наказа», где власть определяет самое себя, свое назначение и отношение к подданным. Слова сами по себе не могут составлять преступления по оскорблению величества; в самодержавии благополучие правления состоит отчасти в кротком и снисходительном правлении; великое несчастье для государства, когда никто не смеет свободно высказывать своего мнения; есть случаи, где власть должна ограничивать себя пределами, ею же самою себе положенными; лучше, чтобы государь только ободрял и одни законы угрожали; самодержавство разрушается, когда государь свои мечты ставит выше законов; льстецы твердят владыкам, что народы для них сотворены, «но мы думаем и за славу себе вменяем сказать, что мы сотворены для нашего народа, и по сей причине мы обязаны говорить о вещах так, как они быть должны».

«Никогда еще монархи не говорили с подданными таким пленительным, трогательным языком», – восклицал Карамзин в своем «Похвальном слове», воспроизводя впечатление первых русских читателей «Наказа». И сама власть, кажется, никогда еще не принимала в России такого облика и не становилась в такое отношение к обществу, как в екатерининских указах первых лет и в этом «Наказе». Она привыкла только требовать жертв от народа; теперь она за славу себе вменяла жертвовать собой для народа. Общее благо, прежде поглощаемое властью, теперь в ней олицетворялось. Она непосредственно обращалась к народу или с признаниями в принимаемых на себя обязанностях, или с проповедью новых руководящих ею начал и понятий. Ее указы – чаще изложение оснований общежития, уроки политического благонравия или обличения чиновничьих и общественных пороков, чем повелительные законы: они, говоря тогдашним языком, больше просвещают умы и наклоняют волю к добру, чем предписывают действия или устанавливают отношения. Общее благо состоит в том-то и том-то, у нас то и это не в порядке, я денно-ночно пекусь об общем благе, каждый гражданин да разумеет, как подобает ему поступать в видах общего блага – таков смысл и тон этих указов и манифестов. О полицейских предостережениях, о взысканиях за неисполнение упоминается как бы мимоходом, неохотно; разум и совесть призываются на место судьи и судебного пристава. Законодатель обращался к подданным не как к будущим преступникам, а как к настоящим гражданам и как бы говорил им: государство в вас самих и в ваших домах, а не в казармах или канцеляриях, в ваших мыслях, чувствах и отношениях. Предполагалось перевоспитать государевых холопов в граждан государства, и в воспитательных уроках с ними обходились уже как с благовоспитанными гражданами. Потому знать мнение «публики» считалось полезным для правительства: в 1766 г. Екатерина приказала Сенату обсудить, не лучше ли новое положение о дворянских банках напечатать в виде проекта за полгода до введения его в действие, чтобы желающие могли сообщить поправки и дополнения, даже не подписывая своих имен.

Когда люди, мнением которых мы дорожим, отказывают нам в достоинствах, которые у нас есть, мы обыкновенно падаем духом, как будто потеряли их, а когда приписывают нам достоинства, каких мы в себе не подозревали, мы ободряемся и стараемся приобрести их. Когда с людьми, привыкшими к рабьему уничижению перед властью, эта власть заговорила, как с гражданами, как с народом свободным, в них как бы в оправдание оказанной им чести стали вскрываться чувства и понятия, дотоле прятавшиеся или дремавшие. Началось это сверху, с ближайшего окружения власти, и, расширяясь, разрослось в устойчивое общественное настроение. Когда Сенат благодарил императрицу Елизавету за отмену внутренних таможен, она отвечала, что за удовольствие поставлять себе будет «авантажи своих подданных собственным своим предпочитать». Итак, собственные авантажи торжественно отделены от государственных или народных. Согласно с таким разделением Елизавета под конец жизни, а после нее и Петр III усиленно копили деньги и казенные доходы удерживали у себя, ничего или почти ничего не отпуская на государственные нужды, так что редко кто из служащих получал жалованье. Когда у них просили деньги на государственные потребности, они сердились и отвечали: «Доставайте, где знаете, а эти прибереженные деньги наши». Во время пожара в Лефортовских палатах в 1754 г. вытаскивали и поставленные там сундуки императрицы Елизаветы с серебряною монетой; у многих из них не оказалось дна, и пришлось штыками отгонять народ, хватавший рассыпанные по земле деньги. В первые дни царствования Екатерины II, когда ей доложили о крайней нужде в деньгах и о том, что русская армия в Пруссии уже восемь месяцев не получала жалованья, императрица в полном собрании Сената объявила, что, принадлежа сама государству, она считает и все ей принадлежащее собственностью государства и чтобы впредь не было никакого различия между интересом государственным и ее собственным, и приказала выдать из своих комнатных денег сколько было надобно на государственные нужды. У всех сенаторов выступили на глазах слезы; все собрание встало и в один голос благодарило императрицу за такой великодушный образ мыслей. Так рассказывала сама Екатерина. Сенат как главный орган власти и руководитель управления первый должен был воспринять и сообщить подведомственным местам новое направление: восставая против пытки, ему приказывала Екатерина преступников обращать к чистому признанию больше милосердием и увещанием, нежели строгостью и истязанием, вести дела без отягощения народного, без новых налогов, покрывая новые расходы «другими, благопристойнейшими способами»; генерал-прокурору Сената в секретнейшем наставлении ставилось на вид, что в высшем управлении «одна лишь форма канцелярская исполняется, а думать еще иные и ныне прямо не смеют, хотя в том и интерес государственный страждет», а губернаторам настойчиво предписывалось утесненных людей защищать. Простые люди, до которых не доходили такие предписания или которым не все было понятно в манифестах, постигали дух и направление нового правительства по слухам об ограничении пытки и конфискаций, по распоряжениям против монополий и взяточничества, по указам о свободе торговли и удешевлении соли, о производстве подушной переписи без разорительных воинских команд, по отмене задержек на городских заставах и других мелких стеснений, устранение которых, однако, значительно облегчало общежитие и давало всем чувствовать, что башмак меньше прежнего жмет ногу.

«Все души успокоились, все лица оживились», – говорит Карамзин, воспроизводя настроение, постепенно складывавшееся в обществе из всех этих столь непривычных впечатлений, какие оно тогда переживало. Это настроение восторженно выражалось при народных встречах Екатерины, особенно во время ее путешествия по Волге в 1767 г. Екатерина писала с дороги, что даже «иноплеменников», т. е. дипломатический корпус, ее сопровождавший, не раз прошибали слезы при виде народной радости, с какой ее встречали, а в Костроме граф Чернышев весь парадный обед проплакал, растроганный «благочинным и ласковым обхождением» местного дворянства, что в Казани готовы были постелить себя вместо ковра под ее ноги, а в одном месте в церкви мужики принялись свечи подавать, прося поставить их перед матушкой-царицей: это простонародный волжский ответ парижским философам, величавшим Екатерину царскосельской Минервой. Чтение «Наказа» в Комиссии 1767 г. депутаты слушали с восхищением, многие плакали, особенно от слов 520-й статьи: «Боже сохрани, чтобы после окончания сего законодательства был какой народ больше справедлив и, следовательно, больше процветающ на земли; намерение законов наших было бы не исполнено – несчастие, до которого я дожить не желаю». Плакали при встречах императрицы, при чтении ее манифестов и «Наказа», плакали за парадными обедами в ее присутствии, плакали от радости при мысли, что бироновское прошлое уже не вернется; никогда, кажется, не было пролито в России столько радостных политических слез, как в первые годы царствования Екатерины II.

В этих слезах было много серьезного: сквозь них проступал новый взгляд общества на власть и на свое отношение к ней. Из грозной силы, готовой только карать, о которой страшно было говорить и думать, власть превращалась в благодетельное, попечительное существо, о котором не могли наговориться, которым не умели нахвалиться. Эта политическая чувствительность постепенно приподнимала людей, наполняя их смутным ощущением наступающего благополучия. Эта приподнятость особенно выразительно сказалась в Комиссии 1767 г. Собрано было со всего государства свыше 550 представителей самых разнообразных вер, наречий, племен, состояний, умоначертаний, от высокообразованного представителя святейшего синода митрополита Новгородского Димитрия до депутата служилых мещеряков Исетской провинции муллы Абдуллы мурзы

Тавышева и до самоедов-язычников, которые, как им ни толковали в Комиссии, никак не могли понять, что такое закон и для чего это людям понадобились законы, – всероссийская этнографическая выставка, представлявшая своим составом живые образчики едва ли не всех пройденных человечеством ступеней культуры. Депутаты призваны были со своими местными «нуждами и недостатками» для «трудного и кропотливого дела – составления кодекса законов, соглашенных с этими нуждами и недостатками». Вступая в Комиссию, депутаты присягали по однообразной формуле, клятвенно обещаясь начать и окончить великое дело «в правилах богоугодных, человеколюбие вселяющих и добронравие к сохранению блаженства и спокойствия рода человеческого». На первом же шагу депутат переносился со своими низменными местными нуждами в область высоких идеалов человечества. При открытии Комиссии вице-канцлер в речи от имени императрицы призывал депутатов воспользоваться случаем прославить себя и свой век и приобрести благодарность будущих веков, порадеть об общем добре, о блаженстве рода человеческого и своих любезных сограждан. «От вас ожидают примера все подсолнечные народы, – говорил он, – очи всех на вас обращены». А недели через две маршал Комиссии Бибиков поднял тон еще октавою выше, в речи самой Екатерине говорил уже, что «во всеобщем благополучии мы первенствуем», и, поднося ей от Комиссии титул матери отечества, прибавлял, что весь род человеческий долженствовал бы предстать здесь и принести ей титул матери народов. Позднее подобные фразы стали стереотипами, заменявшими чувства; тогда они впервые отливались из наличных чувств или вливали такие чувства в раскрытые сердца. Точно подхваченные воздушным шаром, депутаты со своими руководителями отрывались от своих родных уездных и даже российских видов, и с захватывающей дух высоты им открывались необъятно широкие кругозоры, виднелись будущие века, народы, весь род человеческий. Все это немного ходульно и театрально, но во всем этом выражалась простая любовь к отечеству и сказывалась непривычка выражать просто внушаемые ею чувства национального достоинства и патриотической гордости по новизне ли самых этих чувств или по недостатку случаев выражать их. Да, наконец, театральная маршировка все же приучает не умеющих хорошенько ходить к приличной походке.

Но гордость отечеством обязывает быть достойным его сыном; без того она бахвальство и ничего более. Надобно быть справедливыми к людям екатерининского времени: они остереглись одной опасности, какою грозит народная гордость, не поддались искушению приподняться на цыпочки, чтобы прибавить себе росту. Подъем духа сопровождался у них возбуждением умов, которое помешало им принять самомнение за национальное самосознание. Почувствовав важное значение своего отечества, они спешили хорошенько осмотреть себя, чтобы видеть, приготовлены ли они к выступлению на большую сцену. Они умели заметить и имели добросовестность сознаться, что не могут еще появиться в европейском свете так, как того требует достоинство их отечества, что величие и могущество империи, о чем Екатерина твердила иностранцам, опираются собственно на силы народной массы, а они, образованные и руководящие классы, обязанные выражать разум своего народа, еще не в состоянии стать достойными его выразителями. В этом сознании источник той горячей энергии, с какою заговорила при Екатерине журнальная и театральная сатира, по-видимому, так мало подходившая к блеску и успехам той эпохи. Самообличение было прямым следствием разумно направленного патриотического чувства: из любви к отечеству обличали себя, недостойных сынов его. Эта сатира не подняла заметно уровня жизни: частные и общественные недостатки и пороки остались на своих местах, но они были обличены и сознаны, т. е. стали менее заразительны, а это подавало надежду, что дети не все унаследуют от своих неисправимых отцов. Зато мысль необычайно оживилась, особенно благодаря «свободоязычию», простору, какой давала ей в литературе Екатерина, сама принимавшая деятельное участие в этом литературном движении. Обличая отечественные недуги, мыслящие люди того времени много передумали, и притом о таких предметах, что самая наклонность размышлять о них есть уже признак значительного подъема умов. В этом помогло им, конечно, влияние просветительной литературы. Из записок Порошина и Винского видим, что в людях образованных и даже полуобразованных это влияние возбуждало интерес к политике и морали, к изучению устройства государств и состава людских обществ. Порошин, преподаватель математики при великом князе Павле, разговаривал со своим учеником о сочинениях Монтескье и Гельвеция, о необходимости читать их для просвещения разума, приготовлял для великого князя книгу «Государственный механизм», в которой «хотел показать разные части, коими движется государство, изъяснить, например, сколько надобен солдат, сколько земледелец, сколько купец и пр. и какою кто долею споспешествует всеобщему благоденствию, что не может государство быть никоим образом благополучно, когда один какой чин процветает, а прочие в пренебрежении». Надобно много и много жалеть, что одному из образованнейших и благороднейших русских людей XVIII в. не удалось написать задуманного им сочинения, которое могло бы послужить прекрасным показателем роста русской политической мысли в том веке. Образованным людям екатерининского времени и принадлежит заслуга возбуждения целого ряда важных вопросов, над которыми много работала мысль дальнейших поколений: об отношении России к Западной Европе, об отношении новой России к древней, об изучении национального характера, о согласовании национального с общечеловеческим, самобытного народного развития с необходимостью подражать опередившим народам. Под влиянием непривычной работы мысли над вопросами морали, политики и общежития законодательный и литературный язык получил философско-моралистическую окраску, запестрел отвлеченной терминологией академического красноречия, выражающей нравственные основы и связи общежития. Пошли в ход слова «добронравие», или «благонравие», «человечество», «человеколюбие», «попечение о благе общем», «блаженство общее и частное», «отечество», «граждане», или «сограждане», «чувствительность», «чувствования человеческого сердца», «добродетельные души» и т. п. Таким языком блестит и изданный 8 апреля 1782 г. Устав благочиния, или Полицейский, где в «правилах добронравия» читаем такие статьи закона: «Не чини ближнему, чего сам терпеть не хочешь; в добром помогите друг другу, веди слепого, дай кровлю не имеющему, напой жаждущего»; в «правилах обязательств общественных» изображено: «Муж да прилепится к своей жене в согласии и любви, уважая, защищая и извиняя ее недостатки, облегчая ее немощи», а в числе требуемых от определенного к благочинию начальства поставлены «здравый рассудок, человеколюбие и усердие к общему труду». Особенно любимыми стали слова «общество» и «род человеческий». В 1768 г. граф Разумовский, благодаря Екатерину от имени Сената, присутственных мест и всего народа за пробное привитие оспы себе и сыну для примера подданным, говорил даже о «роде человеческом обоего пола», а по Учреждению для управления губерний 1775 г. земский исправник обязан отправлять свою должность «с доброхотством и человеколюбием к народу» и в случае эпидемии стараться «о излечении и сохранении человеческого рода». В памятниках XVII в., когда русский народ был разбит на множество мелких служилых и тяглых разрядов, или чинов, с особыми обязанностями, без общих дел и интересов, изредка мелькает выражение «общество христианское», ибо религия оставалась наиболее крепкой нравственной связью общежития. При Екатерине встречаем уже «российское общество»; Сенат в докладе императрице говорит об «обществе всех верноподданных», в жалованных грамотах 1785 г. установляются термины: «дворянское общество», «общество градское», а в депутатских наказах 1767 г. находим даже ходатайство «о выборе судей всем обществом всего уезда» как всесословной земской корпорацией. Так идея солидарности постепенно охватывала общественные слои, между которыми прежде не чувствовалось единения. В этом новом языке нет недостатка в красивых словах и неясных понятиях. Хорошие слова, став ходячими, в непривычном обществе скоро изнашиваются, теряют смысл, так что, произнося их, «человек ничего уже не мыслит, ничего не чувствует», как говорил Стародум в «Недоросле». Такие слова не оказывали прямого действия на нравы и поступки, на подъем жизни, но, украшая речь, приучали мысль к опрятности, заставляли ее держаться выше эгоизма и инстинкта, произвол личного понимания подчиняли требованиям общественного приличия. С этой стороны можно придавать народно-воспитательное значение указу 19 февраля 1786 г., предписавшему во всех деловых обращениях лиц к власти заменять слово «раб» словом «подданный». Хорошие слова часто, подобно костылям, поддерживают слабеющие мысли. Уж на что пылок был в защите сословных преимуществ дворянский депутат в Комиссии 1767 г. князь М. М. Щербатов, для которого сословное неравенство было своего рода политическим догматом, но и он в Комиссии оговаривался, что крепостные «суть равное нам создание», только «разность случаев возвела нас на степень властителей над ними». «Наказ» Екатерины иногда ссылается в своих положениях на закон христианский и закон естественный. Возражая на требование ограничения пытки и телесного наказания для одних только дворян, депутаты от городов, опираясь на те же законы – священный и естественный, которые «весьма не терпят лицеприятий», доказывали, что «вор – всегда вор, подлый он или благородный», и последнего, как человека просвещенного и знающего законы, следует наказывать даже строже, чем простолюдина, который часто совершает преступление по нужде или неведению. Да притом, прибавляли эти депутаты, по-своему становясь на точку зрения демократической монархии, в России от века монархическое, а не аристократическое правление, и «как подлый, так и благородный – все равно подданнейшие рабы всемилостивейшей государыни». Модные слова подсказывали новые идеи, а идеи внушали дела, по крайней мере проекты дел. Одним из таких слов было тогда просвещение, о котором твердили и манифесты и журналы. В то время, когда свои и чужие наблюдатели уверяли, что русское дворянство считает невежество своим сословным правом (Винский), что цивилизовать его труднее, чем даже крестьян (Макартней), из среды этого культурно безнадежного класса посланы были в ту же Комиссию требования, чтобы при церквах учреждены были школы для крестьянских детей, «дабы знанием закона хотя мало поправить нравы их» (наказы копорского и ямбургского дворянства), чтобы церковные принты обучали крестьянских мужеска пола детей, «от чего впредь уповательно подлый народ просвещенный разум иметь будет» (наказ крапивенского дворянства). В 1764 г. архангелогородский гражданин В. Крестинин, определенный магистратом наблюдать за начальным обучением и потом издавший ряд дельных исторических сочинений о своей двинской родине, представил Сенату даже проект обязательного обучения с хорошо обдуманным планом малых школ, в которых обучались бы всякого чина и обоего пола дети в городе все без исключения.

Это пробуждение умов по призыву власти – едва ли не самый важный момент в росте впечатления, какое оставило после себя царствование Екатерины. По крайней мере в «Фелице» особенным движением отличаются известные стихи: «…Ты народу смело/ О всем и въявь и под рукой/ И знать, и мыслить позволяешь».

Люди бывают особенно довольны и счастливы, когда их признают умными и способными рассуждать о самых важных предметах, и искренно признательны к тем, кто им доставил такое счастье. А теперь власть не только позволяла, но и предписывала народу обо всем знать и мыслить и способность рассуждать о самых важных предметах ставила в число общественных обязанностей гражданина. Депутаты, призванные манифестом 14 декабря 1766 г., должны были и привезти с собой наказы от своих избирателей с изложением местных «общественных нужд и отягощений» и потом принять участие в трудах Комиссии по составлению проекта нового уложения. Таким образом, на местные общества возлагалась тяжелая задача не только обсудить свое положение, свои интересы и потребности, но и согласить их с положением и интересами всего государства, подняться на точку зрения высшей политики и даже «пройти со вниманием течение минувших времен и рачительно разыскать все причины, вредившие общему благоденствию и силе законов», как писал в своем циркуляре по поводу манифеста 14 декабря правитель Малороссии Румянцев. Словом, представители народа призывались к участию не в управлении, а в самом устроении государственного порядка на новых началах. Никогда еще в нашей истории на народное представительство не возлагалось столь важное дело. Правда, вызывали в комиссию уложения выборных от дворянства при Петре II, выборных от дворянства и купечества при Елизавете, но в первом случае работа Комиссии состояла только в пополнении старого Уложения 1649 г., а во втором – выборные призывались, как и в 1648 г., для слушания уже готового проекта уложения, составленного правительственной Комиссией, а не для прямого участия в его составлении.

Известно, почему Комиссия 1767 г. не составила проекта нового Уложения и что в ней вскрылось. Депутатские наказы жаловались на отсутствие или непрочность первичных основ общежития и требовали, например, чтобы военные не били купечества и платили за забранные у него товары. Потом вскрылась непримиримая рознь сословных интересов: требовали исключительных привилегий, сословных монополий, и только в одном печальном желании разные классы общества дружно сошлись с дворянством – в желании иметь крепостных. Однако поверх всей этой неурядицы противоречивых понятий, взаимных сословных недоразумений, неслаженных или враждебных интересов, делавших невозможным составление стройного, справедливого и для всех безобидного уложения, откуда-то шло течение, которое несло семена будущего, лучшего порядка: оно проявлялось в требованиях издания закона «к приведению разного звания народа в содружество», всесословного участия в местном управлении, учреждения «кратких словесных судов», веротерпимости, учреждения академий, университетов, гимназий, городских и сельских школ и т. и. Это течение шло из общего возбуждения умов, начавшегося вместе с царствованием. Комиссия усилила его. Не все депутаты были люди «способнейшие и чистой совести», как требовал закон. Но они встретились в Комиссии с представителями высших правительственных учреждений и полтора года сидели плечо с плечом, присмотрелись друг к другу и сблизились, обменялись мыслями, напряженно обсуждая важнейшие вопросы общенародного блага и государственного благоустройства, памятуя призыв со стороны власти при открытии Комиссии: «Слава ваша в ваших руках». Вместе с этим призывом депутаты разнесли по всей России аксиомы, усвоенные из «Наказа», и впечатления, вынесенные из этой совместной работы. Оставалось дать подходящее дело гражданскому чувству, столь живо возбужденному, и политическому сознанию, столь заботливо подготовленному. Но, когда через несколько бурных лет, исполненных внешними и внутренними тревогами, в 1775 г. издано было Учреждение для управления губерний, призывавшее именно к такому делу, последовал отклик, не соответствовавший ни пробужденной энергии, ни возбужденным ожиданиям.

Тогда и после винили в этом известные недостатки губернских учреждений, «изящных на бумаге, но худо примененных к обстоятельствам России», по выражению Карамзина. Но в этих учреждениях блеснули две идеи, которые должны были привлечь к себе самое сочувственное отношение общества: это – участие выборных в местном управлении и суде, а в некоторых учреждениях, например в Приказе общественного призрения, совместное участие выборных от трех сословий: дворянства, городского и свободного сельского населения. Это последнее учреждение обещало быть особенно благотворным. Уже давно, приблизительно с половины XVII в., свободные классы русского общества, встречавшиеся для совместной деятельности на земских соборах и в некоторых местных учреждениях, начали расходиться, разделенные сословными правами и обязанностями, сословными интересами и предрассудками, и действовать одиноко, замыкаясь каждый в своем сословном кругу. Теперь власть призывала общество возобновить эту прерванную совместную деятельность на благодарном поприще народного образования и общественного призрения в особом всесословном учреждении, которое вместе с Совестным судом, подобно ему составленным. Учреждение называет «двумя источниками, навеки льющими благодеяние несчастным и бедствующим в роде человеческом и сопрягающими милость и суд воедино», и вслед за тем взывает: «Как можно, чтоб сердца подданных, в коих не угасли сродная жалость и любовь к ближнему, чувствами своими не были тут соподобны величайшему монаршему человеколюбию!» Однако сердца подданных, отвечая чувствами своими человеколюбию законодательницы, отнеслись к ее призыву небрежно, а по местам и неопрятно: уездные дворяне иногда совсем не являлись на съезды для выборов, так что предводитель оставался один, напрасно посылая нарочных за подгородными помещиками, и должен был прибегать к заочным назначениям; выборы производились нередко с явным пристрастием и наглой несправедливостью, по выражению современника Болотова; люди благонамеренные и образованные или устранялись от собраний, или были заглушаемы «благородной чернью» грубого и малограмотного деревенского дворянства, наполнявшего собрание, и эти собрания оставили в наблюдателях то общее впечатление, что там, «кроме нелепостей, ссор и споров о пустяках, никогда ни одно дельное дело не было предлагаемо».

Новые учреждения, дав дворянству господствующее положение в местном обществе и управлении, чрезвычайно подняли дух дворянства, но мало улучшили самое управление. Это похоже на какую-то загадку, но она разрешается некоторыми особенностями екатерининского дворянского общества, представляющими немалый народно-психологический интерес.

В росте общественного настроения, какое складывалось в царствование Екатерины II преимущественно в дворянской среде, был тревожный момент, о котором потом не любили вспоминать люди екатерининского века и который потому сгладился в воспоминаниях их ближайших потомков. Этот момент падает на время между изданием манифеста 1762 г. о вольности дворянской и прекращением пугачевского мятежа 1774 г. С отменой обязательной службы, привязывавшей дворянство к столицам, начался или усилился отлив дворян в деревню, но этот отлив задерживался крестьянскими волнениями, побегами и связанными с ними разбоями, делавшими жизнь дворянина в деревне очень небезопасной. Между тем отмена обязательной службы сословия отнимала основное политическое оправдание у крепостного права, и обе стороны скоро почувствовали это, каждая по-своему: среди дворян это чувство выразилось в опасении, как бы вместе со службой не сняли с них и власти над крепостными, а среди крепостных – в ожидании, что справедливость требует и с них снять крепостную неволю, как сняли с дворян неволю служебную. Комиссия об Уложении усилила опасения одних и ожидание других. В народ проникали смутные слухи, что в «Наказе» императрицы сказано нечто и в пользу «рабов». Пошли толки о перемене законов, о возможности крестьянам выхлопотать кой-какие выгоды; появился фальшивый манифест за подписью Екатерины, в котором читали, что «весьма наше дворянство пренебрегает Божий закон и государственные правы, правду всю изринули и из России вон выгнали, что российский народ осиротел». Эти толки и заставили Сенат запретить распространение «Наказа» в обществе. После роспуска Комиссии среди гвардейских офицеров шли недовольные толки об унижении дворянства, о вольности крестьян и холопов, об их непослушании господам: «Как дадут крестьянам вольность, кто станет жить в деревнях? Мужики всех перебьют: и так ныне бьют до смерти и режут». И само правительство задавало себе вопрос, что делать с этим освобожденным от службы служилым сословием, чем занять его с пользой для государства? Граф Бестужев-Рюмин еще в 1763 г. в комиссии о дворянстве предлагал занять сословие деятельным участием в местном управлении, образовав из него местные сословные корпорации, чтобы дворяне не пришли в «древнюю леность». Того же участия и корпоративного устройства потребовало и само дворянство в Комиссии 1767 г. Ему было дано то и другое. Но как оно поняло предоставленное ему право? Оно увидело в нем не новый вид государственного служения всего дворянства взамен прежней обязательной службы, а недостававшее ему хозяйственное удобство каждого отдельного дворянина. На выборных капитанов-исправников, уездных судей и заседателей нижних земских и верхних земских судов оно посмотрело как на своих ответственных уполномоченных, обязанных охранять интересы каждого дворянина в присутственных местах и спокойствие в деревнях, т. е. перенесло на них привычное понятие о своих приказчиках и управляющих, которые должны отвечать перед ними, господами, но за которых они не отвечают перед государством. Такой взгляд проглядывает в дворянских наказах депутатам Комиссии, так смотрел на дело и сам сенатор и бывший канцлер граф Бестужев-Рюмин: по его проекту выборные дворянские ландраты должны были стать для избравшего их общества «во всем опекунами и ходатаями по судебным земским местам в причиняемых дворянам утеснениях и обидах».

Введение губернских учреждений только укрепляло такой взгляд дворянства на свое новое положение. Уже целых 10 лет до манифеста об этих учреждениях сословие находилось в возбужденном состоянии: современники говорят, что манифест 19 сентября 1765 г. о государственном межевании произвел во всем государстве великое потрясение умов и всех деревенских владельцев заставил непривычно много мыслить и хлопотать о своих земельных имуществах: все сельские умы были поглощены этим делом, и не было конца разговорам о нем. Владельцам вековых дедовских гнезд впервые пришлось подумать и привести себе на память, как, на каком основании и в каких пределах они владеют ими. Скачка без памяти по соседям, переговоры и споры, растерянные поиски забытых или затерявшихся документов, справки в межевых канцеляриях и конторах, хлопоты, как бы урвать казенной землицы при общем ее расхищении, взятки землемерам, плутни и захваты, ссоры и драки на меже, расспросы про невиданные и диковинные астролябию и румбы, смех и горе, – надобно читать рассказы Болотова про всю эту межевую суету и землевладельческую горячку, чтобы живо представить себе и юридическую беспомощность сословия, и весь хаос дворянского землевладения, и скромный уровень общественного порядка. Эти люди, еще недавно встряхнутые ужасами чумы и пугачевщины, теперь призывались к участию в местном управлении. Новые наместничества открывались одно за другим в продолжение многих лет, поддерживая возбуждение умов, так что большую часть царствования дворянство жило ускоренным темпом. К торжественному открытию из усадебных углов съезжались в губернский или наместнический город все дворяне губернии с семействами, только что приходившие в себя от пережитых встрясок. Эти люди, среди праздной и малополезной для государства жизни представлявшие из себя «картину феодальных веков Европы», по выражению Карамзина, едва не забывшие отношений гражданина к государству, в торжественном собрании сословия слушали речь, в которой наместник со ступеней трона под портретом императрицы обращался к собравшимся, как к правящей корпорации, читали и толковали новое Учреждение, в котором видели исполнение обещаний первых манифестов и желаний, заявленных в их собственных наказах 1767 г., баллотировали своих предводителей, судей и заседателей, обедали у наместника, знакомились друг с другом, присутствовали на балах, маскарадах и спектаклях, нарочно для них устроенных, и с наставительным шепотом указывали своим семьям на изящных чиновных кавалеров, привезенных наместником из столицы, с французским языком, модными словами и манерами. Утомленные баллотировками, празднествами и новыми знакомствами, они возвращались в свои крепостные усадьбы с убеждением, что присутствовали при водворении крепкого порядка, которого не поколеблет уже никакая пугачевщина и в котором, что всего важнее, не осталось места для пугавших их воображение помыслов об осуществлении крестьянской «вольности мечты», и что теперь их усадебный сон вполне огражден от тревог выборными предводителями и исправниками. Любопытно, что эта уверенность сообщилась отчасти и крепостному населению. Впечатления, привезенные с открытия, обновлялись через каждое трехлетие на периодических дворянских собраниях, которые, укрепляя в дворянстве сознание своих великих государственных прав, особенно с издания жалованной грамоты 1785 г., вместе с тем приучали его к людскости и «благочинному обхождению». Люди, привыкшие в своих крепостных деревнях чувствовать себя единственными единицами, на дворянских собраниях, среди горячки белых шаров и выборных должностей, сменившей горячку межевых обходов и дешевых земельных покупок, учились впервые думать о пределах своей личности и понимать себе равных, ценить общественное мнение и сторониться перед встречным со своими деревенскими замашками. Все эти впечатления, разрастаясь и сливаясь, образовали среди дворян настроение, покоившееся на мысли, что они, благочинные граждане благоустроенного общества, преимущественно перед прочими сословиями призваны проводить на своих собраниях благие намерения власти, внушенные высокими идеями века. Что же касается до ежедневных подробностей местного управления, то это – дело дворянских уполномоченных, которых в том и не стесняли, пока те не касались личных дел каждого избирателя. Если дела шли несогласно с требованиями «правды, человеколюбия и общего блаженства», на которых строился закон, это считалось в порядке вещей, потому что этим требованиям придавалось не столько практическое, сколько народно-воспитательное значение согласно с «Наказом», который гласил, что для успеха лучших законов необходимо «умы людские к тому приуготовить». Рассуждали, что прежде надобно облагородить ум и сердце людей, а потом улучшить их жизнь, сперва выучить человека плавать, а потом пускать его в воду. В умоначертании людей екатерининского времени произошел тот оборот мысли, какой наблюдаем в человеке с возбужденным воображением и с незанятым умом: деловые идеи незаметно перерождаются в досужие грезы, а когда люди грезят о счастье с мыслью о его невозможности, они мирятся с его отсутствием. Только таким оборотом мысли и можно объяснить психологию екатерининского вольтерьянца, у которого свободолюбивые мечты так мирно уживались с крепостною действительностью. Так и случилось, что возбуждение умов, подъем общественного духа не подняли заметно уровня общественного порядка.

Это раздвоенное настроение прошло самою резкою чертой, сказать прямее, самым глубоким рубцом по нравственной физиономии екатерининского общества и было последним моментом в образовании впечатления, вынесенного им из царствования Екатерины II. Начавшись восторженной политической чувствительностью, оно в своем последовательном росте поднялось до патриотического чувства национального достоинства, перешло потом в умственное возбуждение, выразившееся в наклонности к политическому размышлению, и завершилось пробуждением гражданского чувства, которое, проснувшись, так и осталось нервным движением, не успев переработаться в житейское дело. Однако и нравственные приобретения были очень важны: современники Екатерины и их ближайшие потомки были уверены, что при Екатерине показались первые искры национального самолюбия, просвещенного патриотизма, что при ней родились вкус, общественное мнение, первые понятия о чести, о личной свободе, о власти законов, что русские при ней, как бы по собственному внушению, стремились сравняться с народами, опередившими их на много веков (Вигель).

«Да посрамит небо всех тех, кто берется управлять народами, не имея в виду истинного блага государства», – писала Екатерина. Ее совсем не мечтательный ум ласкала мечта стать преобразовательницей своего государства и воспитательницей своего народа, сеять добро на земле, которое переживало бы сеятеля, и неделикатно было бы не верить искренности ее признания, что ей нравится «та слава, которая не только в настоящем производит добро, но и в будущем создает бесчисленные поколения добрых». Она принесла на русский престол два средства действия: ум, исполненный философско-политических идей века, располагавших ее к тому, что она называла своею легисломанией, и характер, способный сдерживать философские увлечения, выработанный среди житейской толкотни более общением с живыми людьми, чем уединенною работой над самим собой. Она начинала свою деятельность с убеждением в силе разума, долженствующего управлять народами, и с верой в разум народа, которым ей пришлось управлять. Она нашла под своею державною рукой страну с влиятельным внешним положением и неблагоустроенным внутренним порядком, государство с обильными материальными средствами и с расстроенными нравственными силами, не соглашенными и враждебными интересами. Читая, наблюдая и размышляя, она решила, что действующие в России законы мало соответствуют положению государства, не поднимали, а понижали его благосостояние и извели множество народа, что сам Петр I не знал, какие законы надобны его государству, и что такая своеобразная страна, как Россия, невозделанная и не искаженная историей, нуждается не в пересмотре, а в коренной перестройке законодательства на новых началах, что здесь все надобно переделывать заново. Это была мысль скорее академического, чем политического, ума. Не одна Екатерина смотрела на Россию, как на белый лист бумаги, еще не исчерченный историей, и она была не последняя, кто так смотрел на эту страну. Но такой взгляд значительно исправлялся другим соображением Екатерины, что надежнее самих законов образ действий власти, направляемый снисхождением и примирительным духом государя. Опыт и ближайшее знакомство со страной, особенно Комиссия 1767 г., показавшая Екатерине, «с кем дело имеем», убедили ее, что и у России есть свое прошлое, по крайней мере есть свои исторические привычки и предрассудки, с которыми надобно считаться. Она увидела, что без глубоких потрясений невозможно провести коренных реформ, каких потребовала бы система законодательства на усвоенных ею началах, и на совет Дидро переделать весь государственный и общественный порядок в России по этим началам посмотрела как на мечту философа, имеющего дело с книгами, а не с живыми людьми. Тогда она сократила свою программу, сознавая, что не может взять на себя всех задач русской власти, что то, что можно, далеко не все, что нужно. «Что бы я ни делала для России, – писала она, – это будет только капля в море». Но, утешала она себя, «после меня будут следовать моим началам» и докончат недоделанное. Когда добрый попечитель убеждается в несбыточности планов сделать зависящих от него людей счастливыми, создав им лучшее положение, он старается по крайней мере сделать их более довольными их прежним положением, внушив им лучшие мысли и чувства. Видя невозможность перестроить русскую жизнь новыми законами и учреждениями, Екатерина хотела лучше настроить русскую мысль новыми идеями и стремлениями, предоставив ей самой перестраивать жизнь. Не решившись стать радикальной преобразовательницей государства, она хотела остаться воспитательницей народа. Потому, не трогая основ существующего порядка, она стала действовать на умы. Власть, оставаясь военно-полицейским стражем внешней безопасности и внутреннего благочиния, в ее руках стала еще проповедницей свободы и просвещения. Екатерина не стеснила пространства власти, но смягчила ее действие, приняв в руководство эти принципы, и тем сделала менее ощутительной ее беспредельность, ибо руководящие принципы власти казались ее пределами. Екатерина не дала народу свободы и просвещения, потому что такие вещи не даются пожалованием, а приобретаются развитием и сознанием, зарабатываются собственным трудом, а не получаются даром, как милостыня. Но она дала умам почувствовать цену этих благ если не как основ общественного порядка, то по крайней мере как удобств частного, личного существования. Это чувство было тем ободрительнее, чем еще не ослаблялось тогда пониманием жертв и усилий, какими приобретаются эти блага, а теснота сферы, отведенной для их действия, не замечалась, узкость башмака не чувствовалась в обаянии «бессмертной славы, какую она приобрела во всем свете», говоря словами Болотова. Эта слава была новым впечатлением для русского общества, и в ней тайна популярности Екатерины. В ее всесветной славе русское общество впервые почувствовало свою международную силу, она открыла ему его самого: Екатериною восторгались, как мы восторгаемся артистом, открывающим и вызывающим в нас самим нам дотоле неведомые силы и ощущения; она нравилась потому, что через нее стали нравиться самим себе. С Петра, едва смея считать себя людьми и еще не считая себя настоящими европейцами, русские при Екатерине почувствовали себя не только людьми, но и чуть не первыми людьми в Европе. За это не ставили ей в счет ни ошибок ее внешней политики, ни неудобств внутреннего положения, ни поступков с Арсением Мацеевичем или Новиковым, недостойных ни ее ума, ни сана, ни приемов «маленького хозяйства», в котором, по тогдашним рассказам, платилось 500 руб. за пять огурцов для любимца и выходило угля для щипцов придворного парикмахера на 15 тыс. руб. в год. Общее настроение сглаживало эти неровности, вследствие которых империя последних лет царствования представляла по закону, по общему впечатлению стройное и величественное здание, а вблизи, в подробностях – хаос, неурядицу, картину с размашистыми и небрежными мазками, рассчитанными на дальнего зрителя.

1896 г.

Художник И.-Б. Лампи

<…> Вступая на престол, Екатерина Алексеевна сознавала, что «естественный закон повелевает ей заботиться о благополучии всех людей»; она стремилась поставить себе «общую цель» – «счастье своих подданных»; она интересовалась и историческими судьбами русского народа, и современным его состоянием; она не могла равнодушно отнестись и к тяжелому положению низших слоев населения, смутные ожидания которого обнаружились хотя бы в крестьянских волнениях, наступивших в то время в разных уездах[53].

В царствование Екатерины II крестьянский вопрос, т. е. собственно говоря, вопрос о том, как отнестись к крепостной зависимости человека от человека, действительно, получил гораздо большее значение: критерии его оценки стали выясняться; вместе с тем право дворян владеть крепостными, сосредоточившееся почти исключительно в их руках, уже не было обусловлено их обязательною службою, и крепостная зависимость стала все более приобретать частноправовой характер; принимая его во внимание[54], сама императрица поставила крестьянский вопрос и предала его гласному обсуждению русского общества.

При постановке крестьянского вопроса императрица Екатерина II должна была, конечно, выяснить себе те точки зрения, с которых он подлежал обсуждению. Нельзя сказать, однако, чтобы государыня придерживалась вполне однородных начал в своих взглядах и в законодательной политике: при обсуждении крестьянского вопроса в теории она обнаружила, особенно на первых порах, некоторую склонность принять во внимание общие принципы справедливости и права, но в своем законодательстве она руководилась и такими политическими соображениями, которые далеко не благоприятствовали окончательному его разрешению; все более считаясь с ними, она кончила тем, что, под влиянием реакции, сняла с очереди вопрос о крепостном праве и даже способствовала дальнейшему его развитию.

С точки зрения отвлеченных религиозно-нравственных и естественно-правовых начал, Екатерина Алексеевна рассуждала о свободе и рабстве уже в тех заметках, которые она делала для себя до вступления своего на престол; в духе либеральных идей своего времени, она, подобно Монтескье, писала, например, что все люди рождаются свободными и что «противно христианской вере и справедливости делать их невольниками»[55]. Вообще, придерживаясь взглядов подобного рода, императрица должна была прийти к мысли о крестьянской свободе и к отрицанию права человека распоряжаться человеком почти так же, как «скотом». Крепостной, по ее мнению, такой же человек, как и его господин: «если крепостного нельзя признать персоною, следовательно, он не человек, но его скотом извольте признавать, что к немалой славе и человеколюбию нам от всего света приписано будет. Все, что следует о рабе, есть следствие сего богоугодного положения и совершенно для скотины и скотиною делано»[56]. Итак, крепостной не только человек, но и «персона»: он должен быть лицом, наделенным правами: «естественная вольность» даже в среде крестьян должна подлежать возможно меньшим стеснениям. Впрочем, составительница Наказа могла подойти к аналогичному (в формальном смысле) заключению и на основании позитивно-правовой теории; следуя Монтескье, она писала: «равенство всех граждан состоит в том, чтобы все подвержены были тем же законам», а их свобода – в том, чтобы каждый из них имел возможность делать то, что ему «надлежит хотеть»[57]; но и с такой точки зрения вопрос о правомерности крепостного права вставал сам собою. Решение его должно было, очевидно, состоять в освобождении владельческих крестьян от «порабощения».

Сама императрица Екатерина II вряд ли могла, однако, остановиться на столь радикальной для ее времени постановке крестьянского вопроса: в большинстве статей Наказа, составленного под влиянием Монтескье и других писателей, а также в теме, предложенной Вольно-экономическому обществу, она высказывается гораздо менее решительно.

В проекте Наказа императрица, кажется, еще не оставила мысли о «воле» крепостных; одну из его статей она начала было со слов: «можно также установить, чтобы на воле…», но зачеркнула написанное, оставив только статью о том, что «законы могут учредить нечто полезное для собственного рабов имущества»; некоторые из ее предположений, например, об установлении в законе условий, ограничивающих поступление в крепостную зависимость и облегчающих ее прекращение, действительно, не получили дальнейшей формулировки: статьи о запрещении вольноотпущенным закрепощать себя, об определении в законе размера выкупа на свободу, об освобождении семейства изнасилованной женщины, а также отрывок об учреждении сельского суда не попали в окончательный текст; в нем остались, однако, ее положения о том, чтобы избегать случаев приводить людей в неволю; чтобы предоставлять крестьянам свободу вступать в брак; чтобы ограждать их права на имущество; чтобы предписать особым законом помещикам с большим рассмотрением рас полагать свои поборы и брать такие из них, которые менее мужика отлучали бы от его дома и семейства; наконец, чтобы отвращать путем закона «злоупотребления рабства», т. е. наказывать помещиков, мучающих своих крестьян[58].

В постановке, какую императрица Екатерина II сочла нужным придать крестьянскому вопросу при обсуждении его в Вольно-экономическом обществе, мысль об освобождении крестьян также не совсем исчезла, но выражена еще менее ясно, в связи с утилитарными соображениями государственного характера; упуская из виду, что «когда тело чье подвластно другому, имение его всегда тому же подвластно будет», покровительница общества в письме, доложенном 1 ноября 1766 года, обратила особое внимание на одни только имущественные права крестьян; вероятно, под влиянием мысли, что «земледельство», столь важное для государства, не может процветать там, где земледелец «не имеет ничего собственного», и что порабощение убивает соревнование и, значит, убыточно государству, она предложила следующую тему: «в чем состоит собственность земледельца: в земле ли его, которую он обрабатывает, или в движимости, и какое он право на то или другое для пользы общенародной иметь может?» Таким образом, императрица считала возможным, не предрешая вопроса о крестьянской свободе или о том, на каком праве господин владеет крепостным, обсуждать вопрос о том, какое право крепостной имеет на землю, которую он обрабатывает, и на движимость; в поставленном ею вопросе она, кроме того, едва ли ясно разграничивала «общенародную пользу» от государственного интереса, который можно было понимать и в гораздо более узком смысле.

Такая постановка крестьянского вопроса не предвещала полного его разрешения, в смысле упразднения крепостного права, и в лучшем случае открывала возможность принять меры, которые лишь смягчили бы тяжелую участь крепостных.

Действительно, под влиянием принятой ею политической теории и других обстоятельств императрица Екатерина II не решилась остановиться на мысли об освобождении крестьян, хотя бы постепенном, – мысли, разумеется, тесно связанной с понятием о крестьянских правах: она стала преимущественно настаивать на одном только ограничении крепостного права. В самом деле, императрица высоко ценила ту теорию монархического строя, которая проповедовала, что дворянство должно естественно исполнять роль посредствующей власти между верховною властью и народом. Согласно с мнением «лучшего о законах писателя», государыня полагала, что нарушение прерогатив привилегированных слоев общества (les prerogatives des seig neurs, du clerge, de la noblesse et des villes) приводит к водворению в стране демократического или деспотического государства[59]; смотря на дворянство как на опору монархии, она уже с такой сословной точки зрения едва ли решилась бы покончить с его правом владеть крепостными, тем более что сама была не мало ему обязана своим воцарением. Впрочем, признавая тесную связь между монархом и дворянами, а также между дворянами и крестьянами, императрица охотно ссылалась, при обсуждении крестьянского вопроса, и на другие утилитарно-политические соображения. В одном из своих писем генерал-прокурору, вызванном намерением Сената издать суровый закон против крестьян, убивших помещика, она, например, указывает на то, что люди, не имеющие обороны «ни в законах нигде», из-за всякой малости могут впасть в отчаяние, и что «в подобных случаях» надо «быть весьма осторожну», дабы не ускорить и «без того довольно грозящую беду», ибо «положение помещичьих крестьян таково критическое, что, окроме тишиной и человеколюбивыми учреждениями, (бунта их) ничем избегнуть не можно»; а «есть ли мы не согласимся на уменьшение жестокости и умерение человеческому роду нестерпимого положения, то и против воли сами оную возьмут, рано или поздно»[60]. С такой точки зрения, скорее политической, чем юридической, императрица приходила к мысли об ограничении крепостного права, тем более, что и высшие сановники, и ее приближенные, Панин, Голицын, Сивере и другие, в лучшем случае предлагали преимущественно подобного же рода частные меры или полумеры.

В самом деле, не признавая возможным «через общее узаконение вдруг сделать великое число освобожденных», императрица стала, главным образом, думать не о постепенном осуществлении такой реформы, а только об ограничении крепостного права. В «Начертании» она уже высказалась именно в таком смысле, но настаивала вместе с тем и на возможно более «не чувствительном» осуществлении предполагаемых улучшений: под влиянием Монтескье, видимо, не сочувствуя смешению «существенной покорности, соединяющей крестьян неразлучно с участком данной им земли», с «личной», она предлагала комиссии о государственных родах изыскать средства для того, чтобы «привязать к земле и утвердить на ней самих земледельцев», преимущественно такие, «в коих и хозяину и земледельцу равная прибыль окажется» и которые могли бы «произвести нечувствительное некоторое полезное в состоянии нижнего рода поправление и пересечь всякие злоупотребления, удручающие сих полезных членов общества»[61]. Впрочем, в одном случае императрица Екатерина II решилась на меру, которая фактически повлекла за собою освобождение довольно значительного числа владельческих крестьян: в манифесте от 26 февраля 1764 года она всенародно объявила о секуляризации церковных имений. Отобрание их в казну было подготовлено целым рядом предшествующих попыток русского правительства и входило в программу, предложенную Вольтером, что, конечно, побудило императрицу и давало ей основание, не откладывая, приступить к осуществлению такой меры, в сущности имевшей преимущественно фискально-полицейский характер. Секуляризация духовных имений, конечно, выгодно отразилась на положении почти миллиона сельского населения, которое стало приравниваться к государственным крестьянам, но она не внесла ничего нового по существу в крепостнические отношения, царившие на остальных владельческих землях[62].

Императрица Екатерина II хотела воздействовать на них другим путем, а именно путем одного только ограничения крепостного права; под влиянием просветительных начал своего времени, а также ввиду политических соображений, она стремилась ослабить его и «положить границы» власти помещиков относительно их крестьян.

В самом деле, еще до обнародования Наказа императрица Екатерина II попыталась осуществить преимущественно те из своих предположений об ослаблении «домашней тирании», начала которых были вслед за тем указаны в печатном его тексте. Во время своего путешествия в Прибалтийском крае сама она заметила, «в каком великом угнетении живут лифляндские крестьяне», и вызвала известные правила ограничения помещичьей власти, поставленные лифляндским ландтагом и опубликованные 12 апреля 1765 года; но его правила могли иметь только местное значение, да и не оказали большого влияния даже на положение лифляндских крестьян[63]. С аналогичной точки зрения вопрос об ограничении крепостного права был затронут и в большой комиссии, созванной для составления проекта нового уложения; но прения депутатов показали, насколько трудно было законодательным путем «положить границы» помещичьей власти. На заседаниях большой комиссии, куда владельческие крестьяне были лишены возможности прислать своих депутатов, представители разных слоев общества, вопреки «плачу холопов»[64], старались добиться права владеть крепостными; значительное большинство дворян, в том числе и люди с известным образованием, признавали крепостное право явлением более или менее нормальным, согласным с монархической формой правления и «расположением народа», или не считали возможным обойтись без него; они недоверчиво относились к крестьянской свободе; они указывали на опасность «вкоренить в крестьян умствование равенства» и на то, что лишь тогда, когда низший класс будет просвещен, он будет достоин свободы, но и в таком случае они не знали «откуда взять земли», на которые крестьяне могли бы получить право собственности; далее, они вообще идеализировали свои отношения к крестьянам и, в частности, думали, что положение их достаточно обеспечено интересом, какой владельцы имеют в поддержании их благополучия; они считали, наконец, вмешательство государственной власти в отношения свои к крепостным оскорбительным нарушением своих привилегий и вредным для государственного «благоденствия и спокойствия»[65].

Под влиянием настроения, обнаружившегося в комиссии, императрица Екатерина II должна была, конечно, сильнее почувствовать и те затруднения, которые лежали на пути осуществления предполагаемого ею ограничения крепостного права; вместе с тем занятия большой комиссии были прерваны турецкою войной, временно отвлекшей внимание государыни от внутренних реформ. При таких условиях она еще раз изменила постановку крестьянского вопроса: вместо того, чтобы устанавливать пределы помещичьей власти, она предпочла суживать сферу применения крепостного права, что отчасти могло быть вызвано также ее желанием образовать «третий род людей» (tiers état) и, разумеется, было гораздо легче осуществить в законодательстве: она попыталась преимущественно сократить источники крепостного состояния, но оставила без существенных перемен способы его прекращения[66].

В своем Наказе императрица Екатерина II уже высказала правило «за исключением разве крайней государственной необходимости, избегать случаев, чтобы не приводить людей в неволю»[67]; хотя сама она не всегда соблюдала это правило, например, при пожаловании населенных имений, однако все же во многих случаях действительно старалась провести его в жизнь.

С такой точки зрения государыня обратила особенное внимание, например, на один из самых опасных способов закрепощения, а именно на добровольную или принудительную записку людей при ревизии за теми, кто хотел их «взять» и кто соглашался отвечать за их платежную исправность. Правительство попыталось ослабить принцип подобного рода прежде всего применительно к таким категориям случаев, которые легче было исключить из прежнего правила о записке. В высочайше утвержденном в 1763 году проекте воспитательного дома было постановлено, что воспитанные в нем лица обоего пола, их дети и потомки должны оставаться вольными и никому из партикулярных людей ни под каким видом закабалены или укреплены быть не могут; воспитанным в доме было даже запрещено вступать в брак с крепостными людьми. Впрочем, те же начала были отчасти приняты и относительно таких незаконнорожденных, которые не попадали в воспитательный дом. Уже в 1767 году, по поводу предложения слободско-украинской губернской канцелярии вернуться к прежнему порядку записки незаконнорожденных за теми, кто будет держать их у себя, Сенат приказал «написанием» их в оклад за такими лицами «обождать» впредь «до генерального о том учреждения»; кроме того, в 1783 году велено было незаконнорожденных от свободных матерей причислять к государственным селениям, заводам и промыслам по рассмотрению казенных палат и по их собственному желанию, а в установлении о сельском порядке в казенных имениях 1787 года разрешено незаконнорожденных, не принятых их матерями «на воспитание», отдавать тем, кто пожелает принять их, но только на «определенные лета». Почти в то же время стремление ограничить значение записки обнаружилось и относительно малолетних сирот. В инструкции слободскому губернатору 1765 года встречается следующее правило: отдавать малолетних совершенных сирот, не имеющих пропитания, тому из «тамошних жителей», кто пожелает, но не иначе, как до двадцатилетнего возраста, а если воспитатель обучит приемыша какому-нибудь мастерству, то и до тридцати лет. Вслед за тем в 1775 году была принята еще одна мера относительно сирот, оставшихся после родителей без пропитания: приказы общественного призрения должны были заботиться о них; вышеприведенная статья из установления о сельском порядке 1787 года относилась и к малолетним сиротам, лишенным пристанища; значит, они уже не записывались в вечную крепость за своими воспитателями и, после известного срока, могли пользоваться правами, предоставленными вольноотпущенным, что и было разъяснено одним из позднейших указов[68]. Аналогичные постановления были сделаны и относительно безместных церковников. Уже в 1766 году было предписано «излишних», оставшихся за распределением к церквам по разбору 1754 года и праздноживущих церковников, даже тех, которые были записаны в оклад в том же 1766 году, выключить из оклада, причем годных взять в военную службу, а также в денщики, погонщики и т. и., об остальных же неспособных ни к какой службе, и «сколько при них женска пола», прислать особые ведомости в Сенат; указ о разборе 1769 года уже не содержит повеления о записке безместных церковников, не взятых в солдаты, за помещиками, а после учреждения о губерниях они охотно принимались на канцелярские должности, еще позднее в учителя народных школ и т. п.[69] Следовательно, правило о записке потеряло прежнее значение относительно вышеуказанных разрядов незаконнорожденных и малолетних сирот, а также безместных церковников; но такая перемена могла произойти и под влиянием общего принципа о незаписке вольных людей, получившего сравнительно более позднюю формулировку Впрочем, императрица Екатерина II уже в 1775 году высказала это правило, но только в более частном виде, применительно к вольноотпущенным. Согласно с одной из не обнародованных статей Наказа она манифестом от 17 марта действительно дозволила всем вольноотпущенным «ни за кого не записываться»; им было предоставлено добровольно избирать для себя или мещанское (а также купеческое) состояние или род государственной службы; тогда же было разъяснено, что присутственным местам запрещается укреплять за кем-либо таких людей, «несмотря на объявленное иногда собственное желание их». Наконец, в 1783 году, в именном указе от 20 октября, императрица придала тому же правилу общее значение: она велела применять его к «разных народов вольным людям» вообще, «без изъятия рода и закона»[70].

При производстве ревизии 1781–1782 годов большинство вышеизложенных правил уже было принято во внимание. Правительство желало произвести ревизию «со всевозможною выгодностью для народа» и поручило нижним земским судам, в случае неисправности и подозрения в утайке, свидетельствовать поданные им сказки о численности населения в уездах; освидетельствование же ведомостей, составленных нижними судами, было вменено в обязанность казенным палатам, а в тех губерниях, где учреждения 1775 года не были еще введены, губернским канцеляриям[71]. Такой надзор несколько обеспечивал применение новых правил относительно людей, не подлежавших вечному укреплению, и, может быть, облегчил введение последовавших за ним узаконений 1783–1787 годов.

Почти одновременно с ослаблением значения «записки» императрица Екатерина II содействовала и тому, что плен перестал служить источником крепостной зависимости, если военнопленные, какой бы они веры и закона прежде ни были, принимали православие; по принятии ими «православного закона» велено было объявлять их вольными людьми и предоставлять им избирать такой род жизни, какой они сами заблагорассудят; впрочем, вышеизложенное правило получило окончательную и общую формулировку лишь в именном указе от 19 ноября 1781 года[72].

В царствовании императрицы Екатерины II и некоторые способы сообщения крепостного состояния подверглись ограничениям: известное правило, согласно которому дети крепостных признавались также крепостными, правда, сохранило прежнее свое значение; но брак, в качестве такого именно способа, подвергся довольно существенным ограничениям.

Старинное правило «по робе холоп…», например, потеряло силу применительно к случаям, когда питомец воспитательного дома, вопреки запрещению, вступал с крепостною в брак, устроенный «каким обманом» (1763 г.), а также к воспитанникам Академии художеств или, надо думать, и к их потомкам (1764); все люди, которые были отпущены своими помещиками с отпускными на волю, били челом в вечное услужение к другим помещикам и поженились на их крепостных, но по их прошению до манифеста 1775 года решения не учинено и выписей о укреплении для владения ими не дано, были признаны свободными вместе с их женами (1780 г.); военнопленным, захваченным в Польше, но оставшимся в России, по принятии ими православного закона с женами их, «хотя бы они и на крепостных чьих-либо женщинах или девках женаты были», также велено было дать свободу (1781 г.). В вышеприведенных случаях брак с крепостной не только не сообщал вольному человеку крепостного состояния, но и его жену освобождал от такого состояния; впрочем, в некоторых случаях это освобождение было поставлено в некоторую зависимость от уплаты выводных денег помещику (законы 1763 и 1780 гг.). Следует заметить, однако, что обратное правило: «по холопу раба», на соблюдении которого настаивали некоторые депутаты большой комиссии, подверглось лишь ничтожным ограничениям: оно было лишено силы по отношению к воспитанницам, выпускаемым из воспитательного дома и из мещанского училища при Воскресенском монастыре; в отличие от воспитанниц воспитательного дома, воспитанная в мещанском училище, в случае выхода замуж за крепостного, по крайней мере, при согласии помещика на такую именно женитьбу, могла даже сообщить своему мужу свободное состояние[73].

Итак, можно сказать, что императрица Екатерина II несколько сузила способы установления и сообщения крепостного состояния; но она не сделала почти никаких перемен в способах его прекращения; хотя она и склонялась к тому, чтобы в «сомнительных случаях решать дела в пользу воли»[74], однако воздержалась от решительных мер, может быть, ввиду того, что нововведения подобного рода гораздо больше затронули бы интересы дворянства и что владельцы в то время злоупотребляли отпуском на волю, избавляясь таким образом от содержания своих людей и крестьян, «приведенных ими по разным случаям в сущее бессилие», и от уплаты за них податей. Способы прекращения крепостного состояния по воле владельцев действительно остались почти в прежнем виде: хотя, например, пошлины с явки отпускных на людей, отпускаемых на волю, были упразднены, но самый отпуск крестьян на волю и размеры выкупа продолжали зависеть от воли владельца[75].

Способы прекращения крепостной зависимости по закону также остались без существенных перемен[76]: сохранив прежние принципы, регулировавшие выход из нее, правительство попыталось лишь несколько лучше воспользоваться некоторыми из них. В числе обычных способов подобного рода, например, поступление в военную службу по рекрутскому набору, весьма тяжелое, впрочем, для населения, продолжало играть довольно видную роль: крестьяне, отданные в рекруты, должны были вместе с их женами «быть свободными от помещиков»; но инструкция пехотного полка полковнику 1764 года содержит еще дальнейший вывод из этого правила, а именно постановление о том, что и дети, родившиеся за время службы их отцов, «яко солдатские дети», должны быть «определяемы в силу указов»; инструкция конного полка полковнику 1766 года формулирует то же правило яснее: такие дети должны быть «определяемы в школы в силу указов»[77]. В связи со стремлением расширить способы выхода из крепостной зависимости можно, пожалуй, отметить одно из постановлений, касавшихся предоставления свободы, в случае особенных преступлений владельца, а именно указ 1763 года, о подаче рекрутских сказок; в сущности он не был нововведением, но без прежних ограничений представлял свободу прописным людям, которые сами явятся в судебные места и докажут, что они были утаены помещиком. В то же время и способ прекращения крепостной зависимости, путем обращения крепостных людей в распоряжение правительства, несколько шире применялся особенно в тех случаях, когда правительство предоставляло, при соблюдении некоторых условий, крепостным, «самовольно отлучившимся из отечества», и беглым из-за помещиков, свободу селиться на окраинах, с зачетом их в рекруты и т. и. или когда оно прибегало к превращению крепостных в мещан путем покупки некоторых селений у владельцев[78].

Итак, можно прийти к заключению, что императрица Екатерина II остановилась касательно крепостных на довольно скромных начинаниях: вместо того, чтобы постепенно освобождать помещичьих крестьян или ограничить крепостное право, она, главным образом, несколько стеснила способы закрепощения, почти не расширив способы прекращения крепостной зависимости; между тем последнее, с точки зрения, не чуждой императрице в начале ее царствования, казалось, всего более заслуживало ее внимания: сама она, до вступления своего на престол, мечтала о том, что можно было бы уничтожить крепостное право, объявляя при продаже имения новому владельцу крестьян (записанных за прежним его владельцем) свободными; а от позднейшего времени сохранилось известие о проекте закона, в силу которого все дети крепостных, рожденные после 1785 года, должны были получить свободу[79]. В действительности, однако, императрица Екатерина II предпочла скорее ограничить источники крепостной зависимости, чем расширить способы ее прекращения.

Вообще принятые ею меры имели довольно мало значения; оно умалялось еще тем, что эти меры очень плохо прививались [80].

Таким образом, императрица Екатерина II сузила сферу применения крепостного права, но оставила разнородную сущность крепостного строя без коренных изменений; вопреки ожиданиям самих крестьян, она даже усилила крепостное право и способствовала дальнейшему его распространению.

В самом деле, императрица Екатерина II не была в состоянии привести в согласованную систему те противоречивые элементы, которые входили в состав крепостной зависимости, благодаря скорее фактическому, чем юридическому ее развитию: в то время владельческий крестьянин отчасти продолжал оставаться субъектом прав, но оказывался вместе с тем и объектом прав.

Сама составительница Наказа, конечно, ценила «всеобщих питателей» – «земледельцев» и сознавала вредные для государства последствия их «порабощения»; с такой точки зрения государыня не желала лишить владельческого крестьянина всех его прав: согласно прежним, но и теперь не отмененным узаконениям, он продолжал признаваться в законе отчасти субъектом прав. В известной мере охраняя его жизнь, закон признавал за ним, например, право на вознаграждение за бесчестье и увечье, одинаковое с тем, какое было назначено для казенного крестьянина, право самого себя искать и отвечать на суде, право быть свидетелем на суде, впрочем, ограниченное воинским уставом; в области имущественных прав закон, в отмену прежнего указа, допустил его к винному откупу, в случае, если «надежный» помещик поручится за него в исправном платеже денег[81]. Крепостной осуществлял, однако, свои права часто лишь в зависимости от благоусмотрения помещика; имея «собственность, не законом утвержденную, но всеобщим обычаем», «подданный» помещика мог, конечно, с его же дозволения обладать, пользоваться и распоряжаться имуществом, вступая в сделки, в сущности далеко не всегда обеспеченные законом; он мог даже купить на имя своего господина крепостных, фактически обладая ими и даже населенным имением, или записаться, с его разрешения, в купечество и т. п.; но и в только что перечисленных, и в остальных проявлениях своей деятельности владельческий крестьянин всегда мог почувствовать гнет помещичьей власти, даже в тех случаях, когда он пользовался организацией крестьянского мира, или теми, впрочем, весьма скудными и редкими улучшениями, какие помещик вздумал бы ввести в «благочиние» и «благоустройство» своего имения[82].

Вообще очень мало выяснивши права крепостных, императрица Екатерина II, разумеется, обратила больше внимания на их государственные обязанности, состоявшие, главным образом, в уплате подушной подати и отбывании рекрутской повинности; но, отправляя их в качестве членов государства, крестьяне все же продолжали чувствовать свою зависимость от владельцев, обязанных, под страхом некоторой ответственности, наблюдать за тем, чтобы они аккуратно вносили подати и «точно исправляли» другие повинности[83].

Таким образом, императрица Екатерина II могла, конечно, ссылаться на то, что владельческие крестьяне остаются по закону наделенными некоторыми правами и отправляют податные обязанности и что они подлежат общей подсудности в уголовных преступлениях, в смертных убийствах, разбоях, воровствах и побегах[84]; тем не менее, она не избегла того, что право владеть крепостными во многих отношениях превращало государственных подданных в помещичьих «подданных» и стало близко подходить к праву частной собственности.

В самом деле, с той сословно-политической точки зрения, которой императрица Екатерина II придерживалась, она не могла ослабить привилегии дворянства, а значит, и его «посредствующую власть» между «верховною властью и народом»: сама государыня напоминала дворянству, что его «благодарность, отличность и знатность перед народом истекает от единой существенной надобности непременного содержания оного в порядке»[85]; но, продолжая подчинять крестьян помещикам, она все более превращала их из граждан в помещичьих «подданных»: помещик был «законодателем, судьею, исполнителем своего решения и, по желанию своему, истцом, против которого ответчик ничего сказать не мог», а подвластный ему крестьянин чаще всего оказывался «в законе мертвым, разве по делам уголовным»; впрочем, и по таким делам он легко ускользал из-под власти правительства[86].

Преимущественно с той же сословно-политической точки зрения императрица Екатерина II готова была даже усилить меры, обеспечивающие «беспрекословное повиновение» крестьян своим помещикам: она расширила карательную власть господина над его крепостными. Указом от 17 января 1765 года государыня дозволила ему за «продерзости», т. е., значит, помимо колонизационных целей, отсылать своих «людей» на каторжные работы, «на толикое время, насколько он захочет», и брать их обратно, когда пожелает, причем суд «не мог даже спросить его о причине ссылки и исследовать дело»[87]; она также подтвердила право помещика ссылать своих дворовых людей и крестьян в Сибирь на поселение с зачетом в рекруты и в любое время отдавать их в рекруты[88]; в учреждении о губерниях она еще предоставила помещику право требовать заключения, на своем содержании, крепостного в смирительный дом, но прописав причину, по которой он ссылается туда[89]. По поводу дела вдовы генерал-майора Эттингера сама императрица, правда, указала на то, что «власть судейская должна быть охраняема от особенных вступлений в оной» помещиков по делам, которые (подобно, например, воровству и побегам) не подлежат домашнему следствию и наказанию, причем выразила пожелание, чтобы комиссия, составлявшая проект нового уложения, «сделала положение, что с такими чинить, кои суровость против человека употребляют»; но, несмотря на заявление юстиц-коллегии, уже указавшей на то, что нет точного закона «относительно тех случаев, когда крепостные вскоре помрут» после жестоких наказаний и побоев, императрица не настояла на осуществлении своего намерения и, вместо издания закона, ограничилась тем, что поручила наместникам «обуздать излишества, беспутство, мотовство, тиранство и жестокости»[90]. Вместе с тем, однако, указом от 22 августа 1767 года, утвердив доклад Сената, государыня уже запретила крепостным, под страхом сурового наказания, подавать «недозволенные на помещиков своих челобитные, а наипаче в собственные ее руки», хотя сама знала, конечно, случаи пристрастных допросов и тяжких наказаний, каким они иногда подвергались[91].

Вышеприведенными указами императрица Екатерина II не столько прямо ограничивала права или увеличивала обязанности владельческих крестьян, сколько предоставляла относительно больший простор помещичьей власти; благодаря ее развитию, крепостное право, издавна связанное с рабовладением, стало все более приравниваться к праву частной собственности.

Такое понимание крепостного права оставалось, правда, без точной формулировки в законе, и сама императрица, кажется, нигде не высказала его; но в ее время оно, видимо, уже пользовалось некоторым признанием, а затем проникло и в законодательство. Сторонние наблюдатели русского общественного строя, например, не раз утверждали, что крепостные, или «рабы», составляют частную «собственность их господ, от которых они вполне зависят», и указывали только на некоторую неопределенность понятия об объекте такого права: «на крепостных, по их словам, смотрят иногда как на недвижимую собственность, а иногда и как на собственность движимую»; с последней точки зрения они принадлежат своим владельцам в том же смысле, в каком и хозяйственный инвентарь или стада домашних животных признаются их собственностью[92]. Такое же понимание крепостного права отразилось и в одном из позднейших указов: устанавливая правила взыскания казенных и партикулярных долгов лично с должников и «из их имения», сенат в указе 7 октября 1792 года, между прочим, заявил, что «крепостные владельческие люди и крестьяне заключаются и долженствуют заключаться в числе имения» и что на них «по продажам от одного к другому и купчие пишутся и совершаются у крепостных дел… так, как и на прочее недвижимое имение»[93].

Следовательно, можно сказать, что закон давал основание приравнивать крепостных чуть ли не к хозяйственному инвентарю, составлявшему принадлежность имения. С подобной точки зрения естественно, например, что и до появления вышеуказанной формулы закон уже утверждал за помещиком целый ряд прав, проистекавших из такого понимания крепостной зависимости. Закон признавал, например, за помещиком право распоряжаться своими крестьянами, и императрица Екатерина н почти ничего не сделала для того, чтобы ослабить его; напротив, сама она дарила деньги своим приближенным для того, чтобы они могли «приторговать» себе крестьянские души[94]. В ее царствование можно было покупать или продавать крепостных с землею и без земли, целыми семьями или порознь, на месте или на площади, что уже сами современники называли «сущим невольничеством». В своей жалованной грамоте дворянству, вообще расширившей его имущественные права, государыня предоставила ему право «покупать деревни»[95]; даже относительно права продавать крепостных, которое многие из дворянских депутатов готовы были несколько ограничить, запретив продажу их порознь с разлучением семей, она не решилась обнародовать общий закон: собственноручно писанным указом она только повелела «конфискации и всем аукционистам» «одних людей без земли с молотка не продавать», что истолковано было Сенатом в том смысле, чтобы «людей без земли (т. е. безземельных) не продавать с молотка», а не чтобы «вовсе их не продавать»[96]; она также запретила продавать людей в рекруты; но такое запрещение сводилось лишь к тому, что купчие на крестьян нельзя было совершать со времени публикования указа о наборе в течение трех месяцев[97]. В остальные права, предоставленные крепостникам, даже в очень тягостные для крестьян права владельцев влиять на вступление их в брак, перечислять их в дворовые и бесконтрольно эксплуатировать их труд императрица Екатерина II не внесла и таких ограничений: она почти не стеснила господских прав и оставила обязанности крепостных относительно их «государей» чуть ли не в полной зависимости от обычая или от их усмотрения.

При столь широких и вместе с тем мало определенных правах помещик, за исключением разве права казнить крепостного смертью, мог располагать его личностью и имуществом, «обладая им, как скотом» и не давая ему «власти над тем, что он наживет», если только крестьянину не удавалось бежать или запрятать то, что он скопил, подальше от господских глаз; сама императрица характеризовала такой «порядок» следующими словами: «землевладелец, кроме смертной казни, делает в своем имении все, что ему заблагорассудится»[98].

Власть помещика над его крестьянами разрасталась, значит, и благодаря тому, что он не был стеснен в отношении к ним почти никакими обязанностями; хотя сама императрица Екатерина II, по случаю «заразы Пугачевского злодейства», напоминала дворянству о них, однако не много сделала для того, чтобы точнее установить их: с 1762 года она не раз подтверждала старинное правило, в силу которого помещик должен был кормить и содержать своих крестьян во время голода, и пыталась удержать его от разорения и мучительства своих подданных под страхом попасть в опеку, быть «обузданным» наместником или подвергнуться другому наказанию; но меры подобного рода слишком мало достигали цели и редко осуществлялись в действительности[99].

Таким образом, ограничив объем понятия о крепостном праве, императрица Екатерина II, в сущности, усилила его содержание: исходя из рассуждений о «свободе – душе всех вещей», она пришла к тому, что в своем законодательстве чуть ли не приравнивала крестьянскую душу к «бездушным вещам»; не обеспечив прав крепостного, императрица не могла оградить его и от злоупотреблений со стороны помещика, доводивших его иногда до полной утраты его «гражданского звания», а иногда и до отчаяния.

Составительница Наказа впала еще в одно противоречие: она высказала правило «избегать случаев, чтобы не приводить людей в неволю», но сама же отказалась от его соблюдения; не приостановив процесса усиления крепостного права в Великороссии, она способствовала дальнейшему его распространению частью на такие группы населения, положение которых по закону отличалось от положения крепостных, частью и на новые области государственной территории, где оно до того времени еще не успело утвердиться. Закон проводил, например, довольно строгое различие между крепостными и людьми, прикрепленными к тем частновладельческим фабрикам, которыми владели на «посессионном» праве; хотя такие люди, главным образом, крестьяне, получившие название «посессионных», пользовались некоторыми преимуществами сравнительно с крепостными, и в состав их, после указа от 29 марта 1762 года, должны были входить «вольные наемные за договорную плату люди», а не купленные, в действительности с ними часто обращались, как с крепостными[100].

Крепостной строй не мог не коснуться и той части крестьян, которые по закону были свободны от крепостной зависимости, а именно крестьян государственных, число которых значительно увеличилось по секуляризации имений духовенства и по присоединении к ним однодворцев (1764 г.), а также некоторых второстепенных разрядов населения. Государственные крестьяне, правда, оставались относительно свободными; в одной из своих собственноручных заметок императрица выразила даже намерение «освободить всех государственных, дворцовых и экономических крестьян, кой час положение будет сделано, как им быть»; но полного их «освобождения» не последовало; напротив, и они принуждены были испытывать на себе некоторое влияние крепостных порядков. Помимо того, что казна, главным образом, в виду фискальных целей, стала стеснять их права распоряжения на землю и что казенные чиновники, заведовавшие ими, переносили крепостнические привычки и на людей, которыми они не владели на крепостном праве[101], начала его получали к некоторым из них особого рода применение: государственные крестьяне отчасти служили контингентом для образования класса «приписных» к заводам и для пожалования. Приписные из казенного ведомства, в особенности к горным заводам, перешедшим вместе с ними в частное владение, попадали в тяжелую фактическую зависимость от владельцев[102], а пожалованные становились, конечно, крепостными тех, кому они былипожалованы[103]. Впрочем, в царствование императрицы

Екатерины II, вскоре после волнений крестьян, приписанных к уральским заводам, приписка государственных крестьян к частным заводам прекратилась, и многие частные горные заводы были возвращены в казну; известный манифест от 21 мая 1779 года и некоторые другие указы также содействовали улучшению быта крестьян, приписанных из ведомства казенного к казенным и частным заводам[104]; но число пожалований возрастало и, несмотря на предположение императрицы оставлять «мужиков» жалуемых деревень «вольными», они продолжали попадать, таким образом, в частную зависимость от владельцев[105].

Сфера влияния крепостного права не ограничивалась, однако, тем, что оно затронуло государственных крестьян: благодаря некоторым указам императрицы Екатерины II, оно утвердилось и в новых областях. В 1775 году, например, белорусский генерал-губернатор подал Сенату рапорт о том, что во вверенных ему белорусских губерниях «между теми, кои имеют право пользоваться недвижимыми имениями, бывают продажи и разные крепостные сделки, посредством которых люди и крестьяне выводятся в другие смежные и отдаленные губернии»; ввиду того, что «белорусское шляхетство издавна не имело обыкновения продавать крестьян без земли» (за исключением разве крестьян, бежавших из России), такие сделки вызвали подозрение генерал-губернатора, не продают ли владельцы, под видом собственных крестьян, беглых из России; сообщая о своем подозрении в Сенат и указывая на то, что сделки подобного рода могли повести и к другим злоупотреблениям и затруднениям, генерал-губернатор предлагал до окончания предписанного правительством разбора бежавших и до будущего о них постановления, запретить продажу крестьян без земли «для вывода в Россию», дозволив ее «только внутри оных губерний». По рассмотрении доклада белорусского генерал-губернатора Сенат пришел, однако, к иному заключению: на том основании, что, «по публикованному в Белоруссии плакату, жители тех губерний и владельцы, какого бы роду и звания они ни были, приняты в подданство ее императорского величества, и им дано право пользоваться теми же привилегиями, какими и все российское дворянство пользуется», он не счел возможным отнимать у них свободу в продаже людей без земли. Таким образом, право продавать людей без земли было распространено и на владельцев белорусских губерний, что соответственно усилило, конечно, крепостную зависимость от них белорусских крестьян[106]. Вскоре правительство утвердило ее и в малорусских губерниях. Малороссийские державцы давно уже стремились обратить крестьян в «вечных своих подданных» и успели выхлопотать себе известный универсал от 20 апреля 1760 года, который они называли «ордером о непереходе подданных с под владельца в другое владение». Русское правительство, привыкшее к крепостным порядкам, не замедлило уравнять в данном отношении малороссийские губернии с великороссийскими: сама императрица Екатерина II считала сохранение автономии Малороссии «глупостью» и не сочувствовала крестьянским переходам, а при производстве переписи Румянцева «простой малороссийский народ», по словам одного современника, уже пришел к заключению, «что ему больше ничего от того не следует, как только записанным быть в крепости по примеру великороссийских крестьян». Впрочем, известным указом от 3 мая 1783 года императрица Екатерина II, кажется, скорее имела в виду введение подушной подати в Малороссии, чем установление здесь крепостного права во всей его полноте; но ее повеление каждому поселянину в наместничествах киевском, черниговском и новгород-северском «остаться в своем месте и звании» естественно приводило к водворению крепостных порядков; само правительство признало малорусских крестьян также крепкими тем владельцам, на чьих землях они были поселены и за кем они, в четвертую ревизию, были записаны; но продажа крестьян без земли не получила здесь окончательного признания; она была запрещена уже после смерти императрицы, указом ее преемника[107]. Процесс распространения крепостного права захватил, наконец, и южнорусские области: в том же указе 1783 года сельское население Слободской Украйны, уже вскоре по учреждении комиссии для преобразования слободских полков в особливую губернию в 1765 году, потерявшее право перехода, было приравнено к малороссийским владельческим крестьянам, а вскоре по смерти императрицы вышел указ, почти в тех же выражениях, что и указ 3 мая 1783 года, запретивший «своевольные переходы поселян с места на место» и на южной окраине; для того, чтобы «утвердить в вечность собственность каждого владельца» и поставить преграду к побегу крестьян «из самых внутренних губерний», указ 12 декабря 1796 года распространил крепостные порядки на губернии: Екатеринославскую, Вознесенскую, Кавказскую и на область Таврическую, а также на Дон и на остров Тамань[108].

При том усилении и распространении крепостного права, какое оно постепенно получило в царствование императрицы Екатерины II, трудно было ожидать от правительства удовлетворительного решения поставленного ею крестьянского вопроса: вместо того, чтобы приступить к реформе, оно принялось за усмирение пугачевского бунта и стало все более придерживаться реакционной политики и относительно крестьянского вопроса. Впрочем, сама императрица даже в позднейшее время еще не вполне утратила интерес к его обсуждению. В 1781 году, например, русский посланник в Вене прислал при своих депешах манифесты Иосифа II о личном освобождении крестьян и о дозволении им выкупать свои земли; теперь этих манифестов нет при депешах; вместо них вложена бумажка с надписью: «сии приложении не были возвращены из дворца». Вслед за тем, судя по позднейшему известию, был составлен вышеупомянутый проект освобождения всех детей крепостных, которые родятся после 1785 года. Автор одного рассуждения, написанного, вероятно, через несколько лет после обнародования учреждения о губерниях, указывал и на «высочайшее ее императорского величества соизволение», состоящее в том, чтобы «найти средства к уравнению владельцев и крестьян, к пресечению налагаемых одними излишних податей и работ и происходящих через то от других непослушаний»[109]. Итак, можно думать, что императрица Екатерина II все еще не совсем охладела к вопросу о постепенном освобождении крепостных и об ослаблении «домашней тирании»; но она уже не питала твердой уверенности в возможности его разрешения. В 1777 году, например, в откровенной беседе с одним из своих чиновников она, между прочим, заметила, что крестьянский вопрос – дело очень трудное: «где только начнут его трогать, он нигде не поддается», а по поводу увещаний Радищева к помещикам – добровольно освободить крестьян – не удержалась от восклицания: «уговаривает помещиков освободить крестьян, да никто не послушает!» Впрочем, потеряв веру в возможность успешно разрешить крестьянский вопрос путем законодательства или частной инициативы, составительница Наказа утешала себя мыслью, что «лутчее судьбы наших крестьян у хорошова помещика нет во всей вселенной»[110]. С такой точки зрения обсуждение их «судьбы» со стороны частных лиц становилось излишним; по словам одного из иностранцев, писавшего в 1790-х годах, «теперь нельзя было касаться вопроса о несправедливости крепостного строя, не подвергаясь (согласно предуказаниям самой императрицы) опасности быть высланным за границу»; а печальная участь Радищева, в сочинении которого она ничего не усмотрела, «кроме раскола и разврата», показала, что нельзя было и русскому гражданину свободно обсуждать его внутри империи, не рискуя подвергнуться самому суровому наказанию[111]. Таким образом, хотя сама императрица Екатерина II в начале своего царствования пыталась поставить крестьянский вопрос и значительно содействовала пробуждению общественного интереса к его обсуждению, но она все же немного сделала для того, чтобы подготовить его решение: государыня лишь несколько ограничила способы возникновения крепостного состояния, но слишком мало позаботилась о способах его прекращения; она много рассуждала о вредных последствиях «порабощения», но не коснулась его сущности; она хотела улучшить положение владельческих крестьян, но кончила тем, что способствовала дальнейшему усилению помещичьей власти и распространению крепостного права. В течение долголетнего ее царствования большинство населения продолжало пребывать в рабстве у привилегированного меньшинства и напрасно ожидало мероприятий, которые существенно изменили бы «порядок», «противный справедливости», зловредный для культуры и пагубный для всего общественного и государственного строя.

1911 г.

Художник А. Рослин

<…> Взгляды Екатерины на задачи властвования должны были отозваться на характере ее царствования. Недаром читала она лучшие произведения иностранной литературы: из них она почерпнула знакомство с идеей закономерного государства и усвоила ее лучше своих предшественников. С этой точки зрения императрица не только признавала себя государыней самодержавной, но указывала и на то, что «власть без доверенности народа ничего не значит» и что «предлогом» самодержавного правления должно служить не «лишение людей естественной их вольности», а направление «действий их к получению самого большого от всех добра», чем и отличала монархию от «деспотичества». Средство, пригодное, по ее мнению, для достижения подобного рода цели, императрица определила довольно ясно в известном манифесте 1764 г., когда «наиторжественнейше обещала своим императорским словом узаконить такие государственные установления, по которым бы правительство любезного отечества в своей силе и при надлежащих границах течение свое имело так, чтобы и в потомки каждое государственное место имело свои пределы и законы к соблюдению доброго во всем порядка». Возлагая на себя тяжелые обязанности по управлению империей, императрица не без преувеличения признавала ответственность, падавшую на нее перед населением.

Выработанный характер и просвещенные взгляды, с какими Екатерина вступала на престол, заставляли современников признать в ней выдающиеся способности к властвованию. «Более, чем кто-либо в свете, – по словам Каткарта, – она способна была вести такую сложную машину», как русское государство.

Мало-помалу подготовляя себя к будущей просветительной деятельности, великая княгиня Екатерина Алексеевна легко могла убедиться и в ее необходимости для государства, механизм которого за последнее время царствования императрицы Елисаветы функционировал довольно плохо. «Сей эпок, – говорит, например, Н. Панин про царствование Елисаветы, – заслуживает особливое примечание: в нем все было жертвовано настоящему времени, хотением припадочных людей (т. е. фаворитов) и всяким посторонним малым приключениям в делах». Наконец, далеко еще не прочное положение, в каком находилась Екатерина по воцарении, также вызвало с ее стороны энергичные меры для водворения государственного порядка и кое-какие уступки в пользу наиболее видных классов общества.

Таким образом, приобретая личные средства для проведения реформы в государственной жизни России, Екатерина одновременно чувствовала ее настоятельную необходимость в виду некоторой беспорядочности предшествовавшего царствования и опасений, вызванных собственным ее, первоначально довольно шатким, положением на престоле.

Когда после переворота 28 июня 1762 г., вызванного личной предприимчивостью будущей императрицы и ее приверженцев, опасным положением их при дворе и сильным недовольством общества против правительства, Екатерина вступила на престол, она ужаснулась, увидавши, в каком печальном положении находилось государство. Первоначально императрица думала одновременно собрать возможно более обстоятельные сведения о состоянии империи и сразу решить вопрос о реорганизации государственного порядка в комиссии о сочинении проекта нового уложения (1767–1774 гг.); но вскоре, разочаровавшись в благополучном исходе затеянного ею предприятия, она стала по частям выполнять ту же задачу. Остановимся прежде всего на первом из этих моментов ее внутренней политики.

Императрица Екатерина сильно увлекалась, особенно в первые годы своего царствования, идеей о единообразном, согласованном во всех своих частях и правомерном государстве; между тем приступить к систематическому выполнению этой идеи казалось всего легче с составления нового уложения. Пример предшественников императрицы и соседних государей, также стремившихся к славе законодателей, вероятно, повлиял на Екатерину II, укрепив ее в этом намерении. Наконец, помимо отвлеченных соображений, и действительное положение дел вызывало со стороны императрицы желание возможно скорее приступить к работам по кодификации права.

Созванию комиссии предшествовало приготовление императрицей знаменитого Наказа, написанного главным образом по 3 сочинениям Монтескье и Беккариа. Наказ известен нам в нескольких редакциях: императрица, как видно, работала над ним довольно усердно[112].

Составительница Наказа признавала личность гражданина (свободу совести и мнения, личные и имущественные права), но указывала и на необходимость сословного строя с дворянством во главе, умеряемого правомерными отношениями сословных групп друг к другу. Далее, императрица в своей инструкции указывала на личность гражданина как на цель попечении государственной власти, и на регулятивное значение законов, которые должны запрещать лишь то, что может быть вредно каждому в частности или всему обществу в его совокупности; настаивая при этом на человечном производстве суда вообще, она, в частности, считала возможным устранить пытку из уголовного производства. Наконец, принцип закономерной деятельности подчиненных властей и основные законы «самодержавного правления» составляют также темы, разработке которых посвящено несколько глав Наказа. <…>

«Важное в сей комиссии, – по словам кн. М. Щербатова, – было то, что всякое состояние людей всякого уезду, через свои наказы их депутатам, объясняло свои нужды, а губернаторы объяснили состояние их губерний. И хотя, истину сказать, самые сии наказы наполнены были теми же предубеждениями, каковые в голосах у депутатов являлись, но сие была грязь, из которой можно было много золота получить: ибо среди самого непросвещения, пристрастия и, можно сказать, безумия, каждый, однако, не оставлял объяснить, что ему тягостно быть казалось; присутственные же места в своих наказах изъяснили, что темно, что неудобоисполнительно и что недостаточно в законах находят, каждое по препорученным ему делам; а сего и довольно для заготовления вещей к сочинению законов». Это мнение человека, далеко не безусловно поклонявшегося Екатерине, тем не менее совпадает с собственным ее взглядом на значение комиссии. Во-первых, она признавала, что «комиссия уложения, быв в собрании, подала ей свет и сведение о всей империи, с кем дело имеет и о ком пещись должно». Во-вторых, Наказ комиссии, по ее мнению, ввел «единство в правило и в рассуждения, не в пример более прежнего. Стали многие о цветах судить по цветам, а не яко слепые о цветах. По крайней мере стали знать волю законодавча и по оной поступать». Ясно, таким образом, что комиссия принесла свою долю пользы и обществу и правительству. В самом деле, она оказала некоторое влияние на реформу областных установлений и на развитие сословного строя: с одной стороны, депутаты, укрепили верховную власть в намерении осуществить эти преобразования, с другой – взаимным обменом мыслей, спорами на заседаниях большого собрания и занятиями по различным отраслям действующего права в частных комиссиях сами подготовили себя к принятию учреждений о губерниях и жалованных грамот.

«Комиссия уложения, – писала Екатерина, – все части закона собрала и разобрала по материям и более того бы сделала, ежели бы Турецкая война не началась». Каковы бы ни были причины закрытия комиссии, во всяком случае она не успела составить цельного свода, а тем паче сочинить нового уложения.

Разочаровавшись в возможности сразу кодифицировать все русское право, императрица принялась за выполнение по частям двойной задачи, предложенной комиссии: с одной стороны, она рядом сепаратных указов и «грамот» позаботилась об улучшении положения русского общества и разграничении интересов сословных групп, с другой – таким же путем отдельными учредительными актами и мероприятиями попыталась упорядочить систему государственных органов и установить деятельность их на более закономерных основаниях. <…>

Вопрос о положении русского общества в государстве был очередным вопросом в русской жизни второй половины XVIII в. Естественно поэтому, что императрица Екатерина II посвятила немало труда для того, чтобы решить его сообразно собственным своим взглядам на задачи «самодержавного правления» и на сословный строй.

Следует заметить прежде всего, что Екатерина содействовала численному размножению населения, нужного, по ее мнению, для развития народного благосостояния.

Выдающиеся европейские авторитеты XVII–XVIII вв. уже задолго до рождения Екатерины считали размножение населения одною из основных задач мудрого правления. Императрица, конечно, следовала этому правилу, высказанному большинством известных ей писателей (Локком, Монтескье, Бильфельдом, Юсти, Вольтером, Руссо и особенно Зонненфельсом, а также Татищевым и Ломоносовым), – и сама не замедлила обнародовать его в Наказе: «Одна из верховных должностей и добродетелей каждого боголюбивого владетеля, – писала она в двенадцатой главе своей инструкции, – состоит в умножении полезных обществу жителей; поэтому не можно сыскать довольно ободрений к размножению народа в государстве». Но, не довольствуясь теорией, императрица Екатерина попыталась осуществить эти взгляды на практике.

Частная комиссия о размножении народа (1767 г.) в числе причин, мешавших росту населения, отметила «препятствия по дальным свойствам в браках»; т. е. невозможность заключать их хотя бы отдаленным родственникам между собою, и «весьма раннюю женитьбу у земледельцев, кои детей своих стараются женить для работ лет 12 и меньше, а притом на взрослых девках». Хотя Екатерина прямо и не устранила этих причин, лежавших в народных обычаях и мало поддававшихся воздействию правительства, тем не менее учреждением народных училищ и мерами по развитию народного хозяйства косвенно могла ослабить их значение. Указ о невенчании малолетних женихов с «возрастными девками», прямо направленный против одного из перечисленных зол, едва ли получил надлежащее применение в действительной жизни. Менее затруднительно было устроить уход за незаконнорожденными младенцами, нужный для предупреждения их чрезмерной смертности. Этой цели императрица думала достигнуть основанием Воспитательного дома, предназначенного между прочим для «попечения о умножении полезных обществу жителей» (1763 г.). Вообще, присмотр за младенцами (в том числе и рожденными в законном браке), вероятно, несколько улучшился по издании устава о повивальных бабках.

Вопросы народной гигиены также обращали на себя внимание императрицы. Сама она решилась привить себе оспу в 1768 г., и вскоре той же мере предосторожности подвергла цесаревича Павла. Слухи о «великой отважности императрицы» проникли всюду: ее пример, конечно, увлек и придворных, а Вольно-экономическое общество не мало содействовало распространению оспопрививания в низших классах населения. С введением учреждения о губерниях (7 ноября 1775 г.) попечения о народном здравии получили более устойчивую организацию: открытые в 40 из них приказы общественного призрения должны были, между прочим, завести сиротские дома, больницы и богадельни, дома для неизлечимо больных, для сумасшедших и работные (для доставления работы нуждающимся); в силу «учреждения 7 ноября» те же приказы заботились об основании аптек, на что каждому из них было ассигновано единовременно 15 тыс. руб., и вообще наблюдали за всеми этими установлениями. Кроме того, аптеки получили дальнейшую организацию с изданием «аптекарского устава» 1789 г. В тесной связи с мерами по народной гигиене стоял и вопрос о народном продовольствии, получивший, благодаря попечениям Екатерины II, менее случайный и произвольный характер, чем то было раньше. Кое-где, например, заведены были хлебные магазины; они появились не только в городах, но и в некоторых деревнях.

Наряду с этими мероприятиями, имевшими в виду более или менее постоянные явления народной жизни, можно поставить еще и такие, которые преследовали более случайные, хотя в данное время и не менее существенные цели. На неустойчивость населения влияли, например, постоянные побеги его за границу. Борьба с этим злом, продолжавшаяся в течение всего XVIII в., естественно привлекла внимание Екатерины, издавшей до 50 указов о беглых, отличных, однако, от предшествовавших распоряжений этого рода по своему направлению. «Чтобы прекратить побеги, – читаем мы в одном из них, – нужно отнять к оным повод и способы». Поэтому в указах о беглых не раз было обещано смягчение их положения. Удерживая наличное население в пределах империи, Екатерина II заботилась также о привлечении чужеземных поселенцев в Россию, ввиду чего и учредила канцелярию опекунства иностранных колонистов (1763 г.). Манифест о переселении иностранцев предоставлял им разного рода льготы и привилегии при пользовании земельными участками, лежавшими, главным образом, между Саратовом и Астраханью, в Новой Сербии и в восточных областях.

Разнообразные средства, к каким прибегала Екатерина для размножения населения, вероятно, не пропали даром. Численность его, во всяком случае, возросла с 19–20 млн (в 1762 г.) до 29 (в 1796 г.), не считая населения вновь приобретенных при Екатерине местностей. Можно думать, что годичный (арифметический) прирост населения за эти 34 года, равный 2 или 2,25 %, значительно превышал прирост его в предшествующее время.

Обширное население Российской империи не могло, конечно, представлять однородной массы; строение ее зависело от того положения, какое заняло лицо в русском обществе и государстве XVIII в.

Реформа Петра Великого хотя и не создала лица как самостоятельной единицы общественного строения, но, во всяком случае, расчистила ту почву, на которой свободно могла с течением времени развиться человеческая личность. Русский человек начала XVIII в. уже находил в новом образовании и более оживленной, а также усовершенствованной хозяйственной деятельности духовную и материальную опору для проявления своей личной инициативы и самостоятельности, которые влияли на развитие его индивидуальности. В то время впервые к русскому обществу стали прививаться и теории естественного права, способствовавшие распространению и утверждению понятий о личных и имущественных правах человека, получивших впоследствии доступ в наше законодательство. Правительство не только косвенно, но и прямо содействовало образованию таких результатов целым рядом указов.

Императрица Екатерина хорошо понимала значение этих явлений. «Два есть оссы (т. е. оси), – писала она, – на которых должна вертеться вся громада законов: первое юстиитская голова с ее отраслями, а просто сказать правила о безопасности особы всякого жителя в империи; другая ось есть о владении имений с наследства или безопасность во владении имением всякой особы в империи. Есть ли около сих двух беспрепятственно будут колеса вертеться, т. е. правосудие беспрепятственно будет иметь течение, то можно почесть, что государство приведено в твердое состояние, понеже всякий живущий в империи будет тогда почитать, что его благополучие зависит от непременных оных узаконений». Взгляды, изложенные в этой заметке, императрица попыталась развить в проекте «гражданских законов»; в предисловии к проекту (начала 1774 г.) указаны цели сочинения их, согласные с вышеприведенными теориями; но самый проект, по-видимому, не был осуществлен.

Причины такой неудачи едва ли принадлежали к разряду случайных: слишком рано было думать о свободной человеческой личности вне подчинения ее той общественной группе, к которой она принадлежала в силу обстоятельств. И действительно, лицо с самого начала XVIII в. стояло еще беззащитным перед государством: между тем и другим не существовало никаких преград. Поэтому дальнейшая судьба «личного начала» поставлена была в зависимость от образования прочных сословно-общественных групп, в пределах которых личность и продолжала развиваться. <…>

В образовании сословного строя действовали факторы экономического и духовного порядка.

Экономическая политика Екатерины, не раз прибегавшей в ведении ее к помощи известного дельца Г. Н. Теплова, с указанной точки зрения имела значение, главным образом, поскольку коснулась вопросов о производстве и распределении главным образом недвижимых имуществ.

Решение первого из них скорее повлияло на судьбу низших классов, решение второго особенно сильно отозвалось на положении высших слоев общества.

Вообще можно сказать, что политика императрицы Екатерины содействовала развитию хозяйственных занятий, служивших отличительными признаками разных общественных групп.

В самом деле, в царствование Екатерины II приобретена была почти вся черноземная полоса; сюда стала передвигаться часть населения северной и средней России, что можно доказать сравнением статистических данных о населении по губерниям в 1724–1785 гг.; этот процесс постепенно способствовал развитию земледелия в тех местностях, где сама природа наиболее пригодна для процветания подобного рода занятий. Таким образом, земледельческая культура впервые со второй половины XVIII в. получила прочное основание и более устойчивое значение в русском хозяйстве. При этом вывоз хлеба за границу значительно усилился (размеры вывоза пшеницы из главных портов, кроме остзейских, в 1779 г., например, превышали размеры вывоза того же продукта в 1766 г. в девять с лишком раз), что, вероятно, содействовало повышению цен на хлеб, которые с 1760-х гг. возросли втрое. Подобное явление, конечно, побуждающим образом должно было действовать на земледелие.

Наряду с экономическими причинами и духовные влияли на развитие той же отрасли производства: Екатерина придерживалась физиократических взглядов, впрочем, довольно неопределенных, и способствовала их распространению в русском обществе. Кроме того, в Наказе императрица высказывала пожелание, чтобы в России появились книги, «изданные о земледелии, из которых каждый крестьянин мог бы в своих недоумениях пользоваться наставлениями». Позднее действительно вышли русские переводы нескольких таких книг, чему не мало способствовало и основанное императрицей Вольно-экономическое общество; из записок современников видно, например, какое влияние имели его издания на повышение интереса к сельскому хозяйству.

Не менее благотворны были меры Екатерины по части русской промышленности и торговли. Екатерина стояла за свободную конкуренцию в производстве, по крайней мере в пределах данного (среднего) класса. Поэтому уже указом 31 июля 1762 г. она старалась подорвать ту систему монополий, которая так сильно развилась в конце предшествовавшего царствования; против этого зла императрица боролась постоянно. Не менее замечательна и та новая точка зрения, которая позднее высказана была правительством о фабриках как объекте имущественных прав: в силу указа 1780 г. «принадлежащие частным людям собственно фабрики и мануфактуры не инако должны быть разумеемы, как собственное имение, которым каждый может свободно распоряжаться, не требуя никакого дозволения от начальства». Таким образом, правительство с этого времени стало признавать возможность свободного развития фабричного производства, независимо от правительственного принуждения. Мероприятия подобного рода благоприятствовали росту частного крупного производства. Действительно, при вступлении Екатерины на престол можно было насчитать всего до 500 фабрик, между тем как к концу столетия их оказалось в четыре раза больше; во всяком случае число важнейших из них к этому времени, по-видимому, возросло приблизительно на 40 %. Фабричное дело развивалось не только в количественном, но и качественном отношении.

Сравнительно с прежним временем заметно выдвинулось производство полотен и шелковых тканей, стекла и золотых, а также серебряных изделий; еще более развились фабрики купоросные и сахарные, суконные (а также изготовлявшие другие шерстяные материи) и ситцевые; наконец, за то же время появились и новые фабрики: красильные. Вообще кожевенные, шелковые, полотняные, а затем и суконные фабрики к концу века превосходили своею численностью остальные. Крупное производство, как видно, начинало сообразовываться не только с правительственными, но и общественными нуждами, а это придавало указу 1780 г. не одно формальное значение.

Развитию крупного производства способствовало также отчасти им же самим вызванное усиление обращения богатств. Просвещенные взгляды и политика императрицы Екатерины не мало содействовали этому. «Коммерция, – писала Екатерина И. Неплюеву, – по большей части процветает вольностью и свободою». Поэтому в ее царствование привилегии разных торговых компаний были уничтожены так же, как и откупы на таможенные сборы; притом меркантилизм в глазах императрицы уже потерял прежнее свое значение, что давало больший простор ввозу. Далее, Екатерина позаботилась о введении более однородного и устойчивого курса на металлическую валюту и о замене медных денег ассигнациями (с 1769 г.), первоначально «знатно облегчившей самым делом обращение»; последнее обстоятельство, разумеется, имело положительное значение не надолго. Наконец, появление новых кредитных установлений (открытие банков 1762 и 1786 гг.: государственного, ссудной и сохраненной казны) для всех сословий, причем в разряд банковых операций включены не только выдача ссуд, но с 1770 г. и прием вкладов на хранение с платежом процентов вкладчику, должно было оживить торговлю. При таких условиях торговля, развитию которой способствовало улучшение путей сообщения и почт, а также зарождение торгового флота, вызывавшего столь мало забот до этого времени, должна была усилиться тем более, что возможность правильных торговых сношений была гарантирована внутри государства новым уставом купеческого водоходства, а вне его границ известною «морского конвенцией для охранения нейтрального торгового кораблеплавания» 1780 г. и учреждением генеральных консульств в нескольких заграничных портах. И действительно, тогда как вывоз в 1762 г. не превышал 13 млн руб., размеры его к концу столетия доходили до 57 млн; ввоз за тот же период времени возрос почти в одинаковой степени, ибо с 8 млн (с небольшим) перешел на 39 млн. Итак, ввоз, по-видимому, развивался несколько быстрее вывоза, несмотря на то, что после тарифа 1766 г., понизившего ввозные пошлины, издан был новый тариф 1782 г., менее благоприятный в этом отношении.

Сверх того, не мешает заметить, что в то же время окончательно выяснилось положение России на международном рынке: вывоз жизненных припасов и материалов для промышленной обработки значительно возрос в ущерб вывозу разного рода изделий и товаров; обратные перемены произошли в ввозе. Россия, таким образом, все более стала поставлять сырье на международный рынок и получать отсюда предметы обрабатывающей промышленности. Этот процесс был несколько приостановлен изданным императрицей Екатериной тарифом 1782 г. и позднейшими распоряжениями, задержавшими привоз в Россию многих предметов роскоши.

Заботы Екатерины простирались не только на усиление обрабатывающей и передаточной промышленности, но и на развитие духовных сил, нужных для ее преуспевания. «Честность (вместе с кредитом) – душа коммерции», – писала она в Наказе. Может быть, под влиянием этой мысли Екатерина и заботилась об образовании промышленного торгового класса: во всяком случае она поощряла путешествия молодых купцов за границу, основала коммерческое училище и Академию художеств с «воспитательной школой» для мещанских мальчиков и, кроме того, издавала и безденежно распространяла книги, «полезные купечеству»; согласно ее желанию Вольно-экономическое общество также должно было изучать вопросы подобного рода.

Правительственная политика, как видно, значительно повлияла на производство и усилила различия между занятиями земледельческого населения и занятиями промышленно-торгового класса, а это давало экономические основания для разграничения их сословных интересов, и между собою и по отношению к высшим слоям общества. «Земледельцы (т. е. крестьяне), – писала, например, Екатерина, – живут в селах и деревнях и обрабатывают землю, из которой произрастающие плоды питают всякого состояния людей; и сей есть их жребий». Такой взгляд, однако, невозможно было последовательно провести в законодательстве: в силу указа 1776 г., например, крестьян, производивших купеческие промыслы, пришлось включить в состав купеческих гильдий, а через год таким же образом велено было поступать с крестьянами, желавшими записаться и имевшими на то законное увольнение от своих помещиков или от своих ведомств. Промышленно-торговые занятия, напротив, по мнению императрицы, должны были характеризовать средний род людей; соответственно этому она подтвердила (в 1762 и 1784 гг.) указ своего предшественника, запрещавший покупку деревень к заводам и фабрикам. Фактически, однако, купцы и фабриканты нередко принадлежали и к землевладельческому или крепостническому классу, само правительство не в силах было вполне уничтожить эти злоупотребления. Занятия, приличные для купечества, оказывались, однако, с точки зрения Екатерины, несовместимыми с достоинством «благородного». «Противно существу самодержавного правления, – читаем мы в Наказе, – чтобы в оном дворянство торговлю производило»; оно должно хозяйничать в собственных населенных имениях или отправлять гражданскую и военную службу во славу самодержавного правления, а не заниматься торговыми делами. Тем не менее императрица подтвердила право дворянам содержать заводы и фабрики «по деревням и вести оптовую торговлю произведениями собственных хозяйств, даже за границу, а также предоставила им возможность (в 1786 г.) входить во всякого рода откупы и подряды, свойственные дворянской собственности. Впрочем, она с неудовольствием смотрела на тех из них, которые широко пользовались этой привилегией, а записывание их в гильдии окончательно воспретила указом 1790 г. (октября 26).

Приурочение определенных хозяйственных занятий к известным классам общества, как видно, не могло быть выполнено и нарушалось главным образом в пользу высшего дворянского класса, который через посредство своих крепостных или лично получал возможность участвовать в производительной деятельности, принципиально принадлежавшей одному среднему состоянию. Экономическая политика императрицы Екатерины II, однако, не только направлена была на то, чтобы удержать определенные отрасли производства за низшими классами, но повлияла и на более резкое распределение недвижимых поземельных имуществ между ними и высшими слоями общества. <…>

Государственное межевание, предпринятое в 1765 г. (комиссия о межевании учреждена 5 марта 1765 г.), привело к трем особенно важным последствиям: к отобранию в казну многих земель, распаханных помещичьими крестьянами, без прав на это, что естественно должно было вызвать сокращение крестьянских запашек и отозваться на их благосостоянии; далее, к лишению имений лиц из среднего класса, незаконно ими владевших, и, наконец, к укреплению за землевладельцами законно принадлежавших им имений, причем этим лицам предоставлена была возможность выкупить из казны часть припаханных ими земель. Государственное межевание, таким образом, поставило в более определенные отношения казну и дворянство как главнейших представителей землевладения того времени. <…>

Важнейшим из духовных факторов в образовании сословного строя надо считать обязательно-сословное образование, наследственно получаемое членами одного и того же общественного слоя. Правда, что профессиональный характер его значительно ослабел (например, в кадетском корпусе), а обязательность окончательно уничтожена была при Екатерине; но теперь сами сословия готовы были смотреть на такое образование не как на обязанность, а как на свою привилегию. Начало сословности, хотя и стало менее исключительным, однако также продолжало держаться в среднем образовании, где наряду с прежними профессионально-сословными заведениями появились новые, отличные от них лишь тем, что давали воспитание вместе с образованием в сословном духе порознь детям обоего пола. Новые школы предназначались не только для высших классов, но и для среднего (например, коммерческое училище); при этом состав учащихся в духовных семинариях, число которых заметно возросло при Екатерине II, существенно изменился: довольно пестрый в первой половине XVIII в., он в это время ограничен был детьми одних церковнослужителей. Итак, сословный характер образования все еще ясно сказывался в системе, принятой императрицей Екатериной II.

Нельзя сказать, однако, чтобы ученица Локка удовлетворилась началом сословного образования. Общеобразовательная и бессословная школа, преследующая педагогические, а не профессиональные цели, впервые утвердилась в России в ее царствование и благодаря ее собственной деятельности, что, разумеется, несогласно было с началом сословности в образовании. Комиссия об устройстве народных училищ в России, основанная императрицей в 1782 г., к концу прошлого века (1796 г.) учредила до 316 народных училищ, в которых более 17 000 детей обоего пола (преимущественно мальчиков) и разных состояний получали общее образование; университетские курсы, о которых заботилась Екатерина, также предназначены были для лиц, происходивших из разных слоев общества.

Тем не менее система образования при Екатерине не утратила сословного характера. Живучесть этого начала, быть может, объясняется популярностью тех идей о сословном государстве, которые высказывались на Западе многими авторитетами и были восприняты Екатериной; не только сама она несомненно находилась под их обаянием, но и в русском обществе содействовала распространению тех же взглядов.

Итак, <…> императрица Екатерина подчинялась влиянию слагавшейся до нее организации русского общества, почему и расширила, и усилила действие факторов, сыгравших под давлением законодательства важную роль в образовании сословного строя; вместе с тем она, однако, принуждена была сделать несколько уступок в пользу такого распределения хозяйственных и духовных средств между общественными группами, которое более соответствовало естественным условиям развития бессословного государства. <…>

Для того, однако, чтобы прочно установить определенные нормы, нужно было подготовить и твердые гарантии в их исполнении. Реальных гарантий в самом быту Екатерине так и не удалось разыскать, быть может, потому, что она об этом деле заблаговременно не подумала или боялась приниматься за такую кропотливую, малозаметную работу, результаты которой были еще далеко впереди. О формальных гарантиях императрица также вспомнила не сразу, хотя и дала их обществу в виде местных учреждений, введенных губернской реформой 1775 г.

Как бы то ни было, вопрос о разграничении сословных интересов Екатерина думала первоначально обсудить в частных комиссиях с бюрократическим характером, учрежденных в 1763–1765 гг. Затем, не удовлетворившись их деятельностью, она, как известно, поручила осуществление той же задачи большой комиссии о составлении проекта нового уложения; хотя и работы депутатов не приведены были к окончанию, однако их мнения и проекты многое выяснили самой императрице и отчасти предрешили направление ее сословной политики. Осуществлению этих задач способствовали конечно и статс-секретари Екатерины, и некоторые из ее приближенных.

На низших ступенях общественной лестницы стояли крестьяне, самый многолюдный класс русского общества. Положение важнейших из разрядов этого слоя не было одинаковым.

Казенные крестьяне (дворовые и государственные), число которых значительно увеличилось по секуляризации имений духовенства и по присоединении к ним однодворцев (1764 г.), а также некоторых второстепенных разрядов населения, менее других нуждались в улучшении своего быта[113]: эта группа крестьян оставалась относительно свободной, за исключением разве одних «приписных», находившихся в тяжелой фактической зависимости от владельцев частных заводов. Хотя императрица в одной из своих собственноручных заметок и выразила твердое намерение «освободить всех государственных дворцовых и экономических крестьян», даже тех из них, которые будут пожалованы, «кой час положение сделано будет, как им быть», однако судьба этих классов, значительно уравненных между собою, существенно ни в чем не изменилась в течение ее царствования; лишь быт приписных крестьян был несколько улучшен благодаря указам 1779 и следующих годов.

Гораздо тяжелее было положение крепостных, число которых несколько превосходило количество казенных крестьян.

Вопрос о личных и имущественных правах крепостных крестьян не назрел еще в первой половине XVIII в., когда все население одинаково было закрепощено государству и частный характер крестьянской крепости еще не вполне выяснился. Но после того, как со второй половины XVIII в. крестьяне оказались единственным классом, крепким дворянскому сословию, а дворянство, напротив, получило «вольность», причем власть его над крепостными стали отличать от государственной власти, вопрос о положении их в обществе выступил резче прежнего на первый план. В то время начали также сознавать, что «крестьянство, яко весьма многолюдный, полезный и необходимый род государственный, приносящий не токмо помещику, но и самому государству пользу и необходимые надобности, имеет право столько же, как и прочие государственные роды, требовать защищения от причиняемых ему насилий, тем наипаче, что если при всех суровостях помещиковых отказать крестьянину в сем последнем его прибежище, то ему ничего иного не останется, как одно только отчаяние, побег и чтобы восстать против своего господина».

Императрица Екатерина хорошо усвоила себе эти взгляды. Она первая из русских государей решительно высказала мысль о том, что крепостной – такой же человек, как и его господин, и с едкою иронией вывела последствия обратного взгляда. «Если крепостного нельзя признать персоною, – читаем мы в одной из ее собственноручных заметок, – следовательно, он не человек; но его скотом извольте признавать, что к немалой славе и человеколюбию от всего света нам приписано будет. Все, что следует [говорится] о рабе, есть следствие сего богоугодного положения и совершенно для скотины и скотиною делано». Крепостной в глазах Екатерины был не только человеком, но и персоною, т. е. должен был быть особою, наделенною известными личными и имущественными правами. «Естественная вольность» даже в среде крестьян должна была подлежать возможно меньшим ограничениям. Эта мысль всенародно высказана была в виде вопроса, предложенного Вольно-экономическому обществу и в виде общего принципа в гл. XI Наказа. Идеи, провозглашенные императрицей, многими живо обсуждались и в обществе и в комиссии, многих просветили и большинство членов комиссии 1767–1774 гг. склонили в пользу улучшения крестьянского быта.

Но все эти pia desideria легче было высказать, чем осуществить на деле.

Крепостное право, окончательно сложившееся в сущности лишь после первой ревизии, при Екатерине еще не отжило; простое смягчение его сопряжено было с целым рядом практических затруднений, на которые охотно указывали дворяне и которые не могли не смущать императрицу. Но были и другие обстоятельства, затруднявшие проведение реформы. Слабость сил принуждала правительство передавать господам выполнение мелких административных и судебных функций по отношению к крестьянам. Дворянство, пользуясь такою слабостью местных учреждений, превратило врученные ему служебные полномочия в сословную привилегию: крестьяне сделались подданными своих господ-государей. Эти отношения закреплены были и политической теорией монархического строя, по которой дворянство должно было естественно исполнять роль посредствующей власти между верховною и народом. Результаты такого превращения ясны. Господа-государи стали между своими крестьянами-подданными и государственною властью. Этим объясняется отсутствие законов касательно крестьянских прав; для крестьян законом служила воля или, точнее, произвол их господ-государей; помещичьи имения стали «непроницаемы для государственной власти». С такой именно точки зрения можно было отстаивать и неизменность крепостного быта, опираясь не на начала частного права, а на основной принцип русского государственного права того времени о неизменности монархической формы правления, что и делали члены комиссии 1767–1774 гг., высказывавшиеся против ограничения власти господина над крестьянами. Далее, следуя мнениям «лучшего о законах писателя», Екатерина должна была признать, что нарушение прерогатив дворянства (les prerogatives des seigneurs, du clerge, de la noblesse et des villes) должно повести к водворению в стране демократического или деспотического государства. Наконец, так как императрица смотрела на дворян как на опору монархии, то и с этой точки зрения, по-видимому, не решилась коснуться их преимуществ: вполне удобного случая для выполнения этого сложного дела ей не представилось. В начале ее царствования, например, исключительное положение императрицы после переворота 28 июня и продолжавшиеся волнения крестьян не давали ей возможности ограничить дворянские привилегии. Позднее собственное ее настроение несколько изменилось, тем более что либеральные планы императрицы не находили достаточно прочной поддержки в окружавшем ее обществе: все свободные классы старались добиться права владеть крепостными; большинство дворян, в том числе и люди, не лишенные известного образования, признавало крепостное право явлением более или менее нормальным, недоверчиво относилось к крестьянской свободе и считало вмешательство государственной власти в отношения свои к крепостным излишним для правительства и оскорбительным для себя. При таких условиях Екатерине трудно было не только подвергнуть общественный строй коренному преобразованию, но и в известной степени смягчить отношения, уже установившиеся между общественными группами до вступления ее на престол. Пример западноевропейских государей не мог повлиять на направление сословной политики русской императрицы: к реформе Марии Терезии она относилась не без сочувствия, но и довольно скептически; при этом Екатерина не могла не отметить и обратного течения в европейской литературе и законодательстве.

Одно перечисление всех этих неблагоприятных условий, в какие поставлено было проведение реформы, быть может, несколько объясняет, почему Екатерина, мечтавшая о том, чтобы крепостные «могли заплатить за освобождение своему господину», а дети их, рожденные после 1785 г., получили бы свободу без всякого выкупа, в сущности так мало сделала для простого улучшения их быта. Правда, она запретила свободным людям и вольноотпущенникам поступать в крепостное состояние (указы 1775 и 1783 гг.), а также уничтожила продажу крестьян без земли при продаже имений с аукциона (1771 г.) и вообще несколько ограничила торговлю крепостными. Но в то же время Екатерина способствовала усилению крепостного права в Великороссии и распространению его на новые области. Крепостным, например, запрещено было жаловаться на помещиков (1767 г.), даже в тех случаях, когда господин подвергал их «пристрастным» допросам и тяжелым наказаниям, сообразно им же самим придуманному «уложению» или собственному произволу, причем подобного рода наказания иногда равносильны были мучительной смертной казни. Несмотря на то, что в силу учреждения о губерниях наместник должен был защищать крепостных от притеснений господ и что подобное вмешательство действительно обнаруживалось иногда в последней четверти XVIII в., сама императрица сознавала необходимость, не довольствуясь случайными и нередко противоречивыми карательными мерами, общее «положение о том сделать, что с такими чинить, кои суровость против человека употребляют», но, по-видимому, не позаботилась о скорейшем пополнении одного из наиболее существенных пробелов современного ей законодательства. Напротив, она даже расширила карательную власть господина над своими крепостными, дозволив ему отсылать своих людей на каторжные работы с правом брать их обратно по своему усмотрению (1765 г.), причем суд «не мог даже спросить его о причине ссылки и исследовать дело». Заметим, что этот указ не только не вызван был, как закон 1760 г., государственными соображениями, но в известной мере прямо противоречил им. Усиливая крепостное право в Великороссии, Екатерина, кроме того, способствовала его распространению в областях, недавно присоединенных или вновь приобретенных русскими войсками (в Белоруссии, Малороссии и Новороссии).

Таким образом, до 45 % всего населения империи (в Великороссии и Сибири), несмотря на желание Екатерины улучшить его положение, продолжало пребывать в рабстве у ничтожной по размерам своим группы общества и в течение всего царствования ее напрасно ожидало мероприятий, которые существенным образом изменили бы порядок, «противный справедливости». Тяжелые последствия этого порядка ярко, хотя и несколько односторонне, изображены в знаменитой книге А. Радищева.

Гораздо более сделано было императрицей Екатериной в пользу свободных классов общества, получивших в это время те «прерогативы», благодаря которым Екатерина усматривала в своем царствовании монархический, а не деспотический характер.

Ко второй половине XVIII столетия состав среднего рода людей в русских городах не только увеличился, (он доходил в это время до 228,2 тыс. душ без малого)[114], но и заметно осложнился: наряду с промышленно-торговыми классами появились разряды лиц, оказывавших услуги не чисто материального свойства; кроме того, много мелких общественных групп, не находивших себе места в других сословиях, приходилось включать в этот же «род людей». Естественно поэтому, что Екатерина представляла себе среднее сословие в довольно туманных очертаниях: считая название его «следствием трудолюбия и добронравия», она причисляла к нему, главным образом, всех тех, «кои, не быв дворянином, ни хлебопашцем, упражняются в художествах, науках, в мореплавании (т. е. заграничной торговле на собственных судах), торговле и ремеслах». Но, отличая данное состояние от остальных присущими ему занятиями, императрица, тем не менее, сюда же причисляла и другие разряды на новых основаниях, например: всех выходивших из училищ и воспитательных домов, «детей» приказно-служителей не из дворян и не выслужившихся в дворяне. Позднее взгляды Екатерины не стали яснее: к «среднему роду», по ее мнению, должны были принадлежать то владельцы недвижимого имущества в пределах городской черты, отправлявшие известные занятия и тягости, то лица, положение которых характеризовалось одними занятиями и тяглом.

Как бы то ни было, «средний род» людей в глазах Екатерины оказывался представителем не только материальных богатств, но и культурных средств населения; теряя при этом исключительно тяглое значение, он получал более самостоятельное положение в государстве, чему не мало способствовали мероприятия императрицы.

Свобода от телесных наказаний, например, дарованная именитым гражданам и купцам первой и второй гильдий, а также дозволение купцам держать лавки в домах своих и производить торговлю в них, расширили и имущественные права среднего рода людей. «Чувствительное купцам сравнение их с крестьянами положением в подушный оклад», приводившее их «в такую косность, что они сами бытием своим стыдились», было уничтожено указом 1775 г., установившим однопроцентный сбор с капиталов, «по совести объявляемых» купцами, записавшимися в гильдии; этот указ, собственноручно написанный Екатериной, по словам самих купцов, освобождал их от «бывшего невольничества» и, делая их «вольными гражданами», снимал с них «презрительную подать, по которой они почти не отличаемы были от крестьянства». Вскоре те же классы получили возможность лично не отправлять рекрутской повинности (1783 г.), о чем они также не раз просили правительство. Но отправление «казенных служб», отнимавших у купечества немало сил, несмотря даже на указания самих губернаторов, не было снято с людей среднего состояния (за исключением разве 20 купцов первой гильдии) и все еще отчасти придавало ему прежний тяглый характер.

Зато организация этого состояния получила, благодаря деятельности Екатерины, дальнейшее развитие. Учреждением о губерниях императрица даровала среднему роду людей право представлять выборных в городские установления и право сословного суда (в магистратах и ратушах, с 1773 г. подчиненных в некоторых отношениях губернаторам), а жалованной грамотой городам (1785 г.) надолго выяснила их общественном устройство. Уже в «проекте законов о правах среднего рода государственных жителей», сочиненном в комиссии о составлении проекта нового уложения, намечены были важнейшие пункты, затронутые и отчасти разработанные в жалованной грамоте, «одном из главных непреложных и неприкосновенных государственных постановлений» Екатерины. В силу этого акта «градское общество», состоявшее принципиально из среднего рода людей, но фактически включавшее и другие элементы, получило значение юридического лица, со свойственными ему имущественными правами и политическою властью по отношению к каждому отдельному обывателю. Далее, среднее сословие окончательно приобрело характер наследственного состояния, доступного, впрочем, при соблюдении известных условий и другим разрядам населения. Наконец, это состояние, поделенное в каждом городе на несколько групп, довольно резко отличавшихся друг от друга по правам и обязанностям, подчинено было установлениям (думам), в которых начало бессословное скомбинировано было с сословным, так что все шесть классов городской обывательской книги, хотя и не все в одинаковой мере, были представлены здесь в лице своих гласных.

Новое устройство долго оставалось, однако, мертвою формой, лишенною живого содержания. Члены «третьего» сословия, с одной стороны, все еще не обладали достаточным запасом материальных и духовных сил для того, чтобы занять отводимое им место в общественном порядке, с другой, охотно оставляя свое состояние, столь доступное низшим классам и не потерявшее исключительно тяглого характера, они переходили в состав более привилегированного дворянского сословия. Попытка Екатерины создать «средний род людей» оказалась не только преждевременной, но едва ли и не излишней: постоянные колебания в определении состава «среднего рода людей» и смешанный характер его организации сами по себе свидетельствовали о невозможности выделить их в замкнутое сословие, резко обособленное от других.

В ином положении находилось русское дворянство. Уже до вступления Екатерины на престол оно успело приобрести довольно существенные выгоды, как, например, «вольность» и исключительное право владеть не только населенными имениями, но и крепостными без земли, как полною собственностью, часто, впрочем, нарушаемое на практике. Естественно, что после переворота 28 июня русское дворянство с нетерпением стало ожидать от Екатерины II дальнейшего расширения своих привилегий и более прочной организации «дворянского корпуса». Сама она не мало способствовала развитию этих ожиданий и образованию «особливого рода людей, поставленных между государством и народом». Уже в молодости она признавалась, что чувствует великую наклонность «чтить древние роды», а в зрелом возрасте находилась под влиянием учения Монтескье, по которому опорой монархии должно служить дворянство, и хорошо усвоила себе основное, по его мнению, правило монархического строя: «point de noblesse, point de monarque».

В определении этого состояния Екатерина, однако, отступила от теории Монтескье. Хотя и по Наказу «дворянство есть нарицание в чести, различающее от прочих тех, кои оным украшены», однако рядом с честью (honneur), единственно признаваемой Монтескье как принцип монархического строя, императрица ставила еще добродетель, т. е. начало, положенное автором «Духа законов» в основу демократии, а не монархии; тем не менее, по мнению его ученицы, оба начала должны были служить «правилами для дворянства».

При таких взглядах Екатерины на значение дворянства в империи понятны ее заботы об этом сословии.

Манифест 18 февраля 1762 г., предоставивший дворянству вольность, т. е. свободу от служебных обязанностей, не всех привел в тот восторг, который так ярко описывает один из современников; в столице были дворяне, которые видели в нем одну «тень свободы». Не уничтожая силы закона 18 февраля, Екатерина поручила поэтому учрежденной ею «комиссии о вольности дворянской» рассмотреть манифест Петра III и «привести его содержание в лучшее совершенство» (1763 г.). «Доклад», сочиненный членами комиссии в узко-сословном духе и затрагивавший, главным образом, одни личные права дворянства, не удовлетворил императрицу: она воспользовалась вновь созванной комиссией о сочинении проекта нового уложения для того, чтобы возложить на нее между прочим работы и по этому делу. Проект «правам благородных» (1768 г.), вместе с остзейским дворянским правом, послужил прототипом жалованной грамоты дворянству (1785 г.); впрочем, одна из ее первоначальных редакций написана еще под влиянием старого понятия о служилом классе в противоположность другой, имевшей в виду исключительно сословную точку зрения. Хотя Екатерина и приняла во внимание поправки, внесенные в текст грамот некоторыми из ее приближенных, однако она сумела воздержаться от крайностей того и другого взгляда.

В жалованной грамоте 1785 г., подтвердившей почти все важнейшие права русского дворянства, впервые окончательно установлено понятие о свободном лице, по крайней мере, в пределах одного класса и дана прочная общественная организация всему высшему сословию, отчасти уже затронутая в учреждении о губерниях (1775 г.). В самом деле, в силу жалованной грамоты дворяне получили «личные преимущества», как то: вольность и свободу от обязательной службы, а также избавлены были от телесных наказаний, не соответствовавших новым понятиям о сословной чести дворянской; за ними утверждено было кроме того исключительное право на поземельную собственность, распространенное на все произведения земли, не только на поверхности, но и в недрах ее находящиеся; разнообразные способы хозяйственной эксплуатации природных богатств в дворянских имениях также получили охрану закона, а конфискация их была уничтожена. Все эти личные и имущественные права дворянства (к которым были присоединены и некоторые податные привилегии) обеспечивались неприкосновенностью дворянского достоинства, защищаемого судом и верховною властью.

Но, кроме гражданских прав, дворяне в силу жалованной грамоты 1785 г. получили и более прочную организацию. Местные дворянские общества почти не существовали в начале прошлого века; даже составители проектов 1730 г. имели еще довольно смутное понятие о них. Лишь по освобождении дворян от обязательной службы (1762 г.), отлив их в провинцию становился возможным, что создавало, разумеется, и более благоприятные условия для образования местных обществ, необходимость которых уже довольно ясно сознавалась представителями этого сословия в 1767–1774 гг., тем более что выборы предводителей и депутатов в виду предстоявших занятий комиссии о составлении проекта нового уложения уже породили зачатки такой организации. Вопрос этот, еще слабо затронутый в проекте 1767 г., был решен окончательно лишь жалованной грамотой 1785 г., предоставившей местным дворянским обществам существенные права. Собранию дозволено было поверять дворянскую родословную книгу, составленную дворянскими депутатами, и исключать из своей среды дворянина, который чем-либо опорочен; выбирать должностных лиц, удовлетворявших известному цензу, и образовывать особливую казну добровольными складками дворянства; ему же, наконец, разрешено было представлять генерал-губернатору или губернатору об общественных нуждах и пользах дворянства, а также «приносить» представление и жалобы через депутатов как Сенату, так и государю.

Таковы были важнейшие права и преимущества, дарованные Екатериной русскому дворянству Большинство дворян, однако, мало «читало и понимало» грамоту, а меньшинство, способное понимать ее, было недовольно ее содержанием. В самом деле, хотя одни из современников называли жалованную грамоту Екатерины «подарком дворянству, цены неимущим», зато другие усматривали в ней «более лишение, нежели дание прав»; действительно, грамота предназначена была для дворянского сословия во всей его совокупности, и тем самым не оправдывала ожиданий родовитого дворянства, недовольного, вероятно, тем, что Екатерина противостояла желанию большинства его представителей замкнуться в наследственную касту: согласно мнению своему о том, что «добродетель с заслугою возводит людей на степень дворянства», императрица в числе источников этого достоинства удержала выслугу, чем окончательно лишила возможности русское дворянство приобрести строго аристократический характер. Самостоятельное политическое значение местных дворянских обществ подорвано было и тем, что в состав их продолжали входить большею частью дворяне мало образованные, охотно уклонявшиеся от служб по выборам и неспособные воспользоваться данными им правами; ввиду этих причин, а также недостаточной определенности закона дворянские собрания были фактически в значительной степени подчинены губернаторам и генерал-губернаторам.

При явном благоволении своем к дворянству императрица смотрела, однако, на членов этого сословия как на людей, нравственно обязанных отправлять службу военную или гражданскую, на которую с 1771 г. прямо воспрещено было принимать людей податного звания; в связи с этим взглядом стояло и водворение сословной (дворянской) привилегии в чинопроизводстве по этому и другому роду службы.

Таким образом, хотя Екатерина и признала выслугу источником дворянского достоинства, но одновременно затруднила достижение его для лиц не дворянского происхождения и, следовательно, давала перевес той сословной точке зрения, с которой она приступала к законодательству по этой части.

Внимание Екатерины обращено было преимущественно на светское общество; положение духовенства само по себе мало интересовало поклонницу Вольтера, тем более что отчасти оно уже было выяснено известными указами 1762 г., вызвавшими сильное недовольство лиц духовного звания на ее предшественника. Екатерина едва ли много способствовала образованию этого сословия, уже приобретавшего в ее время наследственный характер: соглашаясь на освобождение духовенства от телесных наказаний, «чинимых от духовных командиров», она затруднила доступ в монашество и облегчила выход из духовного звания. Законом 1764 г., упразднившим церковные вотчины и вводившим церковные штаты, было уничтожено, как известно, старое тягло, которое духовенство несло в пользу архиереев; из-под власти их ускользнуло также более 30 000 заштатных церковников, распределенных по разным службам. Этими распоряжениями духовенство превратилось в состояние, члены которого получали жалованье от правительства; естественно, что при таких условиях оно потеряло значение более или менее независимой политической корпорации в государстве.

Таково направление, в каком императрица Екатерина II думала решить вопрос о разграничении сословных интересов. В намеченной ею системе крестьяне не только служили опорою государству, но становились и поддержкой для дворянства. В среднем сословии она усматривала источник материальных и культурных (духовных) сил империи, а дворянство признавала сословием, властвующим над низшим слоем и подчиненным верховной власти, отныне стоявшей во главе вполне секуляризированного государства.

Положение общественных групп в России того времени, как видно, все еще определялось почти исключительно их значением для государства, но цели его расширились, отсюда и положение этих групп потерпело соответственные перемены.

Нельзя сказать, однако, чтобы идея о бессословном обществе вполне отсутствовала у людей того времени; она вырабатывалась не только отвлеченно, но и конкретно, применительно к провинциальному быту. Сама Екатерина кое-что сделала в этом отношении: город, городское управление и, в особенности, полиция в ее законодательстве не раз получали общесословное значение; но систематическое развитие этой идеи в действительной жизни принадлежало еще далекому будущему

Формальные гарантии установленного ею общественного строя императрица думала найти в новых органах исполнительной полиции и суда: одни должны были скорее предупреждать правонарушения, другие преимущественно призваны были к восстановлению нарушенных прав. Первые введены учреждением о губерниях (1775 г.) и уставом благочиния (1782 г.), вторые – тем же учреждением о губерниях, отчасти пополненным в этом отношении жалованными грамотами 1785 г. <…>

Сословная реформа Екатерины II сводилась, в сущности, к попытке водворить правомерные отношения сословных групп друг к другу и к государственной власти. То же направление не трудно усмотреть и в правительственной политике императрицы: благодаря ее посредству русское общество, как совокупность этих групп, получило несколько более самостоятельное значение в государстве, а деятельность подчиненных властей приобрела большую закономерность.

Воспитание в духе, согласном с принципами просвещенного абсолютизма, казалось Екатерине могучим средством для политической формировки населения. «Правила воспитания, – писала она в Наказе, – суть первые основания, приуготовляющие нас быть гражданами». Хотя Екатерина и не выполнила проекта одной из частных комиссий 1767–1774 гг. о введении в России всеобщего обязательного обучения, тем не менее она позаботилась об учреждении первых в России народных школ и об усовершенствовании высшего университетского образования; под ее же непосредственным влиянием издано было много книг, получивших, вероятно, более широкое распространение, чем прежде, благодаря несколько большему оживлению книжного рынка. К числу педагогических мер Екатерины можно присоединить также и многие из ее указов и «учреждений», в которых она не раз давала обществу уроки политической мудрости.

Но воспитанные таким образом граждане не могли оставаться безгласными существами, осужденными на «онемение». И действительно, императрица, говорившая, что «свобода – душа всего на свете» и что «без нее все мертво», должна была допустить некоторую независимость в мнениях своих подданных. Всего легче это было сделать относительно тех ее проявлений, которые не имели прямого политического значения; к числу таковых принадлежала, например, свобода совести, которую отчасти признавала и сама Екатерина в своем Наказе. «В 60 лет, – говорила она однажды А. Храповицкому, – все расколы исчезнут; сколь скоро заведутся и утвердятся народные школы, то невежество истребится само собой; тут насилия не надобно». Сообразно с этим взглядом она «отменить соизволила прежние чинимые раскольникам за их суеверство жестокости и притеснения» и издала указ о терпимости всех вероисповеданий (1773 г.); но отмеченная точка зрения не помешала Екатерине подвергнуть строгому наказанию Арсения Мацеевича, открыто выражавшего свое недовольство по поводу секуляризации церковных имений и виновного «в оскорблении ее императорского величества», а также предпринять карательные меры против последователей скопческой ереси, вредной для государства.

Труднее было решить вопрос о значении общественного мнения в политическом отношении. Екатерина, сама прибегавшая к печати для распространения своих взглядов, должна была с отвлеченной точки зрения просветительной философии XVIII в. ценить свободу слова, отсутствие которой в государстве «было бы, по ее мнению, великим несчастьем»; «никто без исключения, – писала она в одной из своих заметок, – не становится вне суда, презрения или уважения общества». Но и на практике императрица на первых порах относилась к общественному мнению снисходительно, тем более что не усматривала в нем самостоятельного значения и считала возможным не выпускать его из-под своего руководства. Вот почему Екатерина, вообще содействовавшая развитию русской литературы, находила нужным принимать во внимание и настроение членов известной комиссии о составлении проекта нового уложения, временно игравшей роль своего рода периодической прессы для правительства, не менее охотно покровительствовала и журналам, в которых иногда сама принимала непосредственное участие (например, во «Всякой всячине»); вскоре по закрытии большого собрания комиссии и до учреждения губерний их возникло не мало, полтора десятка с лишком. Пока эти органы иронизировали над недостатками старого времени и касались случайных проявлений, а не принципов государственного порядка, Екатерина не стесняла их деятельности. Но как только они стали обращать свою сатиру на вопросы современной жизни и перестали с прежнею осторожностью обходить молчанием промахи текущей политики, то и почувствовали давление, под влиянием которого вскоре перестали удовлетворять живым запросам едва появившейся русской читающей публики. Указ о «вольных типографиях» (1783 г.) неспособен был поддержать прежнее оживление, ознаменовавшее русскую журналистику 1769–1774 гг.; благодаря ему, однако, ярко обнаружилась плодотворная издательская деятельность «Дружеского ученого общества», которой так много способствовал Н. Новиков; тем же указом воспользовался и А. Радищев для напечатания своего «Путешествия из Петербурга в Москву». Деятели и писатели этих направлений начинали уже вместе с некоторыми другими (например, Фон-Визиным) сознавать себя «стражами общего блага». Вскоре, однако, Екатерина прекратила просветительную деятельность русских розенкрейцеров, исходившую из идеи личного усовершенствования и получившую столь замечательную организацию, а книгу Радищева, так резко указывавшего на бесправное положение большинства русского общества, повелела изъять из обращения. Обеспокоенная этими самостоятельными проявлениями еле зародившегося общественного мнения, борьбу с которым она начинала считать труднее войны с внешними врагами, императрица не только подвергла наказанию главных его представителей, но обнародовала и несколько общих узаконений, ограничивших свободу книгопечатания и ввоз иностранных книг (1790–1796 гг.). Тем не менее можно сказать, что Екатерина не мало способствовала зарождению общественного мнения и собственными своими сочинениями, и некоторыми из своих установлений, и, наконец, общим их характером; императрица признавала даже значение этой силы, так как кое-какие реформы осуществила под ее непосредственным, хотя и довольно случайным влиянием.

В связи с теми же взглядами стояли и другие принципы, которых Екатерина старалась придерживаться в управлении: она, с одной стороны, желала видеть в населении «не рабов, а людей, повинующихся законам», с другой – сознавала необходимость «доверенности народа» и его «почтения» к правительству «Власть без доверенности народа, – писала она, – ничего не значит». Для достижения этой последней цели она, следуя примеру Петра Великого, старалась по возможности водворить законность в управлении; ближайшими советниками и помощниками ее в этом деле состояли некоторые из высших сановников того времени, как, например, И. Неплюев, гр. А. Бестужев-Рюмин, кн. Я. Шаховской, Н. Панин и кн. А. Вяземский.

Закономерная деятельность подчиненных властей находилась в ближайшей зависимости от характера государственных установлений и от способа отправления ими своих должностей.

Пока первый из этих вопросов подвергался обсуждению в разных комиссиях, императрица приступила к решению второго. Злоупотребления бюрократии (в частности и главным образом лихоимство) зависели от причин духовного и материального свойства: чиновники оказывались слишком мало образованными и получали слишком ничтожное жалованье для того, чтобы не прельщаться «лакомствами», которые предлагали им люди, нуждавшиеся в их услугах. Екатерина попыталась устранить действие этих причин. Считая не только общее, но и специальное юридическое образование необходимым для лиц, отправляющих государственные должности, и встречая в обществе явное сочувствие подобной точке зрения, императрица предприняла некоторые преобразования на юридическом факультете Московского университета и посылала молодых людей за границу для изучения права; с тою же целью были переведены и изданы кое-какие сочинения иностранных ученых, например, «политические наставления» бар. Бильфельда. Несколько позднее (к 1783 г.), вероятно, под влиянием Екатерины, сделана была попытка составить сборник законов, долженствовавший служить материалом для учебника по русскому праву и справочным пособием для всякого должностного лица, да и образованного человека вообще. Одновременно Екатерина позаботилась также об улучшении материального положения чиновников: новые штаты вышли в 1763 г.; вскоре затем последовала конфирмация сенатского доклада о пенсиях. Меры эти, однако, оказались недостаточными и поэтому мало помогали водворению законности в управлении: приходилось не только заботиться о «наполнении» присутственных мест «достойными и честными людьми» и настаивать на «точном и немедленном исполнении указов», но и постоянно бороться с преступлениями по службе, т. е. неисполнением, злоупотреблением и пренебрежением должности, а также ошибками в отправлении ее (умышленными и неумышленными). Трудно было, однако, устранить злоупотребления чиновников в обществе, обнаруживавшем постоянную наклонность к «ябеде» и тяжбам. При таких условиях императрица не могла либерально отнестись и к более частному вопросу о толковании закона судебною властью; в Наказе она восстала против этого и, несмотря на ею же высказанную мысль о том, что «справедливо есть, буде родится сомнение о понятии какого ни есть узаконения изыскать намерение законодавца, вникая в смысл и умствование закона», на практике придерживалась других правил. Водворению законности в управлении мешало, наконец, и «самовластие бояр», так сильно развившееся в предшествовавшие царствования. Екатерина не без некоторой доли справедливости указывала на то, что она «поправила это, не ссылая и не казня».

Неудачный исход работ в комиссии 1767–1774 гг. привел, как мы видели, императрицу Екатерину к необходимости предпринять реформу государственных установлений по частям. Важнейшим из этих преобразований, между прочим и для того, чтобы достигнуть точного и быстрого исполнения уже изданных или «впредь издаваемых полезнейших узаконений» в государстве, было, конечно, «учреждение о губерниях, всего более требовавших поправления»; недаром сама Екатерина, писавшая «учреждение» пять месяцев, ставила его гораздо выше своего Наказа, а население (в особенности дворянство) высказывало потребность в такой реформе. Кабинетные работы по этой части возложены были главным образом на Г. Козицкого, Г. Теплова, П. Завадовского и гр. А. Безбородко.

Провинция начала XVIII в. была прототипом екатерининской губернии. Но до Екатерины II вопрос об областном устройстве трудно было решить ввиду ничтожного развития местных общественных сил и интересов, связанных с проведением подобного рода реформы. По воцарении Екатерины, напротив, этот вопрос стал возбуждать внимание недавно зародившихся местных обществ (в особенности дворянских): его обсуждали уже в 1762 г., а также в частной комиссии о порядке государства в силу общего права (1767–1774 гг.) и в Сенате. В первой половине 1760-х годов для предотвращения беспорядков, возникавших в областях, власть губернаторов была усилена (1762, 1764 гг.); областные деления также не раз подвергались частным изменениям, но окончательно вопрос о губернском устройстве решен был лишь в 1775 г.

Согласно с мнением некоторых из своих приближенных (например, гр. А.П. Бестужева-Рюмина), императрица хотела учреждением о губерниях привлечь местные общества, в особенности дворян, недавно освобожденных от обязательной службы, к деятельности в установлениях, основанных отчасти в виду их же собственных выгод. Правительство, таким образом, не теряло общественных сил, вышедших из-под его непосредственного контроля после появления манифеста 1762 г. И действительно, вскоре по издании учреждения о губерниях более 10 000 человек занимало выборные должности.

Помимо этих целей, императрица надеялась введением нового губернского устройства упорядочить местное управление. Реформа действительно привела к плодотворным результатам и в этом отношении. Учреждение о губерниях впервые прочно установило начало децентрализации и таким образом сблизило управляющих с управляемыми. Новое начало осуществлено было довольно удачно: губернские присутственные места отличались местным составом и получили независимую от центра систему что придавало им особый характер, отчасти утраченный ими впоследствии. В указанной системе обнаружилась и первая более или менее удовлетворительная попытка разделения властей: органы администрации (коронные и общественные) были обособлены от органов суда, что давало возможность каждой группе действовать быстрее и правильнее. Отделение суда от администрации, которое напрасно пытался осуществить Петр Великий, удалось Екатерине; она давно уже признала важное значение судебной функции в государстве: «наше главное попечение будет, – читаем мы в одном из ее указов, обнародованном уже двадцать дней спустя по воцарении, – изыскивать все средства к утверждению правосудия в народе, которое есть первое от Бога нам преданное Св. Его писанием повеление». Это средство найдено было в разделении властей: суд, в прежнее время игравший подчиненную роль в управлении, наделен был, наконец, самостоятельностью, нужною для беспристрастного и бесстрашного производства дел; при этом был установлен и более правильный порядок апелляционных инстанций. Заметим, наконец, что в «учреждении о губерниях» лучше прежнего была проведена идея местного самоуправления и что в силу того же положения высшие губернские места получили право представления: они могли приостановить обнародование неудобоисполнимого, по их мнению, закона и представлять об этом Сенату; в случае, однако, если последний оставлял такое представление без уважения, губернские места обязаны были повиноваться беспрекословно. Кроме этих ближайших юридических последствий, реформа имела значение и в бытовом отношении. Благодаря открытию губерний местная жизнь заметно оживилась: в городах стали появляться «люди весьма порядочные», под влиянием которых прежняя грубость уступала место «людскости, вежливости и другим качествам, свойственным благоустроенным обществам»; в числе таких качеств нельзя не упомянуть о чувстве законности: реформа губернских установлений способствовала его развитию в местных обществах.

В новом губернском устройстве вскоре, однако, обнаружились и довольно крупные недостатки. Искусственное происхождение губерний не придавало им внутреннего единства; вновь созданные провинциальные центры нередко оказывались фиктивными; в 40 «городах», например, в 1775 г. не было ни одного купца; не менее 45 других находилось, вероятно, в таком же положении. Отсутствие бытовой цельности в области не вознаграждалось единством ее в правовом отношении: губерния не обладала свойствами юридического лица. Далее, самую организацию областного управления легче было сочинить в «учреждении», чем привести в исполнение на месте. Разделение властей, например, едва ли строго применялось на практике: существование обособленных органов администрации и суда сопровождалось фактическим вмешательством одних в функции других, вопреки закону, тем более что ясно выраженное желание мыслящих людей этого времени (например, членов комиссии о порядке государства в силу общего права, кн. М. Щербатова и Д. Фон-Визина) о предоставлении суду гласности (что способствовало бы выделению его в независимую отрасль) не получило удовлетворения. В большом затруднении оказалось также правительство при образовании состава вновь открытых присутственных мест; трудно было набрать достаточное количество «достойных и честных людей, пригодных для отправления новых должностей»; приходилось довольствоваться прежними малодостойными, и злоупотребления в некоторых отношениях не только не умалились, но возросли еще более, «особенно в последние годы» жизни учредительницы нового порядка. Естественно, что при таких условиях губерния поставлена была в значительную зависимость от губернатора. Следует иметь в виду, наконец, что новое устройство, может быть, не всегда соответствовало областным особенностям на далеких окраинах империи и в таких случаях еще ярче обнаруживало все вышеуказанные недостатки.

Попечения Екатерины об «общем благе» простирались не только на введение законности в управление, чему, конечно, содействовало ее учреждение о губерниях, но и на защиту закона в уголовной юстиции, задача которой, по мнению императрицы, должна была состоять в охранении общества от «вреда». Согласно с этим взглядом она, с одной стороны, ясно определила сущность преступления и его разновидности, чем точнее установила и самую ответственность всякого, кто нарушал закон, с другой – смягчила суровость взысканий: в ее время уже были известны «исправительные» наказания, членовредительные почти вышли из употребления, а смертная казнь применялась лишь во «время безначалия». Смягчение карательных мер в законодательстве Екатерины II не переходило, однако, в послабление преступлению: напротив, «преступающий законы» должен был подлинно знать, что он «непременно будет наказан».

Преобразовательная деятельность Екатерины по части управления и суда обращена была преимущественно на губернии: введение нового порядка, которому содействовали, например, гр. К. Е. Сивере, гр. 3. Чернышев, кн. Г. Потемкин, «вернейший и умнейший друг» императрицы, и другие, продолжалось в течение последних двух третей ее царствования и, распространяясь на вновь присоединенные области, немало способствовало объединению государственной территории. Впрочем, учреждение о губерниях само собою вызвало перемены и в центральных учреждениях: оно повело к упразднению некоторых из центральных органов, что породило новые отношения между остальными. Екатерина не успела, однако, провести эту часть реформы: почти все уцелевшие установления сохранили прежний характер, хотя некоторые из них уже до 1775 г. и поделены были на департаменты для скорейшего решения дел. Тем не менее наряду с старым порядком возникал и новый. Придавая важное значение личному (министерскому) началу управления, Екатерина значительно стеснила полномочия Сената, как представителя коллегиального принципа, и, напротив, так усилила власть генерал-прокурора, который в ее время заведовал почти всеми важнейшими отраслями администрации и суда, что к концу своего царствования собиралась даже подразделить круг его ведомства между несколькими должностными лицами. Склонность императрицы к этому же началу доказывается и проектом ее об учреждении Расправной палаты, составленным, по-видимому, в 1785 г.; первому департаменту Расправной палаты, в котором должен был заседать юстиц-канцлер, императрица думала поручить «надзирание прав и правосудия во всероссийской империи». Новые взгляды в этом «учреждении» (1-м департаменте) формулированы самой Екатериной уже довольно ясно.

Не только министерское начало, но и другие реформы последующих царствований в виде проектов, более или менее осуществленных, уже были высказаны под непосредственным влиянием императрицы или лично ею самой.

В системе центральных установлений XVIII в. не было такого, которое заполнило бы пробел, существовавший между специальными органами управления и верховною властью. В течение всего прошлого века напрасно старались исправить этот недостаток: роль посредника то выпадала на долю какого-нибудь специального установления, то разыгрывалась вновь образованным «советом», претендовавшим иногда на властвование и посягавшим поэтому на прерогативы русских самодержцев. Уже при Петре III учреждение такого посредствующего органа с общими государственными функциями казалось желательным; записки современников свидетельствуют, что и Екатерина II думала о том же. Вероятно, с ее согласия или даже по ее поручению написан был известный проект «императорского совета». Проект сочинен был Н. Паниным для того, чтобы в производстве дел устранить «действие более (скорее) силы персон, нежели власти мест государственных», иными словами, для того, чтобы «непоколебимо утвердить форму и порядок, которыми под императорскою самодержавною властью государство навсегда управляемо быть должно». Хотя «главное, истинное и общее о всем государстве попечение, – пишет составитель проекта, – замыкается в персоне государевой», однако он никак свою власть «в полезное действо произвести не может, как разумным ее разделением между некоторым малым числом избранных к тому единственно персон».

Содержание проекта соответствовало указанной цели: совет, очевидно, должен был придать действиям верховной и в особенности законодательной власти закономерный характер; с этой точки зрения он получал отчасти такое же значение, как и позднейшее установление, известное под тем же наименованием. Екатерина, однако, не решилась на это: ее, по-видимому, смутила мысль генерал-фельдцейхмейстера Вильбуа о том, что «императорский совет слишком приблизит подданного к государю и у подданного может явиться желание поделить власть с государем»; поэтому, встречая опору в партии, враждебной «новому распоряжению в правительстве», императрица вскоре уничтожила силу подписанного ею учредительного акта. Военный совет, образованный несколько позднее (1769 г.), не заменил, конечно, установления, о котором шла речь в проекте Н. Панина: внутренние дела обсуждали в нем преимущественно лишь в связи с военными. Таким образом, хотя Екатерина уже довольно ясно обозначила различие, существующее между высочайшим повелением и законом (1762), однако ей не удалось обособить «закон» от «указа».

Но даже в том случае, если бы проект Н. Панина не потерпел столь печальной участи, все государственные установления должны были, по мнению Екатерины, подчиняться ее верховной власти, а следовательно, оставаться и подзаконными. «Всероссийская империя, – писала она, – …не подвергается иным законам, кроме императорского величества самодержавной и законодательной властью изданным для блага общего и частного». Хотя Екатерина не раз высказывала свои взгляды на происхождение и сущность этой власти, «воспринятой от Всевышнего Бога», «основанной на силе, мудрости и кротости», «нераздельной с законодательной» и поэтому «никому на свете о своих делах ответу не дающей и управляющей своими государствами и землями по своей воле и благомнению»; хотя императрица и провозглашала в Наказе, что в России «всякое другое правление (кроме монархического) не только вредно, но и разорительно» и что, следовательно, здесь государь «источник всякия государственныя и гражданския власти», а слава граждан, государства и самодержавного государя – «намерение и конец» его правления, однако она не разработала всех этих идей в основных законах империи. Правда, в бумагах Екатерины сохранились отрывочные заметки, писанные ею, может быть, в виду такой цели, но она ими не воспользовалась для издания какого-либо общего положения. Даже вопрос о престолонаследии, несмотря на просьбы некоторых лиц, подвергся той же участи. Впрочем, проект манифеста о майоратном единонаследовании престолом по мужской линии (в нисходящем порядке), а за пресечением ее и по женской, составленный императрицей, доказывает, что она сознавала необходимость восполнить по крайней мере этот пробел в основных законах империи. Судя по проекту, такое наследование становилось доступным лишь лицам греко-российского закона, женатым или состоявшим замужем за лицами того же вероисповедания. «От наследия самодержавством и короной всероссийской отрешались также тот или та, кому досталась корона иной державы». Но и этот проект, установлявший законный способ перехода верховной власти в нисходящее потомство Екатерины, не дождался обнародования.

Таким образом, в области основных законов империи Екатерина всего менее успела содействовать водворению того закономерного порядка, над установлением которого в государстве она трудилась в течение многолетнего своего царствования. Новый порядок продолжал зависеть от довольно случайного совпадения личных вкусов государыни с общими интересами государства, подчиненного ее самодержавной власти.

В проведении всех этих реформ Екатерине, однако, немало мешали затруднения, встречаемые ею на пути с самого восшествия ее на престол, а также обстоятельства, все более и более нарушавшие естественное течение преобразований. Для беспристрастной оценки деятельности императрицы нельзя не сказать о них несколько слов.

«Императрица Екатерина, – писал один из иностранных дипломатов при Петербургском дворе в 1768 г., – становится смелее по мере того, как она себя чувствует все более и более в безопасности и власть ее упрочивается». Такое настроение императрицы первоначально, может быть, и способствовало ускорению ее преобразований, но та же относительная независимость от окружавшей ее социальной среды едва ли выгодно отозвалась на содержании реформ и, во всяком случае, задержала дальнейшее их развитие. В самом деле, в восьмидесятых годах прошлого века Екатерине уже минуло 50 лет. Она видимо старилась, теряла прежние силы и способность работать над отвлеченными вопросами законодательства. На первых порах она пробовала скрывать это от приближенных, но вскоре сама принуждена была сознаться перед ними в том, что давно уже не может приняться за письмо и читает «вздор», а вместо законодательства, которым занимается с трудом, думает взяться за сочинение истории для внуков. Теряя силы, императрица вместе с тем теряла и бодрость духа, надежду на успех. «Не вем, – писала она в одной из своих заметок (1787 г.?), – ради кого тружусь и мои труды, попечение и горячее к пользе империи радение не будут ли тщетны, понеже вижу, что мое умоположение не могу учинить наследственное». Приближенные Екатерины (например, кн. П. Зубов) мало заботились о том, чтобы изменить ее настроение. «Люди с способностями, – писала она, по-видимому, около этого времени, – переводятся до такой крайности, что ни с кем ни о каком деле переговорить нельзя». Императрица тем более чувствовала это отсутствие поддержки, что врагов было у нее не мало.

Агитация в пользу цесаревича Павла, например, а также дела Мировича и Пугачева (не говоря о менее важных) должны были, конечно, оставить следы в ее душе; волнения подобного рода повлияли и на направление ее внутренней политики. Известно, например, что вскоре после заговора Хрущевых и Гурьевых чуть ли не восстановлена была тайная канцелярия: во всяком случае, несмотря на указы 21 февраля и 19 октября 1762 г., она под разными наименованиями просуществовала в течение всего царствования Екатерины II.

Далее, преобразования, предпринятые Екатериной, требовали денежных средств, добывание которых сопряжено было с большими затруднениями. Правительство постаралось устранить их. Благодаря общей для всей империи окладной книге, над сочинением которой трудилась сама императрица, сосредоточению финансовых функций в руках генерал-прокурора кн. А. А. Вяземского, основанию экспедиции о государственных доходах и казенных палат введено было большее единство в финансовое управление и водворилась более строгая отчетность, что не замедлило обнаружиться и на положении бюджета. Впрочем, хотя общая сумма доходов к концу царствования возросла с 16,5 млн руб. (в 1763 г.) до 68,3 млн руб., но и государственные расходы увеличились несоразмерно естественному росту доходов. Расточительность двора, например, вызывавшая вредное подражание в состоятельных классах общества, постепенно росла и своими размерами удивляла иностранных дипломатов. На содержание присутственных мест и армии в конце царствования также требовалось по крайней мере вдвое больше средств, чем в начале его. Правда, относительное значение этих статей в государственном бюджете изменилось: расходы по управлению (вместе с финансами) и суду заняли в нем гораздо более важное место, чем прежде; а военные расходы, напротив, понизились; в таком бюджете, как видно, отражался просветительный характер царствования Екатерины. Но в общей сложности, однако, расходы государства за это время тем не менее сильно возросли, ибо с 17,2 млн руб. в 1763 г. достигали 65,1 млн руб. в 1794 г., считая чрезвычайные.

С первого взгляда при сравнении балансов в бюджетах 1763 и 1794 гг., последний может показаться в более удовлетворительном состоянии, чем первый. Не следует забывать, однако, что такие результаты удалось осуществить лишь ценою крупных жертв, а именно: увеличением налогов, неумеренным выпуском ассигнаций и покрытием экстраординарных расходов государственными займами.

Налоги давно уже возрастали постепенно: к концу царствования Екатерины подушный сбор, все еще игравший довольно значительную роль в бюджете (39,6 %), увеличился более, чем в 11½ раза; косвенные подати благодаря новой организации таможенного ведомства и регалий, в особенности винной, также повысились почти в 21½ раза, почему и заняли более видное место в государственной росписи (51,3 % вместе с регалиями).

Несмотря на то, что в царствование Екатерины было вычеканено в полтора раза больше монеты, чем за все предшествовавшее время, с 1700 г., чувствовался сильный недостаток в пригодных для обращения денежных знаках. Ввиду первой турецкой войны пришлось прибегнуть к внутреннему займу, давно уже подготовляемому путем обесценивания медной монеты, т. е. к выпуску ассигнаций (1768 г.). Первоначально ассигнации заменяли соответствующие ценности в металлах, на которые могли размениваться без лажа. Поэтому и ассигнационные банки (29 декабря 1768 г.) на первых порах были чисто депозитными, и ассигнационный рубль до 1786 г. почти постоянно держался al pari с серебряным; но, по переклеймении медной монеты в двойном количестве, уже в 1796 г. вместо 50 млн руб., как было в 1785 г., в кредитной валюте обращалось втрое больше (157 млн руб.). Соответственно этому в 1796 г. при размене взимали до 311½ коп. лажа.

Все эти мероприятия оказались, однако, недостаточными для покрытия (главным образом, военных) расходов. Благодаря заграничному кредиту, которого у нас не было до Екатерины II, наряду с внутренними долгами появились и внешние. К концу ее царствования первых можно было насчитать до 82,5 млн руб., вторых – не менее 43,7 млн руб. (1793 г.). Само собою разумеется, что к погашению внешних долгов присоединялась и уплата процентов по ним, начинавшая обременять государственный бюджет.

Таким образом, несмотря на то, что взамен прежнего дефицита, равного 0,7 млн руб. в 1763 г., императрица Екатерина кончала царствование с 8,6 млн избытка (1794 г.), финансовые затруднения не только не исчезли, но, пожалуй, возросли еще более в ее «маленьком хозяйстве» и задерживали естественное течение реформ, требовавших денег.

Не одни эти затруднения, однако, приостановили преобразовательную деятельность Екатерины II. После неудачного исхода работ в комиссии о составлении проекта нового уложения она стала все более и более интересоваться внешней политикой, руководство которой отвлекало ее от забот о внутреннем состоянии империи. На остановку в ходе преобразований сильно повлияли также события, совершившиеся во Франции в конце XVIII столетия и вызвавшие охранительные меры Екатерины в России: «не время теперь делать реформы», – говорила она одному из своих приближенных незадолго до французской революции. <…>

Многие обстоятельства, как видно, мешали естественному ходу преобразований, предпринятых Екатериной в первую половину ее царствования. Гуманные и либеральные начала, провозглашенные ею, способствовали брожению идей в обществе, но пока еще мало содействовали улучшению его быта, формы которого нельзя было уложить в рамки, намеченные «мудрой законодательницей»; частью отставая, частью опережая в своем развитии политику императрицы, этот быт иногда мешал выполнить на практике законы, обнародованные в виду «общего блага»; несоответствие подобного рода придавало новым учреждениям довольно случайный и мало законченный характер.

И чем выше стояли начала, провозглашенные Екатериной, тем труднее было осуществить их на деле и тем строже современники отнеслись к государыне, которая начала свое царствование обещанием сделать народ свой «столь счастливым и довольным, сколь человеческое счастье и довольствие простираться может на сей земле» и, разумеется, не сдержала своего обещания. Выдающиеся представители позднейших поколений, может быть, успевшие забыть это обещание, все же иногда слишком резко судили о царствовании Екатерины: его недостатки представлялись им более конкретными, чем его достоинства; поэтому описанное время легче было подвергать односторонней критике, чем всесторонней оценке. Нередко, наконец, личные свойства Екатерины без достаточных предосторожностей переносили на ее политику или, наоборот, делали эту последнюю ответственной за такие темные явления русской жизни, которые вытекали из общих условий развития и слишком мало поддавались какому бы то ни было правительственному воздействию.

В настоящее время спокойному наблюдателю нельзя не признать, однако, что государственная деятельность Екатерины оставила глубокий и во многих отношениях плодотворный след в русской жизни.

Принципы экономической и просветительной политики Екатерины, например, не утратили своего значения и до сих пор. Наказ ее несомненно повлиял на литературу и законодательство начала XIX в., а вместе с ним перешел отчасти и в современное право. Далее, бумаги комиссии о составлении проекта нового уложения, созванной императрицей, пригодились для кодификационных работ, предпринятых в царствование императора Николая I.

Основные начала сословной политики Екатерины, правда, уступили место новым взглядам. Процесс этот происходил, однако, очень медленно: лишь сто лет спустя по вступлении ее на престол окончательно водворились новые общественные отношения. При этом организация свободных классов русского общества, данная им Екатериной, надолго пережила ее царствование: городовое положение 1785 г., например, применялось всюду до 1846 г., когда городские учреждения получили менее сословный характер, а в большинстве русских городов и до 1870 г.; жалованная грамота дворянству, хотя и подвергалась частным переделкам (например, в 1831 г.), однако до сих пор еще не утратила своей силы, так же, как и важнейшие мероприятия императрицы касательно духовенства.

Еще в большей мере это можно сказать о началах, высказанных в учреждении о губерниях; несмотря на то, что состав губернских установлений, набиравшийся из местных элементов, и самостоятельная независимая от центра система их потерпели с основанием министерств существенные перемены, тем не менее эти начала в известной степени сохранили свое значение до последнего времени.

Наконец, проекты Екатерины об учреждении центральных установлений с характером министерств и Государственного Совета, как известно, получили свое осуществление при Александре I (в кабинете которого, между прочим, найден был проект Н. Панина о совете), а манифест о престолонаследии в существенных чертах уже повторен в «духовном завещании» цесаревича Павла (1788 г.) и вслед за тем с дополнениями последующих государей перешел в ныне действующее право.

Все эти факты показывают, что большинство реформ Екатерины не пропало даром для русской жизни и надолго успело вкорениться в нее. Не только по отдельным отраслям законодательства, но и по общему характеру своего царствования деятельность Екатерины получила важное значение в нашей истории.

Екатерина, сама служившая «общему благу», в лице своих подданных видела «не рабов, а людей, повинующихся законам». Из этого принципа вытекали и другие не менее важные; таковы, с одной стороны, признание личности гражданина государственною властью, с другой – начало закономерного повиновения, впрочем, уже хорошо известное предшествующему законодательству (Петра Великого). В силу того же взгляда императрица желала основать отношения власти к населению на взаимном доверии; для этого она прислушивалась к «голосам» депутатов, принимавших участие в комиссии 1767–1774 гг., временно содействовала развитию общественного мнения в печати, предоставила право представления местным обществам и установлениям и готова была признать полезные результаты, какие должны были сказаться в ее законодательстве благодаря такому общению между правительством и обществом, зависевшему, конечно, от усмотрения верховной власти.

В заключение следует заметить, что устойчивость означенного порядка вещей была, по крайней мере отчасти, гарантирована некоторыми из важнейших установлений, учрежденных императрицей Екатериной II.

Царствование, отличавшееся такими особенностями, несмотря на все его темные стороны, должно было занять выдающееся место в прогрессивном ходе нашей отечественной истории: и действительно, в нем нельзя не видеть зачатки будущего развития русского общества и дальнейшего преуспевания начала законности в русском государственном порядке.

1898 г.

Художник Д.Г. Левицкий

Личность императрицы Екатерины II так многообразна, что для самого поверхностного знакомства с нею требуется не один обзор ее жизни, более или менее полный и основательный, а отдельное изучение ее, – как руководительницы судьбами империи в делах внешней политики, блюстительницы спокойствия и благоденствия внутреннего, поощрительницы всякого полезного начала и наконец образовательницы общества, если не целого, то живой части его – среднего круга. Права ее на один из главных титулов монархини. Екатерина II – законодательница, мы проследим теперь.

<…> Ее царствование, продолжительность которого – 34 года, – дало возможность монархине создать, так сказать, и вызвать к деятельности средний класс народа. Тогда начиналась благодетельная реакция в пользу прогресса, уже не воображаемого, существующего не на бумаге только, а на самом деле и оставляющего в результате благосостояние страны, даже при более неблагоприятных обстоятельствах, чем наше отечество находилось в эпоху вступления на престол супруги Петра III.

Расскажем, словами самой Екатерины, положение государства за первые пять лет всюду проникавшего, как и при Петре I, ее управления. Первое, что нашла она, это – запутанность финансов; армия, действовавшая в Пруссии, не получала жалованья за ²/₃ года; на 17 млн руб. состояло по статс-конторе не выданных по указам денег; векселя почти не обращались; торговля находилась в монополии нескольких капиталистов; денег во внутреннем обращении было 60 млн руб., двенадцати разных весов (серебро от 82–63 пробы, медь 40–32 руб. в пуде). Не существовало заграничного кредита, внутри между тем являлось иногда непослушание власти со стороны крестьян монастырских и заводских, к которым стали было присоединяться и помещичьи.

Прибавим к этому, что сенатские указы исполнялись до того слабо, что посылка третьего указа вошла даже в пословицу. Воеводам и канцеляриям при них не производилось жалованья, а оттого уничтожить взятки, о чем неоднократно посылались строгие указы, было делом неисполнимым на практике, так как приказным разрешено было кормиться от дел. Еще любопытный факт, в существовании которого могли бы мы усомниться, если бы не передавала его сама Екатерина II. Когда потребовала она в Сенате реестр городов, ей принуждены были признаться, что таких реестров не существовало, и, делая распоряжения свои, Сенат не руководствовался даже картою России, за неимением ее. «Я, – говорит по этому случаю императрица, – быв в Сенате, послала пять рублей в Академию наук, и купленный там Кирилловский печатный атлас в тот же час подарила правительствующему Сенату». В другой раз, по возвращении с коронации присутствуя в Сенате и слыша, что для проведения ревизии полагали ассигновать до 800 тыс. руб. потому только, что так всегда делалось, Екатерина II предложила, в виде своего мнения, чтобы публиковано было о высылке из каждого селения в воеводскую канцелярию сведений о числе душ и чтобы воеводские канцелярии пересылали их от себя в губернии, а оттуда доставлялись сказки в Сенат – так что прежняя посылка войск, возникновение следственных дел, побегов в Польшу и все, что влек за собою старинный порядок ревизии, – совершенно устранилось. Генерал-прокурор Глебов все, что предложено было императрицею, облек в законную форму; с тех пор «и до днесь ревизии так делаются в каждом уезде без наряда и убытка», – заключает монархиня. Этот случай как нельзя более доказывает светлый взгляд Екатерины II и быстроту ее соображения, для которого не предстояло непобедимых трудностей; такова оказалась она и во всем, на что приходилось ей обращать внимание свое по ходу событий. Беспокойства, например, в монастырских имениях заставили учредить коллегию экономии для управления церковными имениями (указ 12 мая 1763 г.), и мы знаем, что в результате оказалось уничтожение монастырских крестьян – мера передовая; при других обстоятельствах могло последовать веком раньше и полное уничтожение крепостного права.

Известно, что князь А. В. Вяземский и А. И. Бибиков, посланные из Москвы для разбора жалоб заводских крестьян, могли успокоить волновавшийся край только тем, что самые людные заводы под разными предлогами поступили в казенное управление. При этом самым наглядным образом открылся вред от раздачи Сенатом заводов в частное управление. Исследования Вяземского и Бибикова раскрыли еще одну горькую истину – беспорядки у инородцев вследствие лихоимства чиновников казанской канцелярии. Злоупотребления чиновного класса в отдаленных краях доходили до того, что в Сибири некто Коптяжев «не давал без мзды жалованья нижним чинам», а на бывшего перед тем в Симбирске воеводою князя Назарова дворянство выражало неудовольствие за то, что он лично, сам «старался заводить между дворянством ссоры» для пользования взятками, а «по воровским делам (делал) разные прометки и разорения до самой крайности с мучительством». В это же время московский генерал-губернатор граф Салтыков доносил о буйстве и грабительстве президента орловского магистрата Дубровина, который имел целую шайку грабителей и с помощью внушаемого ею страха оставался в должности после своего отрешения от нее, продолжая разорять частные фабрики и даже угрожая самому воеводе, так что для взятия его требовалась посылка кирасирского полка. Бессилие власти административной в городах естественно не могло ослабить произвола помещиков в селениях, а это была первая причина волнений на востоке России и побегов в Польшу в западной полосе. Замечательно по этому делу мнение, поданное П. И. Паниным. Он прямо указывает на злоупотребление властей: духовной – относительно раскольников, помещичьей – в отношении крестьян своих и чужих, и административной в разных видах самоуправства вообще.

Скажем еще раз, что донесения Вяземского и Бибикова и мнение Панина наводили, так сказать, императрицу на мысль, занимавшую ее долго и обсуженную с разных точек. Путешествие же по России разом открыло ей много таких сторон, о которых ей даже никто не намекал. Восторг народа, в первый раз увидевшего в лицо государыню, был так велик, что, казалось, представлял надежную опору в могущем последовать перевороте. Она сама писала в 1767 г. из Казани Панину: «Прием мне отличный; если б дозволила, они б себя вместо ковра постлали, а в одном месте на дороге мужики свечи давали, чтоб передо мною поставить, с чем их прогнали». В другом же письме, поверяя собственные впечатления, выражается: «Отселе выехать нельзя, столько разных объектов, достойных взгляду. <…> Они (вероятно, разумея местную администрацию) извели народу бесчисленного, которого состояние шло до тех пор к исчезанию, а не к умножению; таково ж и с имуществом оного поступлено».

Путешествие утвердило как нельзя более императрицу в ее благих предначертаниях, на первый раз об улучшении законов, чем занималась она, как сама выразилась, уже два года, «следуя единственно уму и сердцу своему, с ревностнейшим желанием пользы, чести и счастия империи, и чтоб довести до высшей степени благополучия всякого рода живущих в ней, как всех вообще, так и каждого особенно». Когда труд уже значительно подвинулся, Екатерина II стала по частям читать свой «Наказ» доверенным лицам; между прочим – Орлову и Панину. На первого премудрый «Наказ» не произвел никакого впечатления; второй выразился категорически: «Се sont des axiomes à renverser des murailles». Кого разумел он под словом стены, мы сейчас увидим. Говоря вообще, немного было людей и из приближенных к престолу, способных войти в виды законодательницы. Одно из самых светлых положений ее – бесполезность пыток почему-то встречено было особенным противодействием, так что нашлись люди, доказывавшие, конечно, наивно-младенческими доводами надобность их, хотя в необходимых случаях. Один из таких случаев привел некто Баскаков, слушая «Наказ». – «Разбойник, погубив хозяев дома, вынес такую вещь, которую ему одному вынести никак было нельзя, и между тем говорит, что товарищей у него не было». Как обойтись тут без пытки? Замечание государыни: «Казус не казус, где человечество страждет», осталось им, вероятно, непонятным. Это-то и были стены, которые, однако, по мнению Панина, могли быть пробиты светлыми идеями Екатерины. Такая личность, как Баскаков, впрочем, не должна нас удивлять, когда припомним, что писал самый либеральный, передовой человек – драматург А. П. Сумароков, которого мнение о «Наказе» своем желала слышать Екатерина II.

Мы говорили уже, что Екатерина крепко подумывала об освобождении крестьян, и вот, ища поддержки собственному мнению, она обратилась к Сумарокову, конечно, рассчитывая услышать от поэта всего скорее человечное решение, особенно когда им же высказано было, что «вольность и короне, и народу больше приносит пользы, чем неволя». Но и Сумароков, несмотря на горячую любовь к родине и соболезнование о ненормальности на каждом шагу отношений между классами общества, все же написал: «Сделать русских крепостных людей вольными нельзя: скудные люди ни повара, ни кучера, ни лакея иметь не будут, а будут ласкать слуг своих, пропуская им многие бездельства, дабы не остаться без слуг и без повинующихся им крестьян, и будет ужасное несогласие между помещиков и крестьян, ради усмирения которых потребны будут многие полки, непрестанная будет в государстве междоусобная брань[115], и вместо того, что ныне помещики живут покойно в вотчинах (и бывали зарезаны отчасти от своих – возразила Екатерина), вотчины их превратятся в опаснейшие им жилища, ибо они будут зависеть от крестьян, а не крестьяне от них. Примечено, что помещики крестьян, а крестьяне помещиков очень любят, а наш низкий народ никаких благородных чувств не имеет». На это Екатерина ничего другого, конечно, не могла заметить, как сказав слова, заключающие в себе пророческий смысл: «и иметь не может в нынешнем состоянии». Горькая будущность отчизны не смутила поэта, и он еще прибавил несколько любопытных, для нас особенно, взглядов. Между прочим, тут написал он: «Продавать людей, как скотину, не должно, но где же брать, когда крестьяне будут вольны? И только будут к опустошению деревень: холопей набери, а как скоро чему-нибудь его научишь, так он и отойдет к знатному господину, ибо там ему больше жалованья, и дворяне учат людей своих брить, волосы убирать, кушанье варить и проч. И так всяк будет тратить деньги на других, выучивая. Малороссийский подлый народ от сей воли почти несносен». Такая уже чересчур наивная выходка вызвала заметку Екатерины, что Сумароков хороший поэт, но «связи довольной в мыслях не имеет, чтобы критиковать цель, и для того привязывается к наружности Кольцов», ее составляющих. Объясняя далее возможность устранения кажущихся затруднений, прозорливая государыня намекнула и на то, что достижение надлежащих результатов не зависит также частию от законодательства, задача которого, как и тех, для кого законы пишутся, будет так поставить дело, чтобы прямая истина «сама себе вреда не нанесла» и не от добра отвращенье, а к нему «привлечение сделала». Эту-то задачу давно предложила себе Екатерина, принимаясь за свой «Наказ», и, конечно, лучше всех сознавала возможность и невозможность привести в исполнение то или другое. Не потеряем из вида и того, что судить о труде Екатерины мы не можем вполне беспристрастно, потому что он напечатан далеко не в таком виде, в котором вышел из-под пера ее. Сама монархиня признается, что перед торжественным открытием собрания депутатов она собрала в Коломенском дворце «разных персон вельми разномыслящих», дабы выслушать заготовленный «Наказ» комиссии уложения. «Тут при каждой статье родились прения». Начертательница дала волю «чернить и вымарывать все, что хотели», так что «более половины из того, что писано было ею, помарали». Зная сердце и ум Екатерины II, мы можем сожалеть об этих помарках и даже соболезновать, что законодательница не отстаивала своего мнения, в чем также руководилась высоким побуждением: не делать в законодательстве резких перемен и не отменять уже раз объявленного; а все вести исподволь. Мы видели уже, что не по своей воле государыня не уничтожила пыток, а крепостное право оставила просто по неимению поддержки ни в одном голосе общественного мнения, имея против себя все сколько-либо развитое, целое население (в главе которого должны мы поставить и Сумарокова). Между тем дальнозоркость Екатерины уже угадывала грустную развязку реакции в лице Пугачева, почерпнувшего всю силу для своего противодействия, как и Разин в XVII в., – в крестьянстве помещичьем, которому обещал освобождение.

Обе приведенные нами и в наших глазах основные идеи прогрессивного законодательства, таким образом, оказались ранними; но зато сколько действительно прекрасного и человечного, за исключением их, нашло благоприятный выход и принесло плоды, воспитав поколение лучшее, чем предшествовавшие. Законодательство Екатерины, высказавшейся в своем «Наказе», создало школы и городское состояние как противодействие крепостничеству, которое осталось несломленным. В видах обзора возникновения этих несомненных признаков здоровых начал общественного строя, займемся эпизодом созвания депутатов, обзором предъявленных ими местных требований, видов Екатерины в «Наказе» и следствий депутатского собрания – специальных учреждений.

Почти врасплох, т. е. когда никто не был приготовлен к приниятию и обдуманию предстоявших мер, застал всех манифест 14 декабря 1766 г. Манифестом этим повелевалось «прислать» из Сената, Синода, коллегий, канцелярий; уездов и городов империи «в Москву депутатов не только для того, чтобы от них выслушать нужды и недостатки каждого места, но и допущены они быть имеют в комиссию, которой дадим наказ и обряд управления для заготовления проекта нового уложения». При манифесте приложено было положение о депутатах, – «откуда прислать» их. Здесь говорилось, что высылают по одному депутату, имеющему не менее 25 лет от роду: высшие правительственные места и канцелярии, дворяне от уездов, горожане от каждого города, однодворцы, служилые люди, государственные черносошные и ясачные крестьяне и оседлые инородцы – от каждой провинции, сословия и народа; казаки же от команд. Депутаты, кроме жалованья по состояниям[116], пользовались освобождением от телесного наказания, пыток и смертной казни, а имения их, кроме долгов, от конфискации; для отличия депутаты получили особый знак. Выбор депутата из дворян положен баллотированием на съезде помещиков целого уезда, по предварительном выборе, большинством же голосов, уездного предводителя дворянства. Предводитель снабжался от дворянства письменным формальным полномочием и по принятии присяги всеми участвовавшими в собрании оно выбирало депутата для сочинения проекта нового уложения. По выборе, и он снабжался полномочием, в том, между прочим, чтобы «ему общие челобитья и представления, также усмотренные – общие недостатки и нужды представить, где надлежит». В «нужды» эти постановлено, однако, «не вносить никаких партикулярных дел, а только общественные отягощения и нужды, в чем бы оные ни состояли». Полномочие это могло быть дано только на 2 года, а по истечении их, если желали оставить то же лицо, следовало возобновить его. Та же форма выбора оставлена и для прочих сословий. <…>

Принятые обязательные миры для явки сословий привели к цели – выборам депутатов и приезду их к июлю месяцу 1767 г. в Москву, где последовало торжественное открытие заседаний комиссии уложения. По совершении путешествия по Волге до Казани приехала в Москву и Екатерина II. Облеченная в императорские регалии, слушала она 30 июля 1767 г. (в понедельник) литургию в Успенском соборе. Туда же, по вступлении в храм императрицы, введены были и депутаты по два в ряд, в предшествии генерал-прокурора князя А. В. Вяземского, державшего в руке маршальский жезл. После литургии был молебен, в заключение которого Гавриил, епископ Тверской, обратил к депутатам слово о предстоящих обязанностях и святости их призвания. Напутствованные теплым словом витии, депутаты «целовали крест и Евангелие и подписывались под присягою». Тем временем императрица из собора прибыла в аудиенц-камеру кремлевского дворца, куда по окончании присяги генерал-прокурор, приведя депутатов, расставил их по порядку, назначенному положением. Здесь от лица всего собрания депутат от Синода, Димитрий (Сеченов) митрополит Новгородский говорил императрице приветствие, на которое отвечал, именем государыни, вице-канцлер князь А. М. Голицын. «По сем, – гласит современное описание, – Ее Императорское Величество соизволила вручить генерал-прокурору обряд о управлении комиссиею, о сочинении проекта нового уложения, наказ генерал-прокурорский и большой наказ комиссии о том же, а напоследок всех депутатов, коих с лишком 400* человек было, соизволила ее Величество допустить к руке, потом возвратиться в Головинский дворец, куда по прибытии изволила приходить во внутренние свои апартаменты, где как обеденное, так и вечернее кушанье кушать соизволила». На следующий день (31 июля) происходило первое заседание комиссии и на нем выбраны три кандидата (граф И. Г. Орлов, граф 3. Г. Чернышев и А. И. Бибиков) – на должность маршала собрания депутатов. Императрица на представлении о том 2 августа надписала: «утверждаю предводителем депутата Александра Бибикова», которого, по всей вероятности, имела в виду раньше, так как поручала ему составлять обряд управления комиссиею и наказы генерал-прокурору и маршалу. Зная предшествовавшую деятельность Бибикова, нельзя не сказать, что выбор его был действительно удачный; именно такой человек и мог быть руководителем стольких разнородных интересов и способен был вести дело, не давая ему застаиваться. В речи, произнесенной при вручении ему жезла, Бибиков, с одной стороны, ясно показал, насколько вошел он в виды монархини, и относительно обязанностей депутатов выразил, что он не сомневается, чтобы они к своему долгу «не были ревнительны, когда собственное наше и потомков наших благо к тому нас влекут». Бибиков и генерал-прокурор Вяземский были первыми лицами, без которых не было собраний, даже частных. Графу А. П. Шувалову поручено ведение дневных журналов; при нем в качестве письмоводителя состоял М. Л. Кутузов, впоследствии князь Смоленский.

Началось чтение «Наказа». Пораженные духом законодательства Екатерины, депутаты единогласно решили (9 августа) поднести законодательнице титул Великой, Премудрой и Матери Отечества и для того испросили торжественную аудиенцию (12 августа).

Это было воскресенье. После обедни, окруженная блестящим двором своим, в малой короне и императорской мантии, Екатерина, предшествуемая маршалами с жезлами и последуемая наследником, пришла в аудиенц-камеру, где уже ждали ее депутаты, «стоящие по правительствам». Лишь только села на трон монархиня, как маршал Бибиков начал свою речь обращением «Всемилостивейшая государыня!», но тут же смешался – так величественна была в эту минуту Екатерина II, всегда милостивая к нему и ко всем. Впрочем, вычисляя благодетельные постановления и заботливость об общем благе венценосной составительницы «Наказа», маршал поправился; заключение речи составляло общую просьбу: «Благоволи, Великая государыня! Да украшаемся мы пред светом сим, нам славным титлом, что обладает нами Екатерина Великая, Премудрая мать Отечества. Соизволи, всемилостивейшая государыня, принять сие титло как приношение всех верных твоих подданных, и приемля оное, возвеличь наше название; свет нам последует: наречет тебя материю народов». В ответ говорил в официальном тоне вице-канцлер, к речи которого сама Екатерина прибавила: «О званиях же, кои вы желаете, чтоб я приняла, ответствую: Великая – о моих делах оставляю времени и потомкам беспристрастно судить; Премудрая – никак себя назвать не могу, ибо один Бог Премудр; Матерь Отечества – любить Богом врученных мне подданных я за долг званья моего почитаю и быть любимою от них есть все мое желание».

Впрочем, восхваления достоинств императрицы не были остановлены ее знаменательною речью, и присутствуя не раз не видимою зрительницею занятий комиссии, она, при возобновлении похвал, выражала неудовольствие в присылаемых на клочках бумаги письмах к Бибикову в таком роде: «Я им велела делать рассмотрение законов, а они делают анатомию моим качествам». Иногда излишнее усердие Бибикова к понуждению государственных представителей вызывало замечание: «Бога для не спешите, оставить дело на столе и взять время, ибо скажут, что вы их приневоливаете». Между тем, не желая оставлять в неведении публику о деятельности комиссии, Екатерина желала печатать время от времени в газетах известия о том и для руководства составителю ежедневных записок присылала английские журналы. Заметив, что при горячих прениях проходит время в толках об одном и том же, от 13 июля 1768 г. прислала девять параграфов правил о порядке оппозиции и защищения проектов узаконения. Это было действительно необходимо как по многообразию интересов общих, так еще более частных, при рассмотрении частных требований особых народностей, например, депутатов лифляндских и малороссийских, из которых каждые, действуя в духе данных им наказов, настаивали на сохранении своих старинных привилегий, которые должны были, в видах централизации, уступить общим интересам государственным, что не теряла из вида законодательница. Заметим при этом кстати, что интересы страны, видимо, иногда расходились с интересами административных органов того места. Стоит указать на сохранившуюся инструкцию, данную из малороссийской коллегии депутату Наталину, и опровержение ее от депутата Полетики. Такая разность во взглядах, по нашему мнению, могла родиться, при равном стремлении с обеих сторон к улучшению быта и возвышению благоденствия страны, от различия взглядов: административно-бумажного коллегии и практического Полетики; помирить их не было возможности, несмотря на то, что в каждом была своя доля правды и, стало быть, нейтральная почва, на которой могли сойтись они. То же, только с большим непониманием истинных общих выгод, заключали в себе и другие наказы депутатам, разветвлявшиеся в тонкости, и частные вопросы, привести которые к общему знаменателю нельзя было иначе как с уступками и требователей, и законодательства, что последнее охотно принимало, но первые не допускали. Этим на первых же порах усложнилась задача комиссии, и едва ли не эта причина была самою главною помехою к совершению возложенного на депутатов труда, для некоторых из них не по силам. Посмотрим, каковы, в самом деле, были возникнувшие вопросы, начиная с административных мест до сословий земледельцев.

Депутаты правительственных мест вошли с требованиями, настолько же несвободными от мелочей, как и сословия. Представляя, например, о разрешении покупки крепостных людей священникам и прочим церковным причетникам, в то же время поднимали вопросы об учинений монашеских недвижимых имений коронными и об установлении к пропитанию монахов доходов, о вступлении всяким чинам в духовные и из духовных в светские и об освобождении священников от неприличных работ. Заботясь «об установлении закона к приведению разного звания народа в содружество», считали нужным ввести постановления «о нестрелянии из ружей и других машин внутри жильев и о неношении никакого оружия подлому народу при себе»; также «о учинении закона, как поступать в случае того, когда от побой помещиков случится людям смерть?». Считая нужным «ревизию и отличение граждан добродетельных», раз решали вопрос «об отдаче должников за долги для зарабатывания партикулярным людям, в случае неприемки для отсылки в каторгу».

Дворянство, представляя о назначении жалованья ученым священникам, продаже церковных земель и обучении причетниками грамоте крестьянских детей, учреждении по городам дворянских школ, банков, хлебных казенных магазинов, аптек и лекарей, цехов и фабрик, ходатайствовало «о произведении по-прежнему пыток ворам, разбойникам и смертоубийцам», «постановлении строжайшего закона к удержанию крепостных женок и девок от побегов» и о бытии у помещиков в послушании женам отданных в рекруты, равно «запрещении» не дворянам «иметь хутора, хлебопашество и мельницы». Требовали даже запрещения «на выгонных городовых землях сеять хлеб» и «об умножении суммы оных, кои пожелают быть в купечестве». Со своей стороны, горожане, принимая к сердцу горячо интересы веры, подавали предложения: «о штрафе с неисповедавшихся, о поступлении желающих в монашеский чин, об отдаче архиерейскому дому с монастырями отшедших от них хлебопашных земель», о выводе раскольников, живущих по городам «между православными, в рассуждении чинимого ими в обществе соблазна и неотправлении гражданских служб, и о поселении оных в особых местах». Тут же рядом, однако, стоит и ходатайство «о позволении возвратившимся из Польши и Турции раскольничьим попам, монахам и монахиням в часовнях и в церквах отправлять службы по старинным книгам»; такая непоследовательность может объясниться разностью местностей, из которых поступили представления.

Обращаясь от интересов духовных к своему кругозору и среде, горожане просили «о праве и преимуществе российского купечества, о неназывании оного непристойными словами и дозволении первостатейным носить шпаги, о нечинении военнослужащим людям никаких обид и побой купечеству и о платеже денег за забранные товары, о нечинении купечеству от крестьянства в уездах никаких обид и за чужие долги грабительств, о правосудии и скорейшем решении дел во всех присутственных местах по просьбам от купечества, о покупке священно и церковнослужителям, купечеству и разного звания людям крестьян и дворовых людей»; и тут же «о запрещении духовному чину в покупке земель». Переходя от личности к общине, горожане предъявили требования о выборе на всегдашнее время вообще всеми гражданами головы, о выборе из купечества особливых депутатов и о дозволении оным входить во все присутственные места по делам купеческим, о незабирании насильно к суду в присутственные места градских жителей без повесток, о пресечении роскоши и невыписывании в Россию никаких иностранных вещей, об учреждении государственного банка, о бытии ревизии, как прежде, по дворам; о выключении вместе с дворянами купечества и разного рода людей из податного оклада и увольнении от рекрутского набора; об учреждении городского суда; о «бытии полиции в городах в ведении магистратов и ратуш, о небытии в городах особой сыскной команды и (также) о препоручении ее магистратам». Заботясь о неотдаче в монополию никаких промыслов и товаров, представляло городское сословие «об уменьшении судов и штрафе судей», также «о непринуждении купечества к бритью бород и ношению немецкого платья» и «об учинении запрещения, чтобы никто не дерзал ругать иноверных законов».

Нельзя не сочувствовать многим из требований, выраженных горожанами, а в особенности последним из вышеприведенных пунктов, показывающим настолько же человечное воззрение, как и требование «об учреждении в городах академий, университетов, школ и обучения в оных разным языкам», не одного сословии их, как представляли от себя дворяне, но с купеческими и «разночинских детей и сирот».

Из обзора пунктов, представленных однодворцами и хлебопашцами[117], мы выберем самые крупные, например, «об уменьшении пятилетнего срока воеводства и о перемене воевод и секретарей по просьбе уездных жителей, о выборе судей всем обществом всего уезда и определении в присутственных местах, для скорого отправления дел уездных жителей, особливых членов, также об определении для разбирательства дел между обывателями старшин по выбору их и о небытии ни по каким делам, кроме подушного оклада, ведомым в присутственных местах».

Нежелание иметь дело с присутственными местами, введение в них депутатов от сословий и с особенною заботливостью придумываемые меры к поправлению дела правосудия лучше слов доказывали необходимость пересоздать приказное сословие и всю систему воеводского управления. Ярославский депутат князь М. Щербатов, в мнении о способе прекратить взяточничество, предложил, например, придавать в товарищи воеводе выбранных уездным дворянством двух или трех депутатов, имевших бы участие, особенно по земским делам. Мы можем с основательностию заключить, что предложение Щербатова имело влияние на проект губернских учреждений, публикованных ранее других специальных учреждений Екатерины и прежде других вошедших в законную силу. <…>

При самом открытии общих заседаний громадность представленных депутатами материалов потребовала учреждения особой комиссии «о разборе наказов и проектов», которая и учреждена накануне поднесения императрице титлов (11 августа 1767 г.). Настоятельность в руководстве и распределении предметов для обсуждения высказалась в учреждении комиссии дирекционной (20 августа) и экспедиционной (27 августа). Первый вопрос, при распределении дел, потребовал разъяснения сословных преимуществ, что возложено на комиссию «о разборе родов государственных жителей», учрежденной 11 сентября. Поднятие вопроса об улучшении органов суда и расправы определяется заведением отдельной комиссии «о юстиции» (24 сентября). Разбор прав по преимуществу потребовал особой комиссии «о имениях вообще» (учреждена 19 октября), а за нею еще комиссии «о среднем роде людей» (18 октября), под чем разумелись городские сословия и разночинцы.

Двор между тем переехал в Петербург, и сюда же переведена комиссия об уложении, открытая в новой столице, тоже торжественно, 3 февраля 1768 г. Общие вопросы породили более ближайшие деления, начавшиеся с образования комиссии «о полиции» (учреждена 20 марта 1768 г.), за нею следовала непосредственно «комиссия о городах» (учреждена 10 апреля). Спохватились, что различные взгляды на общие интересы по сословиям могут не устранять прежде замеченных уже противоречий, и для наследования этого создалась новая комиссия «для остережения противоречий между воинскими и гражданскими законами» (учреждена 29 апреля). Система вызывания поощрениями сил народных, забитых при прежнем управлении, имела влияние на формировку особой комиссии «о размножении народа, земледелия, домостроительства и проч.» (учреждена 13 мая), а вместе с нею для выяснения и улучшения финансовых теорий, состоялась комиссия «о образе сборов и расходов» (в тот же день). Составление специальных уставоположений, требовавших людей, знакомых с теориею и практикою горного, лесного дела, торговли и проч., поручено комиссии «о рудокопании, растении и сбережении лесов и о торговле вообще» (учреждена 21 мая). Спорный вопрос об общественном призрении и образовании породил вдруг (27 мая) две комиссии: «духовно-гражданскую» и «о училищах призрения требующих». Улучшение внутренних сношений, вопрос о которых начинал занимать все состояния, породил комиссию «о почтах и гостиницах» (учреждена 3 июня). Обсуждение же частных вопросов о требуемых льготах и правах, соблюдении и нарушении условий возложено на комиссию «о разных установлениях, касающихся до лиц» (учреждена 5 июня) и «обязательствах» 14 (13 июня). Наконец, возникла (22 сентября 1768 г.) последняя, 19-я комиссия «о общем праве».

<…> Обозрим для полноты самый «Наказ» Екатерины, из которого видно будет, как высоко стояла она в идеях о потребности общего благосостояния. Отделив в «Наказе» постановления, составляющие, так сказать, рамки, скелет государственного тела, мы получим из всего остального полную картину, как глядела монархиня на подданных, видя в них людей.

Законы признает она равными для всех, и свободу определяет фразою «право все то делать, что законы дозволяют»… а не дозволяют они только вредного «или каждому особенному или всему обществу», потому под хорошими законами разумеет только такие, которые в подданном производят уверенность, «что он ради собственной своей пользы стараться должен сохранить (их) нерушимыми». Определяя, что «законоположение должно применять к народному умствованию», Екатерина признает, что и для лучших законов следует приготовить умы; только не следует это приготовление ставить в отговорку Разделяя закон от обычая, она не советует обычаи отменять законами, а исправлять ими только вред, от законов же происходящий. Перемене же обычаев оставить все вошедшее в обычаи, а изменение их зависит от усиления обоюдных сообщений между народами. «Закон, – говорит далее Екатерина II, – не происходит единственно от власти» и вещи «между добрыми и злыми средние по своему естеству не подлежат законам». Всякое наказание, которое «не по необходимости налагается, есть тиранское», потому что «умеренность управляет людьми, а не выступление из меры». Преступления разделяет она на два главные рода: нарушающие безопасность жизни граждан или только спокойствие их. Только в первом случае имеют место казни, во всех же других видах – меры предохранительные и исправительные. Умеренность наказаний скорее, по мнению ее, приводит к цели, чем жестокость, правда, сильно поражающая воображение вначале, но потом страх уменьшается, так что приходится установлять «во всех случаях другое». Убеждая последовать «природе, давшей человеку стыд вместо бича», Екатерина говорит в «Наказе»: пускай самая большая часть наказания будет «бесчестие, в претерпении наказания заключающееся». От суровости, говорит она далее, по уврачевании зла «порок в общенародии остается; умы народа испортились: они приобвыкли к насильству». Уврачевать это полагает она «непрерывным продолжением благополучия и сладкого спокойствия»; в заключение же решает, что «все наказания, которыми тело человеческое изуродовать можно, должно отменить». В главе IX о производстве суда вообще говорится: «Власть судейская – для того, чтобы сомнения не было о свободе и безопасности граждан»; что «ответчика должно слушать не только для узнания дела, но и для того еще, чтоб он себя защищал», «защищать» же, далее говорится, «значит не что иное, как представлять суду в пользу ответчика все то, чем его оправдать можно». Кто не согласится в глубоком знании законодательницею сердца человеческого, читая положение: «употребление пытки противно здоровому естественному рассуждению» (123) или «делати присягу чрез частое употребление весьма общею не что иное есть, как разрушать силу ее» (125). «Хотите ли предупредить преступления? – сделайте, чтоб законы меньше благодетельствовали разным между гражданами чинам, нежели всякому особо гражданину (243); сделайте, чтоб люди боялись законов и никого бы, кроме их, не боялись (244). Хотите ли предупредить преступления? Сделайте, чтобы просвещение распространилось между людьми (245)».

От общих, кратких начал законодательства переходя к условиям чисто местным, в главах XII–XVII законодательница касается особенностей отечественного быта. Остановившись на мысли о малом населении России, сравнительно с пространством, Екатерина прямо относит вину этого к бедности родителей и дурному обращению с детьми в крестьянстве, отчего умирают ³/₄ детей, не достигнув совершеннолетия. Держание крестьян на оброке 1–5 руб. с души (что по времени было страшною цифрою) полагает Екатерина одною из причин уменьшения народа и земледелия. Для устранения этого она находит нужным обязать владельцев в расположении поборов действовать с большим рассмотрением. При этом как разительную, дошедшую до нее подробность приводит она: «а ныне иный земледелец лет пятнадцать дома своего не видит, а всякий платит помещику свой оброк, промышляя в отдаленных от своего дома городах, и обходя по всему почти государству» (271). Грустное положение простолюдинов привело законодательницу к двум верным выводам: везде, где есть место, в которых могут жить, «тут люди умножаются» (274), и «люди не для иного чего убоги, как только, что живут под тяжкими законами, и земли свои почитают – за предлог к удручению… сами для себя не имеют пропитания; так как им можно подумать от оного уделить еще своему потомству?» (276). Тут же, впрочем, представляя при таких условиях обратное положение – достатка, она рисует черты невежества. Дознано, что «они закапывают в землю деньги свои, боясь пустить оные в обращение; боятся богатыми казаться; боятся, чтоб богатство не навлекало на них гонения и притеснений» (276). Поставив положение (287), что «воздержание народное служит к умножению оного», монархиня рассматривает вопрос о сочетании родителями детей и, приведя тут же случай, выведенный из опыта, спрашивает: что «из него выдет, если притеснение и сребролюбие дойдут до того, что присвоят себе неправильным обзором власть отцовскую?» Ответ заключается в мнении: «надлежало бы отцов поощряти, чтоб детей своих браком сочетовали» (намеки, вероятно, на власть помещичью). Чрезвычайно меткое положение встречаем мы далее (глава XIII, о рукоделье и торговле): «не может земледельство процветать тут, где никто не имеет ничего собственного». Предполагая давать награды земледельцам, «поле свое в лучшее пред прочими приведшим состояние», также «и рукоделам, употребившим в трудах своих рачение превосходнейшее» (300 и 301), слова «не худо бы было» показывают, что сама законодательница не была уверена в действительности одних этих средств. Параграфы о воспитании – дополнение к проекту Бецкого, в приложении к частным лицам, конечно, только в главных, основных чертах. Рассуждая о правах дворянства, Екатерина изрекла: «добродетель с заслугою возводит людей на степень дворянства» (363); естественно после этого, что «добродетель и честь должны быть оному правилами, предписывающими любовь к отечеству, ревность к службе, послушанье и верность к государю, и беспрестанно внушающими не делать никогда бесчинного дела». В заключение приведем еще одно положение. «Род людей, от которого государство добра много ожидает, если твердое на добро и поощрении к трудолюбию основанное положение получит, есть средний», – говорит императрица. Мы уже говорили, что этот-то род, или класс, во всех государствах составляющий людей, по преимуществу развитых, обязан Екатерине своим образованием. Правда, постановлениями Петра I, а в особенности его Регламентом Главного Магистрата, определены классы городских обывателей регулярных (двух гильдий) и просто граждан (посадских – разночинцев), а сообразно классам права и преимущества, но те и другие не более как в форме запретительной и обязательной, тогда как в жалованной грамоте на права и выгоды городам (26 апреля 1785 г.) развившиеся в промежуток времени от Петра городские сословия получили каждое особые права, соответственно значению в государстве.

Видя в грамоте городам разрешение именно вопросов городских депутатов, равно как в учреждении об управлении губерний, – общих для разных состояний, приходим к мысли, что комиссия уложения, вообще доныне нам мало известная, была совершительницею если не в окончательной форме, данной при публиковании, то самой сущности дела, всех этих благодетельных и не одному своему времени соответствующих постановлений. У нас существовали и мнения о несвоевременном собрании депутатов, и от того будто бы происшедшем неуспехе исполнения ими задачи, но слова Екатерины самой снимают этот упрек с комиссии. Законодательница сама признается, что комиссия об уложении подала ей «свет сведения о всей империи, с кем дело имеем и о ком пещись должно; она все части закона собрала и разобрала по материям, и более того бы сделала, ежели бы турецкая война не началась».

Эта ли была причина или другая, во всяком случае общее собрание депутатов распущено 12 февраля 1769 г.

Распущение депутатов, не попавших в частные комиссии, не остановило дела законодательства. В письме к Вольтеру от 3 (14) июля 1769 г. между прочим писала императрица: «Наши законы идут своим чередом, над ними трудящиеся не спешат. Правда, что они теперь не главное у нас дело, но они от того ничего не потеряют. Законы сии позволяют каждому свою веру исповедовать, никого не будут ни гнать, ни убивать, ни сожигать».

В это время руководителем комиссии был еще А. И. Бибиков, получивший в сентябре поручение объехать Финляндию, так как обстоятельства заставляли Екатерину ожидать скорой войны с Швециею. Победы наши над турками, ожидавшими, начиная войну, других результатов, в 1771 г. давали возможность ожидать прочного мира. Присланная Вольтером статья «о законах» напомнила в это время императрице наше законодательство. «Истинно, государь мой, – пишет она фернейскому пустыннику, – из сказанного вами большая часть была бы исполнена, когда б султан не объявил мне несправедливой войны, а в нынешних обстоятельствах можно делать одни только проекты в виде отраслей, имеющих впереди составить большое дерево законоположения… Мысли наши так заняты сражениями, что мы не в состоянии к сему великому труду приступить с должным вниманием». В другом письме (22 июля (2 августа) 1771 г.), сказав, что «Наказ» свой «принялась прочитывать», монархиня откровенно признается, что «труд свой употребила не напрасно», и заключает: «признаться, сие уложение, к которому многие материалы заготовляются, а другие уже готовы, наделает мне и еще много трудов, пока оно приведено будет до той степени совершенства, в которой я желаю его видеть; но что до того нужды, кончить его непременно надобно». Мысль эта не оставляла деятельную императрицу во всю жизнь ее. Сбираясь в 1776 г. в Москву, она писала (29 декабря 1774 г. (9 января 1775 г.)): «через несколько дней поеду я отсюда в Москву, там-то я примусь опять за свою трудную работу законодательства». Это, как известно, было учреждение для управления губерний. Посылая его Вольтеру в 1777 г. в переводе на немецкий язык, Екатерина, между прочим, выражается: «Вы усмотрите, что учреждение не уклоняется от правил, но от них проистекает, вскоре за ними последует устав о доходах, о коммерции, о полиции и проч., кои нас уже с два года занимают; после сего очень легко и удобно будет сочинение уложения».

Интересна и приписка к этому письму: «Забыла я вам сказать: двухлетний опыт доказал нам, что постановленный моим учреждением порядок судопроизводства совершенно истребил ябедничество». При таком выводе императрицы мы позволим себе заметить, что мнение современников было совсем другое и что насмешливые выходки против взяточничества, успевшего приютиться и под сепию учреждений Екатерины, отнюдь не выводились. И то правда, что виноваты в этом были сами сословия, которым предоставлены права земских городских выборов. <…>

Против неудачного производства избрания, особенно со стороны дворян, направлена между прочим сатирическая брошюра: «Разговор уездных дворян о выборе в судьи». С. II. Б. 1790 г. Здесь Здравомыслу передает Простаков о новостях и о ходе выборов. Здравомыслов делает заключения о лицах по мере произнесения фамилий, а фамилии, по наивной моде того времени, характеризуют моральные и умственные совершенства избранников: оказывается, что в уездные судьи избран Невежин, в председатели – Деньгов, в заседатели – Оглохлов и Ослеплов, в капитан-исправники – Вислоухов, в земские заседатели – Пьянюшкин, в предводители – Трусихин; а всем этим выбором заправляли г. Шумилов и Наглов.

Поневоле придешь к заключению, что совершенство на земле – утопия, даже при самых лучших побуждениях, живом участии светлого ума, неустанной деятельности, прозорливости и любви к правде.

1863 г.

Художник В. Диккинсон

Bсe окружавшие императрицу Екатерину уверены до сих пор, что происшествия во время пребывания шведского короля в С.-Петербурге – суть главная причина удара, постигшего ее в 5-й день ноября 1796 года.

В тот самый день, в который следовало быть сговору великой княжны Александры Павловны, по возвращении графа Моркова от шведского короля с решительным его ответом, что он на сделанные ему предложения не согласится, известие сие столь сильно поразило императрицу, что она не могла выговорить ни одного слова и оставалась несколько минут с отверстым ртом, доколе камердинер ее Зотов (известный под именем Захара) принес и подал ей выпить стакан воды. Но после сего случая, в течение шести недель, не было приметно ни малейшей перемены в ее здоровье. За три дня до кончины сделалась колика, но через сутки прошла; сию болезнь императрица совсем не признавала важною. Накануне удара, т. е. с 4-го числа на 5-е, она, по обыкновению, принимала свое общество в спальной комнате, разговаривала очень много о кончине сардинского короля и стращала смертью Льва Александровича Нарышкина. 5-го числа Мария Савишна Перекусихина, вошедши, по обыкновению, в 7 часов утра к императрице для пробуждения ее, спросила, каково она почивала, и получила в ответ, что давно такой приятной ночи не проводила, и за сим государыня, встав с постели, оделась, пила кофе и, побыв несколько минут в кабинете, пошла в гардероб, где она никогда более 10 минут не оставалась, по выходе же оттуда обыкновенно призывала камердинеров для приказания, кого принять из приходивших ежедневно с делами. В сей день она с лишком полчаса не выходила из гардероба, и камердинер Тюльпин, вообразив, что она пошла гулять в Эрмитаж, сказал о сем Зотову; но этот, посмотрев в шкаф, где лежали шубы и муфты императрицы (кои она всегда сама вынимала и надевала, не призывая никого из служащих), и видя, что все было в шкафу, пришел в беспокойство и, пообождав еще несколько минут, решился идти в гардероб, что и исполнил. Отворив дверь, он нашел императрицу лежащею на полу, но не целым телом, потому что место было узко и дверь затворена, а от этого она не могла упасть наземь. Приподняв ей голову, он нашел глаза закрытыми, цвет лица багровым, и была хрипота в горле. Он призвал к себе на помощь камердинеров, но они долго не могли поднять тела по причине тягости и оттого, что одна нога подвернулась. Наконец, употребив еще несколько человек из комнатных, они с великим трудом перенесли императрицу в спальную комнату, но, будучи не в состоянии поднять тело на кровать, положили на полу, на сафьянном матрасе. Тотчас послали за докторами.

Князь Зубов, быв извещен первый, первый потерял и рассудок: он не дозволил дежурному лекарю пустить императрице кровь, хотя о сем убедительно просили его и Марья Савишна Перекусихина, и камердинер Зотов. Между тем прошло с час времени. Первым из докторов приехал Рожерсон. Он пустил в ту же минуту кровь, которая пошла хорошо; приложил к ногам шпанские мухи, но был, однако же, с прочими докторами одного мнения, что удар последовал в голову и был смертельным. Несмотря на сие, прилагаемы были до последней минуты ее жизни все старания; искусство и усердие не переставали действовать. Великий князь Александр Павлович вышел около того времени гулять пешком. К великому князю-наследнику от князя Зубова и от прочих знаменитых особ послан был с извещением граф Николай Александрович Зубов; а первый, кто предложил и нашел сие нужным, был граф Алексей Григорьевич Орлов-Чесменский.

В тот самый день наследник кушал на гатчинской мельнице, в 5 верстах от дворца его. Перед обедом, когда собрались дежурные и прочие особы, общество гатчинское составлявшие, великий князь и великая княгиня рассказывали Плещееву, Кушелеву, графу Виельгорскому и камергеру Бибикову случившееся с ними тою ночью. Наследник чувствовал во сне, что некая невидимая и сверхъестественная сила возносила его к небу. Он часто от этого просыпался, потом засыпал и опять был разбужаем повторением того же самого сновидения; наконец, приметив, что великая княгиня не почивала, сообщил ей о своем сновидении и узнал, к взаимному их удивлению, что и она то же самое видела во сне и тем же самым несколько раз была разбужена.

По окончании обеденного стола, когда наследник со свитою возвращался в Гатчине, а именно в начале 3-го часа, прискакал к нему навстречу один из его гусаров с донесением, что приехал в Гатчино шталмейстер граф Зубов с каким-то весьма важным известием. Наследник приказал скорее ехать и не мог никак вообразить себе истинной причины появления графа Зубова в Гатчине. Останавливался более он на той мысли, что, может быть, король шведский решился требовать в замужество великую княжну Александру Павловну и что государыня о сем его извещает.

По приезде наследника в Гатчинский дворец граф Зубов был позван к нему в кабинет и объявил о случившемся с императрицею, рассказав все подробности. После сего наследник приказал наискорее запрячь лошадей в карету и, сев в оную с супругою, отправился в Петербург, а граф Зубов поскакал наперед в Софию для заготовления лошадей.

Пока все это происходило, Петербург не знал еще о приближающейся кончине императрицы Екатерины. Быв в Английском магазине, я возвращался пешком домой и уже прошел было Эрмитаж, но, вспомнив, что в следующий день я должен был ехать в Гатчино, вздумал зайти проститься с Анною Степановною Протасовой. Вошед в ее комнату, я увидел девицу Полетику и одну из моих своячениц в слезах: они сказали мне о болезни императрицы и были встревожены первым известием об опасности. Анна Степановна давно уже пошла в комнаты, и я послал к ней одного из лакеев, чтобы узнать обстоятельнее о происшедшем. Ожидая возвращения посланного, я увидел вошедшего в комнату скорохода великого князя Александра Павловича, который сказал мне, что он был у меня с тем, что Александр Павлович просит меня приехать к нему поскорее. Исполняя волю его, я пошел к нему тотчас и встречен был в комнатах камердинером Парлантом, который просил меня обождать скорого возвращения его императорского высочества, к чему прибавил, что императрице сделался сильный параличный удар в голову, что она без всякой надежды и, может быть, уже не в живых. Спустя минут пять пришел и великий князь Александр Павлович. Он был в слезах, и черты лица его представляли великое душевное волнение. Обняв меня несколько раз, он спросил, знаю ли я о происшедшем с императрицею? На ответ мой, что я слышал об этом от Парланта, он подтвердил мне, что надежды ко спасению не было никакой, и убедительно просил ехать к наследнику для скорейшего извещения, прибавив, что хотя граф Николай Зубов и поехал в Гатчину, но я лучше от его имени могу рассказать о сем несчастном происшествии.

Доехав домой на извозчике, я велел запрячь маленькие сани в три лошади и через час прискакал в Софию. Тогда уже было 6 часов пополудни. Тут первого увидел я графа Николая Зубова, который, возвращаясь из Гатчины, шумел с каким-то человеком, приказывая ему скорее выводить лошадей из конюшни. Хотя и вовсе было не до смеха, однако же тут я услышал нечто странное. Человек, который шумел с графом Зубовым, был пьяный заседатель. Когда граф Зубов по старой привычке обходиться с гражданскими властями, как с свиньями, кричал ему: «Лошадей, лошадей! Я тебя запрягу под императора», – тогда заседатель весьма манерно, пополам учтиво и грубо, отвечал: «Ваше сиятельство, запрячь меня не диковинка, но какая польза? Ведь я не повезу, хоть до смерти изволите убить. Да что такое император? Если есть император в России, то дай Бог ему здравствовать; буде Матери нашей не стало, то ему виват!» Пока граф Зубов шумел с заседателем, прискакал верхом конюшенный офицер, майор Бычков, и, едва он остановил свою лошадь, показались фонари экипажа в восемь лошадей, в котором ехал наследник. Когда карета остановилась и я, подошед к ней, стал говорить, то наследник, услышав мой голос, закричал: «Ah, c’est vous, mon cher Rostopschin!» (А, это вы, мой дорогой Ростопчин! (франц.)). За сим словом он вышел из кареты и стал разговаривать со мною, расспрашивая подробно о происшедшем. Разговор продолжался до того времени, как было сказано, что все готово; садясь в карету, он сказал мне: «Faites moi le plaisir de me suivre; nous arriverons ensemble. I’aime a vous voir avec moi» (Пожалуйста, следуйте за мной; мы приедем вместе. Я хочу, чтобы вы были со мной (франц.)). Сев в сани с Бычковым, я поскакал за каретою. От Гатчины до Софии встретили наследника 5 или 6 курьеров, все с одним известием от великих князей, от графа Салтыкова и прочих. Они все были с записками, и я, предвидя это, велел из Софии взять фонарь со свечою, на случай, что если будут письма из Петербурга, то можно было бы читать их в карете. Попались еще навстречу около 20 человек разных посланных, но их мы ворочали назад и таким образом составили предлинную свиту саней. Не было ни одной души из тех, кои, действительно или мнительно имея какие-либо сношения с окружавшими наследника, не отправили бы нарочного в Гатчино с известием; между прочим, один из придворных поваров и рыбный подрядчик наняли курьера и послали.

Проехав Чесменский дворец, наследник вышел из кареты. Я привлек его внимание на красоту ночи. Она была самая тихая и светлая; холода было не более 3 градусов; луна то показывалась из-за облаков, то опять за оные скрывалась. Стихии, как бы в ожидании важной перемены в свете, пребывали в молчании, и царствовала глубокая тишина. Говоря о погоде, я увидел, что наследник устремил взгляд свой на луну, и, при полном ее сиянии, мог я заметить, что глаза его наполнялись слезами и даже текли слезы по лицу. С моей стороны, преисполнен быв важности сего дня, предан будучи сердцем и душой тому, кто восходил на трон Российский, любя Отечество и представляя себе сильно все последствия, всю важность первого шага, всякое оного влияние на чувства преисполненного здоровьем, пылкостью и необычайным воображением самовластного монарха, отвыкшего владеть собою, я не мог воздержаться от повелительного движения и, забыв расстояние между ним и мною, схватил его за руку, сказал: «Ah, Monseigneur, quel moment pour Vous!» (Ax, ваше величество, какой момент для вас! (фр.)). На это он отвечал, пожав крепко мою руку: «Attendez, mon cher, attendez. J’ai vecu quarante deux dans Dien m’a soutenu; peut-etre, donnera – t’il la horce et la raison pour supporter Petat, au quel il me destine. Esperons tout de Sa bonte» (Обождите мой дорогой, обождите. Я прожил сорок два года. Господь меня поддержал; возможно, Он даст мне силы и разум, чтобы выполнить предназначение, Им мне уготованное. Будем надеяться на Его милость (франц.)).

Вслед за сим он тотчас сел в карету и в 8 с половиною часов вечера въехал в С.-Петербург, в котором еще весьма мало людей знали о происшедшем.

Дворец был наполнен людьми всякого звания, кои, собраны будучи вместе столько же по званиям их, сколько из любопытства или страха, все с трепетом ожидали окончания одного долговременного царствования для вступления в другое, совсем новое. По приезде наследника всякий, кто хотел, подвигнутый жалостью или любопытством, входил в ту комнату, где лежало едва дышащее тело императрицы. Повторялись вопросы то о часе кончины, то о действии лекарств, то о мнении докторов. Всякий рассказывал разное, однако же общее было желание иметь хоть слабую надежду к ее выздоровлению.

Вдруг пронесся слух (и все обрадовались), будто государыня, при отнятии шпанских мух, открыла глаза и спросила пить; но потом, через минуту, возвратились все к прежнему мнению, что не осталось ожидать ничего, кроме часа ее смерти.

Наследник, зашед на минуту в свою комнату в Зимнем дворце, пошел на половину императрицы. Проходя сквозь комнаты, наполненные людьми, ожидающими восшествия его на престол, он оказывал всем вид ласковый и учтивый. Прием, ему сделанный, был уже в лице государя, а не наследника. Поговорив несколько с медиками и расспросив о всех подробностях происшедшего, он пошел с супругою в угольный кабинет и туда призывал тех, с коими хотел разговаривать или коим что-либо приказывал.

На рассвете, через 24 часа после удара, пошел наследник в ту комнату, где лежало тело императрицы. Сделав вопрос докторам, имеют ли они надежду, и получив в ответ, что никакой, он приказал позвать преосвященного Гавриила с духовенством читать глухую исповедь и причастить императрицу Святых Тайн, что и было исполнено. Потом он позвал меня в кабинет и изволил сказать: «Я тебя совершенно знаю таковым, каков ты есть, и хочу, чтобы ты откровенно мне сказал, чем ты при мне быть желаешь?» Имея всегда в виду истребление неправосудия, я, не останавливаясь нимало, отвечал: «Секретарем для принятия просьб». Наследник, позадумавшись, сказал мне: «Тут я не найду своего счета; знай, что я назначаю тебя генерал-адъютантом, но не таким, чтобы гулять только по дворцу с тростью, а для того, чтобы ты правил военною частью». Молчание было моим ответом. Хотя мне и не хотелось быть опять в военной службе, но непристойно было отказаться от первой милости, которую восходящий на престол государь собственным движением мне оказывал. Потом с четверть часа он разговаривал с камер-пажом Нелидовым, вероятно о тетке его Катерине Ивановне, которая столь важную роль играла до восшествия и после восшествия императора Павла на престол; она уже восемь месяцев жила в Смольном монастыре, поссорившись с великою княгинею в Гатчине.

Между тем все ежеминутно ожидали конца жизни императрицы, и дворец более и более наполнялся людьми всякого звания. Граф Безбородко более 30 часов не выезжал из дворца. Он был в отчаянии: неизвестность судьбы, страх, что он под гневом нового государя, и живое воспоминание о благотворении умирающей императрицы наполняли глаза его слезами, а сердце горестью и ужасом. Раза два он говорил мне умилительным голосом, что он надеется на мою дружбу, что он стар, болен, имеет 250 тысяч рублей дохода и единой просит милости: быть отставленным от службы без посрамления. Вместе с тем, соболезнуя, просил он о Трощинском, который был его творение, и объяснил мне, что уже восьмой день, как подписан указ о пожаловании его в действительные статские советники, но не отослан Грибовским в Сенат.

Вошедши к наследнику и отвечая на вопрос его: «Что делается во дворце?» – я нашел удобным описать отчаяние графа Безбородко и положение Трощинского. Тут я получил повеление уверить графа Безбородко, что наследник, не имея никакого особенного против него неудовольствия, просит его забыть все прошедшее и что рассчитывает на его усердие, зная дарования его и способность к делам; указ же о пожаловании Трощинского приказал мне взять и отослать в Сенат, что и было мною исполнено. Грибовский, в виде человека, желающего исчезнуть, принес и отдал мне указ, сказав, что не он виноват, а князь Зубов, который приказал не отсылать указа в Сенат.

Наследник, позвав графа Безбородко, приказал ему заготовить указ о восшествии на престол, а мне поручил написать к князю Александру Борисовичу Куракину, бывшему тогда в Москве, чтобы он поспешил со своим приездом в С.-Петербург. Я в моем письме, дав знать князю Куракину об отчаянной болезни императрицы, отправил оное с курьером.

В час пополудни в коридоре, за спальною комнатой, накрыли стол, за которым наследник и его супруга кушали вдвоем.

В три часа пополудни приказано было вице-канцлеру, графу Остерману, ехать к графу Моркову, забрать все его бумаги, запечатать и привезти; но не знаю, из чего граф Остерман вздумал, что препоручение привезти бумаги налагало на него обязанность, чтобы он сам внес их во дворец; а как они были завязаны в две скатерти, то Остерман сквозь все комнаты дворца тащил эти две кипы бумаг точно так, как дети, играя, таскают маленькие салазки, нагруженные не по силам их.

Наследник, отдав мне свою печать, которую навешивал на часах, приказал запечатать, вместе с графом Александром Николаевичем Самойловым, кабинет государыни. Тут я имел еще два доказательства глупости и подлости Александра Николаевича. Быв с ним сперва знаком и им любим, я подпал у него после под гнев за то, что о свадьбе моей сказал графу Безбородко прежде, чем ему. Увидев теперь мой новый доступ и ход, он вздумал сделать из меня опять друга себе и стряпчего: начал уверять в своей преданности и рассказывать о гонениях, кои он претерпел от императрицы (которую называл уже покойною) за то, что представил к награждению какого-то гатчинского лекаря. Но ничто меня так не удивило, как предложение его, чтобы для лучшего и точного исполнения повеления наследника касательно запечатания вещей и бумаг в кабинете сделать прежде им всем опись. Согласись, однако же, со мною, что на сие потребно несколько недель и писцов, мы завязали в салфетки все, что было на столах, положили в большой сундук, а к дверям приложили вверенную мне печать.

Наследник приказал обер-гофмаршалу князю Барятинскому ехать домой; должность его поручил графу Шереметеву, а гофмаршалами назначил графов Тизенгаузена и Виельгорского.

С трех часов пополудни слабость пульса у императрицы стала гораздо приметнее; раза три или четыре думали доктора, что последует конец; но крепость сложения и множество сил, борясь со смертью, удерживали и отдаляли последний удар.

Тело лежало в том же положении, на сафьянном матрасе, неподвижно, с закрытыми глазами. Сильное хрипение в горле слышно было и в другой комнате; вся кровь поднималась в голову, и цвет лица был иногда багровый, а иногда походил на самый живой румянец. У тела находились попеременно придворные лекари и, стоя на коленях, отирали ежеминутно материю, текшую изо рта, сперва желтого, а под конец черноватого цвета.

В комнате, исключая членов императорской фамилии, внутренней услуги и факультета, была во все время камер-фрейлина Анна Степановна Протасова, погруженная в горесть. Глаза ее не сходили с полумертвого тела ее благодетельницы. Еще до прибытия наследника в С.-Петербург великие князья Александр и Константин были в мундирах тех батальонов, коими они командовали в гатчинском модельном войске.

Часов в пять пополудни наследник велел мне спросить у графа Безбородко, нет ли каких-нибудь дел, времени не терпящих, и хотя обыкновенные донесения, по почте приходящие, и не требовали поспешного доклада, но граф Безбородко рассудил войти с ними в кабинет, где и мне приказал наследник остаться. Он был чрезвычайно удивлен памятью графа Безбородко, который не только по подписям узнавал, откуда пакеты, но и писавших называл по именам. Сие не так покажется чрезвычайным, когда отличим бумаги одни от других: все были или от генерал-губернаторов, или от начальников разных частей, кои еженедельно, для формы, присылали государыне свои донесения, а важные и интересные дела предоставляли переписке с князем Зубовым, графом Салтыковым и генерал-прокурором. При входе графа Безбородко с бумагами наследник сказал ему, показывая на меня: «Вот человек, от которого у меня нет ничего скрытного!» Когда же граф Безбородко, окончив, вышел из кабинета, то наследник, быв еще в удивлении, объяснился весьма лестно на его счет, примолвив: «Этот человек для меня дар Божий; спасибо тебе, что ты меня с ним примирил». В течение дня наследник раз пять или шесть призывал к себе князя Зубова, разговаривал с ним милостиво и уверял в своем благорасположении. Отчаяние сего временщика ни с чем сравниться не может. Не знаю, какие чувства сильнее действовали на сердце его; но уверенность в падении и ничтожестве изображалась не только на лице, но и во всех его движениях. Проходя сквозь спальную комнату императрицы, он останавливался по нескольку раз перед телом государыни и выходил рыдая. Помещу здесь одно из моих примечаний: войдя в комнату, называемую дежурной, я нашел князя Зубова сидящего в углу; толпа придворных удалялась от него, как от зараженного, и он, терзаемый жаждою и жаром, не мог выпросить себе стакана воды. Я послал лакея и подал сам питье, в коем отказывали ему те самые, кои сутки тому назад на одной улыбке его основывали здание своего счастья; и та комната, в коей давили друг друга, чтоб стать к нему ближе, обратилась для него в необитаемую степь.

В 9 часов пополудни Рожерсон, войдя в кабинет, в коем сидели наследник и супруга его, объявил, что императрица кончается. Тотчас приказано было войти в спальную комнату великим князьям, княгиням и княжнам, Александре и Елене, с коими вошла и статс-дама Ливен, а за нею князь Зубов, граф Остерман, Безбородко и Самойлов.

Сия минута до сих пор и до конца жизни моей пребудет в моей памяти незабвенною. По правую сторону тела императрицы стояли наследник, супруга его и их дети; у головы призванные в комнату Плещеев и я; по левую сторону доктора, лекари и вся услуга Екатерины. Дыхание ее сделалось трудно и редко; кровь то бросалась в голову и переменяла совсем черты лица, то, опускаясь вниз, возвращала ему естественный вид. Молчание всех присутствующих, взгляды всех, устремленные на единый важный предмет, отдаление на сию минуту от всего земного, слабый свет в комнате – все сие обнимало ужасом, возвещало скорое пришествие смерти. Ударила первая четверть одиннадцатого часа. Великая Екатерина вздохнула в последний раз и, наряду с прочими, предстала пред судом Всевышнего.

Казалось, что смерть, пресекши жизнь сей великой государыни и нанеся своим ударом конец и великим делам ее, оставила тело в объятиях сладкого сна. Приятность и величество возвратились опять в черты лица ее и представили еще царицу, которая славою своего царствования наполнила всю вселенную. Сын ее и наследник, наклоня голову пред телом, вышел, заливаясь слезами, в другую комнату; спальная комната в мгновение ока наполнилась воплем женщин, служивших Екатерине.

Сколь почтенна была тут любимица ее, Марья Савишна Перекусихина! Находившись при ней долгое время безотлучно, будучи достойно уважена всеми, пользуясь неограниченною доверенностью Екатерины и не употребляя оной никогда во зло, довольствуясь во все время двумя, а иногда одною комнатою во дворцах, убегая лести и единственно занятая услугою и особою своей государыни и благодетельницы, она с жизнью ее теряла счастье и покой, оставалась сама в живых токмо для того, чтоб ее оплакивать. Твердость духа сей почтенной женщины привлекала многократно внимание бывших в спальной комнате; занятая единственно императрицей, она служила ей точно так, как будто бы ожидала ее пробуждения: сама поминутно приносила платки, коими лекари обтирали текущую изо рта материю, поправляла ей то руки, то голову, то ноги; несмотря на то что императрица уже не существовала, она беспрестанно оставалась у тела усопшей, и дух ее стремился вслед за бессмертною душою императрицы Екатерины.

Слезы и рыдания не простирались далее той комнаты, в которой лежало тело государыни. Прочие наполнены были людьми знатными и чиновными, которые во всех происшествиях, и счастливых и несчастных, заняты единственно сами собой, а сия минута для них всех была тем, что страшный суд для грешных. Граф Самойлов, вышедши в дежурную комнату, натурально с глупым и важным лицом, которое он тщетно принуждал изъявлять сожаление, сказал: «Милостивые государи! Императрица Екатерина скончалась, а государь Павел Петрович изволил взойти на Всероссийский престол». Тут некоторые (коих я не хочу назвать, не потому, чтобы забыты были мною имена их, но от живого омерзения, которое к ним чувствую) бросились обнимать Самойлова и всех предстоящих, поздравляя с императором. Обер-церемониймейстер Валуев, который всегда занят единственно церемониею, пришел с докладом, что в придворной церкви все готово к присяге. Император со всею фамилиею, в сопровождении всех съехавшихся во дворец, изволил пойти в церковь. Пришедши, стал на императорское место, и все читали присягу, вслед за духовенством. После присяги императрица Мария, подошедши к императору, хотела броситься на колена, но была им удержана, равно как и все дети. За сим каждый целовал крест и Евангелие и, подписав имя свое, приходил к государю и к императрице к руке. По окончании присяги государь пошел прямо в спальную комнату покойной императрицы, коей тело в белом платье положено было уже на кровати, и диакон на аналое читал Евангелие. Отдав ей поклон, государь, по нескольких минутах, возвратился в свои собственные покои и, подозвав к себе Николая Петровича Архарова, спросил что-то у него; пришедши же в кабинет, пока раздевался, призвал меня к себе и сказал: «Ты устал, и мне совестно; но потрудись, пожалуйста, съезди с Архаровым к графу Орлову и приведи его к присяге. Его не было во дворце, а я не хочу, чтобы он забывал 28 июня. Завтра скажи мне, как у вас дело сделается».

Тогда уже было за полночь, и я, севши в карету с Архаровым, поехал на Васильевский остров, где граф А. Г. Орлов жил в своем доме. Весьма бы я дорого дал, чтобы не иметь сего поручения. Не спавши две ночи, расстроенный всем происшедшим и утомленный менее телом, чем душою, исполняя поминутно один целые сутки все приказания, я должен был при том бегать несколько раз через Эрмитаж в комнаты Анны Степановны Протасовой, где во все то время была моя жена, преданная не словом, но сердцем покойной императрице и находившаяся в столь горестном положении, что мое присутствие было ей весьма нужно.

Николай Петрович Архаров, почти совсем не зная меня, но видя нового временщика, не переставал говорить мерзости насчет графа Орлова и до того, что я принужден был сказать ему, что наше дело привести графа Орлова к присяге, а прочее предоставить Богу и государю. Я имел предосторожность взять с собою один из печатных листов присяги, под коими обыкновенно подписываются присягающие. Архарову, который своего милостивца и повелителя при Чесме хотел вести в приходскую церковь, я сказал наотрез, что на это никак не соглашусь. Приехав к дому Орлова, мы нашли ворота запертыми. Вошедши в дом, я велел первому попавшемуся нам человеку вызвать камердинера графского, которому сказал, чтобы разбудил графа и объявил о приезде нашем. Архаров, от нетерпения или по каким-либо неизвестным мне причинам, пошел вслед за камердинером, и мы вошли в ту комнату, где спал граф Орлов. Он был уже с неделю нездоров и не имел сил оставаться долее во дворце; через несколько часов по приезде наследника из Гатчины он поехал домой и лег в постель. Когда мы прибыли, он спал крепким сном. Камердинер, разбудив его, сказал: «Ваше сиятельство! Николай Петрович Архаров приехал». – «Зачем?» – «Не знаю: он желает говорить с вами». Граф Орлов велел подать себе туфли и, надев тулуп, спросил довольно грозно у Архарова: «Зачем вы, милостивый государь, ко мне в эту пору пожаловали?» Архаров, подойдя к нему, объявил, что он и я (называя меня по имени и отчеству) присланы для приведения его к присяге, по повелению государя императора. «А императрицы разве уже нет?» – спросил граф Орлов и, получив в ответ, что она в и – м часу скончалась, поднял вверх глаза, наполненные слезами, и сказал: «Господи! Помяни ее во царствии Твоем! Вечная ей память!» Потом, продолжая плакать, он говорил с огорчением насчет того, как мог государь усомниться в его верности; говорил, что, служа матери его и Отечеству, он служил и наследнику престола и что ему, как императору, присягает с тем же чувством, как присягал и наследнику императрицы Екатерины. Все это он заключил предложением идти в церковь. Архаров тотчас показал на это свою готовность; но я, взяв уже тогда на себя первое действующее лицо, просил графа, чтобы он в церковь не ходил, а что я привез присягу, к которой рукоприкладства его достаточно будет. «Нет, милостивый государь, – отвечал мне граф, – я буду и хочу присягать государю пред образом Божьим». И, сняв сам образ со стены, держа зажженную свечу в руке, читал твердым голосом присягу и, по окончании, приложил к ней руку, а за сим, поклонясь ему, мы оба пошли вон, оставив его не в покое.

Несмотря на трудное положение графа Орлова, я не приметил в нем ни малейшего движения трусости или подлости.

Архаров завез меня в дом, в котором я жил, говоря во всю дорогу о притеснениях, которые он вытерпел в прошедшее царствование, давая чувствовать, что он страдал за преданность государю. Кто не знал его, тот на моем месте мог бы подумать, что он был гоним за твердость духа и честь.

Таким образом кончился последний день жизни императрицы Екатерины. Сколь ни велики были ее дела, а смерть ее слабо действовала над чувствами людей. Казалось, все были в положении путешественника, сбившегося с дороги; но всякий надеялся попасть на нее скоро. Все, любя перемену, думали найти в ней выгоды, и всякий, закрыв глаза и зажав уши, пускался без души разыгрывать снова безумную лотерею слепого счастья.

Ноября 15-го дня 1796 года

Неизвестный художник XVIII в.

Изложив главные явления царствования императрицы Екатерины II, попытаемся на основании результатов ее деятельности сделать ей историческую оценку Значение известной исторической эпохи или исторического дельца всего лучше оценивается тем, насколько увеличились или уменьшились в эту эпоху под влиянием исторического деятеля народные средства. Средства, которыми располагает народ, бывают материальные либо нравственные; итак, [следует] разрешить вопрос, насколько увеличились или уменьшились материальные и нравственные средства Русского государства в царствование Екатерины?

Увеличение материальных средств. Во-первых, материальные средства увеличились в громадной пропорции. В царствование Екатерины государственная территория почти достигла своих естественных границ как на юге, так и на западе. Из приобретений, сделанных на юге, было образовано три губернии – Таврическая, Херсонская и Екатеринославская, не считая возникшей тогда же земли Войска Черноморского. Из приобретений, сделанных на западе, со стороны Польши, было образовано 8 губерний, которые перечисляю в порядке с севера на юг: Витебская, Курляндская, Могилевская, Виленская, Минская, Гродненская, Волынская и Брацлавская (нынешняя Подольская). Итак, из 50 губерний, на которые была разделена Россия, целых 11 были приобретены в царствование Екатерины. Эти материальные успехи являются еще в более осязательном виде, если мы сравним населенность страны в начале царствования и в конце его. В начале царствования Екатерины, в 1762 и 1763 гг., была произведена III ревизия; по расчету пропорции ревизских душ к общему количеству населения последнего считалось по III ревизии 19–20 млн душ обоего пола и всех состояний. В конце царствования Екатерины, в 1796 г., была предпринята законченная уже преемником Екатерины V ревизия; по такому же расчету отношения ревизских душ к общему количеству населения жителей в империи считалось, по V ревизии, не менее 34 млн.

Итак, количество населения в царствование Екатерины увеличилось на три четверти. Вместе с тем усилились и государственные финансовые средства; ход этого усиления наглядно представляется по ежегодным финансовым ведомостям за все время царствования. В 1762 г. государственное казначейство считало всех государственных доходов 16 млн руб. По финансовой ведомости 1796 г., сумма государственных доходов простиралась до 68 У₂ млн. Итак, население государства в продолжение царствования почти удвоилось; сумма государственных доходов с лишком учетверилась. Значит, не только увеличилось количество плательщиков, но возвысились и государственные платежи, возвышение которых обыкновенно принимается за знак усиления производительности народного труда. Итак, материальные средства в царствование Екатерины чрезвычайно усилились.

Усиление социальной розни. Напротив, средства нравственные стали слабее. Нравственные средства, которыми располагает государство, сводятся к двум порядкам отношений: во-первых, они состоят в единстве интересов, связывающих различные племенные и социальные составные части государства друг с другом; во-вторых, в способности руководящего класса руководить обществом. В свою очередь эта способность зависит от юридической постановки руководящего класса в обществе, от степени понимания им положения общества и от степени политической подготовки руководить им. Эти нравственные средства государства в царствование Екатерины значительно пали. Прежде всего усилилась рознь интересов племенных, составных частей государства; в пестрый состав населения этого государства польскими разделами введен был новый, чрезвычайно враждебный элемент, который не только не усилил, не поднял, но значительно затруднил наличные силы государства. Прежде на западной окраине существовал один элемент, на который русское общество должно было тратить значительные усилия; этот элемент состоял в немецком населении завоеванных Петром остзейских провинций. Теперь к этому элементу, который с трудом растворялся химически в составе русского населения, присоединился другой, может быть столь же неподатливый, – польское население завоеванных провинций Речи Посполитой. Польский элемент в старинных русских областях не составил бы ни малейшего затруднения для Русского государства, он исчез бы под влиянием первого благоприятного ветра с востока, но этот элемент стал силой благодаря тому, что в состав территории Русского государства, кроме юго-западных областей, введены были и некоторые части настоящей Польши. Зато одна из важных областей Юго-Западной Руси, связанная органически с остальными, – Галиция очутилась за пределами Русского государства, усиливая разлад, внесенный в наши западные международные отношения.

Далее, усилилась рознь между социальными составными элементами коренного русского общества; это усиление было следствием тех отношений, в какие поставлены были законодательством Екатерины два основных класса русского общества – дворянство и крепостное крестьянство. Чтобы объяснить происхождение и значение этой розни, необходимо припомнить ход нашей внутренней государственной жизни со времени Петра. Петр разрешил один ряд вопросов внутренней политики, которые все сводятся к одному – к вопросу об устройстве государственного хозяйства в связи с поднятием производительности народного труда. Вся внутренняя деятельность Петра имела характер экономический; коренные основы юридического порядка при нем остались нетронутыми. Но законодательство Петра, устроив народную и государственную жизнь, оставило один важный политический пробел; этот пробел состоял в уничтожении установленного обычаем старого порядка престолонаследия. По закону 1722 г. назначение наследника предоставлено было личному усмотрению царствующего государя. Так как после Петра не осталось обычного наследника, то этот закон отдал престол на волю случая. С тех пор благодаря указанному пробелу на несколько десятилетий в государственном управлении водворился произвол лиц, господство случая, лучше сказать, водворилась воля случайных лиц. Среди этой борьбы случайностей разрушался и государственный порядок, завершенный Петром. Как мы знаем, этот порядок состоял в принудительной разверстке государственных повинностей между всеми классами общества, в государственном прикреплении сословий. Благодаря действию случая одно сословие получило возможность несколько раз распорядиться престолом и начало превращаться из простого правительственного орудия в правящий класс, сбрасывая с себя одну за другой прежние свои государственные обязанности, но не теряя прежних прав и даже приобретая новые. Так одно сословие достигло государственного раскрепления, получило возможность жить для себя, руководилось сословными или личными интересами. Вслед за этим сословием раскрепилось и другое – торгово-промышленное. Оба класса составляли незначительную часть всего населения, но теперь они стали в исключительное положение. Логическим последствием раскрепления обоих сословий должно было быть облегчение государственных повинностей, лежавших и на остальных классах, т. е. более уравнительное распределение этих повинностей. Но это раскрепление остальных классов должно было совершиться иным путем, не таким, каким раскрепилось дворянство. Новое положение дворянина было признано законом, но оно подготовлено было не вполне законным порядком, революционными средствами. Освобождение дворянства от обязательной службы не совершилось бы так легко и скоро, если бы сословию не пришлось принять деятельное участие в создании высших правительств, т. е. в дворцовых переворотах по смерти Петра. Эти дворцовые перевороты и подготовили законодательное освобождение дворянства от обязательной службы.

Точно таким же путем думало раскрепиться и крепостное крестьянское население: вслед за дворянством и оно хотело достигнуть свободы рядом незаконных восстаний. Таков смысл многочисленных крестьянских мятежей, которые начались в царствование Екатерины II и которые, постепенно распространяясь, слились в громадный пугачевский бунт. Во имя общественного порядка не следовало допускать этих сословий до такого насильственного раскрепления: их положение следовало устроить законным путем, посредством правомерного определения отношений к земле. Этого правомерного определения не сделало правительство Екатерины. Таким образом, отношения двух основных классов русского общества к концу царствования Екатерины представляли еще менее гармонии, чем прежде; общественное разъединение стало еще резче. Таким образом, в царствование Екатерины усилилась рознь как в племенном, так и социальном составе государства.

Дворянство и общество. С другой стороны, понизилась способность руководящего класса руководить обществом. Этим руководящим классом и во второй половине XVIII в. оставалось дворянство. Его нравственные и политические средства постепенно создавались обязательной службой, которая была политической и общественной школой для сословия. Припомним, как шла эта служба в продолжение XVIII в. При Петре дворянин подвергался обязательной военно-технической выучке; эта выучка при его преемницах сменилась светской муштровкой, которая отличалась от прежней гвардейской или навигацкой выучки тем, что не нужна была для самой службы, зато требовалась для успеха на службе. При Екатерине II не требовалась ни та, ни другая выучка – ни навигацкая наука, ни светская муштровка, потому что не требовалась и сама обязательная служба; но дворянство вынесло из двух пройденных школ, несмотря на их внутреннее различие, если не сознание необходимости получать образование, то по крайней мере некоторый навык к учению, некоторый инстинктивный порыв к образованию (или воспитанию), воспоминание о пройденном учении. С этим навыком, или с этим воспоминанием, дворянство и вступило в положение, какое было создано сословию законом 18 февраля 1762 г. о вольности дворянства, губернскими учреждениями 1775 г. и жалованной грамотой сословию 1785 г. Вкусы, приобретенные на службе, поневоле теперь, развиваясь свободно, стали искать себе удобнейшей пищи. В царствование Екатерины под влиянием примеров, шедших от двора, к прежней светской муштровке присоединилось требование и некоторой литературной полировки. Обширный досуг, открывшийся сословию с освобождением от обязательной службы, доставлял ему возможность приобретать эту полировку. Наклонность к чтению при Елизавете, бесцельная и беспорядочная, при Екатерине получила более определенное направление; чтобы оживлять дремлющий, вянущий от праздности ум, щекотать дремавшую мысль, высший слой дворянства стал жадно заимствовать смелые и пикантные идеи, распространявшиеся в чужой литературе. Таким образом, можно обозначить главные моменты, пройденные дворянством на пути образования: петровский артиллерист и навигатор через несколько времени превратился в елизаветинского петиметра, а петиметр при Екатерине II превратился в свою очередь в homme de lettresa, который к концу века сделался вольнодумцем, масоном либо вольтерьянцем; и тот высший слой дворянства, прошедший указанные моменты развития в течение XVIII в., и должен был после Екатерины руководить обществом. Легко заметить скудность политических и нравственных средств, какими этот класс располагал для руководства своим обществом. Надобно представить себе положение этого слоя в конце века, не указывая на лица, ибо все лица, служившие представителями этого слоя, в основных чертах были похожи друг на друга. Положение этого класса в обществе покоилось на политической несправедливости и венчалось общественным бездельем; с рук дьячка-учителя человек этого класса переходил на руки к французу-гувернеру, довершал свое образование в итальянском театре или французском ресторане, применял приобретенные понятия в столичных гостиных и доканчивал свои дни в московском или деревенском своем кабинете с Вольтером в руках. С книжкой Вольтера в руках где-нибудь на Поварской или в тульской деревне этот дворянин представлял очень странное явление: усвоенные им манеры, привычки, понятия, чувства, самый язык, на котором он мыслил, – все было чужое, все привозное, а дома у него не было никаких живых органических связей с окружающими, никакого серьезного дела, ибо мы знаем, ни участие в местном управлении, ни сельское хозяйство не задавали ему такой серьезной работы. Таким образом, живые, насущные интересы не привязывали его к действительности; чужой между своими, он старался стать своим между чужими и, разумеется, не стал: на Западе, за границей, в нем видели переодетого татарина, а в России на него смотрели, [как] на случайно родившегося в России француза. Так он стал в положение межеумка, исторической ненужности; рассматривая его в этом положении, мы готовы жалеть о нем, думая, что ему иногда становилось невыразимо грустно от этого положения. Бывали случаи проявления такой грусти или отчаяния от мысли о невозможности примириться с окружающей действительностью. Пример такого отчаяния представляет ярославский помещик Опочинин. Он воспитался в понятиях и чувствах, которые составляли верхний слой тогдашнего умственного и нравственного движения в Европе. Разумеется, усвоенные отсюда идеалы поставили Опочинина в непримиримую вражду с окружающей действительностью; не умея примириться с ней, Опочинин, более искренний, чем другие люди того же образа мыслей, в 1793 г. покончил с собой. В предсмертном завещании он пишет, объясняя свой поступок: «Отвращение к нашей русской жизни есть то самое побуждение, принудившее меня решить своевольно свою судьбу». По завещанию Опочинин пустил на волю два семейства дворовых, а барский хлеб велел раздать крестьянам; он не освободил крестьян, ибо по тогдашнему законодательству еще был вопрос, имеет ли право помещик освобождать крестьян и отпускать их на волю. Всего любопытнее в завещании строки о библиотеке помещика. «Книги, – пишет он, – мои любезные книги! Не знаю, кому завещать их: я уверен, в здешней стране они никому не надобны; прошу покорно моих наследников предать их огню. Они были первое мое сокровище, они только и питали меня в моей жизни; если бы не было их, то моя жизнь была бы в беспрерывном огорчении, и я давно бы с презрением оставил сей свет». За несколько минут до смерти Опочинин имел еще духу начать перевод стихотворения Вольтера «О Боже, которого мы не знаем».

Но Опочинин – исключительное явление; люди его образа мыслей не разделяли его космополитической скорби, не грустили и даже не скучали; грустить они начали несколько позже, в царствование Александра I, а скучать еще позже, в царствование Николая. Вольтерьянец времен Екатерины был весел и только; он праздновал свой выход в отставку после вековой обязательной службы и, подобно выпущенному из корпуса кадету, не мог налюбоваться на свой дворянский мундир, с которым его освободили от службы. По-видимому, идеи, которыми он увлекался, книжки, которые он читал, должны были ставить его, как и Опочинина, в непримиримую вражду с окружающей действительностью, но вольтерьянец конца XVIII в. ни с чем не враждовал, не чувствовал в своем положении никакого противоречия. Книжки украшали его ум, сообщали ему блеск, даже потрясали его нервы; известно, что образованный русский человек никогда так охотно не плакал от хороших слов, как в прошедшем столетии. Но далее не простиралось действие усвоенных идей; они, не отражаясь на воле, служили для носителей своих патологическим развлечением, нервным моционом; смягчая ощущения, не исправляли отношений, украшая голову, не улучшали существующего порядка.

Нельзя, однако, думать, чтобы поколение этих вольтерьянцев было совсем бесплодным явлением в нашей истории; само это поколение не сделало употребления из своих идей, но оно послужило важным передаточным пунктом; не применяя к делу своего умственного запаса, поколение это сберегло до поры до времени и передало его следующему поколению, которое сделало из него более серьезное употребление. Таким образом, руководящий класс, очутившись во главе русского общества в конце XVIII в., не мог стать деятельным руководителем этого общества; наибольшая польза, какую он мог сделать этому обществу, могла состоять только в решимости не делать ему вреда.

<…>

1902 г.

Императрица и самодержица всероссийская Екатерина II Алексеевна. Илл. из Российский царственный дом Романовых.

Издание К.А.Бороздина, С.-Пб., 1896

Н. Ге. Екатерина II у гроба императрицы Елизаветы

Л. К. Пфанцельт. Коронационный портрет императора Петра III

П. Ротари.

Портрет великой княгини Екатерины Алексеевны

Г.К. Гроот. Портрет великого князя Петра Федоровича и великой княгини Екатерины Алексеевны

И. Кестнер. Отъезд из Петергофа великой княгини Екатерины Алексеевны в день провозглашения ее императрицей

Екатерина II на балконе над Комендантским подъездом Зимнего дворца, приветствуемая гвардией и народом в день переворота 28 июня 1762 года.

Гравюра по оргиналу И. Кестнера, 1762 г.

Екатерина II на ступенях Казанского собора 28 июня 1762 г. Гравюра, 1762 г.

Д.И. Лебедев. Коронация Екатерины II в Успенском соборе Гравюра, 1762 г.

С. Торелли. Коронование Екатерины II 22 сентября 1762 года

Р.Н. Негодаев. Сподвижники императрицы Екатерины II. Гравюра

Ж.-Б. Лампи-старший. Портрет Г.А. Потемкина-Таврического

Ф.С. Рокотов. Портрет Г.Г. Орлова

М. Л. Виже Лебрён. Портрет Станислава Августа Понятовского

Л. М. Ван Лоо. Портрет Дени Дидро

И. Шмидт. Портрет А.В. Суворова

Ф. Казанова. Штурм Очакова 6 декабря 1788 г. Гравюра

С. Шифляр. Штурм Измаила 11 декабря 1790 г. Гравюра

Наградные медали за победы при Кагуле и Чесме. 1770 г.

С. Торелли. Аллегория на победу Екатерины II над турками и татарами, 1772 г.

Банкнота «катенька» достоинством 100 рублей образца 1910 г.

Вензель Екатерины II на монете 1765 г.

Золотая монета достоинством в 10 рублей 1769 г.

Серебряный рубль Екатерины II 1769 г.

Аверс и реверс

И. Позье. Большая императорская корона для коронации Екатерины II, 1762 г.

В.А. Серов. Выезд императрицы Екатерины II на соколиную охоту

Р.Н. Негодаев. Праздник в Таврическом дворце. Благодарственный прием, устроенный в честь Екатерины II князем Г.А. Потемкиным. Гравюра XIX в.

И.К. Федоров. Императрица Екатерина II у Ломоносова

И.И. Лойшенколь. Встреча Екатерины II и австрийского императора Иосифа II. Музей истории Вены

Переговоры Екатерины II и шведского короля Густава III. Миниатюра. Национальный музей, Стокгольм

Бриллиантовая заколка в виде монограммы Екатерины II, XVIII в.

Чепрак под седло с монограммой Екатерины II, 1775 г.

А.П. Антропов. Портрет Екатерины II

Г. Гульельми. Апофеоз царствования Екатерины II

М. Шибанов. Портрет Екатерины II в дорожном костюме

Цит. по: Raumer Fr. Beitrage zur neueren Geschichte. II. 544.

RambaudA. L’Imperatrice Catherine II dans sa famille // Revue des deux Mondes. 1874. 1 Fevr.

О помолвке и смерти его см. «Историю» С. М. Соловьева (Т. XIX. С. 82, 84, 96, 103).

Он стоил 18 000 рублей и был отвезен в Цербст секретарем русского посольства в Берлине (Zedler. Universal Lexicon, LXI, статья «Zerbst», S. 1595).

В жизни отца Екатерины есть одна малоизвестная, но любопытная подробность: в год бракосочетания дочери он был избран частью курляндского дворянства в герцоги, но этот выбор остался без последствий (см. там же). Супруга его, бывши в России, очень хлопотала о возведении его в этот сан.

Она жила до 1756 года.

I. M. Forsters Kurze Uebersicht der Geschichte Kataerina d. Zweiten, Halle, 1797. О предыдущем: Brautreise 5.

Вот еще воспоминание Екатерины II из ее детства: «Je me souviens tres bien de M-me de Munchhausen nee Schoulenbourg, si c’est elle qui avec la comtesse Gianini etait demoiselle d’honneur de la duchesse premiere douainiere de Bronswig, qui demeurait au Grauenhof et chez laquelle ma mere avait ete elevee; j’etais alors une etourdie de profession, mais fort gaie» (Marcard. 3 t. Verhaltnisse, Р. 318).

Как нелепо уверение Массона, что она не умела писать пофранцузски, что перешло и в «La France lit.» de Querard. См. также Cathar. II. Иначе судит Rambaud в статье Cath. II et ses Correspondants franсais в Revue d. d. Mondes 1877, 15 Iuin.

Подлинные письма Екатерины II к Гримму.

Сборник ИРИО, т. VII, с. 89.

По сведениям Гельбига, этот портрет Екатерины был писан знаменитым Пеном (Antoine Pesne, род. в Париже 1683 г., ум. 1757 г.) в Берлине, куда она приезжала тогда из Штеттина (Biogr. Peter des Dritten, 48).

«Семнадцатый век» г. Бартенева, I, 16; Correspondance de Frederic II. Berlin, 1854. X, 579 и др.

Herrmann. Gesch. d. Rus. Staats. V. 77; Siebigk. Katharina d. zw. Brautreise nach Russland. 10, 11.

Brautreise, 14.

Schlozer К. von. Friedrich d. Gr. u. Katharina II. 234.

II est difficile d’ecrire bien quand on ne sait la grammaire d’aucune langue, voila mon cas. (Из черновика письма Екатерины II к Бюффону 6 ноября 1782).

Пекарский. История Академии наук. I, 513.

Подлинник был возвращен Гюлленборгом Екатерине, которая сожгла эту бумагу. «Снял ли он себе копию с нее, – говорит она, – я не знаю» (Мет. 30). В бытность мою в Швеции прошлого года, я справлялся о том, где находятся бумаги Гюлленборга, и узнал, что они переданы в библиотеку Упсальского университета, но здесь никакого следа этого обмена мыслей Екатерины с шведским вельможей не оказалось.

Заглавие: Histoire du vaillant chevalier Tiran la Blanc / Traduite de l’espagnol. Amsterdam (б. г.), в 4-х ч., 2 т. Подлинник упоминается в 6-й главе 1-й части «Дон Кихота». Автор неизвестен, но жил, вероятно, около 1400 г.; роман же, по соображениям фр<анцузского> переводчика, должен быть написан около середины XV века. Вот объяснение названия. Герой романа говорит: «Je m’appelle Tiran le Blanc, par ce que mon pere est Seigneur de la Marche de Tirannie, qui n’est separee de l’Angleterre que par un petit trajet de mer. Ma mere, fille du Due de Bretagne, se nomme Blanche. Ainsi, pour conserver les deux noms, on m’a donne celui de Tiran le Blanc». Разумеется, что содержание – сбор рыцарских подвигов и чудесных приключений.

Замечателен также отзыв ее о Вольтере по смерти его в письме к Гримму.

Род. в 1605, ум. в 1670, наставник Людовика XIV, впоследствии архиепископ. Парижский академик. Написал также Institutio principis.

Brenthome (1540–1614), сперва военный, потом придворный при Карле IX, в легких и забавных рассказах описал соблазнительные нравы высшего общества своего времени.

* [22] [22] О чтениях Екатерины 11 ср. Щебальского «Екатерина 11 как писательница» (Заря. 1869. Февр. С. 123 и др.).

Пекарский. Наука и литература в России при Петре Великом I,

Цит. по: Raumer Fr. Beitrage II, 295; La cour de Russie il у a cent ans, 168.

Слова, напечатанные здесь курсивом, подчеркнуты самою императрицею в немецком подлиннике.

Сборник ИРИО, т. XIII, с. 336.

См.: Архив князя Воронцова II, 98 и др.

Труды Киевской Духовной академии. 1868. Т. I. С. 468.

Из письма к неизвестному лицу // Труды Киевской Духовной академии. 1868. Т. I. С. 424–425.

Дневник Храповицкого. Изд. Базунова. 1874 г. Под 14 авг. 1799 г., с. 344.

Сборник ИРИО. Т. X. С. 38.

Там же. Т. VII. С. 98.

ЖМНП. 1902. Т. III. С. 396.

Соч. Екатерины. Т. I. С. 293–294. Изд. Пыпина.

Дневник Храповицкого. С. 248.

Соч. Екатерины. Т. I. С. 297.

Нужно пользоваться простонародными мнениями.

Чтения в Обществе любителей духовного просвещения. 1875. Февр. С. 217.

Сборник ИРИО. Т. VII. С. 4.

Там же. С. 3.

Там же. Т. XIII. С. 448.

Соч. Екатерины. VII. С. 139. Touttes les religions, ou il у а beaucoup de pratiques exterieures, sont sujettes a faire pendre aux simples ces pratiques pour l’essentiel de la religion.

Дневник Храповицкого. 9 февр. 1790 г. С. 325.

Сборник ИРИО. Т. XIII. С. 358.

Бильбасов. История Екатерины. II. Т. II. С. 246.

Сборник ИРИО. Т. I. С. 282.

Дневник Храповицкого, под 26 июня 1788 г.

Диван – совет при султане. (Прим, ред.)

Имеется в виду период, когда Россия вела военные действия одновременно на территории Польши и против Турции. (Прим, ред.)

Букв.: «свободное – запрещаю» – (лат.), т. е. право наложения единоличного вето на постановления законодательного собрания. Действовало в польском сейме с XVI до конца XVIII в. (Прим, ред.)

Он умер здесь в царствование преемника Екатерины.

ПСЗ, XVI, № 11678 и др.; ср.: Сенатский архив, т. XIII, с. 235.

Сборник ИРИО, т. X, с. 84, гл. V, с весьма важной поправкой, указанной г. Чечулиным в академическом издании Наказа, с. LXXX; ср. еще Сборник ИРИО, с. 153.

Montesquieu. Esprit des lois, liv. VIII, ch. 3; говоря о таком равенстве, автор прибавляет, однако: «mais ils n’y sauraient Tester» (Сборник ИРИО, т. VII, с. 84; ср. еще: Пыпин А. Екатерина II и Монтескье // Вестник Европы, 1903, май, с. 292.

Соловьев С. История России, комп, изд., кн. VI, с. 378.

Montesquieu. Esprit des lois, liv. VIII, ch. 3; liv. XI, ch. 3; Наказ, ct. 34 и 37.

Памятники русского законодательства, № II: Наказ, с. XI, XII, XXIX–XL, LXXVI; ст. 259, 261, 269, 275, 279, 288.

Памятники русского законодательства, № II: Наказ, с. XVIII.

Сборник ИРИО, т. VII, с. 101; ср. т. XIII, с. 370. «Осьмнадцатый век», изд. П. Бартеневым, т. III, с. 390; ср. Пыпин А. Екатерина II и Монтескье, с. 299.

Montesquieu. Esprit des lois, liv. XV, ch. 18. Наказ, ст. 260; та же мысль о различии «покорностей» или «неволи» выражена и в «Начертании», но оценка их здесь менее определенна; см. ПСЗ, XVIII, № 13095.

ПСЗ, XVI, № 12060; вслед за указом 26 февраля о секуляризации церковных имений в Великороссии и Сибири, в 1786 и 1788 гг. появились указы, распространившие ее на губернии: Киевскую, Черниговскую и Новгород-Северскую, а также Курскую, Воронежскую, Харьковскую и Екатеринославскую; см. ПСЗ, XXII, № 16375, 16649 и 16650. См. еще: Завьялов А. Вопрос о церковных имениях при императрице Екатерине II. СПб., 1900, с. 123 и след.; о крестьянских волнениях в имениях духовенства см. там же, с. 125 и след. Следует заметить, что императрица, вероятно, опасавшаяся возможных со стороны духовенства нареканий, почти не производила пожалований из экономических крестьян, о чем см.: Семевский В. Пожалования населенных имений в царствование Екатерины II. СПб., 1906, с. 26–28 (см. в наст, издании. – Сост.).

Семевский В. Крестьянский вопрос в России в XVIII и первой половине XIX века, 2-е изд., т. I, гл. 2; впрочем, между Наказом и правилами ландтага можно заметить и отличия; они отчасти объясняются разными задачами, какие преследовались при их составлении.

«Плач холопов прошлого века», изд. Н. Тихонравовым в сборнике «Почин» на 1895 г., с. 11–14; здесь, между прочим, холопы жалуются на то, что «бояре в свою ныне пользу законы переменяют, холопей в депутаты за тем не выбирают».

Сборник ИРИО,т. X, с. 85—86имн. др. Ср.: Сохе W. Travels etc., pt. II, р. 117: «Ап almost general peajudice seams at present to pre vail with respect to the incapacity of the presants for receiving their liberty».

Лаппо-Данилевский А. Очерк истории образования главнейших разрядов крестьянского населения в России // Крестьянский строй. СПб., 1905, т. I, с. 101–105 и др.

Памятники русского законодательства, № II: Наказ, с. XXX, XXXIV; ст. 253.

ПСЗ, XVI, № 11908, гл. VI, п. 4 и 5; XVII, № 12430, п. 6; XVIII, № 12987, п. 2; XX, № 14392, ст. 380, 385; XXII, № 16603, отд. IV, ст. 8–9; XXXIII, № 25947, п. 6. В 1764 г. было также запрещено всем и каждому, каким бы то ни было образом, записывать и утверждать себе в крепостные художников, мастеров, получивших воспитание в Академии художеств, их детей и потомков (см.: ПСЗ, XVI, № 12275; ср. еще: Там же, XII, № 9250).

ПСЗ, XVII, № 12586 (судя по контексту, указ относился и к детям излишних церковников); XVIII, № 13236; ср.: Знаменский П. Приходское духовенство и проч., с. 296 и след.

ПСЗ, XX, № 14275, и. 46; № 14294, и. 11; № 15070; XXI, № 15277, и. 3; № 15278, и. 11 и № 15853; в указе 20 октября нет слов: «несмотря на… желание их»; XXII, № 16188 (Городовое положение, ст. 79).

ПСЗ, XXI, № 15278, п. 7; № 15405, п. 22.

ПСЗ, XIX, № 13450; XX, № 14444; XXI, № 15282. В том же году Сенат подал доклад государыне о польских военнопленных, находящихся в Казанской губернии: они восприняли православие, но, по их желанию, были отданы в вечное услужение разным помещикам, а затем просили свободы от них; 28 июля императрица повелела, в сходство указа от 10 января 1773 года, «всем таковым пленным, оставшимся в России, по принятии православного нашего закона с женами их, хотя бы они и на крепостных чьих-либо женщинах или девках женаты были, с детьми их быть свободными» (см.: ПСЗ, XXI, № 15198).

ПСЗ, XVI, № 11908, гл. VI, п. 5; № 12275 (с. 950); XX, № 15070; XXI, № 15198 и 15282; ср. еще: VI, № 3697 и XIV, № 10233, п. 21.

Гос. архив, X, 19, л. 382; здесь в своих заметках, Екатерина II писала: «во всех случаях, где сумнительно, вольной ли или невольной, то надлежит решить в пользу воли, и уже никто не может на волю отпущенного крепить».

ПСЗ, XX, № 14625; манифест 1777 года, июня 28, и. 8.

Семевский В. Крестьяне и проч., т. I, с. 386, 387, 400 и след.; отметим: восприятие православия, если владелец не христианского закона; возвращение из плена; нарушение помещиком указов, повелевавших ему содержать своих крепостных во время голода; поступление крепостного в военную службу по рекрутскому набору, и ссылку его в Сибирь на поселение по требованию помещика с зачетом в рекруты; по закону в обоих последних случаях крепостные освобождались вместе с женами.

ПСЗ., XVI, № 12289, гл. II, п. 6; XVII, № 12543, гл. II, п. 6; ср.: De Passenans Р. La Russie et l’esclavage. Paris. 1822,1.1, p. 102.

ПСЗ, XVI, № 11755, n. 3; № 11815; XX, № 14870; cp. № 14937; XXII, № 16281, n. 3; Сборник ИРИО, т. X, с. 10; cp. еще: Там же, т. XLII, с. 440–441 и выше, с. 170. См. еще: Blum К. Ein russischer Staatsmann. Bd. II. S. 359b, 360b, 365.

Сборник ИРИО, т. VII, с. 84.

De Passenans Р. La Russie et l’esclavage. T. I, p. 83–84; t. II, p. 61

И др.

Сборник ИРИО, т. X, с. 153; ПСЗ, XIX, № 14123; ср.: Там же, XXII, № 16188, ст. 24, п. 23; № 16535; Семевский В. Крестьяне в царствование императрицы Екатерины II, т. I, с. 381 и след.

ПСЗ, XX, № 14632; впрочем, сбор с покормежных печатных паспортов еще указом от 15 декабря 1763 года был значительно повышен (за паспорт на год и меньше с 2 коп. на 10, а за 2–3 года – по 50 коп. и 1 руб.), что должно было стеснять передвижения населения; см.: ПСЗ, XVI, № 11988, п. 10; Семевский В. Крестьяне и проч., т. I, с. 260–301, 340 и след.

ПСЗ, XVII, № 12522; XVIII, № 13300, п. 6; при неуплате недоимок в течение года указ 1769 года требует, чтобы имение помещика бралось во временный секвестр; а в случае, если недоимки не покроются из его доходов и если он служит, даже вычитать половину его жалованья; исключение было сделано лишь для состоящих в службе в воинских чинах ниже «штаба» и для находящихся «ныне» (1769) при армиях в походах; ср. еще п. 8.

ПСЗ, XVIII, № 13373; XIX, № 13758 и 13951. Можно думать, однако, что закон относительно кражи применялся лишь в том случае, если потерпевший не был крепостным того же помещика; ср.: Семевский В. Крестьяне и проч., т. I, с. 190.

Сборник ИРИО, т. XIII, с. 423, 426; в рескрипте А. И. Бибикову императрица употребила те же выражения, но вместо слов: «непременного содержания» написала: «непременного содержания и обуздания»; см.: Там же, с. 369.

De Passenans Р. La Russie et l’esclavage. T. I, p. 89, 92. Автор «Размышления о неудобствах в России дать свободу крестьянам и проч.» пишет, между прочим, что владельцы «обязаны платить выти за разбой, грабежи, кражи и наглости и за владение земель, учиненное их крестьянами»; впрочем, в действительности такой платеж, вероятно, перелагался на тех же крестьян: см.: Чтения в Московском обществе истории и древностей, 1861, кн. III, с. 133.

ПСЗ, XVII, № 12311; ер.: Там же, № 12748; Генерал <ьное> учрежд <ение> о рекрут <ском> наборе, и. 24. Указ 23 февраля 1773 г. постановил «написание в солдаты» помещичьих крестьян, виновных в краже ниже 20 руб., предоставлять на волю их помещиков, «хотят ли с зачетом себе отдавать в рекруты или нет» (см.: ПСЗ, XIX, № 13951).

ПСЗ, XVII, № 12556 (впрочем, правительство предоставило себе право из ссылаемых определять годных в драгунскую службу); № 12557; о временной приостановке действия этих указов см.: Семевский В. Крестьяне и проч., т. I, с. 186 и след.; указ 1787 г. требовал, чтобы помещики при ссылке своих дворовых людей и крестьян все же соблюдали указ 1760 г., декабря 13; см.: ПСЗ, XXII, № 16602; ер. еще XVII, № 12748, Генерал, учрежд. о рекрут, наборе, гл. I, и. 13.

ПСЗ, XX, № 14392, ст. 391.

Там же, XIX, № 13516 и 13758.

ПСЗ, XVIII, № 12966; ср.: Семевский В. Крестьяне и проч., т. I, с. 370–379.

Chappe d’Auteroche. Voyage en Siberie. Paris, 1768, t. I, p. 125–126; Tooke M. Histoire de Г empire de Russie, ed. 1801, t. Ill, p. 257; Coxe W. Travels etc., v. II, p. 96, 111; Richardson W. Anecdotes of the Russian Empire. London, 1784, p. 193; Burja A. Observations etc., 1785, p. 18; De Passenans P. La Russie et l’esclavage, 1.1, p. 79 и др.

ПСЗ, XXIII, № 17076; впрочем, указ 7 октября состоялся по поводу продажи «описных без земли», т. е. безземельных крестьян за долги их владельцев.

Сборник ИРИО, т. XIII, с. 298.

ПСЗ, XXII, № 16187; Жал<ованная> грам<ота>дворянству, ст.

26.

Сборник ИРИО,т. XIII, с. 143; записка императрицы С. Козьмину, напечатанная в т. XLII, с. 345, вероятно, относится к тому же делу; ПСЗ, XIX, № 13634 (этот указ, между прочим, был послан канцелярии и конторе конфискации, но в указе императрицы главной дворцовой канцелярии речь идет только о конторе); XXIII, № 17076. Толкование Сената возникло по поводу разрешения им продажи и «описных без земли», т. е. безземельных крестьян нескольких владельцев за долги последних, причем Сенат предписал продавать их людей, принимая от допущенных «к торгу» цены их «на письме», значит, без употребления молотка; последующий указ императора Павла I от 16 февраля 1797 года, может быть, и намекает на такую форму торга по запискам, настаивая на правиле – дворовых людей и крестьян без земли не продавать с молотка «или с подобного на сию продажу торга» (см.: ПСЗ, XXIV, № 17809; ср. XX, № 18353).

ПСЗ, XVII, № 12748; Генерал учрежд<ение> о рекрут<ском> наборе, гл. I, п. 1; ПСЗ, XVIII, № 13103; ср.: Там же, № 13287.

Сохе W. Travels etc., v. II, р. 155; Русский архив, 1880, № 3, с.

Сборник ИРИО, т. X, с. 153–154; т. XXVII, с. 122; ПСЗ, XIX, № 13767; XX, № 14392; Учрежд<ение> о губ<ерниях>, гл. IV, ст. 84; Сборник ИРИО, т. XXI, № 15603 и др.; «Осьмнадцатый век», изд. П. Бартенева, т. I, с. 175; De Passenans Р. La Russie et l’escla vage, 1.1, p. 81, 93; cp.: Семевский В. Крестьяне и проч., т. I, с. 216–229, 379–381.

ПСЗ, XVI, № 11638; один указ 1763 г. запретил владельцам посессий «препятствовать женскому населению их фабрик выходить замуж, за кого они хотят, хотя бы за лиц совершенно посторонних» (см.: Семевский В. Крестьяне и проч., т. I, с. 479, 480–482 и др.).

Сохе W. Travels etc., v. II, р. Ill; здесь автор называет их «petty tyrants». Сама Екатерина II работала над проектом об устройстве свободных сельских обывателей, в силу которого, между прочим, никто из поселян не мог быть наказываем иначе, как по приговору суда, составленного из избираемых самими поселянами лиц; но проект не был приведен к осуществлению (см.: Сборник ИРИО, т. XX, с. 467).

Семевский В. Крестьяне и проч., т. II, с. 361–399.

Сборник ИРИО, т. VII, с. 108–110; т. XLII, с. 472, 477–478, 478–482 и др.; см.: Семевский В. Пожалования населенных имений в царствование Екатерины II (см. также в наст, издании); судя по вычислениям автора, императрица Екатерина II раздала «приблизительно 425 000 душ м. и. или около 850 000 душ обоего пола»; четвертая часть их досталась «случайным людям»; см. с. 18 и 46.

ПСЗ, XX, № 14878 и др.

Гос. архив, X, 19, л. 383; Сборник ИРИО, т. X, с. 32–33; т. XXVII, с. 174; Арх кн. Воронцова, кн. XIII, с. 354–356 и др.; Семевский В. Пожалования и проч., с. 56 и след.

ПСЗ, XX, № 14376.

Сборник ИРИО, т. VII, с. 348 и 381; ср., однако, с. 389–390; т. XXVII, с. 255; ПСЗ, XXI, № 15724, ст. I, п. 8; Свод Законов, изд. 1832 г. Законы о состоянии, ст. 552.

ПСЗ, XVII, № 12430; XIX, № 13573; XXI, № 15724, ст. II, п. 8; XXIV, № 17638; закон 1796 года имел в виду поселян, записанных там по пятой ревизии (см.: Свод Законов, изд. 1832 г. Законы о состоянии, ст. 556).

Русский архив, 1865, с. 248; Трачевский А. Союз князей и проч. СПб., 1877, с. 17.

Русская старина, 1876, т. XVII, с. 14 (Беседы императрицы Екатерины II с Далем); Чтения в Московском обществе истории и древностей, 1865, кн. III; «Смесь», с. 71 и 75.

[Bernhardi A. von]. Ztige zu einem Gemalde des Russischen Reiches…, 2-er Theil (1798). S. 171–172; Сборник ИРИО, т. XLII, c. 84.

Судя по материалам для составления Наказа, хранящимся в Императорской Академии наук, в работе его автора не трудно наметить следующие стадии: 1) по мере чтения Екатерина делала выписки понравившихся ей текстов; они следуют поэтому друг за другом без всякого порядка (л. 1—39; лист = 4 стр.); 2) вслед за тем императрица приступила к распределению собранного материала. Для этого она на полях выписок системой особых знаков отметила однородные материи; 3) далее группы выписок, однородных по содержанию, она привела в систему по главам, которые остались и в печатном Наказе (л. 64–99 и 99—117); сюда же можно отнести дополнения к Наказу л. 117 + 7 (до конца); при этом сделаны были добавления и исправления; 4) в таком виде работа Екатерины перешла к переписчику и снова пересмотрена ею, причем сделаны были небольшие поправки, кажется, рукою самой императрицы (л. 44–56), собственноручно переписавшей, кроме того, некоторые из глав (л. 55–64); 5) наконец, при последней редакции Наказа текст подвергся небольшим, хотя и довольно существенным сокращениям, особенно в главе о «служащих» (= serfs), а также незначительным переменам в стиле и способе ссылок («un pais» вместо En France и т. п.), причем все сочинение разбито на статьи. – Первоначально императрица, по-видимому, не вполне точно определила материал, долженствовавший войти в состав Наказа. Поэтому, кроме выписок, помещенных в манифест 14 декабря 1766 г. (л. 39–41), среди «материалов» встречаются заметки, сперва попавшие в первую редакцию (л. 25), а потом выделенные в генерал-прокурорский Наказ (л. 41–44).

Судя по «ведомости учиненной из присланных в 1769 г. от губернаторов ведомостей, сколько по последней ревизии положенных в подушный оклад душ, принадлежащих короне считается», количество казенных крестьян доходило до 3 380 372 душ м. п., что составит около 46 % всего крестьянского населения Великороссии и Сибири.

Вместе с «купечеством» губерний: Новороссийской, Азовской, Полоцкой и Могилевской его насчитывали до 240 тыс. душ (вышеуказанная ведомость 1769 г.).

Осторожный Болтин выразился хотя не в пользу освобождения крестьян, но ужасов не представлял, находя «выполнение этого требующим» только «по обширности и положению Российской империи еще гораздо более мудрых и благовременных мер, прилежного рассмотрения, опасного внимания и рассуждения».

Дворяне – по 400 руб. в год, горожане – по 128 руб., прочие – по 37 руб., а потом, с сентябрьской трети 1767 г., – по 50 руб. в год.

450; 122 не явились ко дню присяги.

Все пункты и интереснейшие подробности о комиссии уложения заимствовали мы из статьи С. С. Соловьева «1767 год», напечатанной в «Русском вестнике» (Т. XXXV. С. 303–340), как единственного источника, после Полного собрания законов, «Наказа» и сочинений Екатерины II.

Родительница Екатерины, знав любовь Ее ко чтению книг, в завещании своем отказала Ей свою библиотеку сими словами: «Любезной моей Государыне Дщери Екатерине Алексеевне отдаю всю мою библиотеку, как здешнюю, так и Доренбургскую, собранную мною нарочно для Ее Высочества; ибо я знаю Ее великую охоту ко чтению. Всевышний да поможет Ей украситься плодами оного, и да приобретет Государыня, любезная Дщерь моя, все добродетели, нужные для Ее высокого сана! Через что исполняются наши родительские наставления, прежде данные Ее Высочеству».

В сей же год были взяты Бендеры Графом Петром Ивановичем Паниным.

На острове Тамань. См. любопытное сочинение Графа А.И. Пушкина о сем предмете.

В Херсоне.

По законам Швеции Король не мог начинать войны без согласия других властей, то есть Сейма.

Французской революции.

Написанных им в его тактике, кратком, но любопытном сочинении.

См.: Указ об уничтожении Тайной Канцелярии в 1762 г. Октября 19.

Указ о лихоимстве в 1762 г.

От 6 Июня 1763.

Петр Иванович Панин – сей случай всем известен.

1764 г., Апреля 21.

Указ 1762 г., Августа 10.

Указы 1763 г., Июля 22 и 1764, Марта 11.

Манифест 1764 г., Февраля 26.

См.: Указ о военной дисциплине и Инструкцию Полковнику.

Манифест о собрании Депутатов.

Сей анекдот известен. Самоедам никак не могли изъяснить, что такое закон.

Сии числа означают отделения «Наказа».

О свободе торговой можно сказать то же, что о свободе политической: она состоит не в воле делать все полезное одному человеку, а воле делать все не вредное обществу.

См.: Манифест при «Учреждении».

Сия благодетельная должность есть ныне должность Губернаторов.

См.: «Учреждение».

Обнародованный в 1782 г., Апреля 8.

См.: «Зерцало Благочиния».

См.: «Дворянскую Грамоту», подписанную в 1785 г., 21 Апреля.

См.: «Городовое Положение».

Ученые и художники по сему закону имеют право на достоинство Именитых Граждан.

Указом 1786 г., Февраля 19.

Я не могу говорить здесь о всех Указах Екатерины: например, о межевании, о фабриках, о таможнях, о рудокопнях, о почте, о сборе податей, о банках и проч. Все они доказывают Ее попечительность о пользе государства и граждан.

См. переписку Екатерины с Вольтером.

Нередко самые лучшие учреждения, уже не будучи одушевляемы деятельным надзиранием первого творца их, мало-помалу теряют всю пользу; но Сиротский Дом и Воскресенское Училище девиц имели счастие найти новую Покровительницу в Ее Величестве Вдовствующей Императрице, Марии Федоровне, Которая оживляет их Своим попечением.

См.: Указ 1762 г. о Корпусах. – Многие наши Офицеры, как известно, служили на Английских кораблях.

Еще учреждены Монархинею Горное, Лекарское и Судоходное Училища.

См. главу о воспитании в «Наказе».

Прежде была Медицинская Канцелярия.

См. Сешелево путешествие в Монбар.

Я читал переписку Лейбница с Петром Великим. Ко славе того и другого можно сказать, что они почитали друг друга.