В повестях и рассказах Анны Старобинец обыкновенная жизнь совершенно обыкновенных людей неожиданно поворачивается к читателю своей мистической пугающей изнанкой. Параллельные миры, страшные тайны, домовые — все переплетено и оставляет ощущение какой-то недосказанности. Анну Старобинец смело можно назвать отечественным Стивеном Кингом.
V.1.0 — andrepa (scan), lavender (fb2)
Саше, который спас кота
Старик умирал так долго и обстоятельно, с таким усердием и какой-то даже дотошностью, что под конец я и сам стал чувствовать себя неважно, стоило мне только взглянуть в его сторону.
Девчонка ухаживала за ним плохо (впрочем, какая девчонка — давно уже за двадцать!). Она спала до полудня — хотя старик всегда просыпался на рассвете, и ему сразу же нужно было принять лекарство… Она нерегулярно меняла ему постельное белье, кормила старика всегда впопыхах, на бегу, не давая толком прожевать… В комнате у него никогда надолго не задерживалась, говорила быстро, отрывисто и раздраженно — и в каждом ее жесте, в каждом движении и взгляде ясно читалось: ну, скорее же, скорей, сколько можно! Жуй быстрей, пей быстрей, умирай быстрей, не задерживай меня, не задерживай — тебе ведь уже больше ста лет, тебе пора…
Она часами металась по дому, молодая, ароматная и неряшливая, в поисках какой-нибудь своей нелепой шмотки (я, признаться, иногда прятал ее одежду — самую безвкусную, в которой, по-моему, на людях показываться стыдно), и долго встряхивала перед зеркалом влажными свежевымытыми волосами, и раз за разом снимала и надевала, швыряла и комкала, поднимала и прикладывала, и тихо шептала свои женские заклинания: «Это с этим, нет — это с этим…» Потом она говорила по телефону, пила кофе, пила чай, листала журналы на круглом, шатком, замусоренном столе, потом она смотрела на часы и понимала, что уже страшно опаздывает… Тогда она заглядывала к старику, махала ему рукой и, не удосужившись даже взглянуть, спит он или бодрствует, быстро бросала свое привычное «пока, я побежала» — и тут же убегала, так и не высушив волосы, ускользала в холодные кривые переулки, семенила через пургу в своей короткой куртке, с недосушенными волосами — подальше от этого места, от запаха старой квартиры и старого человека.
И ей никогда не приходило в голову — в эту ее душистую, свежевымытую голову — просто сесть рядом с ним и посидеть хоть немного и, возможно, взять его за руку или прочесть ему статью из газеты — если не из любви, то хотя бы просто из вежливости, просто чтобы выполнить долг хозяйки дома: потому что он — хоть и медленно — но все же уходил, а она — хоть и без спросу — но все же оставалась…
Так что со стариком приходилось сидеть мне, почти круглыми сутками. Занятие не самое увлекательное — да это и не входило в мои обязанности, — но что поделаешь? Я просто не мог допустить, чтобы старик умирал в одиночестве. Я прибирался в его комнате и внимательно следил, чтобы все таблетки лежали от него подальше: с памятью у старика было неважно, и он вполне мог принять одно и то же лекарство несколько раз подряд. А еще я часами выстукивал для него разные мелодии, а он их угадывал. Тук-тук-тук-тук, тук-тук-тук, тук-тук-тук-тук…
Тук-тук… Это действовало на старика успокаивающе… В бананово-лимонном Сингапуре… В бурю… С моей помощью ему удавалось хоть ненадолго заснуть.
Так он и заснул — навсегда — под мой стук. Когда он умирал, кроме меня рядом с ним никого не было. Я настукивал его любимую песенку. Та-та-та-та-та-та-та… Та-та-та-та-та-та-та… Та-та-та-та-та-та… У маленького Джонни… горячие ладони… и зубы, как миндаль…
И зубы, как миндаль…
И что б ни говорили… о баре Пикадилли… но это — славный бар!..
Я продолжал настукивать, даже когда он перестал дышать — мне почему-то казалось, что он все еще слушает меня, — и остановился лишь спустя час. Только тогда я почувствовал, что его больше нет в комнате. И вообще больше нет.
Я закрыл ему глаза и остался в доме один.
Я ждал ее весь вечер и всю ночь. Хотел немного прибраться на кухне — но все валилось из рук. Так что я просто сидел и смотрел в одну точку. Ел печенье. Когда я сильно расстраиваюсь или нервничаю, начинаю много есть. Такая уж у меня особенность…
Она заявилась под утро, усталая, сонная и веселая. Зашла в комнату старика. Тут же вышла. Лицо у нее было по-детски растерянное и одновременно по-бабьи недовольное. Она пришла на кухню, взяла печенье из распотрошенной мною пачки, сунула его в рот и набрала чей-то номер.
— Слушай, — сказала она в трубку. — Можно я приеду? Да знаю я, сколько времени! Просто… У меня дедушка умер. Да. Да. Я боюсь здесь оставаться…
Она переоделась во все черное, причесалась и ушла.
Я посидел на кухне еще немного: думал — вдруг она передумает и вернется?… Ведь нельзя же так! Потом зашел в комнату старика, но долго там пробыть не смог. Все это было неправильно, чудовищно неправильно! Ни свечки в руках, ни покрывала на зеркале… Я долго рылся в разных ящиках и шкафах — во всех четырех комнатах, в коридоре, на кухне… Но нормальной, приличествующей случаю свечки нигде не было. Среди ее побрякушек я обнаружил только какие-то жалкие крошечные алюминиевые плошечки, заполненные белым воском. Я все же взял одну из них, вернулся к старику и вложил эту штуковину ему в руки. Зажег. Запахло почему-то парфюмерией… Я сел рядом с телом и приготовился к ночному бдению, приготовился думать о старике, вспоминать все хорошее и не поминать плохого. Однако неуместный цветочный запах, который источала свечка, так раздражал меня, что в голову лезли только всякие злые мелочи, и колкости, и упреки, и давнишние обиды, которые были сейчас явно не ко времени… Пока я собирался с мыслями, воск в алюминиевой плошке расплавился, превратился в прозрачную ароматизированную жидкость с белой ниточкой посередине. Каким-то чудом ниточка все еще горела, едва слышно потрескивая. Но это было не то, совсем не то!
Мне стало жаль старика. Обидно и горько за него. Я потянулся, чтобы потушить этот хлипкий огонек, — но, словно уловив в воздухе мое намерение и не желая погибнуть от моей руки, он опередил меня и мгновенно погас сам. Я вынул алюминиевую плошку из пальцев старика — вероятно, чуть более поспешно, чем стоило бы, — и несколько капель горячей прозрачной жидкости вылилось на его ладонь.
— У маленького Джонни горячие ладони… — тихо напел я.
На секунду мне показалось, что обожженная рука его чуть вздрогнула… — о, я бы многое отдал за это едва уловимое движение! — но нет, только лишь показалось. Тело его было безропотным и неподвижным. Холодным.
Я накрыл все зеркала в доме — быстро и по-воровски, трусливо жмурясь. Накрыл не столько для порядка, сколько потому, что очень уж не хотел встречаться с ним взглядом, когда он решит посмотреть на меня и свой покинутый дом с той стороны стекла… Я все же знал старика очень неплохо и почти не сомневался в том, что он хоть ненадолго вернется. Особенно если учесть, что он здесь кое-что оставил… И когда он увидит свой дом — в глазах его будет даже не злость, а грусть и упрек, мне же нечем будет оправдаться. Потому что все действительно неправильно, неправильно, совсем неправильно, и вина лежит на мне…
За стариком приехали на следующий день. Двое молодцов с красными носами. Она появилась минут за пять до их прихода, успела только скинуть свою курточку и надеть на ноги тапки… Кофе выпить не успела. Потом она внимательно следила за выносом тела и так тревожилась за его сохранность («Аккуратнее, вы же его ударили!..»), точно и впрямь полагала, что это имеет хоть какое-то значение или что таким нелепым способом она сможет загладить свою вину перед стариком.
Впрочем, возможно, она просто хотела продемонстрировать двоим амбалам, увозившим труп (а заодно еще кому-то, для нее безымянному — тому, кто, чего доброго, не просто существует, но еще и наблюдает за ней в этот торжественный момент), что она — хорошая внучка. Судите сами: если она так тревожится за мертвого дедушку (даже прадедушку), трудно даже вообразить, сколько заботы и участия было проявлено до его кончины…
Когда они наконец ушли, она лениво подплыла к зеркалу в ванной и лениво сняла с него покрывало, которое я накануне повесил. Этим она всегда меня поражала, всегда! Ее ничего не удивляло: что-то появилось, что-то исчезло — ей было все равно. Она как будто все время спала и в этом своем сне не считала нужным обращать внимание на всякие незначительные изменения в интерьере. Ну подумаешь, тряпка на зеркале… Ну — вчера не было… Ну — сегодня приснилась… зачем обращать на нее внимание, что в ней интересного?… И двигалась она порой тоже словно во сне: грациозно, но при этом как-то заторможенно, не в полную силу, что ли. Она была похожа на большое красивое насекомое, медленно ползущее по поверхности бутерброда с джемом. Осторожно, осторожно, шевельнись — замри, шевельнись — замри, слишком резкое движение — и утонут лапки… Потом она вдруг оживлялась — точно ей казалось, что угроза увязнуть миновала, — и движения ее становились быстрыми и резкими. Она лихо кружила по дому, перекладывала какие-то вещи, садилась, вставала, листала, искала — и во всем этом было не больше смысла, чем в путешествии помойной мухи по комнате, в которой закрыты все окна. Пожалуй, смысла было даже меньше: муха-то хоть и бестолково, но все же ищет что-то конкретное — выход наружу, или пропитание, или удобное местечко, где можно отложить яйца… А эта — эта копошилась совершенно бесцельно. Часами…
…Она долго и с удовольствием разглядывала свое отражение. Потом приняла душ. Потом, шаркая тапками, потащилась на кухню и сварила себе кофе. Потом зазвонил телефон, и она сняла трубку.
— Я слушаю? — сказала она с этой своей идиотской вопросительной интонацией, точно только сейчас, когда зазвонил телефон, вдруг обнаружила факт своего существования и еще не успела свыкнуться с мыслью, что может что-то слышать, видеть или осязать, — и теперь вот доверчиво просила трубку, чтобы та подтвердила ей эти ее удивительные способности…
— Слушаю? — еще раз недоверчиво уточнила она. — А-а-а, при-и-и-ве-е-ет!
Я ушел в комнату старика: этот растянутый, резиновый «при-и-и-ве-е-ет» обычно предназначался мужчине (причем в последнее время, кажется, всегда одному и тому же), и слушать ее воркование мне совсем не хотелось. Некоторое время я размышлял, стоит ли взять ее маникюрные ножницы (я хранил их за стиральной машиной) и перерезать телефонный провод, чтобы прервать этот дурацкий разговор. Сама-то она ни за что не догадается, что для легкомысленной болтовни сейчас самый неподходящий момент, — сейчас, когда только-только настало время теней… Однако идею с ножницами я все же отбросил — если я перережу провод, она, конечно же, как и в прошлый раз, вызовет этого свиноподобного выродка, телефонного мастера (в тот раз, кстати, никакой «уважительной причины» для прерывания их разговора у меня не было, каюсь — просто уж очень противно она хихикала, и я не выдержал), и он примется, как тогда, расхаживать по всей квартире, оставляя на полу мокрые следы, и хлюпать своим толстым, кривым носом, и громко разговаривать, брызжа слюной, и хвататься за все своими огромными сальными лапами… Ясно, что его появления никак нельзя допустить, пока длится время теней. Если они на него здесь наткнутся, то попросту уйдут, ничего не закончив. Так что лучше уж пусть она себе там чирикает по телефону… Это, конечно, будет их отвлекать — но, по крайней мере, не спугнет.
Без старика комната стала походить на больничную палату еще больше, чем с ним. Таблетки и пузырьки с лекарствами по-прежнему стояли у кровати — точно в ожидании следующего больного. Грязное белье валялось прямо на полу. Пахло медицинской аптечкой, пылью, старой одеждой, старой древесиной и старой кожей. А ведь когда-то это была детская!..
Тени вползли медленно, чинно — можно даже сказать, торжественно — и заполнили собой всю комнату, точно запеленали каждый предмет, находившийся в ней, в темно-серое покрывало. Как всегда, поначалу я немного испугался. Не люблю я их, если честно. Сколько раз с ними сталкивался — здесь же, — а до сих пор не привык. Очень уж беспристрастно они работают, есть в них какая-то неприятная уверенность, педантичность, что-то от механических щеток, которые неизбежно вычистят все — и хорошее, и плохое, и грязное, и сияющее… все подряд. Когда тело хозяина навсегда покидает дом, они приходят и выносят вслед за ним все, что может задержать в этом доме душу покойного. Они забирают прошлое — извлекают его из щелей, выскребают из каждого угла, вычищают каждый квадратный метр. Высасывают то, что было, из того, что есть. Пьют кровь прошлого…
Тени сгустились — из темно-серых они сделались почти черными. Я съежился на стуле у кровати, каждой порой своей кожи ощущая, как они копошатся здесь, во мраке, выполняют свою работу… В темноте они безошибочно находили то, что было здесь раньше, — и забирали это навсегда. Забирали все сто с лишним лет его жизни.
Они забрали плюшевые игрушки, которыми он играл в детстве, сидя на пестром ковре… И рождественские елки, украшенные конфетами и мишурой, — все двенадцать, что стояли когда-либо в этой комнате… И все подарки, что лежали под этими елками… И деревянную кроватку, в которой он спал маленьким, — когда-то она стояла здесь, у стены (потом ее разобрали и сложили в стенной шкаф; потом, когда родилась его дочь, он снова собрал ее и поставил в другой комнате — так что тени заберут ее еще и оттуда, — а потом она поломалась, и ее выбросили)… Они забрали темный ореховый шкафчик со стеклянными дверцами и все его содержимое — колбочки, пузырьки, порошки, все эти сложные химические штуки, названий которых я так и не сумел запомнить… Забрали и тот самый пестрый ковер, на котором когда-то валялись игрушки — и на котором много лет спустя извивалось в агонии человеческое тело; сначала извивалось, а потом уже просто лежало, неживое и скрюченное (через час тело убрали, а ковер скатали в рулон и выбросили — от него слишком дурно пахло)… И это неподвижное тело — его тоже забрали с собой тени… Сначала — то, страшное, с вытаращенными глазами и перепачканным подбородком. А потом — его же, но уже накрытое, почти изящное под белой накрахмаленной простыней… Еще они убрали все те кипы бумаг, все осколки, все тряпки и книги, которые были однажды разбросаны по полу, — однажды, после обыска… И грязный снег, который принесли на своих сапогах те трое, что проводили обыск, — его тоже вычистили, впитали в себя тени… Всего несколько минут — и они вынесли все, что было.
Когда они ушли и в комнате снова стало светло, я закрыл глаза и втянул носом тяжелый, неподвижный воздух, стараясь уловить хотя бы частицу, хотя бы намек, слабое дуновение того, прежнего, настоящего… но нет, ничего. Ничего не осталось.
Я прислушался: она по-прежнему трепалась по телефону.
— …хочу сдать! — донесся до меня обрывок ее фразы.
И еще, минутой позже:
— Сдам. Обязательно сдам…
Я не понял, о чем именно она говорила. Или о ком. Но точно понял (интуиция у меня всегда была отменной), что она готовит какое-то предательство.
А кого еще ей было предавать, кроме меня?
Какой стыд! Какое унижение! Позор какой! Как, как, ну как же я мог поехать за ней? За ней, которая меня не звала? И не просто не звала — всем своим видом демонстрировала, что ей на меня наплевать, что я ей совершенно не нужен!
В тот день на меня как будто что-то нашло. Когда она стала собирать вещи и я понял, что она намерена уйти насовсем, что это — переезд, я совершенно растерялся и просто не знал, что делать. Сначала решил, что просто не дам ей уйти. Не позволю, и все тут. Какое она имела право? — думал я. Это ее дом. Наш с ней дом. И мы оба должны жить здесь. Это правильно. Это порядочно. А срываться с места, с насиженного места и ехать неизвестно куда — просто потому, что ей шлея под хвост попала, — нет, это уж слишком, господа! На что она рассчитывает? — думал я.
— На что ты рассчитываешь?! — спрашивал я у нее, вытряхивая из чемодана вещи, которые она туда складывала. — На что, а?! — орал я…
Она снова положила вещи в чемодан. Я вытащил их. Она положила…
— На что? — я вытряхнул их, прямо на пол. — Что я потащусь за тобой неизвестно куда? Вот так вот все оставлю и уеду? Только потому, что тебе так захотелось, ты, пигалица?
Она молча наклонилась, подобрала с пола свои вещи. Снова сложила их в чемодан. Совершенно автоматически, даже не глядя. По ее лицу, по безразлично-умиротворенному его выражению было ясно, что она готова перекладывать эти чертовы тряпки сколь угодно долго. Это ее даже не раздражало — ей было попросту безразлично, сколько времени она убьет на этот чемодан. Я понял — а она, вероятно, с самого начала понимала, — что я все равно сдамся первым. Так что я оставил ее в покое — ха, я даже помог ей как следует утрамбовать вещи, чтобы легче было застегнуть молнию, — и ушел на кухню. Я сидел, грыз печенье и думал: когда она зайдет и позовет меня, я откажусь. Просто откажусь. И тогда она останется — все очень просто. Без меня она не уйдет. Не посмеет.
Я сидел, грыз печенье, и каждое движение челюстей болью отдавалось в ушах, в глазницах, в затылке, в висках. И вся кожа на лице саднила. Но я терпел — я уже знал, что это такое.
Я сидел, грыз печенье, терпел и думал: надо же, как быстро я начал меняться.
А еще я думал, что это очень несправедливо: мне ведь так хотелось бы смотреть на себя в зеркало, наблюдать за всеми метаморфозами… Только вот — зеркала-то завешены. Такие порядки…
И еще я думал… словом, сидел и думал о том о сем.
А когда она стала перетаскивать свои пожитки в коридор — сумка, еще сумка, чемодан, пакет, рюкзачок, — я вдруг с ужасной отчетливостью понял, что она… она ведь не собирается никуда меня звать. Она хочет оставить меня здесь одного. Меня, у которого уже начало болеть лицо… Меня, с которым она должна делить этот дом! Она сейчас просто откроет дверь — и уйдет. И все.
Когда она вернулась в комнату за очередной сумкой, я быстро прошмыгнул в коридор, вытащил из-под стойки для обуви свой запасной ключ (эта дура почти всегда оставляла дверь незапертой — так что я обычно запирал сам), вставил его в замок и повернул на два оборота. Потом закинул ключ обратно под стойку — он громко звякнул, но она не услышала… Потом — ее шаги уже приближались — я вдруг сообразил, что это совершенно бессмысленно — у нее-то ведь есть еще один ключ!..
Она тем временем притащила свою сумку и явно собралась уходить. Взялась за ручку двери. Подергала…
Я притаился у нее за спиной.
Дверь не поддалась. Она, — как всегда, нисколько не удивившись — полезла в карман и вытащила свой ключ. Тогда я толкнул ее под локоть — довольно сильно, она даже слегка вскрикнула, но, опять же, не удивилась.
Ключ выпал, и я поймал его на лету. Очень ловко.
Потом она долго ползала у двери, искала. Она была уверена, что просто его уронила. Тот факт, что при падении ключ не звякнул о паркет, нимало ее не смущал… Когда ей надоело там ползать, она вытащила из кармана свой маленький телефон, нажала на кнопочку…
А на что я рассчитывал? Даже не знаю. Нет, ну на что? Неужели я думал, что, потеряв ключ, она послушно разберет вещи и скажет себе: «Ладно, раз дверь не открывается, останусь-ка я здесь, пожалуй, навсегда…»? Или я полагал, что, если задержу ее, она передумает?…
— При-и-ве-е-т, слушай, прикинь, я тут уже одетая, а у меня ключ… что?… Да видела я, что ты уже стоишь… Так я как раз и не могу выйти! Говорю же — у меня ключ куда-то завалился! Да! А у тебя с собой, который я тебе давала? Угу, поднимешься тогда?
Он, конечно, поднялся. Открыл дверь снаружи. На нем была дурацкая шерстяная шапка. Он поцеловал ее в губы. Они взяли сумки и вышли. Закрыли за собой дверь. А я остался один. Внутри.
Я должен был остаться. Я знал, что мое место здесь — по эту сторону двери…
Но когда она ушла, мне стало вдруг так тоскливо; нет, «тоскливо» — не совсем
И я открыл дверь. И я побежал за ней — хотя она меня не звала. Я выскочил в заснеженный переулок, в холодный белый воздух, зажмурившись и затаив дыхание, чтобы не впускать в себя эту мертвую белизну… И я догнал ее, и я запрыгнул за ней в машину, как глупая дворняга, испугавшаяся, что ее навсегда оставят одну в будке. И я поехал с ней. Господи, какой стыд…
Водил он ужасно, этот ее При-и-ве-е-т. Нервно и вместе с тем сонно, так что машина двигалась какими-то странными рывками, а на светофорах подрагивала в эпилептических конвульсиях. Я даже толком не помню, как мы добрались до его дома: не было сил следить за дорогой. От запаха бензина и курева меня укачивало. Лицо болело почти нестерпимо. Хуже, чем в прошлый раз. Оно и понятно: в прошлый-то раз изменения были не такими значительными…
Дом был некрасивый. Грязно-розовый, пятиэтажный, убогий, он походил на коробку из-под дешевой дамской обуви. В подъезде остро воняло мочой — собачьей, кошачьей, мышиной, крысиной, почему-то еще хорьковой (или, возможно, барсуковой — в таком «букете» и не разберешь; но в любом случае — откуда здесь?…), человеческой и даже, о господи… и даже нашей.
Мы поднялись на четвертый этаж (куцые заплеванные лестничные пролеты, низкие потолки), он позвонил в дверь. Открыла пышногрудая конопатая девка с маленьким ребенком на руках. За спиной у девки маячил здоровенный амбал — один из тех двоих, что выносили из нашего дома тело старика.
— При-и-ве-е-т, — сказала конопатая, почти так же нелепо растягивая гласные, как это любила делать моя.
— Здрас-сьте, — радостно отозвалась моя — и мы вошли.
Пахло вареными сосисками и гречневой кашей. В прихожей было невероятно тесно — вернее, прихожей как таковой вообще не существовало. Казалось, что с лестничной площадки мы шагнули в небольшой шкаф, до отказа набитый зимней одеждой и обувью, а потом из шкафа — сразу в комнату.
Впрочем, комнату я разглядеть не успел. Кто-то налетел на меня сзади, обхватил за шею и повалил на пол, а потом ударил чем-то тяжелым по голове.
…Я увидел болота — множество крупных луж, вытянутых в мутную, гнойно-зеленую вереницу. Я смотрел на них чуть сверху, с высоты предгрозового птичьего полета. Смотрел сквозь рваные хлопья вонючего пара, который с какой-то омерзительной быстротой изменял свои очертания, — то ловко обвивался вокруг длинных, зачарованно-неподвижных камышей хищными кольцами, то вдруг рассыпался бессильной трухой, то липко заволакивал всю поверхность болот плотной дрожащей пленкой.
Вдоль болот, по склизким, сочно-зеленым берегам бродили козы. Множество диких коз… Их копыта были перепачканы студенисто-зеленым, обмотаны влажными нитями тины. Их безнадежное беканье скучно сливалось с невидимым жабьим хором. В стороне, у самой кромки неподвижной тинистой воды, виднелся скособоченный деревянный дом; чуть поодаль — еще один. Я знал, что есть здесь и другие дома, но они исчезли в открытой утробе тумана, пожравшего небо и горизонт.
Я знал, что это за место.
…Козьи Болота.
Я увидел их отчего-то не такими, как представлял в детстве; не теми, что пузырились в моих снах после тихих вечерних рассказов бабушки. Те далекие болота моих детских фантазий были подвижными, яркими и сказочно-зелеными, чуть не бирюзовыми. Они представлялись мне то безобидно-уютными, добрыми приставучей старушечьей добротой, то, напротив, жестокими и коварными, грозящими засосать в свое холодное тягучее нутро зазевавшегося путника или усталую птицу.
Они представлялись мне какими угодно, но такими, как эти, — никогда. Эти были попросту равнодушными; от них тянуло гнилью и смертной тоской. Но отчего-то казалось (память предков?), что именно
Манили они и теперь — настойчиво и спокойно. Край моих предков тянул меня назад, ровно и холодно выкликал обратно из самовольной отлучки, приказывал вернуться в тот дом, которому я принадлежал, на ту улицу, что когда-то была Козьим Болотом.
Если б я мог закрыть глаза, я бы их закрыл. Если бы знал, как отвернуться, — отвернулся бы. Но не в моих силах было сделать ни то, ни другое, поэтому я просто смотрел и смотрел, смотрел и смотрел на неподвижную воду и унылых серых коз в унылом сером тумане… И больше всего мне хотелось умереть — умереть, чтобы только не родиться здесь много веков спустя, никогда не родиться в этом стылом, в этом гиблом месте, пусть даже за эти века оно полностью преобразится, пусть даже оно станет таким, каким я знаю его теперь, — нарядной улицей в историческом центре столицы…
Я застонал, пытаясь очнуться, и мне это почти удалось… Почти. Видение рассыпалось, оставив после себя плотную пустоту, — но эта пустота никак не хотела меня выпускать.
Через некоторое время я увидел старика. Но, опять же, не таким…
Не таким, каким я запомнил его в последний раз, когда его уносили: безвольным, холодным куском плоти, смиренно приемлющим все и вся, с горбатым и огромным, в пол-лица, носом, с тонкими синюшными губами, интеллигентно поджатыми, навсегда застывшими в этакой умеренно-брезгливой гримаске, точно ему неприятно что-то, происходящее в нем, но неловко в этом признаться; точно он приготовился просто вежливо переждать долгий процесс распада — до конца, до полного исчезновения, до чудесного перерождения материи… И не таким, каким я хотел бы его всегда помнить: молодым, самоуверенным, наглым, носатым, властным; весело колдующим над своими колбами и пробирками; ужасным своим куриным почерком заносящим в блокнот формулы; творящим науку. В ту пору его еще звали Львом (это потом имя исчезло, потому что некому стало произносить его вслух, и Лев превратился в старика)…
Но нет. Я увидел его почему-то таким, каким он был незадолго до смерти — когда уже назывался «не жилец», но все еще жил. Таким он выплыл ко мне из пустоты — и теперь стоял, слегка покачиваясь, в этой пустоте, растерянно озирался и близоруко щурил свои мутные глаза. Когда-то они были умными и светло-карими, эти глаза, с ярким зеленым отливом. Но с годами потускнели, сделались неопределенно-болотными, цвета истертого домашнего ковра, и утратили всякое выражение; его глаза умерли на несколько лет раньше, чем он сам.
— На работу пора, в академию… — пробормотал старик и по-птичьи моргнул. — В академию, на работу… где мои часы, не поспею… Валюша, где часы, потерял….
Он нелепо засуетился в своем пустом белом облаке. Подтянул штаны — неизменные тренировочные штаны с оттянутыми коленями, с нелепо топорщащимся пузырем на заду, с темным влажным пятном на причинном месте; в них он ходил весь последний год и ни за что не хотел отдавать в стирку, приходилось их у него тихонько выкрадывать, пока он спал.
— Где часы, я опаздываю, Валюша, где часы, они ж именные, где… — снова занудил старик.
Все это я уже слышал много раз — и все же мне стало его жалко, как всегда.
За год до смерти старик впал в беспросветное слабоумие, перестал узнавать людей и ориентироваться во времени. Ему казалось, что он снова молод… И пока окончательно не слег, почти каждый день он вскакивал с постели в пять утра и принимался собираться на работу в Академию наук. Топтался вокруг кровати в своих оттопыренных штанах, «не поспевал», очень нервничал. Бедняга — всю жизнь у него был принцип; никогда и никого не заставлять себя ждать. И вот теперь он кого-то страшно задерживал, давно уже куда-то опаздывал и сквозь старческий бред, сквозь фальшивую свою вторую молодость чувствовал это — только все никак не мог разобраться, куда же пора ему уходить. Вот и собирался, по привычке, в свою академию, и искал давно поломанные часы («Льву Николаевичу — за львиный вклад в науку»), и звал давно покойную жену — доверчиво и счастливо позабыв о том, что сделала она ему и, главное, что сделал с ней он.
— Валюша, ты где, я на работу опаздываю, куда же ты делась… — испуганно бормотал старик.
И, превозмогая жалость, я ответил ему:
— Ее больше нет. И тебя больше нет. — И от звука моего голоса белая пустота дрогнула и рассыпалась…
…Очнулся я на лестничной клетке (где меня заботливо уложили лицом вниз на зассанный кафель), от холода — и тут же почувствовал у себя на затылке чей-то пристальный взгляд. Кроме того, там же, в районе затылка, ощущалась пульсирующая боль и какая-то странная щекотка — как будто из головы моей вылезали, один за другим, маленькие теплые слизни, а потом скатывались, точно с ледяной горки, мне на шею. Все еще лежа на животе и стараясь шевелиться как можно меньше, я осторожно провел рукой по волосам. Они были мокрыми и липкими: кровь… Слизняков на голове не обнаружилось — зато обнаружилась очень неприятная шишка, на ощупь напоминавшая большую полуочшценную картофелину.
Он стоял надо мной.
Я медленно повернулся на бок, потом, поборов тошноту, сел и только тогда взглянул на него. Мне очень захотелось кричать. Но я сдержался.
Назвать его уродливым можно было лишь с очень большой натяжкой и только за неимением в языке терминов, более красноречиво характеризующих подобную внешность. То есть слово «уродливый» говорило о его облике столь же мало, сколько слово «немой» — об устройстве речевого аппарата покойника или слово «веселый» — об эмоциональном состоянии буйнопомешанного.
Лицо его представляло собой презанятное месиво из дюжины самых разных человеческих физиономий. Казалось, что некий всемогущий маньяк-расчленитель собрал его из подручных деталей — неодинаковой величины огрызков, шмотков и кусочков расчлененных жертв, а потом каким-то чудом вдохнул в созданное им существо жизнь. Иссеченная морщинами бледная старческая кожа перемежалась на его лице лоскутами по-детски розовыми и мягкими, а также смуглыми, поросшими жесткой черной щетиной, и игриво-веснушчатыми. Капризно изогнутые ниточки дамских бровей соединялись мохнатой кустистой порослью на переносице. Глаза были разные. Один — блестящий, темно-карий — маленьким злым буравчиком ввинтился куда-то в щеку. Другой — большой, задумчивый, мутно-серый — расположился на лбу. Рот сильно кривился влево, губы тоже были разными, на нос я вообще старался не смотреть… Одежда его и руки были вымазаны в крови — надо думать, моей.
Возраста он был, мягко выражаясь, неопределенного. И все же, приглядевшись, я стал склоняться к мысли, что, кем бы это существо ни было, оно было довольно молодым. Его разные глаза смотрели на меня с той смесью злорадства и острого любопытства, с какой смотрят только дети на раненных ими животных или других детей…
Некоторое время мы оба молчали. Я, как загипнотизированный, таращился на него. А потом он нарушил молчание. Он подошел вплотную, ударил меня ногой по лицу и дребезжащим, срывающимся, как у подростка, голосом, сказал:
— Изба с углами, в углах иконы…
И я понял, кто он.
Он сказал:
— Окладны бревна, двери с запором… — и снова меня ударил.
Я не дал ему сдачи — только попытался заслонить лицо руками. Я строго придерживаюсь правила: не бить своих. Для своих есть слова, простые и сложные. И орудия убийства, довольно простые, на тот случай, если не действуют никакие — даже сложные — слова. Для своих есть заклинания и проклятия, есть яды, ножи и веревки. Но в драку не вступают с себе подобными. А он… Безусловно, мне было бы куда проще признать, что эта тварь — пришелец из космоса (хотя я отродясь не верил в инопланетян) или больной мутант, материализовавшийся из печального сна какого-нибудь замученного совестью ученого-ядерщика… Но он сказал то, что он сказал. А значит — сколь бы трудно ни было в это поверить — он был подобен мне.
Так что я не ударил его. Я только вытер кровь с лица и продолжил за него:
— Чур от злого, чур от чужого…
И еще я сказал, что пришел с миром. Как гость, а не как хозяин. Аминь.
— Ну да, с миром ты пришел, как же! — отозвался он довольно сварливо, но лягаться, впрочем, перестал и вообще заметно успокоился — даже отошел на пару шагов назад, как бы давая понять, что больше меня не тронет.
— А чё пришел-то ваще? — уже почти миролюбиво поинтересовался он. — Кто тебя сюда звал?
— Никто.
Только в этот момент я вполне осознал, насколько унизительно мое положение.
— Ну так и чё пришел? Чё вы все сюда ходите? Нюх, что ли, отшибло? Я ж тут все пометил, в подъезде… Чё вы лезете на чужую территорию?
— Пометил? — мне показалось, что я ослышался.
— Вот именно, пометил. Это моя территория. Нечего сюда лезть. Я за себя постоять умею.
— Ты хочешь сказать, что ты пометил тут… так сказать… территорию, как… как… — я действительно растерялся. — Как, например, собака? Как животное?
— Ну да. А как еще можно метить — как растение, что ли? Как фикус?
Он громко, по-ослиному, заржал.
— Идиот! — я разозлился. — До чего докатились! Как фикус…
— Выбирай выражения! — он снова подскочил ко мне. — Чё те не так? Все метят — и я мечу! Как все.
— Кто — все?
— Все здесь, в подъезде. Тут и люди метят… И собаки… Я чё, хуже?
— Слушай, тебя что, мама-папа вообще не воспитывали? Не говорили тебе, что мы не метим? Что это ниже нашего достоинства? Что это позор для всего рода?
— Они ушли.
— Кто ушел?
— Мама и папа, — он неопределенно махнул рукой, то ли указывая направление, в котором они удалились, то ли вычерчивая в воздухе их силуэты, то ли вообще без всякой цели.
— Куда ушли? В другой дом?
— Нет.
— А… прости. Умерли, значит?
— Ну, сейчас — не знаю, может, и умерли уже. А когда уходили — живые были.
— Так куда же они все-таки ушли?
— На улицу.
— На улицу?! — я не верил собственным ушам.
— На улицу.
— Зачем?
Он промолчал.
— А тебя чего с собой не взяли?
— Сказали, что маленький еще. На улице, сказали, пропадешь, живи пока здесь…
— И давно ты здесь… один?
— Лет пять. А может, десять. Точно не помню.
Я вдруг осознал, что по-прежнему сижу на грязном кафеле. Медленно поднялся. Все, кроме головы, было вроде бы цело. А голова болела. Сильно.
— Ты меня избил, — глупо констатировал я.
— Потому что нечего, — он был абсолютно уверен в своей правоте. — Нечего в чужой дом без спросу лезть.
— Я вообще-то не один пришел.
— А, ну да, с этой… как ее. А она тебя что, пригласила? — он подбоченился. — Что, слова сказала? «Хозяин-господин! Пойдем в новый дом…»?
— Перестань!
— Что, не сказала? Не сказала, да?
— Не сказала.
— Ну так и чего ж ты…
— Ничего. Ладно, пойду. — И я заковылял вниз по лестнице.
Пустышка. Свинья. Идиотка…
Спускаясь по ступенькам, я изобретал для той, что осталась в квартире наверху, все новые и новые имена.
…Паршивка. Лицемерка. Истеричка…
Каждая следующая ступенька — пощечина. Каждая следующая ступенька — оскорбление. Некоторые оскорбления растягивались аж на пару ступенек.
…Него — дяйка. Верти — хвостка. Драная — кошка…
А некоторые были резкие и короткие, как выстрелы, их хватало ровно на один шаг.
…Дура. Сука. Дрянь. Тварь…
Я полностью сконцентрировался на том, чтобы ни в коем случае не повторяться. Это меня хорошо отвлекало. Так мне было гораздо проще уходить — уходить и почти не думать о том, что я ухожу один. Без нее.
Гадина. Стерва. Сволочь. Предательница. Дурочка. Дашенька. Даша. Дашенька. Чтоб тебе пусто было. Чтоб с тобой так же. Чтоб тебя тоже. Бросили…
Нет, и как же это меня угораздило так к ней привязаться? Ладно бы еще с детства с нами жила — так нет: заявилась аж в семнадцать лет. До этого мы и знать о ней не знали…
Свое появление она предварила единственным письмом:
«Здравствуй, дорогой дедушка. Как твои дела? Как здоровье?
Меня зовут Даша. Я твоя правнучка. Я живу с мамой (твоей внучкой) в Казахстане, в городе Усть-Каменогорск. Мне 17 лет. Отца у меня нет.
Я всегда хотела тебе написать, но раньше стеснялась. А теперь решила, что все-таки нужно написать. Твой адрес мне дала уже давно бабушка Лиза (твоя дочка).
Дедушка! Я хочу переехать в Москву и поступить в институт. И если можно, жить у тебя?
До свидания,
целую,
Даша.
P. S. Я знаю, что вы с бабушкой Лизой (твоей дочкой) давно не общались. Но я подумала, что тебе все равно будет интересно. Бабушка Лиза год назад умерла. Очень жалко.
Еще раз целую,
Даша».
К письму прилагались две фотографии — то ли как доказательство родства, то ли просто чтобы развлечь сентиментального прадедушку.
На одной было заснято семейное торжество. У стола, усеянного живописными объедками, чинно сидела троица: веселая длинноносая старуха с тремя подбородками, изможденная женщина в ужасной золотой блузке и красивая девочка-подросток с длинными кудрявыми волосами, прихваченными на макушке дурацкой заколкой в форме бабочки. У всех троих были жуткие ярко-красные глаза, которые, собственно, и создавали ощущение фамильного сходства: казалось, что это семейство разновозрастных овдовевших вампирих… На оборотной стороне круглым детским почерком было выведено: «Слева направо: бабушка Лиза, мама, я».
Вторая фотография была свадебная. Черно-белая, старая, вся какая-то замызганная; когда-то ее явно сильно помяли, а потом расправили, так что следы от сгибов казались кривыми шрамами на лицах молодоженов. Невеста — молоденькая, почти девочка, с большими испуганными глазами и большим, с горбинкой, носом. Под строгим подвенечным платьем явно вырисовывался круглый, нахально торчащий вперед животик. Жених — в военной форме, на груди орден. Идеальную его выправку несколько портил зажатый под мышкой костыль: у жениха не хватало одной ноги…
«Бабушка Лиза и дедушка Петя, — гласила подпись, — 1944 г.».
Эта «бабушка Лиза», 1944 г., действительно очень походила на девочку Лизу, 1941 г., какой я видел ее в последний раз — когда она с матерью уезжала в эвакуацию в Казахстан. Ей тогда исполнилось четырнадцать… Только у той, моей, Лизы не было животика и этого затравленного взгляда…
Старик долго вертел в руках фотографии и, кажется, плакал, хотя понять наверняка было невозможно — у него ведь и без всяких писем почти всегда слезились глаза.
Свою дочь Лизу старик после войны не видел ни разу. Жена его вернулась из эвакуации, а Лиза нет: в семнадцать она вышла замуж за демобилизованного безногого инвалида, через два месяца после свадьбы родила ему ребенка — девочку — и осталась в Казахстане. С отцом Лиза принципиально не общалась: она была твердо убеждена, что он негодяй, который «поломал маме жизнь» (ее мама умела быть убедительной), и, кроме того, бывший враг народа. Все новости о дочери Лев узнавал от Вали, а когда жены не стало, утратил с Лизой всякую связь. Свою внучку он ни разу не видел, о существовании правнучки даже не подозревал…
После бессонной ночи старик написал красивой незнакомой девочке сдержанный, ироничный ответ. Он-де очень признателен за то, что о смерти дочери его известили всего через год после того, как она умерла. А также за то, что его не позвали на похороны, беспокоясь, по-видимому, что он устанет в дороге. Он также очень рад, что его делами и здоровьем так живо интересуются и что его целуют, причем даже дважды. Кроме того, ему весьма льстит, что, несмотря на полное отсутствие каких-либо контактов, из рода в род передается память о нем как о хозяине большой квартиры в центре Москвы. На прощание он тоже, в свою очередь, поинтересовался здоровьем правнучки и всех прочих его родственников, живущих в Усть-Каменогорске, душевно всех расцеловал, попросил правнучку впредь не стесняться и писать, сколько ей будет угодно, и обещал обдумать, несмотря ни на что, «ее предложение».
Предполагалась, по-видимому, долгая, полная горечи, раскаяния и завуалированных намеков переписка (причем не только с правнучкой, но и с внучкой), после которой старик сжалится наконец над своим провинившимся потомством и великодушно примет пристыженную правнучку в родовое гнездо.
Однако переписка так и не завязалась: правнучка приехала раньше, чем старик успел отправить свое письмо, — и никаких следов раскаяния или стыда у нее на лице не было. Даша явилась с рюкзаком, чемоданом и сумочкой — не только не дождавшись приглашения, но даже и не удосужившись убедиться, что ее послание вообще дошло до адресата, что адресат еще жив-здоров и что он по-прежнему проживает по данному адресу. Вряд ли она наводила о старике какие-то справки — это было бы не в ее стиле…
Впрочем, ей, как всегда, повезло (это было в ее стиле). Когда она приехала, адресат был еще жив, хотя уже не совсем здоров, и совершенно не представлял, кому завещать квартиру. И кого полюбить последней, исступленной стариковской любовью, которая отдалит подступающую смерть или хотя бы сделает чуть теплее ее ледяное дыхание.
Правнучку он принял и полюбил. И успел еще записать на нее квартиру, и успел еще порадоваться, что больше не одинок, — прежде чем начал забывать, кто она, и называть ее то Лизой, то Валей, то Соней, а потом и вовсе перестал замечать ее присутствие, снова погрузившись в одиночество. В кромешное одиночество Начала и Конца.
Девчонка ухаживала за ним плохо, так что со стариком приходилось сидеть мне, почти круглыми сутками…
…Чтоб тебя. Чтоб тебя. Чтоб тебя. Я спускался все ниже и ниже, а Квазимодо все стоял у двери, за которой осталась она. Он стоял, охранял и сопел. Как собака. Как маленький, зловредный мопс. Когда я спустился на первый этаж, он окликнул меня.
— Слушай, погоди! — он перегнулся через перила и практически повис вниз головой (замысловатая геометрия его лица от этого, впрочем, не сильно изменилась). — Постой…
— В чем дело? — я был холоден и корректен. — Мне пора.
— А ты это… куда ты пойдешь?
— Домой.
— У тебя есть дом? — на его чудовищной физиономии отражалось что-то вроде сожаления.
— Есть, конечно.
Достоинство. Главное — сохранить достоинство. У меня есть дом. Пустой дом. Но он у меня есть.
— Что, настоящий дом? — два разных глаза уставились на меня с одинаковым изумлением.
— Ну… естественно. Настоящий. А какой еще может быть дом? Игрушечный, что ли?
— Они сказали, что дома перестали быть домами.
— Кто сказал?
— Папа и мама. Они сказали, что больше не могут так жить. Они сказали: когда дом горит, смелые выпрыгивают из окна — и иногда выживают, трусы остаются — и гибнут в пожаре.
— В каком пожаре? Что ты мелешь? — я на всякий случай принюхался, но это было явно лишним. — Этот дом никогда не горел!
Я такие вещи нутром чую. Пожар, даже маленький, не проходит бесследно. Да, стены можно заново покрасить, потолок побелить… Но пожар оставляет на доме клеймо. После пожара дом, сколько ни ремонтируй его, меняется навсегда — как меняется человек, перенесший клиническую смерть или тяжелый инсульт. Запах гари со временем выветрится… Но запах страха, запах несчастья и боли впитают стены. Запах ада.
На таких домах остается адская метка. В таких домах лучше не жить.
Но здесь-то, слава богу, никакого пожара отродясь не было. Это уж точно.
— Ну, я не знаю. — Квазимодо наморщил свой лоскутный лоб и потянул носом. — Пожара действительно не было. Не знаю… — он явно был в замешательстве. — И все же они именно так сказали.
Мне вдруг стала совершенно безразлична вся эта история с его родителями. Неинтересно, куда они делись, от какого такого «пожара» спасались, как и зачем надругались над собственным естеством и что с ними сталось сейчас. Так бывает. Не понимаешь чего-то, не понимаешь, умираешь от любопытства, силишься понять — а потом, когда ты уже в полушаге от разгадки, вдруг устаешь. И уже не хочешь ничего знать.
Я больше не хотел знать.
Мы оба помолчали немного. Квазимодо, кажется, напряженно о чем-то размышлял. Я просто стоял, из вежливости или от усталости не решаясь уйти во второй раз… Впрочем, нет. Было еще кое-что, мешавшее мне сдвинуться с места. Муторное, сосущее ощущение чего-то некстати забытого. Очень важного — и упущенного. Оно у всех бывает, такое ощущение.
Как правило, оно верное.
— А где твой дом? — спросил он.
— Козьи Болота…
— Чего?!
— Улица Спиридоновка, — поправился я, — дом двадцать шесть, второй этаж, квартиру не скажу…
Еще произнося адрес, я с облегчением понял, что нащупал, поймал наконец это выскользнувшее, оставившее во мне тревожную пустоту «что-то». Да, я действительно упустил одну очень важную деталь: я ведь понятия не имел, как идти домой.
Я прекрасно помнил, как он выглядит снаружи — извилистый мой, несимметрично-гэобразный, грязно-желтый дом в шесть этажей. С аркой. Во внутреннем дворике, если войти в эту арку. — небольшой сад. Тропинки из камушков — зимой их не видно под снегом, малюсенькие клумбы — на зиму их прикрывают полиэтиленом и картоном, деревянные скворечники, в которых никогда не живут скворцы, нити засохшего плюща, тянущиеся от дерева к дереву… И по стене тоже вьется плющ, аж до третьего этажа…
Ту часть улицы, на которой стоит мой дом, я тоже прекрасно помнил. Я видел все это очень четко — как на фотографии… Только вот где искать эту фотографию, я не знал.
— Ты дорогу помнишь? — спросил он, точно прочтя мои мысли.
— Нет.
— Ты что, первый раз сегодня из дома вышел?
— Да, — соврал я.
На самом деле — второй. До этого я уже выходил — давно, очень давно… Но мне вовсе не улыбалось откровенничать на эту тему с первым встречным.
— Ну ты даешь! — он оглядел меня с ног до головы с явным чувством превосходства. — Не-е, так нельзя. Как же без тренировок? Я вот делаю вылазки. Раз в неделю — обязательно. Волю в кулак — и… Свой район надо знать — я так считаю. Потом тогда, если что, не пропадешь. Если что, знаешь хотя бы куда…
— Если — что? — переспросил я.
— А?
— Ты говоришь: «если что». Это ты о чем?
— Не, ну я так… Ну, мало ли… Вдруг что случится: выселят там или еще что… Всякое бывает — от сумы да от тюрьмы, как говорится… Ладно. Ты постой пока здесь, не уходи. Я тебе сейчас карту принесу. А то заблудишься.
Он скрылся в квартире, оставив входную дверь чуть приоткрытой. Из щели сочился слабый электрический свет — и еще неразборчивые голоса и смех. Я зажмурился, пытаясь различить в этом гомоне ее смех, ее голос, — но она молчала. У меня вдруг заныло сердце, так сильно, что стало трудно дышать. Хоть бы она что-нибудь говорила. Хоть бы услышать еще раз…
Он снова вышел ко мне с какой-то картонкой в одной руке и ключами — кажется, от машины — в другой. На картонке был нарисован паук с идеально круглым животом и спутанными разноцветными лапами.
— Так, держи… Это — карта подземелья. Карты города я не нашел — но у моего в машине должен быть атлас дорог… Да, атлас подойдет. Том более там еще в конце список улиц — короче, все что хочешь можно найти. Я сейчас сбегаю принесу.
— На улицу?!
— Угу.
Он засеменил вниз по ступенькам. Хлопнула входная дверь — он действительно выскочил на улицу. Я как-то сразу простил ему побои и плохой прием. Я вот… Я бы никогда не вышел из дома, чтобы оказать кому-то услугу. А этот — из-за какой-то там карты…
— Тебе что, совсем не страшно выходить? — спросил я, когда он вернулся.
— Теперь уже нет. Просто слегка не по себе — ну, самую малость, — и все.
Я еще раз внимательно на него посмотрел. Что за чертовщина? Он совсем не походил на отчаянного смельчака, усилием воли победившего свою природу. Он был туповат, хамоват, по-подростковому неуравновешен, вернее, как-то неприятно разболтан: от вялого, сонливого оцепенения в считанные секунды переходил к нелепой, суетливой активности — и обратно. Словом, абсолютно ничего героического в нем не было. Но: он на моих глазах сделал то, что сделал, — совершенно спокойно, как ни в чем не бывало, без паники и дрожи, вышел на улицу и вернулся обратно. Что отличало его от меня?…
Любопытство вернулось.
В первую очередь, его отличало от меня то, что он был страшен. Действительно страшен. Возможно, он таким и родился — рождаются же время от времени уроды! — и все же чутье подсказывало мне, что его внешность была, так сказать, благоприобретенной. И что она имела какое-то отношение к этому самому пожару, которого никогда не было.
Когда-то кто-то за что-то его изуродовал… Кто? За что?
Да, любопытство вернулось. Или я просто оттягивал свой уход?…
— Кто тебя так? — я выразительно покосился на его лицо.
— Как?
— Я имею в виду — кто это с тобой сделал?
— Что — это? — он озадаченно заозирался, оглядел свои руки и ноги и непонимающе уставился на меня.
Неужели действительно не понимает?
— Твое лицо… — я уже десять раз пожалел, что затеял это разговор, но идти на попятную тоже было неловко. — Оно такое… ну, ты ведь знаешь…
Он вдруг засмеялся. Веселым таким, искренним смехом. Как будто я удачно пошутил — нет, даже не так: как будто я поскользнулся на банановой кожуре.
— А ты… ты… на себя-то посмотри, — заливался он. — Красавец!.. Ты себя в зеркале вообще видел?
От его слов у меня вдруг с новой силой заныло лицо — как будто от удара.
— Не видел. У меня в доме все зеркала завешены. Человек умер.
— Старик?
— Старик. А ты откуда?…
— По тебе видно.
— А, ну да, конечно… Что, пока заметно?
— Заметно. Хочешь, зеркало притащу?
— Нет, — быстро сказал я. — Да.
— Так я не понял: нести зеркало?
— Неси.
Он сунул мне в руки атлас дорог и снова юркнул в квартиру. Практически тут же вернулся с аляповатой позолоченной пудреницей:
— На, глядись быстрей, пока девки искать не начали — они все время морды себе этим порошком мажут…
Открыл и протянул мне.
Я посмотрел в замусоленный, покрытый розоватой пудрой зеркальный круг.
Мое лицо все еще походило на лицо старика — но как-то в целом, приблизительно, точно это был набросок: огромный, исчерканный морщинами лоб, горбатый, точно в двух местах переломившийся, нос, седые кустистые брови, бесцветные пухлые губы… А женские черты, ее черты, уже явственно проступали — в мелочах и деталях. Рот приобрел свойственное Даше капризное выражение, на левой щеке, ближе к уху, появились две маленькие родинки, кожа стала гораздо розовее, чище и глаже, чем была у старика; пушистые, рыжеватые ресницы — ее, ну и главное — ее, уже совсем ее глаза. Большие, бархатисто-карие, но слишком уж близко посаженные и слишком глупые — как у веселой мартышки…
Одним словом, вид у меня был довольно нелепый — полудевка, полудед, — но все же не то чтобы отталкивающий и, главное, вполне объяснимый. Естественный переходный этап: старик умер, единственная правнучка осталась: я, соответственно, меняю свой облик. Это ведь нормально: новая хозяйка — новое лицо. Ее лицо…
Все еще любуясь на себя в зеркало, я вдруг обнаружил, что при этом излагаю все свои соображения вслух. А он тихо смеется. Пофыркивает.
— Что тут смешного?
— На самом деле — ничего, — он вдруг стал серьезен. — Совершенно ничего смешного. Ты вот просто представь себе, ну, на минуточку, что хозяин — не один, не два и не три. Что их пять, десять, пятнадцать, семнадцать! Что они сменяются каждые две недели! Что одни приезжают, а другие уезжают, и кто-то кого-то приводит, а кто-то уводит, и неизвестно, надолго, навсегда или на пять минут, и что ведь черт ногу сломит, и не поймешь, кто здесь просто ночует, а кто живет, и какие у них между собой отношения: кто
Он перевел дыхание и продолжил совсем уже пискляво:
— И еще детей, гады, рожают! А у меня рожа не казенная — под каждого меняться! Вот дождусь потепления и уйду отсюда к чертям собачьим!
— Куда ж ты уйдешь? — сочувственно спросил я.
Он молча забрал у меня пудреницу и внимательно посмотрел на свою образину. Жутковато оскалился — не то улыбнулся, не то заинтересовался особенностями своего прикуса.
— К маме и папе уйду, — сказал он после долгой паузы. — На улицу.
Мне стало его совсем жалко.
— Говорят, — Квазимодо мечтательно уставился в пространство, — говорят, на улице все становятся похожи сами на себя… И у всех на лице отрастает седая шерсть…
— Моя бабушка как-то рассказывала про седую шерсть, — ответил я, чтобы его подбодрить (она и вправду рассказывала, но мне казалось, что это просто легенда).
— Что? — заинтересовался Квазимодо.
— Она говорила, такая шерсть вырастает, если долго жить в доме одному. Без хозяина.
Квазимодо понимающе кивнул.
— Но вообще-то это чушь, — зачем-то брякнул я, разрушая тем самым весь психотерапевтический эффект. — Я жил дома один целых три года, и никакой шерсти у меня на лице не выросло.
— А когда это было?
— С сорок первого по сорок четвертый год.
— Кажется, была война?
— Да.
— И ты ждал кого-то с войны?
— Конечно, ждал.
— Может быть, ты очень ждал и поэтому не чувствовал, что один? Может, ты просто знал, что это временно? Что они вернутся? Может, поэтому шерсть не выросла? Может быть…
— Может, — покладисто прервал его я. — Все может быть. А теперь мне пора.
Ну конечно, я ждал, что они вернутся! Что все они вернутся — и Лев из своей Казани, куда эвакуировали Академию наук, и Лиза с Валей из своего Казахстана, и моя мать, которая уезжала вместе с Лизой и Валей с таким же обреченным лицом и так же молча, как за два года до этого уходил мой отец…
Но вернулись не все. Вернулся Лев, худой, спокойный и безразличный днем, а ночью бредивший ураном, дейтерием, клопами и иногда Соней. Вернулась Валя — злая, жалкая, готовая к компромиссам. Некоторое время они еще склеивали, неловко и равнодушно, как аутисты аппликацию, свою разорванную совместную жизнь — пока я самолично не взял в руки ножницы…
А Лиза не вернулась, и моя мама тоже. Я старался себя убедить, что она просто осталась с Лизой и маленькой, а не сгинула в промозглом товарняке, еще по дороге туда — но проверить никак не мог, и поверить тоже. И, вспоминая о матери, всегда с ужасом ловил себя на том, что думаю о ней как о мертвой.
Он пошел провожать меня до подземелья, добрая душа. Всю дорогу я семенил, вцепившись ему в плечо и практически не открывая глаз. На улице страшно. У меня не было сил храбриться и притворяться. На улице страшно. Ну что я могу поделать? Страшно.
У входа в подземелье мы остановились. Он достал картонку.
— Так, значит, смотри. Мы сейчас здесь, — ткнул по-детски обкусанным ногтем в одно из сочленений рыжей паучьей лапы, — станция «Новые Черемушки». А тебе нужно вот сюда. «Маяковская». На зелененькой лапке. Это значит, тебе нужно…
— А там очень глубоко? — я кивнул на вход в подземелье.
— Очень, — без всякого сочувствия подтвердил Квазимодо. — …Тебе нужно сделать пересадку на «Третьяковской», вот здесь, и перейти на… Эй, ты глаза-то открой, кому я показываю!., перейти на «Новокузнецкую». И ехать до «Маяковской». Ты понял?
— Да. А там темно?
— Нет, там довольно светло. Электрическое освещение.
— А ты там был?!
— Был. Один раз. Да ты не бойся, там все довольно просто. Сейчас я тебе расскажу. Если будешь все делать по их законам — с тобой ничего не случится.
— А если случайно нарушу?
— Тогда… ну не знаю. Может случиться все что угодно. Так что ты уж лучше не нарушай. Значит, так… — он наморщил лоб и затараторил каким-то бесцветным монотонным голосом. — Держись руками за поручни, стой справа, проходи слева, не беги, не сиди на ступеньках, нигде не задерживайся, придерживайся всегда правой стороны, не прислоняйся ни к каким дверям, при обнаружении бесхозных вещей немедленно убегай.
— Так бегать же нельзя?
— Ну, уходи быстрым шагом…
— Я все это не запомню.
— Ничего. Там есть такой специальный голос — он все время зачитывает законы вслух. И еще там все везде написано. Ты, главное, читай внимательно вывески — и не пропадешь. Все понял?
— Да. Слушай… Скажи честно: там очень страшно?
— Страшно. Но вполне терпимо. Ты, главное, постарайся представить, что это просто такой большой дом. Не думай, что он под землей. Когда сильно грохочет, зажимай уши. Ни в коем случае ни к чему не прикасайся. Даже если очень красивая вещь, блестящая там, ну или, я не знаю, просто тебе понравилась — не трогай, это, скорее всего, приманка, она может взорваться. Там, говорят, все взрывается… Так, еще что… не думай про крыс. И на людей не смотри. Это не закон — в принципе, смотреть можно, но я тебе просто очень не советую. У них там становятся такие лица… Такие… Ладно, не могу описать. Но ты лучше не смотри, и все… — он умолк и некоторое время деловито листал атлас Москвы. — Ага, нашел. Это уже если… то есть когда ты выйдешь наружу. План местности. Вот, смотри. Большая Садовая, поворот налево — Малая Бронная, та-а-ак. Большой Патриарший переулок… вот она, твоя Спиридоновка! Почему ты, кстати, про какие-то болота говорил? Пруды тут вот, да, вижу, на карте… Патриаршие пруды… А болот никаких нет.
— Раньше были, — одеревеневшими губами сказал я. — Раньше это место назвалось Козьи Болота.
— Когда раньше?
— Давно, — отрезал я. Подземелье наводило на меня ужас, и читать ему лекцию по истории настроения не было.
На «Маяковской», уже у выхода из подземелья, я ненадолго остановился, чтобы перевести дух. Кажется, там, внизу, я все сделал правильно… но очень устал. Шея, спина и лоб были мокрыми от пота, сердце колотилось с какими-то угрожающими всхлипами. Я прислонился к мраморному парапету и запрокинул голову.
Потолок был очень странный. Этакий купол, выстланный мелким желтым кафелем. В центре купола красовался большой круг с примитивной, точно сделанной умственно отсталым ребенком, мозаичной картинкой: грязно-бурые облака на грязно-синем фоне. В другом конце потолка из кружка поменьше вылезала радуга совершенно невообразимых цветов: с правилом «каждый охотник желает знать…» ребенка явно никто не ознакомил. Еще там был треугольник с каким-то совсем уж абстрактным сине-красным не то небом, не то извержением вулкана… Но самое странное — по потолку были разбросаны, абсолютно бессистемно, отрывки из стихов Маяковского и просто отдельные слова.
Маяковского я в свое время читал много — в домашней библиотеке имелось полное собрание сочинений, — так что цитаты узнал. На выходе из подземелья, кляксами разбрызганные по потолку, они смотрелись более чем странно.
«И небо, в дымах забывшее, что голубо». — гласила центральная надпись.
«Прочел я зовы новых губ» — чуть сбоку. Рядом с «зовами» разместилась почему-то аршинная буква «Я». «На чешуе жестяной рыбы» уехало в противоположный конец потолка. Гигантское «ХОРОШО!», вообще ни к чему, кажется, не относящееся, растянулось на несколько метров. Похоже, умственно отсталый ребенок, оформлявший здесь интерьер, поразвлекся на славу.
На самом видном месте располагались строки:
И чуть ниже:
Этого стихотворения я не знал. Все в страшном? Как это понять — в страшном?…
Я пошарил глазами по потолку и наконец обнаружил одиноко висящее «порядке».
— Все в страшном, — повторил я про себя и выбрался наружу.
— …Мне страшно, страшно, когда ты так говоришь! — взвизгнула Валя. — И вообще, я не пойду теперь никуда! Плевала я на твою «Маяковскую», и на колонны, и на глубокое залежание!
— Не залежание, а заложение, — машинально поправил Лев.
— Хватит меня учить! Иди девку свою учи!
— Валя!..
Был сентябрь, тридцать восьмой год, выходной, листья, солнце и впервые за несколько дней тепло; они собирались прогуляться пешком до новой станции метро, но уже в дверях увязли в очередной ссоре.
— …Не пойду я с тобой!
— Не хочешь — не ходи, — сквозь стиснутые зубы прошипел Лев. — Только не вопи ты, ради бога, как резаная на весь подъезд. Соседи услышат, неудобно.
— Что тебе неудобно?! А по бабам бегать тебе удобно?
— Я сказал: не ори. Постыдилась бы — перед посторонними людьми…
— А мне стыдиться нечего! Стыдиться тебе надо! И не перед посторонними — плевала я на твоих посторонних! — а передо мной вот! И перед ребенком твоим!
— Да тише ты!
— А ты меня не утихомиривай, тоже мне, интеллигентный какой нашелся!
— Да уж поинтеллигентнее некоторых, с хлебозавода!
— Да как ты смеешь?…
— Между прочим, папочка, — противным голосом вклинилась в скандал двенадцатилетняя Лиза, — у нас в стране труд рабочих на заводе все уважают.
— А тебя не спрашивают, — отвернувшись, выдохнул Лев.
— Да уж, не спрашивают! — снова перехватила инициативу Валя. — Ни ее не спрашивают, ни меня! Действительно, зачем тебе нас спрашивать, кто мы такие?… Лиза, иди в свою комнату… Нам можно просто сказать: «Домой ночевать не приду». А мне страшно, когда ты так говоришь! Мы что — совсем тебе не нужны? Мы что — тряпки какие-то? Ноги вытер — и пошел, да? С Ландау своего пример берешь?
— Господи, какие тряпки?… — Лев устало опустился на табуретку в прихожей. — Какие тряпки? Какие ноги? И при чем здесь Дау?…
— А что, ни при чем, да? Думаешь, я не знаю, что он вытворяет, этот ваш Дау, — и вас, кобелей, за собой тянет? Я знаю. Мне эта его Кора Дробанцева все-е-е рассказывала. Он своих шлюх прямо в дом приводит, а ее заставляет чистое белье им стелить! Это у него называется «теория счастья»!
— Полагаю, шлюхи к нему в камеру не приходят. И чистое белье там довольно редко выдают. Постыдилась бы. Человек уже полгода как сидит.
— И очень хорошо, что сидит! Туда ему и дорога! А вам, кобелям, он деньги на любовниц давал! Вот вы и молитесь на него…
— Кобели не молятся…
— …Только я тебе не Кора какая-нибудь! Я с собой не позволю, как тряпка… как с тряпкой!
— Я безмерно рад. Валюша, что ты не Кора. Потому что Кора — лживая, фальшивая, злая дура. А ты ведь у меня не такая, правда? — фразу свою Лев закончил издевательски-елейным голоском.
Валя не нашлась чем крыть и взглянула на него с бессильной яростью.
— Кстати, ты не знаешь, Валюш: твоя подруга Кора…
— Она не моя подруга.
— Товарищ Дробанцева случайно не увлекается музыкой?
— Кажется, она играет на пианино.
— Как, а на барабане? Мне кажется, ей бы очень пошел барабан.
— Барабан?… — растерялась Валя.
— Ну да, — Лев широко улыбнулся и сощурил позеленевшие от злости глаза. — Барабан. Она бы играла социалистический марш. Тук-тук. Тук-тук-тук, — костяшками пальцев он постучал о стену. — По-моему, у нее прекрасное чувство ритма. В наши времена это очень ценится.
— Твой Ландау — враг народа.
— Мой Ландау — честный человек. Ладно. Я, пожалуй, пойду. До завтра.
Он тяжело поднялся с табуретки и шагнул к выходу.
— Стой, — отчаянно вскрикнула Валя и вцепилась в его рукав. — Если ты сейчас уйдешь, значит, ты совсем, совсем меня не любишь!
Лев остановился и стряхнул ее руку, медленно и осторожно, точно ядовитое насекомое.
—
Пока я был в подземелье, короткий зимний день успел закончиться. Вечерний город полыхал неоновыми вывесками, фонарями, окнами и автомобильными фарами. В таком освещении он был еще неуютнее.
Я быстро прошел вдоль забора из гофрированного железа (из-за забора по-жирафьи высовывались подъемные краны), потом сверился с картой и перебежал через Тверскую, петляя среди несущихся на дикой скорости машин. В принципе, там был подземный переход, но снова спускаться под землю не хотелось. К тому же из перехода доносилась какая-то подозрительная барабанная дробь.
Я снова взглянул на карту. На схеме все было так просто. Большая Садовая — аккуратная белая полоска… Но это на схеме. У меня же перед глазами все мельтешило, заслоняло, проезжало, слепило, путалось, переливалось…
…Патио Пицца…
…Пепсикола: Китайская ляма (что за ляма такая?)…
…Чешская пивная…
…Стардогс…
…Памятник Маяковскому…
…«Экспресс-ипотека. Квартира без опозданий!»…
…Огромный плакат: улыбчивый дебиловатый мужик с квадратным подбородком протягивает пачку денег неопределенного (но все же, скорее, зеленого) цвета и достоинства, сверху на пачку с явным азартом таращится потасканная блондинка в легкомысленном наряде; поверх наряда зачем-то домашний кухонный фартучек. Название всей этой композиции: «Я посылаю свою любовь»…
Стена концертного зала Чайковского была затянута лесами, внизу валялись какие-то сваи, доски, пара водочных бутылок и окоченевший субъект с расквашенным носом. Рядом вертелся молодой африканец в розовом пуховике и шапке-ушанке; из нежного кроличьего меха высовывалось его мрачное, насыщенно-черное, с каким-то даже сливовым отливом, лицо. На животе и на спине его были закреплены две большие доски, каждая с надписью: «Красивый загар за десять минут». Африканец явно страдал от холода и безделья. Внимания на него не обращали — разве что окоченевший на моих глазах вдруг воскрес, титаническим усилием отодрал голову от ледяного асфальта и веско заявил: «Пиздишь. Ты не загорел, ты такой сразу родился!» Я прошел мимо них по железному сараю-коридору, тянувшемуся вдоль здания. Потащился дальше — мимо Театра сатиры, мимо ювелирного магазина «Алтын», мимо кафе с невозможным названием «Натуральная еда для гармоничных людей», навевавшем мысли об иных эрах и галактиках.
Огромная растяжка над Садовой риторически вопрошала: «А если вы заболели?» Заболеешь тут… Я даже немного развеселился — но очень ненадолго. На улице было холодно и жутко. На улице было трудно дышать и слезились глаза. На улице все было большое, чужое и скользкое, совершенно не похожее на маленькую четкую схему, которую я сжимал в руке. Меня вдруг захлестнула волна ужаса (а где гарантия, что я найду здесь свой дом? а вдруг карта старая и половину улиц в этом районе давно уже переименовали? а вдруг заблужусь? что я тогда буду делать, куда пойду?…). Только не паниковать. Спокойно. Без паники. Успокоиться. Глубокий вдох (как будто ледяная пыль оседает в легких!), глубокий выдох (пыль превращается в пар), вдох, выдох, вдох, выдох…
Кто-то быстро прошмыгнул мимо меня в «Натуральную еду…» — вероятно, гармоничный человек. Однако на какую-то секунду мне вдруг показалось, что это вообще не человек. И что лицо его было покрыто густой и теплой седой шерстью. Мне бы такую…
— Все в страшном, — пробормотал я себе под нос и подумал про Квазимодо. Конечно, его родители умерли. Умерли после первых же заморозков. На улице жить невозможно. Совершенно исключено. А этот, с седой мордой… Он просто мне померещился.
Я вдруг снова, в который уже раз за день, подумал о маме. Обычно я не вспоминал ее неделями, специально себя так приучил: вместе с воспоминаниями всегда приходило чувство вины и какой-то стыдной недосказанности, а кому оно нужно, это чувство?
Если же она все-таки прокрадывалась какими-то окольными путями в мои мысли, я всегда старался представлять ее себе со спины, или в темной комнате, или где-то вдалеке — главное, так, чтобы не видеть ее лица…
Сначала мамы у меня не было. Она появилась только в двадцать втором, вместе с Валей. А Валя появилась вместе со своими родителями и братом.
Все семейство работало на близлежащем Хлебозаводе № 2, а в нашу квартиру заселилось в порядке «уплотнения».
Я любил свою мать, но от ее лица меня всегда воротило. Это было Валино лицо.
Валя не понравилась мне с самого начала. У нее были слишком длинные волосы, слишком короткий халатик, слишком пухлые ляжки, слишком большие руки, слишком резкие духи и слишком громкий голос. Вообще все члены ее семейства отличались крикливостью и избыточностью форм. Они заполонили собой всю квартиру. Они передвинули всю мебель, расставив ее самым противоестественным образом; торжеством идиотизма стала перестановка на кухне — шкаф для посуды они развернули перпендикулярно стене, поделив таким образом сферы влияния (причем захваченная ими территория включала в себя площадь, занимаемую шкафом, а следовательно, и сам шкаф со всем его содержимым). Они часами просиживали в сортире, превратив его в своеобразный читальный зал, — страдали, вероятно, тяжелой формой наследственного запора или просто посменно дежурили там, чтобы стратегически важный объект не достался врагу…
Леву она соблазняла грубо, вульгарно, топорно. Роняла в прихожей монетки (а потом долго выискивала их на полу, оттопырив плотный зад), вешала занавески («Подсадите меня!», «Снимите меня!»), регулярно «ошибалась комнатой», врываясь к нему в ночи в нелепой пижаме, строила глазки, льстила, пекла пирожки… Просто смотреть больно было, как он клюет на такую пошлость. Впрочем, ему было всего двадцать два, а она была всегда под боком.
Очень удобно: книги, учебники, лабораторные опыты, Валя, молодость, жизнь — все здесь, все рядом. Либо по эту, либо по ту сторону стенки…
Идиллия прервалась через год. Николай Матвеевич, Левин отец, что-то там разработал, или открыл, или изобрел, я так толком и не понял, — но это что-то очень понадобилось кому-то там, «наверху». А Николаю Матвеевичу для окончательной доработки этого важного чего-то понадобились две дополнительные комнаты и тишина, и кто-то там наверху охотно вошел в положение, и уже через неделю нам сообщили, что квартиру нашу разуплотняют.
Два следующих дня были тихи и безоблачны; густая апрельская свежесть сочилась из приоткрытых форточек, тончайший тюль на окнах чуть вздрагивал от весеннего сквозняка, сортир пустовал, кухонный шкаф вернулся на свое место к стене, Валино семейство, тихо шипя, паковало вещи, Николай Матвеевич блаженствовал, Лева соблюдал сдержанный нейтралитет. К вечеру второго дня все пожитки были аккуратно сложены в прихожей. Утром третьего дня Валя и ее сородичи покинули квартиру. Лева подхватил Валины чемоданы и отправился провожать.
Николай Матвеевич стоял у окна и смотрел им вслед. Когда они скрылись из виду, он прошелся по всем комнатам, веря и не веря, потирая руки, гордо оглядывая территорию, отвоеванную у врага. Потом поставил пластинку, уселся в кресло и зажмурился от удовольствия, вслушиваясь в сладкое патефонное потрескивание.
— …Где вы теперь? Кто вам теперь целует пальцы? — вкрадчиво поинтересовался кокаинист Пьеро.
Стало тепло и уютно — как будто кто-то тихонько гладил по голове или угощал маленькими кусочками песочного печенья.
— …Куда ушел ваш китайчонок Ли? Вы, кажется, потом любили португальца? А может быть, с ма-ла-а-айцем в… с мала-а-айцем в… мала-а-айцем в…
— Папа, заело! — рявкнул Лева у него над ухом.
Николай Матвеевич вздрогнул и открыл глаза.
Посреди комнаты стоял Лев, бледный и раздраженный, с двумя чемоданами.
— Чьи?…
— Это Валины чемоданы. — Лев решительно поставил их на пол. — Она останется здесь. Она только что сказала мне, что…
— …с мала-а-айцем в… мала-а-айцем в…
— Да выключи ты это, ради бога! Она говорит, что у нас будет… Папа, как честный человек, я теперь должен…
Николай Матвеевич посерел.
— Она беременна?
— Да.
— Ты дурак.
— Да.
— Приоткрой окно, душно.
— Оно и так открыто, пап…
Вечером Николаю Матвеевичу снова не хватало воздуха. И на следующий день. И на следующий. С каждым днем воздуха в квартире становилось все меньше — пока через неделю он не кончился вовсе.
Это случилось, когда Валя зашла на кухню и плотно закрыла только что распахнутое им окно, коротко буркнув: «Сквозняк».
— Здесь нечем дышать, — сказал Николай Матвеевич и с отвращением глянул на нее. — Нечем…
Валя раздраженно пожала плечами, вернулась к окну и снова открыла его настежь.
— Да на здоровье, дышите!
Но он уже не дышал.
Через месяц после его смерти Лев и Валя расписались. Свадьбу решили не праздновать.
А еще через месяц Валя поехала навестить родителей на новом месте, стала помогать им с обустройством, подняла что-то тяжелое — и у нее случился выкидыш. По крайней мере, она так сказала.
Лиза родилась через три с половиной года.
Впереди показался наконец поворот на Малую Бронную. Я принюхался: в морозном воздухе разливался едва уловимый запах гнили. Именно отсюда, насколько я понимаю, когда-то начинались болота, растянувшиеся по загородью на несколько километров… С каждым моим шагом гнилой запах усиливался, становился все гуще и слаще. На углу Большой Садовой и Малой Бронной запах был уже совершенно невыносим. Я почувствовал сильнейшие спазмы в желудке — и в этот момент вдруг понял, что тошнит меня не от отвращения, а от голода, и что пахнет вовсе не гнилью. Из стоящего на углу здания пахло очень свежей выпечкой: пропитанной ромом сдобой, жирной кремовой начинкой, горячим шоколадом, запекшимся изюмом и печеным яблоком. «Пекарня-кондитерская „Волконский“», — гласила вывеска.
Окна у пекарни были во всю стену. На стекле висело жизнеутверждающее объявление: «В кондитерский дом „Волконский“ требуются активные, целеустремленные и коммуникабельные молодые люди на должность продавца-консультанта»: в витрине «Волконского» красовались расписные полотенца, белые тарелки, пластмассовые бублики и резиновые колосья пшеницы. А там, внутри, в теплом электрическом уюте, пышногрудные целеустремленные тетки снимали с лотков, рассовывали по кулькам, заворачивали, протягивали, продавали, совали настоящие булки, булки, булки…
И я вошел туда — уже зная, конечно, что не сдержусь.
Густой и приторный запах пекарни шибанул в нос, сразу облепил лицо, как теплая сладкая вата… Охранник при входе (зачем охранять булки?), с большим квадратным туловищем и неожиданно тонкой шеей, взглянул на меня так внимательно, точно и впрямь
У прилавка толкались дамы в мехах. Одна из них — в рыжей шапке со свисающей на шею лапой мертвой лисицы и в чудовищном розовом шарфе — истерично требовала отвесить ей триста («Ровно триста, именно триста, я сказала!») граммов каких-то дантелей: плюхи вообще назывались здесь очень странно — монж, дантель, чиабатта, курон… Толстая продавщица, обряженная в холщовый наряд с изображением пшеничных колосьев, подняла на даму тусклые, злые глаза, рассеянно улыбнулась останкам мертвой лисы, покорно извлекла из бумажного кулька лишний дантель и отложила в сторонку. Я торопливо протиснулся к прилавку. Дантель лежал очень удобно, только протяни руку и… Спиной и затылком, в особенности затылком — он вдруг снова очень сильно заныл — я почувствовал, что позади меня кто-то стоит. Кто-то. Не человек. Но и не мне подобный.
В порыве отчаяния, съежившись, втянув голову в плечи, я все же схватил с прилавка вожделенную булку, крепко сжал в руке — хрустящая маслянистая корочка тут же растрескалась, пальцы ткнулись в теплую, клейкую мякоть, — а потом уже обернулся.
Собственно, это был тот самый квадратный охранник со шрамом. Он пристально смотрел на меня, ну то есть, конечно, сквозь меня, на продавщицу, но взгляд у него был такой морозно-голубой, такой ясный, такой пронзительный… Слишком пронзительный и ясный для охранника булок. Такой взгляд я видел только однажды — у тех, кто приходил к нам в дом много лет назад, у тех, в больших сапогах, истекающих грязью, у тех, с ордером на обыск и на арест…
— Ольга, у вас с прилавка упало кондитерское изделие, — сказал охранник продавщице и холодно, вежливо улыбнулся. Улыбка получилась скверная: растянувшись, губы его вдруг побледнели, как будто вовсе исчезли с лица, шрам же, напротив, стал ярко-алым, кровавым…
Продавщица испуганно нагнулась, выискивая взглядом злосчастный дантель.
— Курица безмозглая, — злорадно прошипела дама в лисьей шапке, глядя на отклячившую зад продавщицу.
— Тут ничего нету… — жалобно констатировала продавщица.
Вцепившись в кондитерское изделие, я быстро протискивался к выходу.
— За пропавшее или украденное изделие придется заплатить, — спокойно сказал охранник.
Я снова почувствовал боль в затылке. Точно он сверлил меня взглядом. Точно он обращался ко мне.
«Он не мог меня видеть, — убеждал я себя, выходя из пекарни в холодную стылую морось и впиваясь зубами в плюху. — Не мог, никак не мог. И вовсе мне не придется платить! Эта пекарня — явно
Свернув за угол, на Малую Бронную, я еще раз оглянулся на пекарню. И тогда вдруг заметил в витрине то, чего не было видно со стороны Садовой. Там, за стеклом, стоял маленький гномоподобный человечек в черном картузе, расписной белой рубахе, шароварах и лаптях. В руках он сжимал большую заскорузлую краюху и непрерывно, с безразличным механическим упорством, клал ее на маленький деревянный столик, стоявший рядом с ним, и снова поднимал, клал и поднимал, клал и поднимал. «Просто заводная кукла», — сказал я себе, но все же подошел поближе к витрине: этот гномик меня чем-то насторожил.
У него было тяжелое, скуластое, румяное лицо резинового пупса; русые синтетические кудри выглядывали из-под картуза; глаза… вот именно глаза-то его мне и не понравились. В них стояла мертвая морозная голубизна, но при этом они жили, эти глаза: чуть сощурившись, они глядели прямо на меня.
— Ты просто кукла, — громко сказал я в витрину.
Его пухлый малиновый рот медленно растянулся в улыбку, отчего резина от верхней губы до самого носа расползлась по шву. Там, в образовавшейся дыре, зияла красноватая пустота.
— Изба с углами, в углах иконы, — беззвучно сказал его порванный рот и улыбнулся еще шире; нижняя губа тоже треснула, лоскут бежевой резины свесился на подбородок.
Теперь его лицо стало издевательской, гротескной копией лица охранника. И я понял, кто он. Пекарня «Волконский» не была покинутым местом.
Языком я осторожно загнал кусок недожеванной булки подальше за щеку — но он заметил. Он, конечно, уже заметил.
Так и не проглотив булку, я согнулся перед витриной в низком поклоне и сквозь зубы сказал слова, которых он от меня ждал:
— Хозяин-господин… Я твое взял — ты мое возьмешь. Аминь.
Когда я поднял голову, он уже не смотрел на меня, а просто сосредоточенно размахивал своей краюхой.
— Папа, посмотри, какие страшные человечки! — пропищала рядом со мной маленькая девочка, которую волочил за руку мрачный прокуренный тип.
— Я к-каму сказал па-ашли быр-ро, а то щас по жопе получишь, — лениво рявкнул папа. — Какие еще человечки?
— Ну вот, смотри, вот же они, подожди… Ай!
— Я т-тя предупреждал… Ну чё, будешь мне еще человечков придумывать?
— Не буду…
У пруда я наконец сориентировался: как идти от пруда до дома, я помнил. Тогда, много лет назад, когда увозили Льва и моего отца, а я так и не решился сесть в воронок вместе с ними, а потом глупо бежал за машиной и, конечно же, сразу отстал, — тогда я вышел к пруду… Я бродил вдоль берега и хотел умереть. Та зима была страшно холодной — минус сорок, а то и больше: морозный воздух казался плотным и липким — склеивал ноздри, ресницы, губы… Запекшийся коричневой коркой снег крошился и рвался под ногами. Казалось, еще немного — и звонко, хрустко треснет земля, разойдется по старому, тысячелетнему шву до самой своей ледяной сердцевины — и я провалюсь в эту жуткую трещину, соскользну, предатель и подлец, прямиком в преисподнюю, впитавшую холод мертвых Болот. Я бродил вдоль пруда и хотел умереть — но мерзлая земля так и не разверзлась у меня под ногами, и я попросту вернулся домой.
Почему-то я думал, что застану квартиру в том же состоянии, что и пару часов назад. Что все будет по-прежнему перевернуто вверх дном и мокрые следы от обуви расползутся, потеряв очертания, по всему полу, а Валя будет сидеть на диване, скорбная и неподвижная, страшно ссутулившись (или нет, наоборот — с идеально прямой спиной), — будет сидеть посреди всего этого хлама, среди мятых перьев и кусков поролона, с красными сухими глазами, как больная недобитая птица. Или — что куда безвкусней, но, пожалуй, гораздо вероятней — она будет скулить и корчиться, катаясь в истерике по загаженному полу, благо дома никого нет: мужа забрали, а дочь она еще два дня назад отправила погостить к родственникам… Ну или, думал я, на худой конец она будет просто и обыденно рыдать, хотя первые два варианта представлялись мне более подобающими случаю.
Я ошибся. Она не рыдала, не сутулилась и не корчилась. Она просто убиралась. Отодранные паркетины уже вернулись на свои места, грязные следы были смыты с пола, одежда распихана по ящикам, бумаги разложены в аккуратные стопочки. Когда я вошел, она как раз занималась книгами. Уцелевшие экземпляры раздраженно распихивала по полкам. Разорванные томики, мятые страницы и свернувшиеся кольцами корешки складывала в большой серый холщовый мешок — точно готовила новогодний сюрприз для двоечников и второгодников.
В книгах-то, кстати, они и нашли то, что искали. Страница с приклеенной к ней листовкой первой выпала из распотрошенных «Основ химии». И пока другие страницы по-осеннему ускользали прочь — под стол, под комод или просто подальше, к стене, — эта глупо и тяжело шлепнулась на пол, прямо им под ноги.
«…Если все элементы расположить в порядке по величине их атомного веса, то получится периодическое повторение свойств. Это выражается законом периодичности.
Обнаружив страницу, они еще некоторое время возились у нас, отколупывали — без интереса, с ленцой — плинтуса и паркетины, но больше ничего занятного не нашли. Напоследок взломали вечно запертый ящик его письменного стола («А здесь у нас что, Лев Николаевич?» — «Здесь личная переписка… у нас». — «Ключ, пожалуйста». — «К сожалению, я его потерял». — «А вы случайно не находили ключик, Валентина Викторовна?» — «Нет, что вы! Я даже не знаю, как он выглядит!»). Врала, врала, знала! И как выглядит, знала, и где лежит — в
Ключик вывалился из нижнего ящика вместе с бумажными его внутренностями, предательски звякнул об пол и — ну конечно же, они поняли, к какому замку он подходит, но запертый ящик все же не открыли, а с треском взломали, то ли для устрашения, то ли из извращенной какой-то корректности…
Все письма они забрали («Следствие разберется!»), но Валя о письмах не жалела. Новых теперь не будет, старые она знала наизусть; в старых не осталось для нее ни кровинки, старые были просто падалью — и падальщики ее унесли.
Вместе с Левой ушел и мой отец. Я просил его, я кричал: «Папа, не уходи!», а мама только грустно молчала, и он тоже молчал. Уже в дверях он обернулся ко мне и сказал: «Ты — после меня, аминь». И я вышел на улицу — я ведь понял его так, что мне нужно идти следом. И я струсил — не сел в эту их черную машину… И лишь потом, ночью, пока Валя заметала их страшные следы, мама бесцветным голосом объяснила мне,
Спать Валя тогда так и не легла — убиралась всю ночь. Подбирала, сворачивала, распихивала, штопала вспоротые брюха подушек, шумно и зло шелестела веником, смахивала пыль, мыла, терла, скребла — точно хотела выдраить не квартиру свою, а душу, только не знала где, в каком закутке, на какой полке эту самую душу искать…
С оставшимися мужниными бумагами Валя обошлась просто — то, что, по ее мнению, имело отношение к химии (то есть попросту все, чего она не могла понять), складывала на антресоли: рассчитывала, значит, что он вернется, а может быть — просто из уважения к науке… Все остальное выбрасывала.
Уже под утро она уселась в кресло, тоже при обыске распоротое, а теперь наскоро залатанное, поднесла к уху черную телефонную трубку и медленно, очень медленно потащила худым бледным пальцем пустой кругляшок диска по часовой стрелке, уперлась в твердое, несколько секунд подержала так и отпустила. Потом выбрала другой кругляшок — и снова поволокла. И еще один. И еще…
— Простите, ради бога, за ранний звонок, — сказала Валя тихо и чуть смущенно, таким тоном, каким обычно справляются в больнице о здоровье смертельно больного. — Я могу поговорить с Соней?
В ответ трубка выдохнула что-то (слов мне было не разобрать) не мужским и не женским, а просто очень старым и безжизненным голосом.
— А когда она вернется? — почти шепотом спросила Валя и свободной — без трубки — рукой стала вдруг с остервенением расчесывать себе шею; шея ее покрылась пунцово-красными пятнами — видимо, они сильно зудели…
На этот раз на том конце провода ответили громко, отчаянно и задорно, так, что даже мне было слышно:
— Никогда.
Валя повесила трубку на рычаг и стала чесать шею обеими руками.
Лев вернулся через два года — в сорок первом (дома он пробыл лишь час; у подъезда ждала машина, она должна была увезти его на вокзал, к поезду, а поезд — прочь из Москвы, на восток, в лаборатории Казанского университета). Все же он был весьма уважаемый химик, член-корреспондент, талантливый ученый… А талантливым ученым многое простилось в войну: орудия уничтожения, которые они могли подарить стране, заглаживали их детские вины. В обмен на смерть, которую они должны были вычислить, синтезировать, создать, им возвращали назад их собственные жизни.
Ну а молоденьким лаборанткам жизни свои выменивать было не на что — так что Соня действительно не вернулась никогда.
И мой отец тоже не вернулся. Никогда.
Этого я Вале не простил.
…Я шел вдоль берега, снова шел вдоль берега.
На этот раз было куда теплее. Вместо ледяной корки под ногами коричневело полужидкое месиво — точно болота, ушедшие некогда в недра земли, просочились наружу взбухли грязью и мокрыми сугробами. Пруд мутно лоснился чуть заснеженным льдом; недалеко от берега одиноко стоял скрюченный белый лебедь. Вокруг его лап лед темнел овальной проталиной. В противоположном конце пруда красовался деревянный лебединый домик.
Лебедь не шевелился.
Повинуясь безотчетному желанию (умереть? убить? помочь?), совершенно неожиданно для себя самого я шагнул на лед и направился к птице; лед, слава богу, оказался довольно крепким.
Я положил перед ним маленький кусочек булки — все, что у меня оставалось. Лебедь чуть встрепенулся, грустно покосился на дантель и снова замер.
— Ну, ешь, ешь давай, — подбодрил его я. — Ешь, а то помрешь.
Лебедь чуть приоткрыл клюв и от этого действительно стал похож на умирающего.
— Ешь, я сказал!
Я подобрал кусок и засунул ему прямо в клюв. Лебедь взглянул на меня с легким испугом и открыл клюв шире. Булка вывалилась обратно.
— Если хочешь, могу тебя прикончить, — предложил я, и лебедь нерешительно ткнулся мне в руку своей змеиной головой.
Я совершенно не люблю птиц, но этот мне отчего-то приглянулся. Я молча свернул ему шею, положил белую тушку на лед и выбрался обратно на берег.
Вообще у прудов я настолько расхрабрился, что не пошел по Большому Патриаршему, хотя так быстрее, а решил сделать крюк и свернул в Спиридоньевский переулок — специально, чтобы взглянуть на злосчастный дом с барельефами, выстроенный на месте Спиридоньевской церкви. Тогда, в тридцать девятом, я до него, естественно, не дошел — настроения не было.
А посмотреть стоило. Обязательно стоило. Столько глупостей, столько подлостей я сделал из-за этого дома, а так до сих пор его и не видел…
Все началось с мужика.
В дверь позвонили, тут же зачем-то постучали, Лева открыл. На пороге стоял мужик в огромной ушанке, громко хлюпал носом и показывал бумагу, на которой фиолетовыми чернилами, капризным загагулистым женским почерком было выведено:
В Краснопресненский Райсовет
Жильцов дома № 26 по Спиридоновской улице
— Ознакомьтесь с документом, — мужик уверенным рывком выбросил руку с бумагой вперед, точно ударил кого-то по невидимой морде, и в этой позе застыл. Получалось, что сам он вроде как вежливо остался за порогом, а рука самовольно вошла в прихожую.
Лев наклонил голову и, близоруко щурясь, начал покорно знакомиться. Изящные фиолетовые буковки с тонкими, похожими на паучьи лапки завитушками смотрелись как-то неуместно рядом с красной, шершавой мужицкой рукой, сжимавшей «документ».
— Можно? — Лев бережно потянул листок за край; красная клешня с готовностью разжалась.
Мы, нижеподписавшиеся, настоящим просим Краснопресненский Райсовет закрыть церковь по Спиридоновской ул. (рядом с нашим домом).
Мотивы:
1. Церковь мешает нашим нормальным условиям жизни и отдыха.
2. Деятельность церковников разлагающе влияет на наших детей.
3. Таким же образом влияет на учащихся Узбекского института имени т. Сталина (церковь напротив института).
4. Закрытие церкви верующих не стеснит, так как в окружности имеется много других церквей и храмов.
5. В нашем районе нет клуба для культурной работы и отдыха трудящихся.
Поэтому предлагаем церковь закрыть и передать под клуб или же пустить на снос, использовав имеющиеся ценности.
— Подписывайте, — устало скомандовал мужик и шумно потянул носом.
Выигрывая время, Лев вдумчиво повертел листок в руках и даже перевернул обратной стороной, на которой неожиданно тоже обнаружился текст. Почерк, впрочем, здесь был другой — неразборчивый и какой-то нудный, все слова автор безжалостно растягивал и сплющивал, так что в одной строчке помещалось не больше двух-трех:
Мотив первый недостаточно веский. Мотив второй самый веский и убедительный. Третий мотив непонятен. На узбеков одинаково влияет любая московская церковь. Соображения п. 4 правильные. Церквей у нас больше чем достаточно. Мотив пятый несерьезный. Ни для какого клуба церковь не пригодна. Церковь необходимо возможно скорее снести и расширить улицы, и к такому требованию я безусловно присоединяюсь.
5/I 1929 г.
Далее следовала длинная неразборчивая подпись и лаконичный адрес: кв. 20.
Лева смущенно хмыкнул и попытался вернуть «документ» обратно, клешне. Мужик за порогом не шелохнулся. Клешня, давно уже ретировавшаяся из прихожей в просторный карман мужикова тулупа, вылезать наружу и забирать бумажку не собиралась.
— Подписывайте, — с нажимом повторил мужик и угрюмо взглянул на Леву несчастными похмельными глазами.
— Но я… Но мне не мешает эта церковь. — Лева снова протянул бумажку неподвижному мужику.
— Вы что, верующий? — вяло удивился мужик.
— Нет, атеист.
— Дети есть?
— Есть.
— Сколько?
— Одна. Дочка.
— Сколько?
— Одна, я же сказал!
— Сколько ей лет, — снисходительно пояснил мужик.
— Ей… — Лева, как обычно, на секунду замялся (с ходу назвать Лизин возраст он никогда не мог, всегда требовались подсчеты, и Валя за это на него страшно обижалась, а он лицемерно недоумевал: «Но Валюша, это же естественно: возраст меняется, а год рождения — нет»). — Ей три годика.
— Ей мешает.
— Простите?
— Вам церковь не мешает, а ребенку мешает. Деятельность церковников разлагающе влияет на наших детей.
— Поверьте, ей церковь тоже не мешает. — Лев начал наконец злиться; светло-карие его глаза слегка позеленели, а это был первый признак. — Прошу меня извинить, я занят.
Левина рука, протягивающая листок, снова глупо повисла в воздухе.
— Жене, — спокойно сказал мужик.
— Что — жене?!
— Вашей жене мешает церковь.
— Моей жене совсем…
— Мешает, мешает. Мы с ней про это уже говорили. И где она, кстати? — мужик вдруг вышел из своего столбняка и бодро заглянул в квартиру из-за Левиного плеча, но потом снова оцепенел. — Она собиралась подписать. Волнуется за нормальные условия жизни ребенка… Где?
— Гуляет с ребенком.
— Тогда вы подпишите, покамест она гуляет. А она потом подпишет.
— Хорошо, — сдался Лева; перспектива вечернего скандала женой, у которой после рождения Лизы сильно испортился характер, его явно напугала, к тому же ссориться с Валей из-за такой ерунды вообще было бы довольно глупо. — Давайте ручку.
Красная клешня вылезла наконец из своего укрытия и, сжимая короткий обгрызенный карандаш, снова устремилась в прихожую, врезав по невидимой морде.
Лева с отвращением, двумя пальцами, взялся за обмусоленный карандаш. И тогда я изо всех сил толкнул его под локоть.
Вообще-то вмешиваться в ход вещей плохо. Не то чтобы нельзя, а именно плохо — так у нас считается… Но я очень хотел помешать. Не ради какого-то там Бога, в которого я отродясь не верил, но ради того конкретного бога, или как там его, который жил в том конкретном здании церкви и приходился мне родственником. В той или иной степени родства мы состояли со всеми нам подобными в этом районе.
Саму церковь я никогда, кстати, не видел — только на обтрепанной фотографии, которая хранилась в Левином семейном альбоме. Мне ее показывала моя бабка, незадолго до смерти.
— Смотри, — проскрипела она, — это церковь Святого Спиридона Тримифунтского на Козьих Болотах. Она совсем рядом с нашим домом…
Простенькое белое здание церкви нисколько меня не впечатлило, зато очень понравилось имя святого: оно наводило на мысли о трех фунтах засахаренного фундука…
— …А вот, видишь, это у входа Левушкина мама стоит. Ты ее, наверное, не помнишь, она умерла, когда родила Левушку, в тысяча девятисотом году, ты еще совсем маленький был…
Лица женщины было не разобрать. Впрочем, я легко мог его себе вообразить — стоило мне только взглянуть на бабку. Бабка моя была глубокой-глубокой старухой, но лицо ее до самого конца оставалось молодым и красивым. Это было лицо Левушкиной мамы — в том возрасте, когда та умерла. После ее смерти бабушка совсем не изменилась… Этого я никогда не понимал, но на все расспросы та упрямо отвечала одно: «Была бы в доме еще одна баба — изменилась бы, да ведь остались только мужики, старый да малый!» — это она про Левушку и его отца… «Но ведь ты все равно должна была измениться, стать похожей на мужика!» — не унимался Я. «Должна была», — загадочно соглашалась бабка. «Тогда как же?…» — «А ну их, мужиков этих, — отмахивалась бабка так непринужденно, будто она сама решала, на кого ей быть похожей, а на кого нет. — Ну их к лешему! Была бы в доме еще одна баба…» — и разговор выходил на новый виток.
— …Раньше церковь была деревянной, там жил мой двоюродный прадед, — продолжала скрипеть бабушка. — Потом она сгорела, на ее месте построили новую, каменную, и прадед перебрался туда — хотя запах гари так до конца и не выветрился и каменное здание обещало стать дурным местом. Но он был упрямым, мой прадед, и очень любил свое место. Он говорил: «Лучше уж дурное место, чем покинутое»… Так что наши родственники живут там до сих пор.
…«Наши родственники живут там до сих пор», — всплыли у меня в голове бабушкины слова, и тогда я толкнул Леву под локоть. Карандаш выпал, я подхватил его, вышвырнул за дверь, а потом выскочил на лестничную клетку и изо всех сил придавил карандаш ногой. Я давил и давил, пока карандаш этот не превратился в деревянные щепки, выпачканные в грифельной пыли… Я давил и давил, точно мог хоть что-то изменить.
Естественно, не в карандаше было дело (хотя я никогда не мог отделаться от ложного ощущения, что если просто устранить представляющий угрозу предмет, сама эта угроза тоже исчезнет). Лев вежливо извинился перед мужиком «за свою неловкость», сход ил в кабинет, принес оттуда ручку и красиво, размашисто расписался под заявлением. Мужик деловито кивнул, шершавая клешня аккуратно изъяла у Левы листок.
Видимо, «документ» не слишком впечатлил городские власти: церковь тогда не снесли. Зато снесли через полтора года, впечатлившись другим документом, который Лев тоже подмахнул — и с куда большим удовольствием, чем первый. Возбужденно жестикулируя, с радостным блеском в глазах он рассказывал Вале, что у Химико-технологического института, в котором он иногда читал лекции, будет, будет, появится наконец дополнительное здание, которое институту давно уже просто необходимо, и что здание это будет прямо рядом с их домом, и что это он, он, Лев, посоветовал институтской администрации подать в Моссовет ходатайство о сносе церкви и постройке здания под институтские нужды… Валентина слушала вполуха, или, точнее, не слушала вообще. После слова «институт», а тем более «химико-технологический», сознание ее выключалось: любые разговоры, в которых Лев употреблял эти или подобные слова, автоматически проходили у нее по разряду «разговоров о работе», а любые разговоры о работе вызывали скуку — впрочем, она не подавала виду, никогда не перебивала, старалась даже заинтересованно кивать в интонационно акцентированных местах, — словом, была чрезвычайно терпелива, потому что знала, что мужчине «разговоры о работе» очень нужны.
Осенью тридцатого года церковь снесли. Новое здание затеяли строить только в тридцать втором, достроили в тридцать четвертом, так что если даже во время сноса кто-то из нашей родни выжил, за эти четыре бездомных года они погибли уже наверняка.
Этого я Льву не простил.
Самое же смешное — никакого дома для нужд Химико-технологического института там не построили. А построили жилую пятиэтажку с барельефами на фасаде. Пятиэтажка Льву не понравилась, он обиделся за институт, ругал барельефы. Раздраженно объяснял Вале, спрашивавшей, «что это за мужчины и женщины вылеплены сверху на новом доме», что это не мужчины и не женщины, а такие аллегории — Техника, Искусство и Наука. И что они должны, мол, создавать для жителей этого и окрестных домов образ нового человека, умного, сильного и красивого социалиста… Только вот совершенно непонятно, почему Техника держит в руках модель дирижабля так, точно целится из винтовки, а Наука стоит, неприлично отклячив зад, будто собирается кому-то отдаться… Единственное, что Льву нравилось — материал, который использовался при постройке. Он несколько раз объяснял безучастной Вале, что дом сделан из теплобетона — «совершенно, совершенно новой штуки!».
…Дойдя до конца Спиридоньевского, я увидел наконец этот дом. Серый пятиэтажный урод стоял углом — ровно на том месте, которое я рассматривал когда-то на фотографии. Сейчас место выглядело совершенно покинутым. Я помялся немного и пошел к себе. Старик был прав: Техника целилась из винтовки, Наука собиралась отдаться, дом был выстроен из бетона. Ничего особенного.
Я потянулся к замочной скважине ключом, но дверь неожиданно открылась сама. Из моей квартиры вышли три абсолютно неизвестные мне женщины. Одна — высокая пожилая пергидрольная блондинка в мини-юбочке и пышном полушубке из искусственного меха. Две другие — низкорослые, мужиковатые (какие-то почти квадратные, точно тумбочки), неопределенного возраста, с волосами цвета воронова крыла, с плоскими, желтыми лицами и с раскосыми, нечеловеческими глазами-щелками… Эти две мне особенно не понравились. Они были похожи одна на другую как две капли воды (ну разве что если очень приглядываться — у одной щелки были чуть пошире), и обе сильно смахивали на ведьм.
Старая блондинка захлопнула дверь, извлекла из кармана ключ (от моего дома!), повернула в замке на два оборота.
— Хозяйка просила передать: если мебель не устраивает, ее вывезут, — сказала она своим спутницам, громко и нарочито четко артикулируя все слова.
— Оу, — тоненько пискнула в ответ обладательница более крупных щелок, а потом повернулась к своей узкоглазой сестре-двойнику и спела ей короткую песню на мяукающем, кошачьем языке. Та запела в ответ.
Ведьмы. Ну точно, ведьмы. В мой дом приходили ведьмы…
— Госпожа Шаньшань говорить, мебель нужно быть, — сказала ведьма с большими щелками. — Мебель хорошо и удачно, нет мебели бывает не так хорошо…
Вся компания прошествовала мимо меня и спокойно направилась вниз по лестнице.
— Ну и правильно, — щебетала блондинка, — я совершенно согласна с миссис… с мадам Шашан. Квартирка так хорошо обставлена, уютно, комфортно, все как бы к месту, такой прелестный кухонный гарнитурчик, замечательная венгерская стенка, мягкая софа, такие как бы креслица, все в тон, такая квартирка…
Я вошел в квартирку, шумно захлопнув за собой дверь. И сразу, с порога, прочел все известные мне заклинания против ведьм.
Стать похожим на самого себя — что может быть лучше? Седая шерсть: красиво, достойно, удобно…
Снимать покрывала с зеркал мне не хотелось, но я зашел в комнату старика, открыл шкаф и посмотрел на себя в большое пыльное зеркало на внутренней стороне дверцы. Мое лицо по-прежнему было полуженским, полустариковским. На подбородке виднелось несколько седых волосин, но это не особенно обнадеживало — растительность явно осталась мне в наследство от старика.
Я сосредоточился, сощурил глаза — ее блестящие мартышкины глаза, — и тихо, нараспев заговорил, стараясь имитировать некий усредненный заклинательный стиль:
— Мертвый ушел, и живая ушла, не с кем мне быть, не на кого походить, аминь… Пусть станет мое лицо не как у мертвого и не как у живой, аминь… Пусть вырастет на нем шерсть седая, аминь… Мертвый ушел, и живая ушла…
— Мертвый не ушел! — сварливо перебил меня из зеркала старик.
Я дернулся и машинально захлопнул дверцу шкафа. Некоторое время постоял рядом, придерживая дверцу рукой и вслушиваясь — точно и впрямь полагал, что старик прячется внутри, среди полок и вешалок… Потом мне стало неловко, и я снова открыл комод. В нос ударил привычный запах пыли, старых тряпок и рассохшейся древесины. Но к знакомому букету примешивался еще какой-то дополнительный аромат, непонятно даже, органического происхождения или нет: едва уловимо пахло то ли горелыми проводами, то ли мокрой пепельницей, то ли взопревшей псиной…
Старик в зеркале был бледен и раздражен, но в целом выглядел даже неплохо, как будто сбросил лет десять.
Мы молча смотрели друг на друга. Я просто не знал, как начать разговор, да и не особенно хотел разговаривать. Он явно чувствовал себя оскорбленным и, поджав губы, ждал, что я сделаю первый шаг.
— Ну вот и свиделись, — выдавил наконец я и попытался даже из вежливости улыбнуться. — Здравствуй.
— Здравствовать мне уже не придется, — огрызнулось зеркало.
— Извини.
Снова помолчали.
— Чем обязан? — без энтузиазма поинтересовался я.
Я знал, зачем он пришел, и знал, что этот разговор рано или поздно состоится, но все же абсолютно не был к нему готов.
— Ты предатель, — веско сказал старик.
— Я был с тобой до последней минуты, — возразил я.
— Ты предатель, который был со мной до последней минуты.
— …И настукивал тебе мелодии, — заканючил я. — Не помнишь? Про маленького Джонни… — я почувствовал себя лицемером и подхалимом, но остановиться уже не мог. — Про Джонни. Не помнишь?
— Не помню.
— Ну как же?! У ма-лень-кого Джонни, — я застучал пальцем по зеркалу в такт песне, — го-ря-чи…
— Не трогай! — взвился старик: поверхность зеркала чуть запотела. — Убери руки! Не трогай меня! Не прикасайся!
— Хорошо, хорошо, я убрал…
— Не прикасайся… — повторил он чуть слышно и затравленно огляделся. — Здесь все так… остро чувствуется.
— Извини. А как там… — я кивнул на зеркало. — Вообще?
— Плохо, — признался старик. — Никак не могу уйти до конца.
— А хочется?
— Хочется. Но это как… Как бессонница. Когда вроде бы вот-вот заснешь, но все не засыпаешь… И такая усталость! Такая усталость, сил нет!
Старик стал уже почти невидим за серой зеркальной испариной.
— Послушай, — шепотом сказал он, так тихо, что я еле расслышал. — Мне нужно кое-что отсюда забрать, тогда я смогу уйти.
— Не понимаю, — соврал я.
— Понимаешь! — яростно зашипела зеркальная муть. — Ты все знаешь, все видел! Ты ведь был здесь все время! Ты был с нами все время! Ты — предатель!
— Ты сам виноват, — сказал я и с силой захлопнул дверцу. — Увидимся.
Из шкафа донесся короткий шелестящий вздох. Или просто упала с вешалки какая-то старая шмотка.
Я снова распахнул его:
— Хорошо, я предатель! Предатель. Ну а ты-то кто?
И снова захлопнул, не дав ему возможности ответить.
Я вышел на кухню. Еды там никакой не обнаружилось. Я быстро слизал со стола и с пола все крошки, какие нашел. На кухне было холодно, от окна дуло. Я сидел и думал, что окна давно стоит заклеить: дом старый, из всех щелей тянет… Еще я думал, что стоит, наверное, пойти извиниться перед стариком за грубость… Я заснул прямо на кухне, за пустым столом. Мне снилось, что я сплю на улице, в сухом коричневатом сугробе, и мне очень холодно. Страшно холодно.
Заклинания против ведьм не помогли. На следующий день узкоглазая ведьма Шаньшань вернулась. Она открыла дверь собственным ключом. При ней было два огромных чемодана на колесиках и рыжий кот, которого она называла Сяо.
Они явно собирались поселиться здесь. В нашем доме.
Пока она разбирала свои вещи в спальне старика, кот тихо сидел в углу и испуганно смотрел на меня.
Я подошел к нему поближе — кот напрягся и вжался в стену — и шепнул в мягкое, подрагивающее ухо:
— Зря ты сюда пришел, Васька. Я ведь тебе житья не дам…
Сяо вздыбил клоками шерсть на позвоночнике, но когтей не выпустил и даже не попытался бежать. Он просто сидел в углу и смотрел мне в глаза с покорной, собачьей обреченностью. Это вывело меня из себя: не люблю, когда звери сдаются без борьбы. Скучно и не азартно. Я погладил его против шерсти, чувствуя, как кот съеживается под моей рукой в испуганный горячий комок, а потом выдернул у него из спины большой рыжий клок. Кот взвизгнул — опять же, как-то совсем по-собачьи — и прыгнул на шкаф, исключительно неуклюже: в полете он сшиб стопку ведьминых брошюр с магическими символами на обложках, а до шкафа, собственно, не долетел — повис на передних лапах, уцепившись за деревянную поверхность когтями, и суматошно задрыгал задними, пытаясь подтянуться.
— Сяо, Сяо! — ведьма укоризненно взглянула на кота и причмокнула языком.
Коту тем временем удалось-таки взобраться на шкаф. Остаток дня и большую часть ночи он провел там — плотно зажмурившись и свернувшись клубком.
Ведьма пыталась сманить его вниз — безуспешно. Я кидался в него обувью — бесполезно: он терпел, жмурился и старался казаться мертвым.
Сразу по приезде ведьма сняла все покрывала с зеркал, но старик больше не появлялся. Я даже начал немного беспокоиться: как он там?
Ночью я подкрался к шкафу и приоткрыл дверцу; Сяо наверху испуганно заворочался и замер.
— Ты там? — позвал я.
Из зеркальной темноты на меня обиженно зыркнул старик.
— Предатель, — проблеял он.
Сяо сдавленно мяукнул и задышал часто-часто, как усталая собака.
— Ксс-ксс… — позвал из шкафа старик. — Киса, киса, иди сюда, не бойся…
Я посмотрел наверх. Два испуганных зеленых глаза ошалело уставились на меня, потом закрылись. В воздухе остро запахло кошачьей мочой.
— Ксс-ксс… — ласково шелестел старик.
— Хватит животное пугать, — из вредности вступился я.
— А тебя вообще не спрашивают. Отдай мне… сам знаешь что. И я уйду.
— Не отдам, — сказал я.
— Предатель.
— Спокойной ночи. — Я закрыл шкаф и прислушался.
Вздох. Тяжелый вздох.
Вздыхай, вздыхай…
Ну да, я предатель. Пусть. Но все мои родственники. Вся моя родня. Все мои родные. ВСЕ МОИ РОДНЫЕ погибли из-за него. Сначала те, что жили в Спиридоновской церкви… О, они умирали долго, я знаю. Они умирали постепенно. Первым делом те, кого завалило обломками во время сноса. Потом все остальные. Они ведь не ушли оттуда, со своего места, со своего дурного места, от своих мертвецов. Я уверен, они остались там. Среди свай, кирпичей, деревяшек, стекол и каменной пыли, похожей на пепел. Они жили там, на своем пепелище, пока не настала зима. А зимой они замерзли. Не сразу, конечно, — мы ведь народ живучий. Постепенно. Постепенно. Один за другим.
А потом на их костях построили дом с барельефами. Дом из теплобетона. Теплый бетон — но их он уже не согреет… Им всегда будет холодно. Всегда. Жизнь после смерти — затянувшееся мгновение. Если ты замерз на свалке — вовеки веков будешь мерзнуть на свалке. Перестал дышать, лежа в камере у параши, — вовеки веков будешь чувствовать этот смрад. Если ты умер в своем доме, в одиночестве — отныне и всегда пребудешь в своем доме, в одиночестве… Моя бабушка была верующей, моя мать — атеисткой, а я — агностик или вроде того. Может быть, кроме последнего мгновения есть что-то еще — райские кущи, адское пламя, абсолютное небытие — может быть. Допускаю. Даже наверняка так и есть. Но чтобы уйти туда, чтобы прервать свой последний миг, нужно быть абсолютно свободным. Нужно, чтобы тени забрали все твои вещи. Нужно, чтобы здесь тебя ничто не держало.
Как правило, так не бывает. Кто-то или что-то держит.
Вот старика, например, держу я. Храню у себя одну его вещицу.
Я мог бы его отпустить. Я могу его отпустить. Я, может быть, даже его отпущу. Но я пока не решил. Он слишком передо мной виноват. Слишком.
Вместе с ним ушел мой отец: Лев увел его с собой, а вернулся один. Я пытался думать, что отец остался в тюрьме — по каким-то причинам, ну мало ли что… — но всегда знал, что это неправда. Просто его больше нет…
Снова вздохи по ту сторону деревянной двери.
— Ты увел моего отца! — прикрикнул я на шкаф. — Ты сгубил моего отца! Где ты бросил его?
Тишина.
— Где ты бросил его? Отвечай!
— Я его не бросал, — сипло откликнулся шкаф. — Я его даже не видел, дурак! Я вообще не знал, что у тебя есть отец. Я даже не знал, что есть ты! Мы ж вас не видим, сволочей!
— Без оскорблений! Изволь говорить нормально!
— А ты тогда изволь открыть дверь — если хочешь говорить нормально.
— Не открою.
Молчание.
Я еще раз повторил:
— Не открою.
Сяо осторожно чихнул.
— Заткнись, — зло сказал я.
Он чихнул снова — тихо, сдавленно. Явно старался сдержаться, но не мог.
— Я тебя сейчас, Вася, в шкаф засуну.
— Мяу, — испуганно возразил Сяо.
Потом опять было стыдно. Зачем я кричал на старика? Зачем запер в шкафу с котом? Кот — он ведь и нассать может… Зря я так. Пожилой человек все-таки. К тому же покойный… Нет, по большому счету я, конечно, был прав. По какому-то другому счету… Если по справедливости, я ведь действительно в каком-то смысле его тогда подставил. Я думал: это будет его расплата за смерть моих близких. Я думал: я просто обязан это сделать — не из мести даже, а по долгу службы. Ведь мой долг — блюсти семейный очаг: супружеская верность и все такое… Я думал: он сам напросился. Но я не думал, что папа уйдет вместе с ним. И вообще я не думал, что все выйдет… так плохо.
Валя все равно копалась в его вещах. Она уже догадывалась, что что-то происходит
Она увидела ключ. Открыла ящик. Прочла письма.
Вечером был страшный скандал.
Нет, она была не такая дура, чтобы признаться, что видела все письма. Но и не такая умная, чтобы притвориться, что не видела ни одного. Она выбрала промежуточный вариант: одно письмо валялось на полу… Она подняла… Не смогла удержаться… Прочла… Как ты мог, негодяй?… Какая-то С-сонечка!.. А как же мы?… Предатель… Подлец…
После этого стало только хуже. «Какая-то Сонечка» из тщательно скрываемой тайны превратилась в почти узаконенную явь, с которой надлежало просто смириться — как с явлением природы, навроде зимних морозов.
«Что поделаешь? Такой уж у нас климат: полгода холодно, остальные полгода — зима», — говорил Лев, натягивая шерстяной свитер.
«Что поделаешь? Такая уж у меня жизнь: три дня здесь — а один там», — говорил Лев и уходил ночевать в другой дом.
В одну из таких ночей она взяла лист бумаги и размашисто написала:
СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО
С уважением,
ЧТОБ ВЫ ОБА СДОХЛИ — ТЫ И ТВОЯ СУКА!!!
Потом она взяла другой лист бумаги и переписала текст левой рукой, аккуратными печатными буквами. Без помарок и без последней строчки.
Она отправила письмо не сразу. Оба листка, черновик и беловик, она прятала среди белья — застиранных трусов и безразмерных лифчиков — еще три дня.
Я собирался их взять. Да, сначала я хотел их украсть, оба, черновик и беловик, чтобы спасти Льва, спасти их всех, защитить, отвести беду, исправить ошибку… Я три дня слонялся вокруг бельевого ящика — видит бог, я хотел их вытащить, оба, черновик и беловик. Но меня остановило какое-то сладкое чувство — смесь обиды, любопытства, злорадства, возможности поучаствовать, не будучи при этом соучастником, — в сочетании с чувством собственной правоты. Принцип невмешательства никто ведь не отменял… Мешать людям не
По какому-то другому счету я был не прав.
Я взял только черновик.
Беловик я оставил.
Через три дня Лев снова не ночевал дома (график своих измен он соблюдал столь же педантично, что и все остальные графики). Всю ночь Валя драила квартиру — а утром отправила письмо.
Льва забрали через четыре дня. И Соню. И моего отца. Всех в одну ночь.
…По какому-то другому счету я был не прав. Я вернулся в комнату старика и открыл шкаф. Сяо выкатился оттуда комком взъерошенной шерсти; в предрассветных сумерках изысканной его рыжины было не различить, и он казался собственной дворово-серой тенью.
Поспешной кособокой иноходью Сяо поскакал к кровати старика, на которой теперь мирно спала ведьма, улегся у нее на груди и громко, точно неисправный холодильник, заурчал. Узкоглазая, не просыпаясь, погладила его по спине.
— Отдай мне мое… — грустно шепнуло зеркало.
— Посмотрим, — сказал я; это был почти компромисс.
— Отдай, гаденыш!..
— Да пошел ты!
Я снова сорвался — захлопнул злосчастную дверцу да еще показательно пнул ее снаружи ногой.
Старик бесил меня. Он вызывал у меня ту специфическую смесь раздражения и жалости, какую обычно вызывают очень старые родители у своих почти старых детей или супруги с тридцатилетним стажем — друг у друга. Или безнадежные больные — у хороших врачей.
Я срывался — и при этом мне почти всегда было стыдно. Вернее, у меня всегда появлялось характерное
На следующий день к Шаньшань пришли гости. Их было семеро:
1) ведьмина сестра-близнец — та, что помогала ей снять квартиру:
2) высокий голубоглазый парень с квадратной челюстью и развитой мускулатурой, одетый во все светло-бежевое (он говорил по-русски с сильным акцентом: смягчал все согласные, точно его огромный белозубый рот был набит густой овсяной кашей):
3) блеклая юная девица в очках, блузе и длинной гофрированной юбке;
4), 5) две тетки бальзаковского возраста (тоже в блузах и юбках; одна в очках, одна — без очков);
6) сморщенная бабулька с трясущейся головой и слезящимися глазами (без очков);
7) низкорослый мужичок в тренировочных штанах и зеленом вязаном свитере, без одного переднего зуба.
Пришло семеро (магическое число!). А вместе с Шаньшань получалось восемь. В черных восточных практиках восемь также считается магическим числом — это я давно еще вычитал в книгах старика. Так что я прекрасно понимал, что к чему.
Шаньшань накрыла стол в гостиной. Угощение было скудным: прозрачная зеленоватая бурда из пакетиков, ириски, плавленый сыр, лапша и водоросли. Мероприятие вели двое: Шаньшань и голубоглазый парень. Голубоглазый изъяснялся на почти правильном русском. Шаньшань — только на своем кошачьем. Видимо, она здесь верховодила; опускаться до языка людей было ниже ее достоинства. Поэтому при ней постоянно находилась блеклая девица: она громко переводила с кошачьего на русский, если высказывалась Шаньшань, и тихо, ей на ушко, с русского на кошачий, если высказывался кто-то из присутствующих.
Высказывались все и непрерывно. Любые реплики у них почему-то назывались «свидетельствами».
— Дор-рогие бр-ратья и сестр-ры! — широко улыбнулся парень, мягко зажевав по одной «эр» в каждом слове. — Я пр-риехал из Соединенных Штатов Амер-рика, чтобы свидетельствовать!
Все:
— Ай-мень!
— …Сегодня я буду свидетельствовать вам о смысле в жизни!
— Ай-мень!
— …В мир-ре р-распр-ростр-ранены кр-руглые фор-рмы. — Мягкие гудящие «эр» слились в одно довольное урчание. — Все кр-руглое! Солнце, Земля и звезды — все это кр-руги! А человек? Голова человека кр-руглая!
— Ай-мень!
— И р-рот, который откр-рыт шир-роко!
— Ай-мень!
— И нозр-ри!
— Ай-мень!
— И… и…
— И уши, — подсказали из «зрительного зала».
— Да, и уши, бр-ратья и сестр-ры! И уши, да! — возбудился американский гость. — О чем это свидетельствует, бр-ратья и сестр-ры, дор-рогие мои святые? О чем?
— Велик наш Лорд? — предположила бальзаковская тетушка, та, что без очков.
— Да! — счастливо улыбнулся парень. — Оу, да! Велик наш Лор-рд, наш Гоуспоудь! Все сотвор-рил он по единому обр-разу Вселенной! Кр-руговые отношения по пр-ринципу кр-ругового движения! Единая связь любви! Мы р-рождены, чтобы любить нашего отца, нашего Гоуспоуда! Чтобы быть единой частью этого кр-руга, этой кр-руглой любви!
— Ай-мень!
— Так давайте встанем в кр-руг, возьмемся за р-руки и помолимся все вместе, святые! — Все восемь участников суетливо сбились в тесный кружок. — Оу, Гоуспоудь!..
— Иже еси на небеси, — проскрипела старушка в неожиданно образовавшемся затишье. — Да святится имя твое, да приидет…
Кольцо разорвалось. Святые шарахнулись от бабушки в разные стороны, точно черти от ладана.
— Нет! — гаркнул голубоглазый. — Оу, нет! Это не так! Встаньте в кр-руг! Повтор-ряйте за мной!
Все снова нерешительно взялись за руки; провинившаяся бабушка, у которой до сих пор тряслась только голова, мелко завибрировала вся.
— Повтор-ряйте за мной нашу молитву! — возвысил голос американец. — Оу, Гоусподь!
— Оу, Гоусподь! — хором откликнулись святые, самозабвенно копируя речевую манеру оратора.
— Оу, ты много р-работал, чтобы собр-рать нас всех здесь сегодня здесь!
— …собрать нас всех здесь сегодня здесь!
— Оу, спасибо тебе сегодня за эту работу!
— …Оу, спасибо тебе сегодня за эту работу!
— Оу, наши тела — твои святые хр-рамы! Твои святые сосуды, Гоуспоудь! Оу, мы хотим помочь тебе, мы не хотим видеть, как тебя пр-ренебр-регают!
— … тебя пренебрегают…
— …И как мало достойных тебе, оу, Лорд, оу, Лорд!.. Мы тебе твои святые и собр-рались здесь сегодня, чтобы славить тебя! И мы здесь сегодня славим тебя! Ай-мень!
— Ай-мень! — истошно заголосил хоровод. — Ай-мень! Ай-мень!! Ай-ме-е-ень!!!
— Теперь-рь все святые могут сесть, — Американский брат вытер с широкого лба испарину бумажной салфеткой и счастливо вздохнул, глядя, как великолепная семерка разбредается по гостиной. — Кто еще хочет сегодня здесь свидетельствовать?
— Я! Я! Сестры и братья! — срывающимся от волнения голосом возопила бальзаковская без очков. — Сегодня я хочу свидетельствовать о том, как велики наши дела!
Все (приподнято):
— Ай-мень!
— …Я также свидетельствую о том, как велики дела нашего Лорда!
— Ай-мень!
— …Я свидетельствую, что сегодня наш великий Лорд, наш Гоусподь, привел к нам Овцу!
— Ай-мень!
— …Вот она, теперь среди нас! Ай-мень! Наша сестра, сестры и братья! Святая, как и мы! Вчера она пришла к нашей вере! Я свидетельствую, что она еще совершает ошибки, как мы все недавно видели, но она уже среди нас, святые, и поэтому ошибок скоро не будет! Похлопаем нашей новой сестре, нашей овце! Встань, овц… сестра!
— Бабушка, встаньте…
Старушка неуверенно поднялась с табуретки под гром аплодисментов.
— Нинхау-мэй-мэй-желе-хуанин, — сладко запела бабушке Шаньшань.
— Здравствуй, сестра, — звонко, по-пионерски испортила песню переводчица. — Добро пож…
— Здравствуй, миленькая, — с готовностью ответила переводчице старушка. — Здравствуй… А чего ж ты к старшим-то на «ты» обращаешься? Ты ж мне в внучки годишься, милая…
— …пожаловать… Это не я, — сбилась переводчица. — Это она. Она говорит, что…
— Да ты на других-то не сваливай, — старушка погрозила переводчице пальцем и укоризненно качнула головой, отчего голова опасно замоталась во все стороны: мелкие одобрительные кивки вошли в неприятный резонанс со столь решительным отрицанием.
Шаньшань перестала петь и непонимающе уставилась на переводчицу. Та горячо зашептала ей в ухо.
Положение поправил святой в тренировочных штанах:
— Братья и фефтры, — зашепелявил он, щедро распыляя слюну через дырку в зубах, — пофдравим нафу новую фефтру ф обрафением в веру! Ай-мень!
— Ай-мень, — горячо поддержали присутствующие.
— Если ты хочешь свидетельствовать — свидетельствуй, — великодушно позволил бабушке голубоглазый.
— Чего? — заморгала та.
— Свидетельствуй, сестра, — зашептали святые.
— А это как?
— Ну, р-расскажи, напр-ример, как и почему ты стала святой.
— Да Господь с тобой! — испугалась старушка. — Какая ж я святая, сынок?!
— Бр-рат, — поправил американец.
— Чего?
— Называй меня «бр-рат».
Старушка озадаченно посмотрела в ясные, голубые, заморские глаза.
— Хорошо, сынок… То есть, это, браток… Только я ж все равно не святая, браток. Грешная я, много греховна мне…
— А мы тут все святые, женщина! — сварливо сообщила бальзаковская в очках.
— Да, все святые, — поддержала коллегу бальзаковская без очков. — Потому что все мы освящены нашим Господом, аминь… ай-мень.
— Ай-мень, — нестройно поддакнули святые.
— Фвидетельфтвуй же о том, как ты прифла к нам, фефтра, — напомнил тему урока тренировочный.
— Да я же это, братки… — старушка совсем растерялась. — Этого, как его… Вон, соседка моя, Наталья…
— Сестра Наталья, да! — восхитились братья и сестры, оглядывая бальзаковскую без очков.
— …Да, Наталья… Сестра… Так сказать, соседка… Мне, значит, говорит: «Пойдем со мной в церьковь». Ну, я и говорю: «Почему ж не пойти, в церьковь-то…». А в церькьви-то я давно не была…
— Ай-мень! — громогласно перебил бабушку американец. — Так восславим нашего Гоуспоуда, который привел эту овцу к нам здесь сегодня!
— Ай-мень!
— Ай-мень!
— Ай-мень!!!
Шабаш продолжался до полуночи.
Через день гости снова пришли. И еще через день. Они приходили четыре раза в неделю. Четыре — плохое число.
Число смерти.
Когда гостей не было, узкоглазая варила в большой кастрюле вонючий суп из тухлой рыбы, грибов, водорослей и лапши — себе и коту. Кот сжирал причитавшуюся ему долю сразу, нервно давясь, заглатывая куски. Я брезгливо вылавливал из кастрюли лапшу. Узкоглазая ела весь вечер, отхлебывая по ложечке. Она чавкала, сморкалась и негромко разговаривала то ли сама с собой, то ли с котом на своем певучем, мяукающем языке. На своем ведьмовском наречии.
Ложилась она всегда очень рано, а перед сном заваривала в чашке какие-то невыносимые снадобья, цедила через сито и шумно пила. Сколько раз я выкидывал их, омерзительные засохшие пучки — она где-то доставала их снова, она провоняла своими зельями всю квартиру, эта плосколицая ведьма с глазами-щелками! И ничто ее не брало: ни заклинания, ни чеснок. Этот чертов чеснок я сначала разбрасывал по квартире с утра до ночи, совал его во все щели, подкладывал даже ей под подушку — ей было попросту все равно. Если она находила чесночные зубчики — просто спокойно выбрасывала их в мусорное ведро. А потом дошло до того, что она стала чистить их и засовывать себе в нос. Просто комедия: ведьма лечится от насморка чесноком! Кажется, он и вправду ей помогал — так что я перестал его разбрасывать где ни попадя…
Уже лежа в постели, она всегда гнусавым голосом пела — сколько я мог понять, по-английски — какое-то длиннющее заклинание с часто повторяющимся рефреном: «Вир сохэппи, вир зэ хэппист инзэворд, зэц бикоз ви лав сомач ау диар лорд…». Пропев заклинание, она трижды, с плотоядным причмокиванием, повторяла: «Аминь» (у нее это, правда, звучало как «ай-мень», но я же не идиот, понимал, что к чему). Дальше она капала себе в нос какую-то белую дрянь, ставила капли на тумбочку у кровати, проверяла, на месте ли деревянный прут (на ночь она всегда клала его рядом с собой), гасила ночник и долго еще ворочалась в темноте, тихо причитала, поскуливала о чем-то на своем ведьмовском языке, вздыхала, всхлипывала, с глухим стуком ударяла себя по руке этим самым прутом, отшвыривала его прочь, извивалась и ерзала в кровати, борясь, по-видимому, с каким-то своим бесом… Потом она вроде бы сдавалась, прекращала борьбу. Долго возилась под одеялом, сопела, вздрагивала, стонала (по-видимому, бес ее сильно донимал), а под конец беззвучно выгибалась дугой, громко, сипло выдыхала — и успокаивалась. Бес оставлял ее, обессиленную, и по комнате разливался едкий рыбный запах нерожавшей женщины, усталости и одиночества.
Когда она наконец засыпала, я шел мучить кота. Я мучил его подолгу, жадно и жестоко, как спокон веку мучили мои предки домашних животных — нет, даже еще более изощренно: кот меня страшно бесил. Во-первых, он никогда не сопротивлялся, не защищался, не лез в драку, не шипел и не выпускал когтей, что бы я ни делал; такое христианское смирение в животном казалось мне по меньшей мере противоестественным. Во-вторых, он вообще был с большими странностями: боялся каждого шороха, хвостиком следовал за Шаньшань по дому; когда она уходила — ложился под дверью и не мяукал даже, а скулил, как чертов слюнявый спаниель… Ни следа хваленой кошачьей независимости в нем не было. Панически, больше всего на свете он боялся трех вещей — того, что было за пределами дома, одиночества и меня.
А еще он раздражал меня потому, что иногда мне было его почти жалко. В сущности, он был симпатяга: одуванчиково-пушистый, нежно-нежно-рыжего, с каким-то даже розоватым отливом, цвета. И у него были длинные, белые, трогательные такие усы… Отвратительно беззащитная, безответная, бессильная и безвинная тварь. Он жил в моем доме. И я его ненавидел.
И ведьму я ненавидел.
И всех ее братьев и сестер. И этого их проклятого Лорда, которому они поклонялись.
И даже иногда старика. Он довольно быстро освоился в отведенном ему зеркальном пространстве (которое шкафом, увы, не ограничивалось) и сутра до ночи приставал ко мне, где бы я ни находился: в ванной, на кухне, в его комнате, в Дашиной, в кабинете, в гостиной… Он выглядывал не только из зеркал — все отражающие поверхности шли в ход: полированная мебель, металлические кастрюли и крышки от кастрюль, оконные стекла в вечернее и ночное время, экран выключенного телевизора (а выключен он теперь был всегда: великий Лорд и его прислужники боялись отчего-то средств массовой информации), светло-зеленый кафель, половник, дверца микроволновки… Он смотрел на меня с укоризной, с мольбой, с яростью и канючил свое:
— Отдай… Отдай…
И все равно я стал любить зеркала, как бы ни злобствовал старик. Ведь в них отражалось и мое лицо — а на моем лице теперь появилась славная седая поросль. Снежно-белая шерсть, мягкая и гладкая, скрыла чуткие черты — старика, правнучки,
— Отдай мое…
— Отдать? Как же, как же! Сделать тебя свободным? Выпустить тебя отсюда? А самому остаться наедине с ведьмой и всеми этими выродками? Ну да, держи карман шире!
Чем больше старик ко мне приставал, чем благостней «свидетельствовали» братья и сестры, тем чаще я мучил Сяо. Тем изощренней. Я вымещал на нем всю свою злость, все свое раздражение, все свое одиночество.
Кот терпел чуть больше месяца. А потом он ушел. Я сам позволил ему уйти — и даже любезно подсадил его на форточку, до которой самостоятельно Сяо допрыгнуть не мог, но это не было помощью и не было милостью. Напротив. Это была моя самая злая выходка, самое жестокое издевательство; своеобразная казнь. Да, я был палачом. Я знал, что на улице Сяо не выживет, — и отпустил его. Он не умел добывать пищу, не умел нападать, не умел защищаться, не умел выносить холод, не умел жить вне дома, не умел жить один. Я отпустил его умирать.
Он умер через несколько часов — судя по жутким кошачьим крикам и кровавым пятнам на снегу, которые я разглядел из окна на следующее утро. Насколько я понял, он даже не отошел от дома. Наверняка повредил себе что-нибудь, когда спрыгнул со второго этажа: Сяо был очень неуклюжим. Ночью его разодрали собаки — прямо здесь, под окнами.
Весь следующий день Шаньшань плакала. Ее и без того узкие глаза-щелочки так опухли от слез, что почти не раскрывались.
Вечером пришли братья и сестры и по ее просьбе помолились за Сяо.
— Оу, спасибо тебе, Гоусподь, что ты принял его у себя сегодня! Ай-мень! Оу, Сяо был хорошим животным, ай-мень! Оу, Лорд, он был добрым животным! Сделай так, чтобы он утешился с Тобой, ай-мень! Ой, Гоусподь, сделай так, чтобы и наша сестра утешилась тоже! Ай-мень!
— Ай-мень!..
— Аминь, — старик скорчил рожу на пустом экране телевизора. — Отдай то, что принадлежит мне. Аминь.
— Принадлежало, — поправил я.
— Принадлежало, — эхом отозвался старик.
— Не отдам, — сказал я и включил телевизор.
Не из вредности, нет. Я все равно собирался это сделать: не могу долго жить без теленовостей — своего рода клаустрофобия.
— …в связи с надвигающимися морозами обратился к гражданам и призвал экономить электроэнергию во избежание…
— Отдай, — потребовал старик, мутным пятном расплываясь на полированной дверце шкафа.
Кота не стало — и некого было больше мучить. Разве что старика, но это уже как-то приелось: «Отдай». — «Не отдам». — «Отдай». — «Не отдам»…
— …также сообщил, что решение это добровольное, но многоуровневое…
— Отдай.
Отдать? Да я бы и отдал. Если бы… Если бы у меня не появились свои планы на этот предмет. И если бы не случилась беда.
Когда наступила весна и немного потеплело, я стал делать невозможное. Выходить на прогулки.
Я делал вылазки пару раз в неделю. Волю в кулак — и… Свой район надо знать, так я решил. Потом тогда, если что, не пропадешь. Будешь хотя бы знать, куда идти. Если окажешься на улице. Если что.
А на улице плохо. На улице очень плохо. Очень много машин, очень много людей, мужчин, женщин, детей, старух, смуглых, белых, тупых, святых, жирных, больных, безработных, работодателей, электросварщиков, продавцов, промышленных альпинистов, собак, голубей, мусора, грязи, снега, дерьма, рекламы, кафе, магазинов; все это движется, сталкивается, летает, тает, гадит, дымит, кричит, воняет, светится, лопается, ревет, матерится, лает, звонит, звенит, сигналит, визжит, подсекает, ползет, обгоняет, рычит, плюется, трещит, горит синим пламенем… Как все это помещается на таком сравнительно небольшом клочке земли — решительно непонятно. По-моему, раньше здесь было не так. Впрочем, не мне судить: я ведь особо не выходил в город. Но фотографии… Бабушка показывала мне фотографии… Спиридоновская церковь: белое здание, освещенное весенним солнцем, на улице — несколько прохожих. Несколько! Четыре или пять. Они не задевали друг друга локтями. Они не уворачивались от больших, черных, похожих на гробы автомобилей, а маленькие, побитые, разъяренные легковушки не мешали им перейти через улицу. На их лицах были разные выражения…
На этих — одно. Исступленное, дурное, бешеное. Мутные глаза смотрят только вперед, исподлобья; подбородок прижат к груди, губы стиснуты; руки в карманах, острые локти — в стороны; шаг ритмичен и быстр; по прямой, только по прямой: я — иду — я — спешу — дышу — догоняю — не вижу — не слышу — не терплю — ненавижу. Неправильные глаголы. В неправильном месте…
Именно в одну из таких вылазок случилась беда.
…Я возвращался домой своим привычным маршрутом — вдоль пруда. У пруда было поспокойнее. Там было много собачьего дерьма, зато никаких машин, а люди в целом передвигались медленнее, некоторые даже сидели (!) на лавочках. Там можно было
Я резко обернулся.
— Ты мое взял, я твое возьму. Аминь! — он широко улыбнулся своим порванным ртом.
Тот самый, из пекарни «Волконский».
— Аминь, — неохотно подтвердил я. — Я твой должник.
Мой кредитор нисколько не изменился: румяное резиновое лицо, мертвые голубые глаза, потрескавшиеся губы, русые кудри. И по-прежнему в своем дурацком национальном наряде: картуз, расписная рубаха и шаровары; лапти утопают в холодной мартовской слякоти.
— Ты мой должник, и долг твой велик.
— Так и есть, — покорно согласился я. — Аминь.
— Долг платежом красен.
— Ты прав.
— А отсрочки не проси: все по сроку на Руси.
— Аминь.
— Скушал булочку, дружок, возвращай теперь должок.
Мне захотелось его ударить. Засветить прямо в этот мерзкий малиновый рот, в черную трещину — чтобы вся его отвратительная харя развалилась на две половинки, как гнилой арбуз. Но это было невозможно. Никак нельзя. Он был мне подобным. Кроме того, он имел надо мной власть: ведь я ему задолжал. Поэтому я был сама кротость:
— Хорошо, я думаю, что мог бы…
— Ну-ка, братец, не финти, да по счету заплати.
Мне пришло в голову, что он, возможно, глухой.
Набрав в грудь побольше воздуха, я изо всех сил заорал:
— Нет пробле-е-е-м! Чего ты хочешь?
— Не дозволено кричать, нужно брата привечать.
Нет, глухим он не был. Он был сумасшедшим…
— Без толку орать, коль платить пора… Горло драть негоже нам — долг платить положено.
Он проникновенно посмотрел мне в глаза своими бессмысленными голубыми зенками, а потом громко заржал.
— Люблю фольклор, — сказал он, отсмеявшись. — Ладно. Пошутили — и будет. Пойдем теперь к тебе домой. Посмотрим, что у тебя там есть хорошенького — я чего-нибудь себе подберу.
— Но…
— Я сказал: пойдем. Это приказ. Вот и весь сказ…
«Чтоб ты сдох, пидарас», — хотел я сказать в рифму, но сдержался.
Он шуровал, как у себя дома.
— …А это чё за хрень?
— Быстрорастворимая лапша.
— Давай три пачки… О, классная сахарница! Беру.
Сахарница была из старинного фарфорового сервиза. С росписью. На ней мирно беседовали дамы под зонтиками; лошадиные упряжки поджидали их среди роз… Были еще чашки и заварной чайник — с таким же буколическим узором.
— …И чашечки тоже. И чайник заварочный. Хотя нет, чайник не надо — у него носик отколотый…
Я был перед ним не просто в долгу. Я был в
— …И вот эти часы, эту чайную ложечку, вон ту позолоченную ручку от дверцы — давай, давай, отвинчивай, так, еще книжек каких-нибудь дай почитать… Ой какой красивый шарфик! Чей?
— Вон ее, — я ткнул пальцем в Шаньшань, которая раскладывала в стопочки свои брошюры с магическими символами.
— …Зачем ей такой красивый фиолетовый шарфик, уродине? Беру. Подарю кому-нибудь… Та-ак! Сколько тюбиков!.. — Мы как раз переместились в ванную. — А чего это тут на них написано? Что это за закорючки? На каком языке?
— Мне этот язык не известен, — с достоинством сообщил я. — Это все тоже ее.
— Ну и ладно. Классные тюбики. Давай вот этот, этот и вон тот еще. О, и шампунь! И ватные палочки… Так, теперь полезли на антресоли. Там всегда все самое интересненькое.
Из антресольных ценностей его заинтересовали: коллекция игрушечных автомобильчиков, кипятильник, набор пластмассового конструктора, игра «Менеджер», два номера журнала «Юный натуралист» и один — «Иностранной литературы», валенки с калошами, лоскуты крепдешина, розовый школьный пенал с черепашками, колесики от кресла, коллекция монет, неисправный фотоаппарат «Зенит», три маленькие колбы для химических опытов, борода Деда Мороза и красный колпак — его же, новогодняя мишура фиолетовая, желтая, золотистая, новогодний дождик серебряный, три петарды, гирлянда елочных фонариков, шесть елочных игрушек в форме шишечек, одна в форме золотого шара и:
— Ой!
То, чего я так боялся. Звезда — большая, красная звезда, которая надевается на верхушку елки, которая так блестит, — она, конечно же, должна была понравиться ему, с его сорочьими вкусами. И — да, она ему понравилась («Ух ты-ы-ы!!!»), он схватил ее и принялся вертеть в руках. И — да, он, естественно, захотел ее взять, но это было еще полбеды, потому что она вообще-то развинчивалась, эта звезда, уж мне ли было не знать, что она развинчивалась, — так что я вполне мог бы незаметно ее развинтить, пока он бегал по моему дому в поисках «интересненького», а я следовал за ним со всем выбранным им барахлом, — я мог бы ее развинтить, забрать из нее то, что необходимо было забрать, а потом свинтить ее снова, и он бы забрал ее, и он бы даже никогда не узнал, что в ней что-то когда-то хранилось, и в этом даже не было бы ничего плохого, потому что ему ведь все-таки понравилась сама звезда, а не ее содержимое, но — беда была в том, что он схватил ее и принялся вертеть в руках. И уронил. И она не развинтилась, а просто разбилась.
— Интересно. — он озадаченно поворошил осколки. — Почему это… Почему у нее внутри вата? И елочные иголки…
— Просто так, — я старался говорить как можно более равнодушно, но пот тек по мне градом, и вся шерсть на лице была мокрой от пота. — Наверное… Я думаю, вату тогда клали во все… Нет!!!
Он развернул вату и вытащил колбу — такую же, как те три, что он уже облюбовал, но с единственным отличием: те были пустые. А эта, четвертая, нет.
— Что это?! — он держал ее двумя пальцами.
— Осторожно, уронишь!
— Я. Спрашиваю. Что. Это?
— Просто… просто колбочка.
— Это я и без тебя вижу. Но почему она
Я устал. Я так устал.
— Ну-ка, ну-ка, что внутри, говори на раз-два-три!
Я так устал от него.
— Раз, два…
— Яд, — сказал я. — Внутри — яд.
Он сразу же разжал пальцы. Но я поймал ее: реакция у меня всегда была ничего. Теперь колба была в моих руках — и такая диспозиция нравилась мне куда больше; впрочем, если бы он захотел забрать ее, я был бы обязан ему отдать…
— Отдай! — старик умоляюще уставился на меня с блестящей поверхности красного осколка. — Отдай колбу! Я ее вижу! Пожалуйста! Отдай мне ее,
— А это что за старый козел? — Мой гость с
— Хозяин дома, — объяснил я. — Бывший.
— Та-а-ак, — удовлетворенно протянул кредитор. — Давай-ка рассказывай, что к чему.
— Тебя не касается, — промямлил я.
— Вот именно, не касается. — огрызнулся старик.
— Ну, как хотите… Значит, я, пожалуй, эту колбочку возьму, — он потянулся ко мне.
— Нет!
— Ну тогда я тебя внимательно слушаю. Тайну расскажи, душу обнажи…
И я рассказал — хотя что тут рассказывать!..
…Из эвакуации вернулись не все. Лиза не вернулась, и моя мама тоже. Я старался себя убедить, что она просто осталась с Лизой и маленькой, а не сгинула в промозглом товарняке, еще по дороге туда, но проверить никак не мог, и поверить тоже. И, вспоминая о матери, всегда с ужасом ловил себя на том, что думаю о ней как о мертвой…
Вернулся Лев, худой, спокойный и безразличный днем, а ночью бредивший ураном, дейтерием, клопами и иногда Соней. Вернулась Валя — злая, жалкая, готовая к компромиссам. Некоторое время они еще склеивали, неловко и равнодушно, как аутисты аппликацию, свою разорванную совместную жизнь — пока я самолично не взял в руки ножницы… Ну, «ножницы» — это образно выражаясь. На самом деле я взял в руки лист бумаги — тот самый черновик доноса, исписанный Валиным крупным почерком. Было 31 декабря. Утро. Лев работал в кабинете. В гостиной стояла наряженная елка. Пахло мандаринами. Пахло хвоей. Пахло праздником. Валя на кухне строгала новогодний салат.
Она готовилась к Новому году, толстозадая гадина, готовилась к празднику — и ей было что праздновать. У нее была елка, были мандарины, шпроты, салат и селедка, у нее был дом, у нее была какая-никакая семья, какой-никакой муж, какая-никакая жизнь. У меня никого не было. Никого не осталось.
Зато у меня был листок — черновик доноса. Я долго хранил его. Но в то утро я взял его и подсунул Льву. В качестве новогоднего сюрприза.
Он нашел его. Прочитал, скомкал, положил в пепельницу и сжег («Что у тебя там за запах, Левушка? Что-то горит?» — «Не обращай внимания, я просто работаю»). Я думал, он пойдет к ней, ударит ее, выгонит из дому, проклянет… Ничего этого он не сделал. Он весь день колдовал над своими пузырьками и колбочками, и руки у него чуть-чуть дрожали.
Она весь день нарезала, пекла, жарила, раскладывала по тарелкам, мыла и чистила.
В двенадцатом часу они уселись в гостиной, за праздничным столом. Он открыл шампанское. Она вышла на кухню посмотреть, как там пирог. Он разлил шампанское по бокалам, вытащил из кармана маленькую колбочку — из тех, что он использовал для своих химических опытов, — и добавил в ее бокал еще что-то. Она вернулась, и они выпили за старый год. Она сказала:
— Кто старое помянет, тому глаз вон.
И он сказал:
— Ну конечно. Конечно.
До полуночи оставалась еще четверть часа, а говорить было, в сущности, не о чем. Она решила, что ему будет приятно поговорить о работе, и спросила, над чем он весь день трудился. Он сказал:
— Вот над этим, — и поставил на стол свою колбочку.
— Как интересно. — сказала она, еле сдерживая зевоту, — а что это?
Он объяснил ей, что это такое специальное вещество, которое всего за полчаса полностью растворяется в человеческой крови — совершенно полностью, так, что ни одна медицинская экспертиза его не обнаружит, и…
— Очень интересно, — быстро перебила она, потому что от одной мысли о крови и экспертизе ей стало немного нехорошо, — давай не к столу, ладно?… Посмотри, уже без одной минуты двенадцать! Давай, подлей мне шампанского! Ну… Как Новый год встретишь, так его и проведешь! — Она выпила залпом.
Да, так и проведешь. И все последующие годы тоже. До скончания времен — остановившийся миг…
— Ну вот, уже двенадцать, — она встала и пошатнулась, — надо поцеловаться.
Он подошел к ней, когда она уже перестала двигаться, но еще дышала, опустился рядом на колени и поцеловал в лоб.
Через полчаса он вызвал «скорую». Потом немного прибрался на полу и накрыл тело простыней. Когда он пошел открывать дверь, колбочка по-прежнему стояла на столе…
— Отдай ее мне! — заскулил в звездном осколке старик. — Отдай, ты ее украл!
— Я тебя спас, идиот! Они бы ее нашли. Ее просто невозможно было не заметить, химическую колбу среди праздничных салатов, разиня!
…Я спас его. Потерять его снова, снова отправить его в тюрьму я не мог. Есть, конечно, принцип невмешательства, и его никто не отменял, но…
Пока он ходил открывать, я сдернул с елки звезду, развинтил ее, засунул колбочку внутрь и, чтобы она не разбилась, обложил со всех сторон ватой. Ватой, которую Валя разбросала под елкой, как будто это снег… Потом я завинтил звезду и вернул ее на место.
Все прошло гладко: вскрытие ничего не показало; в доме никто ничего не нашел — ни «скорая», ни милиция, ни сам Лев… ни старик — когда он стал стариком. Тогда, первого января, он сложил все елочные украшения в коробку и закинул, как обычно, на антресоли. Я все думал, что надо бы перепрятать колбу, но потом понял, что лучшего тайника, чем эта звезда, мне не найти. Потому что с тех пор старик ни разу не доставал коробку и ни разу не наряжал елку.
Он искал эту злосчастную колбу много лет. Пытался вспомнить. Ха! Он думал, что сам ее куда-то засунул. Что он, конечно же, спрятал ее до приезда «скорой», но был в тот момент в таком шоке, что это действие совершенно стерлось из его памяти. Конечно же, он так и не «вспомнил», где колба. И тени не смогли ее унести, когда старик умер. И он не смог стать свободным. Этот маленький прозрачный пузырек с прозрачной (надо же: не помутнела за столько лет!) жидкостью не выпускал его из дома.
Я не выпускал его из дома.
— Ну отдай же!.. — взмолился старик.
— А почему ты ему не отдаешь? — полюбопытствовал кредитор.
— Сначала… сначала просто не отдавал. А теперь она мне самому пригодится.
— Насчет пригодится — это ты не спеши. Может, я ее еще себе заберу.
— Нет! — подал голос старик.
— Твое право. — ответил я, скорее чтобы досадить старику, чем из природного чувства справедливости.
В любом случае, такая покорность моему гостю понравилась:
— Ладно, ладно. Не нужна мне эта ваша химия. Я люблю, чтоб уютно все, по-домашнему. Вот сервиз — это да… А тебе-то эта гадость зачем?
— Для дела.
— Для какого дела? Говори-ка смело! — гость подмигнул мне лазурно-голубым глазом.
— Отравить хочу кое-кого.
— Опаньки… — порванный рот открылся от удивления.
— Не надо, — старик попросил так жалобно, что мне стало его почти жалко. — Не надо! Выпусти меня отсюда… — Осколок звезды покрылся испариной. — Ну пожалуйста,
— Нет, — твердо сказал я. — Нет. Я сочувствую тебе, но кто-то ведь должен навести здесь порядок. Это не дом, а проходной двор! В доме живет ведьма. В доме происходят оргии. В дом таскаются все кто ни попадя. Я их всех изведу!
…Всех, всех. И Шаньшань, и этих ее сестер-братьев. Завтра вечером у них как раз будет сборище. И ни один не уйдет отсюда живым.
— Ни один! — я с вызовом посмотрел в звездный осколок, но увидел там только собственную седую физиономию.
— Обиделся, — констатировал кредитор. — Ладно. Пойду я тоже, пожалуй. В гостях хорошо, а дома лучше. А ты мне, это… упакуй-ка мои вещи. И, пожалуйста, аккуратнее. Чтоб ничего не разбилось.
Пора им уже было прийти. Я ждал. Я все продумал. Сначала я собирался добавить яд прямо в электрочайник — она нажмет на кнопочку, они разложат по чашкам свои пакетики, через полминуты вода вскипит, она плеснет ее из чайника, и дело с концом, но потом испугался, что от кипячения с ядом может что-то случиться. Хотел по этому поводу проконсультироваться со стариком, но он не пожелал отвечать. Оно и понятно…
В итоге я отказался от этого плана и решил, что добавлю жидкость из колбы в уже налитый чай, когда они выйдут из-за стола, чтобы водить свои хороводы…
Но все мои планы рухнули. Сестры и братья не пришли — вернее, пришла только одна, узкоглазая ведьмина сестра. А еще пришла старая блондинка в розовых брюках клеш — та самая, которая несколько месяцев назад привела сюда Шаньшань.
Чай они не пили.
— Что вас не устраивает? — с порога зачирикала блондинка. — Спросите ее, что ее не устраивает? Я не понимаю, миссис Шаньшань, что здесь может как бы не нравиться? Такая уютная квартирка, так хорошо обставлена, все как бы к месту, и вам, пожалуйста, кухонный гарнитурчик, и стенка, венгерская, между прочим, и софа мягкая, в тон, ну я как бы не понимаю, в чем…
Шаньшань затянула какую-то заунывную песню.
— Госпожа Шаньшань говорить, мебель хорошо, — сказала сестра. — Мебель очень удачно. Говорить спасибо. Но еще говорить: дурной дом, дурной место. Кошка здесь не жить…
— Если миссис Шушан хочет завести домашнего питомца, это не проблема, — с облегчением отозвалась блондинка. — Я поговорю с хозяйкой и, уверена, она пойдет навстречу.
Шаньшань снова запела, не дожидаясь перевода.
— Еще говорить: ти-ви давать звук и вид без включить. И стекла разбивать, красные как кровь.
— Хулиганы?
— …И вещи пропадать, очень многие вещи пропадать!
— Хулиганы залезли в окно и обворовали квартиру?! Телевизор украли?
Блондинка устремилась в гостиную, не снимая обуви.
— Телевизор на месте! — донеслось оттуда.
— Дурной дом, — сказала сестра, когда блондинка вернулась к ним. — Госпожа Шаньшань видеть сон. Отец наш, великий Лорд, предупреждать ее уходить. Если не уходить, быть плохой зло.
Чудом спасшиеся от пинцета ниточки блондинкиных бровей поползли вверх и спрятались под пергидрольной челкой.
— Чей отец… великий?
— Отец наш небесный. Великий Лорд. Гоусподь.
Ниточки нерешительно вернулись на место.
Блондинка настороженно оглядела обеих узкоглазых и вынесла вердикт:
— Миссис Шушун действительно лучше съехать. Но залог я, естественно, не верну. Ноу мани. Мани май.
— Так ты отдашь ее мне? — от волнения лицо старика слегка исказилось: казалось, он прижимается носом к той стороне зеркального стекла. — Теперь ты отдашь мне колбу? Она ведь тебе не нужна!
Я задумался. Отдать — не отдать?… Шаньшань лихорадочно собирала вещи. Я все же отвоевал дом. Причем малой кровью. Настроение у меня было отменное. Отдать — не отдать?… Отдам.
— Отдам, — сказал я. — Как только она уедет, я отдам тебе яд.
— Отдай сейчас, — закапризничал старик.
— Нет. Только когда я буду уверен.
Шаньшань съехала в тот же день. Я даже вышел вместе с ней на улицу, чтобы увидеть, как она уходит — все дальше и дальше от моего дома. Потом я немного прогулялся — и пошел обратно, отпускать старика.
У входной двери меня поджидал мой кредитор — в картузе, расписной рубахе и валенках.
— Ты мое взял, я твое возьму. Аминь!
— Аминь, — обомлел я. — Я твой должник.
— Ты мой должник, и долг твой велик.
Мой долг был не просто велик. Он был
— Слушай, я тут подумал, — он виновато осклабился. — Ты мне все-таки отдай эту колбу. С ядом.
— Зачем она тебе? — уныло поинтересовался я. — Она же тебе не нужна. Ты же сам говорил. Возьми что-нибудь другое. Что угодно!
Я сам столько времени дразнил старика. Еще сегодня я сам собирался воспользоваться этой злосчастной колбой. И вот теперь, когда она уплывала у меня из рук, мне страшно захотелось вернуть ее старику. Освободить его. Замолить разом все свои грехи.
— Понимаешь, я тут подумал… Этот яд очень бы мне пригодился в том смысле, что… Короче, я его буду в тесто добавлять. Пусть они все потравятся к чертям собачьим! Надоели хуже горькой редьки. Целыми днями толпятся, орут, жрут, крошат… Никакого покоя. Не дом, а проходной двор!
— Но ведь яд быстро кончится, — нашелся я. — А потом новые покупатели придут.
— Не придут. Хренушки. Наверняка кто-нибудь в суд подаст, дело заведут — и прикроют пекарню. А помещение мне останется. В полное мое распоряжение. Короче… давай колбу. Долг платежом красен.
Я хотел бы, чтобы все было не так. Я хотел бы сказать ему «подожди-ка» и быстро зайти в квартиру, и быстро отдать старику колбу, и выйти потом на лестницу, и сказать: «Ой, извини, разлилось, разбилось, пропало»… Но я не мог этого сделать. Я был перед ним в неоплатном долгу и обязан был отдать все, что он просит. Это закон. Есть законы, которые можно нарушать. Есть те, которые нарушать нежелательно. А этот закон нарушать просто нельзя. Поэтому я сказал:
— Подожди-ка.
И быстро зашел в квартиру. И вынес ему колбу. И отдал.
Сейчас август. Жарко и пыльно. Вековые болота преют под раскаленным асфальтом. Я ненавижу этот город, и все же здесь мне лучше, чем дома.
Вот уже без малого две недели, как я ушел из дома, потому что он перестал быть моим. После отъезда Шаньшань въехали новые квартиранты, молодые супруги. Они засорили раковину, заляпали жиром стену на кухне, нарисовали прямо на обоях море и пальмы, прокурили всю квартиру и развелись. После них заселился журналист. Он содрал пальмы вместе с обоями и покрасил стену в оранжевый цвет, выкинул всю мебель из спальни и превратил ее в комнату для медитаций, заплатил много денег за то, чтобы стену под окном в кабинете просверлили насквозь и просунули в дырку отвратительный серый провод, который он тут же воткнул в свой, прости господи, лэптоп. Месяц назад он завел хорька; хорек — лесной зверь, я не вправе его мучить. Три недели назад он завел второго хорька. Две недели назад он перекрасил стену в зеленый цвет и завел третьего хорька. Старик сделался окончательно невыносим. Этот, из пекарни, повадился приходить каждый день и тащить все, что плохо лежит. В гостиной обрушился карниз. Хорьки срут в комнате для медитаций. Я устал.
Я живу на улице. Я оставил старика одного. Мой дом стал покинутым местом.
Когда-то бабушка говорила мне, что духи людей, живущие в покинутом месте, постепенно превращаются в нам подобных. Если это правда, если старик станет подобным мне, он сможет наконец выбраться из своей зеркальной ловушки и заняться хозяйством. Это, я думаю, будет правильно. Кто-то ведь должен следить за домом…
А сегодня у меня отличное настроение. Сегодня утром я встретил Сяо.
Он сидел у помойки и лениво играл с дохлым голубем. Он почти совсем не изменился — такой же нежно-рыжий и пушистый, разве что немного похудел. Я страшно обрадовался, когда его увидел. У меня прямо гора с плеч свалилась.
— Васька! — заорал я. — Васька, так ты живой! Вася! Кис-кис!
Он нервно задергал хвостом, но продолжал делать вид, что кроме голубя его ничто в этой жизни не интересует.
— Сяо! — позвал я, и он наконец посмотрел на меня. — Сяо, как хорошо, что я тебя встретил…
Я подошел к нему и присел рядом на корточки. В его глазах появился тот, знакомый, испуг.
— Да не бойся ты!
Я не хотел его мучить, я хотел просто погладить. Когда я потянулся к нему, он зашипел, выпустил когти и ударил меня лапой.
Прямо по лицу. Больно.
Черные сумки стояли на полу. Аккуратно, в ряд.
Все подходили по очереди, и каждый наклонялся и бережно поднимал одну из сумок, и каждый произносил слова, которые нужно было произнести.
— Ненавижу этих людей.
— Я ненавижу этих людей.
— Я ненавижу этих людей.
— Я ненавижу этих людей.
Сказав это, каждый быстро уходил, унося сумку с собой.
Через несколько минут ни одной сумки не осталось.
…Ненавижу этих людей. Я ненавижу этих людей. Вот этого, козла, ненавижу, куда ты прешь, козел, я здесь иду, что, не видно, что, обойти сложно? Что, только по прямой ходить умеешь? А право и лево тебя мама не научила, да?… А ты… Ах ты, с-с… А я сумку вперед выставлю, чтоб вы, гады, об эту сумку… о, получила? Получила, да? Вот и славненько, у меня сумка тве-е-ердая… Будешь теперь смотреть, куда прешь… Ненавижу… А этот, квадратный совсем, глаза белые… — сшибет ведь и даже не заметит… Да проходи, проходи ты, господи, от греха подальше…
А эта… Локотками своими толкается остренькими… Рассекает тут… Нет, а этот… Куда ты несешься, придурок, с кейсом своим идиотским, с такими сорок лет назад члены компартии ходили! Он тебе от папы небось достался, на память, а? То-то походочка у тебя такая комсомольская! У папы научился так ходить? Флага тебе только не хватает… Ах ты… Сволочь!!! Какого черта кейсом своим деревянным людей по коленке надо бить? Больно же, идиот! Чтоб у тебя рука отсохла, вместе с сундуком твоим! Да чтоб тебе кто-нибудь на хер ноги твои переломал, не будешь людей по коленкам бить! Чтоб ты в инвалидном кресле ездил, урод! Чтобы ты сдох вообще! Ненавижу! Ур-род!..
— Ур-род! — сказал Сева вслух. Сквозь зубы, но довольно громко.
— Сам урод, а ну, хлебало закрой, ща в рожу получишь, — быстро нашелся комсомолец. И тут же, извиваясь и активно орудуя сундуком, взял левее, обозначив тем самым, что конфликт исчерпан.
Сева нехотя совершил вялый, чисто символический рывок комсомольцу вослед, но тут же уперся в угрожающе отвердевшее плечо кого-то очень крупногабаритного. Крупногабаритный чуть качнулся, уверенно и точно впихнув Севу обратно — в отведенную ему тесную воздушную «формочку», повторявшую, почти в точности, форму Севиного тела. У каждого здесь была такая вот невидимая формочка. Вырваться из нее не представлялось возможным. Она плотно обхватывала каждого — точно контур, обозначенный белым мелком вокруг лежащего на полу покойника.
Вытянувшись в тесную, унылую вереницу, человеческая толпа тяжело и медленно ползла по направлению к эскалатору, словно полупарализованный змей — к своему змеиному инвалидному креслу.
Минуту спустя Сева с облегчением обнаружил, что очередной — уже после эскалатора — перегон этого нескончаемого перехода оказался чуть свободнее. Ровно настолько свободнее, чтобы вдоль стены смогли расположиться торговцы фальшивыми дипломами и твердыми обложками для паспортов, пара попрошаек и один гитарист в потертой косухе, надрывно мяукавший под нестройный перебор:
— Па-а-ажа-а-арный выдал мне справку, что дом твой сга-а-арел! Но я-я-я-уу!..
— Пусть бегут неуклюжи, — тихо и меланхолично вмешался кто-то, скрытый людским потоком.
— …Ха-а-чу быть с та-а-абой!
— Пусть бегут неуклюжи…
— Я-я-я-уу!..
— Пусть бегут неуклюжи… Пусть бегут неуклюжи… — голос звучал грустно и как-то даже обреченно.
Сева ловко вырулил к противоположной стене, чтобы взглянуть на невидимого певца. Им оказался маленький кособокий заводной щенок. Неловко покачиваясь на кривых лапах, обутых зачем-то в пластмассовые босоножки, щенок топтался рядом с веселой, улыбчивой бабулькой, и гундосил свои неуклюжи. Когда у него кончался завод, щенок, отрывисто икнув, прерывал пение и пьяно заваливался на бок. Бабулька поднимала его, долго и сострадательно щупала живот — пока щенок не включался снова… Кроме щенка, вокруг бабульки бегал еще целый выводок заводных крыс. Крысы не пели, зато у них недобро мигали красненьким круглые глаза-бусинки и что-то громко жужжало под хвостами.
— Убить старушку, — лениво подумал Сева, продвигаясь все дальше, к концу перехода. — Вернуться и убить. А собачку — спасти. Будку ей построить…
…В вагоне была душная и потная давка. Севе, впрочем, удалось каким-то чудом юркнуть на единственное свободное место. Две девицы, претендовавшие, видимо, на это же место, окатили Севу двойной волной презрения и горечи и обиженно повисли на поручне прямо у него перед носом. Сева подавил в себе мгновенный интеллигентский позыв освободить дамам место — и остался сидеть. Были бы еще симпатичные хотя бы. А так — никакого стимула…
Он брезгливо уставился на девиц. Та, что левее, —
Ее попутчица —
Поезд резко замедлил ход и, захлебнувшись испуганным воем, остановился в тоннеле. Пару раз истерично всхлипнул — и затих. Молча затаился в душной, длинной темноте.
— …двенадцатый этаж… а я спокойно шла прямо по карнизу, прикинь? — громко протараторила Белоснежка в наступившей вдруг тишине. Голос у нее был низкий и чуть гнусавый. Под стать внешности.
Сева попытался представить, как этот бегемот флегматично разгуливает по карнизу, но воображения ему не хватало. Видение заканчивалось, едва начавшись, стремительным падением белоснежной тушки и громким, неуклюжим шлепком об асфальт.
Поезд чуть вздрогнул и зашипел, но с места не тронулся.
И еще зашипел.
И еще. Словно перепуганный неврастеник, старающийся глубоко дышать, чтобы себя успокоить.
Потом — снова тихо. Тан тихо, что всему вагону слышна приглушенная какофония из больших, пушистых наушников загорелого мачо, развалившегося рядом с Севой. И еще слышно, как этот мачо меланхолично перемалывает мужественными челюстями какую-то невыносимо вонючую, ядреную свежесть…
— И часто это случается? — тоном сестры-сиделки поинтересовалась у попутчицы Просто Некрасивая.
— Почти каждую ночь… — Загадочная улыбка на жабьем лице.
— А что тогда нужно делать? — Просто Некрасивая перешла почему-то на шепот.
— Когда? — квакнула Белоснежка.
— Ну, когда у тебя приступы лунатизма. Мать что тогда делает?
— Зовет меня. Очень тихо, чтобы не разбудить. Чтобы я не испугалась.
— А если… — Просто Некрасивая хищно облизнулась и оценивающе оглядела спутницу. — Что, если ты все же проснешься прямо там, на карнизе?
— Не знаю, — равнодушно отозвалась Белоснежка. — Наверное, упаду… Что это мы так долго стоим?
Опять это шипение. И еще — какой-то отдаленный рокот.
— Застряли, — полувопросительно констатировала Просто Некрасивая.
Пассажиры настороженно заозирались. Зашептались. Закопошились.
Меланхоличный мачо потянулся, тесно прижавшись к Севе спортивным предплечьем, и зевнул — широко, с подскуливаньем. Как собака, которую хозяева везут на дачу в тесном раскаленном запорожце. Как большая собака. Которой душно.
Что-то щелкнуло под потолком, снова раздалось шипение — на этот раз другое, из динамика.
— Уважаемые пассажиры, — захлебываясь в помехах, произнес стервозный женский голос, — просьба соблюдать спокойствие.
Громкий шепот. Громкие вздохи. Из разных концов вагона.
— Уважаемые пассажиры, — захрипел голос, — по техническим причинам…
Щелк.
Голос сорвался. В динамике — ватная тишина.
Резко запахло цветочным дезодорантом и потом. Кто-то громко прокашлялся. И еще кто-то — но тихо, осторожно.
Сева обернулся, напряженно всмотрелся в обрамленное черной резиной вагонное окно. Там, за сплющенным отражением его собственного лица, за желтыми бликами на оконном стекле, из темноты проступала неровная поверхность тоннеля, мутно лоснящаяся прожилками проводов.
— Застряли, — без всякого выражения повторила Белоснежка.
Сева отвернулся от окна и посмотрел на нее. Ее лоб был влажным от пота. Ее лоб был как будто весь в блестках.
Как будто в праздник. Как будто в Новый год.
«Застряли», — повторил про себя Сева.
Застряли. В длинной, душной, толстой кишке. Обмотанной изнутри более тонкими кишками-проводами.
Скрежет. Шипение. Гул. Перешептыванье.
Звуки кишечника.
Непроходимость кишечника.
Меланхоличный судорожно зачавкал — как большой бульдог, подбирающий слюни, — и выдул из своей ядовитой жвачки пузырь. Чпок.
Чпок. Чпок. Кто-то там, в темноте, в трескучем коконе помех, пытался снова оживить динамик.
— Уваж…
— Уваж…
…Там, в динамике, кто-то громко хрипел и царапался, скреб когтями, захлебывался, хотел просочиться наружу, хотел сказать: уважаемые…
Уважаемые. Уважаемые…
Пронзительно и яростно, громко и нагло у кого-то в дальнем конце вагона затренькал мобильный.
— Алло! — заорал в дальнем конце вагона счастливый кто-то.
— Ловит, — пронесся по вагону жаркий взволнованный шепот. — Ловит… Ловит… У меня ловит… А у меня почему-то не ловит… Ловит, но плохо… Почти не ловит… Совсем не ловит… А у вас ловит?…
Все сразу почувствовали облегчение. Раз хоть у кого-то ловит — значит, все не так уж и плохо. Все зашевелились, затолкались, полезли в сумки и рюкзаки, в карманы штанов и курток — чтобы вытащить свои маленькие продолговатые штучки, и нажать на кнопочки, и посмотреть на экранчики…
Раз у кого-то ловит — это значит, что осталась связь с миром. Это значит, что уважаемые пассажиры не замурованы здесь навсегда. В подземелье, в черном тоннеле. А просто поезд остановился по техническим причинам и скоро тронется, и будет следующая станция…
Раз ловит — хоть чуть-чуть, но все-таки ловит, — значит, можно пока позвонить кому-то, и занять время, и занять руки…
— …В метро! Я говорю: в метро!
— …Что? Стоим в тоннеле! Да! В тоннеле, говорю, стоим!
— …Алло! Это ты? А ты где? А я — в метро!
— …В метро!
— …Мы в метро!
— В метро, — сказал Сева в трубку.
— Как, ты разве не знаешь?! — закричала трубка.
И пока он слушал полуплачущий голос — голос, надрывавшийся там, в волшебной коробочке, голос, кричавший где-то там, далеко, где светло и холодно, где видно небо, где можно идти по улице и сворачивать за угол… — пока он слушал этот голос, он смотрел на других. На тех, кто тоже разговаривал. И по выражениям их лиц, по тому, как застывают и заостряются эти лица, он видел, что им говорят то же самое. По тому, как останавливается у них взгляд и как приоткрываются рты, он видел, что они слышат то же, что слышит он.
Те, которые остались наверху. Те, которые слушают радио и смотрят телевизор. Те, которые могут открыть окно и проветрить свою квартиру, и выйти в магазин, и приготовить обед, — они говорят
— Уважаемые пассажиры, — зашипел и зацыкал динамик, — соблюдайте, пожалуйста, спокойствие. По техническим причинам… Чпок.
…По техническим причинам вы больше никогда не увидите солнце. По техническим причинам вы больше никогда не окажетесь дома. По техническим причинам вы скоро умрете. Соблюдайте спокойствие. По техническим причинам — выхода нет. Мы установим на соседней станции мемориал из гранита — в память о вас. Мы объявим траур — в вашу честь. Мы принесем вам цветы — гвоздики и розы. Дешевые, с короткими стеблями. Мы соберем их в букеты — так, чтобы в каждом число цветков было четным, — и аккуратно разложим на красном граните. А вы за это — соблюдайте, пожалуйста, спокойствие. Имейте мужество. Сохраните достоинство. Подождите немного: все скоро кончится. Все это совсем скоро кончится…
— Вот она, — сказал Сева сочувственно лопочущему телефону.
Прямо перед собой, на сиденье напротив, через щелку между человеческими телами, он увидел ее.
— Что? Что, Сева, что ты говоришь? — закричал телефон.
— Я вижу ее, — сказал Сева. — Все. Пока.
Он отнял телефон от уха и засунул в карман.
Через щелку между человеческими телами, через щелку, которая становилась все больше и больше, — потому что они расступались, они хватались за поручни, они пятились, давя друг друга, обливаясь потом и вереща, они все еще хотели спастись, эти глупые человеческие тела, — через щелку он увидел ее. Большую черную сумку на сиденье напротив.
А еще он увидел, как чья-то рука — рука кого-то, скрытого толпой, — тянется к этой сумке и открывает ее. И услышал, как чей-то голос — голос кого-то, скрытого толпой, — уверенно и четко говорит в
— Я готов. Я ненавижу этих людей.
Рука кого-то вытряхнула что-то из черной сумки. Игрушку. Заводную крысу. А потом — заводную собачку: И еще одну. И еще. Их было очень много, игрушек, в этой черной сумке. Они падали на ноги уважаемым пассажирам, они задевали чьи-то штанины своими тоненькими хвостами, они ударялись об пол вагона ушастыми разноцветными головами, и спинами, и животами. Некоторые падали тихо, а некоторые от удара включались — и шевелили лапками, и сверкали глазами-бусинками, и пищали, и пели…
— Пусть бегут неуклюжи, — грустно затянул криволапый щенок. — Пусть бегут неуклюжи, пусть бегут…
Их было очень много, всяких игрушек. В этой большой черной сумке. Их было так много, что сначала казалось — вся сумка забита ими. Но они все же кончились. Они ведь лежали только сверху. Лежали, прикрывая что-то.
Они кончились — и тогда за это что-то, скрытое сумкой, взялась рука кого-то, скрытого толпой. И что-то зашипело. Вкрадчиво, ласково. Как будто мама утешает младенца: ш-ш-ш-ш… спи, мой сладкий. Ш-ш-ш-ш… все сейчас пройдет… Ш-ш-ш-ш… тебе ведь не больно… Ш-ш-ш-ш… спи, усни…
Громко, пронзительно завизжала Белоснежка, а потом зачем-то присела на корточки. Прижалась к Севиным коленям своим картофельным носом, вцепилась квадратными перламутровыми ногтями в его брюки.
— Прости господи, — меланхоличный мачо шумно дыхнул на Севу луком и мятой и осенил себя крестным знамением.
— Ма-а-м-а-а-а! — закричала Просто Некрасивая и тоже села на корточки и уткнулась мокрым лицом в Севины ноги.
…Они будут последними, — в панике подумал Сева. — Эти потные, чужие уроды, которые прижались ко мне, — они будут последними, кого я увижу в жизни… Ненавижу… Ненавижу этих людей…
Он задержал дыхание и зажмурился.
Дышать было нечем.
Смотреть было не на кого.
Позже он всегда вспоминал этот момент с неприятным удивлением: откуда в нем было столько злости? Он вспоминал — и не нравился себе. Вспоминал — и стыдился.
Но это уже потом. После.
После того как Белоснежка позвала их всех. Тихо-тихо, чтобы не разбудить. И не напугать.
После того как она вывела их из поезда.
После того как он увидел, что она красивая. Такая красивая, стройная, белокожая…
После того как все они шли за ней. Шли, не прикасаясь друг к другу. Шли, закрыв глаза. Шли — и не падали.
Шли всю ночь — по тонким разноцветным веткам метро.
— Болит?
— Да.
— Дать тебе таблетку?
— Нет.
— Почему?
— Я уже выпил две.
— Давно выпил?
— Полчаса назад.
— И все равно болит?
— Да.
— Это плохо… — Настя, не вставая, потянулась к дверце холодильника.
Особого беспокойства в ее голосе не было. То есть нет: было привычное, хроническое, дежурное беспокойство — и ничего больше.
Антон зажмурился, снова открыл глаза и сквозь едкую, ритмично колышущуюся завесу боли посмотрел на нее… Не дотянулась. Придвинулась вместе со стулом поближе к холодильнику, снова потянулась, тоненько крякнув, открыла дверцу, нашарила на нижней полке упаковку сливочного масла и сыр. Взяла в руку нож…
Ее рука слегка двоилась. И нож тоже. И все остальные предметы. Совсем слегка, самую малость. Просто их контур был какой-то нечеткий.
— А как со зрением? — сочувственно поинтересовалась Настя у подсохшего батона и тут же полоснула его ножом; батон, впрочем, получил лишь поверхностную царапину. — Ч-черт!.. Не режет… Когда ты его наконец поточишь…
— Так же.
— Но хотя бы не двоится? — она на секунду перестала кромсать хлеб и посмотрела на Антона.
— Двоится.
Неправильный ответ. Он сам знал, что это неправильный ответ.
Она ведь не хочет знать, что там с тобой на
— Это плохо… — сказала она все с тем же хронически дежурным выражением (или расстроилась?., возможно, действительно расстроилась…) и опустила глаза.
Нахальные серые глаза, которые ни в чем не сомневались. Для которых существовала четкая грань между тем и этим. Которые видели острие ножа, а не пару расплывчатых серебристых линий.
Боль усиливалась.
— Слушай, я уверена, что все будет в порядке, — Она погладила его по руке.
— Не надо меня утешать.
— Я не утешаю! Я правда думаю, что дело в какой-нибудь ерунде. Скорее всего, у тебя просто переутомление, ну или, я не знаю…
— Не надо! Все ты прекрасно знаешь. Со мной что-то не так. Это что-то плохое. Это не просто переутомление. Это…
…
— Может, ты все-таки не будешь сам себе ставить диагноз?
…Которое приходит без предупреждения. Приходит слишком рано. Приходит ненадолго. Приходит за тобой.
— Я не ставлю диагноз. Я просто чувствую.
— Все будет хорошо, — сказала Настя, просительно и беспомощно. — У тебя неправильный настрой. Не надо впадать в панику. Надо верить, что все будет хорошо.
— Да, — вяло кивнул Антон.
Боль усиливалась.
Он смотрел, как Настя аккуратно соскабливает сливочное масло с подмерзшего квадратного куска.
Боль усиливалась.
Быстро, с нажимом, вдавливая чуть ли не в стол белую хлебную мякоть, она намазывала масло на хлеб. Боль…
Вот так и с ним, так и в нем — невидимый кто-то соскабливал, вдавливал, размазывал и крошил. Его мозги, его клетки. Быстро-быстро. Больно-больно.
Ее руки…
— Что ты так странно смотришь?
…теперь уже не просто двоились. Они как будто немного изменили цвет. Все изменило цвет.
— Лиловый…
— Что? Что — лиловый?
…оттенок у масла, у хлеба, у ее кожи. Лиловый двоящийся бутерброд. С двойным лиловым маслом, двойным лиловым сыром и двойным лиловым белым хлебом.
Лиловый дабл-чизбургер…
— Нет, ничего. Показалось.
Это длилось с минуту. Потом отпустило. Цвета снова стали нормальными, и даже боль в голове почти прошла.
— Бутерброд будешь? — спросила Настя.
— Буду.
— Когда у тебя результаты?
— Какие результаты? — Он блаженно улыбнулся. Без головной боли было пусто и хорошо. Так хорошо. Почти счастье.
— Результаты обследования. Когда тебе скажут?
— Завтра. — Антон вдруг очень остро почувствовал, что улыбка все еще висит на его лице — и что она до ужаса, до ужаса неуместна.
— Ты туда позвонишь?
— Нет. Поеду. К десяти утра. По телефону они такое не говорят.
— Хочешь, я поеду с тобой?
— Да… нет.
— Почему?
— Ну, просто… Скорее всего, все ведь будет нормально. Чего тебе зря мотаться? Ты ведь не любишь больницы… Да к тому же она в такой заднице! От метро еще минут пятнадцать пешком.
— Ничего, дойду как-нибудь. А какое метро?
— Метро… — он нахмурился. — Это метро… Как его…
Название.
…главное — не впадать в панику…
Он не помнил названия. За последнюю неделю он приезжал в эту больницу два раза — …нужно просто расслабиться — и оно вспомнится само… — а теперь не мог вспомнить названия станции. Память услужливо предлагала ненужный, не имеющий отношения к делу хлам: «Белорусская», «Комсомольская», «Петрозаводская», «Марьино»… Это все не то. А ему нужна станция…
— Что — забыл? — насторожилась Настя.
— Ну да, как-то просто вылетело из головы…
…Только без паники… Без паники… Есть вот какой прекрасный способ вспомнить забытое слово: нужно проговаривать про себя буквы в алфавитном порядке. Когда дойдешь до нужной буквы — той, с которой начинается слово, — память включится. И слово всплывет. «А»… Нет, не «А». «Бэ»… Нет. «Вэ»…
— Но у тебя ведь где-то записан адрес?
…Гэ… Дэ…
— Да, записан.
…Е… Жэ…
— Ну так посмотри, как называется станция!
— Нет, я хочу вспомнить…
…Зэ…
— Слушай, не сходи с ума, а? Каждый может забыть название станции. Я тоже могу забыть. И это совершенно не значит…
— Да дай ты мне сосредоточиться, а?!
…Зэ… И…
— Не кричи на меня!
И… Кэ… Кэ?
— На «кэ»!
— Что?!
— Название станции — начинается на букву «кэ».
— Антон…
…На «кэ». Ну а дальше что? Дальше-то что?…
— «Комсомольская»? — безжизненным голосом предположила Настя.
— Нет.
— «Курская»?
— Да нет же! — он почти орал.
Настя резко поднялась и вышла из кухни.
— Насть, извини! — крикнул ей вслед Антон. — Настя! Не обижайся, пожалуйста!
Она вернулась. В руке — календарик. На календарике — схема московского метрополитена.
— Вот, — она протянула схему ему.
— Нет, я так вспомню.
— Это какой-то бред! — теперь уже она орала. — Это бред, понимаешь? Посмотри на схему! Найдешь там эту чертову станцию! Увидишь, как она называется! И скажешь мне! И все! Вот и все!
— Хорошо, — Антон взял схему. — Ладно, хорошо… А-а… «Калужская».
— Точно «Калужская»?
— Точно. «Калужская».
Это все уже как будто было, — подумал Антон, — опять то же самое. Она стояла вот так же. В той же позе. А я сидел. В той же позе. Сейчас она скажет: «Ну вот и отлично!»
— Ну вот и отлично!
…А я скажу: «Да»…
— Да.
…Теперь она сядет на стул… — ага, вот так, именно так… — и скажет: «Ну так что»…
— Ну так что…
«Мне поехать с тобой…»
— Мне поехать с тобой?
— Настя!
«Что?»
— Что? — она вздрогнула.
— Я все это помню.
«Что ты помнишь?»
— Что ты помнишь?
— Это.
Теперь в ее глазах появился страх.
…Ага, отлично, — с отчаянием подумал Антон. — Приехали. Она думает, что я сумасшедший. Она боится. Она просто боится. Не
Волшебство вдруг кончилось: больше он не помнил.
Не помнил, что будет дальше.
— Что ты помнишь? — повторила Настя.
— Как будто все это уже было. Как будто… ну, как будто я все это уже видел то ли во сне, то ли еще где-то…
— Ну да, — она облегченно вздохнула. — Это бывает. Дежавю. Когда тебе кажется, что что-то происходит с тобой не в первый раз. Со мной тоже случалось… А может, — она улыбнулась, — может, все это уже действительно было? В прошлой жизни. И иногда, очень редко, мы вдруг что-то вспоминаем… — Настя заметно оживилась.
Она явно была рада сменить тему.
— У меня это бывает довольно часто, — сказал Антон. — Раз в несколько дней — точно.
— И это, конечно же, тоже симптом смертельной болезни?
— Нет… Не знаю. Наверное, нет.
— Слушай, а если правда? — Настя оживилась еще больше. — Например, много миллиардов лет назад мы уже жили, и все было точно так же… И все циклически повторяется…
— Нет, в «прошлую жизнь» я не верю, — сказал Антон, и ему почему-то показалось, что он спит. — И в «циклически» не верю. Скорее уж — в «параллельно». Например, есть два или больше…
…два или больше параллельных мира… Господи, опять… я ведь все это уже говорил…
— …параллельных мира. Кажется, мы это уже обсуждали?…
— Нет, — сказала Настя. — Мы это не обсуждали. Так что там — «два параллельных мира»?
Она нетерпеливо поерзала на стуле. Она обожала разговоры о сверхъестественном.
— Например, есть два или больше вроде бы параллельных мира, — опасливо повторил Антон и с облегчением отметил про себя, что наваждение — дежавю — кончилось. — Но иногда они все же пересекаются. Вернее, не то чтобы пересекаются — но происходит накладка. Это как…
…это кошмар… Сейчас. Сейчас
— …как железнодорожные стрелки.
Антон зажмурился: снова, пульсирующе и муторно, заболела голова.
— В какой-то момент, — сказал он преувеличенно четко, с усилием, чтобы не заплетался язык, — поезд находится одновременно на двух путях… Понимаешь?… Поезд едет… О чем я говорил?…
Ускользает… Ускользает и кружится… О чем?…
— Антон! — Настя погладила его по плечу. — Антон, давай ты ляжешь, Антон… — Глаза у нее были испуганные. — Ты ведь, наверное, устал. Пожалуйста, давай ты ляжешь… Уже очень поздно. Завтра рано вставать.
…Как будто ты находишься в точке пересечения… Всего несколько мгновений — но все же в точке пересечения… Одновременно — и там, и там… Одновременно — ты и
Антон странно улыбнулся.
— Хорошо, что ты пошла со мной, — сказал он.
— Ну, что сказали?
Он снова улыбнулся.
Дверь в кабинет открылась: на пороге появился великан в белом халате и поманил Настю пальцем.
— Этой мой врач, — все с той же нелепой улыбкой сообщил Антон.
— Зайдите на минуточку. — сказал великан неожиданно тонким голосом.
— Что, совсем ничего нельзя сделать? — спросила Настя.
Он убрал снимки со стола и выключил подсветку.
Выдержал паузу.
— Я выписал ему рецепт. Обязательно приобретите в аптеке…
— Ничего?
— Возможна госпитализация. Я предложил, но ваш супруг отказывается…
— Госпитализация поможет? Она поможет? Я уговорю…
— Не поможет.
Настя встала. Снова села.
— Что… как это будет развиваться дальше?… — спросила она.
— С вами можно говорить откровенно?
— Да.
— Боли. Спутанность сознания. Галлюцинации. Нарушения памяти…
— Он забывает слова. — сказала Настя.
— Забывает слова, — удовлетворенно повторил врач. — Провалы в памяти очень характерны. Вам надо быть готовой к тому, что они будут учащаться. Как и другие нарушения: ложная память…
— Что значит «ложная память»?
— Так называемые дежавю. Когда человеку кажется…
— Поняла.
— …что он уже…
— Я поняла!
Без паники. Без паники. Без паники. Это может быть ошибка. Это не обязательно
Если бы это было правдой, у меня было бы плохое предчувствие. Животные чувствуют приближение смерти. Люди — тоже животные. У них — те же инстинкты. Слоны уходят умирать в пустыню. Коты уходят… Люди… Если бы это было так, я бы чувствовал что-то. А у меня нет плохих предчувствий. Напротив, мне кажется, что все будет хорошо.
Поздняя стадия. Как это — поздняя стадия? Хороший настрой — это главное. А сколько на этой стадии?… Сколько месяцев… или недель — ну, чисто теоретически… А потом я — что?… Все будет хорошо. Нужно еще раз почитать про это в Интернете. Что люди пишут. Какие у них симптомы. Сравнить. Врачи — они ведь формально к этим вопросам подходят… Всех под одну гребенку… А люди ведь все-таки индивидуальны… Надо почитать, что они в форумах пишут. А вот, кстати, интересно, что с ними дальше случается, с людьми этими? Которые в форумах… Так ведь нечестно. Это как показать первую серию фильма, а потом выключить… Нужно, чтобы потом дописывали — через год, например, — чтобы кто-нибудь дописывал, если они сами уже не могут. А то — непонятно. Вот я читал… вчера, что ли… пост от 2004 года… «В последнее время чувствую тошноту, головокружение, сильные головные боли, слабость, постоянно повышенная температура, несколько раз теряла сознание. Посоветуйте…» И все. А нужно было сделать обновление. Можно просто пару слов: «2005: нет в живых». Или: 2005: «при смерти»… Так было бы гораздо удобнее. Очень удобно. «Чувствую онемение в левой щеке. К какому врачу обратиться?» — апдейт: «Нет в живых»… «В последнее время резко ухудшилось зрение и слух…». Апдейт: «Нет в живых». «Испытываю ощущение нехватки воздуха». — «Нет в живых». «Увеличились лимфатические узлы». — «Нет в живых». «Частые носовые кровотечения». — «Нет в живых». Нет в живых. Нет в живых. Нет.
Нет. Все будет хорошо. Это будет просто ошибка. Придумают новое лекарство. Все пройдет…
— Обязательно нужно верить, — сказала Настя.
Они шли к метро.
Он знал, что она сейчас скажет.
— Если верить, — сказала Настя…
…«Тогда все будет хорошо»…
— …тогда все будет хорошо.
Сейчас она скажет: «Антон»…
— Антон!
«Я буду рядом…»
— …Я буду рядом.
«Не думай о плохом…»
— Не думай о плохом!
Как забавно, — подумал Антон, — у кого-то, где-то… там, в другой плоскости… тоже дежавю… и совсем другая жизнь… Совсем другая стадия… Или вообще никакой стадии…
Несколько секунд я в точке пересечения. А потом я ее проскакиваю… Я ведь двигаюсь по прямой… По своей прямой. По финишной прямой. Сколько там недель до финиша?…
А вот если…
…я поверну? Прямо — и налево?
Кстати, я ведь уже об этом думал когда-то… Думал — и забыл… Надо же! Я ведь мог сделать это гораздо раньше! Просто — повернуть. Просто — повернуть. В другую плоскость. Прямо сейчас. Прямо — и налево…
— Антон!
— Что?
— Не думай о плохом!
— Я не думаю. — Антон посмотрел на нее. — Что у тебя с волосами?
— А что у меня с волосами?
— Они другого цвета.
— Я покрасилась.
— Давно?
— Давно.
— А почему я раньше не видел?
— Потому что ты вообще ни на что теперь не обращаешь внимания.
Она взяла его за руку.
— Посмотри, — сказал Антон. — Снег.
— Ну и что?
— Снег, — сказал Антон и улыбнулся. — Снег. Понимаешь, снег! Все изменилось! Снега не было. Когда мы шли туда — снега не было!
— Ну да, не было, — рассеянно сказала она. — Но пока мы там сидели, он выпал.
— Что-то много нападало, ты не находишь? — он засмеялся.
— Почему ты смеешься?
— А разве не смешно? Так много снега — за такое короткое время! Это же смешно!
— По-моему, не очень, — сказала она.
— У меня совершенно не болит голова, — сказал Антон.
— Это хорошо, — сказала она.
Милая Настя!
Сколько времени я уже здесь — не знаю. Сколько дней, сколько месяцев или лет? Сколько я здесь — без тебя?
Я не знаю. Здесь время идет по-другому. Очень быстро. Невероятно быстро: только просыпаешься — и уже вечер… Ты бы, наверное, испугалась. Ты же пугливая у меня…
Здесь я чувствую себя нормально. Я чувствую себя хорошо. Черт, я чувствую себя просто отлично, но я жалею, поверь, пожалуйста, я страшно жалею, что я оказался здесь. Один, без тебя.
Наверняка можно было все исправить там. Лечь в больницу. Подлечиться. Не совершать сразу таких резких… виражей. Я ведь даже с тобой не попрощался.
И даже если ничего нельзя было исправить — все равно мне не стоило сюда лезть! Я скучаю. Я так скучаю!
Я ведь даже не попрощался с тобой…
А знаешь, здесь все примерно так, как я думал. То есть очень похоже на наш мир — но все же другое.
И, кстати, здесь есть девушка… как ты. Почти совсем как ты. Ну, не ревнуй, не ревнуй… Я ее прогнал. Кроме тебя мне никто не нужен.
Прости, что я не попрощался с тобой. Ничего не объяснил. Не предупредил. Прости, что в последнее время я все время тебе грубил. Прости… Я был не в себе.
Я очень хочу вернуться. Хочу повернуть обратно. Я жду, каждый день жду, что снова окажусь в точке пересечения. Но пока ничего не происходит. Никаких дежавю.
Может быть, ты сама сможешь повернуть? Сюда, ко мне? Я жду тебя. Я очень надеюсь, что ты не забыла тот наш ночной разговор и догадаешься повернуть, если будет такая возможность. Я верю. Ты все сделаешь правильно.
Оставляю письмо на столе на кухне. На случай, если мне нужно будет куда-то отойти, а ты как раз в это время появишься. Оставляю письмо на кухне.
Здесь время идет очень быстро — но ты не пугайся. Здесь это нормально.
До скорого, милая!
P. S. В любом случае, если я и выхожу, то очень ненадолго. Ходить мне здесь, в сущности, некуда.
— Дальше не поеду.
Острием палки я аккуратно дотрагиваюсь до тяжелой, покрытой сугробом ветки, которая нависает над головой, и мелкая снежная труха тихо осыпается на мое лицо. От этого — целую секунду — приятно. Но кожа у меня на лице красная и горячая: соприкоснувшись с ней, снег сразу тает, смешивается со слезами, соплями и каплями пота.
Взопревший лоб под челкой и шапкой чешется нестерпимо. Шея тоже очень чешется, и уши, и подбородок. У меня шапка-шлем. Такая шапка, из которой торчит только лицо, а все остальное закрыто. Очень кусачая.
Я нерешительно стягиваю ее с головы и замерзшей рукой начинаю отдирать от розовой шерсти маленькие льдистые шарики.
— Ну-ка надень, — говорит отец, — и варежки тоже. Простудишься.
Он даже не смотрит в мою сторону.
Я покорно натягиваю шапку обратно и просовываю руки в варежки. Варежки мокрые от растаявшего снега: я несколько раз падала, и снег попал внутрь.
Естественно, он не смотрит в мою сторону. Ему неприятно. У меня красное, распаренное лицо, а на щеках наверняка большие белые пятна с синюшной окантовкой. Щеки у меня обморожены: каждую зиму, если температура опускается ниже минус пяти — а каждую зиму она обязательно опускается ниже, — на них появляются плотные белые отметины. Это совсем не больно — наоборот, я вообще ничего не чувствую, как будто кожа чужая: потом, в тепле, она размораживается и снова становится моей — опухшей, горячей… По-хорошему, мне вообще нельзя долго находиться на морозе. С обмороженными-то щеками. Но отец хочет, чтобы я занималась зимними видами спорта. Так и говорит: «зимними видами»… А обмороженные щеки? Отговорки. Нытье. Симуляция. Обмороженные щеки? Чушь собачья! Он просто не хочет этому верить. Так же, как не хочет верить тому, что я вообще не гожусь ни для каких видов спорта — ни для зимних, ни для летних…
Осторожно прикасаюсь к щеке варежкой — и, ну да, ничего не чувствую.
Я заметила, что с каждым разом мои пятна становятся чуть больше и держатся на щеках чуть дольше. Когда-нибудь, в один прекрасный день, я приду домой, я попью чай, я согреюсь — а щеки так и останутся чужими. Уродливые бело-зеленые пятна застынут на моем лице. Они всегда будут холодными. Всегда, всю жизнь — холодными. А потом они вообще…
— Хватит реветь, — брезгливо командует отец, — и поехали.
— Дальше не поеду, — повторяю я тихо.
— Поедешь.
— Нет.
— А я говорю: поедешь.
— А я говорю… нет.
— Что мне, оставить тебя здесь?
Он улыбается. Он взбешен.
— Оставь.
— То есть мне уйти?
Над нами — заснеженные еловые лапы, сверкающее морозное небо, свинцовая тишина. Холодно, красиво, противно.
— И он ушел куда-то вбок… — фальшиво напевает отец. — Я отпустил, а сам прилег…
Он задумчиво смотрит вправо — в том направлении, куда уходит наша лыжня, — потом косится на меня. Кажется, действительно прикидывает, не поехать ли ему, в педагогических целях, одному — авось я потащусь следом.
— …Мне снился сон про наш веселый оборот…
У отца в голове целая куча всяких стихотворных и песенных обрывков. Но петь он не умеет. Зря он поет.
— …Он был мне больше чем родня… Он ел с ладони у меня… Тра-та-та-та, тра-та-та-та, тра-та-та-та…
Эта фальшивое пение в зимнем лесу звучит так глупо и так беспомощно, что мне сразу становится его жалко — но я все равно не отвечаю, молчу. Сейчас не время для жалости. Он мой противник, у нас борьба. Его раздражение — против моего упрямства. Его отвращение — против моего отчаяния. Его отличная физическая форма — против моей усталости и моих жировых отложений.
— Размазня, — шипит на меня отец, и мне ясно, что победили упрямство, жир и отчаяние. Я победила.
— Может быть, все-таки поедем? — он уже сдал все позиции. — Ну что тебе не нравится? Такая хорошая лыжня, ровная… Ты вон уже отдохнула…
— Нет, — говорю решительно. — Я больше не могу.
— Сопли хотя бы вытри, — он протягивает мне носовой платок.
Громко, протяжно сморкаюсь.
Отец неохотно лезет в свой рюкзак и вытаскивает из него горнолыжный бугель — крепкий ремень с простой деревяшкой на одном конце и маленькой изогнутой железякой на другом. Тот конец, который с железякой, он обвязывает вокруг своей талии, деревяшку протягивает мне.
— Точно сама не поедешь?… — почти просительно.
— Точно.
— …Конец простой: пришел тягач… — заунывно гундосит отец. — И там был трос, и там был врач, и МАЗ попал, куда положено ему…
Я беру в руки бугель; отец поворачивается ко мне спиной и начинает быстро, красиво скользить по лыжне, ритмично покалывая палками снег, оставляя на нем, то справа, то слева, то справа, то слева, аккуратные отпечатки — маленькие круги с темной точкой в центре. Я расслабленно еду за ним на буксире. Мои палки с тихим шуршанием волочатся по снегу и перечеркивают, перечеркивают, перечеркивают его знаки.
Мне наконец хорошо — впервые за сегодняшний день. Мне больше не надо бежать, задыхаться, пыхтеть, потеть, доказывать, стараться не разочаровать, стараться соответствовать… Не надо совершать над собой усилия, заведомо бесполезные, чтобы не упасть лицом в грязь — в переносном смысле — и лицом в снег — в прямом. Все уже произошло. Я уже не добежала, разочаровала, упала и так, и эдак… Я в очередной раз доказала, что зимние виды спорта — не для меня, что я безвольная толстоногая корова, я жирная колбаса, я беспомощная сосиска, я рыдающий бесформенный студень, по ошибке упакованный в оранжевый спортивный комбинезон. Но теперь мне очень хорошо. Я совсем не шевелюсь, и заснеженные пушистые ели сами скользят мимо меня. Ветер приятно освежает лицо, и я жмурюсь от удовольствия, а потом открываю глаза и смотрю на отца, совершенно не опасаясь, что он заметит мой восхищенный собачий взгляд…
Больше всего я люблю смотреть на отца сзади. Тогда можно видеть его прямую спину, широкие, мерно покачивающиеся под синей курткой плечи, сильные длинные ноги, чуть пружинящие в коленях, — и не видеть его лица, на котором в любой момент может возникнуть то выражение, которого я больше всего боюсь.
Не то чтобы презрение — и не то чтобы даже недовольство: скорее, какое-то усталое, вялое недоумение. Иногда оно почти незаметно, иногда даже
Так было всегда. Сколько я себя помню — у отца всегда было наготове это выражение.
Я делаю это редко. Я убиваю лишь те слова, которые кажутся мне опасными…
Я смотрю на отца. Его позвоночник безупречен, его силы бесконечны, его обмен веществ идеален, его движения совершенны. Белоснежные волосы на затылке чуть выбиваются из-под шапки. Отец поседел в ранней молодости, еще до моего рождения. Но седина совсем не портит его. Он красив.
А я пошла в мать. Мы обе — сосиски. Обе — толстые, оплывшие, неспортивные. Мы годимся только на то, чтобы волочиться за ним на буксире.
— Давай поговорим как взрослые люди.
— Давай.
Он встает, подходит к плите и принимается соскребать со сковородки остатки зеленой фасоли.
Зеленая фасоль очень экологична, в ней много витаминов и мало калорий, но мы с матерью толстеем и от нее…
Он ставит тарелку с добавкой мне под нос и снова возвращается к плите.
— Ты вообще отказываешься заниматься спортом?
Он стоит ко мне спиной. Я молча разглядываю стол. На нем три тарелки — моя с добавкой, его пустая и мамина полная — с нетронутым, остывшим, зеленым. Мама лежит в комнате на диване, уже довольно давно. Отдыхает после очередной истерики. Отсюда мне не видно ее, но я знаю, что она лежит на спине, раскинув опухшие ноги, прикрыв в своей особой манере глаза: верхние веки опущены не до конца, под ними видны оголенные желтоватые полоски пустых белков. Ее толстые щеки покрыты пунцовыми точечками…
Я осторожно дотрагиваюсь до своих щек — с левой все в порядке, на правой же по-прежнему нащупывается подлый нечувствительный островок.
— Если ты действительно совсем не хочешь заниматься спортом, я не стану тебя заставлять, — говорит он. — Обещаю. Так что — отказываешься?
Это неожиданный поворот. Это прекрасный шанс. Это мой счастливый билет в безоблачное детство — без пота, без беготни, без унижений, без одышки, без спортивных комбинезонов, без мокрого снега в рукавицах, без твердых нечувствительных пятен на щеках. Какой прекрасный шанс! Он явно говорит всерьез — а значит, выполнит свое обещание. Он говорит со мной грустно, но совсем не зло, мы говорим «как взрослые люди» — а значит, мой ответ не повлечет за собой скандала.
И главное — он стоит ко мне спиной. А значит, я не увижу выражения его лица, и, значит, мне не придется смотреть ему в глаза, когда я наконец скажу: «Да. Отказываюсь».
Я тщательно прожевываю зеленую фасоль, проглатываю ее. Я открываю рот, все еще ничего не говоря, оттягивая момент счастья, смакуя про себя это «да», и это «от», и это «ка-зы-ва-юсь»…
Он возвращается к столу и садится напротив меня. Пристально смотрит. Ждет.
Я бодро говорю:
— Нет.
— Что нет?
— Нет, не отказываюсь. Просто мне не нравятся беговые лыжи. На беговых лыжах я кататься не буду. Лучше что-нибудь другое.
Правая щека отзывается на каждый произносимый мною звук приятной теплой щекоткой. Я машинально прикасаюсь к коже. Размораживается…
— Прекрати себя без конца теребить, — раздраженно говорит отец.
— У меня щеки обморожены.
— Да ничего у тебя не обморожено! По крайней мере снаружи. Все в порядке, совершенно нормальные щеки. Красные и толстые… И чем же ты хочешь заняться?
Отправляю в рот еще одну порцию фасоли, жую.
— М-му, ты мог-гы…
— Прожуй, потом говори!
Быстро проглатываю почти половину, остальное приминаю языком и отодвигаю за щеку.
— Ты мог бы взять меня ма уору.
— Куда?!
— На гору.
— Куда?…
— На гору.
…В нашем городке есть настоящая гора. Очень высокая. С восточной стороны она более пологая, лакированная тускло-желтым заезженным снегом. С западной — крутая, с почти отвесным склоном, с кособокими деревьями, с черными камнями и клочьями рыжего бурьяна, выбивающимися из-под белоснежных сугробов.
Ни в одном другом подмосковном городе нет и не может быть горы. А у нас есть. Откуда она взялась, я не знаю. Говорят, это просто какое-то тектоническое чудо…
Каждые выходные папа обязательно ходит туда.
На пологой стороне — горнолыжный спуск с красными островками накренившихся флажков. Справа — ручной подъемник, слева — клуб самоубийц, съезжающих почти с самой вершины на беговых лыжах или санках. По крайней мере раз в неделю кто-нибудь обязательно сворачивает себе там шею.
У подножия горы стоит бревенчатый сарай-раздевалка: там мой папа и его приятели замуровывают свои ноги в горнолыжные ботинки, пьют горячий чай с ромом (все обязательно берут с собой термосы), отдыхают, болтают. Многие приводят с собой на гору детей, и те копошатся у подножия — катаются на санках или елозят на коротких пластиковых лыжах… а потом вместе с родителями идут пить чай в бревенчатую раздевалку.
Папа не брал меня с собой никогда.
Пару раз я приходила на гору сама — но он об этом не знал. Я специально не попадалась ему на глаза — а узнать меня там никто не мог…
Один раз я подглядывала за ним через щелку в бревенчатой стене. Он сидел ко мне спиной, чуть наклонившись вперед — застегивал клипсы на ботинках — и одновременно что-то рассказывал двоим молодым мужчинам в синих спортивных костюмах. Слов было не разобрать. Когда он закончил, синие принялись жизнерадостно хохотать. Отцовского лица я не видела, но было понятно, что он тоже смеется: плечи его мелко подрагивали. Ему было весело. Я ушла.
В другой раз я смотрела, как он катается. Он доехал на подъемнике до самого верха. Лениво отцепил бугель от троса. Постоял немного, спиной к склону, — маленькая темная фигурка на самой вершине. Кажется, он смотрел на закат: небо над горой было в тот момент какое-то мультяшное, нежно-крапчатое, по-детски исчерканное розоватыми полосками и точечками… Потом он развернулся, расправил плечи, слегка согнул колени — и заскользил вниз ритмичным размашистым зигзагом, ловко объезжая бугорки и по пути покалывая их палками — то левой, то правой…
— Зачем тебе на гору? — он смотрит на меня совершенно ошарашенно.
— Ну… ты научишь меня кататься на горных лыжах.
— Тебя? — Сдержанное презрение.
— Меня.
— Ты действительно хочешь? — Удивление.
Просто удивление.
…Не хочу. Нет, я не хочу, я не хочу. Ничего этого не хочу. Но если уж я не могу сказать «нет» — пусть лучше он мучает меня там, на горе.
По крайней мере это моя гора.
— Хочу.
— А ты понимаешь, что там я не смогу таскать тебя на тросе?
…На той стороне горы, где никто не катается на лыжах, на той стороне горы, где растет рыжий бурьян, на той стороне горы, где корни деревьев переплетаются под снегом, — на той стороне горы есть нора…
— Понимаю.
— Хорошо. Завтра я возьму тебя с собой.
…Это наша нора. Моя — и моей волшебницы. Кроме нас, о норе никто не знает.
Я прихожу туда примерно раз в неделю. Иногда чаще. Я приношу моей волшебнице письма и просовываю их в нору. Там всегда холодно; даже летом, даже в самую сильную жару внутренности норы покрыты инеем. Я просовываю письмо, и моя рука леденеет…
Моя волшебница забирает все письма.
— Только не вздумай меня опозорить! Никаких соплей!
…Моя волшебница живет в горе. Она живет там давно, много лет, много веков — с самого начала. С тех пор, как появилась гора.
Я никогда ее не видела и не знаю, как она выглядит. Она почему-то не хочет мне показываться, хотя я столько раз ее об этом просила!.. Но она отказывается. Она просто забирает письма, которые я приношу. Забирает к себе, внутрь горы…
— Никаких «не поеду — не могу»! Это тебе не лес. Там будут горнолыжники!
…В письмах я пишу ей про мои желания. А волшебница их потом исполняет. Не всегда, конечно… Но все же. Все же, как правило, исполняет. Особенно если письмо оформлено правильно…
— Понимаешь? Горнолыжники!
…Правильно это нужно делать так. В центре печатными буквами написать свое желание. Обвести его в кружок. По краям разрисовать страницу маленькими снежинками. Это все делается синей шариковой ручкой…
— Понимаешь? Горнолыжники!
…А потом — черной ручкой — нужно поверх всего нарисовать еще одну большую снежинку. А на обратной стороне написать три раза «Я так хочу». И подписаться — чтобы волшебница не сомневалась, что письмо именно от меня, а не от каких-нибудь посторонних.
— Понимаю. Горнолыжники.
Отец собирает со стола грязную посуду и кладет в раковину. Тарелку с маминой нетронутой порцией накрывает сверху другой тарелкой и отправляет в холодильник.
Горнолыжники… Меня как-то настораживает это слово.
Все в порядке, но мне что-то не нравится.
— Горнолыжники, — говорю я вслух.
Это как контрольный выстрел в голову. На всякий случай, мало ли что…
— Горнолыжники…
— Да что ты заладила? — раздражается отец.
Я молчу. Не объяснять же ему. Молчу.
Не объяснять же ему, что это слово — без всякого значения, просто набор звуков, просто оболочка, — оно не хочет умирать до конца. Придушенное, раздавленное, простреленное — оно все еще живет.
— Горнолыжники, — говорю я шепотом. И чувствую, как оно шевелится. Как его оболочка разглаживается, заполняется изнутри каким-то новым соком, новым, непостижимым для меня смыслом.
В таком виде оно гораздо страшнее, чем раньше. Я не понимаю его. Я ничего не могу с ним поделать.
— Горнолыжники, — говорю я и отпускаю его.
Я бессильна. Оно свободно. Оно серое, уродливое и опасное. Оно не подчиняется мне.
— Соня, да что с тобой? Что с тобой такое?
Он выглядит озабоченным. Он даже протягивает ко мне руку, прикасается к моему лбу… Неужели погладит по голове?… Нет, конечно, нет — просто проверяет, есть ли температура…
— Ничего, — говорю. — Все нормально. Просто… представь себе, папа, что ты кого-то убиваешь — а он все равно живой.
— У тебя температура, — отвечает он. — Горло не болит?
— Нет.
— Насморка нет?
— Нет.
— Все равно иди и ложись.
— Хорошо… Но все-таки… Может так быть, что ты кого-то убиваешь — а он не умирает?
— Быстро ложись, — говорит он. — Я принесу тебе аспирин.
И добавляет:
— Нет. Так не может быть. Когда ты кого-то убиваешь — он умирает.
Родители не забирают меня из школы. И не отводят. Никогда. От дома до школы — десять минут ходу, и отец считает, что я не развалюсь, если пройду это расстояние одна. Это будет развивать во мне самостоятельность. Никакой опасности нет — ни утром, когда я иду в школу, ни в три-четыре дня, когда возвращаюсь обратно. У нас маленький тихий городок. Опасаться здесь нечего… В нашем городке совершенно нет злачных мест. Одно-единственное кафе, но там вам ничего не грозит.
У нас маленький, геометрический городок. Заблудиться здесь невозможно… У нас одинаковые блочные дома — серые и грязно-розовые, пятиэтажные и девятиэтажные, но они все четко пронумерованы, так что перепутать их невозможно.
У нас здесь всего две главные улицы — Ленина и Лесная. Они прямые и пересекаются под прямым углом, разделяя город на четыре квадратных района: АА, АБ, АВ и БВ. Я живу в районе АБ. Моя школа находится в районе АВ. Чтобы попасть в школу, надо идти все время прямо, никуда не сворачивая. Отец говорит, что даже такая кулема, как я, способна проделать этот путь самостоятельно.
Я единственная в классе, кто проделывает этот путь самостоятельно. Всех остальных приводят и забирают родители.
Утром идти хуже всего. Зимним, холодным, ночным утром, когда ничего еще даже не началось, когда все еще впереди — пахнущая овощным супом и трухлявой мебелью школа, молодая учительница с пронзительным голосом и все
Но я хожу одна. Из АБ в АВ. По прямой.
Пожалуйста, пусть кто-нибудь ходит вместе со мной.
Я так хочу.
Я так хочу.
Я так хочу.
— Эй, когова! — букву «рэ» Ренат не выговаривает. — В школу идешь, когова?
Он пытается перегородить мне дорогу — но он маленький и щуплый, а я большая и толстая, так что я просто молча пру вперед, а он путается у меня под ногами, как вертлявая собачонка.
— Ты чё, оглохла, когова? Уши надо мыть компотом! Чё молчишь, с тобой газговагиваю! Ща получишь у меня!
Я резко останавливаюсь. Ренат быстро отскакивает в сторону — как все маленькие злые собачки, он очень труслив.
— Сам получишь, — говорю угрожающе и делаю шаг к нему.
— Сначала догони! — хихикает Ренат и отбегает еще дальше.
Я иду вперед. Кто-то вдруг очень больно ударяет меня в затылок. Оборачиваюсь: Ренат демонстрирует длинный белый язык; в руке у него грязный снежок, и он метит мне прямо в лицо.
— Ща еще получишь!
Я отворачиваюсь, но недостаточно быстро: второй удар приходится в щеку. Плотный комочек грязи и снега сползает за воротник шубы и тут же начинает сочиться холодными тонкими струйками. Ну и что. Ну и что. Я ускоряю шаг.
— Жиг-тгест-мясокомбинат! — орет Ренат.
Ну и что. Ну и что. Ну и что.
— Жиг-тгест!..
Я его ненавижу. Он такой же отвратный, как его имя.
— …Мясокомбинат! — разоряется он.
Ну и что. Зато я убила его имя.
— Жигдяйка! Жигная!
— Я убила твое имя! — кричу я в ответ.
— Чи-и-во-о?!
Ренатово лицо вдруг перекашивается и начинает странно дергаться — как будто невидимая рука щиплет его за щеку изнутри.
— Чё ты сказала?…
Вообще-то он больной. Не знаю, чем он там болеет, но в школу он до сих пор не ходит хотя и старше меня на несколько лет. И еще — он совсем не растет. Папа говорит, что с ним нельзя водиться, ни в коем случае.
С ним действительно никто не водится. Как и со мной.
— Я убила твое имя, — спокойно повторяю я. — Теперь ты уже никогда не вырастешь.
— Бабушка! — ревет Ренат. — Бабушка-а-а!
Он падает на снег и дергает ногами:
— Ба-абу-у-шка-а-а!
Я ускоряю шаг. Я перехожу на бег, я задыхаюсь, но бегу: нужно убраться отсюда, пока не явилась ведьма. Его бабка.
Все знают, что она ведьма. Она сумасшедшая, у нее огромный загнутый нос и черные усы, а рта почти не видно; она умеет облизывать кончик носа языком. Зимой и летом она одевается одинаково: в валенки и теплое пальто. Они с Ренатом живут в нашем подъезде, на первом этаже. За зарешеченным окном.
Родителей у Рената нет: мать спилась, а отец исчез, когда Ренат был совсем маленьким. Все понимают, что он просто сбежал от жены-алкоголички, больного сына и матери-ведьмы. Но ведьма уверена, что ее сына убили.
— Уби-и-ли-и-и!.. — гулко подвывает она. — Уби-и-ли, когда пришли холода-а-а!..
Голос у нее жуткий — как будто разговаривает ученая собака, с трудом выдавливая из звериной глотки неудобные человеческие слова…
Ведьма редко выходит из дома — только если нужно вынести мусор, сходить в гастроном или распугать детей, которые обижают ее внука; впрочем, его почти не обижают, обычно просто стараются не подходить близко ни к ней, ни к нему… Целыми днями ведьма сидит у окна и смотрит на улицу через решетку. Весной, летом и в начале осени она смотрит молча. А с ноября тихо затягивает свое:
— Уби-и-ли-и… Убили родную кровь… Идут холода… С севера идут холода… Стынет кровь… Замерзает кровь… Гидрометцентр… Прогноз погоды… Ожидается… Похолодание… Заморозки… Замерзает кровь…
Мама говорит, что раньше она такой не была. Раньше она не ходила в валенках и разговаривала нормально. С ней даже можно было вежливо перекинуться словечком-другим — о погоде, например… Но теперь она сумасшедшая. Теперь она ведьма, и к ней лучше не подходить…
Я останавливаюсь, чтобы перевести дыхание, и оглядываюсь назад. Ведьма уже выскочила из подъезда и семенит в своих огромных валенках к брыкающемуся Ренату.
— Она! Она! Она! Она! — противно визжит Ренат и указывает на меня пальцем.
Ведьма поворачивается и пристально смотрит на меня. Облизывает кончик носа языком.
— Она! Она! Она! — хрюкает Ренат.
Ведьма поднимает его на ноги.
— Замерзает кровь… — говорит она и все смотрит, смотрит на меня. — Замерзает кровь… замерзает кровь… Не обижай моего мальчика, Сонечка… Он еще совсем маленький… Ты же не хочешь, чтобы я сказала твоим родителям… Твои родители — очень плохие люди… Они плохо тебя воспитали… Они любят мерзлую кровь… Они любят первые заморозки…
Мне становится так страшно, что холодеет в животе. Я отворачиваюсь от ведьмы и снова бегу.
— Беги, беги, Сонечка! — воет она мне вслед. — Занимайся спортом, чтобы кровь не замерзла!.. С севера идут холода!..
Я бегу из АБ в АВ. Перебегаю через улицу Ленина. Ледяной ветер впивается мне в лицо, и я чувствую, что на щеках уже начинают проступать мои белые пятна…
Пожалуйста, пусть кто-нибудь ходит вместе со мной.
Я так хочу.
Я так хочу.
Я так хочу.
Извините, что в прошлый раз я забыла подписаться.
На следующий день, когда я выхожу в утреннюю холодную темноту, Ренат уже поджидает меня у подъезда. У него за спиной — новый школьный ранец. Он говорит:
— Слышь, когова! Я тепегь тоже буду ходить в школу. Бабушка сказала, чтобы я ходил вместе с тобой.
Ведьма пристально смотрит на меня из-за зарешеченного окна.
— Не хочу, — говорю я и иду вперед, чувствуя на затылке ее взгляд.
— Да кто тебя спгашивать будет, — нагоняет меня Ренат.
— Не хочу.
— Хочешь.
— Не хочу!
— Хочешь! Это ведь твое
…Он не может знать. Он ведь не может знать! Никто, кроме моей волшебницы, не знает о заветных желаниях. Значит, это ведьма ему сказала. Наверное, она умеет читать мысли. Ну и что. Ну и что. Моя волшебница сильнее ведьмы…
— …Э, ребята, зырьте, жирная вместе с мелким идет!
— У них, наверное, любовь!
— Тили-тили-тесто!
— Жених и невеста!
— Во два урода!
— Она сифа! Жирная теперь — сифа! Кто до нее дотронется, тоже будет сифой!
— А-а-а! Боюсь, боюсь, боюсь! А-а-а, жирная, отойди от меня подальше!
— Мелкий, отвали! Ты тоже сифа!
— О, зырьте, они ща реветь будут!
— Жир-трест-мясокомбинат!
— Зырьте, она уже ревет!..
Ну и что. Ну и что. Ну и что.
Я убью все ваши слова.
Я убью ваши имена.
А потом я вас накажу. Мы с волшебницей вас накажем.
Вот увидите.
Очень скоро.
Корни деревьев оплетают западный склон горы, просвечивают под снегом, как вздувшиеся темные вены. По этим корням очень удобно добираться до волшебной норы — все равно что по лестнице. От подножия до входа в нору — семь древесных ступенек; магическое число.
Вокруг норы — коричневые, прошлогодние, влажные от снега травинки, и заиндевевшие веточки полыни, и засохшие цветы-зонтики. Вокруг норы — горький запах колдовского зелья… Вход в нору очень узкий — целиком в него никак не пролезть, можно только просунуть руку.
Я прихожу сюда каждый день.
Каждый день мама говорит мне: «Иди на улицу, погуляй с подружками». У меня нет ни одной подруги и никогда не было, но мама не верит.
Она говорит:
— Иди погуляй. Если хочешь, сходи к какой-нибудь девочке в гости, только к нам не зови — у нас не прибрано.
У нас прибрано. Но мне некого звать и не к кому идти. Она не понимает.
Она говорит:
— Делай что хочешь, только ни за что, слышишь, ни в коем случае не ходи на гору.
Она говорит:
— Обещай мне.
И я обещаю.
Я прихожу сюда каждый день. Я не делаю ничего плохого. Я просто приношу волшебнице письма…
Пожалуйста, пусть я научусь кататься на горных лыжах.
Пусть я не буду падать.
Пусть папе понравится.
Я так хочу.
Я так хочу.
Я так хочу.
— Нет! — кричит она так, словно отец собирается увести меня навсегда, а не на два-три часа. — Нет! Я тебе запрещаю! Ты не пойдешь с ней туда!..
Отец спокоен; он смазывает лыжи маленьким белым огрызком, похожим на огарок свечи, и на лице его все четче проступает
Суббота. Время заниматься зимними видами спорта.
— …Что ты молчишь? Ты слышишь: не смей! Достаточно того, что ты ходишь туда сам, как будто бы там… как будто бы ты… — ее голос звенит и царапается, как вилка о блюдце. — Как ты можешь вот так, спокойно, елозить по этой горе, как будто… вот так…
— Так, сказал бедняк… — бормочет отец, задумчиво проводя пальцем по поверхности лыжи. — И заплакал…
— Ты не слушаешь меня! — взвизгивает мать, и мне на секунду становится щекотно и больно в горле, словно через него быстро-быстро продели иголку с ниткой. — Тебе наплевать!
— Не кричи, в доме хорошая слышимость, — кривится отец.
Точно в подтверждение его слов, оглушительно рокочет батарея в ванной: должно быть, ведьма стучит по ней шваброй этажом ниже. Ей не нравится, когда мы шумим.
— Соня, ты никуда не пойдешь, — говорит мать.
— Соня, ты готова выходить? — бесцветно спрашивает отец.
У него на лице
— Соня, я тебе запрещаю, — говорит мать.
— Соня, я ухожу, — говорит отец. — А ты как хочешь. Ты взрослая девочка.
Выражение. Выражение.
Он открывает входную дверь и вытаскивает свои лыжи на лестничную площадку. Он не смотрит на меня. Выражение…
— Я тоже пойду кататься, — говорю я.
Вдвоем мы медленно спускаемся по лестнице, волоча лыжи. Мать застыла в дверном проеме.
— Ты предатель! Ты просто чудовище! Ты просто чу-до-ви-ще! — скандирует она.
— Я — чудовище, — легко соглашается отец. — И ты тоже, дорогая.
— У тебя нет души! — голосит она.
— У тебя тоже нет, дорогая.
— Чудовище… — всхлипывает она.
Мы выходим на улицу.
— Чудовище — жилец вершин, — тихо бубнит отец, — с ужасным задом… Схватило несшую кувшин, с прелестным… Соня, надень варежки… С прелестным взглядом… Она качалась, точно плод… Соня, не волочи лыжи по асфальту… В ветвях косматых рук… Чудовище… Урод… Черт, как там дальше?…
Некоторые люди ходят кататься на гору семьями. Все вместе. Но мы не такие, как все.
Обязательно нужно задать вопросы волшебнице:
1. Почему мы не можем пойти на гору все вместе? Мама не будет кататься, но она могла бы просто посидеть внизу, в бревенчатом домике…
2. Почему мы не такие, как все?
3. Что значит, если у человека нет души?
4. Могут ли люди быть чудовищами?
5. Кто такой Жилец Вершин?
6. Почему я такая толстая?
7. Я когда-нибудь съеду с самой вершины горы?
8. Любят ли меня мои родители?
— Двигайся коньковым шагом, — командует отец.
От бревенчатого домика, где мы переодевались, до горы — метров тридцать. В принципе, это мало. Но мои ноги замурованы в тяжеленные красные ботинки, и я не могу шевельнуть пальцем. Но горные лыжи толстые и тяжелые, гораздо тяжелее беговых, и мне не сдвинуться с места. Никак не сдвинуться.
— Коньковым шагом! — раздраженно повторят он. — Ты же не думаешь, что я поволоку тебя к горе на руках?!
Я медленно ползу к горе. Вместе с лыжами и ботинками я вешу, наверное, тонну.
— Почему нельзя снять лыжи и дойти до горы в ботинках? — спрашиваю я. — А лыжи надеть уже там?
— Потому что.
Исчерпывающий ответ.
Я ползу. Отец вынужденно ползет рядом. Со склона скатывается целое семейство — папа, мама, дочка; все трое с профессиональным изяществом тормозят в метре от нас, окатив нас фонтанчиками снежных брызг. На всех — красивые горнолыжные костюмы и солнцезащитные очки. Дочку я знаю — Леночка, из параллельного класса.
— Кого я вижу… — отец семейства дружески похлопывает моего отца по спине. — Здорово, тренер!
— Привет! — отец расплывается в улыбке, — … От старых штиблет! — ответное похлопывание. — Твои девушки, как всегда, очаровательны!
Мой отец с неподдельным восторгом смотрит на Леночку. Леночка улыбается. У нее кривые зубы, у нее пластина для исправления прикуса, у нее маленькие злые глаза (за солнцезащитными очками не видно, но я-то знаю) — но она тоненькая и гибкая, но у нее прямая спина, но у нее длинные ножки, она почти ничего не весит, она умеет, скатываясь на лыжах с горы, медленно приседать, а затем откидываться на спину, ложиться прямо на собственные лыжи, продолжая при этом катиться… И поэтому мой отец смотрит на нее с восхищением — она очень спортивная девочка, она просто его мечта, он хотел бы иметь такую, он учил бы ее разным трюкам, он сделал бы из нее горнолыжницу, горнолыжницу,
— Ты, я вижу, тоже свою красавицу привел… — говорит Леночкин отец и смотрит на меня.
Красавицу. Он назван меня красавицей. Леночка кривит губы в улыбке, кривые губы над кривыми зубами. Леночка тихо смеется. Я ее понимаю: когда корову называют красавицей, это, конечно, смешно…
— Давно пора, давно пора… И Эльвиру свою тоже вытаскивай…
— Элеонору, — морщится отец.
— Что?…
— Ее зовут Элеонора.
— А… ну… так я и… я говорю, что она у тебя все дома да дома, супруга-то твоя… Слышь, тренер, приводи супругу, вместе покатаемся, потом посидим культурно! — Леночкин папа выразительно кивает на бревенчатый домик и щелкает пальцами воротник своего горнолыжного костюма. — Приведешь?
— Обязательно, — вяло соглашается мой.
Ему стыдно за нас. Ему стыдно, что маму зовут Элеонора. Ему стыдно, что она не умеет кататься и культурно сидеть. Ему стыдно, что я не красавица.
— А чего вы так поздно выбрались-то? — спрашивает Леночкин. — Мы уже домой собираемся…
— Завозились, — мрачнеет отец.
Ему стыдно, что мы выбрались поздно. Ему стыдно за нас.
— Не, эт’ не дело, — бодро комментирует Леночкин, — с утреца надо приходить, с утреца! Ну ладно, давай, тренер! Мы поехали!
Они устремляются к бревенчатому домику красивым коньковым шагом. Все трое.
Некоторые люди ходят на гору семьями. Но мы не такие, как они.
— Коньковым шагом! — рявкает отец. — Чего стоишь, ворон ловишь?
Я старательно не смотрю на него: мне не хочется видеть
— Палки, палки тебе на что?! — орет отец. — Палками отталкивайся!
Я пытаюсь отталкиваться.
— Что ты виснешь на этих палках, как парализованный инвалид?
Я стараюсь.
Волшебница! Ты ведь здесь, совсем рядом, волшебница! Помоги мне дойти до горы…
— Ладно, ты давай пока, тренируй коньковый шаг, а я скачусь разок. — Отец оставляет меня одну и направляется к подъемнику.
Спасибо тебе, волшебница…
…Он цепляется бугелем за трос, и трос утягивает его на вершину. Я снимаю лыжи и подхожу к склону, волоча их за собой. Потом снова надеваю.
Отец спускается, тормозит в полуметре от меня, окатив меня фонтаном снежных брызг.
— Теперь — коньковым шагом обратно к раздевалке! — спокойно говорит он.
— А как же — скатываться? — хнычу я. — А как же — съезжать с горки?
— Сначала нужно освоить коньковый шаг. Съезжать будешь в следующий раз. Коньковым шагом — к раздевалке — марш! И жди меня там. Я немного покатаюсь.
Я медленно ползу к раздевалке. Потом снимаю лыжи и иду пешком. С трудом затаскиваю лыжи внутрь, с трудом отщелкиваю ледяные клипсы ботинок, с трудом стягиваю ботинки с ног; наконец надеваю свои сапоги.
В кармане куртки у меня припрятаны бумажка (уже оформленная, со снежинками и все такое — остается только вписать текст) и карандаш.
Я записываю свои восемь вопросов, сворачиваю бумажку вчетверо и бегу к норе. По корням очень удобно добираться до волшебной норы — все равно что по лестнице… Без лыж и ботинок ноги кажутся легкими, а тело невесомым. Как будто я похудела. Как будто я почти ничего не вешу.
От подножия до входа в нору — семь древесных ступенек — магическое число.
Вокруг норы — коричневые, прошлогодние, влажные от снега травинки, и заиндевевшие веточки полыни, и засохшие цветы-зонтики.
Я просовываю письмо в нору. Еще я кладу туда шоколадную конфету.
Я говорю:
— Волшебница, ответь мне, пожалуйста, правду.
Я говорю:
— Волшебница, съешь шоколадную конфету. Она очень вкусная. Если тебе понравится, я принесу еще. Сколько хочешь. Ты только ответь.
Воскресенье ничем не отличается от субботы. В воскресенье все повторяется снова. Папа смазывает наши лыжи. Мама кричит:
— Чудовище!
Мама кричит:
— У тебя нет души!
Отец напевает что-то себе под нос.
Мама кричит:
— Оставь ребенка дома! Не води ее на гору! Ты ведь знаешь, что там, внутри! Ты ведь прекрасно знаешь, что внутри…
— Что внутри? — рявкает вдруг отец. — Что ты городишь? Ну? Я тебя слушаю — ЧТО ТАМ ВНУТРИ? Скажи это вслух. При ребенке.
Мама смотрит на него зло и затравленно, как кусачая собака, в которую вонзились шипы строгого ошейника.
— Ты знаешь, что там, — тихо рычит она.
— Не знаю, — говорит он. — Просвети.
— Там… то, что осталось… Отходы, — вдруг оживляется она. — Радиоактивные отходы. Это вредно для здоровья.
— Ну да, — саркастически ухмыляется отец. — И еще там следы от посадки НЛО. И радары американских спецслужб.
— Это вредно для здоровья, — без всякого выражения повторяет мать.
— Для здоровья вредно сидеть дома и жиреть. — Он выразительно переводит взгляд с матери на меня. — А заниматься зимними видами спорта для здоровья полезно. Соня, я ухожу. А ты как хочешь. Ты взрослая девочка.
Снова сноп искр и этот жуткий звук — ж-ж-ж-ж-ж-ж — как будто в мерзлых железяках замурованы сотни ос.
Осиное «ж-ж-ж-ж-ж» электрической дрелью сверлит мне руку, но я терплю. Голова под шапкой вспотела. За мной уже выстроилась огромная очередь на подъемник. Всем надоело. Все дают советы:
— Осторожненько, осторожненько цепляй!
— Не дергай!
— Не бойся!
— Быстрей давай!
— Пешком поднимайся!
— Помогите ей кто-нибудь!
Я чуть-чуть поворачиваю жужжащий бугель, чтобы два торчащих из него штырька плотно обхватили трос. Жужжание угрожающе усиливается — бугель дергается вслед за тросом — я дергаюсь вслед за бугелем — зажмуриваюсь — и снова падаю.
— Корова! — говорит кто-то тихо.
— Как вам не стыдно оскорблять ребенка! — говорит кто-то громко.
Я лежу на снегу с закрытыми глазами. Я корова. Моя толстая туша полностью блокирует доступ к подъемнику. Из-за меня никто не может подняться на гору. Я лежу и всем дико мешаю. Я не хочу открывать глаза. Я никого не вижу. Я не вижу, как кто-то меня видит. Значит, меня никто не видит…
— Дай-ка я тебе помогу. — Сильные руки уверенно и легко поднимают меня со снега. — Девочке не стоит лежать на холодном. Тем более на самом проходе.
Я открываю глаза: Леночкин папа заботливо отряхивает с моей куртки снег и улыбается во весь рот. Леночка стоит рядом и тоже улыбается, криво и противно, не размыкая губ, чтобы не было видно пластины для исправления прикуса.
В школе ее пытались дразнить за эту пластину, но она сказала, что когда пластину снимут — через полгода, — у нее будут красивые ровные зубы. Больше ее никто не дразнит. Что за радость смеяться над недостатком, если через полгода он обернется достоинством?… Вот если ты толстая, если ты очень толстая корова — тогда совсем другое дело. Это надолго. Это навсегда. Это хороший повод посмеяться…
— Хочешь, я тебе покажу, как надо? — спрашивает Леночка и, не дождавшись моего ответа, протискивается к подъемнику.
Она быстро и ловко цепляет свой бугель за трос — так ловко, что он совсем не жужжит, так быстро, что я даже не успеваю заметить как, — она спокойно трогается с места; она непринужденно, одной рукой, держится за деревяшку на конце бугельного ремня, а другой рукой машет нам; она красиво скользит к вершине горы; она чуть подтягивается на ремне и просовывает деревяшку у себя между ног, как качели-тарзанку; у нее хорошая осанка и прямая спина; она скользит вверх и наверняка улыбается, улыбается, улыбается во весь рот, потому что сейчас никто не увидит ее пластину для исправления прикуса…
— Дай-ка я тебе помогу, — повторяет Леночкин отец. — Держись… Та-ак…
Я держусь за деревяшку. Он сам цепляет мой бугель за трос и осторожно, плавно выпускает из рук ремень.
— Ну все, пошла!
Толстый металлический трос тянет меня наверх. Я вцепилась в деревяшку обеими руками, я не отпущу ее ни за что, я доеду до самого верха. До самой вершины.
Это моя гора. Моя — и моей волшебницы.
Краем глаза я замечаю, как катится вниз он — Жилец Вершин. Его волосы — цвета горного снега. Его силы бесконечны. Его движения совершенны. Он лавирует между красных флажков — расслабленно, по-хозяйски, с ленцой. Он не знает, что металлический трос тянет меня на вершину. Он думает, что я тренирую коньковый шаг или подъем лесенкой. Там, внизу.
Там, где маленькие человечки толкаются у подъемника.
Но мне плевать, что он думает. Плевать, что он говорит. Я больше не стану ему подчиняться. Теперь, когда я кое-что знаю. Теперь, когда я получила ответ от моей волшебницы. Настоящий ответ.
Он лежит у меня в кармане.
Дорогая волшебница,
Это тайна, страшная тайна.
Это тоже тайна. Но ты можешь ее разгадать. Ищи — и найдешь.
Это значит, что он уже не человек. Он перешел на сторону зла. Остерегайся.
Не могут. Но твои родители — уже не люди.
Твой отец.
…Он стоит на самой вершине. Его черная квадратная пасть натужно втягивает в себя трос. Он трещит, как свихнувшийся кинопроектор. От меня до этого агрегата осталась всего пара метров, а я не знаю, не знаю, что сделать, чтобы отцепиться, что сделать, чтобы меня не затянуло туда, внутрь, вместе с тросом и бугелем. Я не знаю. Мне не сказали. Мне никто не сказал…
Нет.
…Пасть приближается. Я не хочу. Сейчас я разожму руки. Сейчас я брошу свой бугель — и пасть засосет его, засосет мой никчемный ремень с железякой на конце. А деревяшка застрянет. Наверняка ведь застрянет. И тогда он станет давиться, этот агрегат, он подавится деревяшкой, а ремень запутается в его внутренностях, и тогда… все пойдет не так. Он сломается. Он станет выплевывать обратно металлический трос. И все люди, что сейчас медленно и торжественно взбираются на вершину, уцепившись за этот трос, — все эти люди покатятся обратно, быстро, очень быстро, все ниже и ниже, задом наперед, не видя куда… Они будут падать. Они будут ломать себе шеи, спины и ноги, они будут кричать, они будут плакать…
А я буду стоять на вершине.
Итак, я считаю до трех — раз, два, два с половиной… два с четвертью… три! — и сразу же…
7.
Ты должна была родиться совсем другой девочкой. Стройной, красивой и очень спортивной. Это они виноваты. Они сделали тебя такой.
…отпускаю руки. Падаю. Мой бугель пару секунд болтается на тросе и мягко падает в снег рядом со мной.
Железная квадратная пасть по-прежнему засасывает трос. Никто не падает, не ломает себе шею, не кричит и не плачет. Все чинно сходят с подъемника и осторожно объезжают мою толстую тушу. Я лежу на самой вершине.
Небо надо мной низкое-низкое. Цвета сухого асфальта.
Мои щеки — два белых бесчувственных пятна.
Да.
Я еще раз перечитываю письмо и снова прячу его в карман. Поднимаюсь на ноги и осматриваю восточный склон. Леночка уже в самом низу, выделывает свой любимый фортель: прямо на ходу откидывается назад и ложится на собственные лыжи. Мой отец стоит у подножия горы и внимательно смотрит на Леночку. Выражения его лица отсюда не разобрать, но я совершенно уверена, что он восхищенно улыбается. Конечно. Как же еще на нее смотреть, такую тоненькую, гибкую и спортивную…
Я трогаю свои щеки и не чувствую ничего.
Я отворачиваюсь, снимаю лыжи и волоку их к западному склону горы. Он очень крутой. Он почти отвесный. На нем нет ни людей, ни флажков, ни утрамбованного желтого снега. На нем растут карликовые кривые деревья, а из белоснежных сугробов кое-где торчат черные валуны, рыжие клочья бурьяна и кусты засохшей полыни. Корни деревьев просвечивают под снегом, точно вздувшиеся темные вены.
Отсюда не видно, но там, внизу — наша нора. Моя — и моей волшебницы.
Я надеваю лыжи.
Вечернее солнце красит западный склон в апельсиновый цвет.
Я подхожу к самому краю.
— Куда?! Назад! Быстро — назад!!!
Он уже здесь, поднялся наверх. Как это он успел так быстро? Впрочем, он все делает быстро. Жилец Вершин. Мой отец. Быстро отцепляет свой бугель и несется ко мне.
— Ты что, спятила?! А ну стой!
Вечернее солнце растягивает мою тень, делает ее длинной и тонкой. Она здорово смотрится на апельсиновом снегу.
Я отталкиваюсь палками — и лечу вниз.
Палки выпадают у меня из рук, но они мне все равно не нужны.
Вы когда-нибудь убивали человека? Может, хотя бы калечили?
Я — да. Еще в детском саду.
Ему было пять лет. Его звали Тимур. Он плевал мне в кашу и в какао. Он называл меня жирной коровой. Он пихался локтями. Он подговорил против меня всю группу. Тогда я еще не нашла нору моей волшебницы, и некому было мне помочь. Но я справилась сама. Я хотела просто убить его имя. Тимур. Тимур. Тимур. Тимур. Тимур… Чтобы оно сдохло наверняка, убивая, я произносила его вслух. При всех. Был тихий час, я встала со своей раскладушки, подошла к тому месту, где он спал, и сказала:
— Тимур.
Он проснулся.
Я сказала:
— Тимур. Тимур. Тимур.
Он заржал.
Они все заржали.
Я сказала:
— Тимур. Тимур. Тимур. Тимур. Тимур.
Они все смеялись. Они кричали:
— Корова свихнулась!
— Ольг Ванна, идите скорее сюда, наша корова с ума сошла!
А я говорила:
— Тимур. Тимур. Тимур. Тимур. Тимур.
Говорила, пока оно не перестало извиваться и дергаться, его имя. Пока оно не застыло бесформенным «мурти-мурти».
Когда я в последний раз сказала «Тимур», мне показалось, что в его глазах я заметила страх. Он почувствовал.
Трудно жить, когда твое имя убито.
На следующий день он был какой-то вялый и грустный — настолько, что даже не лез ко мне. А через день он вообще не явился.
На третий день Ольга Ивановна строго спросила:
— Кто из вас дружит с Тимуром?
И как-то странно оглядела всю группу.
Они все молчали, трусливые твари. Видимо, по ее тону они догадались, что дружить с Тимуром нельзя.
— Ребята, — сказала она уже мягче. — Кто из вас водился с Тимуром? Я не собираюсь вас наказывать. Наоборот, тех, кто признается, я отпущу домой до конца недели.
— Я водился!
— И я!
— И я!
— И я дружил!
— Врешь, ты с ним наоборот дрался!
— Я его лучший друг!
В детском саду объявили двухнедельный карантин.
Тимура мы больше не видели. Ольга Ивановна сказала, что он переехал в другой город. Вторая воспитательница сказала, что он перевелся в другой детский сад. Нянечка сказала, что он заболел.
А я сказала:
— Если кто-нибудь еще будет ко мне приставать — он тоже исчезнет. Потому что я убью его имя.
А одна из девочек сказала, что ее мама сказала, что я умею наводить порчу.
— Что такое порча? — заинтересовались они.
— Это… это такое значит, что к ней нельзя подходить близко.
— Нельзя, — подтвердила я.
— А еще к ней нельзя прикасаться. И разговаривать с ней тоже нельзя.
Больше меня никто не трогал.
С тех пор мне ни разу не удалось повторить этот трюк. Дело в том, что имена — они очень живучие. Они с самого начала практически ничего не значат, они сухие и сморщенные, в каждом имени — лишь маленькая капля живого сока, и ее, эту каплю, очень тяжело выжать до конца.
Но теперь мне это не нужно. Теперь я придумала другой способ.
У меня ведь есть моя волшебница.
…Папа когда-то объяснял мне, что крепления горных лыж реагируют на падение и сразу же раскрываются. Это действительно так. Мои лыжи легко отщелкиваются от ботинок и катятся вниз по склону, каждая — в свою сторону.
Я тоже качусь. Снег мягкий, и мне почти не больно. Жилец Вершин громко орет там, на вершине, но я ничего не слышу, да и не хочу слышать. Какое мне дело.
Я качусь прямо к норе, с боку на бок, с боку на бок. Рядом с норой кто-то сидит, но за этим мельтешением мне никак не разобрать кто. Кажется, гном. Чем ближе я подкатываюсь, тем больше он смахивает на гнома. Он маленького роста, на нем красная шапочка-колпак с помпоном, он сидит ко мне задом, на корточках, и он… он зачем-то копается в моей норе!
— Что ты делаешь?! — возмущенно кричу я и цепляюсь за камни, и за снег, за траву и за корни, чтобы остановиться.
Он вздрагивает и поворачивается ко мне лицом.
Это не гном.
Это внук ведьмы, Ренат. Ренат с недобитым именем. Его рот перемазан шоколадом.
— Это моя гора! — визжу я. — Уходи, это моя гора!
— Гора общая, — нагло огрызается он, но все же поднимается на ноги и мелкой трусцой семенит вниз.
Я наконец останавливаюсь — прямо рядом с норой. На снегу валяются конфетные фантики — от тех шоколадных конфет, что я приносила волшебнице… Я лежу на брюхе и часто дышу.
Когда дыхание выравнивается, я запускаю руку в нору.
Ничего. Пусто. Значит, она уже забрала мое письмо, а ответ пока еще не написала. Возможно, она размышляет. Она ведь очень добрая, моя волшебница, а я просила ее о чем-то… не очень добром. Наверное, ей требуется время.
Я все лежу на брюхе. С восточного склона горы доносятся какие-то крики. Возможно, это из-за меня. Возможно, они там решили, что я разбилась насмерть. Наверное, они там все плачут. Конечно. Теперь-то им меня жалко. Теперь они не называют меня жирной коровой. «Бедная девочка», — говорят они. «Бедная маленькая девочка, как жаль, что она разбилась», — говорят они. — «Это ее родители виноваты». «Это ее отец виноват». «А вы знаете, что он ей вовсе даже не отец?» — «Ах, что вы говорите?» — «Да-да, он не отец. Он даже не человек!» — «Ах, какой ужас! Тогда кто же он?» — «Жилец Вершин». — «А кто ее мать?» — «О, она тоже не человек. Вы знаете: у нее совсем нет души!» — «А вы знаете, что Сонечка на самом деле была очень красивой и стройной при жизни? Да, да, очень стройной! Но мать, у которой нет души, кормила бедную девочку специальной едой, от которой сильно толстеют!» — «Ужасно, ужасно… Бедная маленькая девочка… Она ведь об этом не знала». — «Жилец Вершин заманил ее на гору». — «Наверное, это он столкнул ее вниз!» — «Это он, он!» Вот как они теперь говорят…
— Соня! — орет мне прямо в ухо отец.
Я молчу. Он склоняется надо мной. У него на ногах горнолыжные ботинки, но лыж нет. Значит, он снял их, прежде чем ко мне спуститься. Он не съехал за мной на лыжах. Он просто трус.
— Соня, ты меня слышишь? Соня, ты как?
— Нормально, — отвечаю я тихим умирающим голосом.
— Руки-ноги целы?
— Не знаю, — говорю я почти шепотом.
— Болит где-нибудь?
— Да, болит, — хнычу я.
— Где болит?
— Я не знаю.
Он поднимает меня со снега и ставит на ноги. Просит присесть, потом снова встать. Сгибает и разгибает мне руки в суставах. Снимает с меня шапку и осматривает голову. Залезает под куртку и щупает мне живот. Руки у него ледяные.
Сейчас он возьмет меня на руки и понесет домой…
— Иди подбирай свои лыжи и палки, — говорит он.
Я стою неподвижно.
— Ты что, оглохла? Иди подбирай свои причиндалы. Твои лыжи — вон они. А палки? Где твои палки? Ищи их быстрее. Мозгов у тебя нет. Зачем ты сюда поехала? Больше я никогда не возьму тебя на гору.
Он отворачивается от меня и карабкается вверх, на вершину.
Как же так? Почему он не берет меня на руки? Почему он не несет меня домой? А вдруг у меня какие-нибудь серьезные повреждения? Куда он уходит?
— Куда ты уходишь? — кричу я.
— Туда, — он указывает в сторону восточного склона. — Помочь.
Кому помочь? Он что-то путает. Он сошел с ума. Он просто чудовище. Это ведь МНЕ надо помочь!
— Кому помочь? — пищу я.
— Кому-то, кому повезло меньше, чем тебе.
Он поднимается все выше и выше.
— Кому? Кому повезло меньше?
Он не отвечает, но я и так уже понимаю кому.
Она все-таки помогла мне, моя добрая волшебница.
Мы идем по лесной тропинке. У нас у всех грустные лица, и у меня тоже. Сейчас нельзя улыбаться. Мы все говорим шепотом, и я тоже. Сейчас нельзя говорить громко.
Это я скатилась на лыжах по крутому западному склону, это я упала, это я едва не разбилась, но мой отец несет на руках не меня.
Он несет Леночку. Ее длинные тонкие ноги некрасиво болтаются. Леночкин папа молча идет рядом и внимательно рассматривает снег. Почему же он не несет ее сам? Почему это делает мой отец?
На снегу там, где проходит отец, остаются маленькие красные дырочки. Это из-за Леночки. С ее красивого горнолыжного костюма падают красные капли и буравят дырочки в снегу.
Я трогаю свои щеки — и не чувствую ничего. Совсем ничего.
— Бедная девочка, — шепчет мне незнакомая женщина в горнолыжном костюме. Она зачем-то идет вместе с нами.
— У меня обморожены щеки, — шепотом объясняю я ей.
— Бедная маленькая девочка, — шепчет женщина прямо мне в ухо, как будто выдает чужую страшную тайну. — Какое несчастье! Единственный ребенок в семье… Ее мать еще не знает… Я живу с ними рядом, в АВ.
— О чем мать еще не знает? — вслух спрашиваю я.
Мой отец неприязненно оглядывается на меня. Леночкин отец останавливается и низко склоняется над сугробом, как будто хочет получше рассмотреть красные дырочки.
— Ш-ш-ш, — тихо шипит женщина. — Не надо говорить так громко… Мать Лены еще не знает, что случилось.
— А что случилось? — шепотом спрашиваю я.
Женщина удивленно смотрит на меня и отводит взгляд.
— Это твоя подружка? — спрашивает она.
Я молчу, потому что не знаю, как лучше ответить. Как будет вежливее в этой ситуации.
— Санки, — тихо говорит женщина. — Лена съезжала с горы, и в нее врезались санки. Она их не видела. Она как раз выполняла такое упражнение… Знаешь, она умела так красиво ложиться на спину на лыжи…
— Знаю, — киваю я.
— Красиво, правда?
— Очень красиво.
— …И какой-то идиот въехал прямо в нее на санках. И у него были… у него еще были горнолыжные палки. У них очень острые концы, у этих палок. Совершенно непонятно, зачем ему понадобились горнолыжные палки. На санках-то. Откуда вообще они у него взялись, эти палки! Он потом сказал, что нашел их на вершине горы. Что это не его. Это чьи-то чужие…
— Я думаю, это были его палки, — уверенно говорю я.
— Конечно, конечно, — рассеянно соглашается женщина.
Свои палки я так и не нашла. Но это ведь были не они. Я совершенно уверена, что это были не они. А его собственные палки. Этого идиота на санках. Да и вообще — при чем тут палки?
— Она умерла? — спрашиваю я женщину.
Она снова отводит взгляд.
— Нет… Ну что ты? Конечно, нет…
— А почему она не двигается?
— Она… просто без сознания.
— Что значит без сознания?
— Это значит — она крепко заснула. Бедная, бедная девочка…
Спасибо тебе, волшебница. Ты все-таки помогла мне, моя добрая волшебница.
Когда мы выходим из леса, папа отправляет меня домой, а сам уходит с Леночкиным отцом и с Леночкой на руках.
Он возвращается домой ночью. Его горнолыжная куртка в крови, мама встречает его на пороге, смотрит на куртку и кричит.
Он молча заходит в коридор. На его лице выражение.
Я говорю маме:
— Не бойся.
Я говорю:
— Папа просто помог кое-кому.
И еще я говорю:
— С нами ничего не случится. Ничего не случится, если мы будем дружить с волшебницей.
— С какой еще волшебницей? — раздраженно спрашивает отец.
— С волшебницей, которая живет в горе.
— С какой?!
— Которая живет в горе.
У мамы что-то происходит с глазами. Они становятся большими и круглыми, как два игрушечных шарика, потом снова маленькими и совершенно белыми, как у слепой, а потом они закрываются, и она падает.
Отец молча подходит к ней, молча поднимает ее и относит на кровать. Слышится какой-то шлепок. Потом еще один. Потом непонятное шевеление — и тихий мамин голос.
Отец возвращается в прихожую и молча смотрит на меня. Его куртка в крови. Он пытается расстегнуть молнию, но его руки очень сильно дрожат.
Впервые в жизни я вижу, как у него дрожат руки.
Чужим, хриплым голосом он произносит:
— Никогда. Не говори. Такой. Ерунды.
Я спрашиваю:
— Что с мамой?
— Обморок. Сейчас уже лучше.
Я говорю:
— Папа. У тебя руки дрожат.
— Тяжести, — отвечает он. — Весь день я таскаю тяжести.
— Догогая волшебница! Я знаю, ты очень добгая, но у меня к тебе все гавно есть одна пгосьба. Со мной в школе в пагаллельном классе учится Леночка. Пожалуйста, сделай так, чтобы с Леночкой случилось что-нибудь плохое… — Ренат, запинаясь, читает по бумажке. Издалека я слышу не все, но я знаю эти слова наизусть.
Вокруг него — целая толпа. Сейчас перемена, но никто не носится по коридорам, не играет в сифу и в резиночку… Все стоят и молча слушают Рената. Он весь красный от такого внимания, особенно уши. Он улыбается от восторга.
— «…Пожалуйста, сделай так, чтобы с Леночкой случилось что-нибудь плохое»…
Звенит звонок — но никто не трогается с места.
— «…Пожалуйста, сделай так, чтобы с Леночкой случилось что-нибудь плохое»…
А вот и неправда! Вот и вранье. В моем письме это было написано только два раза: «Пожалуйста, сделай так, чтобы с Леночкой случилось что-нибудь плохое. Пожалуйста, сделай так, чтобы с Леночкой случилось что-нибудь плохое. Я так хочу…».
— «…Я так хочу! Я так хочу! Я так хочу! Я так хочу!»…
Неправда! Неправда! У меня только три раза. Эта фраза всегда пишется только три раза, идиот!
— Неправда! — кричу я.
Они все оглядываются на меня. Они молчат. Ренат сворачивает бумажку и трусливо пятится по коридору.
— Э, ты куда? — шагает к нему длинный Круглов из параллельного класса. — Дочитывай давай, мелкий! А то ща и тебя отпиздим!
— «Я так хочу», — покорно разворачивает бумажку Ренат. — «Я — Соня. И еще. Догогая волшебница! Я пгинесла тебе двенадцать шоколадных конфет». Ну, типа… все.
Ренат подобострастно улыбается.
— Дай позырить, — говорит Круглов, забирает у Рената бумажку и читает, глупо шевеля губами и тараща глаза.
Остальные продолжают пялиться на меня.
— Во, бля-я-я… — восторженно тянет Круглов. — В натуре письмо волшебнице. «Сделай так, чтобы с Леночкой случилось что-нибудь плохое»… — он поднимает на меня круглые глупые глаза. — Так она чё, в натуре из-за тебя под санки попала? А, жирная?
Я трогаю пальцами свои белые, бесчувственные щеки и молчу.
— Вали ее, пацаны! — нерешительно приказывает Круглов.
Никто не двигается с места.
— Не надо, — говорит Катя Гусева, Леночкина одноклассница.
— Не п-понял? — мычит Круглов.
— Не надо к ней подходить. Она наведет на вас порчу.
— Чё?
— Чё слышал. Она порчу наводит. Не подходите к ней. Не прикасайтесь. Не разговаривайте с ней вообще!
— Жирная, короче, сифа! — орет кто-то из толпы.
— Сифа!
— Сифа!
— Ай, боюсь, боюсь, жирная меня под санки столкнет! Жирная меня убьет!
Они наконец разбегаются по классам. Все, кроме Рената: у него какое-то специальное облегченное расписание, и ему уже пора домой. Он суетливо семенит к лестнице. Я бросаюсь за ним.
Я нахожу его в раздевалке: он прячется среди чужих курток и шуб, но он слишком безмозглый, чтобы спрятаться как следует. Я нагибаюсь — и сразу же вижу его кривые цыплячьи ноги у стойки вешалки.
Я подбегаю к нему, сдергиваю с вешалки все, что на ней висит.
— Ты взял мое письмо! — кричу я.
— Какое письмо?
На его лице — полнейшее недоумение. Он похож на маленькую забавную обезьянку из передачи «В мире животных». Я размахиваюсь и со всей силы бью его по этому забавному мартышкиному лицу.
— И-и-и! — визжит он; еще бы: рука у меня тяжелая. — Ба-буш-ка-а-а!
— Ее здесь нет, — спокойно говорю я.
И снова повторяю:
— Письмо. Мое письмо.
— Я не бгал, — гундосит Ренат, и его обезьянье лицо сморщивается в плаче. — Не бгал я твое письмо! И-и-и-и!.. Больно!
— Я видела тебя на горе. Ты был у моей волшебницы. Ты украл у нее мое письмо!
Я бью его снова, и он снова визжит.
Его голова мелко-мелко дрожит, и щеки дрожат, и губы. Он падает на пол, на грязный, мокрый пол раздевалки, визжит и дергается и молотит по упавшим курткам ногами.
— Это не я-я-я! — визжит он. — Я не бгал-а-а-л! Я только кушал конфе-е-еты-ы-ы! Там в этой дыгке в гоге лежали конфе-е-е-ты-ы-ы!
— Как же ты тогда читал мое письмо, если ты его не брал?
Он дрыгает ногами и хрюкает.
— Отвечай! — я пинаю его ногой.
— Бабушка-а-а! — надрывается он. — Бабушка-а-а! Это она! Она! Она! Это бабушка мне сказала-а-а!
— Что сказала?
— Это бабушка! Она у меня все знает! Она сказала мне пго твое желание! Она мне… пгодиктовала! Я не бгал! Ничего не бгал! Я только записал! Она все знает и так!
— А ну покажи, — говорю я. — Покажи мне эту бумажку. Если там твой почерк, я тебя, так и быть, отпущу.
— Она осталась у ни-и-и-х, — хнычет Ренат. — У меня Кгуглов забгал. Он мне не отда-а-аст. Иди и сама возьми.
— Ага, уже побежала, — огрызаюсь я.
Он немного успокоился. Перестал дергаться. Лежит и нагло таращится на меня.
— А что еще говорит твоя бабушка? — я снова пинаю его ногой.
— И-и-и! — корчится Ренат и снова молотит ногами. — Уйди-и-и! Бабушка-а-а!
— Так что она говорит?
— Она все знает! Все знает! Она все пго вас знает! Она говогит, что твои годители — не люди! Они не люди! Они любят мегзлую кговь! Они — чудовища! И ты тоже! Ты тоже! Бабушка говогит, у тебя испогченая кговь! У тебя мегзлая кговь! Она говогит, что ского у тебя замегзнет лицо! А потом ты… потом ты… ты… ты…
Больше ничего разобрать невозможно. Он только хрюкает и хрипит. Я оставляю его валяться на полу, переодеваю сменную обувь, надеваю свою куртку и выхожу из школы.
Ну, конечно. Конечно. Как же это я сразу не догадалась. Конечно же, все дело в ведьме. Она прочла мои мысли. Как я могла подумать, что Ренат выкрал письмо? Разве моя волшебница отдала бы письмо первому встречному? Разумеется, нет! Она бы утащила письмо в глубь горы. Или сделала бы его невидимым. Или еще что-нибудь придумала — но уж точно не отдала бы.
Прости меня, волшебница. Я подумала о тебе плохо. Прости меня, ладно? Я принесу тебе много шоколадных конфет. Я спрячу их так, что Ренат не найдет.
На границе АБ и АВ я встречаю ведьму. Я перехожу Лесную улицу в одну сторону, она — в другую. На ней, как всегда, теплые валенки, хотя сегодня вроде бы оттепель. Она идет торопливым шагом, что-то тихо бормочет, облизывает свой нос и делает вид, что не замечает меня. Я уже было радуюсь, что мы так здорово молча разминулись, — но тут же слышу у себя за спиной ее надтреснутый голос.
— Уби-и-л-а-а! — кричит она мне через улицу, и все прохожие оборачиваются. — Уби-и-л-а-а в белом снегу-у-у! Идут холода! С севера идут холода! Стынет кровь, замерзает кровь! Замерзает твоя кровь, Сонечка! Белыми пятнами! Снежными пятнами!
Прохожие хихикают и рассматривают меня.
Я ускоряю шаг и машинально щупаю свои щеки. Ничего. Ничего не чувствую. Обморожение не проходит. Сегодня вроде бы оттепель, а я не чувствую своих щек.
— Ты обидела моего мальчика! Моего маленького мальчика! Ожидается резкое похолодание! Ты не виновата, Сонечка! Это все твои родители! Они дали тебе дурную кровь! Они слишком любят мерзлую кровь! Они любят первые заморозки! Тайну-у-у! Прячут они страшную тайну-у-у! Ищи-и-и! И найдешь!
Ищи и найдешь. Ищи и найдешь. Точно так же писала в письме моя волшебница. Эта ведьма говорит словами волшебницы!
Я бегу. Бегу со всех ног.
Старухин голос все еще доносится до меня, но он становится тише, тише, тише, как шепот:
— Беги не беги, Сонечка… Беги не беги… Все равно кровь замерзнет… С севера идут холода…
Чтобы избавиться наконец от этого гнусного шепота, я забегаю в «Подснежник». Единственное кафе в нашем маленьком городе. Совершенно безопасное.
В «Подснежнике», как всегда, грохочет музыка, и этот грохот заглушает шепот старухи.
Жители нашего городка очень любят петь. Вот и сейчас они поют караоке. Две тетушки из района БВ громко горланят в микрофон:
Из-за столика им на помощь выбираются еще три тетки. Они тоже поют, хотя и без микрофонов, а еще пританцовывают, игриво оглаживая себя по толстым бедрам и громко шаркая каблуками по паркету.
Жители нашего городка очень любят танцевать.
Внезапно песня прерывается: мутноглазый мужчина в несвежей мятой рубахе выхватывает микрофон у тетушек из района БВ. Микрофон тонко и пронзительно воет в его руках. Мужчина шатается.
К моему изумлению, никто не пытается его отогнать. Никто не возмущается. Напротив, все вдруг умолкают. Тетушки покорно рассаживаются по своим местам.
— Н-не н-надо эт-т петь, — заплетающимся языком говорит мутноглазый.
И только тогда я понимаю, что это Леночкин отец.
— Вот эт-т н-не надо! — он грозит пальцем. — Включт-те, пжалста, д-другое…
Одна из тетушек суетливо щелкает пультом. Из колонок бодро выплескивается ритмичный мотивчик, по экрану бежит строка.
— Мертвые с косами, — фальшиво затягивает Леночкин отец, — вдоль дорог… дело рук… дьяволят…
Он не успевает за музыкой.
— …Мертвые с косами… Занималась алая… занималась… занималась… заря… а зачем мне…
Он недоуменно вглядывается в микрофон и бросает его на пол; микрофон надрывно кашляет.
Я приоткрываю дверь кафе и высовываюсь на улицу.
— …Не приходится тужи-и-ить! — надрывается Леночкин отец.
Ведьмы нигде не видно. Ушла.
Пока их нет, я обшариваю все что можно. Каждый угол, каждую щель нашей маленькой уютной квартиры. Я шарю под ковром, под кроватями и под креслами, я заглядываю в кастрюли, в сковородки и в каждую из семи деревянных баночек со специями, я раздвигаю занавески, я роюсь в ящиках письменного стола, я перетряхиваю все документы, все счета за электричество, за газ и за воду, я ощупываю подушки и одеяла, я простукиваю стены, хотя и не знаю, как мне это поможет. Я даже не знаю, что именно я ищу. Ищи и найдешь.
Ищи и найдешь. Так они говорят. И ведьма говорит, и волшебница.
Я ищу какую-то тайну. Какое-то доказательство. Я не знаю, как это выглядит, но когда я это увижу — обязательно сразу пойму.
Я подхожу к книжному шкафу и перелистываю все книги на нижних полках. Потом приношу из кухни высокую табуретку, залезаю на нее и принимаюсь за книги, что на полках повыше. На пол летят мамины рецептурные справочники (в свое время отец специально убрал их подальше, чтобы она не готовила жирную вредную пищу), практические пособия по настольному теннису, фигурному катанию, бальным танцам и плаванию (их он убрал, чтобы лишний раз не расстраиваться, ведь все они были куплены для меня, но мне они оказались ни к чему), мои старые книжки, истрепанные и затертые (все они перешли ко мне от папы: современных детских книжек родители мне не покупали, потому что новые сказки, по их мнению, испортились и стали неинтересными): «Три поросенка», «Винни-Пух и все-все-все», «Гулливер в стране великанов», «Мойдодыр», «Сказка о попе и работнике его Балде», «Снежная королева», «Малахитовая шкатулка», «Сказка о мертвой царевне и семи богатырях»…
«Малахитовая шкатулка» падает на пол как-то странно. Не так, как другие книги. Она падает с совсем другим звуком и еще она падает… не раскрываясь. Как будто страницы склеены.
Я спускаюсь со своей табуретки и подбираю книжку. Пытаюсь открыть — не выходит. Но она не заклеена; она забита гвоздями.
Всего двумя. Одна шляпка торчит из головы, а другая — из хвоста зелено-золотистой змейки, изображенной на обложке. С оборотной стороны книги острия гвоздей загнуты.
Я смотрю на «Малахитовую шкатулку» и понимаю, что это именно то, что я искала.
Искала и нашла.
Я роюсь в отцовских инструментах. При помощи ножа, молотка и плоскогубцев извлекаю гвозди и открываю книгу.
Сердцевина вырезана: в каждой странице, не считая нескольких первых и нескольких последних, проделано большое прямоугольное окошко.
Это тайник.
Из тайника я вытаскиваю свернутую вчетверо тетрадь. На обложке тетради нарисована волшебница. Такая, как в мультике. У нее длинные золотистые волосы, у нее в волосах корона, у нее большие голубые глаза, она очень стройная, очень красивая, на ней белое платье невесты, а в руках у нее — волшебная палочка. А вокруг — снежинки, снежинки…
Ключ громко поворачивается в замке — кляк-кляк — как будто у меня в желудке.
Я успеваю только спрятать за пазуху тетрадь с волшебницей — и они входят в комнату. Весь пол завален бумагами, книгами и отцовскими инструментами.
— Соня? — с дурацкой вопросительной интонацией говорит она, точно силится меня узнать, а ей это никак не удается.
— Что за свинарник, — морщится он и выражение, как короста, покрывает его лицо.
А потом он замечает разоренный тайник. «Малахитовую шкатулку».
— Где? — шипит он и делает шаг ко мне.
— Зачем взяла? — он говорит чужим голосом.
Он подходит ко мне вплотную и я вижу, какие у него стали белые, белые, белые губы. Как снег. Как его волосы.
Теперь он совсем не похож на человека.
Он берет меня за мочку уха — пальцы у него ледяные — и очень больно тянет.
— Куда дела? — тихо спрашивает он.
От боли на глаза наворачиваются слезы.
— Где?! — орет он.
— Чего ты от нее хочешь? — не понимает она.
— Соня знает.
— Я тоже хочу знать, — говорит она недобро.
— Это совсем не интересно, — говорит он и отпускает наконец мое ухо.
Я чувствую, какое оно горячее и красное.
— Ты не человек! — визжу я. — Не человек! Вы вообще не люди! Я все про вас знаю! Мне написала волшебница! Волшебница, которая живет в горе! Вы чудовища! А она добрая! Она добрая, добрая!
— Больше ты никогда туда не пойдешь! — визжит в ответ она. — Я тебя больше не выпушу! Я запру тебя здесь! Ты никогда не пойдешь на гору!
— Пойду! — я пытаюсь обойти их и выйти из комнаты.
— Никогда! — она хватает меня за руку, вцепляется в мой свитер и под свитером нащупывает тетрадь. — Что это у тебя?
— Тайна, — я прижимаю тетрадь к животу.
— Отдай.
— Не отдам.
— Я заставлю.
— Не трогай ребенка! — вмешивается вдруг он.
Его губы стали нормального цвета, и сейчас он не похож на чудовище. Сейчас он похож на папу.
— Отпусти ребенка, — говорит он. — Что ты прицепилась?
— Ребенок не пойдет на гору, — она поворачивается к нему и машинально ослабляет хватку.
Я резко вырываюсь и бегу на кухню, выхватываю из ящика пакет с шоколадными конфетами, бегу в коридор, судорожно натягиваю сапоги, выскакиваю на лестничную клетку, бегу вниз по лестнице и слышу, как она кричит там, наверху…
Я толстая, и поэтому бегаю медленно. Но она еще толще. Она меня не догонит.
Ни в одном другом подмосковном городе нет и не может быть горы. А у нас есть.
В этой горе живет моя волшебница. Она живет там давно, много лет, много веков — с самого начала. С тех пор, как появилась гора.
От участкового уполномоченного РОВД № 3-АБ
города Гнищев Московской области
Лесковича Л. К.
начальнику РОВД № 3-АБ
города Гнищев Московской области
Быкову С. А.
в связи с устной жалобой гражданки Хаяновой В. А.
на меня
по факту невозбуждения мной уголовного дела по факту заявления гражданки Хаяновой В. А.
Объясняю, что 2 февраля сего года в районное отделение милиции № 3-АБ города Гнищев Московской области ко мне явилась гражданка Хаянова В. А. в сопровождении несовершеннолетнего внука Хаянова Р. Г.
Гражданка Хаянова в устной форме многократно сообщила об убийстве, однако установить имена жертвы либо преступника из ее речи не удалось, т. к., по всей видимости пребывая в состоянии нервного стресса, у нее не получалось реагировать на мои вопросы, либо она не хотела отвечать на мои вопросы. Гражданка Хаянова многократно упоминала также кровь и холодное время года, что навело меня на то, что она, возможно, являлась свидетелем преступления и пришла от этого в состояние нервного стресса.
В подтверждение своих слов об убийстве и туманно намекая на убийство, гражданка Хаянова В. А. вручила мне пакет, предупредив о конфиденциальности.
Несовершеннолетний внук Хаяновой В. А. Хаянов Р. Г. сообщил, что содержимое пакета обнаружил он лично и передал гражданке Хаяновой В. А., которая приходится ему бабушкой, а та в свою очередь сочла нужным передать его находку сотрудникам милиции.
После чего гражданка Хаянова В. А. в моем присутствии написала заявление об убийстве (оригинал прилагается — приложение № 1), но по неправильной форме, о чем я поставил в известность гражданку Хаянову о невозможности принять такое заявление сотрудником милиции. После чего гражданка Хаянова В. А. вместе с внуком удалилась, продолжая говорить о холодной погоде и туманно угрожая в мой адрес проблемами со здоровьем органов кроветворной системы.
После ухода гражданки Хаяновой В. А. я ознакомился с содержимым пакета. Я обнаружил в пакете 18-страничную тетрадь с рукописным текстом (оригинал прилагается, приложение № 2; страницы мной пронумерованы) и с изображением на обложке блондинки, в очень изношенном состоянии (в виде многочисленных пятен воды и разводов как на обложке, так и на внутренних страницах, а также некоторое количество пятен коричневого цвета, по запаху определяемых примерно как шоколад).
После обнаружения рукописного текста я ознакомился с рукописным текстом, и данный текст показался мне очень странным как по смыслу, так и по форме, особенно после слов «резкое похолодание». В особенности я обратил внимание, что почерк в рукописном тексте не совпадает. С 1 страницы по 16 (до слов «резкое похолодание») в тексте один почерк. На 17 странице (со слов «письмо волшебнице» и до слов «я так хочу») другой почерк. С 17 стр. и до конца — третий почерк. Третий почерк отличается от первого и второго варианта почерка, но не очень сильно.
Поскольку долгое время я увлекался наукой графологией, я был очень удивлен, что третий почерк может принадлежать как отдельному третьему человеку, так и первому человеку, писавшему текст до слов «резкое похолодание», так и второму человеку, писавшему текст со слов «письмо волшебнице» и до слов «так хочу», при определенных условиях: например, если рука писавшего сильно замерзла или если писавший хотел изменить свой почерк.
Взяв в руки заявление гражданки Хаяновой В. А., написанное по неправильной форме, меня удивило, что почерк гражданки Хаяновой В. А. также отдаленно напоминает третий почерк рукописного текста (стр. 17–18) при условии, что рука гражданки Хаяновой В. А. сильно замерзла или она хотела изменить свой почерк.
Заинтересовавшись этим совпадением, мне показалось неправильным выкидывать заявление гражданки Хаяновой В. А., написанное по неправильной форме, и поэтому я его не выкинул и теперь с удовольствием могу предъявить, чтобы вы убедились, что оно написано по неправильной форме и не может быть принято сотрудником милиции.
Если гражданка Хаянова В. А. подаст заявление по правильной форме, я с удовольствием приму такое заявление. Хотя совершенно очевидно, что оснований для возбуждения уголовного дела нет и рукописный текст, принесенный гражданкой Хаяновой В. А. и ее несовершеннолетним внуком Хаяновым Р. Г., не является уликой либо доказательством вины каких-либо граждан.
Прошу принять мое объяснение по факту невозбуждения мной уголовного дела по факту заявления гражданки Хаяновой В. А А также прошу предоставить мне внеплановый отпуск на три (3) дня в связи с поездкой в Брянск по причине семейных обстоятельств.
С уважением, Лескович Л. К.
заявление гражданки Хаяновой В. А., написанное по неправильной форме.
Убили
убили
убили когда пришли холода
рукописный текст, принесенный гражданкой Хаяновой В. А. в РОВД № 3-АБ.
стр. 1
Новый год — хороший повод. Много раз собиралась начать вести [далее текст смазан]
стр. 2
[текст смазан]
стр. 3
[текст смазан]
стр. 4
…В номере топят плохо, батареи еле теплые. Попробовала включить обогреватель, но от него воняет горелым. Проснулась в шесть утра оттого, что ужасно замерзла. Сделала зарядку, упражнения на растяжку и на пресс. Сегодня явно не в форме:
Нижний пресс — 90 раз, верхний пресс — 105 раз.
На гору пришла очень рано, прямо к открытию подъемника. Здесь очень красивые места. Надела оранжевый костюм и солнцезащитные очки с оранжевыми стеклами — через них все такое солнечное!
Каталась до обеда.
В столовой столики на четверых. Кроме меня, за столом сидит пожилая супружеская пара и мужчина, весьма привлекательный. Черные волосы, синие глаза, высокий, плечистый, много улыбается. Жаль, что он женат: на пальце обручальное кольцо.
На ужин пришел без обручального кольца (!).
К чему бы это?
Случайно встретила его на первом этаже.
Сказала, что собираюсь на танцы. Он спросил: «А во сколько танцы?» Я сказала: «В десять вечера».
Значит ли это, что он тоже придет?
Надену черные колготки, черную юбку и бирюзовую блузу.
Катались вместе. Сначала на горных лыжах, потом еще пробежались на беговых.
Он сделал мне несколько комплиментов. Он сказал, что я потрясающе выгляжу и невероятно спортивна. Кажется, он очарован. И я тоже. По-моему, он самый привлекательный мужчина на турбазе. Когда мы бегали на лыжах, я смотрела на него сзади и наслаждалась: прямая спина, широкие, мерно покачивающиеся под синей курткой плечи, сильные длинные ноги, чуть пружинящие в коленях. Его движения совершенны. Черные кудри на затылке чуть выбиваются из-под шапки. Он красив.
Жаль все-таки, что он женат.
Он читал мне стихи, замечательные, изысканные стихи. Жаль, я не запомнила их полностью.
В шумном платье муаровом, в шумном платье муаровом, по аллее… Что там дальше?
Сегодня редко встретишь мужчину, который любит и ценит поэзию.
Это все-таки случилось. Эту ночь я не забуду никогда.
Это незабываемо.
Я спросила его про жену. Он не захотел обсуждать и ушел к себе.
Что же делать?
стр. 5
Мы снова вместе.
Он признался мне в любви. Я счастлива, но мне страшно.
Что ждет впереди?
Он сказал, что разведется. Но в глаза при этом не смотрел.
Можно ли ему верить?
24
Цитата дня:
«Если любишь, верь. Настоящие отношения без доверия невозможны».
(«Цветок страсти», стр. 174.)
Хорошо, что я взяла с собой этот роман. Несмотря на плохое качество бумаги и пошлость обложки, это очень мудрая и серьезная книга.
25
Он звонил жене. Он думал, что я катаюсь, но я не пошла кататься. Я подслушала, как он ей звонит.
Он сказал ей, что на турбазе скучно, общаться не с кем. Он сказал, что занимается спортом и много спит (!!!). И чтобы она не скучала: он скоро вернется домой.
Я ворвалась в его номер в слезах.
Он гладил меня по голове. Он сказал, что не может же рассказать ей все вот так, по телефону. Он сказал, что поговорит с ней, когда вернется домой.
Я спросила: «Когда ты уезжаешь?» Он ответил: «Завтра, малыш».
Он назвал меня «малыш».
Ее он называл так же.
У его жены имя как у шлюхи. Элеонора.
Я тоже прочла ему стихи:
До свиданья, друг мой, до свиданья.
Милый мой, ты у меня в груди. Предназначенное расставанье Обещает встречу впереди.
Он только поморщился: «Не люблю Есенина».
стр. 6
Из него можно читать только «Москву кабацкую». «Пей со мной, паршивая сука, пей со мной…»
Что с ним случилось? Почему он так себя ведет? В первые дни он ведь был таким романтичным.
Он уехал.
Цитата дня: «Если любишь, борись».
(«Цветок страсти», стр. 217.)
27
Без него жизнь пуста.
Уезжаю домой.
Как ужасно, что мы с ним живем в разных городах.
Весь день ждала его звонка, но он не позвонил.
Он позвонил!!!
Телефон молчит.
7
Цитата дня:
«Если очень верить в хорошее, оно обязательно случится».
(«Читающая по звездам», стр. 8.)
Он все-таки позвонил. Я уже спала, звонок разбудил меня среди ночи. Мы долго разговаривали. Я спросила, когда он приедет. Он ответил: «Как только, так сразу». Ненавижу, когда так говорят.
Не могу ни о чем думать, не могу работать, не могу читать. Он приезжает через две…
[Далее текст смазан]
стр. 7
[текст смазан]
Поэтому я больше не буду вести этот дурацкий дневник [текст смазан] и вообще [текст смазан] о нем. А я уверена, что все мужчины [текст смазан] в нормальной ситуации человек [текст смазан] потому что у меня есть гордость и я не собираюсь [текст смазан]
Цитата дня: «Ей хотелось только одного: остаться [Далее текст смазан]
стр. 8
[текст смазан]
стр. 9
[текст смазан]
стр. 10
[текст смазан]
стр. 11
[текст смазан] шесть лет!!! Когда я встретила его, мне было 19! Девятнадцать лет! Я была восторженной идиоткой, я совершенно не разбиралась в людях, он навешал мне на уши всю эту лапшу, все эти стишки, всех этих поэтов Серебряного века, все эти обещания, все эти клятвы! Целых шесть лет — коту под хвост! Поздравляю себя с прекрасным днем рождения. 25 лет. Он не приехал. Он, видите ли, не смог. У него, видите ли, обстоятельства. А мой день рождения — это, конечно, никакое не обстоятельство. Это так, ерунда. Я потратила 6 лет — на кого? Для чего? Что я получила взамен? 6 лет. ЧТО Я ПОЛУЧИЛА? А вот я сейчас посчитаю. Сто тысяч обещаний. Приезды на два дня раз в два месяца. Один флакон духов. Один сборник поэзии Серебряного века. Один сборник поэзии обэриутов. Два аборта. Одна аудиокассета с записью песен Высоцкого (ужасного качества, писаная-переписаная). Сколько-то букетов. Даже точно сейчас посчитаю, сколько: раз в два месяца по букету — за год это получается 6, за 6 лет это 6x6 равно 36. Итого: 36 букетов. И столько же коробок конфет. Примерно 70 счетов за междугородние телефонные переговоры. Примерно 2000 [далее неразборчиво]
стр. 12
7
[текст смазан] что ему, видите ли, нужно время, чтобы подготовить ее к разговору. Время! А шести лет ему, видимо, не хватило! А я сказала, что у меня как раз больше нет времени. Мне 25. У меня уже тикают биологические часы. Так что я сама приеду и с ней поговорю. Раз уж он такой медлительный.
Она, вероятно, узнает много чего интересного о своем муже. У меня уже и билет есть.
[далее текст смазан]
что это шантаж, а мне совершенно [далее текст смазан]
стр. 13
[текст смазан]
отвратительный город, как он здесь только живет? Совершенно одинаковые панельные муравейники. И он еще имел наглость утверждать, что у меня на Слокас скучные серые дома! Да здесь местность абсолютно плоская, как блин! Только эти пятиэтажки, крыша к крыше. Ни одного холма, ни одного пригорка! Две улицы. Все.
Гору они строят! Искусственную. Как же, как же — гора из строительного мусора и прочих отходов. Очень мило. Здорово же они будут кататься на лыжах по этой помойке! По бревнам и консервным банкам. Одно удовольствие, очень живо себе представляю!
А какие тут люди — это я вообще молчу. Я таких физиономий даже на Маскачке не видела. Да на Маскачке по сравнению с этими просто профессора Кембриджа живут! Эти же здесь — они вообще уже не люди! Просто зомби какие-то. А женщины — это вообще туши свет! Морды красные, глазки маленькие, жопы толстые, груди как у кормящих слоних. У них тут одно-единственное кафе (я как раз там с ней встречалась), они там жрут водку и песни поют. И еще танцуют, идиотки! С их-то фигурами. Понимаю, почему я ему так понравилась. Все-таки у меня вес был 52 кило, когда мы повстречались. Да и сейчас тоже неплохо — 55. Да у здешних баб одна жопа больше весит! Естественно, я ему нравлюсь.
А вот, кстати, насчет фигур и прочего. Очень интересно. Они же действительно здесь все совершенно одинаковые, как будто их на одном заводе сделали. Вот они танцевали в этом «Подснежнике»… Пять баб. Все одинакового роста (примерно на голову выше меня), веса (примерно три меня), у всех эта невероятная грудь, все размалеваны, как последние бляди (любимые цвета у них — красный, зеленый, фиолетовый), у всех одинаковые прически (кажется, лет двадцать назад такие были в моде, но я точно не помню, я тогда еще маленькая была), лакированные туфли на шпильках, все одеты в совершенно одинаковые [далее смазано] как он здесь живет. Вот как она здесь живет — это я прекрасно понимаю. Она такая же, как они все. Даже хуже. Жирная корова. Как она вообще ходит еще? Как он с ней, интересно.
стр. 14
[текст смазан]
стр. 15
[текст смазан] истеричка. Сериалов, наверное, насмотрелась. Конечно, если ничего не делать, не работать, а только в телевизор пялиться, как она, а муж будет вокруг тебя бегать и тебя обеспечивать — обязательно крыша поедет. Тоже мне, Санта-Барбара. Убьет она меня. Как же. Идиотка припадочная.
[далее смазано] как ты можешь с ней жить?
А он говорит: «Ну все, твоими стараниями я уже с ней не живу». И пинает ногой стул.
Я говорю: «А чего ты так переживаешь? Ты же говорил, что давно уже ее не любишь, что тебе ее просто жалко».
Он: «Да, жалко».
Я: «А меня тебе не жалко?»
Он: «Тебя не так».
Я: «Но ты ведь ее уже не любишь?»
Он: «Люблю — по-своему».
Я: «И что мне — уйти?»
Он: «Если хочешь — оставайся».
Я: «А ты чего хочешь?»
Он: «Не знаю».
Я: «Ты хочешь жить с ней?»
Он: «Не знаю. Нет».
Я: «Значит, я остаюсь?»
Он: «Как хочешь».
А потом он спрашивает: «У тебя собака была?»
Я: «Ты же знаешь. Была».
Он: «Какой породы?»
Я: «Ты же знаешь. Дворняжка».
Он: «Ну вот представь себе, что твоя дворняжка, которую ты любила, кормила, дрессировала, — что она стала старая и толстая. А тебе как раз подарили породистую гончую. А дворняжка вместе с гончей ужиться не смогут. И что ты сделаешь — выгонишь свою старую дворняжку? Или все-таки новую гончую?»
«Это я, — говорю, — гончая?!»
Он: «Не надо понимать так буквально».
И тут она как раз звонит. Типа убьет нас тут всех и все такое. А он ее успокаивает. Чего-то там воркует в трубку.
А потом говорит мне: «Ладно, ты тут, если хочешь, съешь чего-нибудь. А я пойду на горку, работать надо».
Он думает, я ему поверю? Поверю, что в 7 часов вечера он поперся строить свою мусорную гору?
Чисто по приколу Я вот подумала: а если бы она меня действительно прибила — что бы он тогда делал? Все равно бы ее жалел, дворняжку свою? Или все-таки меня?
стр. 16
Она САМА предложила мне встретиться еще раз и все обсудить. Она даже сказала, что вела себя глупо, и извинилась. Она сказала, что не собирается его держать. Но я в это не верю. Я думаю, это такой хитрый ход. Чтобы он видел, какая она добрая и бескорыстная. И такая вся из себя несчастная.
Но я согласилась. Я ведь тоже не идиотка. У меня есть свой план.
Мы с ней договорились встретиться вечером, в конце улицы Ленина, там, где начинается лес. Хорошо, что не в этом ужасном кафе. Мне это только на руку.
Сейчас буду думать, как одеться. Вообще-то я хотела надеть вельветовый пиджачок (он на мне очень хорошо сидит, подчеркивает фигуру — пусть эта корова обзавидуется!), но потом мне сказала соседка снизу, что сегодня к вечеру похолодает и пойдет снег.
Это, кстати, единственные здесь приятные люди — соседи снизу Очень милая бабулька, Вера Александровна — приветливая такая, интеллигентная. И сын у нее — лет тридцать ему, наверное, — очень приятный мужчина. Тоже, кстати, доброволец — ходит эту их гору строить, с самосвалами какими-то все договаривается, с ребенком все время сам гуляет, ответственный такой. А с женой ему тоже не повезло — алкоголичка! С женщинами здесь вообще туго. Ребенка их жалко — мальчику 3 годика (такой хорошенький! так смешно разговаривает!), а матери уже считай нет.
К пиджачку я хотела надеть туфли, черные колготки и свою любимую юбку. Но теперь я даже не знаю, что делать. Включила прогноз погоды — действительно: «Ожидается резкое похолодание».
[текст смазан]
стр. 17
Дорогая волшебница! Прости меня за то, что я пишу тебе не по правилам и прямо в этой тетрадке. Просто мне больше не на чем сейчас писать. Ручка у меня есть с собой.
Я решила отнести тебе эту тетрадку, которую я нашла в тайнике. Потому что на обложке нарисована волшебница, и я подумала, что тебе понравится.
Жилец Вершин прятал ее в тайнике. Я думаю, эта тетрадка имеет магическую силу и тебе обязательно пригодится.
Спасибо тебе, волшебница, за то, что ты мне помогаешь. Я принесла тебе шоколадные конфеты.
У меня есть еще одно желание. Я хочу, чтобы с [текст смазан]
Я так хочу. Я так хочу. Я так хочу.
Спасибо. Это очень мило. Я очень давно не вела дневник. Точно не знаю, сколько лет я не вела дневник. Может быть, десять или пятнадцать. Тут сложно следить за временем. Но сейчас точно зима. Холодно.
Жалко, что в тетрадке осталось только полторы страницы. Может не поместиться. У меня тут почерк немного изменился. Стал более размашистым. Это все от холода.
В тот вечер я красиво оделась. Мы встретились в конце улицы, рядом с лесом. У нее было что-то острое. Я легла на землю, а она ушла. Потом она вернулась вместе с ним. Он очень ругал ее. Он сказал, что она может сесть в тюрьму. Он сказал, что постарается помочь. Он плакал.
Мне показалось, что ему меня немного жаль. Мой любимый.
Он отнес меня на руках на свалку с мусором, из которого строилась гора. Она шла рядом с нами. Он сказал, нужно меня зарыть. Совсем неглубоко. Потому что утром приедет машина с новой порцией мусора, и все засыплет в несколько слоев. И меня там никто никогда не найдет. Он сказал, что нужно торопиться. Потому что в прогнозе погоды обещали резкое похолодание. Он сказал: «Здесь все вот-вот замерзнет, и мы не сможем копать».
Они копали. Потом пришел сосед снизу. Он был очень грустный, потому что днем он работал на горе и выронил кошелек. Он светил фонариком и искал свой кошелек. Он направил фонарик прямо мне в лицо. А я не могла зажмуриться.
Сосед хотел уйти, но они его не отпустили. Мой любимый его не отпустил.
Потом мой любимый ушел вместе с ней и сразу стало очень холодно. Резко похолодало.
Утром приехал грузовик и выгрузил все, что было в кузове. Мой любимый сам руководил разгрузкой. Пока оставалась маленькая щелочка, я смотрела на него. Он был очень грустный. А волосы у него стали совсем белые. Но это его не портило. Он был очень красив.
Потом приезжали еще грузовики. Потом выпал снег. Много снега.
Зимой мой любимый приходит ко мне. Очень часто. Я чувствую, как он скользит по горе. Его движения совершенны. Его силы бесконечны. Мне хорошо, когда он рядом.
Иногда он разговаривает со мной. Он очень по мне скучает. А еще ко [далее текст смазан]
стр. 18
[текст смазан]
Объяснение по невозбуждению принято.
Приложение № 1 и приложение № 2 документами не являются и органами внутренних дел не принимаются.
Заявление об отпуске пишется отдельно на бланке не менее чем за две недели до отпуска.
У нас одни висяки, какой тебе Брянск?!
Голые зеленые стены. Что там, у меня, — что здесь. Повесили бы хоть что-то. Книжные полочки. Календарь. Фотографии. Зеркало. Картинки какие-нибудь… Распорядок дня. Не знаю. Не важно что. Ну хоть что-то.
На столе у него идеальный порядок. Аккуратная стопка бумаг — в левом углу, допотопный дисковый телефон, обмотанный изолентой, — в правом. Настольная лампа — ровно по центру. Небось линейкой специально измерял.
Я торчу тут уже минут двадцать. Я знаю, он заставляет себя ждать специально. Хочет, чтоб я занервничал.
Что ж — я нервничаю. Разве можно спокойно сидеть в этой комнате? Когда вокруг — четыре квадратные зеленые лысины, мутно лоснящиеся в электрическом свете? Не за что уцепиться глазами. Я вскакиваю со стула, подхожу к окну, прислоняюсь лбом к стеклу — оно холодное, приятно-холодное, но без цветочно-лиственного ледяного узора. Жаль. Я мог бы разглядывать его, этот узор. И прикасаться к нему. И соскребать пальцем… Впрочем, пальцем едва ли получится — со связанными-то руками. А почему, собственно, нет узора? Непорядок. Наверное, дело в батарее: она раскаленная, вот узор и не ложится…
Еще я мог бы смотреть из окна во двор — наблюдать за прохожими на улице. За тем, как дети играют в снежки, или дерутся в сугробах, или засовывают друг другу за шиворот острые черные корочки заледеневшего снега. А старушки в зеленых пальто — почему, интересно, у этих старушек всегда зеленые пальто с коричневыми воротниками? — выгуливают своих маленьких трясущихся сявок в вязаных идиотских жилеточках. Я бы часами на все это смотрел, но только ведь… тут и двора никакого нет. Прямо напротив окна — другое окно. Другое бесцветное здание. Остается изучать заледеневшую черную решетку.
А можно еще — больших скрюченных мух, валяющихся в проеме между рамами. Они лежат по углам, кверху лапками, мертвые… Мертвые — ждут воскрешения. Когда станет тепло, они оживут и будут сначала вертеться на спинках вокруг собственной оси, а потом вспомнят, как ползать и как летать, и будут биться в стекло, и кто-то, возможно, их впустит. В эту комнату. С того света. Но я этого не увижу.
— Извините, что заставил ждать!
Его голос раздается у меня прямо над ухом. В очередной раз удивляюсь, как это он умеет входить неслышно.
— Пришлось немного задержаться: неожиданно возникли дела.
Ах, какие мы вежливые…
— Ну что ж, присядем.
Его бледная, в красненьких цыпках пятерня странно замирает в воздухе, как будто он подает мне руку, — и я, идиот, уже судорожно дергаю своей, связанной, и мне даже становится неловко, что я не могу ее протянуть… — но нет, он просто указывает, куда сесть.
Я знаю, знаю. За этот стерильный стол. На этот железный, с красным резиновым сидением, стул. А он сядет напротив, в свое черное кресло.
Знаю, не в первый раз.
Я сажусь на стул. Он садится в кресло.
— Хотите воды? — спрашивает, как обычно.
— Да. Холодной, — отвечаю я.
Тоже как обычно.
Еще ничего не началось, а я уже весь мокрый. Горячая влага проступает у меня на лбу, крупные капли текут по вискам, сползают за воротник — и он это видит. Он это, сволочь, прекрасно видит.
Он встает и выходит из комнаты. Снова пропадает где-то минут десять. Возвращается с граненым стаканом и ставит его передо мной на стол. Я молча изучаю отпечатки чьих-то жирных пальцев на толстом голубоватом стекле.
— Пейте, пожалуйста.
— Как? — тявкаю я.
От унижения мой голос становится одновременно писклявым и хриплым.
— Ах, простите, — говорит он с садистской полуулыбочкой.
Потом подходит ко мне и поит меня из стакана. Вода мутная, горячая и отдает хлоркой: он явно только что налил ее из-под крана. Я пытаюсь отстраниться. Пытаюсь отодвинуться вместе со стулом, но ножки его намертво привинчены к полу.
— Пей, пей…
Зажмурившись, я залпом выпиваю отвратительную бурду и скрючиваюсь на стуле. Сам виноват. Сам виноват. Сам виноват. Можно ведь было отказаться. Ну да ведь черт же его знает! В прошлый-то раз действительно принес холодную. Почти ледяную…
— Итак, давайте попробуем разобраться. С самого начала.
…Комната вытягивается в узкий длинный пенал, потолок медленно ползет вниз, а зеленые стены — как же я ненавижу этот цвет! — отодвигаются от меня, мутнеют, мелко подрагивают. Как будто прямо передо мной, на этом его стерильном столе, разведен гигантский невидимый костер — и я смотрю на все через горячую дымку.
Сколько это уже длится? Час? Два? Пятнадцать минут? Не знаю.
Жарко у них тут. Жарко, жарко. Специально так сильно топят. От этой жары у меня страшно болит голова, я плохо соображаю, и часто не слышу вопросов, и путаюсь в ответах, и мямлю какую-то чушь… Вот что он только что спросил?
— Простите, что вы сейчас спросили?
— Я попросил вас назвать точную дату. Какого числа произошли… э-э-э… события?
— Я уже не помню… Последние числа декабря.
— А поточнее?
— Не помню.
Он встает с кресла и прохаживается по комнате. Встает у меня за спиной. Наклоняется к самому уху и спрашивает тихо и вкрадчиво:
— Что это был за вызов?
— К шестилетней девочке. На несколько часов.
— А точнее?
— От пяти до десяти, если не ошибаюсь. Оплачены были, кажется, все десять.
— И часто у вас бывают такие заказы?
— Нет. Это впервые. Обычно больше часа не бывает.
— Адрес?
— Я не помню точно.
— Ну тогда приблизительно. Попробуйте описать ваш маршрут.
Он возвращается на свое место, снова садится в кресло. Щурит маленькие красно-карие глаза. Темные горячие кружочки — в них скука, брезгливость и фанатизм. Черные точечки в центре — злоба.
Я смотрю в эти горящие кружочки своими — водянистыми, невзрачными — и почему-то стараюсь не моргать, как будто мы играем в «кто кого пересмотрит». Он тоже не моргает, и я не выдерживаю взгляда. Мои глаза слезятся, подло щурятся, выдавливая из уголков маленькие едкие капли… А я не могу утереть их. Остается только ждать, пока они стекут по щекам, смешаются с теми, другими, которые спускаются со лба.
Он небось думает, что я плачу.
Я говорю:
— «Чертаново». Минут пятнадцать от метро.
Там был какой-то супермаркет. От него шла асфальтовая дорога. В горку. Потом она превращалась в извилистую заледеневшую тропинку, я там чуть не упал — у меня подошвы были очень скользкие… Как называлась эта улица? Да никак она не называлась. Там и домов-то не было. По обеим сторонам — помойки, гаражи, какие-то проволочные решетки. Нет, я никого там не видел. Если не считать пары здоровенных крыс. Я их запомнил, потому что они перебежали мне дорогу, и я сначала испугался, что это черные кошки. Потом понял, что нет — разглядел их хвосты. В приметы — ну, в некоторые… Нет, я не так уж суеверен. Просто все равно неприятно, если тебе перебегает дорогу черная кошка. Ну или там…
— Что-то прохладно здесь, вы не находите? — он притворно поеживается, потирает свои как бы замерзшие руки, подносит ко рту и дышит на них, пряча ухмылку. — Пожалуй, я включу обогреватель.
Он подтаскивает серебристый агрегат прямо ко мне, ставит на максимум. Из него доносятся какие-то нерешительные скребущиеся звуки, и сразу же гофрированное нутро раскаляется, краснеет, обдает меня жаром.
— Продолжайте, прошу вас.
Потом я шел через пустырь…
На этом пустыре я не встретил ни одного прохожего. Даже с собаками никто не гулял. Не знаю почему. Может, боялись? Там было слишком темно. Один-единственный фонарь стоял, да и то светил еле-еле.
А я? Нет, не боялся. Ну, разве что шею свернуть: у меня обувь была скользкая, а как раз накануне случились заморозки, все заледенело, сверху — снежок, и не видно ни черта. Но идти оказалось довольно легко — мне повезло. Потому что там все было усыпано еловыми ветками. Я наступал на них и поэтому не скользил, и они приятно хрустели у меня под ногами. Я еще тогда подумал, что днем на этом пустыре, возможно, располагался елочный рынок.
Дальше пустырь заканчивался и начинались высотки. Такие бело-синие, кажется. Или бело-коричневые… Точно не помню. Но помню, что они совершенно не отличались одна от другой, я еще испугался, что заблужусь и опоздаю… Нет, не опоздал. И не заблудился.
Или заблудился?
По крайней мере я нашел тот дом довольно легко. Если это действительно был
— Что?!
Я вздрагиваю от звука его голоса.
— Повторите, что вы сказали, — говорит он.
— Простите. Наверное, я сказал что-то не то? Но повторить не могу. Не помню. Здесь очень жарко. Жарко. У меня что-то… с головой. Может быть, если бы вы выключили…
— Вы только что сказали, что в микрорайоне рядом со станцией метро «Чертаново» в тот вечер было очень много еловых веток, потому что там кто-то умер.
— Ну да, возможно, сказал.
— Что вы имели в виду?
— Но разве… Мне казалось, что есть такая примета… даже, вернее, традиция…
— Что за традиция?
— Устилать еловыми ветками дорогу, по которой несут гроб.
Он смотрит на меня как на идиота.
— Последний путь, понимаете?
— Ну конечно, понимаю, — говорит он раздраженно. — Продолжайте.
— Эти ветки привели меня прямо к подъезду. Я набрал код и…
— То есть это был именно тот подъезд, который вы искали?
— Да.
— Вы это поняли по веткам?
— Нет, конечно. Я посмотрел на номер… кажется.
— Кажется?
— Да, конечно, я посмотрел. Или просто понял… Извините, вы не могли бы… Я что-то плохо себя чувствую.
— Это, наверное, от холода, — говорит он. — Как бы вы у меня не простудились.
Он снимает телефонную трубку, крутит диск:
— Радость моя, принесите нам, пожалуйста, еще один обогреватель. А то мы тут замерзли. — Поворачивается ко мне. — Продолжайте. Вы набрали код — какой?
— Я уже сейчас не помню. Какие-то цифры — они у меня были записаны на бумажке…
— И дверь открылась?
— Да.
— Значит, это действительно…
В комнату врывается толстая жизнерадостная девица с нарисованными глазами. На веках — мазки густого, темно-синего. Жирно обведены черным контуром — до самых бровей, до самых ушей. Из-за этих глаз она похожа на распухшую мультипликационную Дюймовочку В руках у нее обогреватель. Такой же, как тот, что стоит справа от меня.
Этот она устанавливает слева.
— …Значит, это действительно был нужный подъезд? — он говорит громко и нетерпеливо, разве что ногами не сучит. — Я вас спрашиваю: получается, это был нужный подъезд?
Он дотрагивается до своего рта пальцем, морщится. Я вдруг замечаю, что нижняя губа у него треснула — ровно посередине. В ранке — запекшаяся кровь.
— Еще раз спрашиваю: получается, это был…
— Да. Получается, был. Да. Нужный. Да! Да! Пожалуйста, уберите это от меня, мне трудно дышать…
— Продолжайте. Дальше. Как все было?
…Как все было?… Как было?… Еловые ветки… Батареи… Обогреватели… Хвойный запах… меня тошнит от хвойного запаха… и тогда тошнило… только не приносите сюда еще и елку… не украшайте ее при мне… как все было… я ведь уже рассказывал… остановите стены… зеленая центрифуга… зеленый цвет… ядовитый… горячий… воздух…
После репетиции к нам подошла координаторша Любовь Михайловна, субтильная бестолковая тетушка, необычайно крикливая. Говорят, в молодости она училась во ВГИКе — там ей и поставили голос.
Вид у не был немного растерянный, в руках — какая-то распечатка.
— Так… Значит… Вызов есть.
Смотрит в пол. Переминается с ноги на ногу. Говорит почти тихо. Да что это с ней? гуманитарную акцию, что ли, какую-то хочет нам втюхать? Выступление в интернате для детей-сирот?
— Вызов по адресу: Варшавское шоссе, дом 102, корпус 5. Станция метро «Чертаново». К шестилетней девочке… э-э-э… — она странно замялась. — Кажется, на всю ночь.
— Как это? — изумилась Настя. — На всю ночь? Они что, спятили? Не-е, я не пойду. У нас в контракте сказано, что…
— А вам и не придется идти. Мамаша заказала только Деда Мороза, — координаторша сочувственно глянула на меня, — без Снегурочки.
— В смысле? — Настя стянула с головы искусственную желтую косицу и без нее сразу стала выглядеть старше и почему-то толще.
— Мамаша попросила только Деда Мороза, — отчеканила Любовь Михайловна.
Настя скептически фыркнула. Вытащила из мохнатой сумки пудреницу с зеркальцем, разноцветные ватные комочки в пакетике, какие-то тюбики. Быстро и зло стерла с лица серебристые блестки и рыхлый розовый румянец. Стала опять пористо-желтой, как обычно.
— Пойдете? — просительно повернулась ко мне Любовь Михайловна.
— А денег сколько?
— Заказчица заплатит за десять часов. Вперед. Но, соответственно, без гонорара Снегурочки.
— Ну, наверное. Почему нет? — промямлил я. — А что делать?
— Да стандартная программа, — с облегчением заголосила координаторша. — Игры, стихи, загадки.
— У нас, кажется, планы были… — оскалилась Настя, глядя куда-то мне в лоб.
Когда Настя злилась, она не смотрела в глаза. А злилась она почти всегда.
— Хорошо, — сказал я координаторше. — Пойду.
Настя нервно щелкнула пудреницей и направилась к выходу. С силой хлопнула дверью.
Я машинально потянулся за ней, но у порога остановился. Тридцатипятилетняя снегурочка со вздорным характером, со склонностью к ночным истерикам и с двумя зашуганными детьми. Битая посуда, слезливые монологи… Африканские страсти, клубящиеся, точно джинны в бутылке, внутри безнадежно фригидного тела… Это ли мне нужно? Да еще вечный ремонт у нее в квартире. Порожки и арочки… Чур меня, чур.
Через десять минут я получил от нее sms-ку: «Proshay». Еще через пять: «Ya na avtobusnoy ostanovke. Ko mne pristaet podozritelny tip». Еще через две: «Tebe voobshe vse bezrazli4no, da?» Пока я неловко тыкал пальцами в маленькие кнопочки, стараясь изобразить что-то вроде «Подожди, я сейчас», приехала очередная sms: «Svoloch». Тут же подтянулась еще одна: «Nikogda ne zvoni mne bolshe». Как это она штамповала их так быстро? Да еще попутно подвергаясь харассменту со стороны «подозрительного типа»? Ловкость рук…
Я написал: «OK, ne budu». На экране мобильника нарисовались два телефончика. От одного к другому, конвульсивно подергиваясь, летел конвертик. Летел, летел… «Message failed». Зато от нее — еще одно сообщение: «Prosba vernut vse, 4to tebe ne prinadlejit».
О как.
Я подошел к координаторше и протянул ей свой мобильный:
— Передайте, пожалуйста, Насте, когда ее увидите.
Все, что мне не принадлежит… Она мне его, вообще-то, подарила, этот мобильный. Вместо ошейника и поводка. Но это уже детали. Все равно я так до конца и не разобрался, как им пользоваться. Да и вообще не люблю я их. Есть домашний телефон — этого вполне достаточно.
— А как же мы с вами будем связываться? — заверещала Любовь Михайловна.
— Есть домашний телефон.
— Ну ладно, дело ваше. А Снегурочку вам, может, какую-нибудь другую в пару подобрать?
Ох, какой же у нее звонкий голос! Две оставшиеся Снегурочки оглянулись на нас с плотоядной тоской. Кажется, они были еще старше Насти. Я пригляделся к той, что стояла ближе — тетушка предпенсионного возраста, с огромными мешками под глазами, — и примерил к ней свою стандартную фразу: «Ну, внученька, доставай наши подарочки!»
Внученька… Да ладно, не все ли равно?
— Как хотите, — ответил я.
— Ладно, я заменю. Ну вы только про завтра не забудьте! Завтра у вас, так сказать, сольное выступление. Варшавское шоссе…
Лифт не работал, пришлось идти пешком. На четырнадцатый этаж.
К подобного рода физическим нагрузкам я совсем не был готов. Я, вообще, человек довольно тучный и не слишком здоровый. Дойдя до девятого этажа, я стянул с себя дурацкий красный мешок с подарками и присел на ступеньку — отдохнуть. У меня кололо в правом боку, я весь взопрел под новогодним костюмом, сердце колотилось где-то в гландах.
Так я просидел, наверное, минуты три, а потом услышал шаги: кто-то быстро бежал вниз по лестнице. Я задрал голову…
Вскоре она появилась. Я сидел, привалившись к перилам, все еще обливаясь потом и пыхтя, и смотрел, как ко мне вприпрыжку спускается старуха лет этак под девяносто.
Одета она была очень странно. Совсем не по-стариковски — в короткий, до пояса, кроличий полушубок розоватого оттенка, черную кожаную юбку, игриво обтягивающую одновременно тощий и оттопыренный зад. На ногах — на кривых, безобразно отекших ногах — модные ботинки-лодочки с загнутыми носами, на огромном каблуке. И тонкие колготки — сначала мне показалось, что на них какой-то рельефный узор… Но потом — когда она подошла ко мне вплотную — понял, что нет. Там, под гладким блестящим капроном, была путаница фиолетовых, распухших, чуть не лопающихся от распирающей их стариковской крови вен.
Я отвернулся от этих ужасных ног и прижался теснее к перилам, освобождая ей путь. Старуха пробежала мимо меня, сгустилась на один пролет, а потом вдруг остановилась: шаги стихли.
Не дай бог она сейчас ко мне прицепится. Я встал и медленно поплелся наверх — общаться с сумасшедшей бабкой совсем не хотелось.
— Простите! — крикнула она тонким надтреснутым голосом и прытко вскарабкалась по ступенькам ко мне.
Ну вот, началось.
— Вы ведь Дед Мороз?
Ох. Сейчас она, наверное, попросит выполнить какое-нибудь ее заветное желание. Или полезет ко мне в мешок за подарком. Может, действительно дать ей шоколадку какую-нибудь? Только бы отвязалась… Я полез было в мешок — но передумал и молча пополз дальше.
— Эй, подождите, вы ведь Дед Мороз? К девочке? Постойте! Вы из фирмы «Вьюговей»? Это же я вас вызвала! В Интернете реклама вашей фирмы была.
Я остановился и на секунду зажмурился. Потом открыл глаза и посмотрел на нее еще раз. Ну точно — лет девяносто. Если не сто. Надо же, бодрая какая старушка… В мини-юбочке. Деда Мороза она вызывала. В
— Эу, — из меня выдавилось что-то невнятное.
В горле першило.
— Вы извините, — запищала она, чуть шепелявя, — у нас лифт сломался. Рождественский такой подарочек жильцам. У нас всегда так: как праздник — сразу ломается лифт. Но зато вот я вас здесь встретила. Это очень хорошо. А то я вас ждала, ждала — а вы все не шли… Заблудились, что ли? У нас тут легко заблудиться, в этом районе. Все дома одинаковые. Я даже сама иногда не туда поворачиваю… Да, в общем, я вас ждала, а потом смотрю на часы — и вижу, что сама уже опаздываю. Пришлось уйти. Леночку одну оставила… Как-то мне не по себе было, но теперь ничего. Теперь-то я знаю, что вы уже идете…
Она улыбнулась, продемонстрировав неполный комплект коричневатых зубов. Потом на ее морщинистом, обвисшем, как у бульдога, лице изобразилось вдруг что-то вроде смущения:
— Я в гости иду. Может быть, на всю ночь. Ну, вы понимаете…
Я понимаю. Да уж, я понимаю. А что я понимаю? Меня снова прошиб пот. Еще немного, и он начнет сочиться из моей дедморозовской шубы…
— Может быть, я до самого утра там останусь, — снова залопотала старушка. — Вы уж поразвлекайте мою Леночку. Пусть она вам песенку споет. Или стишок расскажет рождественский — она, кстати, специально к вашему приходу что-то учила… Или даже сочиняла… Вы ее, главное, разговорите — дальше она уже сама вас веселить будет. А потом, когда она спать ляжет — это, правда, не очень скоро, она у меня сова, — но когда ляжет, просто на кухне посидите. Чаю можете попить. Бутербродиков себе сделайте. Там сыр, колбаса в холодильнике… Ну — я поскакала!
Она поскакала, — повторил я про себя тупо.
— Не скучайте! — старуха махнула мне рябовато-желтой рукой с длиннющими ногтями — ногти были коричневые, ороговевшие, но с островками не вполне облезшего ярко-красного лака.
А потом она мне подмигнула. Кокетливо так. Подмигнула своим маленьким слезящимся глазом, мутно мерцавшим из глубины мягких отечных складок, — и действительно поскакала вниз.
Несколько секунд я оторопело смотрел ей вслед. Потом, немного придя в себя, свесился через перила и крикнул:
— Она ваша внучка, эта Леночка?
Каблуки перестали цокать по ступенькам. Последовала пауза. Потом снизу послышалось пронзительное, скрипучее хихиканье, отвратительно раздробилось о стены подъезда, обволокло меня десятками, сотнями квакающих отголосков.
— Какая еще внучка, — крикнула она, отсмеявшись, — конечно, дочка! Шесть лет.
Снова радостное цок-цок-цок.
Потом хлопнула входная дверь — и все стихло.
Дочка — шесть лет… Когда же она родила ее — в восемьдесят? В семьдесят пять?
У меня закружилась голова — пришлось вцепиться обеими руками в перила, чтобы не упасть. Жарко. Господи, как же в этом их чертовом подъезде жарко…
Еле волоча ноги, буквально подтягиваясь на руках, я добрался наконец до четырнадцатого этажа и встал, задыхаясь, перед дверью нужной квартиры. Я хотел сначала хоть немного восстановить дыхание, а потом уже звонить, но, видимо, пыхтел с таким пронзительным свистом, что меня услышали с той стороны. За дверью кто-то зашебуршался. Брякнула цепочка — непонятно, то ли расстегнули ее, то ли наоборот.
Маленький круглый «глазок» почернел. На меня смотрели.
Делать было нечего. Постаравшись задержать дыхание, чтобы с порога не пугать ребенка своей сиплой одышкой, я нажал на кнопку звонка.
— Кто там? — раздался из-за двери возбужденный женский голос с приятной гнусавинкой.
Ну, слава богу! Мать ребенка дома. Старуха, значит, была все-таки просто чокнутой. А я-то, дурак, уши развесил… «дочка шести лет». Меня ведь чуть удар не хватил… не, я ведь и в самом деле…
Снова звякнула цепочка — и дверь резко распахнулась.
На пороге стояла — нет; не стояла, скорее, радостно подпрыгивала — тетка лет сорока. Каштановые с проседью волосы разделены ровным пробором и стянуты цветными лентами в два жидких хвостика. На макушке, чуть набекрень — блестящая корона из фольги. Розовое платье, усыпанное блестками, с огромным декольте — большие обвисшие груди чуть не вываливаются. На ногах — тапочки с зайчиками и толстые белые колготки. Хлопчатобумажные… Карнавал у них здесь, что ли?
— Заходи! — радостно позвала женщина.
Нахальная. На «ты»…
Я зашел.
Она закрыла за мной дверь на ключ.
Коридор был очень маленький и тесный. Стены обтянуты рыжими прорезиненными обоями — под «кирпичную кладку». В квартире стояла гробовая тишина. Ни музыки, ни гостей. Никакого карнавала…
— Я тебя давно уже жду, — сказала женщина.
— Ну, здравствуйте, здравствуйте! — громко забасил я, скидывая на пол красный мешок. — Я Дед Мороз! Я подарки вам принес!
Странно. Дети, даже очень стеснительные, обычно выбегают в коридор после этой фразы.
— Здравствуй, — ответила женщина и почему-то захлопала в ладоши.
— А где же ребенок? — поинтересовался я шепотом. — Не спит еще, я надеюсь?
— Ребенок? — переспросила она.
— Ну да, ребенок. Девочка. Меня же к девочке пригласили?
— Ну так я — девочка, — заявила тетка и ткнула себя рукой в грудь для убедительности.
Пьяная, что ли?
— Не, ну вы, конечно, тоже еще… в самом цвету:… в расцвете…
Господи, что я такое несу?
— … и прекрасно выглядите, но все-таки — я же к девочке пришел. К Леночке. Леночка ее зовут, так ведь?
Тетка пристально посмотрела на меня. Хотела что-то сказать. Потом, видимо, передумала, но рот так и остался открытым. Верхние зубы — длинные, желтые…
— Может, я ошибся адресом?
У нее задрожали щеки. Заячьи зубы впились в нижнюю губу, тоже подрагивавшую. Она уже совсем было начала рыдать, но неожиданно передумала — и вместо этого широко улыбнулась, сверкнув золотым зубом в глубине рта:
— А, я поняла: ты меня разыгрываешь!
— В смысле?
— Ну, как будто ты меня не узнаешь. Ты же знаешь, что это я — Леночка.
Нет, она не пьяная…. Она сумасшедшая. Я попятился к двери, повертел ручку. Черт. Заперто. Она же и заперла.
Машинально полез в карман за мобильным… Ах, ну да, конечно. Я же давеча «вернул все, что мне не принадлежит». Другой психопатке.
— Откройте, пожалуйста, дверь, — сказал я — почему-то басовито-дедморозовским голосом.
А хотел ведь сказать совсем по-другому. Хотел — с угрозой. Нервы…
— Ну уж нет! — истерически-радостно взвизгнула «Леночка». — Ни — за — что. Заходи, пожалуйста. Сейчас будем играть.
Она засмеялась — нет, заржала, заикала по-ослиному.
Так. Так… Нет, с угрозой, пожалуй, не надо. С сумасшедшими нужно говорить спокойно и вежливо…
— Извините. Но я лучше пойду. Пожалуйста, ключ, — я протянул руку.
Она перестала смеяться. Черненькие сощуренные глазки — она почему-то все время их щурила — заблестели, забегали.
— Никуда ты не пойдешь! — сказала она визгливо и топнула ногой. Короткой некрасивой ногой в тапке с зайчиком.
— А почему, собственно? — спросил я.
С сумасшедшими ведь как? Нужно просто понять их логику. Понять их логику и говорить с ними в рамках этой самой логики…
— Потому что тебе заплатили вперед.
Вот те раз. А логика у нее не такая уж сумасшедшая…
— Тебе мама заплатила вперед. И ты должен меня развлекать. Даже если я тебе не нравлюсь, — она обиженно надула губы.
— Ваша мама?
— Ну да, мама. А кто же еще? Папы у меня нету. И перестань говорить мне «вы».
Она снова топнула ногой.
— А ваша… э-э-э… хорошо, твоя мама — это случайно не та бабуля в кроличьем полушубке, которую я сейчас встретил в подъезде?
— Моя мама молодая! — взвизгнула тетка. — Она в полушубке ушла, да! Но она молодая! И красивая!
Так, ну теперь все, кажется, встало на свои места. Две сумасшедшие одинокие бабы. Возможно, действительно мать и дочь. А почему нет — это наследственное… Впереди — тоскливый рождественский вечер. Захотелось праздника. Ну, а кому не хочется праздника? Они вызвали Деда Мороза. Дед Мороз пришел. Потом старая ведьма… пожилая женщина «ускакала». А эта осталась. И хочет, чтобы я… Чтобы я — что?
— Ну хорошо. Вы мне заплатили. И чего же вы… чего
— Как чего? Ты же Дед Мороз? Вот и устраивай мне праздник.
Ну вот — значит, я прав. Человеку просто нужен праздник. А почему, собственно, нет? Хочет получить невинное удовольствие — за собственные, опять же, деньги. Она, наверное, совсем одинокая, бедняжка. Хочет побыть маленькой. И заплатила, стерва, вперед…
— Ну, здравствуй, здравствуй, деточка! — заголосил я привычным басом. — Тебя как зовут?
— Я же сказала — Леночка, — она еще больше окрысилась.
— А я — Дед Мороз! Подарочки принес!
Господи, какой бред…
— А вот скажи-ка: слушалась ли ты маму?
— Слушалась.
А глазки-то у нее все бегают, бегают… Может, надо бригаду из психушки вызвать, а не ерундой тут заниматься?
— А слушалась ли ты папу?
— У меня нету папы, — тетка ухмыльнулась как-то недобро.
— А учила ли ты уроки?
— Учила, учила.
Какие же у нее противные глаза…
— Ну, тогда — получай!
Я наклонился над мешком, порылся в нем, вытащил оплаченные — ею же, ею же! — заранее подарки: набор шоколадных конфет, какую-то пеструю шмотку в прозрачной упаковке и мягкого плюшевого щенка.
— Ой, спасибо! — она выхватила «подарки» у меня из рук.
Растерзала шуршащий полиэтиленовый пакет, вытряхнув оттуда дурацкое синтетическое платье в мелкий цветочек, потом прижала к груди щенка, тут же отбросила его, открыла конфеты, засунула сразу несколько себе в рот. Неприятно зачавкала.
— Проходи, — сказала, давясь слюнями; коричневая шоколадная жижа вытекла из уголка ее рта и потекла по подбородку.
Я машинально стал расстегивать дедморозовский костюм.
— Нет, ты что!? Не снимай шубу! Ты же Дед Мороз. И сапоги можешь не снимать… Пойдем.
Гостиная как гостиная. Немного унылая, с массивной советской стенкой и с этими дурацкими резиновыми обоями под кирпич, но ничего такого ужасного. В углу — наряженная елка. В ведре.
— Ну, деточка! Как будешь встречать дорогого гостя? Может, ты…
— Я тебе сейчас стихотворение расскажу. Я его сама сочинила. Оно, правда, было для Снегурочки… А потом мама сказала, что и Дед Мороз, и Снегурочка — это будет слишком дорого. Так что… Но я все равно расскажу, ладно?
— Конечно, деточка! Я тебя внимательно слушаю!
Она вдруг куда-то выбежала. Через пару секунд вернулась с табуреткой, поставила ее в центре комнаты и взгромоздилась сверху. От нее остро пахло застарелым потом — под мышками, на идиотском розовом платье темнели мокрые пятна…
Я тоже весь взмок — в комнате действительно стояла страшная духота, как в парной; возможно, это из-за чертовой резины на стенах… А я к тому же был в шубе. Сладкий запах хвои и шоколада разливался в воздухе — меня начинало подташнивать.
— Ты слушаешь? — спросила женщина.
— Да-да, конечно.
Она уставилась своими безумными сощуренными глазами в стену и громко, гнусаво, нараспев заголосила:
Потом выжидательно уставилась на меня. Прикусила нижнюю губу острыми желтыми резцами:
— А чего ты не хлопаешь? Тебе что — не понравилось?
— Очень понравилось! — я восхищенно зааплодировал.
Все, пора как-то выбираться отсюда. А то я и сам свихнусь…
— Тогда я тебе еще одно расскажу. Я его тоже придумала сама, — взгляд у нее снова остекленел.
Блестушками. Блестушками… Сейчас меня вырвет.
Я метнулся к окну, вскарабкался на подоконник, подергал ручку форточки. Наглухо задраена…
Она тем временем успела спуститься с табуретки. Подошла ко мне, вцепилась рукой в подол шубы:
— Ты чего это делаешь?
— Форточку пытаюсь открыть. По-моему, здесь очень жарко.
— Нет, не жарко, — сказала «Леночка». — Совсем не жарко. Даже наоборот — холодно. Быстро слезай оттуда. Ты должен со мной играть.
Я слез. Но подол шубы она из руки не выпустила. Второй, свободной рукой взялась за мой меховой воротник.
— Ну неужели я совсем-совсем тебе не нравлюсь? — спросила шепотом.
На меня пахнуло шоколадом и какой-то гнилью из ее рта. Она задышала вдруг часто и тяжело, прижалась ко мне своим обвисшим животом.
— Ну хоть капельку? Нравлюсь?
А-а, так вот чего ей на самом деле надо… Ну, это уж слишком! Я все-таки Дед Мороз, а не проститутка по вызову!
— Так, — сказал я своим нормальным, небасовитым голосом. — Поиграли, и будет. Отдайте мне, пожалуйста, ключ от входной двери.
— Не отдам! — сощурилась Леночка.
— Что ж — тогда я буду вынужден отобрать его у вас силой.
Я схватил ее рукой за плечо. Она вывернулась, отскочила на шаг, а потом завизжала — пронзительно, заунывно, как кликуша. И выбежала из комнаты. Я поплелся за ней.
Я обнаружил ее в кухне. Она стояла на подоконнике перед открытой форточкой. В руке она держала злосчастный ключ.
— Вот ключик, видишь? — Леночка повертела его в руке и показала мне язык — противный, с белым налетом. — Видишь? Больше не увидишь!
И, прежде чем я успел подбежать к ней, она выкинула ключ в окно. С четырнадцатого этажа.
— Да что ж ты, сука, делаешь! — заорал я. Громко, почти по-дедморозовски.
— Ой, ты… матом ругаешься? — запаниковала вдруг тетка и спрыгнула на пол. — Матом нельзя ругаться.
— Почему же вы не вызвали милицию? В квартире был телефон?
— Телефон? Да, был. Но сначала… Сначала я не знал, что им сказать, в милиции. Я думал, это будет звучать по-идиотски: «Здравствуйте, вас беспокоит Дед Мороз. Меня не выпускают из квартиры, приезжайте!» А потом… Потом, когда она выкинула ключ, я хотел позвонить, но… Но она…
Она схватила с холодильника ножницы и побежала за мной. Я даже не успел снять трубку. Она подскочила к телефону и перерезала шнур.
— Никуда ты не пойдешь! — завопила она, брызнув мне в лицо слюной. — Не пойдешь! Не пойдешь! Никуда ты не пойдешь!
Она запрыгала вокруг меня, с ножницами в руках. Как шимпанзе. Как большая взбесившаяся шимпанзе.
— Ты никуда не пойдешь! Мы сейчас будем играть!
— Ладно, хорошо, — от этих ножниц мне стало сильно не по себе. — Я не уйду. Будем играть, о’кей. Во что?
Она мгновенно успокоилась и перестала прыгать.
— Я хочу в прятки.
— Ладно. В прятки так в прятки.
— Чур я вожу, чур я вожу!
— Хорошо.
Просто прекрасно. Ты водишь. Я завяжу тебе глаза, и пока ты будешь считать до ста, я что-нибудь придумаю. Как-нибудь выберусь отсюда.
— На, — она протянула мне небесно-голубой шарф.
Я завязал ей глаза, стараясь как можно меньше прикасаться к немытым, жирно блестевшим волосам на затылке.
— До скольких считать? — спросила она.
— До ста.
— Раз, два, три, четыре…
Я выбежал в коридор. До ста. До ста… Нужно сориентироваться и выработать план действий. Наверняка где-то еще припрятан запасной ключ. Возможно, в комнате старухи. Так, а сколько вообще здесь комнат? Раз дверь, два дверь — ага, еще две — не считая гостиной.
— Восемь, девять, десять…
Я толкнул ближайшую дверь — и оказался в детской. В жуткой, нелепой детской. Стены ее также были оклеены рыжими резиновыми кирпичиками. Не квартира, а склеп какой-то… На гвоздях висели картинки: кривой, нарисованный розовой акварелью слон, какая-то мерзкая птица — петух, что ли? — разноцветными мелками… Повсюду валялись плюшевые игрушки: кошечки, собачки, медведи — большие и маленькие. В центре комнаты — светлый деревянный стол. На нем карандаши, ластики, замусоленные листочки бумаги с недоделанными монстрами… И еще фотография в рамочке: лицо старухи, которую я видел в подъезде. Отвратительно размалеванное, сморщенное лицо с длинным крючковатым носом.
У окна стояла детская кроватка — слишком короткая, чтобы на ней могла уместиться взрослая женщина. Поэтому с одного края к ней придвинули здоровенный ящик. Нет, здесь вряд ли найдется запасной ключ.
Я снова вышел в коридор…
— Сорок два, сорок пять, сорок семь…
…и метнулся во вторую комнату. Ту, в которой жила, по-видимому, старуха.
Тот же резиновый кирпич. Прямо передо мной — огромное допотопное трюмо. Перед зеркалом разложены всякие тюбики, ватки, скляночки, бутылочки, шкатулочки, заколочки, фарфоровые собачки. На правой зеркальной створке висит свалявшийся черный парик.
Я поковырялся немного среди этого барахла, заглянул туда-сюда — нет, ключа нет. Мое отражение мелькнуло в зеркале: красное лоснящееся лицо, все в испарине, идиотский красный колпак, густая синтетическая борода…
Где еще может быть ключ? В углу, у стены — уродливая полированная тумба. Я подергал дверцу — закрыто. Черт. Черт, черт, черт. Возможно, в шкафу?
Я метнулся к огромному шкафу, потянул за бронзовую, отчего-то липкую, ручку — не идет. Тоже, что ли, закрыто на ключ? А, нет, просто тугая. С противным скрипом дверца шкафа наконец подалась. И в этот момент я услышал приближающиеся шаги.
— Девяносто восемь, сто, — восторженно прогнусавила тетка. — Все! Я иду искать!
Я изо всех сил дернул дверцу, раздвинул вешалки с вонючим тряпьем и забрался внутрь. Уселся на дно, среди какого-то барахла, и закрыл шкаф изнутри, оставив себе лишь небольшую щелочку, чтобы дышать.
В шкафу было душно. Невероятно душно. Там пахло застарелым потом, сухими апельсиновыми корками и еще почему-то хвоей.
В комнате послышались шаги.
Я замер. Может быть, ключ от входной двери все-таки где-нибудь здесь? Если я нащупаю его, если я найду его, то смогу быстро выскочить из шкафа, добежать до коридора…
Я осторожно пошарил по дну шкафа. Возможно, где-нибудь здесь, в уголке… Моя мать, например, хранила связку запасных ключей как раз в уголке. Рука нащупала вдруг что-то гладкое, округлое. Шкатулка такая? Кажется, да. С круглой крышкой… Наверное, из слоновой кости… Нужно только понять, как она открывается. Как же она открывается?
— Ну и где ты спрятался? — прогнусавила тетка совсем близко. — Я же знаю, что ты в этой комнате, Дедушка Мороз!
Я посмотрел в щелку. Она стояла здесь, рядом, но полностью я ее видеть не мог. Только косолапые ноги — в толстых белых колготках, в тапочках с зайчиками. И еще руку — прямо у меня перед носом. Руку, сжимавшую острые ножницы…
Я перестал дышать. Стоптанные внутрь «зайчики» развернулись и нерешительно двинулись дальше.
— Дедушка Моро-оз! Где ты?
Я тихо выдохнул воздух и снова принялся ощупывать шкатулку. О! Какая-то дырочка! Просунул в нее палец, подергал — нет, не поддается. А вот и еще одна дырочка, рядом. Да как же открыть эту штуку? Так, какой-то остренький выступ, чуть снизу… Нет, тоже бесполезно. А вот, еще ниже… еще ниже — какие-то… камешки, что ли, инкрустированные… в рядок… или — нет, не камешки. Никакие это не камешки… это… зубы, что ли?!
Я отдернул руку и вскрикнул.
— Вот ты где! — радостно завопила она, подскочила к шкафу и рывком распахнула дверцу.
— Что вы с ней сделали?
— Я? Я — ничего. Я не помню… Нет, я не понимаю, о чем вы. Я ничего не делал… Выключите это, пожалуйста. Прошу вас, откройте окно. Мне душно! Мне очень душно!
— Я еще раз вас спрашиваю: что вы с ней сделали?
— Ничего! Я не помню… Нет, ничего! Мы просто играли в прятки. Я завязал ей глаза голубым шарфом, а сам спрятался…
— Вы задушили ее шарфом, так ведь?
— Да нет же! Нет! Я не помню… Нет, я ничего такого… Я завязал ей глаза… Она стала считать до ста. Я спрятался в шкафу. Там было ужасно душно — так же, как здесь сейчас. Откройте окно, пожалуйста, откройте, я вас умоляю!.. Я спрятался… А она нашла меня… Просто нашла меня. Было уже поздно. Мы еще немного поиграли, и она легла спать…
Когда все кончилось, я зашел на кухню и распахнул настежь окно. Потом залез в холодильник. Вытащил докторскую колбасу, немного обветрившуюся, и плавленый сырок. Сделал себе несколько бутербродов. Нашел крупнолистовой чай в пачке и еще «Lipton» в пакетиках. Я вообще-то не очень люблю пакетированный чай, но заваривать просто не было сил. Я вскипятил воды, залил пару пакетиков в чашке. Чашка была вся в коричневых пятнах. С нарисованными животными: кот, пес, осел и петух, — кажется, из «Бременских музыкантов»… Очень противная чашка, но все остальные были грязные — валялись в мойке.
Я даже подумал, не вымыть ли им посуду… Но все же не стал.
Под утро вернулась старуха. Я услышал, как она поворачивает ключ в замке, и сразу вышел в коридор. Оттолкнул ее, протиснулся в дверь и побежал вниз по ступенькам.
Потом она стала орать. И пока я спускался — все время, пока я спускался с четырнадцатого этажа на первый, — сверху доносились ее дикие крики.
Я вышел на улицу. Вышел наконец. В рассвет, в холод… И снова услышал ее голос. Поднял голову: она чуть не до пояса высунулась из окна, седые лохмы развевались на ветру. В тишине спального района ее надтреснутый голос звучал оглушительно, ударялся в стены бело-синих многоэтажек, путался в подворотнях, рвался на части и возвращался ко мне жутким эхом:
— Сгоришь в аду!..ишь в аду!..аду!..у!..у!
— Будь ты проклят!..проклят!..удь!..лят!..лят!
Она орала так громко, что в некоторых окнах соседнего дома зажегся свет.
— Зажаришься в пекле! — вопила она мне вслед. — В пекле-е-е!..кле-е-е!..ишься!..кле!..кле!
Я заткнул уши руками. Я шел, шатаясь, прочь от этого дома, и еловые ветки устилали мой путь. Я наступал на них и давил их, стараясь не вдыхать пронзительный сладкий запах, и они ломались у меня под ногами, их было много, ужасно много, еще больше, чем раньше…
А потом они поймали меня.
Они мучают меня этой страшной жарой. Они отняли мой мешок с подарками и, наверное, давно уже сожрали все, что в нем было, — все киндер-сюрпризы, и всех шоколадных зайцев, и подмерзшие мандарины, и леденцы… Они забрали мою одежду, мой красивый красный костюм и надели на меня смирительную рубашку. Они содрали с меня колпак. Они сбрили мне бороду. Они мучают меня этой жарой, они знают, что хуже для меня ничего нет…
Отпустите меня! Ну пожалуйста, отпустите меня! Мне нужно уехать отсюда, пока не настала весна. Мне нужно на север… До первой оттепели…
Он снимает телефонную трубку, набирает какой-то номер (всего три цифры — значит, звонит кому-то внутри здания) и говорит:
— Отведите его в сауну.
Я ною:
— Нет, пожалуйста, нет!
— Да заткнись ты! — рявкает он, и подсохшая ранка у него на губе снова трескается; капля крови медленно катится по подбородку.
Он встает, раздраженно запахивает халат — под халатом у него еще шерстяной свитер… господи, кажется, ему и правда не жарко! — и подходит к застекленному шкафчику. Вытаскивает из него кусок ваты, макает в какую-то прозрачную жидкость и подносит к губе.
Дверь в кабинет резко распахивается. Входят два здоровенных верзилы, быстро приближаются ко мне.
— Ведите в сауну, — повторяет он, рассеянно изучая окровавленную ватку.
Они больно хватают меня под руки, сдергивают со стула и волокут по коридору. Они заталкивают меня в какую-то комнату. В ужасную, раскаленную комнату, в которой нечем дышать… Они раздевают меня догола и сажают на деревянную лавку. У моих ног шипят и мерцают красноватые угли.
— Пожалуйста, отпустите меня! — всхлипываю я.
— Смотри-ка, он плачет! — изумленно говорит один верзила другому. Потом поворачивается ко мне:
— А когда ребенка убивал, небось не плакал, мразь?
Что же это он говорит?… Зачем он так говорит?…
Они шумно выходят, заперев за собой дверь на ключ, — и я остаюсь один, на деревянной лавке.
Горячо. Совсем горячо. По груди, по спине и животу стекает вода. Сочится из меня. Сначала она холодная — но быстро нагревается, превращается в кипяток. Я сижу и смотрю, как уменьшаются, становятся тоньше и прозрачнее мои руки и ноги.
Скоро все кончится. Сейчас все кончится. Я таю, я теряю сознание… Я хотел бы напоследок представить себе снег. Голубоватый вечер, гладкие белые равнины… веселые лайки, которые бегут к горизонту, проваливаясь в сугробы, фыркая и отряхиваясь… Я так хотел бы все это представить! Но в последнем горячем бреду мне мерещится что-то другое… Маленькая рыжеволосая девочка — волосы стянуты в хвостики, на макушке — дурацкая блестящая корона из фольги. Она стоит на табуретке и смотрит на меня огромными голубыми глазами, полными слез:
— Почему ты не хлопаешь? Ну почему ты не хлопаешь? Разве тебе не нравится? Я сама сочинила…
А. Корец, Л. Д. Ландау. Листовка «Сбросить фашистского диктатора и его клику…», 23 апреля 1938 г.
Здесь и далее: Заявление жильцов, проживающих по адресу: Спиридоновка, 26, от 05.01.1929. Документ из архива; текст подлинный.